Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ЛМНОПР / Митфорд Нэнси: " В Поисках Любви " - читать онлайн

Сохранить .
В поисках любви Нэнси Митфорд

        В книгу включены два романа известных английских писателей: семейная сага «В поисках любви» Нэнси Митфорд и повествование о жизни молодых провинциальных интеллигентов «Сцены провинциальной жизни» Уильяма Купера.

«В поисках любви» Нэнси Митфорд - семейная сага, рассказ о человеческих судьбах, в которых многое - а может, все - решала любовь…

        Нэнси Митфорд
        В поисках любви

        ГЛАВА I

        Есть фотография: тетя Сейди и шестеро ее детей сидят за чайным столом в поместье Алконли. Сам стол, как было, есть и будет, находится в холле, перед огромным камином, в котором сложены поленья. Над каминной доской, явственно различимый на фотографии, висит шанцевый инструмент, которым дядя Мэтью в 1915 году зарубил насмерть восемь немцев, когда они поодиночке вылезали из блиндажа. Покрытый до сих пор следами крови и налипшими волосками, он обладал для нас, детей, неотразимой притягательностью. У тети Сейди лицо на фотографии вышло, не в ущерб красоте, непривычно круглым, волосы непривычно взбиты, в одежде - непривычное отсутствие вкуса, но это безусловно сидит она, и на коленях у нее, утопая в кружевах, покоится Робин. Она как будто не совсем представляет себе, куда приладить его головку - ощущается незримое присутствие няни, которая ждет, когда можно будет забрать ребенка. Другие дети, от одиннадцатилетней Луизы до двухлетнего Мэтта, в нарядных платьях и костюмах или оборчатых передничках, сидят вокруг стола, держа, в зависимости от возраста, чашку или кружку и дружно глядя в объектив широко
открытыми от вспышки глазами, такие паиньки, что хоть всю пятерню клади любому в чинно поджатый ротик. Сидят, застыв, точно мошки в янтаре этого мгновенья; щелкнет аппарат и вперед покатится жизнь - минуты, дни, года, десятилетья, унося их все дальше от той счастливой, так много обещающей ранней поры, от надежд, которые, должно быть, возлагала на них тетя Сейди, от того, о чем каждый из них мечтал для себя. Мне часто думается, что ни в чем нет столь пронзительной печали, как в старых семейных фотографиях.
        Я в детстве проводила в Алконли рождественские каникулы, таков был заведенный порядок моей жизни; иные из них проходили, не оставляя по себе особых воспоминаний, другие были отмечены бурными событиями и выделялись из общего ряда. Был случай, например, когда в доме загорелось крыло для прислуги, в другой раз на меня при переправе через ручей улегся мой пони, и еще чуть-чуть, утопил бы (ну, не совсем «чуть-чуть», его быстро оттащили прочь, но пузыри, говорят, наблюдались). Был драматический случай, когда Линда в десять лет пыталась покончить с собой и воссоединиться таким образом с престарелым, зловонным бордер-терьером, которого велел усыпить дядя Мэтью. Она набрала и съела корзинку тисовых ягод, на том ее застигла няня и дала ей выпить воды с горчицей в качестве рвотного. После чего она имела серьезный разговор с тетей Сейди, подзатыльник от дяди Мэтью, была на два дня уложена в постель и получила щенка Лабрадора, который вскоре занял в ее сердце место старого бордера. И куда более драматический случай, когда, уже в двенадцать лет, открыла, в меру своего разуменья, «грубую правду» об отношениях
между полами соседским девочкам, приглашенным к чаю. Грубая правда в изложении Линды выглядела таким кошмаром, что гостьи покидали Алконли с безутешным ревом, навсегда оставив позади здоровые нервы и в значительной мере утратив шансы на нормальную, счастливую интимную жизнь в будущем. Последовала череда страшных наказаний, от нешуточной порки, учиненной дядей Мэтью, до запрета на целую неделю завтракать за общим столом. Были незабываемые каникулы, когда дядя Мэтью с тетей Сейди уехали в Канаду. Каждый день младшие Радлетты мчались расхватывать газеты, в надежде прочесть, что корабль их родителей, со всеми пассажирами, пошел ко дну; они жаждали стать круглыми сиротами - особенно Линда, которая видела себя второй Кэти из «Как поступила Кэти», забирающей бразды домоправленья в свои маленькие, но умелые руки. Корабль не наткнулся на айсберг и выдержал штормовые волны Атлантики, мы же тем временем, освободясь от докучных правил, расчудесно провели каникулы.
        Но явственнее всего запомнилось мне Рождество, когда мне минуло четырнадцать, а тетя Эмили обручилась. Тетя Эмили была сестрой тети Сейди, и я с младенческих лет воспитывалась у нее, поскольку моя родная мать, а их младшая сестра, сочла, что при такой красоте и веселом нраве не может в девятнадцать лет обременять себя заботами о ребенке. Она оставила моего отца, когда мне был месяц от роду, и впоследствии сбегала так часто и со столь многими и разными мужчинами, что заслужила среди родных и друзей прозвище Скакалки; что же касается отца, то его вторая жена, - а там и третья, четвертая, пятая, - большого желания смотреть за мной, вполне естественно, не испытывали. Время от времени кто-нибудь из этих переменчивых родителей появлялся, подобно ракете, на моем горизонте, озаряя его небывалым светом. Шик и блеск тянулись за ними искрометным шлейфом - мне так хотелось, чтобы он подхватил меня и увлек за собой, хоть в глубине души я знала, как мне повезло, что у меня есть тетя Эмили. Мало-помалу, по мере того, как я подрастала, они утратили в моих глазах всякое очарование, серые оболочки потухших ракет
ветшали там, где им случилось приземлиться: мать - на юге Франции с неким майором, отец, распродав для уплаты долгов свои именья, - со стареющей румынской графиней на Багамах. Еще до того, как я выросла, шик-блеск, окружающий их, значительно померк, и в конце концов не осталось ничего - ни хотя бы основы в виде детских воспоминаний, - выделяющего этих пожилых людей из числа других таких же. Тетя Эмили никаким шиком-блеском никогда не отличалась, но всегда была мне матерью, и я любила ее.
        В тот период, однако, о котором я здесь пишу, я была в таком возрасте, когда девочка, даже скудно наделенная воображением, втайне видит себя подкидышем королевской крови, индийской принцессой, Жанной д'Арк или будущей российской императрицей. Я тосковала по родителям, при упоминании о них напускала на себя дурацкую мину, долженствующую изображать страданье вперемежку с гордостью, и представляла их себе безнадежно погрязшими в смертных и романтических грехах.
        Тема греха занимала нас с Линдой чрезвычайно, и главным героем был для нас Оскар Уайльд.
        - Но что он все-таки сделал?
        - Я однажды спросила у Пули, а он в ответ как рявкнет на меня - бр-р, я просто испугалась! «Произнесешь еще раз имя этого поганца в моем доме, и я тебя выдеру, слышала, черт тебя возьми?» Тогда я спросила Сейди, и она с невозможно туманным видом сказала: «Ох, курочка, я и сама толком не знаю, во всяком случае что-то ужасно гадкое, хуже, чем убить кого-нибудь. И ты, дружочек, не заговаривай о нем за столом, ладно?»
        - Надо как-то узнать.
        - Боб говорит, поедет в Итон - выяснит.
        - А, ну прекрасно. Неужели он хуже мамы с папой, как ты думаешь?
        - Вряд ли, хуже некуда. Ой, счастливая ты, что у тебя беспутные родители.


        Я вошла в холл полу ощупью, ослепленная светом после шестимильной дороги со станции. Тетя Сейди с детьми сидела за чаем - под шанцевым инструментом, совсем как на фотографии. И стол был тот же самый, и та же чайная посуда - фарфор с крупными розами - и чайник и серебряное блюдо для булочек на огне, над неверным пламенем спиртовки, чтобы не остывали, только люди стали на пять лет старше. Младенцы сделались детьми, дети - подростками. Было и прибавленье в образе Виктории, ныне двух годков от роду. Эта ковыляла по комнате, зажав в кулачке шоколадное печенье, рожица ее, заляпанная шоколадом, являла жуткое зрелище, но из-под липкой маски светился знакомой синевой твердый Радлеттовский взгляд.
        С моим приходом грянул нестройный скрип отодвигаемых стульев, и на меня, как свора гончих на лисицу, - с тем же ожесточением, близким к остервененью, - накинулась стая Радлеттов. Все, кроме Линды. Она обрадовалась мне больше всех, но не позволила себе это показать. Когда гомон утих и я сидела за чашкой чая с булочкой, она спросила:
        - А где Бренда? - Брендой звали мою белую мышь.
        - Она повредила себе спинку и умерла, - сказала я.
        Тетя Сейди бросила на Линду тревожный взгляд.
        - Ты что, каталась на ней верхом? - сострила Линда.
        Мэтт, вверенный с недавних пор попечению бонны-француженки, пропищал тонким голосом, подражая ей:
        - Вечно эти осложнения с почками.
        - Ой-ой, - тихонько сказала тетя Сейди.
        На Линдину тарелку градом катились слезы. Никто не плакал так много и часто, как она; вызвать слезы могла любая малость, в особенности - любое грустное упоминание о зверье и, раз начав, ей стоило труда остановиться. Она была хрупкой девочкой, в высшей степени нервной, и даже тетя Сейди, витая среди самых смутных представлений о здоровье своих детей, сознавала, что эти неумеренные слезы мешают дочери спать по ночам, нормально есть и вообще наносят ей вред. Другие дети, особенно Луиза и Боб, большие любители дразниться, отваживались заходить с нею в этом достаточно далеко, и периодически подвергались каре за то, что довели ее до слез. Такие книжки, как «Черная красавица», «Старина Боб», «История благородного оленя», и все рассказы Сетона Томпсона подлежали изъятию из детской, став в разное время для Линды причиной горестного исступленья. Их приходилось прятать, так как не было никакой уверенности, что, оставленные лежать на виду, они не подтолкнут ее предаться необузданному самоистязанью.
        Озорница Луиза придумала стишок, неизменно исторгающий из глаз сестры потоки слез:

        Бездомная спичка-сиротка лежит одиноко
        и кротко,
        Не охнет, не ахнет, безропотно чахнет,
        бездомная спичка-сиротка.
        Когда поблизости не было тети Сейди, дети принимались распевать его мрачным хором. Подгадав под настроение, достаточно было только взглянуть на спичечный коробок, и бедная Линда заливалась слезами - когда, однако, она ощущала в себе больше сил, больше способности справляться с жизнью, у нее, в ответ на такое поддразнивание, непроизвольно вырывался из самого нутра громкий гогот. Для меня Линда была не просто самой любимой из двоюродных сестер, но - и тогда, и еще долгие годы после - самым любимым человеком. Я обожала всех своих кузенов и кузин, а Линда, духовно и физически, являла собой чистейший образец фамильных Радлеттовских признаков. Ее точеные черты, прямые каштановые волосы, большие синие глаза были как бы лейтмотивом, а лица остальных - вариациями на эту тему, каждое - по-своему красиво, но ни в одном - подобной концентрации характерных примет. В ней было нечто яростное, даже когда она смеялась, а смеялась она много, и всегда - словно бы по принуждению, против воли. Нечто, напоминающее Наполеона в молодости, каким его изображают на портретах, своего рода сумрачная напряженность.
        Я видела, что она принимает участь Бренды гораздо ближе к сердцу, чем я. Правду сказать, наш с этой мышью медовый месяц давно закончился и между нами установились скучные будничные отношения сродни постылому супружеству; когда у нее на спине образовалась противная болячка, я лишь из чистого приличия могла заставить себя обращаться с ней по-человечески. Конечно, обнаружить поутру кого-то в клетке окоченевшим и бездыханным - это всегда потрясение, - а так, признаться, я просто вздохнула с облегчением, когда Бренда наконец-то отмучилась.
        - Где ее похоронили? - яростным шепотом спросила Линда, глядя в тарелку.
        - Рядом с дроздом. Крестик ей поставили хорошенький, гробик обили изнутри розовым атласом.
        - Линда, детка, - сказала тетя Сейди, - если Фанни кончила пить чай, ты показала бы ей свою жабу.
        - Она наверху, спит, - сказала Линда.
        Но плакать перестала.
        - Тогда возьми съешь греночек, пока горячий.
        - С пикулями - можно? - сказала ее дочь, не замедлив использовать расположение духа тети Сейди с выгодой для себя, ибо пикули в доме держали исключительно для дяди Мэтью, а для детей считали вредными. Со стороны других последовал драматический обмен многозначительными взглядами. Каковые, на что и делался расчет, были перехвачены Линдой, и та, издав надрывное рыданье, сорвалась и умчалась наверх.
        - Хоть бы вы, дети, перестали дразнить Линду! - не сдержалась обычно благостная тетя Сейди, направляясь за ней.
        Лестница наверх вела из холла. Когда тетя Сейди удалилась на почтительное расстояние, Луиза отозвалась:
        - На всякое хотение надо иметь терпение. Завтра детячья охота, Фанни.
        - Да, Джош мне говорил. Он тоже был в автомобиле - ездил к ветеринару.
        Дядя Мэтью держал четырех великолепных ищеек и использовал их, устраивая охоту на детей. Двое из нас выходили вперед проложить след, остальные же, во главе с дядей Мэтью, дав нам хорошую фору, верхом устремлялись за нами с собаками. Потеха была хоть куда. Как-то раз дядя Мэтью приехал ко мне и на пустоши Шенли-Коммон охотился на нас с Линдой. В местных умах это произвело неимоверное броженье, честной народ графства Кент, вкушая отдых в конце недели, был потрясен по дороге в церковь зрелищем четверки громадных псов в разгаре погони за двумя девочками. Мой дядя представлялся им владетельным злодеем с книжных страниц, а за мной прочнее закрепилась слава сумасбродной и испорченной девчонки, с которой их детям водиться опасно.
        Наутро в этот мой приезд детячья охота удалась на славу. Быть зайцами выпало нам с Луизой. Мы бежали по бездорожью, по суровому и прекрасному Котсуолдскому нагорью, стартовав сразу после завтрака, когда солнце еще висело красным шаром над самым краешком горизонта и на белесой голубизне то лиловатого, то розовеющего неба резко выделялись темно-синие очертания деревьев. Мы убегали, спотыкаясь, мечтая, что придет второе дыханье, а солнце поднималось все выше, взошло, засияло, и занялся ясный день, больше похожий по ощущению на позднюю осень, чем канун Рождества.
        Один раз нам удалось задержать ищеек, пробежав сквозь овечью отару, но стараньями дяди Мэтью они опять очень скоро взяли след, и когда мы, пробежав что было сил два часа, находились в какой-то полумиле от дома, псы, заливаясь лаем и роняя слюну, нагнали нас и получили заслуженную награду в виде кусочков мяса, обильно сдобренных ласками. Дядя Мэтью, в самом лучезарном настроении, слез с коня и остаток пути до дому, как и мы, шел пешком, добродушно болтая с нами. Что самое поразительное, он даже со мной держался вполне дружелюбно.
        - Я слышал, Бренда испустила дух - прямо скажем, невелика потеря. Он этой мыши воняло черт-те как. Наверно, ты держала ее клетку слишком близко от батареи, я тебе сколько раз говорил, что это вредно для здоровья - или она сдохла от старости?
        - Ей было всего два года, - робко сказала я.
        Дядя Мэтью, когда хотел, обладал изрядным обаянием, но мне в ту пору он постоянно внушал смертельный страх, чего я, на свою беду, не умела скрыть от него.
        - Ты должна завести себе соню, Фанни, или крысу. Они гораздо интереснее белых мышей - хотя, признаться откровенно, такого беспросветного убожества, как Бренда, мне наблюдать среди мышей не доводилось.
        - С ней было скучно, - угодливо поддакнула я.
        - Поеду в Лондон после Рождества, привезу тебе соню. Я уже приглядел одну на днях в «Арми энд нейви»[Универсальный магазин в Лондоне, первоначально предназначавшийся для военных.] .
        - Ой, Пуля, так нечестно, - сказала Линда, которая шагом ехала рядом на своем пони. - Ты же знаешь, как мне всегда хотелось сонюшку!
        Вопль: «Так нечестно!» слышался от Радлеттов в детстве непрестанно. Великое преимущество тех, кто растет в большой семье, что они рано усваивают - жизнь в самой основе своей несправедлива. В случае Радлеттов, надо сказать, она почти всегда решала дело в пользу Линды, предмета обожания дяди Мэтью.
        Нынче, впрочем, мой дядя был на нее сердит, и я в мгновенье ока поняла, что это дружелюбие по отношению ко мне, эта благодушная болтовня о мышах имела целью просто позлить Линду.
        - У вас, барышня, и так достаточно животных, - сказал он резко. - Вы не справляетесь и с теми, какие есть. И не забудь, что я тебе сказал - как только мы вернемся, этот твой кобель прямым ходом следует в конуру и там остается.
        Лицо у Линды сморщилось, из глаз брызнули слезы, она пинком пустила пони в легкий галоп и поскакала к дому. Оказывается, ее пса Лабби после завтрака вырвало в кабинете дяди Мэтью. Дядя Мэтью, который не переносил неопрятности у собак, пришел в ярость и в припадке ярости постановил, что отныне и навсегда Лабби нет ходу в дом. Такое по той или иной причине случалось с тем или иным четвероногим постоянно, и поскольку дядя Мэтью был грозен более на словах, чем на деле, то каждый очередной запрет действовал дня два, редко дольше, после чего начинался процесс, прозванный им «Хорошенького-Понемножку».
        - Можно я впущу его на минутку, только пока перчатки найду?
        - Я так устала - сил нет дойти до конюшни - разреши, пусть побудет, - я только чаю попью.
        - А, понятно, хорошенького - понемножку. Ладно, на этот раз так и быть, но если он опять насвинячит (или - застану его у тебя на кровати, или - будет грызть дорогую мебель, смотря какая провинность послужила причиной изгнания), я его уничтожу, и не говори потом, что тебя не предупреждали.
        И все равно, каждый раз с вынесением приговора воображению хозяйки изгнанника рисовалось, как ее любимец до конца дней своих будет томиться в одиночестве, заточенный в холодную и мрачную конуру.
        - Даже если я буду ежедневно выводить его на три часа погулять и еще на часок зайду поговорить, ему все-таки остается двадцать часов сидеть совсем одному и без всяких занятий. Ну почему собаки не умеют читать?
        Детям у Радлеттов, замечу, свойствен был в высшей степени антропоморфный взгляд на своих питомцев.
        Но сегодня дядя Мэтью был в превосходном настроении и, выходя из конюшни, бросил Линде, которая лила слезы, забравшись к Лабби в конуру:
        - Так и будешь держать там несчастную псину целый день?
        Слез тотчас как не бывало: Линда понеслась к дому, а по пятам за нею - Лабби. Радлетты неизменно пребывали либо на вершине счастья, либо в черной пучине отчаянья, чувства их выходили за рамки обыденного, они питали либо пылкую любовь, либо отвращение, смеялись либо плакали - они обитали в мире превосходных степеней. Их жизнь с дядей Мэтью состояла как бы из непрерывных поползновений вторгнуться к нему на запретную территорию. Они заходили столь далеко, сколько хватало духу - бывало, что очень далеко, а бывало, он без всякой видимой причины набрасывался на них, когда они не успели еще переступить черту дозволенного. Будь они детьми бедняка, их, вполне возможно, забрали бы от такого скандального, неистового, скорого на руку родителя и определили куда-нибудь в исправительное заведение, а не то - забрали бы от них его самого и посадили за отказ дать им образование. Природа, впрочем, умеет все расставить по местам: в каждом из Радлеттов, без сомненья, было достаточно от дяди Мэтью, чтобы стойко выдерживать бури, какие обычного ребенка вроде меня повергли бы в полный ужас.



        ГЛАВА 2

        Общепризнанным фактом в Алконли было то, что меня дядя Мэтью терпеть не может. Этот буйный, необузданный человек, как и дети его, ни в чем не знал середины: он либо любил, либо ненавидел, и по большей части, надо сказать, ненавидел. Причиной ненависти ко мне была ненависть к моему отцу - они враждовали исстари, еще с тех пор, как учились в Итоне. Когда стало очевидным, что родители намерены подкинуть меня кому-нибудь - а очевидным это стало с минуты моего зачатия - тетя Сейди хотела взять меня к себе и воспитывать вместе с Линдой. Мы были одногодки, так что план выглядел разумно. Дядя Мэтью категорически воспротивился. Он ненавидит моего отца, говорил он, ненавидит меня, а главное - ненавидит детей, хватит того, что своих есть двое. (Не предвидел, вероятно, что их так скоро будет семеро - они с тетей Сейди вообще жили в непреходящем изумлении, что ухитрились заселить столько колыбелей, и не имея, по всей видимости, для их обитателей мало-мальски четкой программы на будущее.) Так мое воспитание взяла на себя милая тетя Эмили - ей в свое время разбил сердце некий гнусный повеса, после чего она
решила никогда не выходить замуж - и оно стало для нее делом жизни, за что мне остается лишь благодарить судьбу. Горячо веря в женское образование, она положила массу сил на то, чтобы выучить меня должным образом, и даже в Шенли переехала жить потому, что там была поблизости хорошая школа. У Радлеттов девочки практически не готовили уроков. Люсиль, бонна-француженка, учила их читать и писать, час в день им вменялось, при полном отсутствии музыкальности, «упражняться» в студеном танцевальном зале, где они, не отрывая глаз от стрелки на часах, барабанили
«Веселого крестьянина» и положенные гаммы; каждый день, исключая дни охоты, их гнали на «французскую прогулку» с Люсиль - и тем исчерпывалось их образование. Дядя Мэтью не переносил ученых женщин, но считал, что девушке из хорошего круга, помимо умения ездить верхом, нужно говорить по-французски и играть на рояле. Я в детстве хоть и завидовала, вполне естественно, их свободе от кабалы и рабства, от задачек и зубрежки, но одновременно не без самодовольства утешалась сознанием, что не вырасту неучем, в отличие от них.
        Тетя Эмили нечасто приезжала в Алконли вместе со мной. Возможно, догадывалась, что без ее присмотра мне там интересней - к тому же и ей, безусловно, не мешало сменить обстановку и съездить на Рождество к друзьям своей юности, избавясь ненадолго от стариковских обязанностей. Тете Эмили было в то время сорок лет, и мы, дети, между собой давно и прочно отрешили ее от мирских и плотских соблазнов и утех. В этом году, однако, она уехала из Шенли еще до начала каникул и сказала, что в январе мы с нею встретимся в Алконли.


        Днем после детячьей охоты Линда созвала достов на совет. Достами (от титула
«достопочтенный») называлось тайное общество Радлеттов; всякий, кто не числился у достов в друзьях, был антидост, и боевой их клич звучал так: «Смерть противным антидостам!» Я тоже принадлежала к достам, потому что у меня, как и у них, отец был лорд.
        Существовало, впрочем, и множество почетных достов; чтобы стать достом, необязательно было им родиться. Как заметила однажды Линда: «Доброе сердце выше, чем венец, простая вера - чем норманнская кровь»[Из поэмы Альфреда Теннисона (1809-1892) «Леди Клара Вир де Вир».] . Не убеждена, что мы действительно так считали, мы были тогда отчаянные снобы, но в целом идея не вызывала возражений. Первое место среди почетных достов занимал конюх Джош, все мы души в нем не чаяли, и ведра норманнской крови рядом с ним не стоили ровным счетом ничего; на первом месте среди противных антидостов стоял егерь Крейвен, с которым шла, не утихая, смертельная война. Досты прокрадывались в лесную чащу и прятали стальные Крейвеновы капканы, выпускали на волю зябликов из проволочных клеток, в которых он, без корма и воды, держал их как приманку для мелкой хищной птицы; устраивали достойные похороны жертвам, предназначенным для егерской кладовой, и перед сбором гончих вскрывали ходы наружу из нор, с таким усердием заделанные Крейвеном.
        Бедные досты терзались, наблюдая жестокость местных нравов; для меня же каникулы в Алконли были подлинным откровением, окошком в мир, полный зверства. Домик тети Эмили стоял в деревне - сторожка в стиле королевы Анны: красный кирпич, белые филенки, деревце магнолии в кадке и восхитительный запах свежести. От того, что принято называть природой, его отделяли аккуратный садик, чугунная ограда, зеленая деревенская площадь и сама деревня. И лишь потом начиналась природа, но совершенно иная, чем в Глостершире: холеная, оберегаемая, всячески ухоженная - почти что пригородный парк. В Алконли дремучие леса подступали к самому дому, можно было проснуться от воплей кролика, который в смертной тоске кружил, вырываясь от горностая; странно и жутко вскрикивал лис, а прямо под окошком спальни лисица у тебя на глазах утаскивала живую курицу, и дикими, первобытными звуками оглашали каждую ночь фазаны, устраиваясь на ночлег, и ухали бессонные совы. Зимой, когда земля покрывалась снегом, мы читали на нем следы самых разных тварей. Часто след обрывался лужицей крови, клочьями меха или перьев - значит, хищник
поохотился удачно.
        При доме - чуть в стороне, буквально в двух шагах - имелась ферма, где открыто, просто и буднично, на виду у всякого, кому случится пройти мимо, забивали птицу и резали свиней, холостили ягнят, таврили скотину. И даже милый старый Джош считал обычным делом прижечь любимой лошадке ноги каленым железом, когда кончался сезон охоты.
        - Больше двух ног за раз нельзя, - говорил он, со свистом пропуская сквозь зубы воздух, как делал, ухаживая за лошадьми, - такой боли она не выдержит.
        Мы с Линдой сами плохо переносили боль и не могли смириться с тем, что бессловесное зверье обречено терпеть такие муки при жизни и умирать такой мучительной смертью. (Я по сей день не могу, решительно, - а уж тогда, в Алконли, это приобретало у нас форму повальной одержимости.)
        Гуманитарная деятельность достов была, под страхом наказанья, запрещена дядей Мэтью, который всегда и во всем становился на сторону Крейвена, любимого своего слуги. Фазаны и куропатки подлежат заготовке впрок, вредители - неукоснительному усыпленью, все, кроме лисиц, которым уготована более драматическая кончина. Сколько звонких шлепков выпадало несчастным достам, сколько раз их лишали на всю неделю карманных денег, отправляли рано спать, дольше держали за роялем, а они все упорствовали в своих супротивных и малопродуктивных деяньях. Время от времени из
«Арми энд нейви» прибывали вместительные ящики с новенькими стальными капканами и дожидались своего часа, сложенные штабелями в глухом лесу близ Крейвенова жилища (квартировал он в старом железнодорожном вагоне, стоящем, совсем некстати, на прелестной прогалинке, среди кустов ежевики и цветущих подснежников) - сотни капканов, так стоило ли, думалось невольно, с опасностью для жизни и имущества стараться ради того, чтобы закопать жалкие три-четыре штуки? Бывало, мы находили капкан по крикам пойманного зверя, и требовалось собрать все мужество, чтобы подойти и выпустить его, и видеть, как он убегает на трех ногах, а вместо четвертой болтается какой-то искромсанный кошмар. Мы знали, что потом он, вероятно, погибнет у себя в норе от заражения крови - эту истину дядя Мэтью усердно вбивал нам в головы, не скупясь на душераздирающие подробности нарочито растянутой агонии, но, даже зная, что милосердней было бы прикончить жертву, мы никогда не могли отважиться на такое, это было свыше наших сил. И без того нередко после подобных происшествий кто-нибудь отбегал в сторону, не справясь с тошнотой.
        Местом сбора достам служил пустующий бельевой чулан на самом верху, тесный, темный и неимоверно жаркий. Центральное отопление в Алконли, как и во многих старых загородных домах, провели на заре его изобретенья, угрохав на это уйму денег; с тех пор оно безнадежно устарело. Несмотря на размеры котла, более подходящего для океанского лайнера, на тонны кокса, пожираемые им ежедневно, оно почти не отражалось на температуре жилых помещений и, если и давало какое-то тепло, все оно почему-то скапливалось в достовом чулане, где можно было задохнуться от жары. Здесь, скрючась в три погибели на реечных полках, мы просиживали часами, рассуждая на такие темы, как жизнь и смерть.
        В прошлые каникулы нас, главным образом, занимало, как рождаются дети; знакомство с этим волнующим сюжетом произошло у нас на удивленье поздно, долгое время мы полагали, что девять месяцев материнский живот раздувается сам по себе, а потом лопается наподобие созревшей тыквы, выщелкивая наружу младенца. Истина, когда она все-таки открылась нам, выглядела несколько расхолаживающе, покуда Линда не раскопала в каком-то романе и не прочла нам вслух замогильным голосом описание женщины во время родов.

«Дыхание с трудом вырывается у нее из груди - по лбу ручьями струится пот - тишина то и дело взрывается, словно от воплей раненого зверя - возможно ли, что этот лик, искаженный мукой - лицо моей бесценной Роны, что эта камера пыток - наша спальня, а эта дыба - наше брачное ложе? «Доктор, доктор, - вскричал я, - сделайте же что-нибудь!» Я ринулся прочь в ночную мглу…» Ну и так далее.
        Мы ощутили некоторое беспокойство, догадываясь, что нам тоже, по всей вероятности, предстоит испытать эти невыносимые мученья. Обращение к тете Сейди, как раз завершившей процесс производства на свет семерых детей, принесло мало утешительного.
        - Да, - сказала она рассеянно. - Хуже этой боли ничего нет на свете. Но самое странное, что в промежутках про это всегда забываешь. Каждый раз, как она начиналась, мне хотелось сказать: «А, теперь я вспомнила, не надо, остановите». Но к тому времени, конечно, спохватываться было слишком поздно.
        На этом месте Линда залилась слезами, повторяя, как же должны тогда страдать коровы, чем, собственно, и кончился разговор.
        Говорить с тетей Сейди о сексе было трудно, всякий раз что-нибудь мешало, и дальше деторожденья дело не шло. В какой-то момент они с тетей Эмили, чувствуя, что нам бы следовало знать об этом предмете больше, но не решаясь из неловкости просветить нас сами, дали нам почитать современный учебник.
        Так в нашем обиходе появились довольно любопытные соображения.
        - Джесси, бедная, - с презрением сказала однажды Линда, - это живой пример сексуальной озабоченности.
        - Кто - я пример? Если кто и пример сексуальной озабоченности, Линда, так это ты! Мне стоит хотя бы на картину посмотреть, как ты тут же объявляешь, что я пигмалионистка.
        В конце концов мы почерпнули гораздо больше сведений из книги под названием «Утки и их разведение».
        - Утки могут совокупляться только в проточной воде, - сказала Линда, проведя некоторое время за чтением ее. - Ну что же, о вкусах не спорят.
        В канун того Рождества мы всей гурьбой набились в достоприбежище послушать, что нам скажет Линда: Луиза, Джесси, Боб, Мэтт и я.
        - Вот и толкуй про позыв назад в утробу, - сказала Джесси.
        - Бедная тетя Сейди, - сказала я. - Вряд ли ей улыбается принять всех вас обратно.
        - Это еще неизвестно. Поедают же кролики своих крольчат - надо бы объяснить им, что это просто комплекс такой.
        - Как ему объяснишь, когда он кролик? От этого-то и обидно за животных - ты говоришь с ним, а он, святая душа, не понимает, хоть плачь. А про Сейди я так тебе скажу - она сама бы рада назад в утробу, недаром у нее этот пунктик насчет коробочек, это всегда верный признак. Ну, кто еще, - Фанни, ты как?
        - Меня что-то не тянет, но ведь мне, знаешь ли, не слишком было там уютно, наверное, а больше там вообще никому не давали задержаться.
        - Аборты? - с интересом спросила Линда.
        - Во всяком случае - бесконечные прыжки с высоты и горячие ванны.
        - Но откуда ты знаешь?
        - Слышала, когда была совсем маленькая, один разговор между тетей Эмили и тетей Сейди - и потом вспомнила. Тетя Сейди говорит: «Как же она выходит из положения?» А тетя Эмили: «На лыжах бегает или едет на охоту либо просто прыгает с кухонного стола».
        - Да, хорошо тебе все-таки, что у тебя беспутные родители.
        Эту фразу Радлетты на разные лады твердили без устали, я в их глазах тем, главным образом, и была интересна, что у меня беспутные родители - в остальном я, признаться, была прескучной девицей.
        - Сегодня у меня для вас новость, - сказала Линда, прочистив горло, как взрослая, - которая представляет немалый интерес для всех достов, но в первую очередь касается Фанни. Я не прошу вас постараться угадать - до чая почти нет времени, и вам ни за что не догадаться, поэтому скажу прямо. Тетя Эмили обручена.
        Досты хором ахнули.
        - Линда, - сказала я с негодованием, - ты все выдумала. Но в глубине души я знала, что такое нарочно не придумаешь.
        Линда извлекла из кармана бумажку. Пол-листка почтовой бумаги - по всей видимости, окончание письма - исписанной крупным детским почерком тети Эмили; глядя через Линдино плечо, я следила, как она читает вслух:

«…не сообщать первое время детям, что мы обручены, как ты считаешь, душенька? А с другой стороны, вдруг Фанни его невзлюбит - мне это, правда, трудно себе представить, но от детей никогда не известно, чего ждать - не примет ли она тогда это известие еще более болезненно? Ох, прямо не знаю, как и быть. Короче говоря, душа моя, поступай, как сочтешь нужным, мы приезжаем в четверг, а в среду вечером я позвоню и выясню, что и как. С любовью, Эмили».
        В достовом чулане - сенсация.



        ГЛАВА 3

        - Но почему? - в сотый раз спрашивала я.
        Мы с Линдой и Луизой шушукались, забравшись в постель к Луизе; Боб сидел в ногах. Вести такие полуночные беседы строго запрещалось, но правила, заведенные в Алконли, безопаснее было нарушать на ночь глядя, чем в любое другое время суток. Дядю Мэтью сон смаривал, фактически, за обеденным столом. Потом он на часок удалялся клевать носом в кабинет и в сонном оцепенении брел, точно лунатик, в спальню, где, после дня на открытом воздухе, спал как убитый до первых петухов и тогда, с полной очевидностью для всех, пробуждался. Наступал час нескончаемого его противоборства с горничными из-за древесной золы. Комнаты в Алконли отапливались дровяными каминами, и дядя Мэтью справедливо утверждал, что они будут должным образом сохранять тепло, если сгребать горячую золу в кучу и оставлять тлеть в очаге. Горничные, напротив, по неизвестной причине (может статься, вследствие близкого и длительного знакомства с угольными печами) все до единой неукоснительно норовили дочиста золу выгребать. Когда же, выскакивая на них из засады в шесть утра в кашемировом узорчатом халате, тряся их за плечи, призывая проклятья на их
головы, дяде Мэтью, наконец, удавалось внушить им, что так нельзя, они проникались железной решимостью всеми правдами и неправдами выгребать по утрам хотя бы горсточку золы, хоть один совок. Я могу лишь предположить, что они в этом находили своеобразный способ самоутверждения.
        Итогом сказанного явилась партизанская война самого захватывающего свойства. Общеизвестно, что горничные имеют обыкновение вставать очень рано, с таким расчетом, что дом на целых три часа поступит в их единоличное распоряжение. Где-нибудь - возможно, в Алконли - дудки. Зимою, летом ли, в пять утра, как из пушки, дядя Мэтью был на ногах и принимался расхаживать в халате по комнатам, напоминая своим видом Агриппу Великого[(Ок. 63-12 до н. э.) - римский полководец, сподвижник императора Августа.] и выпивая бессчетное количество чашек чая из термоса часов до семи, когда принимал ванну. Завтрак, как для дяди и тети с семейством, так, равным образом, и для гостей, подавали ровно в восемь - и никаких поблажек опоздавшим. Считаться с тем, что другие в такой ранний час еще спят, дядя Мэтью не имел привычки и надеяться на это после пяти не приходилось: он бушевал по всему дому - звякал чайными чашками, прикрикивал на собак, рычал на горничных, поднимал орудийную пальбу, щелкая на газоне перед домом пастушечьими бичами, привезенными из Канады, - и все это под пластинку Галли-Курчи на своем граммофоне,
музыкальном устройстве бешеной зычности, снабженном исполинских размеров трубой, из которой гремели «Una voce росо fa»[Начало арии Розины из оперы Моцарта
«Севильский цирюльник».] - сцена безумия из «Лючии»[«Лючия ди Ламмермур», опера Доницетти.] - «Звонче жа-ха-хаворонка пенье» - и так далее, на предельной скорости, отчего звук становился еще писклявей и пронзительней.
        Ничто так не напоминает мне о днях детства, проведенных в Алконли, как эти вещи. Дядя Мэтью ставил их беспрестанно, годами, покуда чары не рассеялись в прах после поездки в Ливерпуль, куда он отправился послушать живую Галли-Курчи. Разочарование, вызванное ее внешним видом, было столь велико, что пластинки на веки вечные умолкли, сменясь наинижайшими басами, какие только сыщешь в продаже.

        Сколь смерть ныряльщика страшна
        В глуби-хи-хинах близ морского дна[Дуглас Томпсон, английский поэт XIX в., из песни «Ныряльщик».] .
        Или:

        Дрейк держит курс на запад, братцы[Френсис Дрейк (ок. 1540-1596), английский мореплаватель, адмирал, один из «пиратов» королевы Елизаветы.] .
        Семейством эти последние были приняты в целом одобрительно, как не столь нещадно режущие слух на заре.
        - Почему ей вздумалось идти замуж?
        - Добро бы еще влюбилась. Но ей как-никак сорок лет. Подобно всем в ранней юности, мы твердо верили, что любовь - это детская забава.
        - А ему сколько, как ты думаешь?
        - Пятьдесят, наверное, или шестьдесят.
        - Может быть, ей хочется стать вдовой? Траур, знаешь, и всякое такое.
        - Или, может быть, решила, что Фанни недостает мужского влияния.
        - Мужского влияния? - сказала Линда. - Тут я предвижу осложненья. Что, если он влюбится в Фанни - веселенькая будет история, вспомните Сомерсета[Сеймур Эдуард, герцог Сомерсетский (1506-1562).] с принцессой Елизаветой - повадится совершать непристойности, щипать тебя в постели, помяни мое слово.
        - В таком возрасте? Ну уж нет.
        - А старикам нравятся девочки.
        - И мальчики тоже, - ввернул Боб.
        - Тетя Сейди, похоже, ничего не собирается говорить до их приезда, - сказала я.
        - Или еще решает - впереди почти неделя. Будет с Пулей обсуждать. Стоило бы, возможно, послушать, когда она в следующий раз пойдет принимать ванну. Мог бы ты, Боб.


        День Рождества в Алконли, по обыкновению, с переменным успехом оспаривали друг у друга солнце и дождь. Я, как это умеют дети, выбросила из головы тревожную новость насчет тети Эмили и сосредоточилась на приятном. Часов в шесть мы с Линдой продрали сонные глаза и занялись содержимым своих чулок. Главные подарки ждали впереди, за завтраком и на елке, но и чулки, как закуска в преддверии обеда, тоже имели большую прелесть и таили много сокровищ. Вскоре появилась Джесси и принялась сбывать нам то, что досталось ей. Для Джесси ценность представляли только деньги, она копила на то, чтобы сбежать из дому - не расставалась с книжкой Почтовой сберегательной кассы и всегда знала до последнего фартинга, сколько на ней лежит. Сумма переводилась в количество дней на частной квартире - пример того, что воля способна творить чудеса, поскольку арифметика у Джесси хромала на обе ноги.
        - Как у тебя обстоит на сегодня, Джесси?
        - Проезд до Лондона плюс месяц, два дня и полтора часа в спальне-гостиной с умывальником, включая завтрак.
        Откуда возьмется еда в другое время дня, оставалось только гадать. Каждое утро Джесси изучала объявления в «Таймс» о сдаче комнат внаем. Пока что самые дешевые обнаружились в районе Клэпема. Так велико было ее желание получить наличность, которая сделает явью ее мечту, что с приближеньем Рождества или дня ее рождения можно было твердо рассчитывать на несколько выгодных приобретений. Было Джесси в то время восемь лет.
        На Рождество, должна признаться, мои беспутные родители вели себя как раз очень прилично - подаркам, которые я получала от них, неизменно завидовал весь дом. В том году мать прислала мне из Парижа золоченую клетку с чучелами колибри, которые, когда их заведешь, начинали щебетать, перепрыгивать с жердочки на жердочку и пить из поилки. Еще она прислала меховую шапку и золотой браслет с топазами, неотразимость которых лишь возросла от того, что тетя Сейди сочла такие подарки неподходящими для ребенка и открыто заявила об этом. Отец прислал пони с маленькой двуколкой, прехорошенький щегольской выезд, который прибыл заранее и был в течение нескольких дней укрываем Джошем на конюшне.
        - Так похоже на этого болвана Эдварда, - заметил дядя Мэтью, - прислать сюда, а мы изволь потом хлопотать о доставке в Шенли. Ручаюсь, что и Эмили, бедняга, тоже не ахти как обрадуется. Кому там за этим добром смотреть?
        Линда расплакалась от зависти.
        - Так нечестно, - твердила она. - Почему это у тебя беспутные родители, а не у меня?
        Мы уговорили Джоша прокатить нас после ланча. Пони оказался сущий ангел, управляться с выездом, даже запрягать, мог бы играючи ребенок. Линда сидела в моей шапке и правила. Мы опоздали к началу елки - в доме уже толпились арендаторы с детьми; дядя Мэтью, напяливая с трудом костюм Деда Мороза, зарычал на нас так свирепо, что Линда должна была пойти наверх выплакаться, отчего ее не оказалось на месте, когда он раздавал подарки. Дядю Мэтью, которому стоило определенных усилий раздобыть для нее вожделенную соню, это вывело из себя окончательно, он рявкал на всех подряд и скрежетал вставными зубами. В семействе жила легенда, что он истер уже в припадках гнева четыре пары вставных челюстей.
        Накал свирепости достиг наивысшего предела вечером, когда Мэтт извлек для всеобщего обозрения ящик фейерверков, присланный моей матерью из Парижа. На ящике значилось наименование: Petards[Петарды (фр.).] . Кто-то спросил Мэтта:
        - А что же они делают?
        На что тот отвечал:
        - Bien, ca pete, quoi?[- Ну как, - пукают, разве не ясно? (фр.).]
        Вследствие чего удостоился от дяди Мэтью, чье ухо уловило эту реплику, первостатейной порки, и, кстати, совершенно незаслуженно - он, бедный, только повторил то, что ему сказала раньше Люсиль. Мэтт, впрочем, воспринимал порку как некое явление природы, никоим образом не связанное с его действиями, и принимал ее с философским спокойствием. Я не однажды потом задавалась вопросом, как получилось, что тетя Сейди доверила присматривать за детьми этой Люсиль, которая была сама вульгарность. Мы все любили ее, она была веселая, живая и готова читать нам вслух до хрипоты, но язык ее не поддавался описанию и на каждом шагу таил в себе для неосмотрительных вероятность сесть в лужу.
        - Qu'est-ce que c'est се заварной крем, qu'on fout partout?[- Что это еще за заварной крем, который пихают куда ни попади? (фр.).]
        Никогда не забуду, как Мэтт, простодушно и без всякой задней мысли, произнес эту фразу в оксфордской кондитерской «Фуллера», куда нас привел дядя Мэтью. Последствия были ужасны.
        Дяде Мэтью, по-видимому, не приходило в голову, что Мэтта едва ли научила таким словечкам мать-природа и справедливей было бы поставить им заслон у их истока.



