Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ЛМНОПР / Невейкина Елена: " Наследница " - читать онлайн

Сохранить .
Наследница Елена Александровна Невейкина


        Действие романа происходит в первой половине восемнадцатого века, в основном во время правления Анны Иоанновны. Маленькой дочери графа Кречетова удаётся спастись из горящего дома, избежав участи отца и брата, которых при ней убивает её кузен со своими четырьмя подручными, желая получить наследство. Девочку подбирают цыгане. Элен удивлена, что все страшные рассказы о цыганах — неправда. Она растёт в таборе, учится всему, что должна уметь любая цыганка, она любит своих новых родителей и стремится ничем не отличаться от окружающих её людей. Но через несколько лет кузен узнаёт, что Элен осталась жива. Он ищет её и находит в таборе. Элен вновь оказывается на грани гибели. Угроза нависла и над приютившим её табором, поскольку кузену становится известно, что там знают, кто она, и собирается обвинить цыган в похищении и укрывательстве графской дочери. А заодно и поживиться, разорив табор. Чтобы избежать этого, решено отправить Элен к давнему другу её отца, о котором она вспомнила. Вот только живёт он далеко — в Польше. Элен уходит из табора в сопровождении своего названного брата-цыгана. Дорога для них
становится тяжёлым испытанием. Разбойники, постоянный голод, враждебное отношение окружающих людей… Но всё же они достигают цели и находят того, кого искали — пана Яноша, который имеет в городе Речица школу фехтования. Он принимает дочь графа с радостью, называет своей приёмной дочерью. Она рассказывает ему о том, что случилось, и из разговора с ней Янош понимает, что девочка не верит в смерть отца и брата, считая, что они просто где-то єпотерялись, но когда-нибудь обязательно найдут её. Янош не разуверяет её, хотя понимает, что эти надежды призрачны. Элен вновь становится барышней, но в силу характера, не может соблюдать все правила хорошего тона и растёт сорвиголовой, своими проказами доставляя постоянное беспокойство взрослым. Детство Элен заканчивается в один день, после того, как она случайно слышит разговор пана Яноша с его гостем, и впервые чётко осознаёт, что ни отца, ни брата она больше никогда не увидит, что их нет в живых. Это становится для неё точкой отсчёта новой жизни, новой Элен, у которой появляется Цель. Она намерена отомстить убийцам, отомстить своей рукой, коли уж из всей семьи
Кречетовых осталась она одна. Элен добивается разрешения пана Яноша учиться в его школе под видом его молоденького племянника из России. При этом для всех остальных она остаётся очаровательной молодой панной, которая вызывает восхищение, появляясь с Яношем на балах или верховых прогулках. В школе у неё появляется друг — Юзеф, который вскоре догадывается, что перед ним девушка, но не показывает вида, что знает правду. Это становится понятно позже, когда он спасает её. После окончания школы Элен намерена ехать в Россию, чтобы привести в исполнение свой план: найти и покарать убийц. Пан Янош просит Юзефа сопровождать её в качестве телохранителя. В Петербурге Элен начинает поиски своего кузена и его четырёх приятелей. Это оказывается не таким простым и быстрым делом, как она рассчитывала, тем более что следы негодяев обнаруживаются далеко от столицы. Ожидая в Петербурге известий от нанятого ею для розысков человека, Элен оказывается втянутой в политическую интригу, которую провоцирует представитель Франции при дворе Анны Иоанновны. Элен удаётся заручится поддержкой самого царского фаворита Бирона, который
ведёт свою игру против Франции. В результате один из французов пытается отомстить Элен за свой проигрыш, но ему не удаётся подобраться к ней. Тогда он захватывает Юзефа, шантажируя этим Элен, добиваясь, чтобы она пришла. Элен приходит. Но не так, как надеется француз. Ей удаётся освободить Юзефа, спасти ему жизнь, как ещё в школе, он спас её. Между тем находятся те, кого она ищет. Но одного уже нет, его убили неизвестные. Второй же оказывается совсем рядом с Элен, он ходит по тем же улицам, они знакомы. Вскоре и его находят мёртвым в пустом доме. Закончив дела в Петербурге, Элен и Юзеф едут в Казань, узнав, что там живёт третий убийца. Но, когда они находят его, Элен решает, что смерти он не заслуживает, и они едут дальше, в Орёл, недалеко от которого расположены владения графа Кречетова, титул которого носит теперь кузен-убийца. В Орле Элен ожидает невероятная радость: она встречает брата. Оказывается, что он выжил благодаря своему слуге, который вынес раненого Алена из горящего дома. Тут выясняется, что первый убийца пал именно от его руки, так же, как и ещё один совсем недавно. Теперь, стараниями
сестры и брата, остаётся только кузен. Ему удаётся захватить своих преследователей. Он угрожает смертью брату и бесчестьем сестре, но на помощь им приходит Юзеф. Кузен пытается бежать, его настигают. В поединке, который происходит рядом с развалинами дома Кречетовых, кузен погибает. Его убивает рука женщины, которая всё в своей жизни подчинила Цели. Теперь она, наконец, освобождена от той миссии, которую сама выбрала для себя. Она может жить так, как сочтёт нужным. И Элен принимает решение: она возвращается в Польшу с Юзефом, ставшим её мужем, оставив отцовские земли брату. И всё же она — Наследница.


        Елена Невейкина
        Наследница


        Пролог

        В тишине ночи чувствовалась какая-то тревога. Старый барский дом спал, но что-то явно происходило. И это что-то было страшным. Семилетняя Элен, проснувшись в холодной темноте своей комнаты, лежала и слушала. Звуки всегда многое ей рассказывали: треск догорающих поленьев, лай дворовых собак, которых она различала по голосам, осторожные шаги слуг по коридорам, иногда голос отца. Но сегодня были ещё какие-то звуки, совсем незнакомые. Было любопытно и страшновато. Да ещё не хотелось вылезать из такой уютной тёплой постели на холодный простор больших комнат. В конце концов, Элен решила пробраться к старшему брату и попытаться узнать у него, что такое может происходить в их доме. Ален всегда всё ей разрешал, прощал назойливость и никогда на неё не жаловался.
        Поёживаясь и вздрагивая от холода паркета, она прошла по коридору до комнаты брата и вошла. Странно… Алена здесь не было. Вздохнув, девочка вернулась к себе, но спать уже не хотелось, и она подошла к окну. Чтобы видеть землю ей пришлось влезть на скамеечку, которую для неё специально сделал плотник Иван, когда Элен пожаловалась, что окно в её комнате на втором этаже, расположено очень высоко, и она не видит в него ничего, кроме неба и веток деревьев.
        Посмотрев вниз, Элен заметила чьих-то лошадей у самого дома. Это были не их лошади. «Вот хитрые! Уложили меня спать, а сами гостей принимают!  — подумала она.  — А я всё равно узнаю, кто это приехал так поздно!»
        Пыхтя от усердия, она кое-как оделась, хоть было очень трудно обойтись без привычной помощи няньки, и стала тихонечко спускаться по лестнице. Внизу было ещё темнее, здесь не было окон, только в конце коридора светилась наполовину открытая дверь. Пробираясь почти ощупью в сторону зала, Элен внезапно услышала громкие голоса, как будто кто-то ссорился. Она удивилась ещё больше: кто же это приезжает с визитом так поздно, да ещё и кричит на хозяев? В замешательстве она задержалась немного, но стоять было холодно, а путь до спальни теперь стал гораздо длиннее, чем до зала, и девочка двинулась вперёд.
        Вот и полуоткрытая дверь. Она осторожно заглянула в неё. То, что там происходило, так напугало Элен, что ноги отказались её слушаться. А так хотелось убежать, спрятаться с головой под одеяло и сказать себе, что всё это сон! Присев за стоящей в коридоре огромной напольной вазой, Элен видела как раз ту часть зала, в которой находились незнакомые люди. В просторном наполовину освещённом помещении боком к Элен в своём любимом кресле сидел отец. Перед ним, по другую сторону большого стола, на котором лежали какие-то бумаги, стояли несколько вооружённых человек. То, о чём они говорили, чего требовали, Элен не понимала, понятно было только, что это касается подписи на документах. Отец не соглашался ничего подписывать, пытаясь разговаривать спокойно. Речь шла о земле. Их земле! «Эти люди хотят отнять у нас землю и дом! А как же мы? Где мы будем жить?» Страх рос в ней как волшебный боб из сказки, быстро заполняя всё внутри, не оставляя никаких других чувств. Теперь и речи не могло быть о том, чтобы пошевелиться: всё тело сковал ужас.