        ГЛАВА 4

        Вполне понятно, что я ждала приезда тети Эмили и ее суженого не без трепета. В конце концов, истинной матерью мне была она, и сколько бы я ни грезила о прельстительном и грешном создании, породившем меня, но прочных, основательных, внешне вполне обыденных отношений, какие подразумевает материнство в лучшем смысле слова, я искала у тетки. Дни нашей маленькой семьи протекали в Шенли покойно и счастливо, являя собой прямую противоположность жизни в Алконли, сотрясаемой треволненьями и бурными страстями. Пусть у нас было скучновато, зато тут была надежная гавань, и я всегда возвращалась в нее с радостью. Я, кажется, начинала смутно понимать, в какой мере все здесь вращалось вокруг меня, сам распорядок дня - ранний ланч, ранний ужин - построен был сообразно времени моих занятий и моего отхода ко сну. Только по праздникам, когда я гостила в Алконли, у тети Эмили появлялась возможность пожить для себя, но даже эти просветы выпадали нечасто, так как она полагала, что дядя Мэтью да и вообще вся тамошняя беспокойная обстановка не лучшим образом влияют на мои нервы. Я, может быть, и не задумывалась
специально о том, до какой степени тетя Эмили соразмеряла свое существование с моим, но с полной ясностью сознавала, что прибавление мужчины произведет в нашем жизнеустройстве коренные перемены. Не зная почти ни одного мужчины за пределами родственного круга, я воображала, что все они созданы по образу и подобию либо дяди Мэтью, либо моего полузаочного, не в меру пылкого папочки - и тот, и другой в стенах нашего опрятного домика неизбежно ощущались бы совершенно чужеродным телом. Я предавалась мрачным предчувствиям и страхам и, при изрядном содействии богатой фантазии Луизы и Линды, привела свои нервы в достаточно плачевное состояние. Луиза теперь изводила меня «Верной нимфой»[Популярный роман Маргарет Кеннеди и Бэзила Дина, 1926.] . Последние главы она читала вслух, и вскоре я уже умирала в брюссельском пансионе на руках у мужа тети Эмили.
        В среду тетя Эмили позвонила тете Сейди, и они переговаривались целую вечность. Телефон в Алконли находился тогда в застекленном стенном шкафу посередине ярко освещенной задней галереи; отводной трубки не было, так что подслушать ничего не удавалось. (По прошествии лет телефон перенесли в кабинет к дяде Мэтью и установили параллельный аппарат, после чего всем разговорам один на один наступил конец.) Когда тетя Сейди вернулась в гостиную, она так ничего и не сказала, кроме:
        - Эмили приезжает завтра в три ноль пять. Тебе привет, Фанни.
        Назавтра все мы отправились на охоту. Радлетты любили зверей - они любили лисиц, они, презрев угрозу жестоких побоев, вскрывали заделанные лисьи норы, обливались слезами и ликовали над страницами «Рейнеке-лиса», вставали летом в четыре утра и бежали подглядывать, как в бледно-зеленом лесном сумраке играют лисенята, и тем не менее больше всего на свете они любили охоту. Эта любовь была у них в крови, и у меня была в крови, и вытравить ее было невозможно, хоть мы и знали, что это чуть ли не первородный грех. На три часа в тот день я позабыла обо всем, кроме собственного тела и тела моего пони - только лететь вперед, продираться вперед, шлепать по лужам, взобраться на бугор, съехать, оскальзываясь, вниз, натягивать поводья, погонять - только земля и небо. Я все забыла, я бы с трудом сказала, как меня зовут. Тем, очевидно, и держит людей охота, в особенности глупых людей: она побуждает их к предельному сосредоточению сил, как умственных, так и физических.
        Через три часа Джош проводил меня домой. Мне никогда не разрешали оставаться дольше, иначе я переутомлялась и мне становилось худо на всю ночь. Джош выехал из дому на второй лошади дяди Мэтью, часа в два они поменялись и он двинулся к дому на второй, запаренной, взмыленной до пены, и меня взял с собой. Я очнулась от своего исступленья и увидела, что день, лучезарный и солнечный поутру, похолодал и нахмурился, угрожая дождем.
        - А ее светлость где же охотится в нынешнем году? - спросил Джош, когда мы тронулись рысцой по мерлинфордской дороге, пролегающей по самому гребню нагорья и настежь открытой всем ветрам, как ни одна знакомая мне дорога - без единого намека на укрытие на всем своем протяжении в пятнадцать миль, из которых нам предстояло проехать десять. Подвозить нас к месту сбора или домой на машине дядя Мэтью категорически отказывался, считая это потворством презренной изнеженности.
        Я знала, что Джош говорит о моей матери. Он служил у моего деда, когда она и ее сестры были еще маленькие; мать была его кумиром, он боготворил ее.
        - Она в Париже, Джош.
        - В Париже… Зачем это?
        - Как видно, ей там нравится.
        - Хо, - возмущенно уронил Джош, и мы примерно полмили ехали в молчании. Пошел дождь; холодный и мелкий, он сеялся, во всю ширь застилая собою окрестность по обе стороны дороги, и мы трусили навстречу мокрому ветру. У меня слабая спина и долго ехать трусцой, сидя в дамском седле, для меня сущая погибель. Я свернула на обочину и пустила пони в легкий галоп по траве, но знала, что Джошу это совсем не понравится: так лошадь приходит к концу пути чересчур разгоряченной - с другой стороны, если пустишь ее шагом, то можно застудить. Полагалось трусить да трусить всю дорогу рысцой, разламывая себе спину.
        - Мое лично мнение, - заговорил, наконец, Джош, - что ее светлость даром, прямо-таки даром пропадает все то время до последней минуточки, когда не сидит на лошади.
        - Она замечательно ездит верхом, правда?
        Все это я уже слышала от Джоша, и не раз, но мне всегда было мало.
        - Я, например, второй такой не видал, - сказал Джош, со свистом пропуская сквозь зубы воздух. - Рука, точно бархат, но и железная, сильная рука, а уж посадка!.. Теперь посмотреть, к примеру, хоть на вас - изъерзались буквально в седле, то туда, то сюда, жди нынче к вечеру стертой спины, уж это как пить дать.
        - Да рысца эта, Джош! И потом, я так устала.
        - Чтобы она когда устала - я такого не видывал. А видел, как проскачет десять миль и сменит лошадь на свежую молодую пятилетку, какую не выводили всю неделю - взлетит в седло легче птички - ногу и не учуешь в ладони - мигом подобрала поводья, вздернула голову коню - и забор ей не забор, ограда не ограда - пустит вскачь, не разбирая, где там пашня, где круча, а сама сидит как влитая. Теперь, напротив, возьмем его светлость (это уже о дяде Мэтью) - ездить верхом умеет, не отрицаю, но гляньте, в каком он виде возвращает лошадей - до того измочалены, что уже и пойло не хлебают. Умеет ездить, это да, но что с того, когда он лошадь не чувствует. Вот мама ваша такими их домой не приводила, знала, когда остановиться, и уж тогда прямиком к дому, без никаких. Оно понятно, его светлость - мужчина крупный, рослый, кто же спорит, фунтов на двести потянет с гаком, но у него и лошади тоже крупные, рослые, а он их умудряется заездить до полусмерти, и кому тогда нянькаться с ними ночь напролет? Мне!
        Дождь уже лил как из ведра. Ледяная струйка, просочась мне за воротник, добралась до левой лопатки, в правый сапог постепенно наливалась вода, поясницу резало, как ножом. Я чувствовала, что еще минута - и я не выдержу этих терзаний, прекрасно зная, что обязана продержаться еще целых сорок минут, еще пять миль. От боли в спине я нагибалась все ниже, и Джош кидал на меня презрительные взгляды, явно недоумевая, как у моей матери могла родиться такая дочь.
        - До чего мисс Линда уродилась в ее светлость, - заметил он, - это даже удивлению подобно.
        Но наконец-то, наконец мы свернули с мерлинфордской дороги, спустились в долину и, проехав деревню Алконли, стали подниматься в гору, к поместью, мимо сторожки у ворот, по подъездной аллее - и на конюший двор. Я с трудом спешилась, сдала пони на руки кому-то из помощников Джоша и, по-стариковски волоча ноги, поплелась к дому. И лишь у самых дверей, с внезапно екнувшим сердцем, вспомнила, что по времени тетя Эмили, а значит и ОН, уже должны быть здесь. Долгая минута прошла, покуда я набралась духу открыть парадную дверь.
        И точно: в холле, спиной к камину, стояли тетя Сейди, тетя Эмили и белокурый, маленького роста, молодой на вид мужчина. Самое первое мое впечатление - что совсем не похож на мужа. И, похоже, мягкий и добрый.
        - А вот и Фанни, - хором сказали мои тетки.
        - Деточка, - прибавила тетя Сейди, - позволь представить тебе капитана Уорбека.
        Я резким, неловким движением, как часто получается у девочек в четырнадцать лет, пожала протянутую руку, думая, что на капитана он тоже совершенно не похож.
        - Душенька, как ты промокла! Остальных, вероятно, не будет еще сто лет - ты откуда вернулась?
        - Я их оставила прочесывать рощицу у «Старой Розы».
        Я вдруг вспомнила - сказалась женская природа, в конце концов, я находилась в присутствии мужчины - в каком жутком виде мне свойственно возвращаться с охоты: вся забрызгана грязью с головы до ног, котелок сбился набекрень, прическа как воронье гнездо, галстук полощется, точно флаг на ветру - и, пробурчав что-то невнятное, удалилась по задней лестнице принимать ванну и отдыхать. После охоты нас по крайней мере два часа держали в постели. Скоро вернулась и Линда, вымокшая еще сильнее меня, и юркнула ко мне под одеяло. Она тоже успела повидать капитана и согласилась, что внешность у него неподходящая для жениха и для военного.
        - Трудно представить себе, как такой уложит немца шанцевым инструментом, - сказала она пренебрежительно.
        Как бы мы ни боялись дяди Мэтью, как бы его ни осуждали, а подчас и ненавидели всеми фибрами души, он все равно оставался для нас как бы мерилом мужских достоинств англичанина; всякий, кто сильно отличался от него, казался нам каким-то не таким.
        - Устроит ему дядя Мэтью мартышкино житье, вот увидишь, - сказала я, заранее опасаясь за тетю Эмили.
        - Бедная тетя Эмили, он еще, чего доброго, потребует, чтобы жениха держали на конюшне, - давясь от смеха, сказала Линда.
        - Знаешь, а все-таки он симпатичный, ей повезло, что хоть кого-то нашла, если учесть, сколько ей лет.
        - Ох, интересно будет взглянуть, как они встретятся с Пулей.
        Однако нашим ожиданиям кровавой драмы не суждено было исполниться: с первой минуты стало очевидно, что капитан Уорбек пришелся дяде Мэтью как нельзя более по сердцу. А поскольку этот последний никогда не менял своего первоначального мнения и немногие его любимцы вольны были совершать хоть тысячу самых тяжких преступлений, оставаясь при этом в его глазах чисты и безгрешны, то капитан Уорбек отныне и навеки утвердился относительно дяди Мэтью в незыблемо благоприятном положении.
        - До чего головастый малый - страшное дело, и начитанный, столько всего умеет, вы не поверите. И книги пишет, и критические статьи по изобразительному искусству, и на рояле бренчит так, что закачаешься, хоть, правда, сами вещи - не очень. Но можно вообразить, как он откалывал бы что-нибудь эдакое - из «Крестьяночки», например, если б разучил. Этому что хочешь по плечу, сразу видно.
        За обедом капитана Уорбека, сидящего рядом с тетей Сейди, и дядю Мэтью, который сидел возле тети Эмили, разделяли не только четверо детей (Бобу, в связи с предстоящим отъездом в Итон на следующий триместр, разрешалось, как и нам, обедать внизу), но также провалы темноты. Обеденный стол освещали три электрические лампочки, свисающие гроздью с потолка и занавешенные темно-красным шелком с золотой бахромой. На середину стола, таким образом, падал пучок яркого света, меж тем как обедающие со своими приборами сидели в полной мгле. Все мы, естественно, не отрывали глаз от смутных очертаний жениха и обнаружили в его поведении массу любопытного. Сперва он завел с тетей Сейди разговор о садах, садовых растениях и цветущих кустарниках - предмете, о котором в Алконли ничего не знали. Садом занимался садовник, и дело с концом. Сад находился в полумиле от дома, если не дальше, и никто туда не захаживал - разве что в летнее время кому-нибудь вздумается слегка размять ноги. Странным казалось, что человек, живущий в Лондоне, почему-то знает названия, привычки и лечебные свойства такого количества растений. Тетя
Сейди из вежливости старалась не отставать, но не могла полностью утаить свое невежество, хотя отчасти и умудрялась скрывать его за легкой дымкой рассеянности.
        - А почва тут у вас какая? - осведомился капитан Уорбек.
        Тетя Сейди, просияв, спустилась с облаков и с торжеством - уж это-то она знала - ответила:
        - Глинистая.
        - А, ну да, - сказал капитан.
        После чего извлек на свет Божий коробочку, украшенную каменьями, достал большую таблетку, проглотил, не запив, к великому нашему изумлению, ни единой капли воды, и словно бы обращаясь к самому себе, но вполне явственно произнес:
        - Тогда, значит, здешняя вода безумно крепит.
        Когда дворецкий Логан поднес ему картофельную, «пастушью», запеканку с мясом (кормили в Алконли всегда обильно и вкусно, но незатейливо, на простой манер), он отвечал - и снова не совсем понятно было, с расчетом ли, что услышат, или нет:
        - Нет, благодарю, мясо двойной термообработки не для меня. Я жалкая развалина и вынужден соблюдать осторожность, иначе меня ждет расплата.
        Тетя Сейди, которая так не любила разговоры о здоровье, что люди часто принимали ее за приверженку «Христианской науки»[Религия и этическое учение (основано Мэри Бейкер Эдди в 1866 г.), по которому всякая болезнь - духовного происхождения, а лечение основано на принципах Священного Писания.] - каковой она и впрямь могла бы стать, когда бы ей еще больше не претили разговоры о религии - оставила эти слова без всякого внимания, зато Боб с интересом спросил, что же такого делает с человеком мясо двойной термообработки.
        - Как, это страшная нагрузка на пищеварительные органы, с таким же успехом можно жевать подметку, - слабо отозвался капитан Уорбек, выкладывая себе на тарелку горой весь салат. Затем, как бы вновь уйдя в себя, прибавил: - Сырой латук, противоцинготное, - открыл другую коробочку с таблетками еще больших размеров и проглотил две, прошелестев: - Протеин.
        - Какой у вас дивный хлеб, - обратился он к тете Сейди, словно желая загладить невежливость своего отказа есть мясо двойной термообработки. - Уверен, в нем содержится зародыш.
        - Что-что? - встрепенулась тетя Сейди, прерывая приглушенное совещание с Логаном («спросите, не приготовит ли миссис Крабб быстренько еще салата»).
        - Я говорю - уверен, что ваш замечательный хлебушек пекут из муки жернового помола, в значительной мере сохраняющего зародыш. У меня дома в спальне висит изображение пшеничного зерна - увеличенное, разумеется, - на котором ясно виден зародыш. В белом хлебе, как вам известно, зародыш, с его изумительными целебными свойствами, уничтожен - верней сказать, удален - и пущен на куриный корм. Род человеческий, как следствие этого, хиреет, а куры с каждым новым поколением становятся все крупнее и крепче.
        - И кончится тем, - сказала Линда, слушавшая его с пожирающим вниманием, чего нельзя было сказать о тете Сейди, которая укрылась за облачком скуки, - что куры достигнут ростом достов, а досты будут покуривать себе в курятнике. Ах, я бы с удовольствием поселилась в хорошеньком таком курятничке!
        - Тебе бы работа не понравилась, - сказал Боб. - Я раз наблюдал, как курица кладет яйцо, у нее было просто отчаянное выражение лица.
        - Подумаешь, все равно что сходить в уборную.
        - Будет, Линда, - резко сказала тетя Сейди, - это совершенно лишнее. Доедай то, что у тебя на тарелке, и поменьше разговаривай.
        С тетей Сейди, при всей ее отрешенности от мира, не всегда можно было рассчитывать, что происходящее ускользнет от нее.
        - Так вы, капитан Уорбек, что, простите, говорили мне относительно детеныша?
        - Нет, не детеныша - зародыша…
        Я в это время заметила, что в темноте на другом конце стола между дядей Мэтью и тетей Эмили завязалась, как обычно, ожесточенная полемика и она касается меня. Такие перепалки у них происходили каждый раз, когда тетя Эмили приезжала в Алконли, но все равно видно было, что она ему нравится. Он всегда любил тех, кто не давал ему спуску - кроме того, он, вероятно, видел в ней повторенье тети Сейди, которую обожал. В тете Эмили ощущалось, по сравнению с тетей Сейди, больше определенности, больше характера, она была не так красива, зато не изнурена родами - при всем том, каждый сразу сказал бы, что они сестры. Моя мать была совершенно другая во всех отношениях - что, впрочем, и неудивительно при такой, как сказала бы Линда, сексуальной озабоченности.
        Сейчас дядя Мэтью и тетя Эмили спорили о том, что мы уже слышали много раз. Речь шла о женском образовании.
        Дядя Мэтью:
        - Надеюсь, эта самая школа (слово «школа» произносится с невыразимым презрением) действительно, как ты утверждаешь, приносит Фанни какую-то пользу. Что она там набирается чудовищных выражений, это бесспорно.
        Тетя Эмили - спокойно, но переходя к обороне:
        - Очень может быть. И попутно набирается ценных сведений для своего образования.
        Дядя Мэтью:
        - Образования! Я всегда полагал, что образованный человек никогда не попросит занять ему что-нибудь, а я сам слышал, как Фанни, бедная, просила Сейди занять ей писчей бумаги. И это - образование? Фанни говорит «одену платье» и «обую ботинки», пьет кофе с сахаром, носит зонт с кисточкой и если изловчится отыскать себе мужа, то, уж конечно, будет называть его родителей папой и мамой. Поможет ли ему, несчастному, ее хваленое образование терпеть на каждом шагу эти бесконечные ляпсусы? Слышать, как жена говорит: «одену платье» - от этого у святого лопнет терпенье.
        Тетя Эмили:
        - А для других мужчин нестерпимо, когда жена понятия не имеет, кто такой Георг III. (Но все-таки, Фанни, девочка, правильно будет «надену», - следи, пожалуйста, за своей речью.) А вообще, на то и мы с тобой, Мэтью, - общепризнанно, что домашнее влияние играет в процессе образования чрезвычайно важную роль.
        Дядя Мэтью:
        - Ага, вот видишь…
        Тетя Эмили:
        - Чрезвычайно, но далеко не самую важную роль.
        Дядя Мэтью:
        - Не обязательно ходить в тошнотворное заведение нашего очень среднего класса, чтобы выучить, кто такой Георг III. Кстати, Фанни, кто он такой?
        Увы, мне никогда не удавалось блеснуть в подобных случаях. С перепугу перед дядей Мэтью все мысли у меня разбежались врассыпную и я, покраснев как рак, пробормотала:
        - Король. Он сошел с ума.
        - Ярко сказано, содержательно, - заметил с сарказмом дядя Мэтью. - Ради таких познаний определенно стоит пожертвовать теми крохами женского обаяния, какими наделила природа. Ноги, от игры в хоккей на траве, - точно воротные столбы, посадка в седле - я у женщины хуже не видел. Стертая спина обеспечена лошади с первой минуты. Линда, ты у нас, слава Богу, необразованная, - ну-ка, что ты можешь сказать о Георге III?
        - Так, - сказала Линда с набитым ртом. - Он был сыном бедняги Фреда[Фредерик, сын короля Георга II, принц Уэльский.] , а с его собственным сыном водил дружбу Бо Браммел[Джордж Брайен Браммел (1778-1840), знаменитый светский лев и близкий друг короля Георга IV в бытность его принцем-регентом.] - «Кто толстый ваш приятель?
[Дерзкий вопрос, заданный Дж. Б. Браммелом о принце Уэльском, будущем короле Георге III.] . Сам же он был из этих, знаете, колеблющихся. «Я - их высочества собака - а вы, сэр, чей вы пес, однако?»[Александр Поп (1688-744): «На ошейник псу, которого я преподнес Его Королевскому Высочеству». Перевел Роман Сеф.] - прибавила она без видимой связи с предыдущим. - Ах, какая прелесть!
        Дядя Мэтью метнул на тетю Эмили взгляд, исполненный злорадного торжества. Я видела, что подвела свою союзницу, и ударилась в слезы, чем подвигнула дядю Мэтью на дальнейшие гадости:
        - Хорошо еще, что у Фанни будет 15 000 фунтов в год дохода, - сказал он, - и это не считая того, что приберет к рукам Скакалка на своем творческом пути. Фанни подцепит себе мужа, будь покойна, хотя и говорит «одновременно» и «представлять из себя» и наливает сначала молоко, когда пьет чай. Меня-то это не волнует, я только говорю, что он у нее, страдалец, запьет горькую.
        Тетя Эмили с возмущением посмотрела на него из-под насупленных бровей. Она всегда старалась скрыть от меня тот факт, что я - богатая наследница, пусть до того лишь момента, пока мой отец, мужчина в самой поре и в добром здравии, не заведет себе жену, которой еще не поздно иметь детей. Дело в том, что ему, подобно представителям ганноверской династии[Династия английских королей (1714-1901).] , нравились лишь те женщины, которым перевалило за сорок; после того как от него сбежала моя мать, ее сменила череда стареющих жен, которым никакие чудеса современной науки не вернули бы репродуктивных способностей. Среди взрослых, кроме того, царила ошибочная убежденность, будто мы, дети, пребываем в неведении, что мою матушку величают Скакалкой.
        - Все это не имеет ни малейшего отношения к делу, - сказала тетя Эмили. - Да, может быть, в отдаленном будущем Фанни получит какие-то небольшие деньги - о такой цифре, как 15 000, просто говорить смешно. Но независимо от этого, тот, за кого она выйдет замуж, возможно, будет способен содержать жену - с другой стороны, учитывая, каков наш современный мир, ей, может быть, придется и самой зарабатывать на жизнь. Во всяком случае, она вырастет более гармоничной и зрелой личностью, более интересной, активной, если…
        - Если будет знать, что Георг III был король и сошел с ума.
        И все-таки правда была на стороне моей тетки, и я это знала, и она - тоже. Дети у Радлеттов глотали книги, хватаясь за первую, какая под руку подвернется в библиотеке Алконли, хорошей библиотеке, в которой была с особой полнотой представлена литература девятнадцатого века и собранной их дедом, широко образованным, просвещенным человеком. Однако, накопив таким образом изрядный запас разнородных сведений, расцвечиваемых живыми красками их оригинальности, и прикрывая зияющие дыры невежества латками обаяния и остроумия, они так и не приобрели навыка к сосредоточению, умения основательно и серьезно работать. Следствием чего, в дальнейшей их жизни, была неспособность переносить скуку. Препоны и бури им были нипочем, зато обычная, будничная повседневность вгоняла их в нестерпимую тоску, по причине полнейшего отсутствия у них хотя бы тени умственной дисциплины.
        После обеда, когда мы потянулись из столовой, мы услышали, как капитан Уорбек говорит:
        - Нет-нет, благодарю вас. Чудный напиток, портвейн, но я вынужден отказаться. В нем содержится кислота, и теперь это мгновенно отражается на моем состоянии.
        - А, так вы в прошлом - большой любитель портвейна?
        - О нет, отнюдь, я к нему в жизни не притрагивался. Мои предки…
        Спустя немного, когда они вышли к нам в гостиную, тетя Сейди сказала:
        - Ну, теперь дети знают вашу новость.
        - И потешаются, я полагаю, от души, - сказал капитан Уорбек, - такие старые, а собрались жениться.
        - Нет, что вы, - вежливо запротестовали мы, краснея, - вовсе нет.
        - Невероятный малый, - вмешался дядя Мэтью, - все знает. Говорит, тот судок для сахара, эпохи Карла II, - никакой не Карл, вообразите, а лишь георгианская[Стиль георгианской эпохи (сер. XVIII в. - 30-е гг. XIX в.).] подделка и абсолютно не представляет ценности. Завтра мы с вами обойдем весь дом, я покажу наши вещи и вы нам скажете, что чего стоит. Очень полезно иметь в семье такого человека, должен сказать.
        - Как славно, с удовольствием, - отозвался Дэви слабым голосом, - а сейчас, если не возражаете, я пойду прилягу. Да, спасибо, непременно чайку с утра пораньше - необходимо восполнить потерю влаги во время сна.
        Он попрощался со всеми за руку и поспешил из комнаты, заметив, как бы про себя:
        - Жениховство - так утомительно…


        - Дэви Уорбек - дост, - объявил Боб, когда мы спускались наутро к завтраку.
        - Это правда, - сонным голосом сказала Линда, - кажется, потрясающий дост.
        - Да нет, я хочу сказать - настоящий. На букву «у», понимаешь? «Дост. Дэви Уорбек», я проверял, все правильно. - Бобу в то время служил настольной книгой
«Дебретт»[Ежегодный справочник дворянства.] , он так и жил, уткнувшись в него носом. Итогом этих изысканий было, к примеру, сообщение, сделанное им в чьем-то присутствии Люсили: «Происхождение рода Радлеттов теряется во мгле глубокой древности». - Он всего-навсего младший сын, а у старшего есть наследник, значит, боюсь, не быть тете Эмили леди. Отец у него - только второй барон в их роду, первый получил этот титул в 1860, а сам род ведется с 1720, раньше идет женская линия… - Голос Боба замер. - Так что - вот.
        Мы услышали, как Дэви Уорбек, сходя по лестнице, говорит дяде Мэтью:
        - Нет, это никоим образом не Рейнольдс[Сэр Джошуа Рейнольдс (1723-1792), английский портретист.] . В лучшем случае - Принс Хор[Принс Хор (1755-1834), английский портретист и автор полотен на исторические темы.] , и из самых слабых.
        - Свинского умишка, Дэви? - Дядя Мэтью приподнял крышку горячего блюда.
        - Мозгов, вы хотите сказать? Да, пожалуйста, Мэтью, так прекрасно усваиваются…
        - А после завтрака я покажу вам нашу коллекцию минералов в северной галерее. Тут уж, ручаюсь, вы согласитесь, что это нечто стоящее, считается одной из лучших коллекций в Англии - досталась мне от старого дядюшки, он всю жизнь ее собирал. А пока - как вам мой орел?
        - Да, будь эта вещь китайской работы, ей цены бы не было. Но, как ни жаль, - Япония, не стоит даже бронзы, которая пошла на отливку. Пожалуйста, апельсинового джема, Линда.
        После завтрака мы повалили гурьбой в северную галерею, где в застекленных витринах хранились сотни камней. Такая-то окаменелость, такое-то ископаемое; больше всего дух захватывало от плавикового шпата, от ляпис-лазури, меньше - от крупной кремневой гальки, словно подобранной на обочине дороги. Ценные, единственные в своем роде, камни были семейной легендой. «Минералы из северной галереи сделали бы честь иному музею». Мы, дети, относились к ним с почтением. Дэви осматривал камни внимательно, кой-какие подносил к окну и изучал при свете. Наконец с глубоким вздохом произнес:
        - Замечательная коллекция. Но вы, вероятно, знаете, - все они больны?
        - Больны?
        - Очень, и болезнь слишком запущена, уже ничем не поможешь. Год, два, - и они погибнут, можно хоть сейчас спокойно выбрасывать.
        Дядя Мэтью был в совершенном восторге.
        - Черт знает, что за малый, - говорил он, - и все-то не по нем, первый раз такого встречаю. У него камни, и те болеют ящуром!



        ГЛАВА 5

        За год после замужества тети Эмили произошло наше с Линдой превращение из девочек, чересчур ребячливых для своего возраста, в подростков, праздно тоскующих о приходе любви. Одним из последствий ее замужества стало то, что я теперь проводила почти все свои каникулы в Алконли. Дэви, как и другие любимцы дяди Мэтью, решительно отказывался видеть в нем что-либо пугающее и со смехом отмахивался от теории тети Эмили, что излишне долгое пребывание в его обществе дурно сказывается на моих нервах.
        - Вы просто жалкие нюни, - говорил он, - если позволяете себе расстраиваться из-за этого дутого людоеда.
        Дэви оставил свою квартиру в Лондоне и переехал к нам в Шенли, где, пока шли занятия в школе, мало что изменилось в нашей жизни с его появлением, хотя присутствие мужчины всегда приносит благие перемены в дом, где живут одни женщины, - так, занавески, покрывала, одежда тети Эмили разительно переменились к лучшему - но на каникулы он любил забирать ее с собой, если не к своим родственникам, то в поездки за границу; меня же сплавляли в Алконли. Тетя Эмили, вероятно, рассудила, что, если надо выбирать между желаниями мужа и моей нервной системой, следует все-таки отдавать предпочтение первым. Несмотря на ее возраст, сорок лет, они, сколько я могу судить, были горячо влюблены друг в друга - им и вообще-то, наверное, было в тягость постоянно иметь меня при себе и следует поставить им в огромную заслугу, что ни разу, ни на единое мгновенье они не дали мне почувствовать это. Дэви, надо сказать, оказался и остается поныне идеальным отчимом, чутким, любящим, он никогда и ни в чем мне не мешал. Сразу принял меня как нечто неотъемлемое от тети Эмили и никогда не подвергал сомнению неизбежность моего
присутствия в его семье.
        К рождественским каникулам Луизе официально приспело время «выезжать», ей предстояло кататься по балам, чему мы бешено завидовали, хоть Линда и заявила пренебрежительно, что толпы кавалеров как-то не видно. Нам же предстояло ждать своей очереди еще два года - целую вечность, казалось нам, в особенности Линде, парализованной любовным томлением, от которого у нее, не загруженной уроками или иной работой, не было средства отвлечься. У нее, честно говоря, и не осталось теперь других интересов, разве что охота, - даже зверье как будто утратило для нее былую привлекательность. Дни, свободные от охоты, мы проводили в безделье: либо просиживали без конца за пасьянсом, одетые в твидовые костюмы, из которых мы выросли, так что на талии то и дело отлетали крючки и петли - либо торчали в достовом чулане и «мерились». Запаслись рулеткой с делениями и состязались - у кого больше глаза, тоньше запястья и щиколотки, талия, шея, длиннее ноги и пальцы. Победительницей неизменно выходила Линда. Когда переставали «мериться», заводили разговоры о любви. Разговоры были самого наивного свойства, ибо для нас в ту пору
любовь и замужество означали одно и то же: мы знали, что они длятся вечно, до самой могилы, но и потом им нет конца. Увлечение грехом прошло; Боб, по возвращении из Итона, растолковал нам все про Оскара Уайльда, и прегрешенье, лишась таинственности, явилось нам скучным, неромантическим и недоступным пониманию.
        Обе мы, разумеется, были влюблены, и обе - в мужчин, с которыми даже не были знакомы: Линда - в принца Уэльского, я - в пожилого толстого фермера с кирпичным лицом, который время от времени проезжал через Шенли. Любовь была сильная и мучительно сладостная, она всецело владела нашими помыслами, но думаю, мы смутно догадывались, что со временем на смену этим возлюбленным явится кто-то настоящий. Эти были, так сказать, для того, чтобы место не пустовало, пока его не займет тот, кому оно предназначено. Что возлюбленный может появиться и после замужества, мы даже мысли не допускали. Мы жаждали настоящей любви, а настоящая бывает только раз в жизни, она стремится к освященью и вслед за тем пребывает незыблема. Мужья, как мы знали, не всегда хранят верность, и к этому нужно быть готовой, нужно понимать и прощать. «Я верен был тебе. По-своему, Кинара»[Из хрестоматийного стихотворения английского поэта Эрнеста ДаУсона (1867-1900) «Кинара», пер. Е. Полонской.] , - надобно ли тут лучшее объясненье? Но женщины - другое дело, лишь самые низменные способны дарить свою любовь и себя не единожды. Не очень
понимаю, каким образом подобные воззрения могли спокойно уживаться во мне со все еще восторженным преклонением перед матерью, этой пустопорожней вертихвосткой. Вероятно, я относила ее к совсем особой категории женщин - той разновидности, «чей лик зовет в поход армады кораблей»[Кристофер Марло (1564-1593), «Трагическая история доктора Фауста».] . Как видно, отдельным историческим фигурам принадлежать к ней не возбранялось, но мы с Линдой проявляли сугубую взыскательность во всем, что имело отношение к любви, и сами на такого рода славу не посягали.
        В ту зиму дядя Мэтью обзавелся новой пластинкой для своего граммофона, называлась она «Тора». «Живу в краю цветущих роз, - гудел низкий бас, - но край снегов встает из грез. О, говори же, говори со мною, Тора!» Ставил ее дядя Мэтью утром, днем и вечером, она как нельзя более подходила нам под настроение, и не было, казалось, другого имени такой пронзительной красоты, как «Тора».
        Тетя Сейди собиралась дать вскоре после Рождества бал в честь Луизы, и на него мы возлагали большие надежды. Правда, ни принц Уэльский, ни мой фермер не значились в числе приглашенных, но, как говорила Линда, когда живешь в деревне, может случиться всякое. У принца - скажем, по дороге в Бадминтон - мог сломаться автомобиль, и разве не самое естественное в подобных обстоятельствах скоротать время, заглянув туда, где происходит веселье?
        - Скажите, кто эта юная красавица?
        - Моя дочь Луиза, сударь.
        - Ах да, очень хороша, - но я, признаться, спрашивал о той, что в наряде из белой тафты.
        - А это моя младшая, Линда, ваше королевское высочество.
        - Представьте ее мне, пожалуйста.
        И они упорхнут, кружась в вихре вальса - с такой неподражаемой грацией, что все танцующие расступятся, любуясь на них. Когда танцевать не станет больше сил, сядут вдвоем, и за искрометной беседой не заметят, как пролетит весь вечер.
        Назавтра - адъютант с сообщением, что просят ее руки…
        - Но она так молода!
        - Его королевское высочество согласен год подождать. Он хотел бы напомнить вам, что ее величество Елизавета Австрийская вышла замуж в шестнадцать лет. Пока же он посылает вот это украшение.
        Золотой ларчик - розовая атласная подушечка - бриллиантовая роза.
        Мои мечты, в равной мере несбыточные и тоже живые для меня, как сама явь, не уносили меня столь высоко. Я воображала, как мой фермер, посадив меня в седло у себя за спиной, подобно молодому Лохинвару[Рыцарь, романтический герой баллады Вальтера Скотта (1771-1832) «Мармион».] , увезет меня из Алконли до ближайшей кузни, где кузнец объявит нас мужем и женой. Линда милостиво обещала предоставить в наше распоряжение какую-нибудь из королевских ферм, но меня это не слишком воодушевило, мне казалось, что гораздо интереснее завести свою собственную.
        Приготовления к балу между тем шли полным ходом, не оставляя без дела никого из домашних. Нам с Линдой шились платья из белой тафты со свободными вставками и поясом, расшитым бисером; шила их миссис Джош, чей порог мы всечасно осаждали, норовя поглядеть, как подвигается работа. Луизино было от Ревилла - серебряное ламе в оборочку, и каждая оборочка оторочена голубым тюлем. На левом плече болталась, ни к селу, ни к городу, пышная шелковая роза. Тетя Сейди, вытряхнутая грядущим событием из привычной расслабленности, пребывала в состоянии непреходящей озабоченности и тревоги - мы никогда ее такой не видели. Более того, в первый раз на нашей памяти она оказала противодействие дяде Мэтью. Поводом послужило нижеследующее. Ближайшим соседом Радлеттов был лорд Мерлин; его земля граничила с имением моего дяди, и дом его в Мерлинфорде был в пяти милях от Алконли. Дядя Мэтью соседа ненавидел - что же до лорда Мерлина, то неспроста телеграфный адрес его читался: «Соседские Завидки». Открытого разрыва отношений, впрочем, не было; то обстоятельство, что они никогда не виделись, еще ничего не означало, ибо лорд
Мерлин не признавал для себя таких занятий, как охота, рыбная ловля или стрельба, а дядю Мэтью, в свою очередь, в жизни никто не видел за чужим столом. «Меня и дома вкусно кормят» была любимая его отговорка, и приглашать его к себе давным-давно перестали. Оба они - как, кстати, и оба их дома и поместья - являли собою полную противоположность друг другу. Дом в Алконли, громоздкий урод в георгианском стиле, смотрел на север и строился с единой целью: служить в ненастную погоду, когда наружу носа уже не высунешь, укрытием для поколений сельских дворян, вместе с их женами, бесчисленными домочадцами, собаками и лошадьми, вдовыми бабушками и незамужними сестрицами. Ни малейшей попытки скрасить внешний вид, смягчить жесткость линий, порадовать глаз; водруженный на маковку холма, он высился над кручей, оголенный и суровый, как казарма. Внутри главной темой, лейтмотивом, была смерть. Не смерть юных дев с сопутствующим романтическим набором урн, плакучих ив и кипарисов, и прощальных од, но смерть воителей и зверей, во всей ее грубой наготе. По стенам как попало развешены алебарды, копья, старинные мушкеты и тут
же головы зверей, умерщвленных в разных странах, флаги и военное облачение прежних Радлеттов. В застекленных витринах - миниатюры, но не женских головок, а медалей, завоеванных мужчинами; кокарды, ручки, сделанные из тигрового клыка, подкова любимого коня, телеграммы с извещением о гибели на поле брани, пергаментные свитки со свидетельством о присвоении воинских званий - и все это вперемешку, в полной неразберихе с незапамятных времен.
        Мерлинфорд приютился в долине, обращенной на юго-запад, посреди фруктовых садов и обласканных временем фермерских усадеб. Он представлял собою виллу, построенную примерно в те же годы, что и Алконли, но совершенно иным архитектором и с совершенно иным назначеньем. Это был дом для жилья - не для того, чтобы выскакивать из него день-деньской и разить врагов и зверей. Дом, подходящий для холостяка или семейной пары с одним или двумя, не больше, красивыми, одаренными, хрупкими детьми. Потолки с росписью Ангелики Кауфман[Ангелика Кауфман (1741-1807), немецкий живописец и график.] , лестница работы Чиппендейла, мебель, созданная Хепплуайтом и Шератоном[Томас Чиппендейл (1718-1779), Джордж Хепплуайт (ум. в
1780), Томас Шератон (1751-1806) - знаменитые английские мастера-краснодеревщики.] ; в холле - два полотна Ватто; ни шанцевого инструмента в поле зрения, ни чучела звериной головы.
        Лорд Мерлин неустанно пополнял это собрание красот. Он был страстный коллекционер - не только Мерлинфорд, но и дома, принадлежавшие ему в Лондоне и Риме, были битком набиты сокровищами. Мало того, в городишке Мерлинфорд не погнушался открыть филиал своей лавки знаменитый антиквар с Джеймс-стрит, в надежде заманивать сюда раритетами лорда Мерлина во время его утренних прогулок, а вскоре его примеру последовал и ювелир с Бонд-стрит. Лорд Мерлин любил драгоценности; две его черные гончие щеголяли в бриллиантовых ожерельях, предназначенных для шеек большей белизны, но едва ли более стройных и изящных. То был пример соседских завидок изрядной протяженности во времени; по единодушному мнению местного дворянства, он вводил этим честных мерлинфордских обывателей в соблазн. Но год сменялся годом, а бриллианты, к вящей соседской зависти, по-прежнему благополучно сверкали на шеях, поросших черной шерстью.
        Пристрастия его далеко не ограничивались антиквариатом; сам художник и музыкант, он неизменно покровительствовал молодым талантам. Стены Мерлинфорда постоянно оглашались современной музыкой, в саду он выстроил небольшой, но превосходный театр, куда ошеломленных соседей изредка приглашали подивиться на такие чудеса, как пьесы Кокто, опера «Махагонни»[Соч. Бертольда Брехта.] или последние выкрутасы парижских дадаистов[Дадаизм - модернистское литературно-художественное течение первой четверти XX века в Швейцарии, Франции и т. д.] . Поскольку лорд Мерлин славился как любитель розыгрышей, порой было трудно различить, где кончается розыгрыш и начинается событие культурной жизни. По-моему, ему и самому это не всегда удавалось.
        На бугорке поблизости мраморную беседку венчал золоченый ангел, который ежевечерне трубил в трубу, оповещая о времени, когда был рожден на свет лорд Мерлин (и служа в грядущие годы напоминанием, что включать вечерние новости Би-би-си в 9.20 уже поздно - нет чтоб родиться чуть пораньше, горько сетовали в округе). Днем беседка переливалась блеском полудрагоценных камней, по вечерам на нее был направлен мощный луч голубого света.
        Такой человек обречен был стать легендой для неискушенных котсуолдских помещиков, среди которых он жил. Однако, хоть не могли они относиться с одобрением к образу жизни, исключающему умерщвление, - но отнюдь, заметим, не поедание - лакомой дичи, хотя и озадачивали их невыразимо и эстетические затеи и вызывающие (зависть!) причуды, тем не менее они бесспорно воспринимали его как своего. Исстари семьи их знали его семью, его отец был чрезвычайно популярен как хозяин гончих[Титул главы охотничьего общества и владельца своры гончих, обычно - представителя земельной аристократии.] и сам он был не выскочка, не нувориш - просто беззлобная шутка над тем, что составляет в Англии норму сельской жизни. И, между прочим, пресловутую беседку - строение, по общему признанью, выдающегося безобразия - помянул добрым словом, как хороший ориентир на местности, не один заблудший по дороге домой с охоты.
        Разногласия у тети Сейди с дядей Мэтью возникли не по поводу того, приглашать лорда Мерлина на бал или нет (такой вопрос вообще не стоял, поскольку приглашались автоматически все соседи), а приглашать ли его вместе с теми, кто сейчас гостит у него в доме. Тетя Сейди считала - приглашать. Менее светскую женщину, чем она со времени замужества, невозможно было себе представить, но она все-таки успела повидать свет за время своего девичества и знала, что гости лорда Мерлина, буде он согласится привести их с собой, станут неоценимым украшением празднества. Знала также, что, помимо всего прочего, преобладающей чертой ее бала будет всеобщая и беспросветная невзрачность и ощутила неизъяснимую тягу увидеть вновь молодых женщин с хорошей прической, лондонским цветом лица и в парижских туалетах. На что дядя Мэтью говорил:
        - Пригласишь этого невежу Мерлина со сворой друзей, тут тебе и эстеты набегут, прости Господи, и умники из Оксфорда, - с него еще станется, чего доброго, и иностранцев притащить. У него, говорят, французики гащивали и даже макаронники. Я не потерплю итальяшек в своем доме.
        Кончилось, впрочем, по обыкновению, тем, что тетя Сейди настояла на своем и села писать: «Дорогой лорд Мерлин! Мы Устраиваем в честь Луизы небольшой танцевальный вечер…» - и так далее, а дядя Мэтью, исчерпав все свои доводы, мрачно удалился ставить «Тору».
        Лорд Мерлин принял приглашение, написав, что приведет с собой компанию из двенадцати человек, имена которых сообщит тете Сейди дополнительно. Вполне корректное, совершенно нормальное поведение. Тетя Сейди была приятно удивлена, когда, вскрыв конверт, не обнаружила в нем заводного устройства, которое выпрыгивает наружу, попадая тебе, в виде милой шутки, прямо в глаз. На почтовой бумаге, правда, красовалось изображение его дома, но это она скрыла от дяди Мэтью. Который такие вещи презирал.
        Прошло несколько дней - и вновь сюрприз. Еще одно письмо от лорда Мерлина, опять-таки без заводного устройства и тоже вежливое, в котором он приглашал дядю Мэтью с тетей Сейди и Луизой к себе на благотворительный обед в пользу ежегодного бала для мерлингфордской больницы. Дядю Мэтью, естественно, уговорить не удалось, а тетя Сейди с Луизой поехали. Назад они вернулись буквально с вытаращенными глазами. В доме было, по их словам, безумно жарко - так жарко, что холода не ощущаешь ни минуты, даже когда снимаешь пальто в прихожей. Приехали они очень рано, задолго до того, как остальные начали спускаться вниз: в Алконли было правило выезжать из дому на четверть часа раньше времени - на тот случай, если спустит шина. Зато они получили возможность как следует все осмотреть. Дом был полон весенних цветов - пахло восхитительно. Оранжереи в Алконли были тоже полны весенних цветов, только в комнаты они почему-то не попадали, а если бы и попали паче чаяния, то непременно погибли бы от холода. На гончих, рассказывала тетя Сейди, действительно были бриллиантовые ожерелья, и куда более роскошные, чем колье на
ней самой, причем выглядели собаки в них, надо признать, очаровательно. По всему дому порхают райские птицы, совершенно ручные, а кто-то из молодых людей сказал Луизе, что если б она пришла днем, то увидела бы, как в воздухе, точно облако конфетти, кувыркаются разноцветные голуби.
        - Мерлин их раскрашивает каждый год, а потом они сохнут в бельевом шкафу.
        - Но ведь это невероятная жестокость, вы согласны? - в ужасе воскликнула Луиза.
        - Вовсе нет, им это страшно нравится. Их женушки и мужья вылетают оттуда такие хорошенькие!
        - А глазки у них, бедненьких, как же?
        - А глазки они быстренько привыкают закрывать.
        Гости, когда они появились наконец из отведенных им спален (некоторые - с непростительным опозданием), благоухали упоительней даже, чем цветы, и выглядели экзотичнее райских птиц. Держались все очень мило, были очень добры по отношению к Луизе. Рядом с ней за обедом сидели два молодых человека фантастической красоты, и она завела с ними разговор, пустив для начала, как водится, пробный шар:
        - Скажите, где вы охотитесь?
        - Мы вообще не охотимся.
        - Тогда почему на вас алые рединготы?
        - Ах, они такие миленькие, вы не находите?
        Мы, слушая, только прыснули, но согласились, что дяде Мэтью рассказывать об этом разговоре нельзя ни в коем случае, он способен и сейчас еще в два счета запретить гостям из Мерлинфорда показываться на своем балу.
        После обеда девицы повели Луизу наверх. Там она в первые минуты слегка оторопела, увидев в комнатах для гостей печатные объявления:


        ВВИДУ ТОГО, ЧТО В БАКЕ ОБНАРУЖЕНО НЕОПОЗНАННОЕ МЕРТВОЕ ТЕЛО, ПРОСЬБА К ПОСЕТИТЕЛЯМ НЕ ПИТЬ ВОДУ ИЗ-ПОД КРАНА.


        ВНИМАНИЮ ПОСЕТИТЕЛЕЙ: ПРОСЬБА ОТ ПОЛУНОЧИ ДО ШЕСТИ УТРА НЕ ПАЛИТЬ ИЗ ОГНЕСТРЕЛЬНОГО ОРУЖИЯ, НЕ ТРУБИТЬ В ОХОТНИЧЬИ РОГИ, ВОЗДЕРЖИВАТЬСЯ ОТ ГРОМКИХ ВОПЛЕЙ И УЛЮЛЮКАНЬЯ.


        И, на дверях спальни:


        ЗДЕСЬ КАЛЕЧАТ. СРОК ГАРАНТИИ - ПОЖИЗНЕННО.


        Ей, впрочем, быстро объяснили, что это юмор.
        Девицы предложили ей воспользоваться их пудрой и губной помадой, но Луиза, из опасения, как бы не заметила тетя Сейди, не решилась. Гостьи же, по ее словам, выглядели с их помощью совершенно умопомрачительно.


        С приближением знаменательной даты, дня бала в Алконли, очевидно стало, что тетя Сейди чем-то омрачена. Все, кажется, подвигалось гладко: шампанское прибыло, оркестр - струнный под управлением Клиффорда Эссекса - заказан и предусмотрено, что недолгие часы своего досуга оркестранты проведут в доме миссис Крейвен. Миссис Крабб, при содействии домашней фермы, Крейвена и трех помощниц из деревни, готовилась удивить всех ужином, какого свет не видывал. Дядю Мэтью, в стремлении не уступить тепличной неге Мерлинфорда, уломали приобрести два десятка керосиновых обогревателей; садовник получил указание перенести в дом все до единого горшка с цветами. («Осталось только белых леггорнов раскрасить», - заметил с горьким сарказмом дядя Мэтью.)
        Итак, казалось бы, приготовления шли своим ходом, без сучка, без задоринки, - и все же лоб тети Сейди бороздили морщины: среди гостей, которые понаедут к ней в дом, будут девицы со своими мамами, но ни одного молодого человека. По той причине, что ее подруги и сверстницы рады были привезти дочерей, но с сыновьями обстояло иначе. Возможные танцевальные партнеры, пресытясь в это время года приглашениями на балы, были не столь опрометчивы, чтобы катить без оглядки куда-то в Глостершир, в дом, где ты ни разу не бывал и неизвестно еще, найдешь ли там тепло, комфорт и тонкие вина, которые привык принимать как должное, где нет перспективы встретить известную в твоем кругу очаровательницу, где тебя не ждет прогулка верхом и в приглашении ни словом не упомянута охота, хотя бы на пернатую дичь.
        Дядя Мэтью питал слишком большое уважение и к лошадям своим, и к фазанам, чтобы допустить до них какого-то пришлого юнца, который еще невесть что может натворить.
        Положение, таким образом, сложилось отчаянное. С разных концов страны съедутся десять женщин - четыре матери и шесть дочерей - в дом, где их ждут еще четыре (мы с Линдой, хоть и не шли в расчет, носили все-таки юбки, а не брюки, и были чересчур большие, чтоб продержать нас безвыходно все это время в классной комнате) и есть всего двое мужчин, причем один из них еще не вырос из коротких штанишек.
        Телефон теперь раскалился докрасна, по всем направлениям разлетались телеграммы. Тетя Сейди, отбросив всякую гордость, всякую видимость, что все обстоит так, как надо, и приглашают человека лишь за то, что он собой представляет, прибегла к сигналам бедствия. Мистер Уиллз, викарий, дал согласие оставить миссис Уиллз дома и явиться к обеду в Алконли без дамы. Это станет первой разлукой супругов за сорок лет. Так же принесла себя в жертву и миссис Астер, жена доверенного, а Астер-младший, сынок его, которому не сравнялось еще шестнадцати, спешно отряжен был в Оксфорд покупать себе фрак.
        Дэви Уорбеку было велено покинуть тетю Эмили и явиться тоже. Он обещал, но неохотно и только после того, как ему обрисовали весь ужас положения. Двоюродные братья в годах, престарелые дядюшки, о которых много лет не вспоминали, как о бесплотных духах, призваны были из забвения с просьбой воплотиться в явь. Почти все отвечали отказом, некоторые - в весьма резких выражениях: почти каждого из них в свое время чем-нибудь обидел дядя Мэтью, так глубоко и больно, что о прощении не могло быть и речи.
        Наконец дядя Мэтью почувствовал, что должен вмешаться. К балу он относился с глубоким безразличием, вовсе не считая, что в его обязанности входит развлекать гостей, которых воспринимал скорее как неотвратимое нашествие орды варваров, чем приезд милых сердцу друзей, собравшихся ради удовольствия повеселиться и гульнуть сообща. Что ему было далеко не безразлично, так это душевный покой тети Сейди; он не мог видеть, как она изводится, и решил, что пора принять меры. Дядя Мэтью поехал в Лондон и побывал на заседании палаты лордов, как раз последнем перед парламентскими каникулами. Поездка завершилась полной удачей.
        - Стромболи, Паддингтон, Форт-Уильям и Кертли дали согласие, - объявил он тете Сейди с видом фокусника, извлекающего из средней величины бокала четырех симпатичных упитанных кроликов. - Только пришлось обещать им охоту, - Боб, ступай скажи Крейвену, что он мне нужен завтра утром.
        В результате означенных ухищрений число персон обоего пола за обеденным столом уравнялось, к несказанному облегчению тети Сейди, хотя при мысли о кроликах дяди Мэтью ее разбирал невольный смех. Лорд Стромболи, лорд Форт-Уильям и герцог Паддингтонский были ее собственные давние партнеры на балах; сэр Арчибальд Кертли, заведующий Библиотекой парламента, слыл украшением обедов в избранном кругу высоколобых интеллектуалов; ему перевалило за семьдесят и он страдал жестоким артритом. Другое дело, конечно, - после обеда, когда начнутся танцы. Тут с Уиллзом воссоединится миссис Уиллз, с капитаном Астером - миссис Астер, на дядю Мэтью и Боба особенно рассчитывать как на партнеров не приходилось, а господа из палаты лордов скорее подадутся не в танцевальный зал, а к карточному столу.
        - Боюсь, останется девочкам надеяться на себя, - задумчиво сказала тетя Сейди.
        В известном смысле, однако, все сложилось к лучшему. Этих гостей дядя Мэтью выбрал сам, по собственному вкусу и из числа своих друзей, а стало быть, не исключалось, что он их примет вежливо - они, во всяком случае, хотя бы будут знать заранее, что за человек их хозяин. Напустить в Дом посторонних молодых людей было бы - и она это знала - чрезвычайно рискованно. Дядя Мэтью ненавидел посторонних, ненавидел молодых, и сама мысль, что у его дочерей могут появиться кавалеры, была ему тоже ненавистна. Впереди еще ждали подводные камни, но эти ей удалось благополучно миновать.


        Так вот каков он, бал! Вот она какова, та жизнь, которую мы ждали все эти годы - и дождались, она наступила - вот он, бал, он происходит сейчас, сию минуту, он совершается вокруг нас! Какое необыкновенное чувство, как будто это не на самом деле, а словно бы во сне. Только, увы, так непохоже на то, что представлялось, о чем мечталось - не самый лучший сон, признаться. Мужчины - такие низенькие, некрасивые, женщины - помятые какие-то, платья сидят нескладно, лица раскраснелись, от обогревателей разит керосином, а тепла совсем мало, но главное, главное - мужчины: либо совсем старики, либо уроды. А когда пригласят танцевать (уступив, как ты подозреваешь, настояниям доброго Дэви, который старается, чтобы мы не скучали на нашем первом балу), то не уносишься, как рисовалось тебе, порхать в восхитительном тумане, прижатая мужественной рукою к мужественной груди, а то тебя толкнут, то брыкнут - толк да брык на каждом шагу, и больше ничего. Балансируя на одной ноге, как царь Аист, не удержат равновесия - и, как царь Бревно[Ссылка на персонажей басни о том, как лягушки, в ответ на просьбу о царе, получили
сперва бревно, а потом - аиста, который их съел.] , всей тяжестью рушатся другой ногой тебе на пальцы. Что же до искрометной беседы, то хорошо, если хоть какой-нибудь - пусть даже самой пустой и бессвязной - хватит на целый танец или промежуток между танцами. И то все больше: «Ой, простите!» да: «Ох, виноват!» - правда, Линда уединилась-таки с одним из своих партнеров, уведя его смотреть на пораженные болезнями камни.
        Нас никогда толком не учили танцевать - мы почему-то считали, что танцы - нечто такое, что каждому дается естественно и без всяких усилий. Линда, по-моему, тогда же усвоила - а мне на это понадобились годы - что к поведению цивилизованного человека естественность вообще не имеет отношения, в нем все строится на искусственном и на искусстве, в той или иной степени доведенным до совершенства.
        Если вечер не обернулся для нас полнейшим разочарованием, то лишь благодаря компании из Мерлинфорда. Они нагрянули страшно поздно - мы, честно говоря, и думать про них забыли - но, как только поздоровались с тетей Сейди и завладели танцевальным залом, вся атмосфера вечера разом переменилась. Они поражали, они слепили глаз великолепием украшений, изяществом нарядов, блеском волос, дивным цветом лица; вот они-то действительно порхали в танце, едва касаясь земли, - речь, понятно, не идет об угловатом чарльстоне, но и его они отплясывали так ловко, что у нас дух захватывало от восхищения. С полной очевидностью обладали они также и умением вести искрометную, смелую беседу - у них она явно лилась, как ручеек, вольно, стремительно, играя и сверкая на солнце. Линду они покорили совершенно, тут же на месте она решила, что тоже станет одним из этих пленительных созданий и будет жить в том же мире, что и они, сколько бы ни потребовалось на это сил и времени. Я на такое не посягала. Я видела, что ими можно восхищаться, но они вращались по слишком отдаленной от меня орбите - скорее той, к которой принадлежали
мои родители; я же, с того дня, как меня забрала к себе тетя Эмили, очутилась на другой и возврата обратно не было - да я его и не желала. Что не мешало мне тоже упиваться их созерцанием, и, подпирая ли вместе с Линдой стенку, топая ли на непослушных ногах по залу с добряком Дэви, который изредка, отчаясь залучить к нам кого-нибудь из молодых людей, приглашал нас сам, я глаз от них не отрывала. Дэви, как выяснилось, был с каждым из них хорошо знаком, а с лордом Мерлином, по всей видимости, и вовсе состоял в дружеских отношениях. В перерывах между проявлениями доброты ко мне и Линде он держался вместе с ними и принимал участие в их изощренной болтовне. Он вызвался даже представить им нас, но, к сожалению, свободные тафтяные вставки, такие хорошенькие и оригинальные на примерках у миссис Джош, почему-то неуклюже топорщились рядом с шифоновыми туалетами гостей, такими струящимися, мягкими, - к тому же все, что нам выпало испытать в начале вечера, породило в нас ощущение собственной неполноценности; короче говоря, мы отказались.
        Ночью, в постели, я с особой тоской мечтала о крепких и надежных объятиях своего фермера. А Линда наутро объявила, что отказывается от принца Уэльского.
        - Я пришла к заключению, - сказала она, - что в придворном кругу скука смертная. Вот леди Дороти - придворная дама, а вы посмотрите на нее…



        ГЛАВА 6

        Последствием бала стало событие, какого никто не мог предугадать. Матушка лорда форт-Уильяма пригласила тетю Сейди с Луизой приехать к ней в Суссекс на бал охотников[Ежегодный бал для членов охотничьего клуба и их семей.] , а вскоре и от его замужней сестры им пришло приглашение на охоту и благотворительный бал в пользу местного лазарета. Пока они там гостили, лорд Форт-Уильям сделал Луизе предложение и оно было принято. Луиза вернулась в Алконли невестой и очутилась в центре внимания - впервые с той поры, когда рождение на свет Линды прочно оттеснило ее на задний план. Да, это было событие, и разговоры в достовом чулане не умолкали, как в присутствии Луизы, так и без нее. Она теперь носила на безымянном пальце красивое колечко с бриллиантиком, но, вопреки нашим надеждам, не выказывала особой склонности обсуждать в подробностях, как объяснялся в любви лорд (для нас отныне Джон, только разве это упомнишь) Форт-Уильям, а, заливаясь румянцем, укрывалась за дымовой завесой отговорок, что это святое. А вскоре вновь появился и он сам, дав нам возможность наблюдать его как отдельную самостоятельную
личность, а не часть почтенной троицы, образуемой им вкупе с лордом Стромболи и герцогом Паддингтонским. Заключение огласила Линда:
        - Старенький, бедняжка, - по-видимому, он ей нравится, но, честно говоря, будь он мой пес, отдала бы его усыпить.
        Лорду Форт-Уильяму было тридцать девять лет, но выглядел он безусловно много старше. Шевелюра у него сбилась назад, как пух в перине сбивается ночью к ногам, по выражению Линды, весь вид был какой-то неухоженный, потрепанный. Луиза тем не менее его любила и была впервые в жизни счастлива. Она всегда боялась дяди Мэтью, как никто другой, и не без веских оснований: он считал ее дурой и не давал себе труда хоть изредка обходиться с нею прилично - она была на седьмом небе от радости, что навсегда покинет Алконли.
        Подозреваю, что Линда, несмотря на все разговоры о старых псах и перинах, на самом деле очень ей завидовала. Надолго уезжала одна верхом и предавалась, мечтая вслух, все более несбыточным фантазиям; томленье по любви переросло у нее в полную одержимость. Надо было каким-то образом убить еще целых два года, пока ей настанет время выезжать в свет, но Боже мой, как медленно ползли дни! Линда слонялась по гостиной, раскладывала (подчас, едва начав, бросала) бессчетные пасьянсы, когда - в одиночестве, когда - в обществе Джесси, которую тоже заразила своей маятой.
        - Который час, дуся?
        - Угадай.
        - Без четверти шесть.
        - Нет, получше.
        - Шесть часов!
        - Похуже чуточку.
        - Без пяти?
        - Теперь правильно.
        - Если сейчас сойдется, выйду замуж за того, кого полюблю… Если сойдется, я в восемнадцать выйду замуж…
        Если сойдется - и тасует карты; если сойдется - и раскладывает. Нет, не выйдет, - последняя карта в колоде - дама, начнем сначала…
        Луизина свадьба состоялась весной. Подвенечное платье, тюлевое, в оборках и с веточками флёрдоранжа, было коротким, до колен, зато со шлейфом, по дикой моде того времени. Джесси из-за него очень волновалась.
        - Совсем неподходящее.
        - Отчего же, Джесси?
        - Для похорон, я хочу сказать. Ведь женщин всегда хоронят в подвенечном платье, правда? Представляешь, так и будут торчать твои мертвые ноги на всем виду.
        - Скажите, госпожа Смертяшкина! А я их шлейфом оберну.
        - Подумала бы о похоронщиках - приятно им будет?
        От подружек Луиза отказалась. Я думаю, ей хотелось, чтобы раз в кои-то веки смотрели больше на нее, а не на Линду.
        - Ты просто не понимаешь, - говорила Линда, - какой без подружек дурацкий вид у тебя будет сзади. Пожалуйста, поступай как знаешь. Нам же лучше, не нужно рядиться, словно чучело, в голубой шифон. Я ради твоего же блага стараюсь, вот и все.
        На день рождения лорд Форт-Уильям, большой любитель старины, подарил Луизе копию драгоценного украшения времен короля Альфреда[Альфред Великий (ок. 849 - ок. 900), король англосаксов.] . Линда, у которой склонность говорить гадости достигла к этому времени предела, сказала, что оно больше всего напоминает куриную какашку.
        - Такого же цвета, размера и той же формы. Тоже мне, украшение!
        - По-моему, прелестная вещица, - сказала тетя Сейди, но горький привкус от Линдиных слов все равно остался.
        У тети Сейди жила в ту пору канарейка, которая распевала целыми днями, соперничая чистотой и звонкостью своих трелей с самою Галли-Курчи. Всякий раз, слыша, как где-нибудь с таким же самозабвением заливается канарейка, я вспоминаю тот свой приезд, то счастливое время - и нескончаемый поток свадебных подарков, и как мы раскладывали их в танцевальном зале с возгласами восторга или ужаса, хлопоты, суету и дядю Мэтью в радужном настроении, которое, как иногда случается с хорошей погодой, держалось устойчиво день ото дня, и не верилось, что так бывает.
        Луиза становилась владелицей двух домов, одного - в Лондоне, на Коннот-сквер, другого - в Шотландии. Ей предстояло получать триста фунтов в год на булавки, кроме того она получала бриллиантовую диадему, жемчужное ожерелье, собственный автомобиль и меховой палантин. Словом, ее ждала завидная участь - если при этом она способна была терпеть рядом Джона Форт-Уильяма. На нас он наводил отчаянную скуку.


        Денек, назначенный для свадьбы, выдался ясный, погожий, и, когда мы с утра сходили посмотреть, как миссис Уиллз и миссис Джош справляются с праздничным убранством, оказалось, что вся светлая церковка обвешана букетиками весенних цветов. Потом ее знакомые очертанья потонули в прихлынувшем непривычном многолюдье. Я лично, подумалось мне, предпочла бы венчаться, когда здесь было совсем пусто - только цветочки и присутствие Святого Духа.
        Нам с Линдой до того не приводилось еще бывать на свадьбе, поскольку тетя Эмили - что было, по нашему мнению, очень нечестно с ее стороны - обвенчалась, уединясь от посторонних взоров, в часовне Дэвиного родового поместья на севере Англии, и мы оказались совсем неподготовлены к внезапному перевоплощенью в тот день нашей славной Луизы и скучнейшего Джона в неувядающие образы невесты и жениха, романтической Героини и романтического Героя.
        С того мгновенья, как мы вышли из Алконли, оставив Луизу один на один с дядей Мэтью ровно на одиннадцать минут - после чего они должны были последовать за нами на «даймлере», - все происходящее приобрело для нас оттенок истинного драматизма. Луиза, окутанная с головы до колен тюлем, сидела, не смея шелохнуться, на краешке стула; дядя Мэтью, с часами в руке, расхаживал взад-вперед по холлу. До церкви мы, натурально, добрались пешком и расположились на отведенном семейству месте сзади, очень удобном для захватывающего обозрения соседей, разряженных в пух и прах и непохожих на себя. Единственным из собравшихся, кто выглядел абсолютно как всегда, был лорд Мерлин.
        Неожиданно по рядам пробежало движенье. У ступеней, ведущих к алтарю, появился, возникнув, будто по мановенью волшебной палочки, из ниоткуда, Джон со своим шафером, лордом Стромболи. Оба в визитках, с густо набрильянтиненными волосами, - просто роскошные мужчины, но оценить этот факт по достоинству не хватило времени: уже миссис Уиллз заиграла, нигде не выдерживая пауз, «Гряди, голубица», и по проходу, спеша, как на пожар, устремился дядя Мэтью, таща рядом Луизу со спущенной на лицо фатой. В этот момент, по-моему, Линда охотно поменялась бы местами с Луизой, даже с условием - тяжким условием - счастливо жить-поживать до гроба с Джоном Форт-Уильямом. Не успели мы оглянуться, как Луизу, на сей раз с откинутой фатой, уже тащил по проходу в обратном направлении Джон, а миссис Уиллз так оглушительно и торжественно грянула «Свадебный марш», что в церкви чуть не полопались окна.
        Все прошло как по маслу, за одним маленьким исключением. Под звуки «Как лань желает»[Псалом 41,2.] (любимого Линдиного псалма) Дэви незаметно выбрался из церкви, велел одному из нанятых на свадьбу шоферов довезти себя до станции Мерлинфорд и отправился прямым сообщением в Лондон. Вечером он объяснил по телефону, что повредил себе во время пения миндалину и счел нужным немедленно показаться сэру Эндрю Макферсону, специалисту по уху, горлу, носу, а тот на неделю уложил его в постель. Почему-то с бедным Дэви все время приключались самые немыслимые происшествия.