        Один из незнакомцев, высокий человек в белом камзоле, презрительно улыбаясь, произнёс:
        — Я бы, граф, на вашем месте хорошенько подумал, прежде чем отказываться. Ведь, в сущности, выбор у вас невелик,  — он щелчком пальцев поправил кружево на манжете.  — Либо вы вместе с отпрысками идёте на все четыре стороны, но остаётесь в живых, либо, опять-таки вместе, находите здесь свой конец. А пожар уничтожит все следы. Да, кстати, огонь уже начал свою работу, так что советую вам поторопиться с решением. Заметьте, моими действиями руководит исключительно человеколюбие. Я мог бы и не разговаривать с вами. Единственным вашим наследником в случае смерти детей являюсь я. Времени ждать, не случится ли со всеми вами что-нибудь, у меня нет: в Петербурге все обсуждают возможность отмены Указа о единонаследии, а в этом случае мне может и не достаться после вас ничего. Или появится ещё какой-нибудь родственничек и придётся с ним делиться. Ведь никто не знает, что в этом новом Указе будет. А сейчас, после вашей трагической гибели в огне, всё имущество перейдёт в мою собственность, так как я являюсь вашим ближайшим кровным родственником. Но, будучи человеком великодушным, я даю вам шанс спасти жизнь не
только свою, но и жизни детей. Подумайте, неужели вы готовы пожертвовать ими ради пресловутой «чести»? Сын ваш красив и умён, а дочь — очаровательна. Они смогут заработать на хлеб и себе и вам.
        — А может, он сговорчивей будет, если кроме наследника сюда маленькую мамзель притащить?
        Голос раздавался из той части помещения, которая не была видна Элен.
        — Да, думаю, пора познакомится и с нею,  — кивнул человек в белом.  — Приведи её.
        Из зала в коридор шагнул человек и сразу увидел прятавшуюся девочку. Ухмыляясь, он подхватил её на руки и внёс в зал.
        — Далеко ходить не пришлось! Она, оказывается, тут рядышком притаилась и слушала!
        — Прекрасно! Отпусти её, пусть осмотрится. Да и отец пусть на неё посмотрит — вдруг всё же решит не вредить своей маленькой принцессе?
        Справа от двери в той части комнаты, которая оставалась неосвещённой, у стены стоял Ален со связанными сзади руками. Когда девочку поставили на пол, она тут же подбежала к брату и спряталась за его спиной. Здесь было спокойнее, ведь он так часто выручал её: спасал от мальчишек, которых она сама же и дразнила; выгораживал перед нянькой и отцом, зачастую беря вину на себя; вытаскивал из канав и снимал с деревьев, никогда не рассказывая взрослым о её проделках. Вот и сейчас, стоило ей ощутить его рядом, она слегка успокоилась. Вера в то, что теперь, когда он здесь, вместе с ней, всё будет хорошо, помогла ей сосредоточиться и начать думать. Надо всего лишь освободить брату руки, чтобы он смог прогнать всех этих чужих злых людей.
        Внимательно осмотревшись, она в первую очередь заметила нож на поясе у стоящего рядом с Аленом дядьки. Но ей не достать до него. А если всё же попытаться — он заметит, и тогда… Нет, это не годилось. Тогда, повернувшись к стене, она буквально упёрлась глазами в коллекцию оружия, висевшую на стене. Нижний кинжал она уже не раз вынимала из ножен, любуясь блеском клинка и искусно выполненной рукояткой. Но для этого она вставала на стул. Поднявшись на цыпочки, Элен потянулась к ножнам. Нет! Не достать! Беспомощно оглянувшись, совсем рядом она заметила связанные руки Алена. Схватившись за них левой рукой, опершись правой ногой на выступ деревянной облицовки стен, она дотянулась до крепления ножен и сняла кинжал. Брат покачнулся от неожиданности, но не проронил ни звука. Теперь — разрезать верёвки. Осторожно, медленно, волокно за волокном, боясь поранить Алена, она перерезала верёвки и вложила драгоценную рукоятку в его правую руку.
        А между тем, события в зале развивались трагически. Граф, так и не согласившийся поставить свою подпись на документах о передаче прав собственности на имение ухмылявшемуся мерзавцу, полулежал в кресле, жестоко избитый. Ален, весь собравшись, выбирал момент для последнего броска.
        — Такая стойкость в наши дни уже не в моде,  — вновь раздался презрительный голос человека в белом.  — Приведите-ка в себя этот осколок прошлых эпох.
        В лицо графу плеснули воды из кувшина, стоящего на столе. Он застонал и открыл глаза.
        — А теперь тащите сюда маленькую очаровашку!  — его смех был страшнее угроз.
        Тот негодяй, что стоял рядом с Аленом, обернулся, схватил Элен в охапку и потащил к столу.
        Дальнейшее произошло так стремительно, что в первое мгновение она не поняла, как оказалась лежащей на полу. Отец и его четырнадцатилетний сын с удивительной синхронностью бросились вперёд. Безоружному графу помогла внезапность броска: он просто повалил державшего его дочь на пол. Тот, падая, выпустил девочку. Элен проворно отползла в сторону, оказавшись совсем рядом с дверью. Ален сумел первым же ударом ранить одного мерзавца и завладел его шпагой, но остальные, опомнившись, бросились на него. Отбиваясь, он увидел, как старый граф, поражённый шпагой в грудь, падает на пол. Тогда, понимая, что всё кончено, но желая попытаться спасти хотя бы сестру, или, по крайней мере, избавить её от этой страшной сцены, он крикнул ей:
        — Беги! Беги в кабинет!
        Элен как будто не хватало именно команды, чтобы опять обрести возможность двигаться. Она выскочила за дверь и последнее, что увидела, оглянувшись: брат, раненный, в пропитавшейся кровью сорочке, падает на неподвижно лежащего на полу отца…
        …Коридор горел. Дыма внизу было ещё немного, он весь тёмным неопрятным облаком плавал где-то сверху, закрывая высокий потолок. Горели драпировки, тлели деревянные панели на стенах. Ничего не видя вокруг, Элен неслась по коридору к кабинету отца. Она всё ещё слышала только крик брата, видела только последнюю страшную картину. Добежав, толкнула изо всех сил тяжёлую дубовую дверь, надеясь только на то, что её забыли запереть. Обратный путь был отрезан огнём и убийцами. Дверь медленно, нехотя открылась. Элен вошла. Она точно знала, зачем Ален послал её сюда. Но она никогда ещё сама не пользовалась этим путём для выхода за пределы дома. Девочка медлила. Ей всё казалось, что брат сейчас догонит её, и они вместе убегут туда, к реке, как не раз уже делали тайком. Этот путь нашёл Ален и под большим секретом показал сестре. Взрослым было невдомёк, что секретным ходом, построенным когда-то очень давно одним из предков графа, пользуются двое озорников для своих тайных вылазок. Как Ален нашёл его и как попадал в отцовский кабинет — так и осталось загадкой.
        Элен ждала, но брат не приходил. А дышать становилось всё труднее: дым добрался и сюда. Он сочился из щелей вокруг двери и в приоткрытое окно снаружи здания. Размазывая слёзы по щекам, икая и шмыгая носом, Элен подтащила стул, взобралась на него, оттуда — на каминную полку, над которой располагалось большое зеркало в медной раме. На противоположной стене в такой же раме висел портрет красивой молодой женщины в бальном платье, кокетливо державшей полураскрытый веер. Казалось, что красавица любуется на себя в зеркало. Это был портрет матери Элен. Сейчас, стоя так высоко, что её глаза оказались почти на одном уровне с глазами портрета, она смотрела на него, и ей как всегда казалось, что мама вот-вот заговорит. Потом, всхлипнув, Элен повернулась к зеркалу. В нём отражалась чумазая девчоночья фигурка. Слегка надавить рукой на левый край зеркала — простая задача для любого взрослого человека, но для семилетнего ребёнка — целая проблема. Всё же с четвёртой попытки ей удалось сдвинуть стекло с мёртвой точки: образовалась щель. Дальше дело пошло легче, хотя дым ел глаза и забивался в нос и в рот. Как
только в щель можно стало просунуть голову, Элен перестала толкать зеркало, протиснулась в открывшийся узкий лаз и — где бегом, где кубарем — начала спускаться по невидимому в темноте склону.