        Уехала Луиза, разъехались гости после свадьбы, и Алконли, как водится в подобных случаях, объяло чувство унылого однообразия. Линда в те дни погрузилась в такой беспросветный мрак, что тетя Сейди и та встревожилась. Линда потом рассказывала, что много думала о самоубийстве и, очень может статься, совершила бы его, не будь столь велики сопряженные с ним практические трудности.
        - Попробуй-ка решись прикончить кролика - сама знаешь, - говорила она. - А тут как-никак - себя!
        Два года представлялись просто вечностью, не стоило и пытаться осилить такой срок, даже если по истечении его тебя ждет (а в этом она не сомневалась ни минуты, как верующий не сомневается в существовании рая) неземная любовь. Понятно, что это было бы самое время засадить Линду за работу - такую, как у меня, чтобы с утра до вечера и до седьмого пота, и некогда предаваться глупым мечтам, кроме немногих минут в постели, покуда не сморит сон. По-видимому, тетя Сейди смутно догадывалась об этом, во всяком случае, она убеждала Линду поучиться стряпать или заняться полезным делом в саду, или начать готовиться к конфирмации. Линда яростно все отвергала, не соглашаясь выполнять хотя бы какие-то нужные поручения в деревне, хотя бы помогать тете Сейди справляться с тысячами забот по дому, какие неизбежно выпадают на долю жене сельского дворянина. С нею, одним словом, как сто раз на дню твердил дядя Мэтью, гневно буравя ее синим глазом, не было совершенно никакого сладу.
        На выручку пришел лорд Мерлин. Он приметил ее на Луизиной свадьбе и попросил тетю Сейди привезти ее как-нибудь в Мерлинфорд. Через несколько дней он позвонил. К телефону подошел дядя Мэтью и, не отводя трубку от рта, крикнул тете Сейди:
        - Тебя этот хряк Мерлин!
        Если лорд Мерлин и услышал, а не слышать он не мог, это не произвело на него никакого впечатления. Он сам был человек с причудами и к чудачествам других умел относиться с пониманием. Бедная тетя Сейди, напротив, совсем смешалась и в результате приняла приглашение, которое при иных обстоятельствах, вероятнее всего, отклонила бы: приехать с Линдой в Мерлинфорд на ланч.
        Лорд Мерлин, казалось, мгновенно разгадал, в каком душевном состоянии находится Линда - был не на шутку поражен, когда узнал, что она вообще не учится, и сделал все возможное, чтобы дать какую-то пищу ее уму. Он показывал ей свои картины, объяснял, что нужно о них знать, вел с нею долгие беседы об искусстве и литературе, давал читать свои книги. Словно бы невзначай намекнул - и эта мысль была подхвачена тетей Сейди, - что ей и Линде не мешало бы прослушать курс лекций в Оксфорде, упомянул также, что в Стратфорде-на-Эйвоне как раз проходит сейчас Шекспировский фестиваль.
        Такого рода познавательные вылазки, от которых тетя Сейди сама получала большое удовольствие, вскоре сделались неотъемлемой частью жизни в Алконли. Дядя Мэтью пофыркивал поначалу, но он никогда не мешал тете Сейди делать то, что ей хочется - к тому же не образование как таковое внушало ему такой страх за своих дочерей, а скорее частная школа с ее опрощающим влиянием. Что касается гувернанток - да, их пробовали нанимать, но дольше нескольких дней ни одна из них не выдерживала дядю Мэтью, это пугающее скрежетанье вставными зубами, грозовые, разящие молнии синих глаз, щелканье пастушечьих бичей под окном ни свет ни заря. У меня тоже нервы, говорили они и уносили ноги на станцию, не успев зачастую даже распаковать сундук - огромный и такой неподъемный, будто в него наложили камней - в сопровождении коего неизменно приезжали.
        Один раз дядя Мэтью побывал с тетей Сейди и Линдой на шекспировском спектакле
«Ромео и Джульетта». Нельзя сказать, чтобы удачно. Он пролил реки слез и пришел в неописуемое бешенство из-за того, что так плохо кончается.
        - Все этот падре виноват, сукин кот, - повторял он по дороге домой, то и дело утирая слезы. - А мальчишка - как его там - Ромео мог бы знать, что поганый папист обязательно все испакостит. Кормилица тоже хороша, старая дура, - ручаюсь, что она католичка, дрянь несчастная.
        Так Линдина жизнь, свернув с однообразной равнины серой скуки, отчасти скрасилась присутствием внешних интересов. Ей стало ясно, что в мире, куда она стремится войти, - ярком, остроязычном мире лорда Мерлина и его друзей - ценится умственное развитие и она сможет блистать в нем лишь при условии, что в какой-то мере пополнит свое образование. Пустое времяпрепровождение за пасьянсом кончилось, теперь она сидела целыми днями, ссутулясь в уголку библиотечного дивана, и читала, покуда не отказывали глаза. Частенько заворачивала в Мерлинфорд, где, без ведома родителей, которые ни за что не пустили бы ее туда - да и вообще никуда - одну, оставляла Джоша на конюшем дворе в обществе задушевных приятелей, а сама часами болтала на самые разные темы с лордом Мерлином. Он знал, что перед ним неистово романтическая натура, предвидел впереди большие осложнения и не уставал внушать ей мысль о необходимости создать для себя прочную интеллектуальную основу.



        ГЛАВА 7

        Что могло побудить Линду выйти замуж за Энтони Крисига? За девять лет их совместной жизни люди задавали этот вопрос с назойливым постоянством, едва ли не каждый раз, как назывались их имена. За чем она погналась, на что польстилась, ведь не влюбилась же она в него, с какой же ей было стати и как это могло произойти? Да, он, по их сведениям, очень богат, но ведь не он же один - обворожительной Линде стоило только пальчиком поманить? Ответ был, разумеется, тот, что она в него просто-напросто влюбилась. Линда была столь романтична, что никогда не вышла бы замуж без любви, и я, которой довелось быть рядом и при первой их встрече, и почти все то время, пока продолжался их роман, с самого начала понимала, почему так случилось. Тони в те дни казался - особенно неискушенным деревенским девочкам вроде нас - существом великолепным, неотразимым. Когда мы впервые увидели его, на балу в честь нашего с Линдой дебюта, он учился на последнем курсе Оксфорда, состоял членом «Буллингдона»[Клуб для отдыха и развлечения оксфордских студентов-спортсменов из состоятельных семей.] - роскошный молодой человек,
безукоризненно одетый, обладатель «роллс-ройса», прекрасных лошадей и громадной шикарной квартиры, в которой он на широкую ногу принимал гостей. Высокого роста, белокурый, тяжеловатого, но ладного сложения, он тогда уже обнаруживал легкую склонность к напыщенности - свойству, с которым Линда пока еще не сталкивалась и находила его не лишенным привлекательности.
        Что сразу невероятно возвысило его в ее глазах - это его появление на балу вместе с лордом Мерлином. Такая уж вышла незадача - тем более, что и позвали-то его в последнюю минуту, взамен кого-то, кто не смог прийти.
        С Линдиным балом, в отличие от Луизиного, все складывалось гораздо более благополучно. Луиза, ныне лондонская замужняя дама, сумела обеспечить присутствие на вечере в тетисейдином доме изрядного числа молодых людей, большей частью шотландцев, светло-русых, скучных, благовоспитанных - дяде Мэтью при всем желании придраться было не к чему. Они без труда нашли общий язык со стайкой черноволосых скучных девиц, приглашенных тетей Сейди, и вечер «вытанцовывался» совсем недурно, хоть Линда, задрав нос, и объявила, что более унылого скопища не увидишь и в страшном сне. Дядю Мэтью все последние недели тетя Сейди умоляла явить снисхождение к молодежи и ни на кого не рявкать; он совершенно присмирел, и даже жалко становилось смотреть, как он, в стремлении угодить, крадучись пробирается сторонкой, словно наверху тяжело больной и на дворе выстлана солома.
        В доме, приехав посмотреть на мой дебют, гостили Дэви с тетей Эмили (тетя Сейди предложила тете Эмили, что вывезет меня в свет вместе с Линдой и организует нам вдвоем лондонский сезон; предложение было с благодарностью принято), и Дэви произвел себя в своего рода телохранители при дяде Мэтью, надеясь на возможность служить буфером меж ним и наиболее несносными из класса раздражителей.
        - Я буду чудо как обходителен с каждым из них, - сказал как-то дядя Мэтью в ответ на длительные увещанья тети Сейди, - но у себя в рабочем кабинете ни одного поганца не потерплю, так и знай. - И точно: провел почти весь конец недели (бал состоялся в пятницу, но гости оставались в доме до понедельника), запершись там на ключ и заводя на граммофоне то «1812 год»[Торжественная увертюра П. Чайковского.] , то «Залу с привидениями» попеременно. К вокальным формам он несколько охладел в том году.
        - Какая жалость, - говорила Линда, когда мы натягивали на себя бальные платья (на этот раз настоящие, из Лондона, и никаких свободных вставок), - так наряжаться, так замечательно выглядеть - и все ради этих луизиных ископаемых. Даром себя растрачиваем, называется.
        - Неизвестно, в деревне всякое может быть, - отвечала я, - вдруг кто-то приведет принца Уэльского.
        Линда метнула на меня негодующий взгляд из-под ресниц.
        - Я, если хочешь знать, возлагаю большие надежды на лорда Мерлина. Вот он действительно наверняка приведет каких-нибудь интересных людей.
        Пополнение во главе с лордом Мерлином прибыло, как и в прошлый раз, очень поздно, и в очень приподнятом настроении. Линда сразу обратила внимание на рослого молодого блондина в щегольском алом рединготе. Он танцевал с девушкой по имени Бэби Фэруэдер, которая часто гостила в Мерлинфорде; она и представила его Линде. Он пригласил ее на следующий танец, и она, покинув одного из юных Луизиных шотландцев, которому он был обещан, пошла топтаться с ним в бойком уанстепе. Мы с Линдой брали теперь уроки танцев, и если не порхали по залу легче мотыльков, то и краснеть нам за себя, как прежде, отнюдь не приходилось.
        Тони был в отличном расположении духа, чему немало способствовал превосходный коньяк лорда Мерлина, и Линда приятно поразилась, обнаружив, как ей легко и хорошо с этим членом мерлингфордского кружка. Все, что бы она ни сказала, он принимал со смехом; спустя немного они отошли посидеть - она болтала без умолку, и Тони покатывался со смеху. Более верного способа снискать симпатию Линды он не мог бы придумать, никто так не нравился ей, как любители посмеяться - ей и в голову не приходило, естественно, что Тони пребывает в легком подпитии. Они пересидели вдвоем весь танец. Что не укрылось от дяди Мэтью, который тотчас принялся расхаживать взад-вперед у них перед носом, бросая в их сторону свирепые взгляды, покамест Дэви, заметив, что дело принимает опасный оборот, не поспешил увести его под тем предлогом, что в холле будто бы коптит обогреватель.
        - Кто этот поганец с Линдой?
        - Крисиг, вы знаете, - член правления Английского банка, это его сын.
        - Проклятье, не хватало только, чтобы немчура в доме завелась - это кто же его приволок?
        - Ну, Мэтью, дорогой мой, не надо волноваться. Крисиги - не немчура, они живут здесь с незапамятных времен, это крайне почтенное семейство английских банкиров.
        - Немчура - она и есть немчура, - сказал дядя Мэтью, - и к банкирам у меня лично тоже не слишком лежит сердце. Притом наверняка малый сюда вломился самовольно.
        - Вовсе нет. Его привел Мерлин.
        - Я так и знал, что этот чертов Мерлин начнет рано или поздно водить сюда иностранцев! - взревел дядя Мэтью. - Я всегда это говорил, но чтобы немца навязать человеку - такого не ожидал даже от него!
        - А не пора ли обнести музыкантов шампанским, как по-вашему? - сказал Дэви.
        Но дядя Мэтью направился тяжелой поступью в котельную, где отвел душу за обстоятельной беседой о коксе с поденным работником по имени Тим.
        Тони между тем пришел к выводу, и вполне справедливому, что Линда - сногсшибательная красотка и презанятная собеседница. О чем он не замедлил ей сообщить и танцевал с нею снова и снова, покуда лорд Мерлин, ничуть не менее дяди Мэтью огорченный развитием событий, решительно и очень рано не увел свою компанию домой.
        - Завтра встречаемся на месте сбора, - сказал Тони, повязывая шею белым шелковым шарфом.
        Остаток вечера Линда провела в молчаливой задумчивости.
        - Никакой охоты, Линда, - сказала назавтра тетя Сейди, когда Линда сошла вниз в костюме для верховой езды, - это невежливо, твоя обязанность - остаться и занимать гостей. Взять и бросить их - на что это похоже!
        - Мамочка, мамулечка, - сказала Линда, - сбор у «Петушиного Подворья» и устоять нет сил, сама знаешь. К тому же и Флора так застоялась за неделю, что с ума сойдет. Будь ангелом, своди их посмотреть римскую виллу, придумай что-нибудь, а я обещаю, что рано вернусь. И потом, есть же Фанни, в конце концов, есть Луиза.
        На этой-то злополучной охоте все и решилось, во всяком случае для Линды. Первый, кого она увидела на месте сбора, был Тони, на великолепной гнедом коне. У Линды тоже всегда ходили под седлом превосходные скакуны, дядя Мэтью гордился ее искусством наездницы и подарил ей пару отличных резвых лошадок. След взяли сразу, потом был короткий, бешеный гон, когда Линда и Тони, слегка рисуясь друг перед другом, бок-о-бок перемахивали через каменные ограды. Вылетели на луг за деревней и стали. Две собаки подняли зайца - тот, очертя голову, плюхнулся в утиный пруд и забарахтался там в тоске, не чая выбраться. Глаза у Линды налились слезами.
        - Боже мой, бедный зайчик!
        Тони спрыгнул с коня и погрузился в воду. Выудил утопающего, выбрался с ним на берег, перепачкав щегольские белоснежные бриджи в зеленой тине, и опустил свою мокрую, едва живую ношу Линде на колени. То был его единственный в жизни романтический жест.
        Ближе к концу Линда отстала от охоты и напрямки, коротким путем, повернула к дому. Тони открыл ей ворота, снял шляпу и сказал:
        - Вы потрясающе ездите верхом, правда. До свиданья, приеду в Оксфорд, позвоню вам.
        Линда, не успев войти в дом, потащила меня в достов чулан и все это рассказала. Она влюбилась.
        Если учесть, в каком душевном состоянии Линда прожила два последних нескончаемых года, она явно обречена была влюбиться в первого же молодого человека, который попадется на пути. Иначе и быть не могло - другое дело, что ей не обязательно было выходить за него замуж. Это сделалось неизбежным из-за того, как повел себя дядя Мэтью. К огромному сожалению, лорд Мерлин - единственный, кто еще мог бы, пожалуй, убедить Линду, что Тони не совсем таков, каким она его себе представляет - через неделю после бала уехал в Рим и год пробыл за границей.
        Тони, покинув Мерлинфорд, возвратился в Оксфорд, а Линда сидела дома и все ждала, ждала, ждала телефонного звонка. Опять вернулся пасьянс. Если сейчас сойдется, значит он в эту самую минуту думает обо мне - если выйдет, то завтра он позвонит - если выйдет, я его встречу на охоте. Но Тони охотился с «Байсестером»[Название охотничьего общества.] и совсем не показывался в наших краях. Минули три недели; Линда начала уже приходить в отчаяние. Но вот как-то вечером, после обеда, раздался телефонный звонок - дядя Мэтью, по счастливой случайности, отправился на конюшню к Джошу потолковать насчет лошади, которую схватили колики, так что в кабинете никого не было и подошла к телефону сама Линда. Звонил Тони. У нее перехватило дыхание, она почти лишилась речи.
        - Алло, это Линда? Тони Крисиг говорит. Вы не приедете на ланч в этот вторник?
        - Ох, меня ни за что не пустят.
        - Да вздор, - очень нетерпеливо, - будут и другие девушки, из Лондона, - ну хотите, приезжайте со своей кузиной.
        - Хорошо, тогда с удовольствием.
        - Значит, увидимся - около часа что-нибудь - улица Короля Эдуарда, семь, квартира вам, полагаю, известна. Ее в свою бытности здесь занимал Олтрингем.
        Линда вышла после звонка дрожа и шепнула, чтобы я срочно поднималась в достов чулан. Нам категорически запрещалось встречаться с молодыми людьми в любое время суток без сопровождающих, а другие девушки таковыми не считались. Мы прекрасно знали, хотя столь отдаленная возможность даже не обсуждалась никогда в Алконли, что завтракать с молодым человеком у него на квартире нам не разрешат вообще ни под чьим присмотром, разве что сопровождать нас будет сама тетя Сейди. К такому вопросу, как эскорт для молодых девиц, в Алконли подходили с сугубо средневековой меркой, точно такой же, какая применялась к сестрице дяди Мэтью и к тете Сейди в их молодые годы. Принцип был тот, что ни при каких обстоятельствах нельзя видеться с молодым человеком наедине, пока ты с ним не обручена. Единственными, кто отвечал за соблюдение этого правила, считались твоя мать или тетки, а потому удаляться за пределы, доступные их недреманному оку, возбранялось. От возражения, нередко выдвигаемого Линдой, что вряд ли кто из молодых людей захочет сделать предложение девушке, которую почти не знает, отмахивались, говоря, что это
чепуха. Разве не сделал дядя Мэтью предложение тете Сейди в первый же раз как увидел ее - возле клетки с двуглавым соловьем на выставке в Уайт-сити?[Стадион и выставочный зал в Лондоне.] «Тебя только больше уважать будут за это». Очевидно, никому в Алконли не приходило в голову, что уважение - не то чувство, которым руководствуется современный молодой человек, ища в жене иных достоинств, нежели верность светским приличиям. Тетя Эмили, просвещаясь под влиянием Дэви, вела себя куда более разумно, но, попадая в дом к Радлеттам, я, конечно, должна была жить по их правилам.
        Сидя в достовом чулане, мы говорили и говорили. Сомнений в том, что ехать нужно, не возникало - иначе Линде конец, ей такого не пережить. Но каким образом вырваться на волю? Единственный способ, какой нам удалось придумать, сопряжен был с большим риском. Жила примерно в пяти милях от Алконли наша ровесница, скучнейшая девица по имени Лаванда Дэйвис, со своими скучнейшими родителями, и Линду, как она ни отбрыкивалась, заставляли раз в год по обещанию садиться в маленький тетисейдин автомобиль и ехать к ним на ланч. Так вот, надо сделать вид, что мы едем туда, уповая, что тете Сейди в ближайшие месяцы нигде не встретится ненароком миссис Дэйвис, этот столп Женского клуба, а шофер Перкинс воздержится от упоминания о том, что машина проехала не десять миль, а шестьдесят.
        Перед тем как идти ложиться спать, Линда сказала тете Сейди с деланной небрежностью, но, как послышалось мне, срывающимся, виноватым голосом:
        - Это Лаванда звонила. Зовет нас с Фанни к себе на ланч во вторник.
        - Обидно, курочка, - сказала тетя Сейди, - боюсь, что не смогу дать тебе свою машину.
        Линда побелела и прислонилась к стене.
        - Пожалуйста, мама, ну пожалуйста, мне так хочется.
        - К Дэйвисам? - с недоумением сказала тетя Сейди. - Душенька, но ты прошлый раз говорила, что в жизни больше к ним не поедешь - эти глыбы трески, говорила ты, - не помнишь? В любом случае, я уверена, что они тебя примут и в другой день.
        - Мамочка, ты не понимаешь. Суть в том, что у них будет один человек, который вырастил барсучонка, я так хочу с ним познакомиться.
        Все знали, что заветная Линдина мечта - вырастить барсучонка.
        - Вот оно что. А верхом вы не могли бы?
        - Колер[Род бешенства у лошадей.] и стригущий лишай, - сказала Линда; ее большие синие глаза понемногу наливались влагой.
        - Что ты сказала, душенька?
        - У них в конюшне. Колер и стригущий лишай - неужели ты хочешь, чтобы я подвергла бедняжку Флору такой опасности?
        - Ты уверена? Их лошади всегда так чудесно выглядят.
        - Спроси у Джоша.
        - Ну хорошо, посмотрим. Может быть, у Пули будет свободен «моррис», а нет - Перкинс, в крайнем случае, отвезет меня на «даймлере». Это такое собрание, что мне нельзя не поехать.
        - Ты самая-пресамая добрая! Пожалуйста, постарайся. Я так мечтаю о барсучонке.
        - Поедем в Лондон, как откроется сезон, - и некогда тебе будет размышлять о барсуках. Иди, спокойной ночи, детка.


        - Необходимо раздобыть где-то пудры.
        - И помады.
        Упомянутые предметы потребления находились у дяди Мэтью под строжайшим запретом, он предпочитал созерцать женские лица в натуральном виде и часто высказывался в том смысле, что краска существует для шлюх, а не его дочерей.
        - Я в одной книжке читала, что вместо помады годится сок герани.
        - Герань в это время не цветет, глупая.
        - А веки можно подвести голубым из Джессиной коробки с красками.
        - Волосы накрутим с вечера.
        - Возьму из маминой ванной вербеновое мыло. Распустим его в ванне и заляжем туда на целый час, то-то будем после благоухать.


        - Ты же, по-моему, терпеть не можешь Лаванду Дэйвис.
        - Помолчи, Джесси, будь добра.
        - А еще говорила, когда там была последний раз, что она, дескать, типичный антидост и по такой дурацкой физиономии грех не заехать достовой киянкой.
        - Ничего я такого не говорила. Не выдумывай.
        - Что это ты для Лаванды Дэйвис надеваешь лондонский костюм?
        - Иди отсюда, Мэтт, сделай милость.
        - Почему вы так рано собрались, ведь еще куча времени?
        - Потому что до ланча хотим посмотреть на барсучонка.
        - Ой, какая ты красная, Линда! Ой, до чего у тебя смешное лицо!
        - Закрой рот сию минуту, Джесси, и уходи или, даю честное слово, я выпущу твоего тритона обратно в пруд.
        Гонения, однако, не прекращались, покуда мы не сели в машину и не выехали со двора.
        - Привезла бы с собой Лаванду, чтоб нагостилась у нас всласть, не хочешь? - отпустила прощальную колкость Джесси.
        - Ничего себе досты, называется, - заметила Линда, - неужели догадались, как ты думаешь?
        Мы поставили машину на площади Кларендон-ярд и, имея впереди массу времени - мы выехали с запасом в полчаса на случай, если спустят сразу две шины, - направились в дамскую комнату магазина «Эллистон энд Кавел», где с некоторым сомнением оглядели себя в зеркале. На щеках у нас рдело по ядовито красному пятну, того же цвета были губы, но только по краям, посередине уже стерлось, на веках пластом лежала голубая краска из Джессиного рисовального набора. На этом фоне выделялись белые носы: у няни нашелся тальк, которым она много лет назад присыпала Робину попку. Выглядели мы, одним словом, как размалеванные деревянные куклы.
        - Остается держать хвост трубой, - неуверенно подытожила Линда.
        - Ох, не знаю, - сказала я, - мне всегда как-то легче чувствовать себя в своей тарелке с поджатым хвостом.
        Мы все разглядывали себя так и эдак, тая надежду, что в результате неким магическим образом избавимся от ощущения, что невесть на что похожи. Кончилось тем, что мы поработали немножко влажными носовыми платками и кричащие краски у нас на лице смягчились чуточку. Потом мы прошлись по улице, косясь на свое отражение в каждой встречной витрине. (Я не раз замечала, что когда женщина косится на каждую отражающую поверхность, заглядывает исподтишка в ручное зеркальце, то делается это, вопреки распространенному мнению, не столько из тщеславия, сколько, гораздо чаще, из ощущения, что у нее что-то не в порядке с платьем или лицом.)
        Теперь, когда мы все-таки добились своего, нас обуяли страхи и смятенье, не только от сознания своей испорченности и вины, но и в предвидении возможных промахов в незнакомом обществе. Подозреваю, что мы обе с удовольствием сели бы тогда в машину и укатили в обратном направлении.
        Ровно в час дня мы стояли у дверей квартиры, где жил Тони. Он встретил нас один, но было видно, что ожидается прибытие большой компании: стол - квадратный, покрытый белой, грубого полотна скатертью, - был весь уставлен приборами. Мы отказались от хереса и сигарет, предложенных нам, и наступило неловкое молчанье.
        - Ездили на охоту это время? - спросил он Линду.
        - Да, и не далее как вчера.
        - Удачный был день?
        - Очень. Собаки тотчас взяли след и ни разу не сбились за пять миль, а потом… - Линда внезапно вспомнила, как лорд Мерлин сказал ей однажды: «Охотьтесь сколько душе угодно, только ни в коем случае не вздумайте пускаться в разговоры на эту тему, скучнее ничего нет на свете».
        - Но это замечательно - ни разу за пять миль! Надо мне поскорее начинать охотиться с «Хитропом»[Название охотничьего общества в графстве Оксфордшир.] , им, говорят, невероятно везет в этом сезоне. Мы тоже славно поохотились вчера.
        Он принялся описывать это событие во всех подробностях, буквально по минутам - где взяли след и где настигли дичь, как первая лошадь под ним охромела и как, по счастью, он наткнулся на вторую, и так далее. Мне стало ясно, что имел в виду лорд Мерлин. Однако Линда, затаив дыхание, жадно ловила каждое его слово.
        Наконец с улицы донеслись какие-то звуки и он подошел к окну.
        - Вот и другие прибыли, отлично.
        Другие прибыли из Лондона на огромном «даймлере» и, переговариваясь, хлынули в комнату. Четыре хорошенькие девушки и молодой человек. Вскоре подошли еще несколько студентов с последнего курса; теперь все были в сборе. Нельзя сказать, чтобы мы получили большое удовольствие - все остальные здесь слишком близко друг друга знали. Весело сплетничали, хохотали, обмениваясь шутками, понятными им одним, выставлялись наперебой, но мы все-таки чувствовали, что это и есть Настоящая Жизнь, и остались бы вполне довольны тем уже, что наблюдаем ее со стороны, если б не это гложущее ощущенье вины, которое постепенно разыгралось вовсю; так муторно бывает, когда проглотишь какую-нибудь гадость. Линда бледнела всякий раз, как открывалась дверь - она, по-моему, всерьез ждала, что на пороге с минуты на минуту вырастет, щелкая бичом, дядя Мэтью. Улучив первый же удобный момент - а такой выпал не скоро, потому что, пока не пробило четыре, никто не тронулся из-за стола - мы попрощались и опрометью понеслись домой.
        Наши мучители, Мэтт и Джесси, катались туда-сюда на воротах гаража.
        - Ну и как, скажи, Лаванда? Упала при виде твоих век? Ты пошла бы умылась, пока Пуля не видал. Почему вы так долго? А кормили опять треской? А барсучонка вы видели?
        Из глаз у Линды брызнули слезы.
        - Вы от меня отстанете, антидосты бессовестные? - И с этим криком она убежала к себе в спальню.
        Любовь за один короткий день возросла троекратно.


        Гроза разразилась в субботу.
        - Линда, Фанни, Пуля вас вызывает в кабинет. И судя по его лицу, не хотела бы я быть на вашем месте. - Этими словами встретила нас на подъездной аллее Джесси, когда мы возвращались с прогулки верхом.
        У нас упало сердце. Мы переглянулись, предчувствуя недоброе.
        - Ну, будь что будет, - сказала Линда, и мы поспешили в кабинет, где с первого взгляда поняли, что произошло самое худшее.
        Тетя Сейди с горестным видом и дядя Мэтью со скрежетом зубовным изобличили нас в нашем преступлении. Синие молнии разлетались по комнате из его очей, ужасней Юпитерова грома были слова, которые он прорычал нам в лицо:
        - Вы отдаете себе отчет, что, будь вы замужем, ваши мужья могли бы развестись с вами из-за этого?
        Линда начала было спорить. Она познакомилась с законами о разводе, следя с начала и до конца за делом Расселов по газетам, которые шли на растопку в комнатах для гостей.
        - Не перебивай отца, - остановила ее тетя Сейди с предостерегающим взглядом.
        Но дядя Мэтью даже не заметил. Его увлек и поглотил бурный поток собственного негодованья.
        - Итак, поскольку нет, как обнаружилось, уверенности, что вы способны вести себя достойно, мы будем вынуждены принять соответствующие меры. Фанни завтра же может отправляться прямым ходом домой, и чтобы я тебя больше здесь не видел, понятно? Эмили в будущем придется установить над тобой строгий контроль, если получится, хотя ты так или иначе пойдешь по стопам своей мамочки, это ясно, как дважды два. Что касается вас, барышня, то вопрос о лондонском сезоне для вас закрыт - мы отныне глаз с вас не будем спускать ни на минуту - не очень-то приятно иметь родную дочь, которой нельзя доверять - а в Лондоне слишком много возможностей улизнуть из-под надзора. Сиди теперь и варись тут в собственном соку. С охотой тоже на этот год покончено. Тебе еще чертовски повезло, что тебя не выдрали, другой отец шкуру бы с тебя спустил, слыхала? А теперь марш в постель, и никаких разговоров друг с другом до отъезда Фанни. Завтра сажаю ее в машину - и скатертью дорога.
        Не один месяц прошел, покуда выяснилось, как они узнали. Казалось, что каким-то чудом, - на самом же деле все объяснялось просто. Кто-то забыл у Тони Крисига свой шарф, и он позвонил спросить, не наш ли это.



        ГЛАВА 8

        По обыкновению, оказалось, что дядя Мэтью более грозен на словах, чем на деле, хотя, по свидетельству живущих в Алконли, такого скандала на их памяти еще не бывало. Меня действительно отослали на другой день обратно к тете Эмили - Линда махала из своего окна, восклицая: «Какая же ты счастливая, что ты - не я!» (Совсем иная песня, чем ее обычное: «Какая все-таки прелесть, что я - такая прелесть!») - а ее разок-другой не пустили на охоту. После чего завинченные гайки ослабли, начался процесс «Хорошенького - Понемножку», и жизнь вошла постепенно в привычную колею, хотя в семействе было отмечено, что дядя Мэтью истер очередной зубной протез в рекордный срок.
        Планы на лондонский сезон строились, как ни в чем не бывало, и как ни в чем не бывало, в них фигурировала я. Мне говорили потом, что Дэви с Джоном Форт-Уильямом взяли на себя труд растолковать совместными усилиями тете Сейди и дяде Мэтью (дяде Мэтью - в первую очередь), что по современным понятиям наш поступок - совершенно нормальная вещь, хотя, конечно, приходится признать, что очень нехорошо было с нашей стороны так много и так безбожно врать.
        Обе мы просили прощения и обещали честь-честью, что никогда больше не будем действовать тайком, а если уж потянет сделать что-нибудь эдакое, то придем и спросим у тети Сейди.
        - И в ответ, понятно, каждый раз будем слышать «нет», - как, безнадежно глядя на меня, заключила Линда.
        На лето тетя Сейди сняла меблированный дом неподалеку от Белгрейв-сквер. Дом, до того безликий, что он не оставил по себе ни малейшего следа в моей памяти - помню только, что из моей спальни открывался вид на печные трубы с нахлобучками и что знойными летними вечерами я садилась у окна, глядела, как реют в воздухе ласточки, непременно парами, и сентиментально вздыхала о том, что у меня пары нет.
        Для нас это было, честно говоря, прекрасное время, хотя причиной радостного настроения служили, по-моему, не столько сами балы, сколько тот факт, что мы взрослые и что мы в Лондоне. Наслаждаться балами сильно мешала одна их принадлежность, именуемая Линдой «ребятки». Ребятки были скучны до зевоты и скроены все как один на тот же манер, что и шотландцы, которых Луиза привозила в Алконли; Линда, живя по-прежнему мечтой о Тони, их по отдельности не различала, не могла даже выучить, как кого зовут. Я же приглядывалась к ним с надеждой, думая о возможном спутнике жизни и добросовестно стараясь разглядеть в них самое лучшее, но ничего хотя бы отдаленно отвечающего моим требованиям так и не отыскалось.
        Тони доучивался в Оксфорде, отбывая последний триместр, и появился в Лондоне лишь под самый конец сезона.
        Присмотр за нами осуществлялся, как и следовало ожидать, с викторианской неусыпностью. Тетя Сейди и дядя Мэтью в буквальном смысле слова не выпускали нас из поля зрения, если не одной из них, так другого; тетя Сейди любила прилечь среди дня, и дядя Мэтью с полным сознанием важности своей миссии брал нас с собой в палату лордов, отводил на галерею для пэресс, а сам на задней скамье напротив предавался объятьям Морфея. Когда же он бодрствовал в парламенте, что случалось нечасто, то становился сущим наказаньем для партийных организаторов: никогда два раза подряд не голосовал с одной и той же партией, непросто было и уследить, в каком направлении работает его мысль. Так, например, он голосовал за применение стальных капканов, за виды спорта, сопряженные с умерщвлением животных, за скачки с препятствиями, но - против вивисекции и вывоза старых лошадей в Бельгию. Значит, у него есть на то свои резоны, тоном, не допускающим возражений, отвечала тетя Сейди, когда мы начинали прохаживаться по поводу его непоследовательности. Мне почему-то нравились эти послеполуденные дремотные часы под сумрачными
готическими сводами, нравилось слушать этот невнятный, неумолчный говор и наблюдать эти ужимки и коленца, а когда удавалось изредка расслышать чье-нибудь выступление, оно, как правило, оказывалось интересным. Линда их тоже любила; она витала далеко, поглощенная своими мыслями. Когда наступало время чаепития, дядя. Мэтью пробуждался, вел нас в парламентскую столовую пить чай с намасленными булочками, а потом отвозил домой отдыхать и одеваться на танцы.
        Дни с субботы по понедельник семейство Радлеттов проводило в Алконли, куда их вез громадный, небезопасный для тех, кого укачивает, «даймлер», а я - в Шенли, где тетя Эмили и Дэви нетерпеливо ждали подробного отчета о том, что случилось с нами за неделю.
        Пожалуй, главным, что занимало нас в те дни, были наряды. Линде понадобилось всего несколько раз побывать для наметки глаза на показе мод, после чего она все отдавала шить миссис Джош и, право, не знаю, каким образом, но получалось всегда свежо и очаровательно, чего мне достичь не удавалось, хотя мои туалеты, купленные в шикарных магазинах, стоили раз в пять дороже. Лишнее подтверждение того, говорил Дэви, что либо ты одеваешься в Париже, либо - уж не взыщи, как повезет. Было у Линды одно особенно умопомрачительное бальное платье, сшитое из массы светло-серого тюля и длиною до самых пят. Платья тем летом еще носили, большей частью, короткие, и явление Линды в нескончаемых ярдах тюля производило повсюду фурор, один только дядя Мэтью решительно его не одобрял, ссылаясь на то, что лично знает три случая, когда женщины сгорели заживо в тюлевых бальных платьях.
        Это платье и было на ней, когда Тони, в шесть утра при чудесной июльской погоде, в павильоне на Баркли-сквер, сделал ей предложение. Он приехал из Оксфорда недели за две до того, и скоро сделалось ясно, что ни на кого, кроме нее, он смотреть не хочет. Он исправно ходил на те же балы, что и она, и, два-три раза пройдясь в танце с другими, вел ужинать Линду, а потом уже до конца вечера неотступно держался при ней. Тетя Сейди как будто ничего не замечала, но для всех прочих в кругу дебютанток исход дела был предрешен, вопрос был лишь в том, где и когда Тони сделает предложение.
        Бал, выплеснувший их к нам (происходило это в прелестном старом павильоне на восточной стороне Баркли-сквер, теперь его снесли), готовился испустить дух - сонные ритмы плыли от музыкантов по опустелым залам, бедная тетя Сейди клевала носом, сидя на золоченом стульчике и ужасно томясь по своей постели, рядом с ней, продрогшая и смертельно усталая, изнывала я; все мои кавалеры разошлись по домам. Давным-давно рассвело. Линда который час где-то пропадала, никто в глаза не видел ее с самого ужина, и тетя Сейди, борясь с неодолимой сонливостью, тревожилась и начинала сердиться. К ней уже закрадывалась мысль, что Линда совершила непростительное прегрешенье и махнула в ночной клуб.
        Внезапно музыканты оживились, грянул «Джон Пил», предвещая, что в завершенье последует «Боже, храни короля», и по залу туда-сюда понеслись вскачь Линда в сером облаке тюля и Тони; с одного взгляда ее лицо все нам сказало. Мы влезли в такси следом за тетей Сейди (она никогда не позволяла себе задерживать на ночь шофера), мы ехали, плеща по лужам, мимо толстых шлангов, поливающих улицы, мы поднялись по лестнице к себе в комнаты - и все без единого слова. Солнце тронуло косыми неяркими лучами нахлобучки на трубах, когда я отворила окно. Не в силах думать ни о чем от усталости, я рухнула в постель.


        После танцев нам разрешалось поздно вставать, хотя тетя Сейди в девять часов всегда была на ногах и отдавала распоряжения по хозяйству. Когда сонная Линда в то утро спускалась по лестнице, дядя Мэтью встретил ее грозным рыком из холла:
        - Только что звонил этот немец поганый, Крисиг, хотел с тобой говорить. Я велел ему убираться к чертовой матери. Я не желаю, чтобы ты связывалась со всякой немчурой, поняла?
        - Но я уже связалась, - небрежно, с деланным равнодушием уронила Линда, - видишь ли, я с ним обручена.
        При этих словах из своей маленькой гостиной на первом этаже выскочила тетя Сейди и, взяв дядю Мэтью за руку, увела его прочь. Линда заперлась у себя в спальне и проплакала целый час, а мы с Джесси, Мэттом и Робином строили тем временем в детской предположенья о дальнейшем развитии событий.
        Помолвка вызвала сильнейшее противодействие не только со стороны дяди Мэтью, который был вне себя от разочарования и отвращенья, что Линда сделала такой выбор, но в равной мере и со стороны сэра Лестера Крисига, который вовсе не хотел, чтобы Тони женился до того, как заложит прочные основы своей карьеры в Сити. Кроме того, он надеялся, что его сын свяжет себя союзом с представительницей какого-нибудь столь же крупного банкирского дома. К помещичьему сословию он относился с пренебрежением, считая, что это несерьезная публика, которая отжила свое и не имеет будущего в современном мире, к тому же он знал, что громадные, завидные, лакомые состояния, которыми, без сомненья, все еще обладают подобные фамилии и из которых они извлекают бездарно мизерную пользу, всегда передаются по наследству старшему сыну, а дочерям предназначено в приданое ничтожно мало, а то и вовсе ничего. Сэр Лестер и дядя Мэтью встретились, невзлюбили друг друга с первой минуты и сошлись в решимости расстроить эту свадьбу. Тони отослали в Америку поработать в одном из банкирских домов Нью-Йорка, а несчастную Линду, поскольку сезон
завершился, увезли чахнуть от горя в Алконли.
        - Джесси, Джесси, одолжи мне, родненькая, те деньги, что у тебя отложены на побег - мне надо ехать в Нью-Йорк.
        - Нет, Линда. Я их по крохам собирала целых пять лет, с того дня, как мне исполнилось семь, я просто не могу взять и все начать сначала. И потом они мне самой понадобятся, когда настанет срок бежать.
        - Но я верну их тебе, солнышко, - Тони вернет, когда мы поженимся.
        - Знаю я мужчин, - отвечала Джесси замогильным голосом.
        И оставалась непреклонна.
        - Если бы только лорд Мерлин был здесь, - стонала Линда. - Он бы мне помог.
        Но лорд Мерлин все еще находился в Риме.
        Было у нее за душой на все про все пятнадцать шиллингов шесть пенсов, а значит, приходилось довольствоваться многословными ежедневными излияниями на бумаге, предназначенными Тони. Сама она носила в кармане пачечку коротких, малосодержательных писем с нью-йоркским штемпелем, написанных школьным невыразительным почерком.
        Через несколько месяцев Тони вернулся назад и объявил отцу, что до тех пор, пока не будет назначен день его свадьбы, он не в состоянии не только заниматься каким бы то ни было делом, включая банковское, но и вообще помышлять о своей будущей карьере. Линия поведения с сэром Лестером избрана была безошибочно. Все, что мешало делать деньги, требовалось устранить, и не медля. Если Тони, рассудительный мальчик, с которым отец в жизни не ведал забот, уверяет, что неспособен серьезно вникать в банковские тонкости, пока не женится, - стало быть, ему следует жениться, и чем скорее, тем лучше. Сэр Лестер пространно изложил, в чем, с его точки зрения, заключаются минусы подобного брака. Тони в принципе согласился, но сказал, что Линда молода, неглупа, полна энергии, что он имеет на нее большое влияние и не сомневается, что ее можно обратить в огромный плюс. Кончилось тем, что сэр Лестер дал согласие.
        - Могло быть хуже, - заметил он, - она хотя бы из хорошего круга.
        Леди Крисиг вступила в переговоры с тетей Сейди. Поскольку Линда к этому времени довела себя до полнейшего упадка и отравляла жизнь окружающим своим несносным поведением, тетя Сейди, втайне встретив последний поворот событий с большим облегчением, сумела убедить дядю Мэтью, что этот брак, пусть далеко не идеальный, неизбежен и если он не хочет навеки оттолкнуть от себя любимое дитя, то должен смириться и принять его с хорошей миной.
        - Могло быть хуже, я полагаю, - произнес без особой уверенности дядя Мэтью, - малый хотя бы не католик.



        ГЛАВА 9

        О помолвке должным образом дали объявление в «Таймс». Вслед за этим Крисиги пригласили владельцев Алконли с субботы до понедельника к себе в Гилдфорд. Леди Крисиг в своем письме к тете Сейди употребила словцо «уик-энд» и прибавила, что приятно будет поближе друг с другом познакомиться. Дядя Мэтью пришел в неописуемую ярость. Среди особенностей, присущих ему, была та, что он не только никогда не гостил в чужом доме (кроме как, и то крайне редко, у родни), но и рассматривал как личное оскорбление любую попытку предложить ему это. Выражение «уик-энд» он презирал, а свое отношение к мысли, что с Крисигами может быть приятно познакомиться поближе, выразил, саркастически фыркнув. Когда тете Сейди удалось несколько его утихомирить, она высказала встречное предложение - что, если вместо этого пригласить семейство Крисигов, отца, мать, дочь Марджори и Тони, с субботы до понедельника в Алконли? Бедный дядя Мэтью, проглотив главное горе, Линдину помолвку, твердо вознамерился, надо отдать ему справедливость, соблюдать наилучшим манером все внешние приличия и не собирался создавать осложнений для Линды,
испортив отношения с ее будущими родственниками. Он в глубине души питал большое уважение к родственным связям - был случай, когда Боб и Джесси стали при нем прохаживаться по адресу родича, десятой воды на киселе, который у всех в семье, включая дядю Мэтью, пользовался горячей нелюбовью; дядя Мэтью налетел на них, больно столкнул их лбами и произнес фразу, ставшую у Радлеттов классической:
        - Во-первых, он родственник, во-вторых, священник, и потому - цыц!
        Надлежащим порядком Крисигам послано было приглашение. Его приняли; договорились и о датах. По завершении чего тетя Сейди ударилась в смятение и призвала для поддержки тетю Эмили с Дэви. (Что до меня, я и так уже находилась в Алконли, приехав на несколько недель поохотиться.) Луиза у себя в Шотландии кормила второго ребенка, но надеялась, что сумеет выбраться потом на свадьбу.
        Пришествие четырех Крисигов в Алконли состоялось, что называется, донельзя через пень-колоду. Не успел заурчать на подъездной аллее автомобиль, который встречал их на станции, как во всем доме, словно по команде, погас свет - Дэви привез с собой кварцевую лампу самоновейшего устройства, она-то и произвела неполадку. Гостей пришлось провожать в холл в кромешной тьме, пока Логан тыркался по кладовке в поисках свечи, а дядя Мэтью бегал смотреть пробки. Леди Крисиг и тетя Сейди обменивались вежливыми фразами ни о чем, Линда с Тони хихикали в уголку, сэр Лестер ушиб подагрическую ногу, ударясь впотьмах о край стола, а с верхней ступеньки лестницы тонким плачущим голосом рассыпался в извинениях невидимый Дэви. Словом, вышла большая неловкость.
        Но вот, наконец, зажегся свет и Крисиги явились взорам. Сэр Лестер, высокий, белокурый с проседью, бесспорно мог бы претендовать на звание красивого мужчины, когда бы его не портило нечто глуповатое в выражении лица; жена и дочка были кургузенькие, пухленькие, и больше ничего. Тони явно пошел в отца, Марджори - в мать. Тетя Сейди, грубо выведенная из равновесия внезапным обращеньем в плоть и кровь бестелесных голосов из тьмы, поспешила отправить гостей наверх отдыхать и переодеваться к обеду. В Алконли бытовало мнение, что поездка из Лондона - акция, требующая предельной затраты сил и после нее людям необходимо отдыхать.
        - Что там еще за лампа? - спросил дядя Мэтью у Дэви, который продолжал взывать о прощении, по-прежнему прикрывая отдельные места халатиком, накинутым для приема солнечной ванны.
        - Видите, пища в зимние месяцы, как вам известно, практически не усваивается.
        - У меня - усваивается, черт бы вас подрал. - Последнее, обращенное к Дэви, следовало толковать как изъявление особливой симпатии.
        - То есть это вы так думаете, но на самом деле - нет. Так вот лампа посылает в ваш организм лучи, ваши железы начинают работать и пища снова приносит вам пользу.
        - Хорошо, хватит посылать лучи, пока мы не сменим напряжение. Когда в доме немчуры полно паршивой, хочется все же видеть, какого она тут беса выкамаривает.
        К обеду Линда вышла в белом платье вощеного ситца с очень пышной юбкой и кружевном черном шарфе. Она выглядела сногсшибательно, и видно было, что ее внешность произвела на сэра Лестера большое впечатление - леди Крисиг и мисс Марджори, обе в куцем жоржете с кружевной отделкой, кажется, не замечали этого. Марджори, безнадежно тоскливая девица на несколько лет старше Тони, не изловчилась до сих пор выйти замуж и не имела, судя по всему, никакого биологического оправдания своему существованию.
        - Вы не читали «Братьев»? - осведомилась у дяди Мэтью для затравки леди Крисиг, когда они принялись за суп.
        - Это что такое?
        - Новое сочинение Урсулы Лангдок - «Братья» - про двух братьев. Непременно прочтите.
        - Я, дорогая леди Крисиг, прочел за всю свою жизнь одну-единственную книгу, и это
«Белый клык». Такой силищи вещь, что я не вижу смысла читать что-либо еще. Это Дэви у нас читает книги - Дэви, ручаюсь, вы читали «Братьев».
        - И не думал, - с неудовольствием отозвался Дэви.
        - Я дам вам почитать, - сказала леди Крисиг, - книжка у меня с собой, я как раз дочитала ее в поезде.
        - В поезде, - сказал Дэви, - читать не следует никогда. Это невероятно утомительно, безумная нагрузка для нервных центров глаза. Вы мне позволите взглянуть на меню? Дело в том, что я на новой диете, один раз вы едите все белое, другой раз - красное. Замечательно помогает. М-мм… ах, какая жалость! Сейди - нет, она не слушает, - Логан, мог бы я попросить себе яйцо, только всмятку, и варить очень недолго. Это будет у меня белая еда, а то нас, вижу, ждет седло барашка.
        - Почему вам красное не съесть сейчас, а белое будет на завтрак, - сказал дядя Мэтью. - Я откупорил к обеду «Мутон Ротшильд» - для вас специально открыл, зная, как вы его любите.
        - Вот обида, - сказал Дэви, - потому что на завтрак, как я узнал, будет копченая селедочка, а я так ее люблю! Труднейшее решение… Нет, сейчас все-таки яйцо и глоток рейнвейна. Невозможно отказаться от селедки - так вкусна, так легко усваивается, но главное - как богата белками!
        - Селедка, - сказал Боб, - коричневого цвета.
        - Коричневый относят к красному. Разве не очевидно?
        Но когда подали шоколадный крем, не поскупясь на количество - впрочем, если мальчики бывали дома, его всегда не хватало, - обнаружилось, что его скорее относят к белому. Радлетты уже убедились, что никогда не знаешь, отвергнет ли Дэви определенное блюдо - пусть даже от него один вред, - если оно очень вкусно приготовлено.
        Тетя Сейди, в свою очередь, переживала не лучшие минуты рядом с сэром Лестером. Он был полон нудного ботанического воодушевленья и нисколько не сомневался, что она его разделяет.
        - Как хорошо вы, лондонские жители, всегда разбираетесь в садоводстве, - сказала она. - Вам нужно с Дэви поговорить, вот кто у нас истинный садовод.
        - Я, строго говоря, не лондонский житель, - с укоризной заметил сэр Лестер. - Я работаю в Лондоне, но ведь дом у меня в Суррее.
        - Это, я считаю, одно и то же, - мягко, но решительно возразила тетя Сейди.
        Казалось, вечеру не будет конца. Крисиги явно жаждали бриджа и к предложению заменить его подкидным дураком отнеслись прохладно. Сэр Лестер сказал, что у него была тяжелая неделя и надо бы, собственно, пораньше лечь спать.
        - Я вообще не знаю, как это можно выдержать, - участливо подхватил дядя Мэтью. - Только вчера говорил директору банка в Мерлинфорде - это же пытка, а не жизнь, возиться целый день с чужими деньгами, да еще в закрытом помещении.
        Линда пошла звонить лорду Мерлину, который только что вернулся из-за границы. Тони последовал за ней; они долго отсутствовали и возвратились смущенные и красные.
        Утром, когда мы слонялись по холлу в ожидании копченых селедок, которые уже возвестили о себе божественным ароматом, наверх у нас на глазах пронесли два подноса с завтраком для сэра Лестера и леди Крисиг.
        - Нет, проклятье, уж это ни в какие ворота, - объявил дядя Мэтью. - Чтобы мужчине подавали завтрак в постель - вы слыхали такое? - И с вожделением взглянул на свой шанцевый инструмент.
        Он, впрочем, немного смягчился, когда без чего-то одиннадцать они сошли вниз, вполне готовые идти в церковь. Дядя Мэтью был великий ревнитель церкви: читал из Библии во время службы, выбирал псалмы, собирал пожертвования и любил, чтобы его домашние исправно посещали богослуженья. Увы, оказалось, что Крисиги ко всему еще и поганые басурмане: недаром они при чтении символа веры резко повернулись лицом на восток. Эти люди, короче, принадлежали к разряду тех, кто, что ни сделает - все плохо, и дом огласился вздохами облегченья, когда они решили вечерним поездом вернуться в Лондон.