        Её не преследовали. Мужчины, увидев горящий коридор, который как им было хорошо известно, заканчивался тупиком, решили, что девчонка и так не выживет — задохнётся в дыму или сгорит заживо. Тем более что пора было уходить: становилось жарко от подступившего вплотную к залу огня. Оставив тела графа и упавшего на него сына лежать на полу, убийцы спешно покинули здание. Сев на лошадей, они понаблюдали ещё какое-то время за пожаром, но когда рухнула крыша, подняв целый смерч из горящих осколков графского дома, негодяи почли за лучшее удалиться…

* * *

        …Пожар бушевал не меньше суток. Казалось, что гореть больше нечему, но всякий раз он вспыхивал с новой силой. Наконец, спустя несколько дней, на пожарище появились домашние слуги и крестьяне окрестных деревень. Многие плакали. Таким хозяином наградил их Господь, что после него любой другой, даже самый справедливый, не мог быть лучше. При нём они чувствовали уверенность в своём будущем — барин всегда поможет! И долг отложит, и оброк в неурожайный год сократит, даже лекаря может прислать! А теперь — каков-то будет новый хозяин?..
        После пожара из крепостных не досчитались только одного: денщика молодого барина. Говорили, что кто-то видел, как он бежал к горящему дому. Больше никто его не видел ни живым, ни мёртвым. Не нашли и тел господ. Да, честно сказать, и искать-то было затруднительно: зал, где разыгралась трагедия, находился у стены, которая проходила по краю крутого спуска к реке. Тяжесть упавших обломков вызвала оползень, полностью разрушивший и скрывший под собой то место, где должен был располагаться зал.
        Через год на другом берегу реки был спешно возведён небольшой, но добротный дом, своей внешней и внутренней отделкой ничем не напоминавший тот, что разрушили по прихоти хозяина новодела. Развалины старого дома смотрели на молодого собрата с другого берега реки с грустью и тихой усмешкой: «Цвети, красуйся. Кто знает, сколько простоишь ты здесь, какая тебя ждёт судьба. Не повторишь ли ты вскоре мою участь?..»
        Новый владелец имения оказался чёрствым, крепостных за людей не считал, хоть особо и не мучил. «Собственность надо беречь! Она, поди, денег стоит немаленьких». Конечно, ни о какой помощи крепостным, как было при старом графе, не могло быть и речи, но хоть появлялся хозяин нечасто: приезжал в основном, только на осеннюю охоту. В остальное время делами занимался управляющий, а он был человеком скорее просто безразличным как к бедам, так и к радостям крепостных, при нём поначалу жилось спокойно.

        Баська

        …Журчание воды убаюкивало её всю ночь. Чтобы хоть как-то согреться, Элен забралась в кусты ольшаника, растущие в изобилии возле самого выхода из потайного хода. Здесь по крайней мере не чувствовался холодный влажный ветер. Он леденил не только тело, но и душу, принося с собой запах гари, запах гибели её родного дома.
        Очень хотелось есть. Солнце уже давно перевалило за полдень. Элен вылезла из своего убежища и решила пойти в деревню, попросить что-нибудь поесть. А потом нужно скорее узнать, где отец и брат — они ведь наверняка тоже где-то прячутся. А потом… Что нужно сделать потом, она не знала, но подумала, что это не беда. Как только она найдёт отца и брата, ей уже ничего самой решать будет не нужно, взрослые сами найдут способ избавиться от проблем.
        Попив немного из реки, чтобы хоть чуть-чуть заглушить голод, Элен отправилась в деревню. Чтобы сократить путь, она пошла через лес, набрела на богатый черничник, стала есть крупные сочные сладковатые ягоды и, увлёкшись, немного заблудилась. Испуга не было. Эти леса были хорошо ей знакомы: много раз они играли здесь с братом, и с деревенскими девчонками ходили за грибами и ягодами. Элен знала, что нужно лишь пройти немного в любую сторону по прямой, и она найдёт какую-нибудь знакомую примету, которая подскажет ей дорогу в нужную сторону.
        Когда девочка, наконец, поняла, где находится, день уже клонился к вечеру. Она заторопилась, вышла на нужную тропинку и скоро подошла к деревне. Вышла Элен к ней с противоположной усадьбе стороны: пока искала дорогу, оказывается, обошла деревню по большому кругу. В этом месте кустарник на опушке подходил почти к самой деревне.
        Дойдя до ближайшего забора, она уже собиралась выйти на дорогу и подойти к калитке, как вдруг увидела незнакомого человека верхом на лошади. Рядом с ним шёл пешком ещё один — одетый попроще. Пеший смотрел на верхового с опаской. Элен быстро юркнула обратно в кусты. Верховой говорил, явно давая указания пешему:
        — Так ты смотри: это единственная дорога из деревни. Вокруг — болота, там не пройти. Если кто жив из них остался и скрыться попытается, только здесь и сможет проскочить.
        — Так, ваше благородие, ранетые оне, вроде. Как же ж побегут?
        — А ты не рассуждай! Сами не смогут — охотники помочь найдутся. Твоё дело — смотреть и доложить! А упустишь — шкуру спущу!  — повернув коня, всадник скрылся за домами.
        Второй человек, повздыхав, ворча себе под нос о своей горькой судьбе, полез прятаться в кусты. К счастью, прятаться он решил с противоположной стороны дороги.
        Перепуганная Элен, забыв о мучавшем её голоде, потихоньку ушла снова в лес. Она не сомневалась, что речь шла о её семье. Значит, их всех ловят! А поймают — убьют! Вон, как сказал этот человек на лошади: шкуру спущу. Разве можно ходить без шкуры!? Раз так — в эту деревню нельзя. И в другую — тоже, наверное, нельзя. Куда же идти?
        Уже в сумерках Элен отыскала в лесу шалаш, который деревенские мальчишки построили для игры в «казаки — разбойники». Там, завернувшись во влажную рогожку, изображавшую когда-то персидский ковёр атамана разбойников, она и провела ночь.
        Утром Элен решила идти в «дальние деревни». Она понятия не имела, где они расположены, но много раз слышала, как в деревне говорили о них. «Привёз из дальней деревни», «он живёт в дальней деревне», «а в дальней деревне, что вооон за тем лесом…» При этих словах люди всегда взмахом руки или головы указывали в одном и том же направлении. Туда ездили, значит, дорога была, а в том направлении, куда указывали, существовала лишь одна дорога. Вот по ней и пошла Элен. Собственно шла она не по дороге, а рядом с ней по лесу, чтобы успеть спрятаться в случае чего. Спотыкаясь, плача от усталости и жалости к себе, отцу, брату, собирая по дороге попадающиеся ягоды, она брела до середины дня. Выбившись из сил, Элен присела отдохнуть и, незаметно для себя, уснула возле самой дороги под кустом.
        Проснулась она от того, что её поцеловали в губы. Ей как раз снился прекрасный сон: сказочно красивый юноша явился за ней, чтобы увести в своё королевство. У него было лицо брата, а голос какой-то тихий и странный. И говорил он на непонятном языке. «А-а! Так ведь он из далёкого королевства,  — догадалась Элен.  — Там все, наверное, так говорят. Как же я буду с ним разговаривать?» И тут он замолчал и поцеловал её. И ещё раз. Элен открыла глаза, просыпаясь.
        Над ней стояла огромная лохматая собака. Она улыбалась собачей улыбкой и махала хвостом. Потом собака наклонилась и в третий раз лизнула маленького человеческого щенка, явно брошенного здесь у дороги на произвол судьбы. Собака не хотела тоже оставлять этого щенка на погибель, но и поднять не могла. Оставалось обратиться за помощью к хозяину, который не сразу понял, куда его тянут, хватая за штаны.
        Элен уже сидела на краю дороги, протирая глаза грязными пальцами. Взглянув вверх, она онемела — настолько подошедший человек отличался от сказочно прекрасного королевича, образ которого ещё стоял перед её глазами. Перед ней стоял огромного роста цыган и улыбался. Ни всклокоченная борода, ни буйная уже с проседью шевелюра почему-то не пугали. На дороге остановились несколько повозок непривычного для Элен вида. В них и вокруг были люди с такими же чёрными волосами, одетые непривычно пёстро.
        — Ты откуда здесь взялась, басенькая?  — спросил высокий.
        — Из усадьбы,  — почему-то честно призналась Элен.
        Цыган как-то сразу помрачнел, но взгляд его быстро вновь стал ласковым. Он, оглянувшись, крикнул что-то, видимо позвал, потому что к нему сразу подошла красивая женщина лет тридцати, перекинулась парой слов с высоким и присела перед Элен. Заглянув ей в глаза, погладила по голове и просто сказала:
        — Пойдём, басенькая, поешь да попьёшь, потом отдохнёшь. А что делать дальше — там решим.
        Элен доверчиво взялась за протянутую ей руку и пошла к повозкам.
        Так закончилась первая, безмятежная, страница жизни Элен. Это была жизнь любимой дочери и сестры, благополучной маленькой барышни — своевольной проказницы и выдумщицы. Теперь началась другая — неизвестная, переменчивая, хотя и не лишённая приятных моментов, жизнь приёмной дочери цыганского табора. А вместе с новой страницей жизни пришло и новое имя. С лёгкой руки её нового отца все стали называть её Басей или Баськой. Элен никогда ни о чём не заботилась, а если и думала о завтрашнем дне, то исключительно как об источнике следующих удовольствий или приключений; Баське же предстояло постоянно трудиться, чтобы жить. Как хорошо, что теперь она была не одна! Рядом были люди, веками выживавшие в самых неблагоприятных условиях; люди, которые хорошо знали, что надеяться можно только на себя и на свой род, который не предаст, который поможет, который спасёт…
        Но пока ни о чём таком она не думала. Элен, теперь уже Баська, мирно лежала в цыганской кибитке сытая, переодетая в сухую одежду, согревшаяся. Рядом спала нашедшая её собака. Девочка задрёмывала, лениво текли мысли: «Какие же дураки придумали сказки о злых цыганах?! И о том, что они воруют детей? Они их не воруют, а спасают… И собаки у них вовсе даже добрые-предобрые… и не лают просто так… И лошади хорошие такие… и пахнут вкусно… Хорошо-о-о…». И она уснула.

* * *

        Несколько дней табор останавливался только на ночлег. Эти дни Баська в основном спала. Даже ела мало, хотя обычно аппетит имела завидный. Но пища была непривычной, да и есть особо не хотелось. Постепенно она знакомилась с окружающими людьми. Высокого цыгана, взявшего её в свою семью, звали Миро или Мирко. Он происходил из цыган, кочевавших когда-то по Европе. Каким ветром и почему занесло его деда в Россию — одному Богу известно. Но с тех пор их род не покидал пределы этой страны. Мирко был человеком уравновешенным, умным, внимательным, но властным. Правда, свою властность ему приходилось показывать редко: просто никому и в голову не приходило спорить с ним. Его в таборе уважали, его советов слушались как приказов, хотя никто никогда не назначал и не выбирал Миро главным. Первую свою жену он похоронил ещё совсем молодым. Только два года прожили они вместе. Она оставила ему сына Гожо, очень на себя похожего. Вторая жена, Чергэн, была моложе своего мужа, но это как-то не бросалось в глаза. У Мирко с Чергэн было двое детей — старшая дочь Зора и сын Лачо лет двенадцати. Чергэн ничем на мужа не
походила, кроме внимательного ласкового взгляда. Двигалась она плавно, как будто не шла, а плыла над землёй. Но особенно поражали её глаза: при чёрных с серебряными нитями волосах глаза были серыми! Тёмно-серые, казавшиеся невнимательному человеку чёрными, они порой вспыхивали таким внутренним светом, что это казалось невероятным. Особенно ярко это проявлялось, когда Чергэн с нежностью смотрела на мужа или сердилась на кого-то. В таборе говорили, что Мирко привёз её откуда-то издалека, и что она — одна из тех детей, кого цыгане подобрали после сильного наводнения. А ещё она была обладательницей дивного голоса. Даже у такого музыкального, песенного народа, подобный голос встречается редко. Он лился широко, свободно, без всяких видимых усилий, переходил от самых низких звуков, рокочущих, как горный поток после сильного дождя, до самых высоких, звенящих подобно весенней капели. Баська, не понимавшая ни слова в этих песнях, слушая, застывала, забывая, где она, что когда-то было, не видя ничего вокруг. Она просто растворялась в мелодии. Через неделю она впервые после трагедии улыбнулась, поняв, что Чергэн
сейчас начнёт петь. Эту улыбку заметила и сама Чергэн, и Мирко, и Зора.
        — Оттаивает,  — по-цыгански сказал дочери Мирко. Та кивнула и спросила, обращаясь к Баське:
        — Тебе нравится, как поёт наша мать? Хочешь, мы научим тебя так же петь?
        Баська смутилась и, опустив глаза, ничего не ответила. Ей казалось невероятным, что кто-то может петь так же хорошо, как Чергэн, тем более она сама. О собственных музыкальных талантах она была вообще довольно низкого мнения. Как раз зимой этого года приглашённый учитель музыки сказал её отцу, что у девочки абсолютно отсутствует не только музыкальный слух и голос, но и желание слушать музыку. Им, взрослым серьёзным мужчинам, было не понять, что пока учитель старался заинтересовать графскую дочь мелодичными звуками флейты, на улице, там, у конюшен, объезжали двух новых лошадей, одна из которых, маленькая серая кобылка, предназначалась ей! В этот момент ухо Элен воспринимало только одни звуки — отдалённое конское ржание, слышное даже через закрытое окно. Ну, не повезло звукам музыки: они летели мимо! В нетерпении барышня и сама стала притопывать, как лошадка, и тут же получила замечание учителя, который убедился, что и чувство такта у неё отсутствует. Но Элен не была виновата в том, что ритм галопа лошади не совпал с музыкальным ритмом пьески, наигранной учителем!
        Теперь эти воспоминания тревожили девочку. Так хотелось тоже петь! Но образованный серьёзный человек сказал, что в музыке она — бездарность, значит петь ей не суждено. А не то стыда не оберёшься. Нет, наверное, не стоит даже пробовать, ещё смеяться будут. И дразнить как-нибудь обидно… особенно мальчишки… Уж она-то их знает — сколько раз сталкивалась с деревенскими. А брата, чтобы защитить её, рядом нет. При воспоминании об Алене, Баська взялась рукой за единственную ценную вещь, оставшуюся у неё. Это был перстень матери, который она носила на шее, на длинной цепочке вместе с медальоном. Такой же медальон был и у Алена. Раньше они с братом надолго никогда не расставались. Ей стало так горько, что слёзы сами закапали из глаз.
        Зора, по-своему истолковала причину её слёз:
        — Не плачь, не надо! Тебя никто не заставит делать то, чего ты не хочешь. Если ты слышала что-то плохое о цыганах — это всё неправда! Мы никогда не заставляем человека делать то, что ему неприятно. Тебя здесь никто не обидит!
        Баська посмотрела на неё заплаканными глазами: «Ничего ты не понимаешь!»  — подумала она и крепко прижалась к Зоре.
        Больше никто не предлагал ей петь, хотя все замечали, как её тянет к поющим людям.
        Дорога всё тянулась и тянулась, колёса всё скрипели и скрипели, и Баська удивлялась: неужели этому не будет конца? Как-то раз она спросила Чергэн:
        — Мы будем ехать до самого края света?
        Чергэн засмеялась:
        — До края света? А ты знаешь, где он?
        — Нет. Но в сказках, которые мне рассказывала нянька, всегда говорилось «пойду хоть на край света». Это значит «далеко». А мы всё едем, едем — наверное, скоро и край света будет.
        — Туда ещё никто не доходил и не доезжал… Туда дороги нет. А мы скоро остановимся. У Папуши вот-вот родится ребёночек, ей надо в покое побыть. Вот выберем, где удобнее шатры поставить и недельку-другую там побудем.
        Баська видела, конечно, молодую цыганку с большим животом, но как-то не задумывалась о том, что она скоро будет мамой, будет нянчить своего малыша, как многие женщины в таборе носить его в большом куске ткани, завязанном через шею.