        - Тони - Основа[Персонаж из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», ткач, превращенный в осла, который представляется прекрасным прекрасной Титании.] при Линде, правда? - сказала я грустно.
        Мы с Дэви на другой день прогуливались вдвоем по Курьей роще. Дэви, среди прочих достоинств, обладал умением всегда понять, о чем ты говоришь.
        - Основа, - грустно согласился он. Он обожал Линду.
        - И ничто ее не разбудит?
        - Боюсь, что нет, пока не будет слишком поздно. Линда, бедняжка, - отчаянно романтическая натура, что для женщины пагубно. Женщины в большинстве своем, по счастью как для них, так и для всех нас, - безумно прозаичны, иначе вообще не знаю, на чем бы держался мир.
        Лорд Мерлин оказался отважнее других и высказал напрямую все, что думает. Линда отправилась навестить его и задала роковой вопрос:
        - Вы довольны моей помолвкой?
        На что он отвечал:
        - Нет, конечно. Зачем это вам?
        - Я люблю, - с гордостью сказала Линда.
        - Почему вы так думаете?
        - Я не думаю, я знаю.
        - Чепуха.
        - Ну, очевидно, вы ничего не понимаете в любви, так что с вами и толковать.
        Лорд Мерлин страшно рассердился и объявил, что зеленые девчонки понимают в любви не больше.
        - Любовь, - сказал он, - это для взрослых, как вам со временем предстоит убедиться. Вы обнаружите также, что она не имеет ничего общего с браком. Я всей душой за то, чтобы вы скоро вышли замуж, - через год, два года, - только ради Бога, ради всех нас, не выскакивайте очертя голову за такого зануду, как Тони Крисиг.
        - Если он такой зануда, зачем было приглашать его к себе в дом?
        - Я и не приглашал. Это Бэби его привезла, так как Сесил заболел гриппом и не мог приехать. К тому же мне не могло прийти в голову, что вы станете с бухты-барахты кидаться замуж за всякого, кого нечаянно занесет ко мне в дом.
        - Значит, будете вперед осмотрительней. Во всяком случае, не понимаю, почему вы говорите, что Тони зануда - он все знает.
        - Вот-вот, то-то и есть - он все знает. А как вам нравится сэр Крисиг? А леди Крисиг вы видали?
        Но для Линды семейство Крисигов озарялось сияньем совершенства, исходящим от Тони, и того, что говорилось против них, она слышать не желала. Она довольно холодно попрощалась с лордом Мерлином, пришла домой и наговорила про него кучу гадостей. А лорд Мерлин стал ждать, что подарит ей на свадьбу сэр Лестер. Оказалось - несессер из свиной кожи с темными черепаховыми принадлежностями и на них, золотом, - ее инициалы. Лорд Мерлин прислал ей сафьяновый, вдвое больше, с принадлежностями из очень светлой черепахи, и на каждом предмете, вместо инициалов, выложено бриллиантами: «ЛИНДА».
        Так положено было начало серии тщательно продуманных Крисиговых завидок.
        Приготовления к свадьбе шли негладко. Без конца возникали разногласия по поводу того, кто на сколько раскошелится. В состоянии дяди Мэтью предусматривалась известная доля для младших детей, которую он распределял по своему усмотрению, и ему, вполне естественно, не хотелось ничего давать Линде в ущерб другим, раз уж она выходит замуж за сына миллионера. Сэр же Лестер, со своей стороны, заявлял, что не выделит ей ни гроша, если дядя Мэтью тоже не внесет свою лепту - он вообще не горел желанием назначить ей что бы то ни было, утверждая, что замораживать часть капитала противоречит политике его семейства. Кончилось тем, что дядя Мэтью чистым упорством добился-таки для Линды мизерной суммы. Он очень волновался и расстраивался из-за этой истории и, хоть в том не было нужды, еще сильнее укрепился в своей ненависти к тевтонской расе.
        Тони и его родители хотели, чтобы свадьба состоялась в Лондоне. Дядя Мэтью говорил, что в жизни не слыхал более пошлой и вульгарной идеи. Женщин выдают замуж дома, модные свадьбы, по его мнению, - предел падения, он никогда не поведет свою дочь к алтарю Святой Маргариты[Приходская церковь палаты общин, одна из самых фешенебельных в Лондоне.] сквозь толпу глазеющих зевак. Крисиги объясняли Линде, что свадьба в деревне лишит ее половины свадебных подношений, не говоря уже о том, что в Глостершир посреди зимы не заманишь тех важных, тех влиятельных особ, которые окажутся впоследствии полезны Тони. Ко всем этим доводам Линда оставалась глуха. Она еще с тех дней, когда собиралась замуж за принца Уэльского, составила мысленно собственную картину того, как будет выглядеть ее свадьба, а именно, по возможности так, как изображают свадьбу в детском сказочном спектакле: огромная церковь, толпы народа внутри и снаружи, фотографы, белые лилии, тюль, подружки и многоголосый хор, поющий ее любимый гимн «Умолкли струны». Поэтому она выступала заодно с Крисигами против бедного дяди Мэтью, и когда в алконлийской
церкви вышло из строя отопление и таким образом чаша весов, по воле судьбы, окончательно склонилась в их пользу, тетя Сейди сняла дом в Лондоне и свадьбу, по всей форме и со всей вульгарностью, сопутствующей широкой огласке, отпраздновали в церкви Святой Маргариты.
        Одно цеплялось за другое - и, словом, к тому времени, когда Линде настал срок идти под венец, ее родители и родители ее мужа больше не разговаривали друг с другом. Дядя Мэтью безудержно проплакал всю церемонию, сэр Лестер, кажется, дошел до такой крайности, когда уже не плачут.



        ГЛАВА 10

        Я думаю, замужняя жизнь у Линды складывалась неудачно чуть ли не с самого начала, хоть, впрочем, я по-настоящему почти ничего не знала о ней. Никто не знал. Она выходила замуж вопреки достаточно серьезному противодействию, жизнь показала, что для противодействия имелись все основания и, значит, такой как Линда оставалось как можно дольше сохранять видимость того, что все прекрасно.
        Они поженились в феврале, медовый месяц провели, охотясь в Мелтоне, где сняли дом, и после Пасхи окончательно обосновались на Брайенстон-сквер. Тони после этого приступил к работе в старом отцовском банке и стал готовиться занять место на надежных скамьях консерваторов в палате общин - честолюбивый замысел, который в самом скором времени осуществился.
        Более близкое знакомство не заставило ни Радлеттов, ни Крисигов изменить свое мнение о новоявленной родне. Крисиги считали, что Линда взбалмошна, манерна и непрактична. Хуже всего, что, на их взгляд, она не способствовала успеху Тони в его карьере. Радлетты считали, что Тони бьет все рекорды по части скуки. Он имел обыкновение, выбрав тему для разговора, бубнить потом и бубнить, блуждая вокруг да около предмета, как кружит по полю мазила-игрок, неспособный сделать точный удар; он хранил в памяти устрашающее количество скучнейших фактов и без колебаний пускался излагать их, многословно и во всех подробностях, хотел того собеседник или нет. Он был бесконечно серьезен, он больше не смеялся Линдиным шуткам и веселый нрав, которым он, казалось, обладал, когда она впервые с ним познакомилась, объяснялся, должно быть, просто молодостью лет, винными парами и хорошим здоровьем. Теперь, став взрослым, женатым мужчиной, он решительно оставил все это в прошлом, проводя дневные часы в здании банка, а вечера - в Вестминстере и не находя времени развлечься или подышать свежим воздухом; выявилась истинная его
сущность, представив его во всей красе - напыщенным, загребущим ослом, с каждым днем все более похожим на своего отца.
        Ему не удалось обратить Линду в плюс. Крисиговский взгляд на вещи оказался выше понимания бедной Линды - как она ни старалась (а старалась она на первых порах изо всех сил, движимая безмерным желанием угодить), он оставался для нее загадкой. Дело в том, что она впервые в жизни столкнулась лицом к лицу с буржуазным складом ума, и участь, столь часто предрекаемая дядей Мэтью мне, как последствие моего буржуазного образования, в действительности постигла Линду. Все внешние, видимые глазом признаки были налицо: Крисиги говорили «представляют из себя», «одену платье» и «обую ботинки», «занять» вместо «одолжить» и даже склоняли Линду именовать их «папа» и «мама», что она в первоначальном пылу любви и делала, а после до конца своей замужней жизни не знала, как выкарабкаться из этой ситуации, употребляя при обращении к ним в их присутствии слово «вы», а так общаясь с ними, в основном, посредством открыток и телеграмм. Внутреннюю их сущность определял чисто торгашеский дух: все, на что бы ни упал их взгляд, расценивалось в категориях чистогана. Деньги были их оградой, их обороной, их надеждой на будущее и
опорой в настоящем, деньги возвышали их над ближними, отводили от них беду. Умственные способности тогда лишь внушали им уважение, когда приносили деньги, и в изрядных количествах; деньги служили для них единым мерилом успеха, деньги были сила и слава. Сказать, что человек беден, значило заклеймить его как пропащую личность, нерадивого работника, лодыря без царя в голове, без нравственных устоев. Если речь шла о ком-то, кто, несмотря на столь пагубный изъян, пользовался их расположением, они могли прибавить, что это невезенье. Себя от этого смертельного зла они позаботились обезопасить всеми мыслимыми способами. Дабы его не обрушил на их головы неподвластный их воле катаклизм вроде войны или революции, они разместили крупные денежные суммы в десятке разных стран, им принадлежали ранчо, животноводческие хозяйства, большие фермы в Южной Африке, гостиница в Швейцарии, плантация в Малайе; бриллианты чистой воды у них, конечно, и не думали сверкать на Линдиной красивой шейке, они лежали во множестве по различным банкам, камушек к камушку, удобно, - взял и унес.
        Для Линды, при ее воспитании, все это было непостижимо, в Алконли о таком предмете, как деньги, просто вообще не упоминали. Безусловно, дядя Мэтью имел большие доходы, но приносила их земля, и не обязательно в чистом виде, и значительная их доля опять возвращалась в землю. Его земля была святое, но превыше всего святое была Англия. Случись так, что страну его постигнет беда, он останется и разделит с нею ее участь - никогда не пришла бы ему в голову мысль, что можно в трудный час покинуть старую Англию, спасая собственную шкуру. Он сам, его семья, его владения неотъемлемы от нее, как и она неотъемлема от него - вовеки. Со временем, когда на горизонте начали собираться тучи, предвещая войну, Тони попробовал уговорить его перевести часть денег в Америку.
        - Это зачем? - сказал дядя Мэтью.
        - Может сложиться так, что вы рады будете уехать туда или послать детей. Деньги всегда придутся кстати…
        - Возможно, я стар, но стрелять могу, - с негодованием отвечал дядя Мэтью, - а детей у меня нет, если понадобится воевать - все они взрослые.
        - Но Виктория…
        - Виктории тринадцать лет. Она сделает то, что велит ей долг. Надеюсь, если дойдет до того, что к нам полезет чужеземная нечисть, все до единого - мужчины, женщины, дети, - будут сражаться, пока одна из сторон не поляжет. Во всяком случае, я ненавижу заграницу, жить там не соглашусь ни под каким видом, лучше уж в Курьей роще поселиться, в егерской хибаре, - что же до иностранцев, все они одинаковы и от всех меня тошнит, - завершил он многозначительно, буравя взглядом Тони, который, не обращая внимания, продолжал бубнить о том, как он умно распорядился, переведя разнообразные суммы денег в разнообразные места. Он пребывал в полнейшем неведении относительно той неприязни, которую питал к нему дядя Мэтью, а впрочем, учитывая странности в поведении моего дяди, неудивительно, если столь толстокожему существу, как Тони, затруднительно было уловить разницу в дядином обращении с теми, кого он любил, и теми, кого нет.
        На первый после свадьбы день рождения сэр Лестер подарил Линде чек на тысячу фунтов стерлингов. Она пришла в восторг и в тот же день истратила их на ожерелье из половинок крупных жемчужин, обрамленных рубинами, которое незадолго до того приглядела в ювелирной лавке на Бонд-стрит. Крисиги устроили для нее обед в семейном кругу, Тони должен был встретиться с нею уже там, так как задерживался у себя в конторе. Линда приехала в белом атласном платье, очень простом и очень открытом, и с ожерельем на шее, и прямо с порога направилась к сэру Лестеру со словами:
        - Такой чудесный подарок, спасибо, - посмотрите…
        Сэр Лестер был потрясен.
        - Вы столько отдали за него - все, что я послал?
        - Да. Я думала, вам будет приятно, если я куплю на них что-то одно и всегда буду помнить, что это вы мне подарили.
        - Нет, милая. Я имел в виду совсем не это. Тысяча фунтов - уже, что называется, капитал и, значит, нечто такое, от чего вы рассчитываете получить прибыль. Его не тратят просто так на побрякушку, которую наденут три-четыре раза в год и которая едва ли поднимется в цене. (И кстати, если уж вы покупаете драгоценности, пусть это всегда будут бриллианты - рубины и жемчуг слишком легко подделать, они не удержат своей цены.) Да, так я говорю, в этом случае вы надеетесь получить некий выигрыш. Вы могли попросить Тони поместить их для вас либо - что я, собственно, и имел в виду - могли устраивать на них приемы для важных лиц, которые будут полезны Тони по службе.
        Эти важные лица были все время живым укором бедной Линде. Крисиги неизменно видели в ней большую помеху их сыну, как в политике, так и в делах, потому что никакие усилия не помогали ей скрыть, какая тоска для нее эти самые лица. Подобно тете Сейди, она имела обыкновение по малейшему поводу укрываться в облаке скуки, в глазах ее появлялось отсутствующее выражение, душа витала вдалеке. Важным лицам это не нравилось, они не привыкли к этому, им нравилось, когда молодежь их слушает, внимает им сосредоточенно и почтительно, если уж удостоилась оказаться в их обществе. Линдины зевки в сочетании с сообщениями Тони о том, сколько насчитывается портовых инспекторов на Британских островах, привели к тому, что важные лица предпочитали избегать молодых Крисигов. Крисиги-старшие сокрушались и вину за такое положение вещей возлагали на Линду. Они видели, что она не проявляет ни малейшего интереса к работе Тони. Она и пробовала первое время, но ничего не получалось - она просто не понимала, как человек, у которого и так уже много денег, сможет взять и запереться в четырех стенах, без свежего воздуха и синего
неба, и прочей Божьей благодати, когда весна ему не весна и осень не осень, и смена времен года проходит незамеченной, сливаясь в тусклое однообразие - все для того лишь, чтобы обогатиться еще больше. К политике она по крайней молодости лет не чувствовала вкуса - да и политика в те дни, пока в нее не внес разнообразия своим пришествием Гитлер, служила развлечением для очень узкого круга посвященных.
        - Твой отец рассердился, - сказала она Тони, когда они шли домой после обеда.
        Сэр Лестер жил в Гайд-парк Гарденс, вечер стоял прекрасный, и они пошли пешком.
        - Неудивительно, - коротко отозвался Тони.
        - Но, милый, посмотри, какая прелесть! Устоять не было сил, ты понимаешь?
        - Вечно у тебя выверты. Будь добра, постарайся вести себя как взрослый человек.


        Осенью после Линдиной свадьбы тетя Эмили сняла небольшой домик на Сент-Ленард Террас, куда и водворилась вместе со мною и Дэви. Ей нездоровилось последнее время, и Дэви рассудил, что ее лучше увезти из деревни и дать ей отдохнуть от бесконечных хлопот, чего ни одной женщине дома не удается. У него только что вышел роман «Сквозь тесный туннель», который пользовался изрядным успехом в среде интеллектуалов. Это был психофизиологический этюд, посвященный исследователю Южного полюса, замурованному снежным заносом в хижине, где ему - и он о том знает - суждено через какое-то время умереть: припасов ему хватит на несколько месяцев. В конце он и умирает. Полярные экспедиции пленяли воображение Дэви, ему нравилось наблюдать с безопасного расстояния, надолго ли хватит телесной энергии, питаемой неудобоваримым и бедным витаминами продуктом.
        - Пеммикан, - говорил он весело, набрасываясь на яства, приготовлением которых славилась кухарка тети Эмили, - представляю себе, какой от него был вред.
        Тетя Эмили, вырванная из привычного течения жизни в Шенли, возобновила общение со старыми друзьями, принимала наших гостей и получала от всего этого такое удовольствие, что поговаривала о том, чтобы постоянно приезжать на полгода в Лондон. Что же касается меня, то никогда, ни до, ни после, я не знала такой счастливой поры. Лондонский сезон, проведенный мною с Линдой, доставил нам массу радости - отрицать это значило бы погрешить как против истины, так и против тети Сейди, мне даже долгие сумеречные часы в галерее для пэресс казались приятным развлечением - только все это странным образом воспринималось как нечто не связанное с действительностью, во всем присутствовало ощущение чего-то невзаправдашнего. Теперь же я твердо стояла обеими ногами на земле. Мне разрешалось делать то, что мне нравится, встречаться с кем я пожелаю, мирно, естественно, не нарушая никаких правил, - чудесно, когда приводишь домой друзей и их приветливо, хотя и несколько безучастно встречает Дэви, и нет надобности тайком проводить их черным ходом из страха, как бы в холле не разразился громкий скандал.
        В эти счастливые дни я благополучно обручилась с Альфредом Уинчемом, в то время - молодым преподавателем, а ныне - ректором Оксфордского Сент-Питерз колледжа. С этим добрым ученым человеком и живу я с тех пор душа в душу, в полном мире и согласии, обретя в нашем оксфордском доме то надежное убежище от житейских бурь и головоломок, которого всегда искала. И довольно о нем - это повесть о Линде, не обо мне.
        Мы тогда очень часто виделись с Линдой: она захаживала к нам, болтала часами. И не казалась одинокой, хоть я уверена, что она пробуждалась уже, подобно Титании, от колдовского наваждения - лишь очевидно тяготилась одиночеством, потому что муж ее пропадал целыми днями на работе, а вечера проводил в парламенте. Лорд Мерлин был за границей, а других близких друзей она пока не завела. Она скучала по людской толчее в доме, по оживленной сумятице, по нескончаемой бесцельной болтовне, составляющей семейную жизнь в Алконли. Я напоминала ей, как она раньше рвалась оттуда, и она без особой убежденности соглашалась, что жить своим домом замечательно. Она очень радовалась моей помолвке и одобряла Альфреда.
        - У него такой серьезный, умный вид, - говорила она. - Какие у вас будут хорошенькие черненькие детки - вы же с ним оба темноволосые под стать друг другу.
        Ему она, в общем, нравилась, и только, - он подозревал, что она крепкий орешек, и к чарам, которыми она приворожила Дэви и лорда Мерлина, оставался - к моему, должна признаться, облегчению - нечувствителен.
        В один прекрасный день, когда мы трудились над свадебными приглашениями, она пришла и объявила:
        - Я забрюхатела, как это вам нравится?
        - Словечко - уши вянут, - сказала тетя Эмили, - но, вероятно, тебя нужно поздравить, милая.
        - Вероятно, - сказала Линда. Она с тяжким вздохом опустилась на стул. - Чувствую себя, надо сказать, преотвратно.
        - Да, но подумай, сколько тебе это пользы принесет в конечном счете, - завистливо сказал Дэви, - такое дивное очищение организма!
        - Понимаю, что ты хочешь сказать… Ох, нам сегодня предстоит ужасающий вечер. Какие-то важные американцы. Тони, кажется, хочет о чем-то с ними договориться, а американцы согласны иметь с ним дело, только если я произведу на них впечатление. Может мне кто-нибудь это объяснить? Я знаю, что меня стошнит при них и на них и мой тесть будет страшно сердиться. Что за несчастье эти важные лица - повезло тебе, что ты с ними не знаешься.


        Ребенок - девочка - родился у Линды в мае. До родов она долго болела и очень серьезно болела после родов. Врачи сказали, что ей больше нельзя иметь детей, так как еще один ребенок почти наверняка убьет ее. Для Крисигов это был удар, потому что банкирам, подобно королям, требуется, по-видимому, много сыновей, но Линду, кажется, это не огорчило вовсе. Ребенок был ей абсолютно неинтересен. Я пошла навестить ее, как только к ней пустили. Она лежала, утопая в цветущих ветках и розах, страшная, - краше в гроб кладут. Я сама ждала ребенка и чувствовала вполне естественный интерес к Линдиному.
        - Как ты ее назовешь - и, кстати, где она?
        - В комнате у сестры - оно орет. Мойра, если не ошибаюсь.
        - Только не Мойра, котик, - как ты можешь? Жуткое имя, я хуже не слыхала!
        - Тони нравится, у него сестру звали Мойра, только она умерла - и представляешь себе, что я узнала (не от него, от их старой няни)? Умерла оттого, что Марджори стукнула ее молотком по голове, когда ей было четыре месяца. Интересная подробность, как по-твоему? И после этого говорят, что мы - необузданное семейство, а у нас, между прочим, даже Пуля насмерть никого не убивал - или, ты полагаешь, следует брать в расчет эту его палицу?
        - Все равно не понимаю, как ты можешь навьючить на несчастного младенца такое имечко, как Мойра, это просто жестоко.
        - Да нет, если вдуматься. Оно должно вырасти Мойрой, иначе не будет нравиться Крисигам (люди, я замечаю, с возрастом начинают соответствовать своему имени), а пусть уж лучше оно нравится Крисигам, потому что мне, откровенно говоря, - не нравится.
        - Как не стыдно, Линда, и вообще, ты не можешь еще судить, нравится она тебе или нет, - попыталась я возражать.
        - Нет, могу. Я всегда могу сразу сказать, нравится ли мне человек, а Мойра мне не нравится, вот и все. Типичнейший антидост, погоди, сама увидишь.
        В этот момент вошла сестра и Линда представила нас друг другу.
        - А, так вы и есть та самая двоюродная сестра, много о вас слышала. Вы, конечно, хотите увидеть девочку.
        Сестра опять вышла и вскоре вернулась с плетеной колыбелькой, битком набитой ревом.
        - Бедняжка, - сказала Линда равнодушно. - Милосердней уж не смотреть.
        - Не обращайте внимания, - сказала сестра. - Она изображает из себя негодяйку, но это все напускное.
        Я посмотрела все-таки и где-то в глубине, среди оборочек и кружев, обнаружила обычное кошмарное зрелище - орущий апельсин в шелковистом черном парике.
        - Очарование, правда? - сказала сестра. - Вы только на ручки посмотрите!
        Я слегка содрогнулась.
        - Я знаю, это звучит ужасно, но мне такие маленькие - как-то не очень, хотя, конечно, годика через два она будет загляденье.
        Рев пошел по нарастающей, вся комната огласилась противными воплями.
        - Несчастное существо, - сказала Линда. - Наверное, мельком увидело себя в зеркале, я думаю. Унесите его, сестра, сделайте милость.
        В комнату вошел Дэви. Он заехал, чтобы отвезти меня на ночь в Шенли. Снова пришла сестра и выпроводила нас, говоря, что с Линды хватит. За дверями палаты - Линда лежала в самом большом и дорогом родильном доме Лондона - я остановилась, ища глазами лифт.
        - Сюда, - сказал Дэви и, хихикнув смущенно, прибавил: - Я знаю, где что находится, не зря воспитывался в гареме. А, здравствуйте, сестра Тезигер! Необычайно рад вас видеть.
        - Капитан Уорбек! Надо сказать старшей сестре, что вы здесь!
        После чего лишь через час почти мне удалось вытащить Дэви из этого дома вдали от дома. Надеюсь, от моих слов не остается впечатление, что средоточием всей жизни Дэви была забота о собственном здоровье. Он полностью был занят своей работой, писал, издавал литературное обозрение, а забота о здоровье была у него увлечением и оттого больше бросалась в глаза в его свободное время - то время, когда я, в основном, и видела его. И с каким же наслаждением он предавался ему! Он, кажется, относился к своему телу с любовной заботливостью, какую фермер проявляет к поросенку, но не тому, что сам растет как на дрожжах, а к меньшенькому в помете, к заморышу, которого нужно не мытьем так катаньем довести до кондиции, достойной доброго имени фермы. Он и взвешивал свое тело, и выставлял его на солнышко, выводил на прогулку, упражнял, держал на особой диете, пичкал новомодными продуктами и лекарствами - но все не в коня корм. Оно упорно не прибавляло ни унции в весе и так и не достигло кондиции, достойной добропорядочной фермы, но все же продолжало кое-как существовать и радоваться жизни и благам, даруемым ею, хотя и
становясь порой жертвой недугов, коим подвержена всякая плоть, - равно как и другим, воображаемым недугам, от которых его с неиссякаемым усердием, с ревностным вниманием выхаживали славный фермер и его супруга.


        Тетя Эмили, когда я рассказала ей про Линду и злополучную Мойру, сразу же объявила:
        - Это она по молодости. Сколько я знаю, юные матери редко пылают к своим малышам. А вот когда они постарше - тогда детей обожают, и может быть, для ребенка даже лучше, когда мать молода и относится к нему без обожания, он более самостоятелен в жизни.
        - Но Линда ее, судя по всему, терпеть не может.
        - Как это похоже на Линду, - сказал Дэви. - Во всем у нее крайности.
        - Но она такая мрачная. Это, признайся, на нее не очень-то похоже.
        - Она перенесла тяжелейшую болезнь, - сказала тетя Эмили. - Сейди была в отчаянии. Два раза думали, что она умирает.
        - Не надо, - сказал Дэви. - Я не представляю себе мир без Линды.



        ГЛАВА 11

        Живя в Оксфорде, поглощенная своим мужем и молодой семьей, я в последующие несколько лет реже виделась с Линдой, чем когда-либо раньше. Что, однако, никак не сказывалось на близости наших отношений, они оставались прежними, и когда мы встречались, все было так, будто мы расставались на каких-нибудь два дня. Время от времени я останавливалась у нее, бывая в Лондоне, а она - у меня в Оксфорде, мы регулярно переписывались. Скажу сразу - единственное, чего она никогда со мной не обсуждала, был распад ее брака, а впрочем, в этом не было надобности, все и без того было ясно, насколько это возможно, когда речь идет об отношениях между женатыми людьми. Тони был, вполне очевидно, не столь хорош как возлюбленный, чтобы этим, хотя бы в первое время, возместить свои изъяны в другом - тягостную скуку своего присутствия, свою посредственность как личности. К тому времени как родился ребенок, Линда его разлюбила и с этих пор исполнилась к обоим полнейшего безразличия. Молодой человек, в которого она влюбилась, красивый, веселый, мыслящий, победительный, растаял при ближайшем знакомстве, как дым, оказался чистой
химерой, существующей лишь в ее воображении. Линда не впала в обычный грех - взваливать на другого вину за собственную ошибку, она просто-напросто отвернулась от Тони с предельным равнодушием. Что проще сделать, когда так мало видишь человека.
        Лорд Мерлин в это время развернул грандиозную программу Крисигских завидок. Крисиги постоянно жаловались, что Линда нигде не бывает, никогда не принимает, если буквально силком не заставишь, и вообще чуждается общества. Друзьям говорилось, что это деревенский дичок, для которого не существует ничего кроме охоты - зайдя к ней в гостиную, наверняка застанешь ее за натаской охотничьего пса и под каждой диванной подушкой обнаружится задушенный заяц. Ее выставляли безобидной дурочкой, смазливой пейзаночкой, неспособной стать помощницей бедному Тони, который вынужден в одиночку пробивать себе дорогу в жизни. Во всем этом содержалась доля истины: круг Крисигова знакомства составляла невыразимо скучная публика - бедная Линда, не сумев продвинуться в нем ни на шаг, действительно оставила все старания и замкнулась в более близком ей по духу обществе охотничьих псов и сонь.
        Лорд Мерлин, впервые после Линдиной свадьбы приехав в Лондон, немедленно ввел ее в свой собственный круг, тот, что всегда притягивал к себе ее взоры - в мир модной богемы, где она моментально освоилась, почувствовав себя в нем словно рыба в воде, и где стала с первой минуты пользоваться огромным успехом. Нет в лондонском обществе более ценного слагаемого, чем молодая, красивая, но безупречно порядочная женщина, которую можно пригласить на обед без мужа, и Линда скоро оказалась в положении, от которого немудрено вскружиться голове. Фотографы и светские хроникеры преследовали ее неотступно, и, правду сказать, возникало невольно ощущение - стоило, впрочем, провести в ее обществе полчаса, и оно рассеивалось - что она несколько навязла в зубах. С утра до ночи в ее доме толпился народ, треща без умолку. В беспечном, падком на развлечения Лондоне той поры, когда не только низшие, но и высшие классы становились жертвой безработицы, у Линды, тоже большой любительницы поболтать, обнаружилось много родственных душ. Молодые люди, субсидируемые родственниками, которые изредка мимоходом намекали им, что недурно
бы подыскать себе работу, но не оказывали в этом серьезной помощи (да и какая нашлась бы работа для таких, как они), слетались к Линде, словно пчелы на мед, роились вокруг нее, неумолчно жужжа. Рассаживались в ее спальне, на кровати, на ступеньках лестницы, пока она принимала ванну, на кухне, когда заказывала еду; по магазинам, в парк на прогулку, в кино, в театр, в оперу, на балет; обеды, ужины, ночные клубы, танцы, вечера, целый день и всю ночь напролет - под болтовню, нескончаемую болтовню.
        - Но о чем они говорят, ты не знаешь? - недоумевала тетя Сейди, не одобряя. Вот именно - о чем?
        Тони с утра пораньше спешил в банк, покидая дом с видом, преисполненным безмерной значительности, в одной руке - «дипломат», под мышкой - стопка газет. Его уход возвещал нашествие роя болтунов - словно они, притаясь за углом, только и ждали, когда он уйдет - и с этой минуты они заполняли весь дом. Очень милые, очень красивые, потрясающие в компании, с прекрасными манерами. Я, приезжая ненадолго, никогда не могла по-настоящему отличить их друг от друга, хоть и не оставалась бесчувственна к их обаянию, неотразимому обаянию жизнелюбия и веселого нрава. Определению «важные лица», однако, они не соответствовали ни с какой натяжкой, и Крисиги выходили из себя, наблюдая новый поворот событий.
        Тони, кажется, принимал его спокойно - он давно поставил на Линде крест в смысле пользы для своей карьеры, и ему скорее нравилось и льстило внимание прессы, провозгласившей ее красавицей. «Красавица-жена способного молодого члена парламента». Кроме того, он обнаружил, что их стали звать на большие приемы и балы, которые он посещал с большой охотой, являясь туда в поздний час после парламентских заседаний и где, помимо не стоящей внимания публики, которой забавлялась Линда, частенько заставал людей себе подобных и, значит, очень стоящих, которых можно изловить за стойкой бара и подвергнуть утомительным словоизвержениям. Напрасно было бы, однако, объяснять это старым Крисигам, которые с неискоренимым недоверием относились к модному обществу, к танцам - вообще ко всем видам развлечений, сопряженных, по их мнению, с расходами без всяких взамен за то осязаемых преимуществ. На Линдино счастье Тони был тогда в неважных отношениях с отцом из-за неких разногласий по поводу политики банка, и они реже навещали Гайд-парк Гарденс, чем первое время после свадьбы, а поездки в Платаны, имение Крисигов в Суррее, и
вовсе временно прекратились. Тем не менее при редких встречах Крисиги-старшие давали Линде понять, что недовольны ею как невесткой. Даже расхождение Тони во взглядах с отцом приписывалось ее влиянию - леди Крисиг, грустно покачивая головой, жаловалась друзьям, что Линда вызывает в нем к жизни не лучшие качества.


        И Линда принялась транжирить годы своей молодости, бесцельно швыряя их на ветер. Если бы ум ее позаботились развить систематическим образованием, то место всей этой пустой болтовни, увеселений, вечеров мог занять серьезный интерес к искусству или чтение; будь она счастлива в браке, та сторона ее натуры, что жаждала общения, возможно, обрела бы успокоение у камина в детской, - при настоящем же положении вещей возобладало бессмысленное коловращенье.
        Мы с Альфредом однажды вступили относительно нее в спор с Дэви, когда все это высказали вслух. На что Дэви обвинил нас в самодовольном резонерстве, хотя наверняка и знал в душе, что мы правы.
        - Но от Линды получаешь столько удовольствия, - повторял он, - она словно букетик цветов. Немыслимо таких людей расходовать на серьезное чтение, какой в этом толк?
        И все-таки даже он вынужден был признать, что по отношению к маленькой Мойре она ведет себя не так, как следует. (Девочка была пухлая, белобрысая, вялая, туповатая и скучная - Линда по-прежнему не любила ее, Крисиги же, наоборот, обожали, и она все больше времени проводила со своей няней в Платанах. Они радовались тому, что ребенок с ними, но это не мешало им без конца осуждать Линду за ее поведение. Теперь по их рассказам получалось, что Линда - светский мотылек, легкомысленная и бессердечная женщина, забросившая свое дитя.)
        Альфред сердито говорил:
        - Что самое удивительное - она даже романов не заводит. Не понимаю, что ей дает такая жизнь, это сплошная пустота.
        Альфреду нравится, когда люди разложены по полочкам и снабжены ярлыком, чтобы понятно было, где карьерист, честолюбец, где добродетельная жена и мать, а где прелюбодейка.
        Линда вела светскую жизнь без всякой цели - попросту собирала вокруг себя разного рода досужую публику, лишь бы уютно было с ними болтать по целым дням, а кто человек - миллионер или голодранец, принц крови или румынский беженец - ей было абсолютно все равно. Несмотря на то что, за исключением меня и ее сестер, все ее приятели были мужчины, она пользовалась столь безупречной репутацией, что люди подозревали, будто она влюблена в своего мужа.
        - Линда верит в любовь, - говорил Дэви, - это безудержно романтическая натура. В данный момент, уверен, она подсознательно ждет неодолимого искушенья. Легкие романы ей совершенно неинтересны. Будем надеяться, когда оно возникнет, то не окажется еще одним Основой.
        - Я думаю, она действительно похожа на мою мать, - сказала я, - а у нее все до единого оказывались Основой.
        - Бедная Скакалка, - сказал Дэви, - но ведь сейчас она счастлива, правда, со своим белым охотником?


        Очень скоро Тони, как и следовало ожидать, превратился в сущий монумент напыщенности, с каждым днем все более напоминая отца. Масштабные, далеко идущие идеи, как поправить положение капиталистов, переполняли его, что же касается рабочих, он не скрывал своей нелюбви и недоверия к ним.
        - Ненавижу низшие классы, - произнес он однажды, сидя со мною и Линдой за чаем на балконе палаты общин. - Норовят прибрать к рукам мои деньги, скоты ненасытные. Ничего, пусть только попробуют.
        - Ах, помолчи, Тони, - сказала Линда, извлекая из кармана соню и начиная скармливать ей крошки. - Вот я их люблю, я, по крайней мере, выросла среди них. Твоя беда, что ты и низшие классы не знаешь, и к высшим не принадлежишь - ты просто богатый иностранец, которого занесло жить сюда. Нельзя пускать человека в парламент, если он не жил в деревне, хотя бы какое-то время, - да мой старый Пуля, и то знает лучше тебя, что говорит, когда выступает в парламенте.
        - Я жил в деревне, - сказал Тони. - Убери животное, люди смотрят.
        Он никогда не обижался, мешало сознание своей значительности.
        - В Суррее, - с бесконечным презрением сказала Линда.
        - Во всяком случае, когда твой Пуля последний раз выступал по вопросу о пэрессах в своем праве, его единственный довод против того, чтобы они заседали в парламенте, был - их пустишь, а они, чего доброго, станут пользоваться той же уборной, что и пэры.
        - Ну, разве он не прелесть? - сказала Линда. - Они ведь там все так думали, и только он один осмелился сказать вслух.
        - Вот это - самое худшее в палате лордов, - сказал Тони. - Является такой «гость из глуши», когда ему на ум взбредет, и навлекает позор на всю палату, неся околесицу, а газеты ему уделяют огромное внимание, и у людей создается впечатление, что нами правят полные недоумки. Надо бы этим старым лордам понимать, что их долг перед собственным классом - сидеть дома и помалкивать. О действительно великолепной, основательной, необходимой работе, которую ведут в палате лордов, рядовой обыватель и понятия не имеет.
        Сэру Лестеру предстояло в скором времени стать членом палаты лордов, так что Тони неспроста принимал сей предмет близко к сердцу. Отношение к так называемому рядовому обывателю сводилось у него в общих чертах к тому, что его надлежит постоянно держать под прицелом пулемета, но поскольку из-за слабости, проявленной в прошлом знаменитыми виговскими фамилиями, это сделалось невозможным, его следует удерживать в подчинении баснями, что вот-вот, за ближайшим поворотом, ждут радикальные реформы, разработанные партией консерваторов. Умиротворять его таким способом можно до бесконечности, только бы не было войны. Война сплачивает людей, открывает им глаза, ее надобно избегать любой ценой, в особенности - войну с Германией, где у Крисигов финансовые интересы и много родственников. (Они вели свое происхождение от юнкерского рода и кичились перед своей прусской родней, а те в свою очередь смотрели на них свысока за принадлежность к коммерческим кругам.)
        Как сэр Лестер, так и сын его были большие почитатели герра Гитлера - сэр Лестер во время поездки в Германию встречался с ним, его возил на своем «мерседесе-бенц» доктор Шахт.
        Линда не интересовалась политикой, но была, безотчетно и не рассуждая, англичанкой. Знала, что один англичанин стоит сотни иностранцев, тогда как для Тони один капиталист стоил сотни рабочих. Здесь, как и почти во всем прочем, они расходились кардинально.



        ГЛАВА 12

        С Кристианом Толботом Линда по странной иронии судьбы познакомилась в доме своего свекра в Суррее. Шестилетняя Мойра постоянно жила теперь в Платанах - это, кажется, всех устраивало: Линду, небольшую охотницу заниматься домашним хозяйством, избавляло от необходимости жить на два дома, а Мойра получала возможность дышать свежим воздухом и есть деревенскую пищу. Предполагалось, что Линда с Тони будут приезжать еженедельно с пятницы до воскресенья, - Тони обыкновенно так и делал. Линда, фактически, приезжала только на воскресенье, и примерно раз в месяц.
        Дом был в Платанах отвратительный. Как бы коттедж-переросток, иными словами, - большие комнаты, но со всеми недостатками коттеджа: низкие потолки, подслеповатые окна с ромбовидными переплетами, неровные половицы и много сучковатого некрашеного дерева. Обставлен - ни со вкусом, ни безвкусно, вообще без малейших притязаний на вкус, не отличаясь к тому же и особым удобством. Сад вокруг него сочла бы раем любительница-акварелистка: цветочные бордюры, альпийские и водяные садики, доведенные до пошлого совершенства, резали глаз огромными редкого уродства цветами, каждый - вдвое крупнее и в три раза ярче, чем ему полагается и, по возможности, не того цвета, какой назначен природой. Трудно сказать, когда сад выглядел противней и больше смахивал на мечту о цветном кино - весною, летом или осенью. Только глубокой зимой, под милосердным покровом снега он сливался с окружающим ландшафтом и приобретал сносный вид.
        Как-то субботним утром в апреле 1937 года Линда, у которой я гостила в Лондоне, взяла меня туда с собой до воскресенья, что делала уже не раз. В качестве, как я догадываюсь, буфера между собою и Крисигами, и в особенности, пожалуй, - между собою и Мойрой. Считалось, что я пользуюсь у Крисигов сугубым расположением - сэр Лестер иногда брал меня на прогулку и намекал, как ему жаль, что Тони женился не на мне, такой серьезной, образованной, такой прекрасной женщине и матери.
        Земля по сторонам дороги стояла в сплошном цвету.
        - Вся разница между Сурреем и настоящей, подлинной землей, - говорила Линда, - та, что в Суррее, когда ты видишь цветущие деревья, то знаешь, что плодам не бывать. Вообрази на минуту Ишемскую долину, а теперь взгляни на эту бессмысленную розовую пену - совершенно иное ощущение. Вот погоди, сад в Платанах представит нам вообще апофеоз пустоцветенья.
        Так и случилось. Почти не проглядывала нигде прелестная весенняя зелень, молоденькая, бледная, с желтизной, - каждое дерево поглотили колышущиеся вороха папиросной бумаги, где розовой, где лиловатой. Внизу нарциссы росли так густо, что тоже заглушали зелень, - новый сорт, устрашающих размеров, либо мертвенно-белые, либо темно-желтые, с мясистыми толстыми лепестками, совсем не похожие на хрупких друзей твоего детства. Общее впечатление - декорации к музыкальной комедии, то самое, что и требовалось сэру Лестеру, который за городом на удивление правдоподобно разыгрывал роль старосветского английского помещика. Колоритного такого. Миляги.
        Он возился в саду, когда мы подъехали, - в старых вельветовых штанах, так и задуманных, чтобы выглядели поношенными, просто не верилось, что они были когда-нибудь новыми, в твидовом старом пиджаке того же рода, с садовыми ножницами в руке, с понурой корги у ног и с мягкой улыбкой на лице.
        - А, вот и вы, - сказал он сердечно. (А тебе виделась, словно на рекламной картинке, надпись, пузырем истекающая из его виска - «Думает: «Ты никудышная невестка, но пусть никто не говорит, что это наша вина, у нас тебя всегда встречает радушная улыбка и ласковое слово».) - Надеюсь, машина в пути не подвела? Тони с Мойрой поехали кататься верхом, я полагал, они вам встретятся. Какое великолепие сейчас в саду, а? Подумать не могу, что надо ехать в Лондон и оставлять всю эту красоту там, где некому ею любоваться. Пойдемте пройдемся перед ланчем - Форстер позаботится о ваших вещичках - вы только, Фанни, позвоните в парадную дверь, он, может быть, не слышал автомобиля.
        И он повел нас по царству мадам Баттерфляй.
        - Должен предупредить вас, - сказал он, - к ланчу придет довольно хорохористый персонаж. Не знаю, знаком ли вам старый Толбот - старик профессор, он живет в деревне? Так это его сын, Кристиан. Коммунист в некотором роде, способный малый, только совсем сбился с панталыку, журналист, подвигается в какой-то газетенке. Тони не выносит его, с детских лет терпеть не может, очень сердился, что я позвал его сегодня, но я считаю, время от времени не мешает подпускать к себе этих левых. Когда они видят хорошее отношение со стороны таких, как мы, они становятся совершенно ручными.
        Это сказано было таким тоном, будто он спас некоему коммунисту жизнь на войне и тем самым обратил его, благодарного, в завзятого тори. В действительности во время первой мировой войны сэр Лестер рассудил, что грешно ему, с такой замечательной головой, пускать себя на пушечное мясо, и устроился на бумажную работу в Каир. Никому он жизнь не спасал, никого ее не лишал и своею не рисковал, а завязал вместо этого много ценных деловых контактов, дослужился до майора и получил орден Британской империи, не упустив, таким образом, своего ни тут, ни там.
        Итак, к ланчу явился Кристиан и повел себя крайне хорохористо. Необычайно красивый молодой человек, высокий, белокурый, но совершенно иного типа, чем Тони; худой, с очень английской внешностью. Одет - ни на что не похоже: серые фланелевые брюки, неподдельно изношенные, изъеденные молью, с массой кругленьких прорех в самых неприличных местах, никакого пиджака и фланелевая рубашка, один рукав которой разорван клочьями от запястья до локтя.
        - Ваш батюшка пишет что-нибудь в последнее время? - осведомилась у него леди Крисиг, когда они сели за стол.
        - Вероятно, - сказал Кристиан, - поскольку профессия такая. Я у него, правда, не спрашивал, но это как бы подразумевается - как подразумевается, что Тони в последнее время занят банковским делом.
        После чего он положил на стол между собой и леди Крисиг голый локоть, вылезающий наружу из дыры в рукаве, круто повернулся к Линде, сидящей рядом по другую сторону, и стал подробно, в мельчайших деталях рассказывать ей о постановке
«Гамлета», которую видел не так давно в Москве. Культурные Крисиги внимательно слушали, вставляя при случае замечания, рассчитанные на то, чтобы показать, что они хорошо знают Гамлета: «Это не совсем совпадает с моим представлением об Офелии» или «Но ведь Полоний был глубокий старик», к чему Кристиан оставался абсолютно глух, набивая себе рот одной рукой, держа локоть на столе и не сводя глаз с Линды.
        После ланча он сказал ей:
        - Пошли пить чай с моим отцом, он вам понравится. - И они ушли вдвоем, оставив Крисигов квохтать до самого вечера, словно лиса забралась к ним в курятник.
        Сэр Лестер повел меня к водяному садику, заросшему огромными розовыми незабудками и темно-бурыми ирисами.
        - Не слишком похвально со стороны Линды, - сказал он. - Мойра так мечтала показать ей своих пони. Девочка боготворит мать.
        На самом деле - ничуть не бывало. Она хорошо относилась к Тони и с полным равнодушием - к Линде; уравновешенная, флегматичная, вовсе не склонная боготворить кого бы то ни было - это у Крисигов так полагалось, что ребенок должен боготворить свою мать.
        - Не знаете ли вы такую Пикси Таунзенд? - спросил он неожиданно.
        - Нет, - честно отвечала я, в то время я даже не слыхала о ней. - А кто это?
        - Одна очень милая особа. - И он заговорил о другом.
        Линда вернулась, только-только успевая переодеться к обеду, изумительно красивая. Призвала меня к себе поболтать, пока она принимает ванну - Тони в детской наверху читал Мойре на сон грядущий. Линда была в совершенном восторге от своего похода в гости. Отец Кристиана, рассказывала она, живет в малюсеньком домике, разительно непохожем на Крисиггоф, как его называет Кристиан, потому что, хоть он и крошечный, в нем ничего нет от коттеджа - высокий стиль и изобилие книг. Книги по стенам, стопки книг на столах и стульях, груды - на полу. Мистер Толбот - полная противоположность сэру Лестеру, ничего колоритного во внешнем облике, ни единого намека на то, что перед вами ученый быстрый, собранный, и очень смешно рассказывал о Дэви, с которым хорошо знаком.
        - Одно очарование, - твердила Линда с сияющими глазами. Имея в виду, как я прекрасно понимала, что это Кристиан - одно очарование. Он произвел на нее потрясающее впечатление. Как выяснилось, он говорил без умолку и, в разных вариантах, на одну и ту же тему - как политическими средствами сделать этот мир лучше. Линда со времени своего замужества досыта наслушалась профессиональных разговоров о политике от Тони и его друзей, но та политика затрагивала исключительно личные интересы и служебные места. А так как лица, о которых шла речь, представлялись ей безнадежно старыми и неинтересными и получат ли они место на службе или нет не имело для нее ни малейшего значения, она зачислила политику в разряд скучных предметов и, когда ее начинали обсуждать, уносилась в облака. Но политика в изложении Кристиана не наводила на нее скуку. За то время, что они шли в этот вечер назад от его отца, он совершил с нею путешествие по всему свету. Он показал ей фашизм в Италии, нацизм в Германии, гражданскую войну в Испании, потуги на социализм во Франции, тиранию в Африке, голод в Азии, реакцию в Америке и гибельную
тень правого крыла над Англией. Только СССР, Норвегия и Мексика удостоились скупой похвалы.
        Линда, как спелый плод, едва держалась на своей ветке. Стоило тряхнуть дерево - и она пала. Умная и энергичная, но без всякого выхода для своей энергии, несчастливая в браке, равнодушная к своему ребенку, угнетенная втайне сознанием собственной никчемности, она созрела, чтобы отдаться либо высокой идее, либо любви. Идея, изложенная привлекательным молодым человеком, сделалась неотразимой - как и он сам.



        ГЛАВА 13

        Бедные Алконли вдруг очутились в положении, когда почти одновременно в жизни трех из их детей наступил кризис. Линда сбежала от Тони, Джесси сбежала из дому, а Мэтт сбежал из Итона. Родители вынуждены были признать, как рано или поздно приходится признавать всем родителям, что дети вырвались из-под контроля и отныне распоряжаются своей жизнью по-своему. Растерянные, недовольные, до смерти встревоженные, они ничего не могли поделать, став теперь всего лишь зрителями на спектакле, который вовсе им не нравился. То был год, когда родители наших сверстников, если дети не оправдывали в чем-то их надежд, утешали себя словами:
«Ну ничего, хорошо хоть не так, как у бедных Алконли!»
        Линда, отбросив всякое благоразумие, презрев житейскую мудрость, какую успела почерпнуть за годы, проведенные в лондонском свете, заделалась ярой коммунисткой, донельзя утомляя и приводя в замешательство всех и каждого проповедью новооткрытого учения не только за обеденным столом, но и с традиционного «ящика из-под мыла» в Гайд-парке и прочих столь же малопочтенных трибун и в конце концов, к безмерному облегчению семейства Крисигов, переехала к Кристиану. Тони возбудил дело о разводе. Для тетушки и дяди это было тяжелый удар. Да, Тони им никогда не нравился, но они были люди неисправимо старых взглядов - брак был, по их понятиям, браком, и прелюбодеяние подлежало осуждению. Тетю Сейди в особенности потрясло то, с каким легким сердцем Линда бросила маленькую Мойру. Я думаю, для нее все это слишком напоминало мою мать, и Линдино будущее отныне рисовалось ей вереницей неуправляемых скачков.
        Линда приехала повидаться со мною в Оксфорд. Она ездила сообщить свою новость в Алконли и теперь возвращалась в Лондон. По-моему, это был очень мужественный поступок - поехать и сказать самой, недаром, войдя ко мне, она (что было совсем на нее непохоже) первым делом попросила выпить. Она была сама не своя.
        - Боже мой, - сказала она. - Я и забыла, как Пуля бывает страшен - даже теперь, когда, казалось бы, у него над тобою нет власти. Все было в точности как в тот раз, когда мы ездили на ланч к Тони - опять у него в кабинете, и он буквально рычал на меня, а мама, бедная, сидела с несчастным видом, но и она тоже возмущена, а ты знаешь, как она умеет уколоть сарказмом. Ладно, все это позади. Какое блаженство, что мы снова увиделись!
        Мы не виделись с того самого воскресенья в Платанах, когда она познакомилась с Кристианом, и, естественно, я хотела услышать, что у нее происходит.
        - Ну что, - сказала она. - Живу с Кристианом, в его квартире, правда, она, надо сказать, очень маленькая, но, пожалуй, это даже к лучшему, потому что мне приходится вести домашнее хозяйство, а я, кажется, не сильна по этой части - хорошо, что он силен.
        - Да уж, иначе ему хоть пропадай, - сказала я.
        Линда в своей семье славилась тем, что у нее все валится из рук, она даже галстук не умела повязать себе, одеваясь на охоту, это неизменно проделывали за нее дядя Мэтью или Джош. Живо помню, как она стоит перед зеркалом в холле, дядя Мэтью повязывает ей галстук со спины, оба невероятно сосредоточены - и Линда приговаривает:
        - А, теперь понимаю. В следующий раз обязательно справлюсь сама.
        Она ни разу в жизни постель себе не постелила, так что едва ли можно было полагать, что она наведет чистоту и порядок в Кристиановой квартире.
        - Фу, противная! Только это такой кошмар - стряпня, я хочу сказать. Духовка эта - Кристиан поставит туда что-нибудь и говорит: «Через полчаса вынимай». А мне не хватает духу сказать, что я боюсь, проходит полчаса, я набираюсь храбрости, открываю, - а оттуда волна адского жара обдает тебе лицо. Немудрено, что люди порой от отчаяния засовывают голову в духовку и уже не вынимают обратно. Да, и видела бы ты, что вытворяет со мной пылесос - один раз взбунтовался ни с того ни с сего и ринулся к шахте лифта. Я как заверещу - спасибо Кристиан подоспел на помощь в последнюю минуту. По-моему, домашняя работа гораздо утомительнее и страшнее охоты, никакого сравнения, и при этом после охоты нас кормили свежими яйцами и заставляли часами отдыхать, а после домашней работы тебе предлагают действовать дальше как ни в чем не бывало. - Она вздохнула. - Кристиан очень сильный, - прибавила она, - и очень храбрый. Ему не нравится, когда я верещу.
        Мне показалось, что она выглядит усталой и озабоченной - я тщетно искала свидетельств огромного счастья или огромной любви.
        - Ну а что Тони - как он это принял?
        - О, Тони, в сущности, безумно доволен, теперь он может жениться на своей любовнице без публичного скандала, без надобности выступать ответчиком в деле о разводе, без ропота со стороны консерваторов.
        Как это было похоже на Линду - ни словом не намекнуть, даже мне, что у Тони есть любовница.
        - И кто же она? - спросила я.
        - Такая Пикси Таунзенд. Знаешь этот тип - молодое лицо при седых волосах, крашенных в голубой цвет. Обожает Мойру, живет поблизости от Платанов и ездит с ней верхом каждый день. Отъявленный антидост, но я сейчас только рада, что она есть, это меня совершенно избавляет от ощущения вины - им будет всем без меня настолько лучше!
        - Не замужем?
        - Была, но уже много лет разведена. Привержена всему тому же, что мило сердцу бедняги Тони - гольф, бизнес, устои консерваторов - все то, на что я не пригодна, сэр Лестер не надышится на нее. Воображаю, как они будут счастливы.
        - Ну так, теперь хотелось бы узнать побольше о Кристиане.
        - Ох, это одно очарование. Ужас какой серьезный, знаешь, коммунист - и я теперь тоже - вокруг целый день товарищи, вот уж кто истинные досты, и есть один анархист. Причем товарищи анархиста не любят - странно, правда? Я-то считала всегда, что это одно и то же, но Кристиану он нравится, за то, что швырнул бомбу в короля Испании - романтично, согласись. Зовут Рамон, сидит весь день и предается тяжким раздумьям о шахтерах в Овьедо, потому что у него брат - шахтер в Овьедо.
        - Да, котик, но ты расскажи, про Кристиана.
        - Ах, Кристиан - это очарование, ты должна к нам приехать погостить - впрочем, это, пожалуй, будет не совсем удобно - приезжай навестить нас. Поразительный человек, ты не поверишь, отстоит от других людей в такой мере, что почти и не замечает, есть ли они рядом или нет. Ему дороги одни идеи.
        - Надеюсь, и ты ему дорога.
        - Да, наверное, только он совсем особенный, и мысли его - о другом. Я должна тебе рассказать - вечером, накануне нашего побега (вообще-то я просто переехала в Пимлико на такси, но побег звучит романтичнее), он обедал у своего брата - естественно, я решила, что они будут говорить обо мне, обсуждать это все, и часов в двенадцать не выдержала и звоню ему: «Это я, милый, ну, как ты провел вечер, о чем вы разговаривали?» А он на это: «Что-то не помню - о партизанской войне, если не ошибаюсь».
        - Его брат тоже коммунист?
        - Что ты, нет, - он служит в Министерстве иностранных дел. Дико величественный, похож на чудище морское - ну, ты понимаешь.
        - А, так это тот самый Толбот - да, понятно. Я как-то их не связывала. Ну и каковы теперь твои планы?
        - Да он говорит, что женится на мне, когда я разведусь. Несколько глупо, на мой взгляд, я скорее согласна с мамой, что одного раза достаточно, когда речь идет о браке, но он считает, что на таких, как я, если уж с ними живут, - то женятся, а главное, - какое будет блаженство не зваться больше Крисиг. Посмотрим, во всяком случае.
        - Так чем ты живешь, скажи? Вероятно, не ходишь больше на вечера и прочие сборища?
        - Дуся, еще какие убийственные сборища, ты вообразить себе не можешь - на обыкновенные он ходить не дает никогда. Гранди[Гранди, Дино ди Морандо (род. в
1895 г.), итальянский политик, фашист.] на той неделе давал банкет с танцами, сам позвонил и пригласил меня с Кристианом - очень мило, я считаю, он всегда очень мило ведет себя по отношению ко мне, но Кристиан вознегодовал и объявил, что, если мне не ясно, почему туда идти нельзя, меня никто не держит, но он не пойдет ни под каким видом. Ну и, конечно, кончилось тем, что мы оба не пошли, а мне потом говорили, что было замечательно. К Рибсам нам тоже нельзя, а еще… - и она назвала ряд семей, столь же известных своим гостеприимством, сколько и своими правыми убеждениями. - Хуже всего у коммунистов то, что сборища, на которых бывать не возбраняется, такие… нет, все очень занятно и трогательно, только не слишком весело и всегда их устраивают в каких-то мрачных местах. Нам, например, на будущей неделе предстоят три - какие-то чехи в Мемориальном зале Сакко и Ванцетти на Гоулдерс-Грин, эфиопы в Паддингтонских банях и Парни из Скотсборо[Юноши-негры, проходившие по громкому судебному процессу в городке Скотсборо (США).] тоже в каком-то захудалом помещении. Сама понимаешь.
        - Парни из Скотсборо? Они что, еще существуют? Постарели изрядно, должно быть.
        - Да, и основательно съехали вниз по общественной лестнице, - фыркнув, сказала Линда. - Помню, Брайен давал бесподобный вечер в их честь - самый первый вечер, когда меня взял с собой Мерлин, оттого он мне и запомнился, вот было удовольствие! В четверг не будет ничего похожего. (Душенька, я совершаю вероломство, но поболтать с тобой, первый раз за столько месяцев, - такое упоенье! Товарищи очень славные, только с ними никогда не поболтаешь, они все время произносят речи.) Я постоянно говорю Кристиану - хорошо бы его приятели придумали, чем оживить свои собрания, а нет - пусть больше не устраивают их, какой смысл устраивать печальные вечера, не понимаю, - а ты? У левых печаль вообще не проходит, потому что они слишком близко принимают к сердцу дело, за которое ратуют, а с делом всегда обстоит не важно. Ручаюсь, что Парни из Скотсборо кончат на электрическом стуле, вот увидишь, разве только прежде умрут от старости. Им сочувствуешь всей душой, но что толку, все равно всегда держат верх такие, как сэр Лестер. Товарищи, правда, этого, кажется, не понимают и к тому же, на свое счастье, незнакомы с сэром
Лестером, а поэтому пребывают в уверенности, что нужно и дальше собираться на эти тоскливые вечера.
        - А в чем ты ходишь туда? - спросила я с любопытством, подумав, что Линда в своих дорогих на вид туалетах должна выглядеть совсем не к месту в этих банях и мемориальных залах.
        - Знаешь, сначала это была нешуточная загвоздка, я невероятно волновалась, но выяснилось, что пока на тебе шерсть или хлопок, все в порядке. Шелк и атлас - вот что неприемлемо. А я и так ничего не ношу, кроме шерсти и хлопка, так что я оказалась в выгодном положении. Никаких драгоценностей, понятно, а впрочем, я все равно их оставила на Брайенстон-сквер, так уж воспитана, - хотя, признаться, не без сожаления. Кристиан ничего не смыслит в драгоценностях - я ему рассказала, думала, он будет доволен, что я отказалась от них ради него, а он только уронил:
«Что ж, на это есть Бирманская ювелирная компания». Такой смешной, невозможно, - вы должны поскорее встретиться снова. Мне пора, дорогая, повидалась с тобой - и ожила.
        Сама не знаю почему, но у меня осталось ощущение, что Линда вновь обманулась в своих чувствах, что странница по пустынным пескам опять увидела всего лишь мираж. И озеро - вот оно, и деревья; измученные жаждой верблюдицы опустились на колени и тянутся к воде, еще несколько шагов, и… увы, ничего, все та же пыль и бесплодная пустыня.


        Всего через несколько минут после того, как Линда уехала, продолжая путь назад в Лондон, к Кристиану и товарищам, меня посетил новый гость. На этот раз - лорд Мерлин. Мне очень нравился лорд Мерлин, я восхищалась им, питала к нему слабость, но я отнюдь не состояла с ним в столь близких отношениях, как Линда. Я, откровенно говоря, робела перед ним. Чувствовала, что со мной его в любой момент подстерегает скука, да и вообще я представляю интерес лишь постольку, поскольку связана с Линдой, и сама по себе не заслуживаю внимания - так, просто одна из незаметных оксфордских жен. Безликая наперсница, и только.
        - Плохи дела, - заговорил он отрывисто и без предисловий, хотя мы не виделись с ним до этого несколько лет. - Только что возвратился из Рима - и что застаю? Линда с Кристианом Толботом. Поразительная вещь - стоит мне отлучиться из Англии, как Линда тут же связывается с очередной неподходящей личностью. Сущее бедствие - как далеко это зашло? Еще не поздно поправить?
        Я сказала, что он по чистой случайности разминулся с Линдой, и еще какие-то слова о том, что ее брак с Тони сложился несчастливо. Лорд Мерлин только отмахнулся от них - жест был обескураживающий. Я почувствовала себя глупо.
        - Естественно, она ни в коем случае не осталась бы с Тони - никто этого и не ожидал. Беда в том, что она угодила из огня да в полымя. Давно это началось?
        Я отвечала, что отчасти, по-моему, он покорил ее воображение коммунизмом.
        - В Линде всегда ощущалась потребность в идеалах.
        - Идеалах, - произнес он пренебрежительно. - Не надо, милая Фанни, путать идеалы с идеалом. Да нет, Кристиан - привлекательный малый, к такому именно и потянет после Тони, но это катастрофа. Если она его любит, то хлебнет с ним горя, если нет - значит она ступила на тот же путь, что и ваша матушка, а он сулит Линде очень мало хорошего. В любом случае не вижу ничего утешительного, полный мрак. И, разумеется, ко всему прочему - отсутствие денег, а ей без денег нельзя, они ей необходимы.
        Он подошел к окну, откуда открывался вид на позлащенный закатом Крайст-Черч[Один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета.] по ту сторону улицы.
        - Я Кристиана знаю с детских лет, - продолжал он, - мы большие друзья с его отцом. Кристиан из тех, кто шагает по жизни без привязанностей - люди для него ничего не значат. Женщины, любившие его, жестоко страдали, он попросту не замечал их. Подозреваю, то обстоятельство, что к нему переехала Линда, более или менее прошло мимо него - он вечно витает в облаках, носится с какой-нибудь новой идеей.
        - Линда только что говорила приблизительно то же самое.
        - А, так она уже заметила? Что ж, умница. Конечно, это на первых порах лишь прибавляет очарования - когда он спускается с облаков на землю, он неотразим, я это понимаю. Но каким образом они уживутся? У Кристиана никогда не было дома в истинном смысле этого слова, ни даже потребности создать его, ему свой дом ни к чему - только одна обуза. Такой, как он, не сядет поболтать с Линдой, не будет в должной мере уделять ей внимание, а такой женщине требуется в первую голову посвящать массу внимания. Какая досада, право, что меня не было, когда это произошло - уверен, я мог бы помешать. Теперь, конечно, никто не может.
        Он отвернулся от окна и посмотрел на меня так сердито, что я почувствовала себя кругом виноватой - на самом деле он в эти минуты, скорей всего, и не помнил о моем присутствии.
        - На что они живут? - спросил он.
        - На гроши. Линде, если не ошибаюсь, немножко помогает дядя Мэтью, а Кристиан, вероятно, зарабатывает кое-что как журналист. Я слышала, Крисиги твердят на каждом углу, что хоть одно ей поделом - что безусловно живет впроголодь.
        - Вот как, твердят, стало быть? - сказал лорд Мерлин, вынимая записную книжку. - Вы не могли бы дать мне Линдин адрес, я сейчас как раз еду в Лондон?
        Вошел Альфред, по обыкновению не воспринимая внешних событий, поглощенный очередной работой, которую он писал в то время.
        - Вы, случайно, не знаете, каково ежесуточное потребление молока в городе Ватикане? - сказал он, обращаясь к лорду Мерлину.
        - Нет, конечно, - сердито отозвался лорд Мерлин. - Спросите у Тони Крисига, он наверняка знает. Ну, до свидания, Фанни, я посмотрю, что можно предпринять.
        Предпринял он вот что: передал Линде в полную собственность крошечный домик в самом конце Чейни-Уок[Фешенебельная улочка близ Челси со старинными домами в георгианском стиле.] . Прехорошенький кукольный домик на широкой излучине Темзы, где жил когда-то Уистлер[Уистлер, Джеймс (1834-1903), английский живописец.] . Комнаты, полные отражений от воды, полные солнечного света с юга и запада; плющ, балкончик с ажурными чугунными перилами. Линда его обожала. Дом на Брайенстон-сквер, обращенный окнами на восток, был изначально темным, холодным, пышным. Линда дала его заново отделать знакомому декоратору, после чего он стал белым, холодным и склепообразным. Единственной красивой вещью, принадлежавшей ей, была картина - толстушка купальщица томатного цвета - подаренная лордом Мерлином назло Крисигам. И Крисиги злились - еще как! В домике на Чейни-Уок картина выглядела чудесно - не различишь, где кончаются подлинные отражения от воды и начинаются написанные Ренуаром. Удовольствие, которое Линда испытывала от новой обстановки, блаженное сознание, что она раз и навсегда избавилась от Крисигов, ставились ею,
как я подозреваю, в заслугу Кристиану - исходили, казалось, от него. Вот почему та истина, что настоящие любовь и счастье вновь не дались ей в руки, дошла до нее далеко не сразу.



        ГЛАВА 14

        Как ни потрясены, как ни скандализованы были Алконли всей этой историей с Линдой, а надо было думать и о других детях - настала пора вывозить в свет Джесси, которая выросла хорошенькой, как картинка. После всех огорчений, причиненных Линдой, они надеялись, что хоть она оправдает их надежды. Очень несправедливо, но и весьма характерно, что Луиза, которая вышла замуж в полном соответствии с их желаниями и была верной женой и образцовой матерью, произведя к этому времени на свет, кажется, пятерых детей, как бы не принималась уже в расчет. Была им, правду сказать, не слишком интересна.
        Несколько раз Джесси съездила с тетей Сейди в Лондон на балы в конце сезона, сразу, как Линда ушла от Тони. Считалось, что она несколько хрупкого здоровья, и тетя Сейди решила, что лучше вывезти ее по-настоящему, в осенний, менее утомительный сезон - и, соответственно, в октябре сняла в Лондоне небольшой дом, куда и приготовилась переехать в сопровождении кой-какой прислуги, предоставив дяде Мэтью производить в деревне убиение различных птиц и зверей. Джесси горько жаловалась, что те молодые люди, с которыми она успела познакомиться, - унылые уроды, но тетя Сейди не обращала внимания. Все девушки, по ее словам, так думают сначала, пока не влюбятся.
        За несколько дней до того, как им предстояло переехать в Лондон, Джесси сбежала. Она должна была поехать на две недели в Шотландию к Луизе, но, ничего не говоря тете Сейди, отменила поездку, обратила свои сбережения в наличность и, когда никто еще не хватился, что она пропала, прибыла в Америку. На бедную тетю Сейди, как гром среди ясного неба, обрушилась телеграмма: «Еду Голливуд. Не волнуйтесь. Джесси».
        В первые минуты Алконли просто терялись в догадках. Джесси никогда не проявляла ни малейшего интереса ни к театральным подмосткам, ни к кино, они были уверены, что у нее нет никакого желания стать кинозвездой, но если так - почему Голливуд? Потом им пришло в голову, что, может быть, Мэтт знает что-нибудь - они с Джесси в семье держались вместе неразлучно, и тетя Сейди села в «даймлер» и покатила в Итон. У Мэтта все и разъяснилось. Он рассказал тете Сейди, что Джесси влюбилась в звезду экрана по имени Гэри Кун (или, возможно, Кэри Гун, он точно не помнит) и написала ему в Голливуд с просьбой сообщить, женат ли он, объяснив Мэтту, что, если нет, она немедленно отправляется туда и выйдет за него замуж сама. Все это Мэтт своим ломающимся голосом, срываясь с баса на дискант, изложил так, словно речь шла о самом будничном, рядовом событии.
        - Так что, скорей всего, - заключил он, - пришло письмо, где было сказано, что он не женат, и она тут же снялась с места - и вперед. К счастью, и деньги имелись на побег. Что будем к чаю заказывать, мам?
        Тетя Сейди, встревоженная до глубины души, отлично знала тем не менее правила поведения и хорошего тона, и все то время, покуда Мэтт поглощал сперва сосиски и омаров, потом яичницу с ветчиной, жареную камбалу, банановый мусс и шоколадный пломбир, стойко оставалась при нем.


        Как всегда в критические минуты, Алконли вытребовали к себе Дэви и, как всегда, Дэви выказал полную способность справиться с трудным положением. Он мигом установил, что Кэри Гун - второразрядный киноактер, которого Джесси, вероятно, увидела, когда приезжала в Лондон на последние вечера летнего сезона. Он играл в одном из фильмов, которые шли тогда в кинотеатрах - картина называлась «Час славы». Дэви раздобыл эту ленту, а лорд Мерлин прокрутил ее для Радлеттов в своем кинозале. Фильм был про пиратов, и Кэри Гун играл даже не главного героя, а так, заурядного пирата, решительно ничем особенным не выделяясь: ни выигрышной внешности, ни таланта, ни ощутимого обаяния - хотя, надо отдать ему справедливость, и обнаруживал известное проворство, карабкаясь вверх-вниз по вантам. Да, и убил кого-то оружием, хранящим отдаленное сходство с шанцевым инструментом, чем мог, по нашему мнению, пробудить в груди у Джесси некое наследственное чувство. Сама картина принадлежала к числу тех, в которых обыкновенному англичанину, если он не киноман, очень трудно разобраться, и каждый раз, как Кэри Гун возникал на экране,
это место приходилось прокручивать заново для дяди Мэтью, который пришел с твердым намерением не упустить ни единой подробности. Он полностью отождествлял актера с его ролью и повторял то и дело:
        - Зачем этот тип туда полез? Вот олух, мог бы и догадаться, что там его ждет засада. Что он сказал? Не слышу, - покажите это место еще раз, Мерлин.
        В конце он объявил, что он не слишком высокого мнения об этом малом - и дисциплинка хромает, и позволяет себе очень нахально разговаривать со своим командиром.
        - Патлы пора бы остричь! Не удивлюсь, кстати, если окажется, что этот фрукт выпивает.
        С лордом Мерлином дядя Мэтью и поздоровался, и попрощался вполне вежливо. Похоже, годы и невзгоды оказывали на него смягчающее действие.
        После продолжительных совещаний пришли к решению, что придется кому-то из членов семьи, исключая тетю Сейди и дядю Мэтью, ехать за Джесси в Голливуд. Вот только кому? Естественно было бы, конечно, отрядить с подобной миссией Линду, когда бы Линда не находилась в немилости и не была к тому же всецело занята устройством собственной жизни. Нет, бессмысленно поручать одной скакалке водворять домой другую, надо искать кого-нибудь еще. Кончилось тем, что не без помощи уговоров («безумно некстати именно теперь, когда я как раз начал курс уколов»), Дэви дал согласие ехать с Луизой - положительной, разумной Луизой.
        К тому времени, как это решилось, Джесси успела приехать в Голливуд, оповестить о своих матримониальных намерениях всех и каждого и история попала в газеты, а те не пожалели для нее места на своих страницах (дурацкое межсезонье, нечем занять внимание читателей), преподнося ее в виде своеобразного романа с продолжениями. Поместье Алконли перешло на осадное положение. Журналисты, не устрашенные пастушечьими бичами дяди Мэтью, гончими псами, синим молниями очей, шныряли по деревне, охотясь за местным колоритом, ухитрялись проникать даже в дом. И что ни день преподносили восхищенным читателям что-нибудь новенькое. Дядю Мэтью изображали как нечто среднее между Хитклиффом[Злодей, персонаж романа Эмили Бронте
«Грозовой перевал».] , Дракулой и графом Доринкуртским[Персонаж романа госпожи Каули «Красоткина уловка».] , Алконли - не то Кошмарским аббатством[Роман Томаса Лава Пикока.] , не то Домом Эшеров[Рассказ Эдгара Аллана По.] , а тетю Сейди - персонажем, в чем-то родственным матушке Дэвида Копперфилда. Столько отваги, изобретательности и упорства проявляли эти репортеры, что когда они потом так замечательно показали себя на войне, это нас не удивило. «Сообщение с фронта такого-то…»
        И дядя Мэтью говорил:
        - Это не тот ли мерзавец, которого я обнаружил у себя под кроватью?
        От всей этой истории дядя Мэтью получал массу удовольствия. Перед ним был противник, достойный его, не слабонервные горничные, не обидчивые плаксы-гувернантки - крепкие молодые ребята, которым неважно, какими действовать методами, главное - забраться в дом и добыть материал для статьи.
        Не меньше удовольствия получал он и читая про себя в газетах, мы уже начали подозревать, что дядя Мэтью втайне питает страсть к дешевой известности. Тетя Сейди, напротив, все это находила чрезвычайно малоприятным.
        Крайне важно было, по общему мнению, скрыть от прессы, что Дэви с Луизой отправляются в спасательную экспедицию, так как внезапность их появления могла существенно повлиять на согласие Джесси вернуться. К несчастью, Дэви решительно не мог пуститься в столь длительное и тяжкое путешествие без дорожной аптечки, изготовленной по особому заказу. Покамест ее ждали, один пароход ушел, а к тому времени, как она была готова, ищейки уже напали на их след, и злополучной аптечке уготована была та же роль, что и ларцу Марии-Антуанетты при ее бегстве в Варенн.
        Несколько журналистов сопровождали их все-таки по пути через океан, однако мало чем поживились, ибо Луиза лежала в лежку, сраженная морской болезнью, а Дэви все время проводил, уединясь с корабельным врачом, который утверждал, что причина всех его зол - кишечная колика, от которой ничего не стоит вылечиться путем приема процедур, облучений, диеты, упражнений и уколов, каковые - либо отдых после них - и занимали весь его день до минуты.
        По прибытии в Нью-Йорк, однако, их едва не разорвали на куски, и мы, вкупе с двумя великими англоязычными нациями, имели возможность следить за каждым их движением. Они попали даже в выпуск кинохроники - озабоченные, пряча лица за раскрытыми книжками.
        Экспедиция оказалась бесполезной. Через два дня после их приезда в Голливуд Джесси превратилась в миссис Гун. Луиза известила домашних об этой новости телеграммой, присовокупив: «Гэри невероятный дост».
        Одно было хорошо - что свадьба положила конец роману с продолжениями.
        - Невозможно симпатичный, - объявил по возвращении Дэви. - Компактный мужичок, как орешек. Джесси будет с ним страшно счастлива, я уверен.
        Тетю Сейди он тем не менее не обнадежил и не утешил. Стоило растить любимую хорошенькую дочку, чтобы она потом вышла за компактного мужичка, как орешек, и уехала жить за тысячи миль. Дом в Лондоне был отменен и Алконли впали в такое уныние, что, когда их постиг следующий удар, он был воспринят как роковая неизбежность.
        Шестнадцатилетний Мэтт, тоже подняв газетную шумиху, сбежал из Итона на войну в Испанию. Тетя Сейди ужасно горевала, но дядя Мэтью, по-моему, - нет. Ему желание сражаться на войне представлялось совершенно естественным, хоть он, конечно, сожалел о том, что Мэтт сражается за иностранцев. Он, собственно, не имел ничего против испанских красных, они были храбрые ребята и очень здраво поступили, уничтожив приличное число идолопоклонствующих монахов, монашек и попов, такие действия вполне заслуживали одобрения - только обидно идти на захудалую войнишку, когда совсем скоро представится возможность участвовать в первоклассной. Решено было не предпринимать никаких шагов, чтобы вернуть Мэтта назад.
        Рождество в Алконли выдалось в том году невеселое. Дети таяли на глазах, словно двенадцать негритят. Боб и Луиза, в жизни не причинившие родителям даже минутного огорчения, Джон Форт-Уильям, преснейший из мужчин, Луизины дети, такие образцовые, пригожие, но без изюминки, без малейшей особинки - разве могли они заменить отсутствие Линды, Мэтта, Джесси, а Робин с Викторией, хоть и веселые проказники, поддались общей атмосфере и норовили по возможности держаться особняком за дверью достова чулана.


        Линда вышла замуж, как только завершилась процедура развода. Брачная церемония в Кэкстон-Холле[Здание в Лондоне, в котором находится бюро записи актов гражданского состояния] так же сильно отличалась от первой ее свадьбы, как партии левого крыла отличаются от прочих. Печальной не назовешь, но безрадостная, убогая, не согретая ощущением счастья. Из Линдиных друзей присутствовали немногие, из родни - никого, кроме нас с Дэви, лорд Мерлин прислал два обюссонских ковра[Обюссон - город во Франции, славится изготовлением гобеленов и ковров.] , но сам не явился. Болтуны докристианова периода, когда их перестали привечать, испарились из Линдиной жизни, громко оплакивая утрату, каковой она стала в их собственной.
        Кристиан прибыл с опозданием и вошел торопливым шагом, в сопровождении горстки товарищей.
        - Красавец, ничего не скажешь, - прошипел мне на ухо Дэви, - но - ох, кому это все нужно!
        Свадебного завтрака не было и, потоптавшись бесцельно в некотором замешательстве на улице перед Холлом, Линда с Кристианом через несколько минут уехали домой. На правах провинциалки, которая вырвалась в Лондон на денек и намерена окунуться ненадолго в столичную жизнь, я заставила Дэви угостить меня ланчем в отеле «Риц». Что лишь усугубило мое подавленное настроение. Вещи на мне - такие удачные, так идеально подходящие для «Джорджа»[Ресторан в Оксфорде.] , предмет столь восхищенных ахов со стороны других профессорских жен («Дорогая, где вы нашли эту твидовую мечту?») - были, как я теперь поняла, топорны почти до неприличия, опять все те же свободные тафтяные вставки. Я заставляла себя думать о милых черненьких детках, их теперь было трое, оставленных дома в детской, о милом Альфреде в кабинете - но как-то в эти минуты мысль о них не несла с собой утешения. Душа со всею страстью желала точно такую меховую шапочку или такую шапочку из страусовых перьев, как на двух дамах за соседним столиком. Душа вожделела маленького черного платья, бриллиантовых клипсов и норковой темной шубки, сапожек в стиле
медицинских бахил, длинных замшевых черных перчаток, чтобы морщили на руке, гладкой, волосок к волоску, прически. Когда я попыталась объяснить все это Дэви, он заметил рассеянно:
        - Да, но для тебя это совсем не играет роли, Фанни, - и откуда у тебя, в конце концов, возьмется время следить за собой, если есть столько более важных вещей, которые требуют твоего внимания.
        Думал, наверное, что я после этих слов воспряну духом.


        Вскоре после Линдиного замужества Алконли вновь приняли ее в свои объятия. Для них вторичный брак после развода в счет не шел, и когда Виктория упомянула ненароком, что Линда обручена с Кристианом, ее резко одернули:
        - Не может человек быть обручен, когда он замужем!
        Не соблюдение формальности смягчило их сердца - по их понятиям Линде отныне предстояло жить в состоянии перманентного прелюбодейства - просто им слишком ее недоставало, чтобы настаивать на продолжении ссоры. Мало-помалу начался процесс
«Хорошенького - Понемножку» (ланч с тетей Сейди в ресторане) и отношения быстро наладились снова. Линда стала часто бывать в Алконли, хоть, правда, никогда не брала с собой Кристиана, чувствуя, что это едва ли кому-нибудь пойдет на пользу.
        Линда с Кристианом зажили в домике на Чейни-Уок и, если Линдины надежды на счастье сбылись не вполне, она, как всегда, проявляла великолепное уменье не показывать этого. Кристиан безусловно был очень к ней привязан и на свой лад старался не обижать ее, но был, как и предсказывал лорд Мерлин, слишком оторван от окружающей действительности, чтобы обыкновенная женщина могла найти с ним свое счастье. Бывало, что он неделями как будто не замечал ее, бывало и так, что уходил из дома и сутками не показывался, чересчур занятый какими-нибудь очередными своими делами, не давая ей знать, где он находится и когда его ждать назад. Ел и спал где придется - на вокзальной скамейке, на ступеньках пустующего дома. День-деньской на Чейни-Уок толклись товарищи, но не болтали с Линдой - произносили друг для друга речи, без устали сновали по комнатам, звонили по телефону, стучали на машинке, пили, сплошь да рядом засыпали на диване в Линдиной гостиной - не раздеваясь, но обязательно скинув ботинки.
        Возрастали денежные затруднения. Кристиан, который, казалось бы, вообще ни на что не тратил деньги, имел зато поразительное обыкновение сорить ими. Он позволял себе немногие, но дорогие развлечения - одним из самых излюбленных было звонить нацистским главарям в Берлин или еще каким-нибудь политикам по всей Европе и подолгу вести с ними язвительные разговоры ценою столько-то фунтов за минуту.
        - Телефонный звонок из Лондона - против такого они не могут устоять, - говорил он. И действительно - не могли, к несчастью.
        Кончилось тем, что телефон, к великому Линдиному облегчению, отключили за неуплату счетов.
        Нам с Альфредом, должна сказать, Кристиан был очень по душе. Мы оба и сами интеллектуалы если не красного, то розового оттенка, горячие приверженцы «Нью стейтемена»[Еженедельный политический журнал, преимущественно праволейбористского направления.] , и его взгляды, несколько более крайние, чем наши, имели общую с нашими основу - принципы цивилизованной гуманности, он в этом смысле давал Тони сто очков вперед. И при всем том безнадежно не подходил в мужья Линде. Линда жаждала любви - личной, индивидуальной, сосредоточенной на ней одной, любовь в более широком понимании - к бедным, обездоленным, убогим - не привлекала ее, хотя она честно старалась поверить в обратное. Чем больше я с Линдой виделась в ту пору, тем сильнее проникалась уверенностью, что не за горами следующий скачок.
        Дважды в неделю Линда работала в книжной лавке красных. Заведовал лавкой огромный, бессловесный, точно рыба, товарищ по имени Борис. Со второй половины дня в четверг, когда магазины в том районе закрывались, и до утра в понедельник Борис любил напиваться, и Линда вызвалась заменять его по пятницам и субботам. С ее приходом с лавкой совершалось чудодейственное преображенье. Книги и брошюры, которые из месяца в месяц ветшали на полках, пылясь и плесневея, покуда их, наконец, не приходилось выбрасывать, мигом задвигались назад, и на их месте выстраивались немногочисленные, но любимые Линдины избранницы. Там, где мозолили глаза «Вехи развития британских авиалиний», оказывались «Вокруг света в 80 дней»[Роман Жюля Верна.] , «Карл Маркс, годы созревания» уступал место томику «Как стать маркизой», а «Кремлевский титан» - «Дневнику неизвестного»[Роман Дж. и У. Гроссмитов (1892 г.).] , «Вызов шахтовладельцам» сменяли «Копи царя Соломона»[Роман Г.Р. Хаггарда (1885 г.).] .
        Едва только Линда появлялась в свой день поутру и открывала лавку, как тотчас обшарпанную улочку заполняли автомобили во главе с электромобилем лорда Мерлина. Лорд Мерлин создавал лавке великолепную рекламу, рассказывая всем, что Линда - единственная, кому удалось раздобыть для него «Братца Фрогги» и «Le Pere Goriot»[Роман Оноре де Бальзака «Папаша Горио».] . Болтуны толпой повалили назад, в восторге, что к Линде опять открыт столь легкий доступ, и притом без Кристиана, - иной раз, правда, возникала минутная неловкость, когда они сталкивались нос к носу с товарищами. В этом случае они хватали первую попавшуюся книжку и спешно ретировались - все, кроме лорда Мерлина, повергнуть коего в замешательство не могло ничто на свете. Он держался с товарищами чрезвычайно твердой линии.
        - Мое почтение, - произносил он очень выразительно, после чего сверлил их яростным взглядом, покуда они не отступали.
        Все это наилучшим образом сказывалось на финансовой стороне предприятия. Вместо того чтобы из недели в неделю терпеть громадные убытки - нетрудно догадаться, из какого источника они возмещались - книжная лавка, единственная среди других подобных в Англии, стала приносить, красным доход. Борис удостоился от хозяев похвалы, лавке присудили медаль, которой украсилась вывеска, а товарищи в один голос объявили, что Линда молодец и партия может ею гордиться.
        Остальное время посвящалось ведению для Кристиана и товарищей домашнего хозяйства - занятию, сопряженному с попытками удержать в доме череду прислуг и добросовестным, но прискорбно тщетным усилиям заменить их, когда они уходили, что совершалось обыкновенно в конце первой же недели. Товарищи вели себя не слишком любезно и внимательно по отношению к прислуге.
        - Знаешь, быть консерватором не в пример спокойнее, - призналась мне как-то Линда в редкую минуту откровенности, делясь раздумьями о своей жизни, - хоть и нельзя забывать, что это не хорошо, а дурно. Но это занимает какие-то определенные часы и потом заканчивается, коммунизм же, кажется, пожирает всю твою жизнь и всю энергию. А товарищи - да, они невероятные досты, но иногда с ними теряешь всякое терпение, я точно так же злилась на Тони, когда он начинал рассуждать о рабочих. И то же самое чувствую, когда они рассуждают про нас - они, видишь ли, как и Тони, все понимают не так. Я и сама обеими руками за то, чтобы вздернуть сэра Лестера, но если они возьмутся за тетю Эмили и Дэви или даже за Пулю, то я не думаю, что буду стоять в стороне и смотреть. Вероятно, ни про кого нельзя сказать, что этот - рыба, а тот - в чистом виде мясо, вот что главная беда.
        - Но все-таки, - сказала я, - есть разница между сэром Лестером и дядей Мэтью.
        - Я как раз это и стараюсь все время объяснить. Сэр Лестер сидит себе в Лондоне и грабастает деньги Бог весть какими способами, но Пуля-то добывает их из земли и солидную долю снова вкладывает в землю, причем не только деньги, но и труд. Ты посмотри, сколько он делает всего, причем задаром - все эти нудные заседания, он и в совете графства, он же и мировой судья, и так далее. И он хороший землевладелец, он этому душу отдает. Ты понимаешь, товарищи не знают страну - не знали, например, пока я им не сказала, что за два шиллинга шесть пенсов в неделю можно найти прелестный коттедж с большим садом, а когда сказала - с трудом поверили. Кристиан, правда, знает, но говорит, что система никуда не годится, и, по-видимому, так оно и есть.
        - Ну а чем все-таки Кристиан занимается? - спросила я.
        - Да всем на свете, то одним, то другим. Вот, скажем, в данный момент пишет книгу о голоде - Боже мой, что за горестная тема! - и симпатичный маленький товарищ, китаец, приходит рассказывать ему, что такое голод, а сам толстяк, каких ты в жизни не видывала.
        Я рассмеялась.
        Линда прибавила, поспешно и виновато:
        - Я, может быть, посмеиваюсь над товарищами, но про них, по крайней мере, знаешь, что люди творят добро, а не зло, не наживаются, как сэр Лестер, за счет порабощения других - пойми, я на самом-то деле горячо их люблю, просто подумается иногда - ну, почему бы вам изредка не присесть поболтать, отчего вы такие угрюмые, истовые и ополчаетесь на всех без разбора…



        ГЛАВА 15

        В начале 1939 года население Каталонии снялось с места и хлынуло через Пиренеи в Руссильон, глухую и скудную французскую провинцию, в которой теперь, за несколько дней, оказалось больше испанцев, чем французов. Подобно тому, как массы леммингов в самоубийственном порыве вдруг устремляются с норвежских берегов неведомо откуда и куда, столь неодолимо побуждение, ввергающее их в атлантические пучины - так полмиллиона мужчин, женщин и детей внезапно, в жестокую стужу, не дав себе времени на размышления, пустились в бегство по горам. Такого великого переселенья народа в столь краткий срок еще не бывало. Но за горами их не ждала обетованная земля, французское правительство, исповедуя нерешительность в проводимой им политике, не повернуло их с границы назад под дулами пулеметов, но и не оказало теплого приема как братьям по оружию в борьбе против фашизма. Их, как скотину, согнали вместе на побережье, на солончаковых гиблых топях, загнали, как скотину, за колючую проволоку - и забыли о них.
        Кристиан, которого, по моим наблюдениям, всегда немного мучила совесть, что он не воевал в Испании, немедленно помчался в Перпиньян выяснять, что происходит и чем можно - если можно вообще - помочь. Оттуда он слал потоком сообщения, заметки, статьи и частные письма, описывая условия жизни в лагерях, потом поступил работать в организацию, созданную на деньги разных английских филантропов с целью благоустроить лагеря, содействовать беженцам в соединении семей и по возможности помогать им выбраться за пределы Франции. Возглавлял организацию молодой человек по имени Роберт Паркер, который прожил много лет в Испании. Как только стало ясно, что вспышки тифа, вопреки первоначальным опасениям, не предвидится, Кристиан написал, чтобы Линда ехала к нему в Перпиньян.
        Так уж случилось, что до этого Линде ни разу в жизни не привелось побывать за границей. Тони предпочитал предаваться всем своим развлечениям - охоте на лис и на дичь и гольфу, - на английской земле и жалел тратить на перемещенье дни, отведенные для отдыха, что до семейства Алконли, то им и в голову бы не пришло отправиться на материк с иною целью, нежели участие в сражении. У дяди Мэтью за четыре года, проведенных во Франции и Италии, с 1914 по 1918, составилось не самое лестное мнение об иностранцах.
        - Французики, - говорил он, - будут получше немчуры и итальяшек, но вообще заграница - несусветная мерзость, а иностранцы - сущие бесы.
        Мерзостность заграницы и бесовская сущность иностранцев сделались в семейных верованиях Радлеттов столь непреложной догмой, что Линда отправлялась в свое путешествие не без изрядного трепета. Я поехала проводить ее на вокзал Виктория; в длинном пальто из светлой норки, с журналом «Татлер» под мышкой, с сафьяновым несессером в полотняном чехле, подарком лорда Мерлина, в руке, - Линда подчеркнуто выдавала всем своим видом англичанку.
        - Надеюсь, ты позаботилась послать свои драгоценности в банк, - сказала я.
        - Не издевайся, душенька, ты же знаешь, что у меня теперь их нет. А вот деньги, - продолжала она со смущенным смешком, - зашиты у меня в корсет. Пуля очень уговаривал по телефону, и действительно, надо сказать, - чем не мысль. Ох, почему ты со мной не едешь? Я так боюсь - подумай только, спать в поезде совсем одной!
        - Может быть, и не придется одной, - сказала я. - У иностранцев, говорят, очень принято насиловать.
        - Да, это бы недурно, лишь бы корсет не обнаружили. Ой, трогаемся, - до свидания, птичка, пожалуйста, думай обо мне. - И, высунув в окошко замшевый кулачок, она простилась со мной коммунистическим салютом.
        Следует объяснить, почему я знаю все, что произошло с Линдой дальше, хоть и не видела ее после этого целый год: потому что потом, о чем еще будет сказано, мы провели много времени вдвоем, когда никто нам не мешал, и все это она мне рассказала, повторяясь вновь и вновь. И таким образом переживая вновь свое счастье.
        Конечно, путешествие показалось ей сказкой. Носильщики в голубых комбинезонах, громкий щебет разговоров, из которых она, хоть и считала, что очень прилично знает французский, не понимала ни слова, парная, с чесночным ароматом, духота французского поезда, восхитительная еда, звон колокольчика, оповещающий о ее начале, - все это было из другого мира и похоже на сон.
        Она смотрела в окно и видела замки и липовые аллеи, прудики, деревни, точно такие, как в рассказах из французских книжек, прочитанных в детстве, и чудилось - еще немного, и она увидит живьем, как Софи в белом платьице и неправдоподобно маленьких черных лаковых туфельках расправляется с золотыми рыбками, объедается свежим хлебом со сливками, царапает по лицу славного, безответного Поля[Герои детских книг французской писательницы графини де Сегюр (1799-1874).] . Ее очень английского, очень книжного французского хватило, чтобы благополучно добраться до другого конца Парижа и сесть в поезд на Перпиньян. Париж. Она глядела из окна на освещенные, подернутые туманом улицы и думала, что не бывает городов такой хватающей за душу красоты. И странная мысль забрела к ней в голову - что когда-нибудь она опять вернется сюда и будет очень счастлива, только она знала, что такое произойдет едва ли, Кристиан никогда не согласится жить в Париже. Счастье в то время все еще связывалось в ее сознании с Кристианом.
        В Перпиньяне она застала его в вихре деятельности. Найдены были средства, зафрахтован пароход, и теперь планировалось переправить из лагерей шесть тысяч испанцев в Мексику. Что для сотрудников бюро означало непочатый край работы, так как для воссоединения семей (а ни один испанец никуда не тронется без семьи в полном составе) предстояло искать людей по всем лагерям, потом собирать их в Перпиньяне, везти на поезде в портовый город Сетт и там уже грузить на пароход. Работа сильно осложнялась тем, что у испанцев муж с женой носят разные фамилии. Все это Кристиан изложил Линде чуть ли не до того еще, как она сошла с поезда - рассеянно клюнул ее в лоб и потащил в бюро, почти не дав ей времени оставить по дороге вещи в гостинице и отметя пустую мысль, что ей, быть может, не мешало бы принять ванну. Он не подумал даже спросить ее, как она, хорошо ли доехала; Кристиан всегда считал, что люди в полном порядке, если только из их слов не явствовало обратное - тогда он просто не обращал внимания, делая исключение лишь для неимущих, цветных, гонимых, прокаженных или меченных еще какой-нибудь пакостью чужаков.
Несчастные для него в самом деле представляли интерес лишь в массовом масштабе, частные случаи, как бы нешуточны ни были их невзгоды, его не трогали, а самая мысль, что можно плотно есть три раза в день, иметь крышу над головой и все-таки быть несчастливым, представлялась несносным вздором.
        Бюро помещалось в большом сарае посреди двора. Во дворе постоянно толпились беженцы - с горами скарба, оравами детей, с собаками, ослами, козами и прочим приложеньем, - которые только что одолели перевал через горы, спасаясь бегством от фашизма, и надеялись, что англичане помогут им избежать лагерей. В отдельных случаях кого-то могли ссудить деньгами, кому-то достать билеты на поезд, чтобы ехали к родственникам во Франции или Французском Марокко, но в подавляющем большинстве люди часами дожидались приема лишь затем, чтобы услышать, что их дело безнадежно. После чего они с отменной и душераздирающей вежливостью приносили извинения за доставленное беспокойство и удалялись. У испанцев чрезвычайно развито чувство собственного достоинства.
        Линду здесь познакомили с Робертом Паркером и Рандольфом Пайном, молодым писателем, который после относительно безбедного и бездельного существования на юге Франции поехал воевать в Испанию и работал теперь в Перпиньяне из чувства определенной ответственности за судьбы тех, кто недавно сражался в одних с ним рядах. Оба как будто обрадовались приезду Линды, встретили ее с неподдельным дружеским радушием, говорили, как им приятно увидеть новое лицо.
        - Вы должны поручить мне какую-нибудь работу, - сказала Линда.
        - Да, правильно, - сказал Роберт. - Что бы такое для вас придумать? Работы уйма, не беспокойтесь, вопрос лишь в том, чтобы подобрать подходящую. Вы по-испански говорите?
        - Нет.
        - Ну ничего, навостритесь в два счета.
        - Уверена, что нет, - сказала Линда с сомнением.
        - А работа в социальной области вам знакома?
        - Ой, кажется, от меня не будет проку. Боюсь, совсем незнакома.
        - Лаванда подыщет ей дело, - сказал Кристиан, подсев к столу, он уже рылся в картотеке.
        - Лаванда?
        - Девушка одна, зовут Лаванда Дэйвис.
        - Не может быть! Я ее прекрасно знаю, она жила по соседству с нами в деревне. Больше того, была подружкой у меня на свадьбе.
        - Точно, - сказал Роберт, - она говорила, что знакома с вами, я забыл. Золотой человек - строго говоря, ведет работу с квакерами в лагерях, но и нам тоже очень помогает. Нет такого, чего бы не знала - и про калории, и про детские пеленки, и про беременных и так далее, - плюс к этому работоспособность, какой я просто не встречал.
        - Я вам скажу, что вы можете, - сказал Рандольф Пайн. - Есть дело, которое буквально ждет вас не дождется, - распределить места на пароходе, который отходит на той неделе.
        - Вот именно, - подхватил Роберт, - как раз то самое! Пусть берет себе этот стол и приступает, не откладывая.
        - Теперь смотрите, - сказал Рандольф. - Я вам покажу. (Какие дивные у вас духи -
«Апре л'Онде»? Я так и думал.) Вот план парохода - видите? - самые лучшие каюты, каюты так себе, дрянь каюты и места под нижней палубой. А вот список отбывающих семей. Вся ваша задача - закрепить за каждой семьей свою каюту, - вы решаете, кому какая, и ставите вот здесь, против фамилии, номер каюты - понятно? А здесь, на каюте, - номер семьи по списку, вот так. Совсем просто, но требует времени, а сделать - необходимо, чтобы народ, когда погрузится, точно знал, куда податься со своими вещами.
        - Но как же я решу, кому достанутся хорошие места, а кого упрячут под палубу? Каверзная задачка, разве нет?
        - Да нет, не очень. Дело в том, что на пароходе - полная демократия республиканского образца, классовых различий не существует. Я отводил бы приличные каюты многодетным, в особенности - с малолетними детьми. А так, все на ваше усмотрение. Можете пальцем ткнуть наугад. Главное, чтобы это было сделано, иначе - взойдут на борт, и поднимется дикая свалка за лучшие места.
        Линда стала просматривать список семей. Он был составлен в виде картотеки, по карточке на главу каждого семейства, тут же значилось число иждивенцев и их имена.
        - Возраст не указан, - сказал Линда. - Как я узнаю, есть ли маленькие дети?
        - Резонно, - сказал Роберт. - Действительно - как?
        - Очень просто, - сказал Кристиан. - У испанцев это всегда можно определить. До войны детям давали имена в честь святых или же в честь отдельных эпизодов из интимной жизни Святой Девы - Аннунциата[Благовещенье (исп.).] , Асунсьон[Успенье (исп.).] , Пурификасьон[Очищение (исп.).] , Консепсьон[Зачатие (исп.).] , Консаласьон[Утешение (исп.).] , и тому подобное. Со времени Гражданской войны их стали всех подряд называть Карлосами в память о Чарли Марксе, Федерико в память о Фредди Энгельсе или Эсталинами (широкая популярность, покуда русские не сделали им ручкой в решающий момент) - еще красиво назвать младенца каким-нибудь лозунгом, например, Солидаридад - Обрера[Рабочая солидарность (исп.).] , Либертад[Свобода (исп.).] и прочее. Тогда ты знаешь, что дитяти нет трех годков. Легче легкого, на самом деле.
        Появилась Лаванда Дэйвис. И впрямь все та же Лаванда, нескладная, невзрачная, здоровая, в английском твидовом костюме для загорода, в грубых башмаках. Голова - в коротких каштановых кудряшках; никакой косметики. Она встретила Линду восторженно - в семействе Дэйвисов стойко бытовал миф о том, что Линда с Лавандой - закадычные подруги. Линда тоже обрадовалась при виде ее - всегда приятно встретить знакомое лицо, когда ты за границей.
        - Ну вот, - сказал Рандольф, - теперь все в сборе, и значит, пошли в «Пальмариум» выпить по такому случаю.
        Первые недели, покуда не потребовалось обратить внимание на личную жизнь, Линда жила, поддаваясь то очарованию, то ужасу окружающей обстановки. Ей полюбился Перпиньян, старинный маленький город, полный своеобразия, так непохожий на все, что она знала до сих пор; его река с широкими набережными, переплетение его узеньких улиц, огромные лохматые платаны, и окрест - скудная лозородящая земля Россильона, преображенная у нее на глазах взрывом летней зелени. Весна припозднилась, но когда пришла, рука об руку с нею пожаловало лето и почти разом стало припекать, все кругом прогрелось и деревенские жители каждый вечер собирались танцевать на бетонных пятачках под платанами. Англичане, не в силах искоренить святой национальный обычай, запирали на субботу и воскресенье контору и катили в Коллиур, на побережье, купаться, загорать и устраивать пикники на пиренейских склонах.
        Но только все это не имело ни малейшего касательства к тому, что служило причиной их пребывания в этой райской обстановке - к лагерям. Линда бывала в лагерях почти ежедневно, и они поражали ее душу отчаяньем. В бюро от нее было немного пользы из-за незнания испанского, в уходе за детьми - из-за невежества по части калорий; ее использовали в качестве шофера - постоянно на колесах, она гоняла в лагеря и обратно на «форде»-автофургоне, то с грузом продовольствия, то перевозя беженцев, то просто с каким-нибудь поручением. Ей часто приходилось часами сидеть и ждать, пока разыщут нужного человека и разберутся с его делом; со всех сторон немедленно стекались мужчины и, взяв ее в плотное кольцо, наперебой говорили о своем на ломаном гортанном французском языке. В лагерях к этому времени навели относительный порядок: рядами выстроились пусть однообразные, но аккуратные бараки, людей регулярно кормили - быть может, не слишком вкусно, но, по крайней мере, не давая умереть с голоду. И все же зрелище многотысячного скопления мужчин, молодых, здоровых, загнанных за колючую проволоку и отлученных от своих
женщин, обреченных изо дня в день на томительное безделье, - было для Линды непреходящей мукой. Она начинала склоняться к мысли, что дядя Мэтью прав, и заграница, где такое возможно, действительно несусветная мерзость, а иностранцы, которые чинят такое друг другу, - наверное, и вправду бесы.
        Однажды, когда она сидела в своем фургоне, окруженная, как обычно, толпой испанцев, раздался голос:
        - Линда, ты что это здесь делаешь?
        Перед ней стоял Мэтт.
        Он выглядел на десять лет старше, чем при последней их встрече - взрослый, неслыханной красоты мужчина с пронзительно синими Радлеттовскими глазами на дочерна загорелом лице.
        - Я тебя уже видел, - сказал он, - решил было, что тебя прислали за мной, и смылся, а потом узнал, что ты замужем за этим самым Кристианом. Это к нему ты удрала от Тони?
        - Да, - сказала Линда. - А я и понятия не имела, Мэтт. Была уверена, что ты вернешься в Англию.
        - Да нет, - сказал Мэтт. - Я командир, видишь ли, - обязан оставаться при бойцах.
        - А мама знает, что ты жив и здоров?
        - Я ей сообщил - во всяком случае, если Кристиан отправил письмо, переданное ему.
        - Не думаю - он еще в жизни не удосужился отправить ни одного письма. Странный человек, мог бы сказать мне.
        - Он сам не знал - я для отвода глаз писал его на имя одного приятеля для передачи дальше. Не хотел, чтобы кому-нибудь из англичан стало известно, что я здесь, - не то меня принялись бы выпроваживать домой. Я знаю.
        - Кристиан бы не принялся, - сказала Линда. - Он за то, чтобы человек поступал в жизни по-своему. Ты такой худой, Мэтт, тебе, может быть, нужно что-нибудь?
        - Нужно, - сказал Мэтт. - Сигареты и пара детективов.
        После этого Линда виделась с ним почти каждый день. Сказала Кристиану - тот в ответ только хмыкнул, прибавив: «Надо будет вытащить его отсюда, пока не началась мировая война. Я позабочусь об этом», - и написала родителям. Результатом была посылка с одеждой от тети Сейди, которую Мэтт принять отказался, и целый ящик витаминов от Дэви, который Линда даже показать ему не рискнула. Мэтт держался бодро, был весел, сыпал шутками - но, как сказал Кристиан, одно дело находиться где-то от безвыходности и совсем другое - по собственному выбору. Впрочем, бодрости духа у всех в семействе Радлеттов было не занимать, независимо ни от чего.
        Единственным, что прибавляло бодрости помимо этого, был пароход. Правда, он вызволял из ада всего лишь несколько тысяч беженцев, но хотя бы им обещал избавленье, уносил их к лучшим берегам, где есть надежда на полноценную, деятельную жизнь.
        В часы, свободные от поездок на автофургоне, Линда корпела над размещением беженцев по каютам и наконец выполнила эту работу, завершив ее ко времени погрузки на судно.
        В торжественный день все англичане, кроме Линды, отправились в Сетт, и с ними - два члена парламента и одна герцогиня, которые содействовали мероприятию, находясь в Лондоне, и прибыли теперь взглянуть на плоды своих трудов. Линда поехала на автобусе в Аржеле повидаться с Мэттом.
        - Интересно ведут себя испанцы из высших слоев общества, - заметила она ему, - палец о палец не ударят, чтобы помочь соотечественникам, спокойно предоставляют этим заниматься чужим людям вроде нас.
        - Ты не знаешь фашистов, - угрюмо сказал Мэтт.
        - Я подумала вчера, когда возила герцогиню осматривать Баркаре[Курортный городок в восточных Пиренеях.] - хорошо, но почему это должна быть английская герцогиня, что, у испанцев своих нет, и если уж на то пошло, отчего сплошь одни англичане здесь работают? У меня есть знакомые испанцы в Лондоне - что бы им не приехать в Перпиньян к нам на помощь? Очень бы пригодились. Испанский, наверное, знают.
        - Правильно Пуля говорил про иностранцев - сущие бесы, - сказал Мэтт, - по крайней мере те, что принадлежат к высшему классу. Бойцы-то, надо сказать, все как один потрясающие досты.
        - Во всяком случае, не представляю себе, чтобы англичане бросили других англичан в такой беде, пусть бы даже и состояли в разных партиях. Позор, по-моему.
        Кристиан с Робертом вернулись из Сетта в радужном настроении. Операция с посадкой на судно прошла как по маслу; младенца, который в первые же полчаса родился на борту, назвали Эмбаркасьон[Погрузка (исп.).] - забавная подробность, как нельзя более во вкусе Кристиана. Роберт спросил у Линды:
        - Вы что, особый план разработали, когда распределяли каюты - как это у вас получилось?
        - А что? Что-нибудь не так?
        - Идеально! У каждого свое место, каждый знал, куда идти. Мне просто интересно, вот и все, - чем вы руководствовались, когда отводили хорошие каюты?
        - Ну, понимаете, - сказала Линда, - я взяла и поместила в лучшие каюты тех, у кого на карточке значилось Labrador, потому что у меня был в детстве Лабрадор, такой потрясающий до… потрясающе симпатичный, я хочу сказать.
        - Ага, - сказал Роберт серьезно, - теперь все понятно. Дело в том, что Labrador по-испански означает работник, трудящийся. Таким образом, в соответствии с вашим принципом (превосходным, замечу кстати, в высшей степени демократичным), батраки все поголовно очутились в роскошных условиях, а представители умственного труда - под палубой. Так им и надо, меньше будут умничать. Вы отлично справились, Линда, низкий вам поклон.
        - Такой был симпатичный Лабрадор, - мечтательно сказала Линда. - Вы бы видели! Худо мне без животных.
        - Не понимаю, о чем вы думаете, - сказал Роберт. - Завели бы пиявку.
        Одной из достопримечательностей Перпиньяна была живая пиявка в бутылке, выставленная на аптечной витрине вместе с объявлением, напечатанным на машинке:
«ЕСЛИ ПИЯВКА ПОДНЯЛАСЬ К ГОРЛЫШКУ, БУДЕТ ЯСНАЯ ПОГОДА. ЕСЛИ ПИЯВКА СПУСТИЛАСЬ НА ДНО - ЭТО К НЕНАСТЬЮ».
        - Неплохая мысль, - сказала Линда, - только как-то не верится, что она к тебе может привязаться по-настоящему - целый день голова занята погодой, то вверх ползешь, то вниз, вверх и вниз - буквально некогда завязать человеческие отношения.