        Через неделю было выбрано место для долгой стоянки на лугу, по которому протекала река. Рядом был лес, а в нём — родник. Недалеко стояла деревня, жители которой и следили за ним: вокруг родника был сделан настил из брёвен, чтобы не осыпались края, а над самим водоёмчиком красовалась крыша с резным краем.
        Шатры поставили рядом друг с другом, кроме одного, в котором находилась Папуша. Через день после того, как все расположились, Баська увидела, что возле шатра Папуши началось какое-то движение. Туда стали собираться пожилые женщины, а мужчин прогоняли подальше. Рядом с шатром на костре грелась вода. Баська слышала от деревенских девчонок, что когда чья-то тётка рожала, она сильно кричала, и это было страшно. Теперь девочка с замиранием сердца ждала того же. Но всё было тихо. Только сновали туда-сюда деловитые цыганки, спокойно переговаривающиеся друг с другом. Часа через четыре, когда стало уже смеркаться, из шатра вышли улыбающиеся женщины, позвали мужа Папуши и поздравили его:
        — У тебя сын! Красивый, как его мать, а поесть любит, как отец!
        Было поздно, пора было уже спать, а Баська всё думала о Папуше, о ребёнке, о том, что видела и слышала.
        — Зора,  — позвала она,  — а Папуше было больно?
        Зора села рядом:
        — Наверное, да. Я ведь ещё не знаю. Вот выйду замуж, рожу ребёнка — тогда узнаю наверняка.
        — Почему же она не кричала?
        — А зачем? Разве от этого будет легче? Цыганки знают, что нам помогает Бог. Он любит нас и заботится о нас. Зачем же кричать? Он и так всегда рядом.
        — А крестить маленького будут?
        — Ну, конечно, будут! Разве можно без этого?  — удивилась Зора.  — Вот пройдёт несколько дней, Папуша окрепнет, и ребёночка окрестят в церкви. Мы специально и остановились рядом с селом, где есть храм.
        Баська лежала и в который раз думала о том, как ей рассказывали страшные истории про цыган. В этих историях цыгане были и обманщиками, и нехристями, и злыми разбойниками. Как это всё отличалось от той действительности, которая её сейчас окружала!
        Стоял сентябрь, но солнце грело совсем по-летнему. Ребята устроили весёлую возню в речке. Баська наблюдала за ними издалека. Ей очень хотелось тоже поплескаться, но её никто не звал, а просить принять её в игру не позволяла гордость. Девочка сидела на пригорке и с удивлением смотрела, как купались цыганята: они не раздевались. В деревне, куда она тайком убегала поиграть с ребятами, так купались только девчонки, и то они сарафаны снимали, оставаясь в длинных рубахах. А мальчишки лезли в воду в одних портах, голые по пояс.
        Баська зябко передёрнула плечами: вода в речке, наверное, холодная, ведь не лето уже. Бегать в мокрой одежонке даже при тёплом солнышке — приятного мало!
        Мальчишки на мелком мысу, образованном изгибом реки, затеяли бороться, ухватив каждый своего противника за пояс. Кого повалят в воду — тот проиграл. Крики, смех, плеск воды, визг наблюдавших за игрой девочек… Вдруг сквозь эти звуки Баська услышала ещё один — тихий и жалобный.
        Лохматый щенок, захотев попить, спустился к реке. Так много воды сразу он ещё не видел. Постоял, тараща глаза на невиданно огромную лужу, и потопал к ней. Волна накатывала на берег и убегала прежде, чем щенок успевал её лизнуть. Он порычал, но волна не послушалась; он поскулил — она не ответила на его просьбу. Тогда он решил подобраться поближе, туда, где «лужа» была поспокойнее. Щенок прошёл по прибрежным камням и, встав на край последнего плоского камушка, пристроился пить. Но голова была слишком тяжёлой, лапы неуклюжими, а камень скользким. Щенок плюхнулся в воду. Длинная шерсть сразу намокла и потянула его вниз, а течение, хоть и не сильное, подхватило и потащило прочь от берега. Щенок барахтался и плакал, но крики, доносившиеся с мыса, заглушали его слабый голос.
        И всё же на его призыв ответили! Маленький человек, сидевший неподалёку, заметил щенка и поспешил на помощь. К этому времени река утащила собачонка на глубокое место. Баська, скинув только обувь, прыгнула в воду. Ух, как холодно! Несколько взмахов рук — и щенок оказался рядом. С течением бороться было не нужно: река несла их на мыс, оставалось только не дать щенку утонуть. Их заметили, и игра прекратилась. Плавать умели немногие, и вид плывущей девчонки впечатлил ребят.
        Когда Баська со щенком на руках вышла на берег, весть о происшествии уже добежала до табора вместе с прибежавшими с берега девочками. Её встретили Мирко и собака Лапа — та самая, которая нашла девочку у дороги. Мирко присел перед двумя мокрыми детьми, погладил и того и другого по голове и сказал:
        — Вот ты и отдала долг Лапе — это ведь её щенок. Ты умница. Иди, переоденься.
        Зора помогла Баське переодеться. Увидев у неё на шее медальон и перстень, удивилась: «О! А это что?» и хотела взять в руки перстень. Баська шарахнулась в сторону — она не хотела, чтобы кто-то, пусть даже самый хороший и добрый человек, прикасался к вещи её мамы. Но всё же ответила:
        — Это мамино кольцо.
        Зора была удивлена реакцией девочки, но, ощущая себя уже взрослой (17 лет всё-таки, замуж давно пора!), не стала дуться:
        — Я не возьму его, не бойся. Просто оно такое красивое! А мама у тебя тоже красивая?
        — Я не помню её, она умерла, когда я была совсем маленькой. Но на портрете, который у отца в кабинете, она очень красивая…
        Баська вдруг поняла, что впервые рассказывает кому-то о своей жизни в имении. Оказывается, с Зорой это было легко!
        — А отец,  — спросила цыганка,  — красивый?
        — Да. И брат тоже… только они… остались там, в усадьбе. Я думала, они меня потом найдут, догонят, но они так и не пришли. А я всё ждала…
        Губы у неё дрогнули, в глазах показались слёзы. Зора прижала Баську к себе и стала гладить по голове, по спине, говоря:
        — Ну, ничего, не плачь, когда-нибудь ты с ними встретишься обязательно. Вот вырастешь, станешь красавицей, как твоя мама, приедешь туда, где ты жила, и вы встретитесь. Ведь так? Ты мне веришь?
        Она села рядом и, глядя в глаза, продолжала:
        — А сейчас ты успокойся и пойди, посмотри, как там щенок. Ведь ему было так страшно в речке. Иди, приласкай его, я дам тебе, чем его угостить.
        С этих пор Баська стала часто разговаривать с Зорой. Иногда к ним присоединялась Чергэн, иногда Лачо. В его присутствии Баська сначала смущалась, но потом привыкла, а он стал считать своим долгом оберегать её от возможных неприятностей. Лачо почувствовал себя настоящим старшим братом, и это ему страшно нравилось. Ведь до сих пор он был самым младшим в семье. А теперь стал мужчиной, охраняющим слабого.
        Случай со спасением щенка имел и ещё одно последствие: на Баську стали смотреть по-другому. В глазах взрослых она была барским дитя, а, следовательно, балованным ребёнком, не приспособленным к жизни. Только Чергэн с семьёй знала, что это не так. Понемногу, не сразу, Баська рассказывала им о своей жизни. Труднее всего ей дался рассказ о том, чему она была свидетелем в доме. Но и это, в конце концов, было рассказано. Только одно утаила Баська: как ей удалось уйти из горящего дома. Но это была тайна. Тайна Алена. Она дала ему слово никому не говорить о тайном проходе к реке. Значит, и не скажет. Не рассказала она и о той последней сцене, которая врезалась в память навсегда. Баська пыталась не вспоминать её, отогнать от себя. Она не хотела верить в реальность происшедшего. Если поверишь — значит, ни отца, ни брата нет уже в живых. Нет, этого не должно быть! Не может быть! Днём девочке удавалось справиться с воспоминаниями. Этому способствовало и то, что ни минуты она не оставалась без дела: нужно было помогать по хозяйству, а в освободившееся время — поиграть. Но во сне ей приходилось раз за разом
переживать заново всё, что произошло. Особенно же ярко и часто она видела лицо брата, когда он крикнул ей «беги» и кровь на его сорочке. Баська плакала во сне, бормотала жалобно, вскрикивала. Взрослые сами догадывались о том, чего она не досказала. Они поняли, что, скорее всего, отца и брата девочка потеряла, но не говорили об этом открыто. Чергэн знала больше других, она не раз слышала Баськины слова, сказанные во сне, из которых женщина постепенно сложила цельную картину, которая испугала её. Всем этим она поделилась с мужем, и вместе они решили, что беда грозит не только Баське, если она вернётся к родным местам, но и всему табору, приютившему единственного человека, который может опознать убийц графа с сыном. Стало ясно, что дорогу туда нужно забыть. Чергэн стала чаще говорить с Баськой по-цыгански, всячески поощряя её, когда та пыталась что-нибудь повторить; стала объяснять обычаи своего народа, рассказывала ей цыганские сказки. Она хотела, чтобы девочка поскорее стала чувствовать себя в таборе своей и перестала часто вспоминать то, что ей причиняло такую боль.