        ГЛАВА 16

        Линда тщетно силилась вспомнить после, горевала ли она, в сущности, обнаружив, что Кристиан влюблен в Лаванду Дэйвис, и если да, то очень или не слишком. Ей решительно не удавалось восстановить в памяти те чувства, которые она тогда испытала. Известную роль, понятно, должно было сыграть уязвленное самолюбие, хотя, пожалуй, в Линдином случае и не столь важную, как у многих женщин, поскольку Линда, прямо скажем, не страдала особым комплексом неполноценности. Она увидела, должно быть, что последние два года, бегство от Тони, - все это пошло прахом, но поразил ли ее удар прямо в сердце, сохранилась ли у нее все еще любовь к Кристиану, терзалась ли она хотя бы элементарной ревностью? Думаю, нет.
        И все-таки это было нелестное предпочтение. Лаванда на протяжении долгих лет, с самого раннего детства, служила Радлеттам как бы живым воплощением всего, что считалось начисто лишенным романтики - герл-гайд[Герл-гайды - организация девочек-скаутов в Англии.] из самых рьяных, хоккеистка, древолазка, старший префект в школе[Старшая ученица, глава школьной префектуры.] , наездница в мужском седле. Не из тех, кто жив мечтою о любви - это чувство с полной очевидностью отсутствовало в ее помыслах, хотя Луиза с Линдой, не в состоянии представить себе, что кто-нибудь способен выжить без единого проблеска любви, сочиняли истории о романтических похождениях Лаванды то с учительницей физкультуры из ее школы, то с доктором Симпсоном из Мерлинфорда (ему Луиза посвятила детский стишок-нескладушку:
«Он - доктор и чиновник Высокого суда, она все бредит им, а он влюблен в тебя»). С тех пор она выучилась на медицинскую сестру и на работника по социальному обеспечению, прошла курс права и политэкономии, словно бы, как ясно видела Линда, специально задалась целью подготовить себя в подруги Кристиану. Итог был тот, что в нынешней обстановке она - спокойно и обоснованно уверенная в своей дееспособности - без труда затмила бедную Линду. Соперничества не было - была победа без боя.
        Об их любви Линда узнала не обычным тривиальным образом - не подглядев случайный поцелуй и не застигнув их в постели. Все было гораздо тоньше и гораздо серьезней - ей просто с каждой неделей все яснее становилось, что они совершенно счастливы друг с другом, что когда Кристиану требуются поддержка и ободрение в работе, вся надежда у него на Лаванду. А так как работе он принадлежал теперь душой и сердцем, ни о чем ином не думая, не позволяя себе хоть на минуту расслабиться, то эта надежда на Лаванду предполагала полную ненадобность Линды. Она не знала, что делать. Выяснять отношения с Кристианом? Но ничего конкретного не было, да и вообще подобный стиль поведения был совершенно не в Линдином характере. Больше всего на свете она страшилась сцен и скандалов и к тому же не обманывалась насчет того, какого мнения о ней Кристиан. Чувствовалось, что он отчасти презирает ее за то, с какою легкостью она бросила Тони и своего ребенка, что ее подход к жизни представляется ему глупым, поверхностным и легкомысленным. Ему нравились женщины серьезные, образованные, особенно - сведущие в такой области, как
социальное обеспечение, и особенно - Лаванда. Линда не горела желанием услышать, как ей это скажут. И в то же время начала склоняться к мысли, что ей стоило бы убраться из Перпиньяна, покуда это не сделали сообща Кристиан с Лавандой - возьмутся за руки и, очень может статься, зашагают прочь, ища новых видов человеческих бедствий, а значит, и нового приложения своим силам. Она и так уже испытывала неловкость, оставаясь наедине с Робертом и Рандольфом, которые явно очень ей сочувствовали и постоянно прибегали к мелким ухищрениям, чтобы она не замечала, что Кристиан проводит все дни с Лавандой.
        Однажды, праздно глядя в окно из своего гостиничного номера, она увидела, как они идут вдвоем по набережной, без остатка поглощенные друг другом, никого и ничего больше не замечая и лучась счастьем. Линду охватил внезапный порыв, и она не стала ему противиться. Собрала вещи, наспех настрочила Кристиану письмо, что уходит от него, поняв, что их брак был ошибкой. Попросила его приглядывать за Мэттом. И под конец сожгла корабли, прибавив постскриптум (роковое женское обыкновенье): «Думаю, тебе определенно имеет смысл жениться на Лаванде». Схватила чемоданы, вскочила в такси и успела к отправлению вечернего поезда на Париж.
        На этот раз дорога показалась ей кошмаром. Линда была, в конце концов, далеко не равнодушна к Кристиану и, едва лишь поезд отошел от вокзала, предалась сомнениям, не поступила ли она глупо и во вред себе. Что, если Лаванда - мимолетное увлечение на почве общности интересов и когда он вернется в Лондон, все пройдет? А может быть, и того проще - он вынужден был по работе проводить столько времени с Лавандой? В небрежном обращении с нею самой тоже не было ничего нового, он вел себя так почти с той самой минуты, как залучил ее под свой кров. Не надо ей было писать это письмо.
        У нее был обратный билет, но, правду сказать, совсем мало денег - только-только, по ее расчетам, чтобы пообедать в поезде и чем-нибудь перекусить назавтра. Линда никогда не могла сказать, как у нее обстоит с деньгами - для этого ей приходилось сперва переводить французские деньги в фунты, шиллинги и пенсы. Выходило, что у нее с собой примерно восемнадцать шиллингов шесть пенсов, а значит, о спальном вагоне не могло быть и речи. Она до сих пор еще не проводила ночь в поезде на сидячем месте и никому теперь не пожелала бы это испытать - так бывает во время тяжкой болезни с высокой температурой, когда томительно долго тянутся часы и чудится, будто не час прошел, а неделя. Раздумья не приносили с собой утешения. Собственными руками она порвала все, что было прожито за последние два года - все то, что пыталась вложить в свои отношения с Кристианом - и вышвырнула, точно ненужные клочки бумаги. Чего ради было тогда уходить от Тони - от мужа, с которым она поклялась делить и горе, и радость - покидать родного ребенка? Вот с кем, как она прекрасно знала, связывал ее долг. Мысль о моей матери пришла ей на
ум, и она содрогнулась. Возможно ли, чтобы ей, Линде, была отныне уготована жизнь, которую она глубоко презирала - жизнь скакалки?
        Ну ладно, - Лондон; но что там ждет ее? Тесный домик, пыль, запустение. А вдруг, подумалось ей, Кристиан кинется за нею вдогонку, приедет, потребует ее назад? Но в глубине души она знала - не кинется и не потребует, и это конец. Кристиан слишком искренне верил, что люди вольны распоряжаться своей жизнью, как им заблагорассудится, и нельзя им мешать. Он был привязан к ней, Линда это знала, но и разочарован в ней - это она знала тоже. Сам он не сделал бы первого шага к разрыву, но будет не слишком опечален, что его сделала она. Скоро в голове его родится какой-нибудь новый замысел, новый проект избавления человечества от страданий - неважно, какой части человечества, неважно где, лишь бы поболее числом да страданья помучительней. Тогда он и думать забудет о Линде - не исключено, что о Лаванде тоже - словно их вовсе не бывало. Кристиан не принимал участия в неистовой погоне за любовью, им двигали иные интересы, иные стремленья, и для него не имело особого значения, какая женщина в данный момент окажется в его жизни. Но она знала, что в определенных вопросах он непреклонен. Он не простит ей того, что
она сделала, не станет уговаривать ее передумать - да и с чего бы ему, собственно, так поступать?
        Нельзя сказать, думала Линда, покуда поезд прокладывал себе дорогу сквозь тьму, чтобы она пока что добилась заметного успеха в жизни. Не обрела большой любви или большого счастья и не внушила их другим. Разлука с нею не стала смертельным ударом для обоих ее мужей - напротив, и тот, и другой с облегчением заменили ее возлюбленной, гораздо больше им подходящей во всех отношениях. Тем качеством, какое необходимо, чтобы удерживать до бесконечности любовь и преданность мужчины, она явно не обладала и обречена была теперь на одинокое, опасное существование красивой, но неустроенной женщины. А где же любовь, что не кончается до гроба и никогда не умирает? А юность - что с нею сталось? Слезы утраченных надежд и идеалов - а вернее сказать, слезы жалости к себе - потекли у нее по щекам. Трое толстых французов, ее попутчиков, похрапывали во сне, она лила слезы в одиночестве.
        Усталая, подавленная, Линда все-таки не могла не заметить, направляясь через весь город на Северный вокзал, как прекрасен Париж в это летнее утро. Париж ранним утром дышит особенной, лишь ему присущей бодростью, деловой суетой, обещанием восхитительных неожиданностей, жизнеутверждающим ароматом кофе и булочек-круассанов.
        Люди встречают новый день как бы в уверенности, что он сложится превосходно: лавочники поднимают ставни в безмятежном уповании на удачную торговлю, рабочие весело шагают на работу, гуляки, до зари засидевшиеся в ночных клубах, блаженно тянутся отдыхать, оркестр автомобильных гудков, трамвайного звона, полицейских свистков настраивается для исполнения дневной симфонии - и повсюду разливается радость. Эта радость, это оживление, эта красота только подчеркивали Линдину усталость и подавленность, она воспринимала их, но была к ним непричастна. Она мысленно обратилась к старому родному Лондону - больше всего сейчас она тосковала по своей постели; с таким чувством раненый зверь уползает к себе в нору. Ей одного хотелось - спокойно уснуть у себя дома.
        Но когда она предъявила свой билет на Северном вокзале, ей было сказано - возмущенно, громко, неприязненно, - что он просрочен.
        - Видите, мадам, - до двадцать девятого мая. А сегодня у нас тридцатое, верно? Так что… - Выразительное пожатье плечами.
        Линда окаменела от ужаса. От ее восемнадцати шиллингов шести пенсов осталось шесть шиллингов три пенса - поесть, и то не хватит. Она никого не знала в Париже, не имела ни малейшего представления, что ей делать - в голове у нее мешалось от усталости и голода. Она стояла, застыв на месте, словно статуя отчаянья. Ее носильщику надоело топтаться возле статуи отчаянья; он поставил вещи у ее ног и, ворча, удалился. Линда опустилась на свой чемодан и расплакалась - подобной катастрофы с ней еще не случалось. Она плакала все горше, она не могла остановиться. Люди сновали мимо взад-вперед, будто рыдающая дама - самое обычное явление на Северном вокзале.
        - Бесы! Сущие бесы! - рыдала она.
        Отчего она не послушалась отца, зачем только понадобилась ей эта мерзкая заграница? Кто придет ей на помощь? В Лондоне, она знала, было специальное общество, берущее на себя заботу о дамах, очутившихся в бедственном положении на вокзале - здесь, скорее уж, будет общество для поставки их в Южную Америку. Того и жди, что подойдет кто-нибудь, какая-нибудь безобидная на вид старушка, всадит в нее шприц - и она канет навсегда в безвестность.
        Она заметила краем глаза, что рядом кто-то стоит - не старушка, а невысокий, коренастый француз, очень темный брюнет, в фетровой черной шляпе. Стоит и смеется. Линда, не обращая внимания, продолжала рыдать. Чем безутешнее она рыдала, тем безудержнее он закатывался смехом. Теперь ее слезы были слезами ярости, а не жалости к себе.
        Наконец она сказала - предполагалось, что гневным и внушительным голосом, а получился дрожащий писк сквозь носовой платочек:
        - Оставьте меня в покое.
        Вместо ответа он взял ее за руку и, потянув, привел в стоячее положение.
        - С добрым утром, - сказал он по-французски.
        - Будьте добры оставить меня в покое, - сказала Линда уже не так убежденно: нашелся все же человек, который проявляет к ней хоть какой-то интерес. И тут она вспомнила про Южную Америку. - Имейте в виду, пожалуйста, что я не белая рабыня. Я - дочь очень важного английского аристократа.
        Ответом был взрыв оглушительного хохота.
        - Догадываюсь, - сказал француз на почти безупречном английском языке, каким говорят, когда знают его с детства. - Для этого не нужно быть Шерлоком Холмсом.
        Линда почувствовала легкую досаду. Англичанка за границей может гордиться своей национальностью и своей добродетелью, но не обязательно, чтобы это так явственно бросалось в глаза. Он между тем продолжал:
        - Француженка, увешанная внешними свидетельствами благосостояния, никогда не будет лить слезы, сидя на чемоданах в такую рань на Северном вокзале. Что касается белых рабынь, то при них всегда непременно есть защитник - у вас же в настоящее время защита совершенно очевидно отсутствует.
        Это звучало резонно; Линда несколько успокоилась.
        - А теперь, - сказал он, - я приглашаю вас на ланч, но сначала вы должны принять ванну, положить на лицо холодный компресс и отдохнуть.
        Он взял ее вещи и пошел к такси.
        - Садитесь, прошу вас.
        Линда села. Она была далеко не уверена, что это не начало пути в Буэнос-Айрес, но что-то заставило ее делать так, как он говорит. Способность к сопротивлению в ней иссякла, к тому же она, честно говоря, не видела иного выхода.
        - Гостиница «Монталамбер», - сказал он шоферу такси. - Улица Бак. Приношу вам извинения, мадам, что не везу вас в «Риц», но у меня такое чувство, что сейчас вам больше подойдет по атмосфере гостиница «Монталамбер».
        Линда сидела в своем углу очень прямая, очень, как она надеялась, чинная. Приличные случаю слова не шли на ум, и она молчала. Спутник ее мурлыкал себе под нос какую-то песенку и, казалось, забавлялся от души. Когда приехали в гостиницу, он снял ей номер, велел лифтеру проводить ее, велел concierge[Здесь: швейцар (фр. .] , чтобы ей подали cafe complet[Кофе и все, что к нему полагается (фр.).] , поцеловал ей руку и сказал:
        - Пока что - до свиданья, а около часа я заеду и повезу вас на ланч.
        Линда приняла ванну, позавтракала и легла. Когда зазвонил телефон, она спала так крепко, что ей стоило труда проснуться.
        - Вас ждет один господин, мадам.
        - Скажите, что я иду, - сказала Линда, но ей потребовалось добрых полчаса, чтобы собраться.



        ГЛАВА 17

        - А! Вы заставляете меня ждать, - проговорил он, целуя ей руку или, по крайней мере, обозначив эту процедуру - начав подносить руку к губам и внезапно уронив ее, - это хороший признак.
        - Признак чего? - Его двухместный автомобиль ждал у дверей гостиницы; Линда села в него. Она почти вернулась уже в нормальное состояние>
        - Ну, мало ли, - сказал он, включая сцепление, - хорошая примета, знак того, что наш роман будет долгим и счастливым.
        Линда мгновенно исполнилась крайней неловкости и английской чопорности.
        - У нас нет никакого романа, - сказала она натянуто.
        - Меня зовут Фабрис, а вас как - можно узнать?
        - Линда.
        - Линда! Что за прелестное имя! У меня они обычно продолжаются пять лет.
        Он подъехал к ресторану, где их почтительно усадили за столик в красном плюшевом углу. Заказал еду и вино на стремительном французском - французском, откровенно недоступном пониманию Линды - и, повернувшись к ней, положил руки на колени:
        - Теперь рассказывайте, мадам.
        - Что рассказывать?
        - Как, - всю историю, разумеется. Кто это вас оставил рыдать на чемодане?
        - Это не он. Это я его оставила. Своего второго мужа - оставила навсегда, потому что он полюбил другую, она занимается социальным обеспечением, - вам это ничего не говорит, во Франции, судя по всему, такого не существует. Просто от этого не легче, вот и все.
        - Удивительно - и это причина уходить от второго мужа? Вы, с вашим опытом, не могли не заметить, что мужьям, среди прочего, свойственно влюбляться в других! Впрочем, - нет худа, как говорится, мне грех жаловаться. Но при чем тут чемодан? Что мешало вам сесть на поезд и вернуться к мсье именитому лорду, вашему батюшке?
        - А я и возвращалась, но на полпути мне объявили, что мой обратный билет просрочен. Денег у меня оставалось шесть шиллингов три пенса, знакомых никого в Париже нет, еще сказалась страшная усталость, вот я и расплакалась.
        - Но второй муж - отчего было не занять денег у него? Или вы оставили ему записку на подушке? У женщин всегда непреодолимая склонность к этим малым литературным формам, а возвращаться потом не очень удобно, понимаю.
        - Во всяком случае, он в Перпиньяне, так что это исключалось.
        - А, так вы едете из Перпиньяна! И что же вы там делали, во имя всего святого?
        - Мы там, во имя всего святого, пытались помешать вам, французикам, измываться над несчастными Espaniards, - не без запальчивости отвечала Линда.
        - E-spa-gnols![Испанцам (фр.).] Так мы, стало быть, над ними измываемся?
        - Сейчас уже не так, а вначале - безбожно.
        - Что же, по-вашему, нам было с ними делать? Мы, знаете ли, их сюда не звали.
        - Вы загоняли их в лагеря на ледяном ветру и месяцами оставляли без крова. Они погибали сотнями.
        - Предоставить так сразу кров полумиллиону людей - это, согласитесь, задача. Мы делали, что могли, кормили их, - и ведь большинство из них поныне живы.
        - И поныне томятся в лагерях.
        - А вы как думали, милая Линда, - что их возьмут и пустят без гроша гулять по окрестностям? Судите сами - к чему бы это привело?
        - Их нужно собирать в отряды и готовить к войне с фашизмом, которая грозит разразиться со дня на день.
        - Толкуйте о том, что знаете, - тогда и горячиться не придется. У нас на собственных солдат не хватит снаряжения в войне с Германией, которая действительно грозит разразиться - не со дня на день, но, вероятно, после сбора урожая, в августе. Теперь рассказывайте дальше про своих мужей. Это несравненно интересней!
        - Их только два. Первым был консерватор, а второй - коммунист.
        - Значит, я верно угадал - первый богат, второй беден. Я видел, что какое-то время вы были замужем за богатым человеком - и этот несессер, и меховое пальто, правда, чудовищного цвета и, сколько можно разглядеть, когда его держат на руке, - чудовищного фасона. Тем не менее норка выдает присутствие где-то в поле зрения богатого мужа. А с другой стороны - этот жуткий полотняный костюм, на котором большими буквами написано: «Куплен в магазине готового платья».
        - Вы грубите, это очень хорошенький костюмчик.
        - И прошлогодненький. Жакеты, как вам предстоит убедиться, стали носить длиннее. Мы обновим ваш гардероб - вас приодеть, так будете выглядеть совсем недурно, хотя глаза у вас, надо признать, маловаты. Синие, хорошего цвета, но маленькие.
        - В Англии, - сказала Линда, - меня считают красавицей.
        - Что ж, кое-что в вас есть.
        Так продолжался этот пустой разговор, но то была всего лишь пена на поверхности. Линда испытывала чувство, какого никогда еще не вызывал в ней ни один мужчина - непреодолимое физическое влечение. Такое, что голова шла кругом, что становилось страшно. Она видела, что Фабрис совершенно уверен в том, какова будет развязка, столь же уверена была в этом и она - это ее как раз и пугало. Как можно - как могла она, Линда, которой случайные связи всегда внушали брезгливое отвращение - позволить, чтобы ее подцепил какой-то первый встречный и, проведя с ним от силы час, изнемогать от желания очутиться с ним в постели? Добро бы еще красавец - нет, таких же точно жгучих брюнетов в фетровой шляпе десятки встретишь во Франции на улицах любого городка. И все же было нечто такое в том, как он смотрел на нее, что лишало ее самообладания. Это было оскорбительно - это невероятно волновало.
        После ланча они не торопясь вышли на яркое солнце.
        - Поедемте, поглядим, как я живу, - сказал Фабрис.
        - Я предпочла бы поглядеть на Париж, - сказала Линда.
        - Вы хорошо знаете Париж?
        - Я не была тут никогда в жизни.
        Фабрис был ошеломлен.
        - Как - никогда? - Видно было, что он не верит своим ушам. - Какое же это будет удовольствие для меня - все показать вам! Здесь столько всякого, что нужно показать, на это уйдут недели.
        - К сожалению, - сказала Линда, - я завтра уезжаю в Англию.
        - Да, разумеется. Тогда все это мы должны посмотреть сегодня.
        Они объехали медленно несколько улиц и площадей, потом прошлись пешком по Булонскому лесу. Линде не верилось, что она только-только приехала сюда и это все еще тот самый день, что, полный обещанья, занимался перед нею поутру за пеленой ее слез.
        - Как повезло вам, что вы живете в таком городе, - сказала она Фабрису. - Здесь невозможно быть глубоко несчастным.
        - Не совсем так, - сказал он. - В Париже все переживанья обостряются - нигде так остро не ощущаешь счастье, но и несчастье тоже. А жить здесь - определенно вечный источник радости, и нет большего страдальца, чем парижанин, разлученный с Парижем. Мир вне его представляется нам нестерпимо холодным, сумрачным, так что и жить не очень хочется. - Он говорил с большим чувством.
        После чая, который они пили в Булонском лесу под открытым небом, он медленно повел автомобиль назад в Париж. Остановился у старинного дома на улице Бонапарта и опять сказал:
        - Пойдемте поглядим на мою квартиру.
        - Нет-нет, - сказала Линда. - Настало время указать вам на то, что я - une femme serieuse[Серьезная женщина (фр.).] .
        В ответ раздался уже знакомый взрыв хохота.
        - Ах, - выговорил Фабрис, бессильно сотрясаясь от смеха, - какая вы смешная! Что за выражение une femme serieuse, где вы его откопали? И как вы, при такой серьезности, объясните второго мужа?
        - Да, признаю, я поступила дурно, в самом деле очень дурно и совершила большую ошибку. Но это не причина окончательно терять рассудок и пускаться во все тяжкие, знакомиться на Северном вокзале с чужими господами и немедленно идти с ними смотреть их квартиру. Так что, пожалуйста, одолжите мне, если можно, немного денег, я хочу утренним поездом уехать в Лондон.
        - Да, непременно, разумеется.
        Он вложил ей в руку пачку банкнотов и отвез ее в гостиницу «Монталамбер». Ее слова, казалось, не произвели на него никакого впечатления; он предупредил, что в восемь часов заедет и повезет ее обедать.
        Ее номер оказался завален розами, это напомнило Линде те дни, когда родилась на свет Мойра.
        Вот уж поистине обольщенье в стиле грошового романа, с усмешкой подумала Линда, неужели я способна поддаться на такое?
        Но незнакомое, безумное, удивительное счастье переполняло ее, и она поняла, что это любовь. Дважды в жизни она ошиблась, приняв за любовь нечто иное - так, увидев человека на улице, вы думаете, что это ваш друг, свистите, машете рукой, бежите следом, а оказывается, это не только не он, но даже кто-то не очень похожий. Через несколько минут действительно появляется ваш друг, и вам непостижимо, как вы могли принять за него того другого. Линде сейчас открылся подлинный лик любви, она узнала его, но он ее пугал. Чтобы любовь пришла вот так, невзначай, в такой зависимости от цепочки случайностей - это пугало. Она постаралась вспомнить, что чувствовала вначале, когда полюбила первого, а потом второго мужа. Наверняка это было сильное и властное чувство, если ради того, чтобы выйти замуж, она в обоих случаях сломала собственную жизнь, не задумалась причинить огорчение родителям и друзьям, - но восстановить его в себе ей не удавалось. Она лишь знала, что никогда даже в мечтах - а уж она-то была великая мастерица мечтать о любви - не испытывала ничего хотя бы отдаленно похожего. Твердила себе вновь и вновь,
что завтра непременно должна вернуться в Лондон, но возвращаться вовсе не имела намерения, и сама это знала.
        Фабрис повез ее обедать, потом - в ночной клуб, где они не танцевали, а только болтали без конца. Она рассказывала ему про дядю Мэтью, про тетю Сейди и Луизу, про Джесси, Мэтта, - и он не мог наслушаться, толкая ее на крайние преувеличенья в описании членов семьи со всеми их характерными особенностями.
        - Ну а Джесси что? А Мэтт? Говорите же, прошу вас, продолжайте.
        И она рассказывала - часами.
        В такси по дороге домой она опять отказалась зайти к нему или пустить его к себе в номер. Он не настаивал, не пытался завладеть ее рукой или хотя бы просто дотронуться до нее. Сказал только:
        - Вы великолепно держите оборону, мадам, примите мои искренние поздравления.
        У дверей гостиницы она подала ему руку на прощанье. Он принял ее в свои и на этот раз поцеловал по-настоящему.
        - До завтра. - И сел обратно в такси.


        - Allo-allo.
        - Я слушаю.
        - С добрым утром. Вы завтракаете?
        - Да.
        - То-то, я слышу, звякает чашка. Как вам кофе?
        - Дивный, приходится останавливать себя, чтобы растянуть удовольствие. Вы тоже пьете кофе?
        - Уже пил. Должен сообщить вам, что я люблю по утрам подолгу разговаривать и рассчитываю услышать от вас много разных историй.
        - В духе Шехерезады?
        - Вот именно. И чтобы в голосе не звучало «сейчас я брошу трубку», как всегда бывает у английских особ.
        - И много ли вы знаете английских особ?
        - Достаточно. Я учился в английской школе и в Оксфорде.
        - Да ну! Когда же?
        - В двадцатом году.
        - Когда мне было девять лет. Представьте, я, может быть, видела вас на улице - мы все покупки делали в Оксфорде.
        - У «Эллистона и Кавелла»?
        - Да, и у «Вебера»[«Эллистон и Кавелл», «Вебер» - названия магазинов в Оксфорде.] .
        Наступило молчание.
        - Дальше, - сказал он.
        - Что - дальше?
        - Я хочу сказать, не кладите трубку. Продолжайте.
        - Я не собираюсь класть трубку. Я, если хотите знать, обожаю посудачить. Это любимое мое занятие, так что скорее уж вам первому захочется положить трубку, никак не мне.
        Последовал очень долгий и очень глупый разговор; под конец Фабрис сказал:
        - Теперь вставайте - я через час заеду и мы отправимся в Версаль.
        В Версале, который Линду очаровал, ей вспомнилась прочитанная когда-то история, как двум английским дамам на садовой скамье Малого Трианона явился призрак Марии-Антуанетты. Фабрис нашел историю безмерно скучной, о чем так прямо и сказал.
        - Истории, - сказал он, - тогда лишь интересны, когда достоверны либо когда придуманы вами специально, чтобы меня позабавить. Рассказы о приведениях, рожденные скудной фантазией старой английской девы, и не достоверны, и лишены всякого интереса. А потому, мадам, впредь - никаких загробных историй.
        - Пожалуйста, - сердито сказала Линда. - Тут изо всех сил стараешься угодить… Сами тогда рассказывайте.
        - И расскажу - и это будет правдивая история. Моя бабка была очень красива и всю жизнь, даже когда совсем состарилась, многими любима. Незадолго до того, как умереть, она побывала со своей дочерью, а моей матерью, в Венеции и как-то раз, проплывая в гондоле по каналу, они увидели маленький розовомраморный палаццо, чудо изящества. Остановились посмотреть, и моя мама сказала:
        - По-моему, здесь никто не живет, не попробовать ли взглянуть, что внутри?
        Позвонили; вышел старый слуга, подтвердил, что никто там не живет уже много-много лет, и вызвался показать им внутренние покои. Они вошли, поднялись в salon[Гостиная (фр.).] , выходящий тремя окнами на канал и отделанный лепниной пятнадцатого века, белой по бледно-голубому полю. Эта комната была само совершенство. Моя бабушка пришла в непонятное волнение и долго стояла, не говоря ни слова. Наконец, обратясь к матери, сказала:
        - Если в третьем ящике вон того бюро находится шкатулка филигранной работы, а в ней - золотой ключик на черной бархотке, то значит, этот дом принадлежит мне.
        Мать посмотрела - все в точности так и оказалось. Давным-давно, в дни далекой юности, один из бабкиных возлюбленных подарил его ей, о чем она с тех пор совсем забыла.
        - Боже мой, - сказала Линда, - какая же у вас, иностранцев, увлекательная жизнь!
        - А теперь он принадлежит мне. - Он протянул руку и отвел у Линды со лба непослушную прядь волос. - И я завтра же повез бы вас туда, если бы не…
        - Если бы не что?
        - Теперь, в ожидании войны, нужно, видите ли, быть здесь.
        - Да, я все забываю про войну, - сказала Линда.
        - И правильно - давайте о ней забудем. Как вы скверно причесаны, дорогая моя.
        - Если вам не нравится, как я одеваюсь и как причесана и глаза у меня, на ваш вкус, слишком меленькие, - не понимаю, что вы во мне нашли.
        - Тем не менее готов признать, кое-что у вас не отнимешь.
        Обедали они снова вместе.
        Линда сказала:
        - А встречи с другими людьми у вас что, отсутствуют?
        - Нет, конечно. Но я их отменил.
        - С кем вообще вы водите знакомство?
        - С людьми из общества. А вы?
        - Когда я была замужем за Тони - то есть первый раз, я хочу сказать, - я вращалась в обществе, вела светскую жизнь. Мне тогда это очень нравилось. Но потом Кристиан осудил такой образ жизни, он прекратил мои поездки на балы и вечера и распугал всех моих знакомых, считая их безмозглой и несерьезной публикой, и мы ни с кем не встречались, кроме людей серьезных, которые задались целью исправить мир. Я над ними тогда подтрунивала и, откровенно говоря, скучала по прежним друзьям, а вот теперь - не знаю. Пожалуй, с тех пор, как побывала в Перпиньяне, сама сделалась серьезней.
        - Сейчас все становятся серьезнее, к этому ведет ход событий. Однако кем бы ни были вы в политике - правым, левым, фашистом, коммунистом, - в друзья можно брать только людей из общества. Дело в том, что у них личные отношения возведены в степень высокого искусства, как и все, что им сопутствует - манеры, платье, красивые дома, хорошая кухня - все то, что делает жизнь приятной. Глупо было бы этим пренебречь. Дружба - нечто такое, что должно строить со всем тщанием, имея на то досуг, она - искусство, природа к ней непричастна. Отвергать общественную жизнь - жизнь высшего общества, я хочу сказать, - не следует ни при каких обстоятельствах, она способна дарить большое удовлетворенье - насквозь искусственная, понятно, но захватывающая. Что, как не светская жизнь, - если отбросить жизнь интеллектуальную и жизнь, посвященную самосозерцанию, религии, которые доступны лишь немногим, - что еще отличает человека от животных? И кто понимает ее лучше, чем люди из общества, кто умеет сделать ее столь необременительной и занятной? Но совмещать ее с романом нельзя, ей нужно посвящать себя полностью, иначе не
получишь удовольствия - соответственно, я отменил все свои встречи.
        - Какая жалость, - сказала Линда, - потому что я завтра утром уезжаю в Лондон.
        - Ах да, я и забыл. Какая жалость.


        - Allo-allo.
        - Я слушаю.
        - Вы спите?
        - Сплю, конечно. Который час?
        - Два, приблизительно. Хотите, я приеду?
        - Как - прямо сейчас?
        - Ну да.
        - Очень было бы мило, признаться, если бы не одно - что подумает ночной портье?
        - Дорогая, как в вас говорит англичанка! Хорошо, я скажу, - у него не будет и тени сомненья.
        - Вероятно, не будет.
        - Но, полагаю, он и так не заблуждается. В конце концов, я приезжаю за вами три раза в день, кроме меня вас никто не посещал - а во Франции, знаете, живо подмечают такие вещи.
        - Да, понимаю…
        - Отлично, - тогда я сейчас буду.


        Назавтра Фабрис переселил ее в квартиру, что было, по его словам, удобней.
        - В молодости, - сказал он, - мне очень нравилась романтика, нравилось подвергать себя разного рода риску. И в шкафах-то я прятался, и в сундуке меня в дом вносили, лакеем переодевался, в окна лазил. Да, полазил я по окнам! Как-то, помню, взбирался по стене, завитой плющом, а в нем - осиное гнездо - вот были муки! Неделю потом ходил в дамском бюстгальтере. Ну а теперь предпочитаю устраиваться с удобством, следовать известному распорядку и иметь свой собственный ключ от двери.
        Верно, думала Линда, меньшего романтика, чем Фабрис, более прозаического человека нельзя себе представить - ни намека на сумасбродство. Чуточка сумасбродства не помешала бы.
        Квартира была изумительная - большая, солнечная, обставленная в современном вкусе и на самую широкую ногу. Она выходила на юг и запад Булонского леса, вровень с верхушками деревьев. Верхушки деревьев и небо - такой открывался вид. Огромные окна работали по принципу автомобильных: стеклянная панель целиком уходила в стенной зазор. Что доставляло массу радости Линде, которая любила открытый воздух, любила часами нежиться на солнце нагишом, покуда, вся коричневая, сонная, не разомлеет, прокалясь насквозь. При квартире - в качестве приложения, принадлежащего Фабрису, по всей видимости, - имелась милейшая пожилая экономка по имени Жермена. Ей помогали разные другие старушки, появлялись и снова исчезали, сменяясь во множестве, поражающем воображение. Она явно знала свое дело - в мгновение ока Линдины вещи были вынуты из чемодана, выглажены, убраны и она уже готовила на кухне обед. В голову Линде лезла непрошеная мысль - сколько других обитательниц приводил Фабрис в эту квартиру - но так как выяснить это удалось бы вряд ли, да и желания такого не было, она прогнала эту мысль. Свидетельств, что таковые
существовали, во всяком случае, не осталось - ни наспех записанного телефона, ни следов помады, ничего; можно было подумать, что квартиру кончили отделывать только вчера.
        Принимая ванну перед обедом, Линда предавалась не очень веселым размышлениям о тете Сейди. Она, Линда, была теперь содержанка и прелюбодейка и знала, что это не понравилось бы тете Сейди. Ей не понравилось, когда Линда совершила прелюбодеянье с Кристианом, но тот, по крайней мере, был англичанин, был Линде представлен честь по чести и она знала, как его фамилия. Кроме того, Кристиан с самого начала собирался на ней жениться. Насколько же больше не понравилось бы тете Сейди, что ее дочь познакомилась на улице с каким-то никому не известным безымянным иностранцем и без оглядки отправилась жить с ним в роскоши. Это вам не ланч в Оксфорде, она пошла куда дальше, хотя все по той же дорожке, как, несомненно, счел бы дядя Мэтью, узнав о нынешнем ее положении - и отрекся бы от нее навеки, и вышвырнул бы на снег и стужу, и застрелил бы Фабриса или придумал в своем неистовстве что-нибудь похлеще. Потом еще что-нибудь рассмешило бы его, и все пошло бы опять по-старому. Другое дело - тетя Сейди. Она мало что скажет на словах, но примет все это близко к сердцу, впадет в тягостное раздумье, спрашивая себя вновь
и вновь, правильно ли воспитывала Линду, не допустила ли в чем-либо огрех, который и сказался ныне. Линда надеялась всей душой, что она ничего не узнает. Ее вывел из задумчивости телефонный звонок. К телефону подошла Жермена; постучалась в дверь ванной и сказала:
        - M.le Duc[Господин герцог (фр.).] немного опоздает, мадам.
        - Хорошо, спасибо.
        За обедом она сказала:
        - Нельзя ли узнать вашу фамилию?
        - Ба! - сказал Фабрис. - Так вы еще не выяснили? Поразительное отсутствие любопытства. Моя фамилия - Суветер. Короче, мадам, рад вам сообщить, что я - герцог, очень богатый, что, даже в наши дни, далеко не лишено приятности.
        - Как это славно для вас. И, раз уж мы заговорили о вашей частной жизни, вы не женаты?
        - Нет.
        - А почему?
        - Моя невеста умерла.
        - Это ужасно - какая она была?
        - Очень красивая.
        - Лучше меня?
        - Гораздо. Очень комильфо.
        - Больше, чем я?
        - Вы? Вы - сумасшедшая мадам, а вовсе не комильфо. И она была добра - по-настоящему добра.
        Впервые за время их знакомства Фабрис исполнился чувствительности, и Линду обуял вдруг приступ свирепой ревности - такой свирепой, что у нее поплыло перед глазами. Если б она уже до этого не догадалась, то поняла бы теперь, ясно и навсегда, что к ней пришла великая, единственная в жизни любовь.
        - Пять лет, - сказала она, - не такой уж малый срок, когда они еще только впереди.
        Но мысли Фабриса по-прежнему занимала его невеста.
        - Она не пять лет умерла тому назад, а гораздо раньше - осенью будет пятнадцать. Я всегда езжу положить поздние розы к ней на могилу, тугие, маленькие розы с темно-зелеными листьями, те, что так и не распускаются как следует, - они напоминают мне ее. Боже, как это было печально.
        - А как ее звали? - спросила Линда.
        - Луиза. Единственная дочь покойного герцога Рансе. Я часто бываю у ее матери, она еще жива, и, даже в старости - замечательная женщина. Воспитывалась в Англии при дворе императрицы Евгении[1826-1872 гг. Супруга Наполеона III. После его низложения в 1870 г. жила в Бельгии и Англии.] , и Рансе женился на ней, несмотря на это, по любви. Можете себе представить, как это поразило всех.
        Глубокая грусть сошла на них. Линда вполне отчетливо сознавала, что ей и думать нечего равняться с невестой, которая не только превосходит ее красотой и благопристойностью, но еще и умерла к тому же. Отчаянная несправедливость! Осталась бы жива, и красота наверняка поблекла бы за пятнадцать лет замужества, комильфотность - надоела; мертвая, она на веки вечные пребудет в расцвете юности, красоты и gentillesse[Здесь: обаяние (фр.).] .
        Впрочем, после обеда вновь наступило счастье. Объятья Фабриса были чистое упоенье, ничего похожего ей до сих пор не доводилось испытать.
        (- Я была вынуждена сделать заключение, - говорила она, рассказывая мне об этих днях, - что ни Тони, ни Кристиан ничегошеньки не смыслят в том, что у нас называлось когда-то грубой правдой жизни. Впрочем, я полагаю, все англичане никуда не годятся как любовники.
        - Не все, - сказала я. - Беда, большей частью, в том, что мысли у них заняты посторонними вещами, а здесь требуется безраздельное внимание. Альфред, - прибавила я, - с этой точки зрения великолепен.
        - Да? Слава Богу. - Но, судя по интонации, я ее не убедила.)
        Они долго сидели, глядя в открытое окно. Вечер был жаркий, и когда солнце закатилось, за черными купами деревьев еще брезжило зеленое свеченье, пока его не поглотила тьма.
        - Вы что, всегда смеетесь в минуты близости? - спросил Фабрис.
        - Наверное, - я как-то не задумывалась. Я вообще смеюсь, когда мне хорошо, и плачу, когда плохо, - я, знаете, простая душа. А вы находите, что это неестественно?
        - Вначале очень озадачивает, должен сказать.
        - Но почему - разве другие женщины не смеются?
        - Отнюдь. Чаше - плачут.
        - Вот странно! Неужели они не получают удовольствия?
        - Удовольствие тут совершенно ни при чем. Молодые взывают к мамочке, набожные взывают к Пречистой Деве, моля о прощении. Но чтобы кто-то заливался смехом - таких я, кроме вас, не встречал. Впрочем, чего от вас и ждать, вероятно, - вы же сумасшедшая.
        Линда слушала и дивилась.
        - А что еще они делают?
        - Все, кроме вас, - одно и то же. Все говорят: «Как вы должны меня презирать!»
        - Но с какой стати вам их презирать?
        - Да как вам сказать, мой друг, - презираешь, вот и все.
        - Ну, знаете, это уж совсем нечестно. Сами сначала соблазняете, а потом начинаете их, бедных, презирать? Не чудовище ли вы после этого?
        - Им это нравится. Нравится пресмыкаться, повторяя: «Боже мой, что я натворила! Что вы должны теперь думать обо мне, Фабрис! Ах, какой стыд». Все это входит в правила игры. Но вы - вам, судя по всему, неведом стыд, вы знай себе покатываетесь со смеху, и точка. Удивительно. И, признаться, не скажу, что неприятно.
        - А как тогда насчет невесты? - сказала Линда. - Ее вы тоже презирали?
        - Конечно, нет. Она была женщина строгих правил.
        - То есть, вы хотите сказать, вы с ней ни разу не были в постели?
        - Никогда! Мне бы и в голову такое не пришло никогда в жизни.
        - Скажите! А у нас в Англии все так делают.
        - Животная сущность англичан, моя дорогая, - ни для кого не секрет. Нация пьяниц и распутников, англичане, это всем известно.
        - Им - неизвестно. Они то же самое думают про иностранцев.
        - Нет в мире женщин более добродетельных, чем француженки, - проговорил Фабрис с подчеркнутой гордостью, как неизменно говорят о своих соотечественницах французы.
        - Ах ты Господи, - огорченно сказала Линда. - Как я была когда-то добродетельна! Что же со мною сталось, не понимаю… Я сделала неверный шаг, когда первый раз вышла замуж, но откуда мне было знать? Я думала, он - божество, мой первый муж, и я буду любить его до гробовой доски. Потом опять оступилась, когда сбежала к Кристиану, но мне казалось, что я люблю его - я и любила, гораздо больше, чем Тони, но он, в сущности, не любил меня никогда и очень скоро я наскучила ему - мне, вероятно, недоставало серьезности. Тем не менее если б я поступала иначе, то не очутилась бы в конечном счете на Северном вокзале на своем чемодане и никогда не встретила бы вас, так что я, честно говоря, только рада. И в следующей своей жизни, где бы мне ни случилось родиться, буду помнить, что, едва лишь войдешь в года, нужно опрометью лететь на бульвары и искать себе мужа там.
        - Как мило с вашей стороны - и, кстати сказать, браки во Франции, по преимуществу, складываются очень, очень удачно. Мои родители прожили вместе безоблачную жизнь, так любили друг друга, что редко когда появлялись в свете. Мать до сих пор живет как бы греясь в лучах этого счастья. Удивительно достойная женщина!
        - Должна вам сказать, - продолжала Линда свою мысль, - что у меня и мать, и одна из теток, одна из сестер, двоюродная сестра - высоконравственные женщины, так что наше семейство тоже не чуждо добродетели - и потом, Фабрис, что вы скажете о вашей бабке?
        - Да, - произнес Фабрис со вздохом, - признаю, она была великая грешница. Но и гранддама самой высшей пробы, и умерла, получив от церкви полное отпущение своих грехов.



        ГЛАВА 18

        Понемногу в их жизни установился определенный распорядок. Каждый вечер Фабрис приходил к ней обедать - ни разу больше он не повел ее в ресторан - и оставался до семи часов утра. «Терпеть не могу спать один», - говорил он. В семь он вставал, одевался и ехал домой, чтобы поспеть к восьми, когда ему подадут завтрак в постель. Завтракал, читал газеты, а в девять часов звонил Линде и полчаса болтал с ней о чем придется, будто они Бог знает сколько дней не виделись.
        - А еще что? - говорил он, когда паузы у нее начинали затягиваться. - Что еще было, расскажите?
        В течение дня он почти никогда не показывался. Днем неизменно завтракал у своей матери, живущей над ним в том же доме, на втором этаже. Иногда после этого возил Линду осматривать достопримечательности, но обыкновенно появлялся не раньше половины восьмого, и они садились обедать.
        Линда в дневное время занималась тем, что накупала себе вороха одежды, расплачиваясь толстыми пачками денег, которыми ее снабжал Фабрис.
        Семь бед - один ответ, думала она. Он все равно меня презирает, так уж какая разница.
        Фабрис был только счастлив. Он проявлял самый пристальный интерес к ее нарядам, осматривал их так и эдак, заставлял ее прохаживаться в них по гостиной, убеждал возвращать их в магазин для переделок, которые ей представлялись совершенно излишними, но на поверку оказывалось, что в них-то и заключается вся соль. До сих пор Линда не до конца понимала, в чем преимущество французской одежды по сравнению с английской. В Лондоне, в период первого ее замужества, считалось, что она исключительно хорошо одевается; теперь она сознавала, что никогда, по французским меркам, не могла и в самой малой степени претендовать на chic. Вещи, привезенные ею с собой, выглядели столь безнадежно затрапезными, вымученными, убогими, такими неуклюжими, что лишь обзаведясь в «Галери Лафайет»[Большой универсальный магазин в Париже.] готовым платьем, она отважилась ступить ногой в дома высокой моды. А когда, наконец, вынырнула из их недр с кой-какими приобретеньями, Фабрис посоветовал ей продолжать в том же духе. Для англичанки она, по его словам, обладала не самым дурным вкусом, хотя сомнительно, чтобы ей удалось когда-либо
стать elegante в полном смысле слова.
        - Единственно путем проб и ошибок, - говорил он, - можете вы определить, к какому принадлежите типу, в каком вам двигаться направлении. И потому - старайтесь, мой друг, не жалейте усилий. Пока что получается совсем недурно.
        Наступила удушливая знойная пора - погода, манящая на отдых, к морю. Но шел тысяча девятьсот тридцать девятый год, и не каникулы были на уме у мужчин, а смерть, не купальные костюмы, а военная форма, не танцевальная музыка, но звуки трубы, а пляжам на ближайшие годы предстояло служить не местом отдыха и развлечений, но полем брани. Фабрис не уставал повторять, как он мечтал бы свозить Линду на Ривьеру, в Венецию, в свой прекрасный замок в Дефине. Но он был резервист, его могли призвать в любой день. Линда нисколько не жалела, что нужно оставаться в Париже. Загорать она могла сколько душе угодно и в своей квартире. Угроза войны не внушала ей особых опасений, она принадлежала к числу тех, кто больше склонен жить сегодняшним днем.
        - Где я еще могла бы загорать вот так, без всего, - говорила она, - остальное, что принято делать на отдыхе, меня не привлекает. Купаться я не люблю, к теннису, танцам, азартным играм - равнодушна, так что, видите, мне и здесь хорошо, днем - загорать, делать покупки, - лучше занятий не придумаешь, а по ночам со мною вы, любовь моя. Счастливее меня, я думаю, нет женщины на свете.


        Как-то в разгар июльской жары она вернулась под вечер домой в новой, особенно умопомрачительной соломенной шляпе. Шляпа была широкополая, простая, с веночком цветов вокруг тульи и двумя синими бантами. В правой руке Линда держала целый сноп роз и гвоздик, в левой - полосатую картонку с другой сногсшибательной шляпой. Открыла дверь своим ключом и, осторожно переступая в сандалиях на толстой пробковой подошве, вошла в гостиную.
        Зеленые жалюзи были спущены, и в комнате сгустились теплые тени; две из них внезапно приняли очертания мужских фигур, худой и не очень худой - Дэви и лорда Мерлина.
        - Боже милостивый! - сказала Линда и плюхнулась на диван, рассыпав по полу розы.
        - Да, - сказал Дэви, - похорошела необыкновенно.
        Линда испугалась без всяких шуток, как непослушный ребенок, когда его застигнут на месте преступления - как ребенок, у которого собрались отнять новую игрушку. Она переводила взгляд с одного на другого. Лорд Мерлин был в темных очках.
        - Вы что, скрываетесь от кого-то? - сказала Линда.
        - Нет, почему? Ах, очки, - без них мне за границей нельзя, у меня слишком добрые глаза, от нищих и так далее проходу нет, досаждают на каждом шагу.
        Он снял очки и моргнул.
        - Зачем вы приехали?
        - Ты, кажется, не очень рада нам, - сказал Дэви. - Приехали, честно говоря, посмотреть, что с тобой. И поскольку с тобой, вне всяких сомнений, все в порядке, можем со спокойной совестью ехать обратно.
        - Как же вы выведали?.. Мама с Пулей знают? - прибавила она слабым голосом.
        - Нет, абсолютно ничего. Если ты думаешь, что мы явились разыгрывать викторианских дядюшек, то можешь успокоиться, милая Линда. Мне встретился случайно один знакомый, который был в Перпиньяне, и он упомянул в разговоре, что Кристиан живет с Лавандой Дэйвис…
        - А, отлично.
        - Что, прости?.. И что ты полтора месяца как уехала. Наведался я на Чейни-Уок - тебя там явно нет, тогда мы с Мером слегка забеспокоились, как-то ты, с твоим неумением позаботиться о себе (думали мы, и как же мы заблуждались!), скитаешься по Европе, и в то же время безумно было любопытно выяснить, где ты и что ты, вот мы и предприняли втихомолку кой-какие действия детективного характера, установив в результате, где ты - а что ты в настоящее время, тоже ясно теперь как день и у меня лично вызывает лишь чувство облегчения.
        - Вы напугали нас, - сказал сварливо лорд Мерлин. - Когда в другой раз вздумаете изображать из себя Клео де Мерод[Знаменитая красавица, любовница английского короля Эдуарда VII.] , нелишне было бы прислать открытку. Прежде всего, наблюдать вас в этой роли - большое удовольствие, и я никоим образом не желал бы его лишиться. Я и не подозревал, Линда, что вы такая красотка.
        Дэви посмеивался себе под нос.
        - О боги, до чего это все забавно - как старомодно, прелесть! Эти покупки! Пакеты! И цветы! Как это дышит викторианской эпохой! Пока мы ждали - каждые пять минут бежит посыльный с картонкой. Как с тобой интересно в жизни, Линда, милая! Ты уже говорила ему, что он должен от тебя отказаться и взять в жены невинную и чистую девушку?
        Линда сказала обезоруживающе:
        - Не смейся, Дэйв. Я так счастлива - не могу тебе передать.
        - Да, похоже, не отрицаю. Но квартирка - никакого театра не нужно.
        - Я как раз подумал, - сказал лорд Мерлин, - что вкусы могут быть разные, но шаблон непременно один и тот же. У французов принято было держать любовниц в appartements[Квартирах (фр.).] , точь-в-точь похожих друг на друга, где главный упор, с позволения сказать, делался на кружева и бархат. Стены, кровать, туалетный столик, даже ванна увешаны кружевами - а дальше шел сплошной бархат. Сегодня кружева заменяешь стеклом, и дальше пускаешь сплошной атлас. Готов поручиться, Линда, у вас стеклянная кровать!
        - Да, но…
        - И туалетный столик стеклянный, и ванная комната - не удивлюсь, если и ванна тоже из стекла, а по бокам в ней плавают золотые рыбки. Золотые рыбки - это извечный лейтмотив.
        - Вы подсмотрели, - сказала Линда, надув губы. - Очень остроумно!
        - Боже, какой восторг! - вскричал Дэви. - Так значит, это правда? Клянусь, он не подсматривал, но видишь ли, не обязательно быть особым гением, чтобы догадаться.
        - Хотя в данном случае, - продолжал лорд Мерлин, - наличествуют вещицы, которые поднимают планку. Гоген и те два Матисса (пестроваты, но в искусстве не откажешь), и этот савонрийский ковер[Ворсистый ковер ручной работы, какие ткут в Париже. (От
«savonnerie» - «мыльная фабрика» (фр.) - в помещении которой первоначально находилась мастерская.).] . Ваш покровитель, должно быть, очень богатый человек.
        - Очень, - сказала Линда.
        - Нельзя ли, друг мой Линда, в таком случае рассчитывать на чашку чая?
        Линда позвонила, и вскоре Дэви с самозабвением школьника поглощал eclairs[Эклеры (фр.).] и mille feuilles[Наполеоны (фр.) - название пирожного.] .
        - Я поплачусь за это, - приговаривал он с бесшабашной усмешкой, - ну и пусть, не каждый день бываешь в Париже.
        Лорд Мерлин с чашкой в руке блуждал по комнате. Взял томик романтической поэзии девятнадцатого века, подаренный Линде накануне Фабрисом.
        - Вы нынче вот что читаете? «Dieu, que le son du cor est triste au fond du bois»[«Мой бог, как грустно рог звучит во мгле лесов» (фр.). Строка из стихотворения «Рог» Альфреда де Виньи (1797-1863).] . У меня был приятель, когда я жил в Париже, который дома держал боа-констриктора, и этот констриктор ухитрился залезть в валторну. Приятель звонит мне сам не свой и говорит: «Dieu, que le son du boa est triste au fon du cor»[«Мой бог, как грустно змей звучит во мгле рогов» (фр.). - Шуточная перефразировка стихотворной строки, основанная на схожем звучании слов «лес» и «боа» во французском языке, а «валторна» и «рожок» по-французски - одно слово.] . Я это навсегда запомнил.
        - В котором часу обычно приходит твой возлюбленный? - спросил Дэви, вынимая часы.
        - Не раньше семи. Оставайтесь, познакомитесь с ним, он невероятный дост.
        - Нет уж, спасибо, ни за что.
        - А кто он такой? - спросил лорд Мерлин.
        - Зовут - герцог Суветер.
        Дэви и лорд Мерлин переглянулись, с великим изумлением, но и отчасти с веселым ужасом.
        - Фабрис де Суветер?
        - Да. Вы его знаете?
        - Линда, душа моя, глядя на тебя, вечно забываешь, какая провинциалочка кроется за этой светской искушенностью. Конечно, мы его знаем, и про него все знаем, и, скажу больше, - не мы одни, а все, кроме тебя.
        - Ну и вы не согласны, что он - потрясающий дост?
        - Фабрис, - веско произнес лорд Мерлин, - один из самых опасных совратителей на европейском континенте. Это - если говорить о женщинах, в обществе он чрезвычайно приятен, надо отдать ему должное.
        - Помните, - сказал Дэви, - как мы его в Венеции наблюдали за работой - залучал их, бедненьких, в свои сети, как кроликов, одну за другой.
        - Позвольте вам напомнить, - сказала Линда, - чей вы сейчас едите хлеб.
        - Да, совершенно справедливо, - и превкусный! Еще эклерчик, Линда, будь добра. В то лето, - продолжал он, - когда он у Чиано[Гальяццо Кано (1902-1944), граф, зять Муссолини, итальянский политический деятель.] увел девицу, - что за буча поднялась, век не забыть - а через неделю бросил ее в Канне и укатил в Зальцбург с Мартой Бермингем, и Клод, бедняга, стрелял в него четыре раза, да так и не попал.
        - Фабрис - человек заговоренный, - сказал лорд Мерлин, - не знаю, в кого еще столько раз стреляли, но не слыхал, чтобы он когда-нибудь хоть царапину получил.
        Линда приняла эти разоблачения равнодушно, тем более, что Фабрис уже предварил их сам. К тому же обычно женщину не очень трогает, когда ей рассказывают о прошлых увлечениях ее предмета; будущие - вот что внушает страх.
        - Уходим, Мер, - сказал Дэви. - Кошечке пора облачаться в неглиже. Воображаю эту сцену, когда он учует вашу сигару - тут, чего доброго, и до crime passionel[Зд. Убийство из ревности (фр.).] недалеко. Линда, до свиданья, милая, мы едем обедать с собратьями-интеллектуалами, как ты понимаешь, а завтра встречаемся за ланчем с тобою в «Рице», да? Так, значит, - в час, приблизительно. До свиданья, - и привет от нас Фабрису.
        Фабрис, войдя, повел носом и пожелал узнать, кто курил. Линда объяснила.
        - Они говорят, что вы знакомы.
        - Но разумеется, - Мерлин, милейший человек, и бедный Уорбек, такое невезенье со здоровьем. Мы с ним встречались в Венеции. Какое у них впечатление от всего этого?
        - Над квартирой, во всяком случае, очень потешались.
        - Да, воображаю. Совсем для вас неподходящая квартира, но удобно, и тут еще война надвигается…
        - Но мне она страшно нравится! Я бы ее ни за что не променяла на другую. Какие они молодцы, правда, что разыскали меня?
        - То есть вы хотите сказать, что до сих пор не сообщили никому, где находитесь?
        - Как-то не собралась - дни бегут - просто забываешь о таких вещах.
        - А им пришло в голову вас хватиться только через шесть недель? Похоже, у вас на удивление безалаберная семейка…
        Линда вдруг бросилась к нему на шею и очень горячо, взволнованно попросила:
        - Никогда, никогда не отпускайте меня обратно к ним!
        - Мой ангел - но вы их любите! Мамочку и Пулю, Мэтта, Робина и Викторию, и Фанни. Что все это значит?
        - Я не хочу расставаться с вами никогда в жизни.
        - Ага! Но, вероятно, придется, и скоро. Война будет, вот в чем дело.
        - Почему мне нельзя остаться? Я могла бы работать - сестрой милосердия, например, - ну, пожалуй, не сестрой все-таки, но кем-нибудь.
        - Если вы обещаете исполнить, что я скажу, то ненадолго можете остаться. Вначале мы будем сидеть и смотреть на немцев из-за линии Мажино, тогда я буду часто бывать в Париже - то в Париже, то на фронте, но главным образом здесь. В это время хочу, чтобы и вы были здесь. Потом кто-нибудь, либо мы, либо немцы - но очень боюсь, что немцы - хлынет через линию укреплений и начнется маневренная война. Когда наступит этот этап, меня предупредят, и вы должны обещать, что в ту же минуту, как я велю вам ехать в Лондон, вы уедете, даже если не будете видеть для этого оснований. Ваше присутствие неимоверно мешало бы мне исполнять мои обязанности. Итак - даете торжественное обещание?
        - Хорошо, - сказала Линда. - Торжественное. Уверена, что меня не постигнет такая беда, но обещаю поступить, как вы скажете. А вы дадите мне обещание, что, как только все кончится, приедете в Лондон и снова разыщете меня? Обещаете?
        - Да, - сказал Фабрис. - Я это сделаю.


        Ланч с Дэви и Мерлином проходил тягостно. Накануне мужчины допоздна весело проводили время в кругу друзей-литераторов, и все признаки этого были налицо. Дэви начинал ощущать мучительное приближение диспепсии, а лорд Мерлин честно и откровенно маялся похмельем и, когда снял очки, никто не обнаружил бы в его глазах излишней доброты. Но несравненно хуже всех было Линде - ее буквально сокрушил подслушанный невзначай в вестибюле разговор двух дам француженок о Фабрисе. Следуя давней привычке не опаздывать, вдолбленной в нее дядей Мэтью, она пришла, по обыкновению, пораньше. Фабрис ни разу не водил ее в «Риц», и обстановка тут привела ее в восхищение: она знала, что выглядит ничуть не хуже других, а одета - почти не хуже, и преспокойно расположилась поджидать, когда подойдут остальные. Внезапно с екнувшим сердцем, как бывает, когда любимое имя невзначай произнесет кто-то чужой, она услышала:
        - Ну а Фабрис, ты не видала его в последнее время?
        - Как раз видала, потому что довольно часто сталкиваюсь с ним у мадам де Суветер, но ты ведь знаешь, он никуда не показывается.
        - Так, а Жаклин что?
        - Все еще в Англии. Он как потерянный без нее, бедный Фабрис, - точно песик, брошенный хозяином. Сидит тоскует дома - ни в клуб, ни в гости, видеть никого не желает. Мать серьезно беспокоится за него.
        - Кто бы мог ожидать от Фабриса такого постоянства? Как давно это у них?
        - Если не ошибаюсь, пять лет. На редкость удачная связь.
        - Жаклин, конечно же, скоро возвратится.
        - Только когда не станет старой тетки. Без конца, говорят, меняет завещание - Жаклин считает, что должна все время быть при ней, как-никак у Жаклин муж и дети, надо и о них подумать.
        - Не очень-то сладко приходится Фабрису.
        - А что ты предлагаешь? Мать говорит, он ей звонит каждое утро и по часу разговаривает…
        В этот момент подошли Дэви с лордом Мерлином, помятые и злые, и повели Линду есть ланч. Ей до смерти хотелось остаться и послушать, что еще скажут эти мучительницы, но ее спутники, отвергнув с содроганием мысль о коктейлях, повлекли ее в зал, где вели себя более или менее сносно по отношению к ней и с нескрываемой враждебностью - по отношению друг к другу.
        Линде казалось, что этой трапезе не будет конца, и когда он все-таки наступил, она схватила такси и помчалась к дому, где жил Фабрис. Она должна внести ясность насчет этой Жаклин, должна знать, каковы его намерения. Что - возвратится Жаклин, и значит, ей, Линде, настало время уезжать, как она обещала? Маневренная война, видите ли!
        Слуга сказал ей, что M. le Duc только что вышел с Madame la Duchesse[Госпожой герцогиней (фр.).] , вернется примерно через час. Линда отвечала, что подождет, и он проводил ее в гостиную. Она сняла шляпу и в нетерпении принялась расхаживать по комнате. Она уже бывала тут несколько раз с Фабрисом и после залитой солнцем квартиры ей здесь казалось мрачновато. Теперь, в одиночестве, ей открывалась необычайная красота этой комнаты, торжественная, строгая красота проникала к ней в душу. Прямоугольной формы комната, с очень высоким потолком; стены, обшитые деревянными пепельно-серыми панелями, шторы из вишневой парчи. Окна выходили во дворик, и ни один луч солнца не заглядывал внутрь - так и предусматривалось по замыслу. Цивилизованный интерьер; природа не имела к нему отношения. Каждый предмет обстановки поражал совершенством. Мебель с чистыми линиями и гармоничными пропорциями, характерными для 1780 года, портрет кисти Ланкре[Николя Ланкре (1690-1743), французский художник.] - дама с попугаем на запястье, бюст той же дамы работы Бушардона[Эдме Бушардон (1698-1762), французский скульптор.] , такой же,
как у Линды, ковер, только большего размера, великолепнее и с огромным гербом посередине. В резном высоком книжном шкафу - ничего, кроме французских классиков в сафьяновых старинных переплетах, украшенных короной Суветеров; на пюпитре для атласа - открытая папка с розами Редуте[Пьер Жозеф Редуте (1626-1698), французский художник бельгийского происхождения, прозванный Рафаэлем цветов.] .
        У Линды постепенно отлегло от сердца, но порыв ее сменился глубокой грустью. Она увидела, что эта комната - свидетельство той стороны в натуре Фабриса, которую ей не дано постигнуть, которая связана корнями с вековым великолепием французской культуры. Эта сторона составляла его сущность и была для нее закрыта - ей полагалось оставаться вовне, в залитой солнцем современной квартире, на расстоянии от всего этого, непременно и категорически на расстоянии, сколь бы долго ни продолжалась их связь. Происхождение рода Радлеттов терялось во мгле глубокой древности, но происхождение его рода не терялось нигде, все оно было на виду, каждое поколение звеном цеплялось за последующее. Англичане, думала она, сбрасывают с себя предков, как балласт. В этом большая сила нашей аристократии - но у Фабриса они висят на шее незыблемо и никуда ему от них не деться.
        Вот они, тут, ее соперники, ее враги, поняла она; Жаклин - ничто в сравнении с ними. Тут, - и в Луизиной могиле. Явиться и устроить сцену из-за другой любовницы - полная нелепость: нечто несущественное приходит скандалить из-за чего-то столь же малозначащего - у Фабриса это лишь вызовет раздражение, мужчины всегда раздражаются в таких случаях - а ей ничего не даст. Она так и слышала его голос, сухой и насмешливый:
        - Ба! Я вам поражаюсь, мадам.
        Лучше уйти, лучше не обращать внимания. Единственная ее надежда - сохранять нынешнее положение вещей неизменным, сохранять счастье, которое выпало ей, на короткий день, на час, и совсем не думать о будущем. Оно ничего ей не обещает, и Бог с ним. Тем более, что будущее сейчас у каждого под угрозой, раз надвигается война - война, о которой она постоянно забывает.
        Война, однако, напомнила о себе в тот же вечер, когда Фабрис явился в военной форме.
        - Какой-нибудь месяц еще, я бы сказал. Вот только уберут урожай.
        - Если б от англичан зависело, - сказала Линда, - то дождались бы сперва, когда сделают покупки к Рождеству… Ох, Фабрис, это ведь быстро кончится, правда?
        - Пока не кончится, приятного будет очень мало. Вы сегодня приходили ко мне домой?
        - Да, меня после ланча с этими старыми ворчунами ужасно вдруг потянуло вас увидеть!
        - Как это мило! - Он взглянул на нее испытующе, словно к нему закралась какая-то догадка. - Но отчего вы меня не подождали?
        - Меня спугнули ваши предки.
        - Ах, вот как? Но и у вас, мадам, сколько я понимаю, тоже имеются предки?
        - Да, только они не нависают вот так, со всех сторон, как ваши.
        - Нужно было подождать, - сказал Фабрис, - видеть вас - всегда большое удовольствие, как для меня, так и для моих предков. Это нам поднимает настроение.
        В комнату вошла Жермена с охапкой цветов и запиской от лорда Мерлина:

«Примите: маслом кашу не испортишь. Нам же - влачиться восвояси на пароме. Как вы считаете, довезу я Дэви домой живым? К сему прилагаю кое-что, может когда-нибудь пригодиться».

«Кое-что» оказалось купюрой в 20 000 франков.
        - Для человека с такими злющими глазами, - заметила Линда, - ему не откажешь в предусмотрительности.
        События дня настроили ее на сентиментальный лад.
        - Скажите, Фабрис, - спросила она, - что вы подумали в первое мгновенье, когда увидели меня?
        - Если хотите знать правду, подумал - да она копия маленькой Боске.
        - Кто это?
        - Есть две сестры Боске - старшая, красавица, и младшая, похожая на вас.
        - Спасибо большое, - сказала Линда, - я предпочла бы походить на другую.
        Фабрис рассмеялся.
        - А вслед за тем сказал себе - какая смешная, как это все старомодно выглядит…
        Когда война, так долго нависавшая на горизонте, все-таки месяца через полтора разразилась, Линда приняла это событие на удивление равнодушно. Она слишком замкнулась в настоящем, в этом своем обособленном, лишенном будущего существовании, и без того столь шатком, сиюминутном; внешние события почти что не вторгались в ее сознание. Если и думала о войне, то едва ли не с облегчением, что она, наконец, началась - в том смысле, что всякое начало есть первый шаг к завершению. О том, что война началась лишь формально, а не фактически, она не задумывалась. Отними у нее война Фабриса - тогда бы, конечно, другое дело, но ему приходилось по службе - службе в разведке - быть по преимуществу в Париже, и она виделась с ним теперь даже больше, чем прежде, так как он переехал к ней; свою квартиру закрыл, а мать отправил в деревню. Он появлялся и исчезал то днем, то ночью, в самые неожиданные минуты, и так как видеть его было для Линды неизменно радостью, и большего счастья, чем заполненье пустоты перед глазами его фигурой, она не представляла, то эти его внезапные появления держали ее непрерывно в радостном
ожидании, а их отношения - на точке горячечного накала.
        После приезда Дэви Линда стала получать письма от родных. Он дал тете Сейди ее адрес и объяснил, что она выполняет в Париже работу для фронта - занимается улучшением бытовых условий французской армии, прибавил он туманно, хотя и не без доли правды. Тетя Сейди осталась этим довольна - Линда, говорила она, просто молодец, что так много работает (бывает, что всю ночь напролет, сказал Дэви), и приятно слышать, что зарабатывает таким образом себе на жизнь. Добровольная работа подчас не приносит результатов и обходится дорого. Дядя Мэтью сказал, что работать на иностранцев обидно и приходится сожалеть, что его детям так нравится бороздить моря, но в то же время он всей душой одобряет работу в пользу фронта. Сам он был крайне возмущен, что Военное министерство неспособно предоставить ему возможность повторить свой подвиг с шанцевым инструментом или, на крайний случай, хоть какую-нибудь работу, и бродил, как растревоженный медведь, терзаясь неутоленной жаждой сразиться за короля и отечество.
        Послала Линде письмо и я, написав про Кристиана - что он снова в Лондоне, что вышел из коммунистической партии и пошел в армию. Лаванда тоже вернулась и работала в службе санитарного транспорта.
        Никакого желания узнать хотя бы из любопытства, какая судьба постигла Линду, Кристиан не проявлял; незаметно было также, чтобы он хотел развестись с нею и жениться на Лаванде - он с головой ушел в армейскую жизнь и ни о чем, кроме войны, не помышлял.
        До того как уехать из Перпиньяна, он вытащил оттуда Мэтта, который после долгих уговоров согласился покинуть своих испанских товарищей, дабы вступить в борьбу против фашизма на другом фронте. Его зачислили в полк, где в свое время служил дядя Мэтью и где он, если верить слухам, донимал в столовой братьев-офицеров, доказывая, что они совершенно неправильно обучают солдат и в сражении на Эбро все делалось вот так, а не эдак. Кончилось тем, что полковник - светлая голова, если сравнивать кое с кем из остальных, - додумался до очевидного возражения: «Но при всем том, ваша-то сторона проиграла!» Чем положил конец разглагольствованиям Мэтта о тактике и начало - рассуждениям о статистике: «30 000 немцев и итальянцев, 500 германских самолетов…» - и так далее, которыми он докучал ничуть не меньше.
        Линда не слышала более о Жаклин, и страдания, в которые ее ввергли немногие слова, нечаянно подслушанные в «Рице», постепенно забылись. Она напоминала себе, что никому, даже матери, - может быть, особенно матери, - не дано знать наверняка, что у мужчины на сердце, и что в любви значение имеют поступки. У Фабриса сейчас на двух женщин не хватило бы времени, каждую свободную минуту он проводил с нею, уже это само по себе обнадеживало. И потом, - как без ее двух браков, с Тони и Кристианом, не было бы встречи с Фабрисом, точно так же и без этого его романа не произошла бы встреча с нею: ведь несомненно, он приехал на Северный вокзал провожать Жаклин в тот день, когда наткнулся на Линду, плачущую на своем чемодане. Пробуя поставить себя на место Жаклин, она сознавала, насколько завиднее ее собственное - кроме того, вовсе не Жаклин была ей опасной соперницей, а смутная и добродетельная фигура из прошлого по имени Луиза. Если Фабрис и обнаруживал когда-либо чуточку меньше деловитости, чуть больше сумасбродства, романтичности, это случалось, когда он заговаривал о своей невесте, с грустью и нежностью
вспоминая о ее красоте, благородстве ее происхождения, громадных земельных владеньях, о ее религиозной одержимости. Линда высказала однажды сомненье в том, что, доживи невеста до свадьбы, она стала бы очень счастливой женой.
        - Это обыкновение лазить в окошко по чужим спальням, - сказала она, - разве оно не огорчало бы ее?
        Фабрис, с видом, полным оскорбленного достоинства и укоризны, отвечал, что никто и не подумал бы лазить ни по каким окошкам, что там, где речь вдет о браке, у него самые высокие идеалы, и он всю жизнь свою без остатка посвятил бы тому, чтобы Луиза была счастлива. Линда устыдилась упрека, но сомнения остались при ней.
        Все это время она наблюдала из окна за верхушками деревьев. Они менялись, пока она жила в этой квартире, из ярко-зеленых на фоне ярко-синего неба остановясь темно-зелеными на бледно-лиловом фоне, затем - желтыми на фоне светлой лазури, а теперь на фоне серого, точно кротовая шкурка, неба чернели их оголенные остовы; наступило Рождество. Окна уже нельзя было убирать целиком в стену, но когда солнце все-таки показывалось, оно светило к ней в комнату и в квартире всегда была теплынь. В это рождественское утро Фабрис появился совершенно неожиданно, когда она еще не встала, весь нагруженный свертками, и вскоре на полу ее спальни вздымались волны папиросной бумаги, а из-под них, подобно обломкам затонувших кораблей и останкам морских чудищ, вынесенных на отмель, виднелись меха и шляпки, живая мимоза, искусственные цветы, перья, духи, перчатки, чулки, белье и бульдожек щенячьего возраста.
        Линда на 20 000 франков, подаренных лордом Мерлином, купила Фабрису крошечного Ренуара - шесть дюймов морского пейзажа и клочок пронзительной голубизны - который, на ее взгляд, прямо-таки просился к нему в комнату на улице Бонапарта. Фабрису было неимоверно трудно подобрать подарок, она никогда не видела, чтобы у человека было такое количество драгоценностей, антикварных безделушек и мыслимых и немыслимых раритетов. От Ренуара он пришел в восторг и объявил, что большего удовольствия она бы не могла ему доставить ничем другим. Линда поверила, что это говорится искренне.
        - У, что за холодина! - сказал он. - Я только что из церкви.
        - Фабрис, как вы можете ходить в церковь, когда существую я?
        - А что, простите?
        - Но вы же католик, правда?
        - Конечно. А вы как думали? По-вашему, я похож на кальвиниста?
        - Но значит, вы живете в смертном грехе, разве нет? И как же быть тогда с исповедью?
        - Ну, кто вдается в подробности, - небрежно бросил Фабрис, - вообще, эти мелкие плотские грешки, - стоит ли придавать им значение!
        Линде хотелось думать, что она в жизни Фабриса - нечто большее, чем мелкий плотский грешок, но она привыкла наталкиваться в своих отношениях с ним на такого рода закрытые двери, научилась принимать это философски и с благодарностью довольствоваться тем счастьем, которое ей досталось.
        - В Англии, - сказала она, - люди только и делают, что отрекаются от других за принадлежность к католичеству. И причиняют себе этим иногда большое горе. Об этом в Англии написано много книг.
        - Англичане - сумасшедшие, я всегда это говорил. А сказанное вами звучит так, будто вам хочется, чтобы от вас отказались. Что-нибудь произошло с субботы? Уж не наскучила ли вам работа для фронта?
        - Нет-нет, Фабрис. Просто спросила, вот и все.
        - Но вы так погрустнели, ma cherie, в чем дело?
        - Мне вспомнилось Рождество у нас дома. Рождество меня всегда располагает к сентиментальности.
        - Если события сложатся так, как я предсказывал, и я вынужден буду отправить вас обратно в Англию - вы поедете домой, к отцу?
        - О, нет, - сказала Линда, - да и во всяком случае - не сложатся. Во всех английских газетах сказано, что наша блокада - гибель для немцев.
        - Блокада! - нетерпеливо повторил Фабрис. - Чепуха какая! Позвольте вам сказать, madame, - наплевать им на вашу блокаду. Так куда же вы поедете?
        - К себе в Челси, ждать вас.
        - На это могут уйти месяцы, годы.
        - Я подожду, - сказала она.
        Омертвелые верхушки деревьев начали наливаться, оживать, обметались розоватым налетом, переходящим постепенно в золотисто-зеленый. То и дело в небе открывались оконца синевы, и выпадали дни, когда можно было снова открыть собственные окна и полежать голышом на солнышке, лучи которого заметно набирали силу. Линда всегда любила весну, эти внезапные перепады температуры, эти качанья вперед-назад, то к лету, то обратно к зиме - и в этом году, живя в прекрасном Париже, с восприятиями, предельно обостренными пришествием любви, она особенно глубоко ощущала на себе ее действие. В воздухе веяло чем-то странным, совсем иным, чем в канун Рождества; какая-то нервозность разливалась по городу, город полнился слухами. Назойливо лезло в голову выражение «fin de siecle». Напрашивалась определенная аналогия между тем состоянием ума, какое оно обозначает, и нынешним - с той разницей, что нынешнему, думала Линда, более подошло бы «fin de vie». Похоже было, что все вокруг, включая и ее, доживают последние дни своей жизни, но это странное ощущение не вызывало у нее тревоги, ею владел безмятежный и беспечный фатализм.
Часы между появленьями Фабриса она заполняла, лежа на солнце или играя со щенком. Начала даже, по совету Фабриса, заказывать новые платья на лето. Он, судя по всему, рассматривал приобретенье туалетов как одну из основных обязанностей женщины, подлежащую неукоснительному исполнению, невзирая на войны и революции и вопреки всем болезням, до гробовой доски. Как говорится, что бы там ни было, а возделывать поля и ухаживать за скотиной нужно все равно: жизнь продолжается. Человек до мозга костей городской, он отмечал неспешный круговорот времен года по весенним английским костюмам своей любовницы, ее летним ситцам, осенним ensembles и зимним мехам.
        Гром грянул в апреле, в ясный ветреный бело-голубой денек. Фабрис, который пропадал почти неделю, приехал с фронта озабоченный, хмурый и объявил, что она должна немедленно ехать в Англию.
        - Я достал для вас место в аэроплане, - сказал он, - сегодня, на вечерний рейс. Сложите маленький чемодан, остальные вещи поедут следом на поезде. Жермена проследит за этим. Мне сейчас надо в Военное министерство, постараюсь вернуться как можно скорей, во всяком случае, чтобы успеть отвезти вас на Le Bourget… Ну-ка, - прибавил он, - времени в обрез, поработаем для фронта. - Никогда еще он не был так исполнен деловитости и далек от романтики.
        Вернулся он еще более пасмурный; Линда ждала его с уложенным саквояжем, в синем костюме, который был на ней при первой их встрече и со своей старой норковой шубой на руке.
        - Так, - произнес Фабрис, который сразу всегда замечал, что на ней надето, - это что у нас? Маскарад?
        - Фабрис, поймите, я не могу взять с собой вещи, которые вы мне дарили. Я была рада им, пока жила здесь, пока вам доставляло удовольствие видеть меня в них, но у меня, в конце концов, есть гордость. Я не в борделе выросла, в конце концов.
        - Ma chere, оставим эти пошлые предрассудки, они вам вовсе не к лицу. Переодеваться некогда - хотя постойте… - Он заглянул к ней в спальню и вынес оттуда длинное соболье манто, один из своих подарков к Рождеству. Забрал у нее норковую шубку, свернул, бросил в мусорную корзину и накинул манто ей на руку вместо нее. - Жермена вам пошлет ваши вещи, - сказал он. - А теперь идемте, пора.
        Линда попрощалась с Жерменой, взяла на руки щенка и пошла за Фабрисом к лифту, потом на улицу. Она еще не до конца понимала, что расстается с этой счастливой жизнью навсегда.



        ГЛАВА 19

        Первое время у себя на Чейни-Уок она все еще не понимала. Да, мир объяли сумрак и холод, солнце зашло за тучу - но это ненадолго, оно выйдет снова, она опять окунется в тот жар и свет, что до сих пор согревают ее отраженным теплом; небо еще синеет здесь и там, тучку пронесет. Затем, как случается порой, тучка, которая представлялась сначала совсем маленькой, стала разрастаться все больше, покуда толстым серым одеялом не застлала весь горизонт. Дурные новости каждый час; страшные дни; недели, которые не прогнать из памяти. Гигантское стальное лихо катило по Франции, накатывалось на Англию, пожирая на своем пути тщедушные существа, пытающиеся его остановить - поглотив Фабриса, Жермену, квартиру и последние месяцы Линдиной жизни, поглощая Альфреда, Боба, Мэтта и маленького Робина - угрожая поглотить нас всех. В автобусах, на улицах лондонцы открыто оплакивали английскую армию, которая была потеряна.
        Потом в один прекрасный день вдруг обнаружилось, что армия англичан существует. Весть об этом принесла такое неимоверное облегчение, как если бы война уже кончилась, и кончилась победой. Вновь появились Альфред, Боб и Мэтт, и маленький Робин, и так как в это же время прибыло много французских военных, у Линды вспыхнула безумная надежда, что, может статься, и Фабрис среди них. Целыми днями она просиживала у телефона, и когда он звонил и оказывалось, что это не Фабрис, выплескивала свою ярость на незадачливого собеседника - я знаю, потому что испытала это на себе. Она так яростно накинулась на меня, что я выронила трубку и тотчас поспешила на Чейни-Уок.
        Я застала ее за разборкой огромного сундука, который только что пришел из Франции. Никогда я не видела ее такой красивой. У меня дух захватило - вспомнились слова Дэви по приезде из Парижа, что Линда наконец-то оправдала надежды, которые подавала девочкой, и стала красавицей.
        - Ну как, по-твоему, он сюда попал? - сказала она, смеясь и плача. - Что за невероятная война! Сию минуту доставили с Южной железной дороги - расписалась по всем правилам в получении, будто ничего такого не происходит - фантастика! Какими ты судьбами в Лондоне, птичка?
        У нее, кажется, совсем вылетело из головы, что полчаса тому назад она говорила со мной - а точнее, накричала на меня - по телефону.
        - Я здесь с Альфредом. Он приехал получать новое снаряжение и кроме того у него ряд встреч с разными людьми. Очень скоро ему, вероятно, опять ехать за границу.
        - Молодчина какой, - сказала Линда, - тем более, что ему вообще не обязательно было идти в армию, сколько я понимаю. Что он рассказывает про Дюнкерк[Порт на севере Франции, откуда в мае-июне 1940 года эвакуировали союзные войска.] ?
        - Говорит, напоминало страницы из «Спутника бойскаута» - можно подумать, он очень увлекательно проводил там время.
        - Все они так - вчера у меня были наши мальчики, ты бы их послушала! Конечно, они, пока не высадились, не сознавали, в каком были отчаянном положении. Ох, как чудесно, правда, что они снова тут? Знать бы только еще… знать, что с твоими друзьями французами… - Она покосилась на меня из-под ресниц, как будто собираясь поведать о своей жизни там - но, очевидно, раздумала и вновь принялась за свой сундук. - Вообще говоря, эти зимние вещи придется опять сложить обратно в коробки. В моих шкафах им просто не хватит места, но ничего, - все-таки будет мне занятие, и потом, приятно их увидеть снова.
        - Их надо вытряхнуть, - сказала я, - и просушить на солнце. Они могли отсыреть.
        - До чего ты умная, душенька, и все-то ты знаешь.
        - Откуда у тебя щенок? - спросила я с тайной завистью. Я столько лет мечтала завести бульдога, но Альфред упорно не давал, ссылаясь на то, что они храпят.
        - С собой привезла. Такой золотой собаки у меня никогда не было, так старается угодить, ты не поверишь.
        - Послушай, но как же карантин?
        - А я под шубой, - лаконично объяснила Линда. - Надо было слышать, как он ворчал и сопел - стенки дрожали, и я тоже, от страха, но он вел себя образцово. Хоть бы разок шелохнулся. Да, кстати, раз уж мы о щенятах - эти гнусные Крисиги отправляют Мойру в Америку - характерно, скажи нет? Я очень крупно поговорила с Тони, чтобы мне дали с ней повидаться до отъезда, я как-никак ей мать.
        - Вот этого мне никогда не понять в тебе, Линда.
        - Чего?
        - Как ты могла так чудовищно обходиться с Мойрой.
        - Оно тупое, - сказала Линда. - Неинтересно.
        - Да, знаю, но вся суть в том, что дети - они как щенята, если ими не заниматься, доверить их воспитание егерю или конюху, то вспомни, какими они растут тупыми и неинтересными. То же самое дети - если хочешь добиться от них чего-то путного, нужно дать им гораздо больше, чем только жизнь. Мойре, бедненькой, ты ничего не дала, кроме этого жуткого имени.
        - Ах, Фанни, разве я не знаю! Сказать тебе правду, у меня где-то в глубине всегда таилось подозрение, что не миновать мне рано или поздно сбежать от Тони, я не хотела слишком сильно привязываться к Мойре или ее привязать к себе. Она могла бы удержать меня, я просто не посмела допустить, чтобы меня что-то удерживало при Крисигах.
        - Бедная Линда.
        - Нет, не жалей меня. У меня было одиннадцать месяцев полного, безоблачного счастья, - столько, я думаю, наберется у очень немногих даже за долгую-предолгую жизнь.
        Я тоже так думала. Мы с Альфредом счастливы - так счастливы, как только возможно в браке. Любим друг друга, подходим друг к другу во всех отношениях духовно и физически, не знаем денежных затруднений, нам хорошо вдвоем и у нас трое замечательных детей. И все-таки, если разбирать мою жизнь день за днем, час за часом, окажется, что вся она как бы состоит из вереницы мелких неприятностей. Няни, поварихи, нудные и нескончаемые заботы по дому, детский гам, от которого лезешь на стенку, однообразный до одури лепет малышей (буравчик, сверлящий тебе мозг), полная их неспособность занять себя чем-нибудь самостоятельно, их неожиданные пугающие болезни, не столь уж редкие приступы скверного настроения у Альфреда, неизменные его жалобы за столом, что пудинг опять невкусный, привычка вечно пользоваться моей зубной пастой и давить на тюбик посередине. Все это - слагаемые брака, насущный хлеб нашей жизни - простой, грубого помола, но питательный. Линде досталось вкушать нектар, а это - пища богов.
        Вошла старушка, которая открывала мне дверь, спросила, все ли это на сегодня - если да, то она пойдет домой.
        - Да, все, - сказал Линда. - Миссис Хант, - пояснила она, когда та ушла. - Потрясающий дост, приходит ко мне каждый день.
        - Почему тебе не поехать в Алконли? - спросила я. - Или в Шенли. Тетя Эмили и Дэви были бы только рады, и мы с детьми тоже приедем, сразу, как я провожу Альфреда.
        - В гости как-нибудь - с удовольствием, когда получше пойму, что происходит, но пока я должна быть здесь. Ты им кланяйся от меня, тем не менее. Такая масса всего накопилась, что нужно рассказать тебе, Фанни, - сейчас забраться бы нам с тобой, по-настоящему, в достов чулан, да не на часок и не на два…


        После долгих колебаний Тони Крисиг и его жена Пик-си разрешили Мойре поехать повидаться с матерью перед тем как покинуть Англию. Ее привезли на отцовской машине, которой по-прежнему правил шофер в униформе - не той, какую носят в армии. Это была некрасивая, застенчивая кубышка - ни единой черты хотя бы отдаленного сходства с Радлеттами; проще сказать - вылитая Гретхен.
        - Какой симпатичный щеночек, - проговорила она неловко, когда Линда поцеловала ее. Ей было явно не по себе. - Как его зовут?
        - Плон-Плон.
        - А-а. Это французская кличка?
        - Да. И французская собачка.
        - А папа говорит, французы плохие.
        - Что ж, не удивляюсь.
        - Он говорит, они нас подвели, и поделом, раз мы связались с таким народом.
        - Да, это на него похоже.
        - Папочка думает, что нам нужно воевать вместе с немцами, а не против них.
        - М-м. Но папочка, кажется, не очень-то воюет - ни вместе, ни против, ни вообще, насколько я могу судить. Теперь вот что, Мойра, - у меня есть кое-что для тебя перед отъездом, первое - это подарок, а второе - небольшой разговор. Разговор - вещь очень скучная, поэтому давай сперва с ним и покончим, ладно?
        - Ладно, - вяло отозвалась Мойра. Она втащила щенка к себе на диван.
        - Я хочу, чтобы ты знала и запомнила, Мойра (перестань, пожалуйста, на минутку играть с щенком и внимательно послушай, что я скажу), - я очень, очень недовольна, что ты вот так удираешь отсюда, это, по-моему, никуда не годится. Когда у тебя есть страна - такая, как Англия, которая дала тебе и всем нам так много, - ты обязана сохранять ей верность, а не бросать ее при первых же признаках, что ей грозит беда.
        - Но я не виновата, - сказала Мойра, собирая в морщины лобик. - Я еще маленькая, это Пикси меня увозит. Я же должна слушаться старших, правда?
        - Да, конечно, я знаю. Но ты-то сама лучше осталась бы, так ведь? - сказала Линда с надеждой.
        - Ой нет, вряд ли. Еще начнутся воздушные налеты…
        На этом Линда сдалась. Ребенку может нравиться или не нравиться, когда воздушные налеты действительно происходят, но чтобы при мысли о них детское сердце не затрепетало от восторга - такое было для нее непостижимо; и как это она умудрилась произвести на свет такое существо! Бесполезно тратить время и силы на этого уродца… Она вздохнула.
        - Хорошо, подожди-ка, я принесу тебе подарок.
        В кармане у нее лежала бархатная коробочка и в ней - подарок Фабриса: коралловая рука, держащая бриллиантовую стрелу, но нестерпимо жалко было губить такую прелесть на эту трусишку с замороченными мозгами. Она пошла к себе в спальню, отыскала спортивные ручные часики, подаренные, среди прочего, на свадьбу с Тони - она их так и не стала носить - и отдала Мойре, которая, по всей видимости, осталась вполне довольна и удалилась столь же вежливо и отчужденно, как пришла.
        Линда позвонила мне в Шенли и рассказала об этом свидании.
        - Я в таком бешенстве, - говорила она, - мне необходимо излить кому-то душу. Подумать, убила девять месяцев жизни, чтобы породить нечто подобное! Твои-то дети, Фанни, как смотрят на воздушные налеты?
        - Просто мечтают о них, должна признаться, а еще, к сожалению, мечтают, чтобы пришли немцы. Целыми днями сооружают для них западни в саду.
        - Ну, слава Богу, - я уж было подумала, это поколение такое. Вообще-то, разумеется, Мойра не виновата, это все Пикси, подлая, - ведь схема вся как на ладони, ты не согласна? Пикси - в смертельном страхе, а тут выясняется, что с отъездом в Америку обстоит, как с детским утренником - пускают только в качестве сопровождающего при ребятенке. Вот она и использует Мойру - что ж, так мне и надо за то, что поступила не так, как надо. - Ясно было, что Линда очень расстроена. - И Тони, говорят, тоже едет, с каким-то заданием от парламента, что ли. Хорошенькая подобралась компания, одно могу сказать.
        Все время, пока тянулись эти страшные месяцы - май, июнь, июль, - Линда ждала хоть какого-то знака от Фабриса, но знака не было. Она не сомневалась, что он жив - воображать кого-либо мертвым было не в Линдином характере. Она знала, что тысячи французов попали в руки к немцам, но твердо верила, что, если Фабриса и взяли в плен (чего она, кстати, далеко не одобряла в принципе, разделяя ту старомодную точку зрения, что плен, кроме как в исключительных случаях, - это позор), он безусловно сумеет бежать. Еще чуть-чуть, и она получит весть от него, а до тех пор - ничего не поделаешь, надо попросту ждать. И все же, по мере того, как дни сменялись днями, не принося никаких известий, а те известия, что поступали из Франции, были одно хуже другого, она все более теряла покой. И волновалась, откровенно говоря, не столько о его безопасности, сколько о его отношении - отношении к событиям и к ней самой. Она не сомневалась, что он непричастен к перемирию, как не сомневалась и в том, что он хотел бы установить с нею связь - вот только доказательства отсутствовали, и в те минуты, когда с особой силой наваливались
одиночество и тоска, она невольно теряла веру. Она поняла сейчас, как мало, в сущности, знает о Фабрисе; он редко разговаривал с ней серьезно, в их отношениях главенствовала физическая сторона, их болтовня, их беседы были состязанием в остроумии.
        Они смеялись, предавались любви, опять смеялись - и месяцы промелькнули, не оставив им времени ни на что, кроме смеха и любви. Достаточно для нее - но как насчет него? Теперь, когда жизнь сделалась такой серьезной, а для француза - такой трагической, не выкинет ли он из памяти это лакомство, эти сбитые сливки, как нечто столь несущественное, что их как бы вовсе не бывало? Она начала все больше склоняться к мысли - и повторять себе вновь и вновь - и приучать себя к сознанию, - что, вероятно, все кончено, что Фабрису не быть отныне в ее жизни ничем иным, как лишь воспоминанием.
        В то же время те немногие люди, с которыми она общалась, считали своим долгом непременно подчеркнуть, пускаясь в рассуждения о Франции, - а кто теперь в них не пускался, - что французы «нашего круга», семьи, которые слывут «bien»[Здесь: порядочные (фр.).] , проявили себя наихудшим образом, как отъявленные петеновцы[Петен, Анри Филипп (1856-1951), французский маршал, глава капитулянтского правительства, затем - коллаборационистского режима «Виши». В 1945 приговорен к смертной казни, которая была заменена пожизненным заключением.] . Фабрис не может быть в их числе, думала она, и верила в это, - но если бы только знать доподлинно, если б иметь подтверждение…
        Так и жила она, переходя от надежды к отчаянию, и шли месяцы, а от него - все так же ни единого слова, а ведь он мог бы прислать словечко, если б хотел; и постепенно отчаяние стало брать верх.
        И вот однажды в августе, воскресным солнечным утром, в страшную рань, у нее зазвонил телефон. Вздрогнув, она очнулась от сна с ощущением, что он звонит уже не первую минуту - и с абсолютной уверенностью, что это Фабрис.
        - Это Флаксман[Телефонная подстанция в Лондоне.] 2815?
        - Да.
        - Вас вызывают. Соединяю.
        - Allo-allo?
        - Фабрис?
        - Oui.
        - Фабрис! Как же долго я вас ждала!
        - А! Так, значит, я могу сейчас приехать?
        - Ой, погодите, - да, можете, сейчас же, только не уходите еще минутку, продолжайте говорить, я хочу слышать ваш голос.
        - Нет-нет, меня на улице ждет такси, я через пять минут буду у вас, есть слишком много такого, дорогая, чего не сделаешь по телефону, так что… - Щелчок.
        Линда опрокинулась на спину; мир вновь наполнился теплом и светом. Жизнь, думала она, порой бывает печальна и нередко - скучна, но на то в кексе есть изюминки, и вот - на тебе, получай! Раннее солнце, не попадая к ней в окошко, светило на реку; на потолке, отражаясь от воды, плясали зайчики. Два лебедя, шумно взмахивая крыльями, медлительно продвигались против течения, потом воскресную тишину нарушило пыхтенье маленькой баржи, но Линда ждала иного звука - того, что, не считая телефонного звонка, неотделим, как никакой другой, от городского романа - звука подъезжающего такси. Солнце, тишина - и счастье. Вскоре он послышался, этот звук; замедляясь, замедляясь; со звоном взлетел флажок, хлопнула дверца; голоса, звяканье монет; шаги. Она кинулась вниз.
        Много часов спустя Линда сварила кофе.
        - Такая удача, что сегодня воскресенье и нету миссис Хант. Что бы она подумала?
        - Примерно то же самое, что и ночной портье в гостинице «Монталамбер», я полагаю, - сказал Фабрис.
        - Почему вы приехали, Фабрис? Поступать к генералу де Голлю?
        - Нет, в этом не было необходимости, я к нему уже и так поступил. Был при нем в Бордо[С 14 июня по 2 июля 1940 г. - место пребывания французского правительства.] . Я должен по роду своей работы находиться во Франции, но когда надо, у нас есть способы поддерживать связь. Я, разумеется, встречусь с ним, он ждет меня сегодня в полдень, но приехал я сюда по личному делу.
        Он посмотрел на нее долгим взглядом.
        - Я приехал сказать, что люблю вас, - проговорил он наконец.
        У Линды закружилась голова.
        - В Париже вы никогда этого мне не говорили.
        - Да.
        - Вы казались всегда таким прозаичным.
        - Да, вероятно. Я говорил это так часто за свою жизнь, столько было романтики с таким количеством женщин, что я просто не мог, когда почувствовал, что это другое, произносить опять все те же затасканные слова, не мог их выговорить. Ни разу не сказал, что я люблю вас, ни разу не обратился к вам на ты - умышленно. Потому что с первой минуты знал, что это - настоящее, а то, другое - шелуха, так узнаёшь кого-то в лицо с первого взгляда - вот видите, не умею объяснить.
        - Но в точности такое же чувство было и у меня, - сказала Линда, - не старайтесь объяснить, в этом нет надобности - я знаю.
        - Потом, когда вы уехали, я понял, что должен сказать вам, эта потребность переросла в навязчивую идею. Все эти кошмарные недели стали кошмаром вдвойне, оттого что я лишен был возможности сказать.
        - Как же вы добрались сюда?
        - А вот так и живешь, в разъездах, - отвечал Фабрис уклончиво. - Завтра утром я должен ехать назад, очень рано, и не приеду больше, пока не кончится война, но вы будете ждать меня, Линда, и все теперь уже не так важно, раз вы знаете. Я мучился, я не мог ни на чем сосредоточиться, у меня работа валилась из рук. В будущем мне, возможно, предстоит еще многое вытерпеть, но одного не придется - чтобы вы уезжали, не зная, как сильно, как я вас сильно люблю.
        - Ой, Фабрис, я… должно быть, у верующих бывают такие минуты.
        Она опустила голову ему на плечо, и они долго сидели так в молчании.


        После того как он нанес визит на Карлтон-Гарденс, они отправились на ланч в «Риц». Там оказалось полно Линдиных знакомых, щеголеватых, очень веселых, вокруг с веселой беспечностью толковали о неминуемом приходе немцев. Когда бы не то обстоятельство, что все эти молодые люди храбро воевали во Фландрии и вскоре, несомненно, должны были столь же храбро, только уже набравшись опыта, воевать снова, на других полях сражений, эта общая тональность могла бы кое-кого покоробить. Даже Фабрис, нахмурясь, заметил, что здесь, кажется, не отдают себе отчета…
        Появились Дэви и лорд Мерлин. Подняли брови при виде Фабриса.
        - У бедного Мерлина - не те, - сообщил Дэви Линде.
        - Не те - что?
        - Таблетки на случай прихода немцев. Раздобыл лишь такие, что дают собакам. - Дэви вынул украшенную каменьями коробочку с двумя пилюлями, белой и черной. - Сначала принимаешь белую, потом черную - сходил бы, право, к моему врачу.
        - По-моему, пусть немцы убивают сами, - сказала Линда. - Приумножат этим свои преступления да и пулю израсходуют лишнюю. С какой стати избавлять их от труда? А кроме того - спорим, я сама двух сперва уложу, по крайней мере.
        - Да, Линда, ты железный человек, но мне, боюсь, не пуля предназначена, меня будут пытать, ты вспомни, как им достается от меня в «Лондон газетт».
        - Не больше, чем всем нам, - заметил лорд Мерлин.
        Дэви снискал себе известность как злоязычнейший обозреватель, сущий людоед, не щадящий даже близких друзей. Он писал под множеством псевдонимов, но стиль выдавал его с головой; под самыми ядовитыми своими опусами подписывался «Маленькая Нелл»[Героиня романа Чарлза Диккенса «Лавка древностей».] .
        - Вы к нам надолго, Суветер?
        - Нет, ненадолго.
        Линда с Фабрисом пошли садиться за столик. Во время ланча болтали о том о сем, обменивались шутками. Фабрис развлекал ее скандальными историями из жизни кое-кого из посетителей, знакомых ему по прежним временам, обильно сдабривая их самыми невероятными подробностями. Всего лишь раз упомянул о Франции, сказав только, что борьбу необходимо продолжать и в конце концов все будет хорошо. Линде подумалось, как это непохоже на то, что происходило бы сейчас, будь с нею Тони или Кристиан. Тони распространялся бы о своих перипетиях и утомительно излагал планы на будущее для собственной персоны. Кристиан разразился бы монологом о том, какие перемены произведет на мировой арене падение Франции, чем оно может отозваться в арабских странах и в далеком Кашмире, о полной неспособности Петена справиться с таким наплывом перемещенных лиц и мерах, которые принял бы на месте маршала он, Кристиан. Оба разговаривали бы с нею точь-в-точь так, словно она - какой-нибудь их приятель, сочлен по клубу. Фабрис говорил именно с нею, с нею одной и только для нее, разговор был сугубо личный, с россыпью намеков и острот, понятных
только им двоим. У нее было ощущение, что он не позволяет себе переходить на серьезные темы, зная, что иначе неминуемо коснется трагедии, а ему хочется оставить ей лишь светлые воспоминания о своем приезде. Вместе с тем от него веяло неисчерпаемым оптимизмом и верой, что очень поднимало дух в столь ненастное время.
        Ранним утром назавтра, опять таким же солнечным, ясным утром Линда лежала на подушках, наблюдая, как это часто делала в Париже, за тем, как Фабрис одевается. Затягивая узел на галстуке, он состроил особенную мину - как же она могла забыть ее за эти месяцы! - которая внезапно и живо вернула ее в те парижские дни.
        - Фабрис, - сказал она. - Будем мы снова когда-нибудь жить вместе, как вы думаете?
        - Но разумеется, непременно, и много-много лет, пока мне не стукнет девяносто. Я по натуре очень верный человек.
        - По отношению к Жаклин - были не очень.
        - А, вам известно про Жаклин, вот как? Она была так хороша, бедняжка, - хороша, элегантна, но, Боже, до чего несносна! Во всяком случае, я оставался ей дико верен, и это продолжалось пять лет, у меня это как правило - либо пять дней, либо пять лет. Но так как вас я люблю в десять раз больше, то и выходит как раз до девяноста, а к тому времени я уже так привыкну…
        - Когда же я вас теперь увижу?
        - Сегодня я там, завтра - здесь. - Он шагнул к окну. - Кажется, слышу машину - а, да, вот она, выезжает из-за угла. Ну, мне пора. Au revoir, madame.
        Он поцеловал ей руку, вежливо, почти рассеянно - было такое впечатление, что он уже отсутствует - и быстро вышел из комнаты. Линда подошла к открытому окну и высунулась наружу. Он садился в большой автомобиль с двумя французскими солдатами на переднем сиденье; на капоте развевался флажок Свободной Франции. Машина тронулась, и он поднял голову.
        - Сегодня - там, завтра - здесь, - крикнула Линда с сияющей улыбкой.
        Потом забралась назад в постель и залилась горькими слезами. Эта вторая разлука повергла ее в полное отчаяние.



        ГЛАВА 20

        Начались воздушные налеты на Лондон. В первых числах сентября, едва только я успела перебраться со своим семейством в Кент к тете Эмили, как в сад при ее домике упала бомба. Сравнительно небольшая - то ли довелось повидать впоследствии - и никто из нас не пострадал, но дом фактически развалился. Тете Эмили, Дэви и мне с детьми пришлось искать пристанища в Алконли, где тетя Сейди приняла нас с распростертыми объятьями и просила поселиться у нее на все время войны. Луиза со своими детьми уже переехала к ней, так как Джон Форт-Уильям вернулся обратно в полк, а их дом в Шотландии заняло военно-морское ведомство.
        - Чем вас больше, тем лучше, - говорила тетя Сейди. - Хочется наполнить дом народом, кстати, и с продуктами по карточкам будет легче. И вашим детям веселей подрастать сообща, как было вам когда-то. А то мальчики ушли на войну, Виктория поступила в Рен[Вспомогательная женская служба в военно-морских силах.] - мы с Мэтью окончательно загрустили бы в одиночестве на старости лет.
        В огромных покоях Алконли разместились экспонаты какого-то научного музея и эвакуированных сюда не направляли - по-моему, из тех соображений, что людям без соответствующей закалки просто не выжить в таком холоде.
        Вскоре к числу обитателей прибавилось нежданное пополнение. Я в детской наверху по поручению няни занималась постирушкой, отмеряя мыльные хлопья с бережливостью, навязанной военным временем, и сокрушаясь, что в Алконли такая жесткая вода, как вдруг ко мне в ванную ворвалась Луиза.
        - Угадай, кто к нам пожаловал, - сказала она, - никогда в жизни не догадаешься!
        - Гитлер, - брякнула я сдуру.
        - Твоя мать, тетушка Скакалка! Подошла прямо так, пешочком, по аллее и вошла в дом.
        - Одна?
        - Нет, с мужчиной.
        - С майором?
        - На майора не похож. Имеет при себе музыкальный инструмент и сам очень грязный. Пойдем же, Фанни, оставь это, пусть мокнет…
        Так оно и было. В холле сидела моя мать, прихлебывала виски с содовой и рассказывала своим птичьим голоском, с какими невероятными приключениями выбиралась с Ривьеры. Майор, с которым она прожила несколько лет, всегда отдавал решительное предпочтение не французам, а немцам, и остался сотрудничать с ними, а мужчина, в сопровождении которого она явилась, бандитской наружности испанец по имени Хуан, прибился к ней во время ее странствий и без него, по ее словам, ей никогда бы не вырваться из кошмарного лагеря для перемещенных лиц в Испании. Она говорила о нем в точности так, как если бы его при этом не было, что выглядело достаточно странно и создавало у всех ощущение большой неловкости, пока до нас не дошло, что Хуан ни на каком языке, кроме испанского, не понимает ни слова. Он сидел, уставясь отсутствующим взглядом в пространство, не выпуская из рук гитару, и большими глотками поглощал виски. Характер их отношений был слишком очевиден: несомненно (никто не сомневался ни минуты, даже тетя Сейди) Хуан был Скакалкин любовник, но так как моя мать не блистала знанием иностранных языков, словесное
общение между ними исключалось напрочь.
        Вскоре появился дядя Мэтью, и Скакалка принялась заново пересказывать ему свои похождения. Он сказал, что счастлив ее видеть, что она может сколько угодно оставаться желанной гостьей в его доме, после чего перевел свои глаза на Хуана и пригвоздил его к месту непреклонным и грозным взглядом. Тетя Сейди увела его в кабинет, что-то нашептывая на ходу, и мы услышали, как он отвечал:
        - Ладно, пусть, но на несколько дней, не больше.
        Кто при виде нее чуть с ума не сошел от радости, так это милый старый Джош.
        - Уж теперь-то посадим ее светлость в седло, - повторял он, присвистывая от удовольствия.
        От времени, когда она была светлостью, мать отделяли три мужа (четыре, если считать майора), но для Джоша это не имело значения, для него она осталась ее светлостью навсегда. Он подобрал ей лошадку - не ту, какая была бы, на его взгляд, достойна ее, но все-таки и не совершенную клячу - недели не прошло со времени приезда матери, как она у него уже охотилась на лисят.
        Что до меня, то я, по сути, впервые в жизни встретилась со своей матерью лицом к лицу. В раннем детстве я бредила ею, ее нечастые появления ослепляли меня своим блеском, хотя, как уже было сказано, и не внушали мне желания следовать по ее стопам. Дэви и тетя Эмили в своем подходе к ней поступили весьма разумно - мягко и незаметно, так, чтобы ни в коей мере не задеть мои чувства, они, и в первую очередь Дэви, обратили ее в своего рода анекдот. Став взрослой, я с нею встречалась несколько раз, возила к ней Альфреда во время нашего медового месяца, но так как нас, несмотря на столь близкое родство, не связывало ничто общее в прошлой жизни, мы обе держались напряженно и ничего хорошего из этих встреч не получалось. Здесь, в Алконли, сталкиваясь с нею утром, днем и вечером, я изучала ее с огромным любопытством - в конце концов, она, помимо всего прочего, приходилась бабкой моим детям. И невольно проникалась к ней симпатией. Пустышка, воплощенная ветреность, она тем не менее подкупала своей прямотой, веселым характером и бесконечным добродушием. Дети, не только мои, но и Луизины, ее обожали, она скоро
сделалась как бы запасной няней на общественных началах и в этом качестве пришлась нам очень кстати.
        Манера держаться, усвоенная ею, давным-давно вышла из моды, казалось, она так и застряла навсегда в двадцатых годах. Как будто, приказав себе в тридцать пять лет больше не стареть, законсервировалась духовно и физически, отказываясь признавать, что мир меняется и сама она быстро увядает. Носила короткую стрижку канареечного цвета (как бы взлохмаченную ветром) и брюки - поныне с таким видом, будто отважно попирает условности, и не замечая, что любая продавщица в округе ходит точно так же. Ее разговор, ее взгляды, даже жаргон, которым она пользовалась, - все относилось к двадцатым годам, к периоду, который невозвратно канул в небытие. Безумно непрактичная, легкомысленная, хрупкая внешне, эта миниатюрная особа на самом деле, должно быть, обладала недюжинной стойкостью, если могла перейти пешком Пиренеи, совершить побег из испанского лагеря и заявиться в Алконли, словно хористочка, сию минуту с представления «Нет-нет, Нанетта»[Музыкальная комедия Винсента Юманза, 1925.] !
        Некоторое замешательство в доме произвел на первых порах тот факт, что никто из нас не мог припомнить, увенчались ли ее отношения с майором (женатым человеком, заметим, и отцом шестерых детей) законным браком или нет, вследствие чего никто не знал, зовется ли она теперь миссис Роул или миссис Плагги. Роул, белый охотник, был единственный из ее мужей, с которым она рассталась как порядочная женщина, то есть по причине его смерти, собственноручно застрелив его во время сафари случайным выстрелом в голову. Вопрос, впрочем, быстро разрешился: в заборной книжке она значилась как миссис Плагги.
        - Этот Геван, - сказал ей дядя Мэтью, когда они пробыли в Алконли около недели, - ты что намерена предпринять относительно него?
        - Видишь ли, Мэтью, довогой, - так она произносила словечко «дорогой», которым уснащала свою речь, - Хуаан, видишь ли, спасал мне жизнь вновь и вновь, не могу же я после этого разорвать его и выкинуть, как ты считаешь, котик?
        - А я, понимаешь ли, не могу держать в доме свору испашек. - Дядя Мэтью произнес это тоном, каким объявлял Линде, что хватит с нее домашнего зверья, а если хочет заводить новых, пусть держит их на конюшне. - Боюсь, Скакалка, тебе придется с ним устраиваться как-то иначе.
        - Пожалуйста, довогой, позволь ему побыть еще чуточку - всего несколько дней, Мэтью, довогой. - Так, бывало, молила Линда, вступаясь за очередного дряхлого и вонючего пса. - Потом, обещаю тебе, я подыщу, куда мне, сиротке, с ним податься. Мы, знаешь, в таких передрягах побывали вдвоем, что грех мне теперь его бросить, просто грех.
        - Что ж, еще неделю - пожалуй, но только на «Хорошенького-Понемножку» в дальнейшем не рассчитывай, Скакалка, - чтобы потом его здесь не было. Ты, естественно, можешь оставаться сколько хочешь, но не Геван, всему есть предел.
        Луиза, сделав круглые глаза, сообщила мне:
        - Он бежит к ней в комнату перед вечерним чаем и живет с ней. - «Жить с кем-то» у Луизы обозначает акт любви. - Перед чаем, Фанни, ты представляешь?