        Баська, чувствуя заботу и внимание, стала больше улыбаться, с удовольствием принимала участие в делах табора. Раньше, в имении, её считали маленькой и не доверяли никаких серьёзных, с её точки зрения, дел. А здесь она зачастую выполняла работу наравне со старшими девочками! Это очень ей нравилось и вселяло гордость и уверенность в себе и своих силах. Очень полюбила она собак — больших, косматых и очень страшных с виду. Баська нисколько их не боялась, возилась и со щенками и со взрослыми серьёзными псами, которые с ней почему-то себя начинали вести тоже, как малые щенки: ложились на спину, улыбались и старались лизнуть в нос. Собаки не только признали Баську «своей», они предпочитали её общество обществу других людей. Она обладала каким-то врождённым чутьём, которое помогало ей понимать животных. Баське собаки позволяли много такого, чего не разрешалось делать другим. Она разбирала свалявшуюся клоками собачью шерсть, расчёсывала их, работая лошадиным гребнем, вытаскивала из лап колючки. Но псы всё терпели, только иногда порыкивали, когда становилось уж вовсе невтерпёж.
        Но самым большим удовольствием для Баськи было побыть возле лошадей. Это противоречило правилам табора, возле лошадей могли находиться только мужчины и мальчики. Ей объясняли, её уговаривали, даже ругали — всё было напрасно: при любом удобном случае она убегала туда, где паслись лошади. И ни разу не случилось такого, чтобы какая-то лошадь её укусила или ещё как-то обидела. Баська любила их беззаветно, и они относились к ней с такой же нежностью и приязнью, как и собаки.
        Попытка отучить её от лошадей всё же была предпринята. Мирко, выбрав момент, когда никого рядом не было, вопреки обычаю посадил её верхом без седла на довольно норовистого коня. Сделал он это в надежде, что испугавшись, она больше не будет лезть, куда девчонкам не положено. Но это он сделал зря! Разве знал он, что Баська давно уже носилась верхом вместе с деревенскими мальчишками. О сёдлах у них и речь не шла! Правда, ей всегда давали низеньких спокойных кобылок, чтобы она, не дай Бог, не упала (случись, что с барским дитём — греха не оберёшься!), но это ничего не меняло. Баська взвизгнула от восторга и толкнула коня пятками…
        После того, как Мирко еле догнал жеребца и снял с него свою приёмную дочь, он решил, что легче разрешить ей делать то, что она хочет. Пусть будет рядом с конями. А дальше — видно будет. Но верхом больше она никогда не сидела. Женщинам всех возрастов это было запрещено. Запрет не обсуждался, не нарушался, и просить было бесполезно. Оставалось только подчиниться, как бы ни было обидно смотреть на совсем маленьких мальчишек-цыганят, гонявшихся иногда наперегонки верхом.
        И всё же она тосковала. Баське хотелось играть не только с собаками, разговаривать не только с лошадьми. Но контакта с детьми никак не получалось. Она пыталась подходить к девочкам, заводить разговор. По-русски говорили все, но Баську всякий раз настораживало, когда дети говорили что-то один другому на своём языке, и она не понимала, что именно. А если, не дай Бог, после этого следовал смешок, то ей обязательно казалось, что смеются именно над ней. С мальчишками было немного проще. Они, не чувствуя с её стороны никакой конкуренции, вели себя спокойно, не подкалывали, не хихикали. Им было интересно, как она смогла так быстро подружиться со всеми собаками, и почему не боялась ни одной из них. Ведь они не раз видели, как другие, взрослые люди, впервые столкнувшись с цыганскими псами, предпочитали держаться от них на приличном расстоянии, а иногда и откровенно пугались и убегали. Особенно это касалось женщин и девушек. Начавшийся с этой темы разговор плавно перешёл к тому, что Баська хорошо плавает, а потом она стала рассказывать о том, как играла с деревенскими ребятами, и как они научили её и
плавать, и бросать камушки в воду так, чтобы получались «блинчики», и делать свистульки из сучков бузины… Но окончательно поразил мальчишек тот факт, что она часто гоняла верхом без седла вместе с ребятами из деревни.
        — Ну, это ты врёшь,  — компетентно заявил один из ребят.  — Женщины верхом не ездят.
        — Почему это не ездят?!  — возмутилась Баська.  — Очень даже ездят! Даже знатные дамы ездят. Но они сидят в седле. Оно специальное, в нём надо сидеть на лошади боком. Мне так не нравилось.
        — Может, знатные дамы и могут садиться на лошадь, а вот в той деревне, где ты была, ты видела, чтобы женщины верхом ездили?
        Баська задумалась. Удивительно, но она действительно не могла вспомнить ни одного случая, чтобы при ней какая-нибудь девушка, девочка или женщина ехала верхом на лошади. Никто этого не запрещал, по крайней мере, Баська не слышала о таком запрете, но никто и не делал. Значит, она одна такая была? Во всей деревне?! Ух! Баська испытала чувство гордости. Как приятно уметь делать что-то, чего не умеют другие, такие же, как ты сам.
        — А у нас женщинам запрещается садиться верхом,  — строгим голосом, явно кому-то подражая, сказал всё тот же мальчуган и все согласно закивали.
        — Почему?  — поинтересовалась Баська.
        — Нельзя. Такой закон.
        — А почему такой закон?  — Баське хотелось докопаться до истины.
        — Потому что если женщина сядет на лошадь, эту лошадь надо будет сразу продать. Или оставить.
        — Зачем?
        — Такой закон.
        Больше она не стала спрашивать и спорить. Понятно, что на все дальнейшие вопросы ответ будет только один: такой закон. Баська была раздосадована. Что за глупый закон? Мало того, что скакать верхом ей, по-видимому, больше не придётся, так даже похвастаться своим умением не получиться!
        Но всё же с мальчишками было веселее, чем одной. Даже, несмотря на то, что они иногда вставляли в разговор цыганские фразы, Баська от них не уходила. Постепенно она стала хорошо понимать язык, а потом и сама всё более правильно и свободно стала говорить на нём. Это оказалось не так сложно, как думалось вначале. Некоторые слова были даже похожи на русские. Просто произносили их немного по-другому.
        Проводя с мальчишками много времени, она поневоле включалась в их мальчишечьи игры, если это не противоречило всё тому же закону. Баське очень нравилась игра в ножички. Ножички были почти у всех ребят, за исключением самых маленьких. Мальчишки бросали их виртуозно. Играли по-разному. Бросали различными способами в начерченный на земле круг, «отрезая» от него кусочки, метали в выбранную цель, соревнуясь в меткости. Среди них были и такие, кто ухитрялся попасть в выбранное дерево с завязанными глазами. Правда, таких было только двое. Баська следила за этими играми, как заворожённая.
        Как-то раз она набралась решимости и попросила научить её тоже так ловко бросать нож. Девочка боялась, что в ответ опять услышит, что «этого нельзя, потому что — Закон». Нет, на этот раз ей этого не сказали. Просто засмеялись. Это было обидно. Но зато смех не подразумевал категорического отказа. Некоторое время Баська не возобновляла свою просьбу, что впрочем, не означало, что она сдалась, как могло показаться со стороны. Она стала ещё внимательней следить за игрой, но теперь обращала внимание больше на движения бросающего, чем на результат броска. Потом стала задавать вопросы. Здесь ей на помощь пришёл навык барышни из усадьбы, которая знала, как расположить к себе нужного ей человека, как с помощью наивной лести добиться желаемого. Вопросы Баськи следовали только за фразами типа: «Ах, как ты бросил!» или «Как же у тебя так здорово получается?». Ребята в основном охотно отвечали, им был приятен интерес к их занятию, хотя время от времени кто-нибудь из них всё же задавался вопросом, почему Баська совсем не играет с девочками. У неё и на это ответ был готов: «Они надо мной смеются и не хотят
принимать в игру». Это было правдой лишь отчасти. Смеялись не над ней, а если и случалось такое, то не все, а в игру не принимали потому, что Баська никогда не просила об этом, а им было хорошо и без неё.
        И вот, недели через две-три, Баська опять попросила научить её игре в ножички. Хотя бы дать попробовать бросить. Хоть разок! За это время мальчишки привыкли к тому, что Баська неплохо разбирается в правилах, отмечает особо эффектные броски, толково рассуждает о неудачах. Она как бы уже вошла в игру. В ответ на её вторичную просьбу опять раздались смешки, но разрозненные и неуверенные. А один паренёк протянул ей свой небольшой нож.
        — Пробуй. Только это занятие не для девчонки. Хотя мне рассказывала мать, что знала одну цыганку, не из нашего табора, которая хорошо умела это делать.
        Баська взяла протянутый ей нож. Он, несмотря на свой малый размер, оказался тяжелее, чем она предполагала. Старательно подражая движениям, которые она видела много раз, она постаралась попасть в старый пень, служащий на этот раз мишенью. В пень она попала. Плашмя. Нож ударился о трухлявое дерево, отскочил и косо воткнулся в землю. Второй раз получилось ещё хуже: нож перелетел через пень и плюхнулся в грязную лужу. Она подбежала, выудила его со дна и стала старательно оттирать руками и сорванными листьями налипшую грязь. Она бы вытерла лезвие подолом, это было бы намного проще и быстрее, но уже усвоила Закон: всё, чего женщина коснётся подолом, считается осквернённым и подлежит уничтожению. Отчищая нож, Баська даже не слышала обидного смеха и шуток мальчишек — она была расстроена. Ей казалось, что если точно воспроизвести все движения броска, то всё получится не хуже, чем у других. Вернувшись к своему шатру, она всё ещё переживала неудачу, поэтому была тише обычного. Это заметил Лачо. Сам он ни о чём не спросил, но сказал Зоре о настроении Баськи, а та, как бывало уже не раз, подошла к сестре,
обняла её за плечи, присев рядом, и прикрыла углом своей шали.
        — Посидим, поговорим?  — спросила она.  — Что такая грустная? Тебя кто-нибудь обидел или что другое стряслось?
        — Нет, меня никто не обижал,  — ответила Баська,  — наоборот, мне было интересно с ребятами.
        — Тогда что тебя заботит?
        С Зорой Баське всегда было легко говорить, о чём бы ни шла речь. Через минуту девушка знала причину расстройства младшей сестры. Она была несколько обескуражена и не сразу нашла, что и как сказать — уж очень необычная сложилась ситуация. Наконец, она спросила:
        — А зачем тебе это? Разве это женское дело?
        — А мне ребята сказали, что слышали о цыганке, которая хорошо умела метать ножи. Значит, это можно?
        — Можно-то — оно можно, но зачем?  — повторила вопрос Зора.
        — Просто так. Мне интересно!.. Ну, и потом, никакое уменье лишним не бывает,  — рассудительно, повторяя чью-то фразу, сказала Баська.
        — Да, это — безусловно!  — засмеялась Зора.  — Ну, уж если для тебя это так важно… Лачо!  — позвала она и, когда тот подошёл, продолжила: — Вот тебе ученица, братишка. Научи её метать нож так, как ты это умеешь сам. Не удивляйся! Наша Баська хочет всех поразить своим мастерством.
        Но Лачо и не думал удивляться. Он знал, что Баська много времени проводит с мальчишками, а как они развлекаются Лачо, естественно, знал, сам ещё совсем недавно играл в те же игры. Он начал с того, что объяснил непоседливой сестрёнке, как выбрать для себя нож, если есть, из чего выбирать, и как сделать его себе, если это необходимо. Лачо подобрал для Баськи небольшой ножик — один из двух его собственных. Это был его первый нож, на нём он учился. Второй ему сделал отец, и мальчик им очень гордился.
        — Надо привыкнуть к ножу, к его весу, к форме рукоятки. То есть надо, чтобы твоя рука привыкла,  — объяснял он.  — Сначала попробуй кидать в землю. Когда получится всегда делать так, чтобы нож втыкался и не падал, можно попытаться попасть в дерево.
        Подолгу возиться с ней Лачо не мог, у него были свои обязанности в семье, поэтому Баська занималась сама. Сначала дело шло из рук вон плохо, но затем у неё стало потихоньку кое-что получаться. Для того чтобы ей не мешали, Баська уходила подальше от места стоянки, выбирала мишень (чаще всего — дерево) и занималась, расстраиваясь, радуясь, порой приходя в отчаяние. Однажды, когда она подняла руку для очередного броска, её остановили. Чья-то рука не грубо, но твёрдо взяла её за запястье. Обернувшись, Баська увидела Мирко. Он не сердился, а просто внимательно на неё смотрел. Конечно, он знал о необычном увлечении своей дочки, но подошёл к ней впервые.
        — Ты неправильно действуешь рукой. Не откидывай её так сильно назад. От этого бросок не будет сильней. Взмах должен быть коротким и резким. Давай-ка, я покажу.
        Они пробыли вместе всего полчаса, но за эти тридцать минут Баська усвоила больше, чем за всё предыдущее время. После этого урока она сама не заметила, как пришёл успех: броски стали сильнее, увереннее, нож летел именно так, как того хотела она, а не так, как ему заблагорассудится. Точность пока ещё хромала (даже очень!), зато появилась уверенность в том, что она всё делает правильно и в том, что всё обязательно получится. А потом пришла и точность. Конечно, с завязанными глазами она не смогла бы попасть даже в самое толстое дерево, да и не пробовала этого, но из пяти раз в выбранную мишень стабильно попадала трижды. Это было очень неплохо! Баська весьма гордилась собой.
        Наконец, она решила показать свои достижения мальчишкам. Но никакого восторга по этому поводу они не проявили, хотя и были удивлены, как быстро научилась девчонка «недевчачьей» забаве, и как ловко у неё получается. Но звёзд с неба она не хватала, а её успех был успехом только для неё самой. Среди ребят были признанные мастера, и рядом с ними Баська, со своими тремя из пяти попаданиями, выглядела бледно. Играть наравне с ними Баська не могла, не могла и согласиться на постоянные проигрыши. Поэтому вскоре она оставила это занятие. Нет, ей очень нравилось сознавать, что её умение необычно, что теперь ей не скажут: это не для девчонки, но на этом всё и заканчивалось. Правда нож она теперь всегда носила при себе, пряча его в складках юбки так, что догадаться о его наличии было невозможно.
        На некоторое время она опять осталась сама с собой. С мальчишками водиться надоело, к девчонкам не тянуло. Она много помогала Чергэн по хозяйству, но свободное время всё равно оставалось. Скучая, она стала рассматривать карты, которыми пользовалась Зора. Ещё дома, в усадьбе, она пыталась поближе познакомиться с этими необычными картинками. Их вид и даже, как ей казалось, особый запах манил и завораживал. Но отцу не понравился такой интерес, он видел в этом опасность увлечься игрой, азартом. Это опасение возникло у него не на пустом месте. Карты отняли у графа родного брата. Любимого непутёвого младшего брата, который проиграл всё, что имел и, не найдя выхода и не желая в очередной раз просить помощи у старшего брата, застрелился. Граф считал себя, пусть косвенно, виновным в его смерти, ведь будь он хоть немного внимательней, возможно, трагедии удалось избежать. Но в тот момент у него тяжело болела жена после первых родов, и он ничем, кроме неё, её здоровья и новорожденного сына, не интересовался. Когда до графа дошло известие о смерти брата, он был в ужасе. Конечно, ему было известно, что брат
играет и много проигрывает, но чтобы всё было настолько серьёзно… Граф выплатил долг брата, а потом поклялся на его могиле, что сделает всё, чтобы его дети никогда не играли в карты.