        - Сейди, милая, - сказал Дэви. - Я собираюсь совершить нечто непростительное. Во имя общего блага и для твоей же пользы, но при всем том - непростительное. Если, когда я выложу то, что накипело, ты поймешь, что мне нет прощенья, нам с Эмили придется уехать, вот и все.
        - Дэви, - проговорила тетя Сейди, пораженная, - что такое стряслось?
        - Еда, Сейди, пища. Я знаю, как тебе трудно приходится, время военное, но нас всех поочередно отравляют. Меня вчера вечером выворачивало несколько часов подряд, Эмили мучилась позавчера от расстройства желудка, у Фанни вон пятно во весь нос, дети, уверен, гораздо медленнее набирают вес, чем полагается. Посмотрим правде в глаза, мой друг, - принадлежи миссис Бичер к семейству Борджиа, она едва ли добилась бы лучших результатов, этот ее колбасный фарш - отрава, Сейди. Ладно бы лишь был противный на вкус, не питательный, полный крахмала - я не стал бы жаловаться - война, такое в порядке вещей, но когда речь идет о чистой отраве, молчать, по-моему, нельзя. Вспомни, чем нас кормили на этой неделе, понедельник - ядовитая запеканка, вторник - ядовитые рубленые бифштексы, среда - корнуэльские пирожки с ядовитой начинкой…
        На лице тете Сейди отобразилась крайняя озабоченность.
        - Ох, да, она готовит отвратительно, я знаю, но, Дэви, что же делать? Мяса по карточкам хватает на два присеста, а их на неделе, не забудь, четырнадцать. Если пропускать через мясорубку и смешивать с колбасным фаршем - сущей отравой, совершенно с тобой согласна, - то можно растянуть на гораздо дольше, пойми меня.
        - Но неужели, живя в деревне, нельзя восполнить нехватку мяса дичью и продуктами с фермы? Да, домашняя ферма сдана, все так, но разве нельзя держать поросенка, несколько кур? И куда пропала дичь? Ее всегда столько здесь было!
        - Беда в том, что боеприпасы, по мнению Мэтью, следует без остатка приберечь для немцев, он дробинки не дает израсходовать на зайца или куропатку. Кроме того, миссис Бичер (что за наказанье эта женщина, но хоть такая есть, и на том, разумеется, спасибо) - из тех кухарок, что хороши, когда к столу подается кусок мяса и два вида овощей, но состряпать вкуснятину из ничего, из остатков и обрезков, как умеют за границей, - на это у них просто не хватает фантазии. Но ты прав, Дэви, абсолютно прав, тут речь идет о здоровье. Действительно, пора взять себя в руки и что-то предпринять.
        - Ты всегда была такая чудная хозяйка, Сейди душенька, поездки к тебе бывали так целительны. Помню, как-то за одно Рождество я поправился на четыре с половиной унции. А теперь все время худею, один скелет остался от моей злополучной фигуры, есть опасность, что совсем зачахну, если подхвачу что-нибудь. Принимаю все меры предосторожности, все поливаю дезинфектором, горло полощу по крайней мере шесть раз в день, но не буду скрывать - уровень сопротивляемости у меня очень низок, очень.
        - Нетрудно быть чудесной хозяйкой, - отвечала тетя Сейди, - когда в доме первоклассный повар, две девушки при кухне, судомойка, и из продуктов можно получить все, что пожелаешь. Но когда надо обходиться тем, что выдают по карточкам, я как хозяйка бездарна, к сожалению, - но все-таки постараюсь подтянуться. И очень рада, Дэви, что ты заговорил об этом, ты правильно поступил, и я, конечно, ничуть не обижаюсь.
        Но изменений к лучшему не последовало. Миссис Бичер на все, что ей предлагалось, отвечала: «Да-да», а на стол продолжали поступать все те же рубленые бифштексы, корнуэльские пирожки и запеканка, и все с тем же ядовитым фаршем. Невкусная, нездоровая еда - все мы сходились на том, что Дэви на сей раз нимало не преувеличил. Трапезы никому не доставляли удовольствия и были тяжким испытанием для Дэви, который сидел со страдальческим лицом, отказываясь от пищи и все более полагаясь на витамины, плотным кольцом обступившие его прибор - в таком количестве, что не вмещались в коллекцию изукрашенных каменьями коробочек - целый лес флаконов: витамин А, витамин Б, витамин А и С, витамин Б3 и Д; одна таблетка заменяет два фунта сливочного масла - в десять раз эффективнее, чем галлон рыбьего жира - для кровообращения - для головного мозга - для укрепления мышц - для поддержания энергии - антито и контрэто - и на каждой красивый ярлык, кроме одной.
        - А в этой что, Дэви?
        - А это принимают в танковых войсках перед боем.
        Он деликатно зашмыгал носом. Обыкновенно это означало, что у Дэви пойдет носом кровь, - ценные кровяные тельца, белые и красные, с таким усердием обогащаемые витаминами, прольются ручьями понапрасну, уровень сопротивляемости упадет еще ниже.
        Мы с тетей Эмили в тревоге подняли глаза от тарелок, по которым уныло возили свои фрикадельки.
        - Скакалка, - проговорил он сурово, - ты опять у меня таскала экстракт для ванны.
        - Ну, Дэви, довогой, самую чуточку.
        - От чуточки не разит на всю комнату. Не сомневаюсь, что вытащила капельницу и налила щедрой рукой. Безобразие. Этот флакон - моя норма на весь месяц, надо совесть иметь, Скакалка.
        - Довогой, клянусь, я достану тебе еще - мне нужно на той неделе в Лондон, чистить перышки, и я привезу тебе флакон, даю слово.
        - А также, очень надеюсь, захватишь с собой Гевана и оставишь его там, - проворчал дядя Мэтью. - Потому что скоро я его больше в этом доме не потерплю. Я тебя предупреждал, Скакалка.
        Дядя Мэтью занимался с утра до ночи своим отрядом ополченцев. Он был увлечен и счастлив и оттого на редкость благодушен - похоже, случай насладиться любимым видом досуга, вышибать дух из немцев, мог с минуты на минуту представиться опять. Вследствие этого он замечал присутствие Хуана лишь временами, меж тем как прежде вышвырнул бы его из дома в мгновение ока - а так Хуан уже почти месяц обитал в Алконли. И все же становилось очевидно, что мириться с его присутствием до бесконечности мой дядя не собирается и ситуация с Хуаном явно обострилась до предела. Что же до самого испанца, я более несчастного человека не встречала. Он болтался по дому с убитым видом, без дела, без возможности хоть с кем-нибудь перемолвиться словом, а за столом гадливость, написанная на его лице, успешно соперничала с той, что читалась на лице у Дэви. Он дошел до такого состояния, что даже гитару не брал в руки.
        - Дэви, ты должен с ним поговорить, - сказала тетя Сейди. Моя мать уехала в Лондон красить волосы и в ее отсутствие собрался семейный совет, чтобы решить судьбу Хуана. - Выставить его и тем обречь на голодную смерть, понятно, нельзя - Скалка утверждает, что он спас ей жизнь - ну и вообще, надо все-таки поступать по-человечески.
        - Только не с испашками, - произнес, скрежеща вставными зубами, дядя Мэтью.
        - Но можно вот что сделать - устроить его на работу, только сначала надо выяснить, кто он по профессии. Так вот, Дэви, тебе легко даются языки, ты все умеешь, - уверена, если б ты полистал в библиотеке испанский словарь, то без особых усилий мог бы выведать у него, кем он работал до войны. Ну, пожалуйста.
        - Да, милый, уж потрудись, - сказала тетя Эмили. - На него, беднягу, сейчас смотреть жалко, я думаю, он обеими руками ухватится за любую работу.
        Дядя Мэтью фыркнул.
        - Я бы отлично знал, как распорядиться испанским словарем, - пробурчал он. - В два счета отыскал бы, как будет «убирайся».
        - Попробую, - сказал Дэви, - только, боюсь, могу сказать заранее, каков будет ответ. На букву «а» - альфонс.
        - Или что-нибудь столь же бесполезное, как, например, на букву «м» - матадор или на букву «и» - идальго, - сказала Луиза.
        - Вот именно. И что тогда?
        - Тогда - на букву «п» - проваливай, - сказал дядя Мэтью, - и Скакалке придется содержать его, но чур подальше от меня. Им нужно совершенно четко дать понять, что я больше не намерен наблюдать, как прохлаждается здесь этот мерзавец.
        Если уж Дэви за что-то берется, он делает это основательно. Он уединился на несколько часов с испанским словарем и выписал на лист бумаги огромное количество слов и выражений. Затем поманил Хуана к дяде Мэтью в кабинет и закрыл дверь.
        Они там пробыли совсем недолго, и когда вышли, на лицах у обоих играла радостная улыбка.
        - Ты выгнал его, надеюсь? - подозрительно осведомился дядя Мэтью.
        - Ничего подобного, - сказал Дэви, - не выгнал, а наоборот, нанял на работу. Родные мои, вы не поверите, какая роскошь, Хуан - не что иное, как повар и до гражданской войны, сколько я понял, служил в поварах у некоего кардинала. Надеюсь, ты не взыщешь, Сейди. Я положительно рассматриваю это как спасенье - испанская еда, такая вкусная, легкая, удобоваримая, с обилием чудодея-чеснока! Ликуйте, настал конец рубленой отраве - как бы нам поскорее избавиться от миссис Бичер?
        Восторженные упованья Дэви полностью оправдались - Хуан на кухне поднялся до неслыханных высот. Мало того, что оказался первоклассным поваром, но обладал еще к тому же необычайными организаторскими способностями и сделался в скором времени, как я подозреваю, королем на местном черном рынке. Какие там «блюда из остатков и обрезков» - смешно! Сочное мясо крылатых, четвероногих, ракообразных не переводилось на столе, овощи истекали изысканными соусами, основой пудингам с несомненностью служило настоящее мороженое.
        - Поразительно, как у Хуана тех же продуктов по карточкам на все хватает, - замечала, привычно витая в тумане, тетя Сейди. - Как вспомню миссис Бичер… нет, право, Дэви, это была великолепная идея.
        И как-то раз прибавила:
        - Надеюсь, ты не находишь, Дэви, что у нас теперь слишком жирная для тебя пища?
        - Нисколько, - отвечал Дэви. - Я ничего не имею против жирной, а вот худая мне действительно наносит безумный вред.
        Помимо всего прочего, Хуан с утра до ночи что-то солил, мариновал, консервировал, покуда буфет в кладовой, который он принял пустым, не считая нескольких банок супа, не обрел вид довоенной продовольственной лавки. Дэви прозвал его Пещерой Аладдина или, для краткости, Аладдином и проводил немало времени, пожирая его глазами. Правильными рядами выстроились на полках вкусные витамины, на много месяцев отдаляя от него голодную смерть, которая в правленье миссис Бичер подстерегала практически в двух шагах.
        Сам Хуан ныне был совсем не похож на того грязного и понурого беженца, который с несчастным видом слонялся, как неприкаянный, по дому. Он был чисто вымыт, ходил в белоснежном халате и колпаке, сделался как будто выше ростом и очень скоро усвоил манеру держаться у себя на кухне как лицо, облеченное верховной властью. Дядя Мэтью, и тот не мог не признать перемены.
        - Будь я Скакалкой, - размышлял он вслух, - я бы вышел за него замуж.
        - Зная Скакалку, - сказал на это Дэви, - я ни минуты не сомневаюсь, что она так и сделает.
        В начале ноября мне понадобилось на день съездить в Лондон по делам Альфреда, который находился тогда на Ближнем Востоке, и заодно показаться врачу. Я села на восьмичасовой поезд и, так как последние недели ничего не было слышно от Линды, взяла такси и первым делом поехала на Чейни-Уок. Накануне с вечера Лондон сильно бомбили, и на улицах, по которым я проезжала, блестело битое стекло. Во многих местах еще горели дома, вокруг сновали пожарные машины, кареты «скорой помощи», команды спасателей, часто движение оказывалось перекрыто и мы были вынуждены не однажды пускаться в объезд, делая большой крюк. В городе царило возбуждение, у магазинов и домов кучками толпились люди, по всей видимости, обмениваясь впечатлениями; шофер моего такси по дороге говорил без умолку, обращаясь ко мне через плечо. Он сказал, что всю ночь провел на ногах, принимая участие в спасательных работах. И теперь описывал то, что обнаружилось под обломками.
        - Гляжу - там красное месиво, - рассказывал он, сладострастно смакуя зловещие подробности, - засыпанное перьями.
        - Перьями? - в ужасе переспросила я.
        - Ну да! Перина, понимаете? И еще дышит - я его, значит, в больницу, а они мне - к нам уже бесполезно, вези давай в морг. Зашил его в мешок, да и отвез.
        - Боже мой.
        - Это что, я и не такого насмотрелся.
        На Чейни-Уок мне открыла миссис Хант, Линдина симпатичная прислуга.
        - Больно она плоха, сударыня, вам бы увезти ее с собой в деревню! Не место ей здесь в таком ее положении. И я-то, глядя на нее, вся извелась.
        Линда была в ванной, ее рвало. Выйдя оттуда, она сказала:
        - Это не из-за налета, не подумай. Они как раз мне нравятся. Беременна я, вот в чем дело.
        - Котик, но ведь тебе, как я понимаю, нельзя больше иметь детей.
        - Подумаешь, нельзя! Что они смыслят, эти врачи, они же форменные балбесы! Конечно можно, я просто мечтаю об этом ребенке, он будет совсем не такой, как Мойра, посмотришь.
        - И у меня тоже будет.
        - Да что ты - вот замечательно! Когда?
        - Ближе к концу мая.
        - Правда? И у меня тогда же.
        - А у Луизы - в марте.
        - Выходит, мы не теряли время даром! Очень удачно, я считаю, и у них подбирается своя компания достов.
        - Послушай, Линда, давай поедем со мной в Алконли. Какой смысл тут сидеть, когда такое творится? И для тебя нехорошо, и для ребенка.
        - Мне нравится, - сказала Линда. - Это мой дом и я хочу быть здесь. Кроме того, вдруг кто-нибудь приедет - знаешь, всего на несколько часов, и захочет повидаться со мной - он будет знать, где меня найти.
        - Ты погибнешь, - сказала я, - и тогда он не будет знать, где тебя найти.
        - Оставь, Фанни, душенька, какие глупости. В Лондоне семь миллионов населения - ты что же, воображаешь, все они гибнут каждую ночь? Никто от воздушных налетов не умирает - шуму много, беспорядка тоже, но чтобы люди так-таки погибали, я не сказала бы.
        - Молчи, не надо! Постучи по дереву… Убьют, не убьют, но тебя это определенно не красит. Ты отвратительно выглядишь, Линда.
        - Когда намажусь - ничего. Меня тошнота замучила, вот что, при чем тут бомбежки, - но этот период должен скоро кончиться, и я опять буду в порядке.
        - Во всяком случае, подумай, - сказала я. - В Алконли благодать, так необыкновенно кормят…
        - Да, слыхала. Мерлин приезжал, расписывал засахаренную морковь со сливками - у меня слюнки текли. Говорит, готов был отбросить всякую порядочность и переманить этого Хуана в Мерлинфорд, но выяснилось, что тогда пришлось бы получить в придачу Скакалку, и он дрогнул.
        - Я должна уходить, - сказала я с сомнением. - Не нравится мне тебя здесь оставлять, поехали бы лучше вместе.
        - Может быть, и приеду погодя, там видно будет.
        Я спустилась на кухню к миссис Хант, оставила ей денег на случай экстренной надобности, оставила телефон Алконли и просила звонить мне, если что-нибудь потребуется.
        - Не поддается, - сказала я ей. - Я уж и так и эдак уговаривала, но ее, кажется, ничем не пронять - уперлась, точно ослик.
        - Знаю, сударыня. Воздухом подышать, и то не выходит, сидит день-деньской у телефона, в карты играет сама с собой. А что спит одна-одинешенька во всем доме - разве это порядок? Но ей толкуй, не толкуй, - не слушает. Вчера-то вечером - такая страсть началась, всю ноченьку до утра он молотил, и хоть бы раз эти зенитки несчастные кого сбили, пускай в газетах другое пишут, но вы не верьте. Приставили небось к зениткам женский пол, оно и видно. Это же надо - женщин!
        Миссис Хант позвонила в Алконли через неделю. Линдин дом разбомбили - прямое попадание; саму Линду еще не отрыли.
        Тетя Сейди ранним автобусом уехала в Челтнем[Город в графстве Глостершир.] за покупками, дяди Мэтью нигде не было видно, так что мы с Дэви самовольно захватили его машину, заправленную до краев горючим, предназначенным для военных целей, и во весь опор помчали в Лондон. Домик был полностью разрушен, но Линда и ее щенок остались невредимы - их только что откопали и уложили у соседей. Линда, возбужденная, с пылающими щеками, сыпала словами и не могла остановиться:
        - Ну, ты видишь? Что я тебе говорила, Фанни? Люди от налетов не погибают - вот они мы, целехоньки. Моя кровать попросту ушла вниз сквозь пол, а на ней с большим комфортом, - Плон-Плон и я.
        Вскоре прибыл доктор и дал ей снотворное. Сказал, что она, вероятно, уснет на какое-то время, а когда проснется, можно везти ее в Алконли. Я позвонила тете Сейди, чтобы ей приготовили комнату.
        Дэви провел остаток дня, выгребая то из Линдиных пожитков, что еще уцелело. От дома, мебели, прелестного Ренуара, спальни со всей обстановкой не осталось ничего; ему лишь удалось извлечь отдельные предметы из искореженных, разбитых стенных шкафов, зато в подвале он наткнулся на два нетронутых сундука с одеждой, посланных из Парижа ей вдогонку Фабрисом. Выбрался оттуда, запорошенный с головы до ног, точно мельник, белой пылью, и миссис Хант повела нас к себе перекусить чем Бог послал.
        - У Линды, наверное, может случиться выкидыш, - сказала я Дэви, - и надо только надеяться на это. Ей чрезвычайно опасно рожать - мой врач просто в ужасе.
        Но ничего такого не случилось - больше того, она утверждала, что встряска пошла ей на пользу, совершенно избавив ее от тошноты. Снова отказывалась уезжать из Лондона, но уже без прежней решительности. Я привела тот довод, что если кто-нибудь и будет ее разыскивать, то, обнаружив, что дом на Чейни-Уок разрушен, сразу, естественно, свяжется с Алконли. Это ее убедило, и она согласилась с нами ехать.



        ГЛАВА 21

        Зима вступила в свои права - суровая, как всегда на Котсуолдском нагорье. Свежий, морозный воздух бодрил, как холодный душ, - одно удовольствие пройтись быстрым шагом или проехаться верхом, когда тебя в доме ждет тепло. Только центральное отопление в Алконли и прежде-то работало с грехом пополам, а уж теперь, я думаю, трубы и вовсе заросли от старости - во всяком случае, на ощупь были чуть тепленькие. Войдешь в холл со стужи, и ненадолго охватит блаженное тепло, но это ощущение быстро проходит, и постепенно, по мере того как замедляется кровообращение, все тело коченеет и холод пронизывает до костей. Мужчинам, какие оставались в поместье, - тем, что по возрасту не годились в армию, - было некогда колоть дрова для каминов, у них все время с утра до ночи уходило на строевую подготовку под руководством дяди Мэтью, на возведение баррикад, рытье укрытий и создание прочих препон для немецкой армии, пока все как один не полягут, став пушечным мясом.
        - По моим расчетам, - с гордостью говорил дядя Мэтью, - нам удастся их задержать часа на два, а то и на три, покуда нас не перебьют. Недурно для населенного пункта таких скромных размеров.
        Мы посылали за валежником детей, на удивление умелым и усердным дровосеком показал себя Дэви (идти в ополчение он отказался, говоря, что ему всегда воюется лучше в штатском), но этого почему-то хватало только на то, чтобы топить в детской; если же после чая топили камин в коричневой гостиной, притом довольно сырыми дровами, он начинал по-настоящему давать тепло, как раз когда наступало время оторваться от него и брести по ледяной лестнице наверх в постель. После обеда два кресла по обе стороны камина оказывались неизменно заняты Дэви и моей матерью. Дэви не упускал случая подчеркнуть, что нам же в конечном счете хуже будет, если он подхватит простуду; что до Скакалки, та просто шлепалась в кресло явочным порядком. Мы, остальные, располагались полукругом далеко за той чертой, куда доходило тепло, и с вожделением устремляли взоры к неверным язычкам рыжего огня, тонущим то и дело в непроглядном дыму. У Линды было вечернее одеяние, род домашнего пальто длиною до полу, из белого песца, подбитого горностаем. Она облачалась в него к обеду и мерзла меньше нас. Днем либо ходила в своем собольем манто и
черных бархатных сапожках на собольем же меху, либо лежала на диване, подоткнув под себя широченное норковое покрывало на стеганой подкладке из белого бархата.
        - Мне так смешно было слышать от Фабриса, что он все это покупает, так как во время войны пригодятся теплые вещи - он всегда говорил, что в войну будет страшный холод - но теперь-то я вижу, как он был прав.
        В женских сердцах на ближних подступах Линдино имущество возбуждало смешанное чувство ярости и восхищения.
        - Ну смотри, это честно? - как-то сказала мне Луиза, когда мы вывезли погулять в колясках младших детей, обе в костюмах из шотландского жесткого твида, - совсем не то, что французские, красиво облегающие фигуру, - в шерстяных чулках и кофточках собственной вязки, тщательно подобранных в тон, но, упаси Боже, не «под цвет» пиджаку и юбке. - Линда себе уезжает, замечательно проводит время в Париже и возвращается вся в дорогих мехах, а мы с тобой? Торчишь всю жизнь при все том же старом скучном муже, а тебе за это - стриженую овчину до колен.
        - Альфред - не старый и не скучный, - благородно вступилась я за мужа, хотя, конечно, в душе прекрасно понимала ее.
        Тетя Сейди восхищалась Линдиными нарядами без всякой задней мысли.
        - Какая бездна вкуса, детка, - говорила она, когда на свет Божий извлекалось очередное умопомрачительное творение. - Это что, тоже из Парижа? Поразительно, что там можно получить практически даром, когда берешься умеючи.
        Моя мать в таких случаях начинала усиленно подмигивать всякому, чей взгляд ей удавалось перехватить, включая саму Линду. Лицо у Линды при этом становилось каменным. Она не выносила Скакалку, сознавая, что до встречи с Фабрисом сама уже сворачивала на ту же дорожку, и содрогалась теперь, наблюдая воочию, к чему она приводит. Мать начала с того, что избрала в общении с Линдой подход типа «чего уж там лукавить, душечка, - да, мы с тобой падшие женщины», и худшего выбора сделать не могла. Линда стала вести себя с нею не только отчужденно и холодно, но просто грубо, и бедная Скакалка, не понимая, что она сделала обидного, на первых порах очень страдала. Потом сама стала в позу и объявила, что со стороны Линды нелепо держаться подобным образом - ломаться и строить из себя принцессу, когда ты на самом-то деле дамочка легкого поведения, пусть и высшего разряда. Я попыталась объяснить, какой романтики исполнено Линдино отношение к Фабрису, к тем месяцам, что она провела с ним, но у Скакалки собственные чувства за давностью притупились, и она то ли не смогла, то ли не захотела понять.
        - Она ведь с Суветером жила, верно? - сказала мне моя мать вскоре после того, как Линда водворилась в Алконли.
        - Откуда ты знаешь?
        - Да на Ривьере все это знали. Про Суветера такое почему-то всегда становится известно. А на сей раз это отчасти сделалось событием, потому что казалось, он навечно уже связал себя с этой нудной Ламбаль, но ей потом пришлось по делам уехать в Англию - тут-то Линдочка не растерялась и сцапала его. Великолепный улов, можно ее поздравить, только не понимаю, довогая, для чего столько важности напускать на себя по такому поводу. Сейди не знает, это ясно, и я, конечно, не проговорюсь ей ни под каким видом, не такой я человек, но когда мы в своем кругу, Линда, по-моему, могла бы все-таки держаться чуточку приветливей.
        Чета Алконли по-прежнему пребывала в уверенности, что Линда - верная жена Кристиану, который находился в то время в Каире, и, разумеется, мысли такой не допускали, что ребенок может быть не от него. Они давно простили ей уход от Тони, хотя и числили себя за то людьми определенно широких взглядов. Время от времени они осведомлялись у нее, что поделывает Кристиан - не потому, что в самом деле хотели знать, а чтобы Линда не чувствовала себя обойденной, когда мы с Луизой рассказывали о своих мужьях. В ответ ей приходилось придумывать новости, которые якобы сообщал в своих письмах Кристиан.
        - У него небольшие трения с их генералом.
        - Он говорит, в Каире масса любопытного, но только все хорошо в меру.
        В действительности Линда вообще ни от кого не получала писем. С друзьями в Англии она слишком давно не виделась, война их разбросала по разным концам земли и, хотя память о Линде у них, возможно, сохранилась, сама она не составляла больше часть их жизни. Но ей-то, разумеется, нужно было только одно: письмо или хотя бы несколько слов от Фабриса. И письмо пришло, сразу после Рождества. С адресом, напечатанным на машинке, и печатью генерала де Голля на конверте, пересланное в Карлтон-Гарденс. Линда, увидев, что оно лежит на столе в холле, побелела как полотно. Схватила его и ринулась наверх, к себе в спальню.
        Примерно через час она разыскала меня.
        - Ужас, душенька, - проговорила она со слезами на глазах. - Сидела над ним все это время, и не могу прочесть ни слова. Может быть, ты бы взглянула?
        Она протянула мне листочек тончайшей в мире бумаги, на котором - по всей видимости ржавой булавкой - нацарапаны были строчки совершенно непонятных каракулей. Мне тоже не удалось разобрать ни единого слова, это и почерком-то нельзя было назвать, эти значки даже отдаленно не напоминали буквы.
        - Что делать? - сказала бедная Линда. - Вот ужас, Фанни.
        - Давай попросим Дэви.
        Она заколебалась, но, понимая, что какого бы личного характера ни оказалось содержание, им лучше все-таки поделиться с Дэви, чем вовсе не узнать, наконец согласилась.
        Дэви сказал, что она правильно сделала, что обратилась к нему.
        - Ежели кто и дока по части расшифровки французских почерков, так это я.
        - А ты смеяться не станешь? - спросила Линда, по-детски затаив дыхание.
        - Нет, Линда, для меня это уже не повод посмеяться, - отвечал Дэви, вглядываясь с любовью и тревогой в ее лицо, которое сильно осунулось за последнее время. Но и он, просидев какое-то время над листком, вынужден был признаться, что поставлен в тупик.
        - Много я повидал на своем веку неудобочитаемых французских письмен, - сказал он, - но это - абсолютный рекорд.
        В конце концов Линда сдалась. Повсюду носила с собой в кармане, как талисман, этот листочек, но так и не узнала, о чем писал ей Фабрис. Поистине танталовы муки! Линда написала ему на Карлтон-Гарденс, но письмо вернули назад с припиской, что, к сожалению, не могут переслать его адресату.
        - Ничего, - сказала она. - Когда-нибудь телефон зазвонит опять, и это будет он.


        Мы с Луизой были с утра до вечера заняты. У нас теперь была одна няня (моя) на семерых детей. Хорошо еще, что дети проводили не все время дома. У Луизы двое старших учились в частной школе, двое других ее и двое моих ходили на занятия в школу при женском католическом монастыре, основанную для нас в Мерлинфорде лордом Мерлином. Луиза раздобыла по этому случаю немного бензина, и мы с нею либо Дэви отвозили их ежедневно туда на тетисейдиной машине. Нетрудно себе представить, как к этому отнесся дядя Мэтью. Он скрежетал зубами, сверкал глазами, а безобидных монахинь именовал не иначе как «эти подлые парашютисты». Он был убежден, что они заняты сооружением пулеметных гнезд для других монахинь, которые, подобно птицам, слетятся на эти гнезда с небес; в свободное же время они только и делают, что растлевают души его внучат и внучатых племянниц.
        - Ты что, не знаешь - им же положена премия за всякого, кто попадется к ним в сети, ведь простым глазом видно, что это мужчины, достаточно только посмотреть на их башмаки!
        Каждое воскресенье он зорко наблюдал в церкви за детьми - не преклонят ли колена, не осенят ли себя крестом, не позволят ли себе каких иных папистских выкрутасов, - его насторожил бы даже повышенный интерес к церковной службе - и, когда ни один из означенных симптомов не обнаруживался, был все равно не слишком обнадежен.
        - Эти католики такие коварные, мерзавцы.
        Тот факт, что лорд Мерлин пригрел у себя под крылышком подобное заведение, следовало, по его мнению, явно расценивать как подрывную деятельность, а впрочем, какой спрос с человека, который приводит к тебе на бал немцев и известен своим пристрастием к иностранной музыке! О собственной приверженности к «Une voce росо fa» дядя Мэтью благополучно запамятовал и ныне крутил с утра до вечера пластинку под названием «Турецкий марш», которая начиналась пиано, переходила на форте и заканчивалась пианиссимо.
        - Понимаешь, они выходят из лесу, - говорил он, - а после слышно, как заходят обратно в лес. Не знаю только, при чем здесь турки, не станут же они, в самом деле, играть такую музыку, да и лесов-то в Турции никаких нет. Просто название такое, вот и все.
        Думаю, эта музыка навевала ему мысли об ополченцах - они, бедняги, только и делали, что уходили в глубь леса и выходили оттуда снова, нередко прикрытые ветками, точно Бирнамский лес двинулся вновь на Дунсинан[Ссылка на драму У. Шекспира «Макбет». Пророчество, что Макбет погибнет, когда Бирнамский лес пойдет на Дунсинан, сбылось, когда войско его врагов, наступая, прикрылось лесными ветками.] .
        Итак, мы с Луизой трудились, не покладая рук: чинили, шили, стирали, брались вместо няни за любую работу, только бы не смотреть самим за детьми. Слишком много я видела детей, которых воспитывали без няни, и не заблуждалась насчет того, сколь это нежелательно. В Оксфорде у преподавателей передовых убеждений жены часто поступали так из принципа, мало-помалу тупея в процессе, а дети у них глядели беспризорниками и вели себя, как дикари.
        Помимо заботы о том, чтобы одевать тех детей, которые уже есть в наличии, нам еще приходилось шить приданое для тех, кому только предстояло появиться, хоть, правда, многое должно было перейти к ним по наследству от братьев и сестер. Линда, у которой, естественно, никаких запасов детской одежки не накопилось, тем не менее не принимала в этом никакого участия. Она приспособила одну из реечных полок в достовом чулане под своеобразную лежанку, натаскав туда из незанятых комнат для гостей подушек и стеганых одеял, и лежала там целыми днями под своим норковым покрывалом, пристроив рядышком Плон-Плона и читая сказки. Достов чулан оставался, как и встарь, самым теплым местом в доме - единственным, где было по-настоящему тепло. При каждом удобном случае я, захватив рукоделье, приходила туда посидеть с ней; она откладывала голубую или зеленую книжку, Андерсена или братьев Гримм, и подолгу рассказывала мне о Фабрисе и своей счастливой жизни с ним в Париже. Иногда к нам заглядывала Луиза, тогда Линда умолкала, а разговор сворачивал на Джона Форт-Уильяма и детей. Но Луизе не сиделось на месте без дела, она не
очень любила коротать время за болтовней - кроме того, она раздражалась, видя, как Линда изо дня в день предается полнейшей праздности.
        - Во что только будет одет этот несчастный младенец, - говорила она мне с сердцем, - и кто будет за ним ходить, Фанни? Уже сейчас ясно как день, что это ляжет на нас с тобой, а нам, видит Бог, и так хватает дела. И еще - Линда, видите ли, полеживает, окутанная соболями или как их там, но у нее же совсем нет денег, она нищая, - по-моему, до нее это просто не доходит. И что скажет Кристиан, когда узнает про ребенка, ведь по закону это его дитя, чтобы объявить его незаконным, надо подать в суд и, значит, будет громкий скандал. А Линда при всем этом в ус не дует. Ей бы сейчас на стенку лезть от тревоги, а она ведет себя, словно жена миллионера в мирное время. Терпенья у меня с нею нет.
        И все-таки Луиза была добрая душа. В конце концов она сама съездила в Лондон и купила будущему ребеночку приданое. Деньги на него Линда добыла, продав фактически за бесценок обручальное кольцо, подаренное Тони.
        - Ты о своих мужьях никогда не вспоминаешь? - спросила я у нее однажды, после того как она не один час проговорила, рассказывая о Фабрисе.
        - Да как ни странно, довольно часто вспоминаю Тони. Ты понимаешь, Кристиан был нечто промежуточное в моей жизни - во-первых, наш брак был очень непродолжителен, и кроме того, его совсем заслонило то, что случилось потом. Не знаю, мне такое плохо запоминается, но по-настоящему сильное чувство к нему я, кажется, испытывала только в первые недели, в самом-самом начале. Он - благородный человек, такого можно уважать, и я себя не корю, что вышла за него, только ему не дано таланта в любви. Но Тони пробыл моим мужем так долго, добрую четверть моей жизни, если вдуматься, даже больше. И не получилось у нас с ним, как я теперь вижу, едва ли по его вине - ни с кем, пожалуй, не получилось бы (разве что мне бы встретился тогда Фабрис), потому что я была в те дни исключительно противной. Чтобы в браке, когда нет особой любви, все шло хорошо, самое важное - огромная приветливость - gentillesse - и превосходные манеры. Я никогда не была приветлива с Тони, порой едва удерживалась в рамках вежливости, а очень скоро после того, как прошел медовый месяц, вообще сделалась крайне неприятной. Стыдно вспомнить сейчас,
на что я была похожа. А Тони, бедный, по незлобивости ни разу не позволил себе в ответ резкого слова, мирился со всем этим столько лет, покуда не прибился ненароком к Пикси. И я его не осуждаю. Сама во всем виновата, с начала и до конца.
        - Ну и он тоже не так уж мило вел себя, птичка, не стоит чересчур волноваться на этот счет - возьми хотя бы то, как он проявил себя сейчас.
        - Так он же невероятно слабохарактерный, это родители его заставили и Пикси. Будь он поныне моим мужем, он бы сейчас, ручаюсь, был гвардейским офицером.
        Об одном Линда не задумывалась совершенно точно - это о будущем. Настанет день, когда раздастся телефонный звонок, и это будет Фабрис - дальше этого она не заглядывала. Женится ли он на ней, как решится судьба ребенка, - подобные вопросы не только не занимали ее, но, кажется, вовсе у нее не возникали. Все ее мысли устремлены были в прошлое.
        - Обидно все-таки, - сказала она однажды, - принадлежать, как мы, к потерянному поколению. В истории, я уверена, эти две войны будут считаться за одну, а нас, таким образом, вытеснит прочь и люди забудут, что мы когда-то существовали. Как будто нас вообще не было на свете - нечестно, по-моему.
        - А может быть, оно превратится в своего рода литературный антиквариат, - заметил Дэви. Он приползал иногда, дрожа, в достов чулан восстановить немного кровообращение, делая перерыв в своей работе за письменным столом. - Привлечет к себе интерес, пусть вовсе не тем, чем бы следовало, и станут люди с увлечением коллекционировать туалетные приборы лалик[Декоративное стекло, украшенное рельефными изображениями цветов, птиц, зверей, и пр. - по имени французского ювелира Рене Лалика (род. в 1860), который изобрел это стекло.] да бары для коктейлей, облицованные зеркалом… Ну, красота, - перебил он себя, выглядывая в окно, - опять этот кудесник Хуан тащит фазана!
        (Хуан был наделен бесценным даром: он мастерски стрелял из рогатки. Все свободные минуты - откуда у него брались свободные минуты - загадки, но брались - он проводил, крадясь с этим оружием по лесам и речным берегам. И так как бил без промаха, а охотничьи предрассудки - вроде того, что фазана или зайца не бьют сидячим, а лебедь - собственность короля - его не обременяли, то походы эти давали с точки зрения кладовой и буфета отличные результаты. Когда Дэви хотел сполна оценить поглощаемые им яства, он творил за столом вполголоса коротенькую молитву, которая начиналась словами: «Вспомни миссис Бичер и томатный суп из банки».
        Несчастный Крейвен, конечно, мучился, наблюдая происходящее - по его понятиям, это мало чем отличалось от браконьерства. Но ему, бедному, по милости дяди Мэтью вздохнуть было некогда - то в караул ступай, то построение, а нет, так привязывай к бревнам велосипедные колеса ставь противотанковые заграждения поперек дороги. Ополченцы дяди Мэтью на все графство славились своей военной выправкой. Хуана, как чужеземца, на наше счастье не допускали к участию в этой деятельности, и он мог посвящать все свое время тому, чтобы ублажать нас и лелеять, в чем и преуспевал как нельзя лучше.)
        - Не желаю становиться антиквариатом, - сказала Линда. - Мне бы хотелось принадлежать при жизни к действительно славному поколению. Что за тоска - родиться в 1911 году…
        - Ничего, Линда, из тебя выйдет чудесная старушка.
        - А из тебя, Дэви, - чудесный старичок.
        - Из меня-то? Куда там, разве мне дожить до старости, - отвечал Дэви с глубоким удовлетворением.
        И правда: он как бы находился вне возраста. И хотя был на целых двадцать лет старше нас и лишь лет на пять моложе тети Эмили, всегда казался ближе к нашему, а не ее поколению и ни на йоту не изменился с того дня, когда стоял возле камина в холле, нисколько не похожий на капитана и на мужа.
        - Идемте, душеньки, пора пить чай, - разведка донесла, что Хуан испек слоеный торт, пошли, не то он весь достанется Скакалке.
        Со Скакалкой у Дэви шла за столом жестокая война. Ее манеру вести себя во время еды всегда отличала известная свобода, но некоторые ее привычки - как, например, лезть за вареньем в банку своей ложкой, гасить окурок сигареты в сахарнице - доводили до белого каления бедного Дэви, который прочно усвоил, что продукты выдаются по карточкам, и делал ей резкие замечания, как гувернантка - несносному ребенку.
        Увы, он мог бы не стараться. Скакалка, не обращая ни малейшего внимания, продолжала беспечно портить продукты.
        - Довогой, - говорила она, - какая разница, у моего дивного Хуа-ана всегда найдется в запасе сколько хочешь еще, даю тебе слово.


        В те дни с особой силой разразилась очередная паника по поводу грозящей оккупации. Предполагалось, что немцы со дня на день высадят мощный десант под видом то ли священников, то ли балерин - на что у говорящего хватало воображения. Кому-то взбрело на ум в недобрую минуту пустить слух, что все они будут сплошь двойниками миссис Дэйвис, одетыми в форму Женской добровольной службы. Эта дама обладала способностью находиться сразу в нескольких местах одновременно, немудрено, что людям стало мерещиться, будто на округу уже спустили человек десять парашютистов, замаскированных под миссис Дэйвис. Дядя Мэтью отнесся к угрозе вторжения с полной серьезностью и в один прекрасный день, собрав нас всех в кабинете, подробно изложил, кому какая в этом случае назначена роль.
        - Вы, женщины, берете детей и на то время, пока идет бой, спускаетесь в подвал, - сказал он. - Водопроводный кран там в исправности, мясными консервами я вас обеспечил на неделю. Да, вам, может быть, придется там сидеть несколько дней, учтите.
        - Няне это не понравится… - начала Луиза, но осеклась под свирепым взглядом.
        - И, кстати, раз мы заговорили о няне, - продолжал дядя Мэтью, - предупреждаю - чтоб не загромождать мне дороги своими детскими колясками, понятно? Об эвакуации речи быть не может, ни при каких обстоятельствах. Теперь вот что - есть одно крайне важное задание, и я поручаю его тебе, Дэви. Надеюсь, ты не обидишься, дружище, но должен прямо сказать - стрелок из тебя никакой, а у нас, как тебе известно, худо с боеприпасами, и то немногое, что имеется, нельзя ни под каким видом расходовать впустую - тут каждая пуля решает дело. Так что оружие в руки я тебе не дам, по крайней мере, сначала. А дам тебе фитиль и заряд динамита (минуточку, сейчас все покажу), и ты мне взорвешь буфет в кладовой.
        - Взорвать Аладдина? - вскричал Дэви. Он даже побледнел. - Ты с ума сошел, Мэтью!
        - Я бы Гевану поручил, но дело вот в чем - я хоть и притерпелся к старине Гевану, а все-таки полного доверия этот субъект мне не внушает. Иностранец - он иностранец и есть, я так считаю. Объясняю теперь, почему это, на мой взгляд, жизненно важная часть всей операции. Когда нас с Джошем, Крейвеном и всеми прочими перебьют, у вас, гражданского населения, останется единственный способ тоже внести свою лепту, а именно - стать тяжелой обузой для немецкой армии. Вы должны возложить на их плечи заботу о вашем пропитании - не беспокойтесь, будут кормить вас, как миленькие, им только тифа не хватало в полосе военных дорог, но ваша цель - по возможности затруднить им эту задачу. Так вот - на одном этом буфете вы продержитесь недели - да он всю деревню прокормит! Нет, дудки! Вы неприятеля вынуждайте доставлять вам продовольствие, гробить свой транспорт, вот что от вас требуется - досаждать им, палки вставлять в колеса! Это единственное, что к тому времени будет в ваших силах - просто сделаться для них обузой, а следовательно, буфет в кладовой подлежит уничтожению и Дэви должен его взорвать.
        Дэви открыл было рот, готовясь опять что-то заметить по этому поводу, но, видя, что с дядей Мэтью сейчас шутки плохи, передумал.
        - Хорошо, милый Мэтью, - сказал он грустно, - ты мне покажешь, как это делается.
        Однако не успел дядя Мэтью отвернуться, как он ударился в громкие причитанья:
        - Нет, слушайте, что за свинство со стороны Мэтью - настаивать, чтобы Аладдин был взорван! Ему-то хорошо, его убьют, но мог бы немножко и о нас подумать!
        - А мне казалось, ты собираешься принять таблетки, сначала белую, потом черную, - сказала Линда.
        - Эмили не одобряет эту идею, и я решил, что приму их лишь в том случае, если меня заберут, но теперь - не знаю. Мэтью утверждает, что немецкой армии придется нас кормить, но он знает не хуже моего, что если чем и будут, а это еще большой вопрос, так одним крахмалом - снова все та же миссис Бичер, только еще ужасней, - а у меня крахмал не усваивается, особенно в зимние месяцы. Безобразие какое! Возмутительный тип этот Мэтью, ни с кем не желает считаться!
        - Ну а мы как, Дэви? - сказала Линда. - Всех нас ждет одинаковая участь, но мы же почему-то не ропщем.
        - Няня - будет, - сказала Луиза, фыркнув, что явно означало: «И я в этом солидарна с няней».
        - Няня! У нее свои представления о жизни, - сказала Линда. - Ну а мы ведь, кажется, должны понимать, за что воюем, и я лично считаю, что Пуля совершенно прав. А уж если я так считаю, в моем нынешнем положении…
        - Оставь, о вас-то позаботятся, - с горечью возразил Дэви, - о беременных женщинах всегда заботятся. Увидишь, витаминами завалят из Америки, и тому подобное. Вот обо мне никто не побеспокоится, а у меня такое хрупкое здоровье, мне противопоказано, чтобы меня кормила немецкая армия, станут они разбираться в моем пищеварении! Знаю я этих немцев!
        - Ты всегда говорил, что никто так не разбирается в твоем пищеварении, как доктор Мейерштейн.
        - О чем ты, Линда? Что они, сбросят тебе на Алконли доктора Мейерштейна? Ты же прекрасно знаешь, он сколько лет как сидит в концлагере! Да нет, придется, видно, примириться с мыслью о медленной смерти - не слишком радужная перспектива, сказать по совести.
        После этого Линда отвела в сторону дядю Мэтью и заставила его показать, как взорвать Аладдина.
        - У Дэви к этому не очень лежит душа, - объяснила она, - а телом он и подавно слаб.
        Некоторое время потом в отношениях Линды и Дэви сквозил легкий холодок; каждый считал, что другой повел себя в высшей степени неразумно. Но это быстро кончилось. Они слишком любили друг друга (Дэви, я уверена, вообще никого на свете так не любил, как Линду) - притом, как справедливо заключила тетя Сейди: «Кто знает, может статься, и не возникнет нужда идти на такие крайности».


        Так потихоньку минула зима. Пришла весна, необычайной красоты, как всегда в Алконли, поражая яркостью красок, полнотою жизни, забытыми и нежданными после пасмурных месяцев суровой зимы. Зверье вокруг обзаводилось потомством, повсюду копошился молодняк, и мы не могли дождаться, когда уж и нам настанет черед рожать. Дни, даже часы ползли томительно, и Линда на вопрос о времени начала уже отвечать своим «нет, получше».
        - Который час, родная?
        - Угадай.
        - Полпервого?
        - Нет, получше, без четверти час.
        Мы, три беременные женщины, стали огромными, мы передвигались по дому, словно живые символы плодородия, издавая тяжкие вздохи, и с трудом переносили жару первых погожих дней.
        Ни к чему теперь Линде были восхитительные парижские туалеты: в бумажной блузе, свободной юбке и сандалетах, она низошла до нашего с Луизой уровня. Покинула достов чулан и в хорошую погоду проводила дни, сидя на опушке леса, пока Плон-Плон, с некоторых пор страстный, хотя и неудачливый охотник на зайцев, шумно дыша, рыскал туда-сюда в зеленоватом сумраке подлеска.
        - Ты позаботься о Плон-Плоне, котик, если со мной что-нибудь случится, - сказала она. - Он мне служил таким утешеньем все это время.
        Но это сказано было просто так, как говорят, твердо зная, что будут жить вечно, - кроме того, она ни словом не обмолвилась ни о Фабрисе, ни о ребенке, что непременно сделала бы, если б ее и вправду посещали дурные предчувствия.
        Луиза родила в начале апреля; ребенка назвали Энгус. Он был у нее шестой, а сын - третий, и мы всем сердцем ей завидовали, что она уже с этим разделалась.
        Мы с Линдой рожали 28 мая, обе - сыновей. Оказалось, что врачи, которые предупреждали, что Линде больше нельзя иметь детей - не такие уж балбесы. Роды убили ее. Умерла она, я думаю, совершенно счастливой и почти не мучилась, но для нас в Алконли - для отца ее и матери, братьев и сестер, для Дэви и лорда Мерлина - погас свет очей, ушла невозместимая радость.
        Приблизительно в то же время, когда не стало Линды, Фабриса схватило гестапо; немного погодя его расстреляли. Он был героем Сопротивления, имя его стало во Франции легендой.
        Маленького Фабриса я, с согласия Кристиана, его отца по закону, усыновила. У него черные глазки, того же рисунка, что и Линдины синие, и другого такого красивого, очаровательного малыша я не знаю. Люблю я его ничуть не меньше - возможно, больше - чем своих родных детей.


        Когда я еще лежала в оксфордской частной лечебнице, где родился мой сын и умерла Линда, меня пришла проведать Скакалка.
        - Бедная Линда, - с чувством сказала она, - бедняжечка. Но ты не думаешь, Фанни, - может быть, оно и к лучшему? У таких женщин, как мы с Линдой, жизнь с годами становится не сахар.
        Мне не хотелось обидеть свою мать, возразив, что Линда - иного сорта женщина.
        - Нет, я верю, что она была бы счастлива с Фабрисом, - сказала я. - Это была настоящая любовь, на всю жизнь.
        - Ах, дорогая, - печально произнесла Скакалка, - так ведь всегда думаешь. Каждый, каждый раз…


        notes

        Примечания


1

        Универсальный магазин в Лондоне, первоначально предназначавшийся для военных.

2

        Из поэмы Альфреда Теннисона (1809-1892) «Леди Клара Вир де Вир».

3

        (Ок. 63-12 до н. э.) - римский полководец, сподвижник императора Августа.

4

        Начало арии Розины из оперы Моцарта «Севильский цирюльник».

5


«Лючия ди Ламмермур», опера Доницетти.

6

        Дуглас Томпсон, английский поэт XIX в., из песни «Ныряльщик».

7

        Френсис Дрейк (ок. 1540-1596), английский мореплаватель, адмирал, один из
«пиратов» королевы Елизаветы.

8

        Сеймур Эдуард, герцог Сомерсетский (1506-1562).

9

        Петарды (фр.).

10

        - Ну как, - пукают, разве не ясно? (фр.).

11

        - Что это еще за заварной крем, который пихают куда ни попади? (фр.).

12

        Популярный роман Маргарет Кеннеди и Бэзила Дина, 1926.

13

        Религия и этическое учение (основано Мэри Бейкер Эдди в 1866 г.), по которому всякая болезнь - духовного происхождения, а лечение основано на принципах Священного Писания.

14

        Фредерик, сын короля Георга II, принц Уэльский.

15

        Джордж Брайен Браммел (1778-1840), знаменитый светский лев и близкий друг короля Георга IV в бытность его принцем-регентом.

16

        Дерзкий вопрос, заданный Дж. Б. Браммелом о принце Уэльском, будущем короле Георге III.

17

        Александр Поп (1688-744): «На ошейник псу, которого я преподнес Его Королевскому Высочеству». Перевел Роман Сеф.

18

        Династия английских королей (1714-1901).

19

        Стиль георгианской эпохи (сер. XVIII в. - 30-е гг. XIX в.).

20

        Ежегодный справочник дворянства.

21

        Сэр Джошуа Рейнольдс (1723-1792), английский портретист.

22

        Принс Хор (1755-1834), английский портретист и автор полотен на исторические темы.

23

        Из хрестоматийного стихотворения английского поэта Эрнеста ДаУсона (1867-1900)
«Кинара», пер. Е. Полонской.

24

        Кристофер Марло (1564-1593), «Трагическая история доктора Фауста».

25

        Рыцарь, романтический герой баллады Вальтера Скотта (1771-1832) «Мармион».

26

        Ангелика Кауфман (1741-1807), немецкий живописец и график.

27

        Томас Чиппендейл (1718-1779), Джордж Хепплуайт (ум. в 1780), Томас Шератон (1751-1806) - знаменитые английские мастера-краснодеревщики.

28

        Соч. Бертольда Брехта.

29

        Дадаизм - модернистское литературно-художественное течение первой четверти XX века в Швейцарии, Франции и т. д.

30

        Титул главы охотничьего общества и владельца своры гончих, обычно - представителя земельной аристократии.

31

        Ссылка на персонажей басни о том, как лягушки, в ответ на просьбу о царе, получили сперва бревно, а потом - аиста, который их съел.

32

        Ежегодный бал для членов охотничьего клуба и их семей.

33

        Альфред Великий (ок. 849 - ок. 900), король англосаксов.

34

        Псалом 41,2.

35

        Клуб для отдыха и развлечения оксфордских студентов-спортсменов из состоятельных семей.

36

        Торжественная увертюра П. Чайковского.

37

        Название охотничьего общества.

38

        Стадион и выставочный зал в Лондоне.

39

        Род бешенства у лошадей.

40

        Название охотничьего общества в графстве Оксфордшир.

41

        Персонаж из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», ткач, превращенный в осла, который представляется прекрасным прекрасной Титании.

42

        Приходская церковь палаты общин, одна из самых фешенебельных в Лондоне.

43

        Гранди, Дино ди Морандо (род. в 1895 г.), итальянский политик, фашист.

44

        Юноши-негры, проходившие по громкому судебному процессу в городке Скотсборо (США).

45

        Один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета.

46

        Фешенебельная улочка близ Челси со старинными домами в георгианском стиле.

47

        Уистлер, Джеймс (1834-1903), английский живописец.

48

        Злодей, персонаж романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

49

        Персонаж романа госпожи Каули «Красоткина уловка».

50

        Роман Томаса Лава Пикока.

51

        Рассказ Эдгара Аллана По.

52

        Здание в Лондоне, в котором находится бюро записи актов гражданского состояния

53

        Обюссон - город во Франции, славится изготовлением гобеленов и ковров.

54

        Ресторан в Оксфорде.

55

        Еженедельный политический журнал, преимущественно праволейбористского направления.

56

        Роман Жюля Верна.

57

        Роман Дж. и У. Гроссмитов (1892 г.).

58

        Роман Г.Р. Хаггарда (1885 г.).

59

        Роман Оноре де Бальзака «Папаша Горио».

60

        Герои детских книг французской писательницы графини де Сегюр (1799-1874).

61

        Благовещенье (исп.).

62

        Успенье (исп.).

63

        Очищение (исп.).

64

        Зачатие (исп.).

65

        Утешение (исп.).

66

        Рабочая солидарность (исп.).

67

        Свобода (исп.).

68

        Курортный городок в восточных Пиренеях.

69

        Погрузка (исп.).

70

        Герл-гайды - организация девочек-скаутов в Англии.

71

        Старшая ученица, глава школьной префектуры.

72

        Здесь: швейцар (фр.).

73

        Кофе и все, что к нему полагается (фр.).

74

        Испанцам (фр.).

75

        Серьезная женщина (фр.).

76


«Эллистон и Кавелл», «Вебер» - названия магазинов в Оксфорде.

77

        Гостиная (фр.).

78

        Господин герцог (фр.).

79


1826-1872 гг. Супруга Наполеона III. После его низложения в 1870 г. жила в Бельгии и Англии.

80

        Здесь: обаяние (фр.).

81

        Большой универсальный магазин в Париже.

82

        Знаменитая красавица, любовница английского короля Эдуарда VII.

83

        Квартирах (фр.).

84

        Ворсистый ковер ручной работы, какие ткут в Париже. (От «savonnerie» - «мыльная фабрика» (фр.) - в помещении которой первоначально находилась мастерская.).

85

        Эклеры (фр.).

86

        Наполеоны (фр.) - название пирожного.

87


«Мой бог, как грустно рог звучит во мгле лесов» (фр.). Строка из стихотворения
«Рог» Альфреда де Виньи (1797-1863).

88


«Мой бог, как грустно змей звучит во мгле рогов» (фр.). - Шуточная перефразировка стихотворной строки, основанная на схожем звучании слов «лес» и «боа» во французском языке, а «валторна» и «рожок» по-французски - одно слово.

89

        Гальяццо Кано (1902-1944), граф, зять Муссолини, итальянский политический деятель.

90

        Зд. Убийство из ревности (фр.).

91

        Госпожой герцогиней (фр.).

92

        Николя Ланкре (1690-1743), французский художник.

93

        Эдме Бушардон (1698-1762), французский скульптор.

94

        Пьер Жозеф Редуте (1626-1698), французский художник бельгийского происхождения, прозванный Рафаэлем цветов.

95

        Порт на севере Франции, откуда в мае-июне 1940 года эвакуировали союзные войска.

96

        Здесь: порядочные (фр.).

97

        Петен, Анри Филипп (1856-1951), французский маршал, глава капитулянтского правительства, затем - коллаборационистского режима «Виши». В 1945 приговорен к смертной казни, которая была заменена пожизненным заключением.

98

        Телефонная подстанция в Лондоне.

99

        С 14 июня по 2 июля 1940 г. - место пребывания французского правительства.

100

        Героиня романа Чарлза Диккенса «Лавка древностей».

101

        Вспомогательная женская служба в военно-морских силах.

102

        Музыкальная комедия Винсента Юманза, 1925.

103

        Город в графстве Глостершир.

104

        Ссылка на драму У. Шекспира «Макбет». Пророчество, что Макбет погибнет, когда Бирнамский лес пойдет на Дунсинан, сбылось, когда войско его врагов, наступая, прикрылось лесными ветками.

105

        Декоративное стекло, украшенное рельефными изображениями цветов, птиц, зверей, и пр. - по имени французского ювелира Рене Лалика (род. в 1860), который изобрел это стекло.


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к