        Вот и получилось, что Баське не пришлось поиграть с так понравившимися ей картинками. Но в таборе с картами не расставались. Это была не игра, не увлечение, не мода, а просто образ жизни и способ зарабатывать деньги. Карты были просто привычным всем предметом обихода, но владели этим предметом превосходно. Когда Баська смотрела на карты в руках любой из цыганок, ей казалось, что это какой-то особый танец для пальцев и рук. Карты порхали так быстро, а пальцы мелькали так ловко!
        И вот она держит в руках колоду Зоры. Картинки на этих картах отличались от тех, которые она видела на игральных картах в деревне или дома, в усадьбе. Кроме того, карты были сильно потрёпаны. Она спросила Зору, не пора ли приобрести новую колоду, чтобы заменить эти затёртые карты.
        — Новую купить можно,  — ответила девушка,  — но нужно, чтобы карты привыкли к рукам хозяйки, а руки — к картам. Только после этого они смогут заговорить. А пока привыкают — снова обтреплются. Так зачем же их менять?
        — Как это — заговорить? Разве карты умеют говорить?  — недоверчиво переспросила Баська, осторожно трогая пальцем лежащие перед ней старые карты.
        — Конечно. Я спрашиваю у них, о чём хочу узнать, потом раскладываю перед собой, и они мне отвечают.
        — Как? Ты их вот просто так слышишь?  — теперь к недоверию в голосе добавился испуг.
        — Нет-нет,  — улыбнулась Зора,  — они не говорят, как мы, они просто показывают свой ответ. Вот ты читать умеешь?
        — Пока нет. Но буквы знаю.
        — Ну, вот. Карты — как буквы. Точнее — как слова. Каждая карта — слово. Я смотрю, какие «слова» передо мной, как они расположены, и читаю ответ на свой вопрос.
        — На любой?
        — На любой.
        — А научиться этому можно?
        — Конечно. Если хочешь, я научу тебя.
        — Хочу. А потом, когда я научусь, мне можно будет денежки зарабатывать, как ты и другие женщины?
        — Можно, но только сначала нужно вырасти, девочки не гадают на картах за деньги.
        — А когда ты меня научишь?
        — Начать можно сегодня, но сразу это не сделаешь, много времени нужно.
        Эта наука давалась Баське легко. Память у неё была отличная, значения карт, раз попав в голову, оставались там навсегда. Немного удивляло и обескураживало необъятное количество сочетаний карт. Это запомнить было сложнее, но и тут хорошая память выручала её. Но вот когда дело дошло до раскладывания карт, их тасования неожиданно появились трудности. Зора учила её, как можно раскладывать карты так, чтобы они легли именно в том порядке, которого ожидает гадальщица. Это нужно было для того, чтобы иметь возможность в будущем зарабатывать гаданием себе на жизнь: ведь никто не хочет слышать предсказание несчастья или большой беды, всем хочется обещания удачи, счастья, пусть и с небольшими (непременно с небольшими!) проблемами или препятствиями. Для достижения такого «расклада под заказ» требовалась очень тонкая и чёткая работа пальцев. А пальцы-то как раз и не хотели слушаться. Когда нужно было сгибаться, они почему-то распрямлялись, а когда нужно было придерживать карты, роняли их или путали порядок. Теперь каждую свободную минуту Баська проводила с колодой в руках, так же как немного раньше не выпускала
из рук нож. Просить у кого-то помощи или совета она не собиралась. Да и чем ей можно было помочь? Ведь другие пальцы не приставишь.
        Как-то раз проходившая мимо старая цыганка заметила её мучения и недовольство собой. Постояв и, прищурившись, понаблюдав за девочкой, она подошла, погладила по голове и сказала:
        — Давно пытаешься сладить с картами? Не получается?
        — Нет. У меня пальцы не такие, как у всех цыганок, не хотят двигаться, как нужно.
        — Не придумывай. Пальцы у всех одинаковые. Просто не привыкли ещё.
        — А когда же привыкнут уже? Я всё пробую, пробую, а они не слушаются.
        — А ты иди и поиграй с девочками в камушки.
        Баська вскинула на неё удивлённые глаза:
        — Зачем? Я уже не маленькая. Я хочу научиться раскладывать карты как Зора, как все цыганки. Зачем же мне в камушки играть?
        — А ты погляди-ка на руки девочек: как ловко они подбрасывают и ловят камушки, как чётко работают их пальчики. Ты-то, «немаленькая», небось, и с десятого раза так не сможешь.
        — А если смогу?  — помолчав, спросила Баська.
        — Вот когда с камушками справишься, тогда и за карты возьмёшься. Увидишь: легче будет, и всё у тебя получится.
        Всё же Баська ещё несколько дней мучилась с картами сама. Но слова старой цыганки помнила постоянно и, наконец, решилась пойти к девочкам. Это было непросто для неё, ещё помнилась обида на насмешки и подколы. Всё же встреча состоялась. Баська подошла к трём девочкам примерно её возраста, играющим в камушки.
        — Можно мне с вами?
        Девочки, до этого весело щебетавшие и хихикавшие между собой, замолчали и посмотрели то ли удивлённо, то ли насторожённо.
        — А ты разве умеешь?  — спросила та, что постарше.
        — Нет. А вы научите?
        Девочки переглянулись.
        — А что раньше не хотела с нами играть? Всё с мальчишками водилась,  — с обидой сказала вторая.  — Вот пусть они тебя и учат!
        Баська промолчала, повернулась и пошла прочь… Ведь так и знала, что с девчонками дружить не стоит! Но в этот момент её догнала третья девочка. По росту самая маленькая, она была такая шустрая и острая на язык, что её побаивались даже мальчишки: может высмеять так, что потом до старости от какого-нибудь обидного прозвища не отделаешься.
        — Постой, Баська, не обижайся. Пойдём, я научу тебя. А на девчонок ты не обращай внимания. Это они так, для порядка. Не со зла!
        Последние слова она произнесла, глядя на двух своих подружек. Те вроде бы нехотя кивнули, мол, да, не со зла. Теперь сразу стало ясно, кто между ними заводила. Заводилу звали Асей. Она выделялась из всех девочек табора роскошными медного цвета волосами. Такой же рыжей была и её старшая сестра.
        Под присмотром Аси Баська стала пытаться подбрасывать и ловить камушки. Когда их было два или три, ещё что-то получалось, можно было играть, но когда количество камушков возрастало, всё шло наперекосяк. Они вываливались из рук, при подбрасывании разлетались в стороны, а не взлетали дружной кучкой, как у девочек. А уж поймать все, не уронив ни одного, казалось и вовсе уж непосильной задачей. Но постепенно пальцы привыкали к новым для них движениям, и через несколько дней она уже могла не случайно, а намеренно сделать желаемый бросок. Камушки взлетали и падали именно так, как ей хотелось. Теперь она могла уже на равных играть с другими девчонками. Началась упоительная пора выигрышей. Побеждала она не всегда, но всё чаще. Оказывается, эта игра могла захватить! У Баськи уже был свой «счастливый» набор камушков, который она никому не давала, прислушавшись к совету Аси, ставшей её первой настоящей подругой: «Если дашь свои камушки кому-нибудь другому, они обидятся и перестанут приносить удачу в игре».
        Увлёкшись самой игрой, Баська на время позабыла о том, зачем решила научиться этой премудрости. Но обстоятельства сами напомнили ей об этом.

* * *

        Табор жил своей нехитрой размеренной жизнью. Вставали рано. Молодые цыганки и старшие девочки начинали хлопотать по хозяйству. Работы было много: прибрать, постирать, наносить воды, приглядеть за детьми, помочь старикам… Всё это входило в их обязанности. Старшие женщины уходили на заработки в деревни. Они занимались гаданием и предсказаниями. Гадали на картах, по руке, по глазам… Уходили иногда довольно далеко от табора. Бывало, что и попрошайничали. Но этим в основном занимались ребятишки в ближайших к табору деревнях. Всё, что удавалось заработать за день, делилось на всех, включая неспособных заработать.
        Когда погода испортилась настолько, что шатры перестали спасать от холода, стали выбирать место для зимовки. В конце концов, нескольким старшим мужчинам, среди которых был и Мирко, удалось договориться с жителями одной большой деревни. Им за плату позволили жить в деревенских избах. За это часть заработка табор должен был отдавать деревенской общине, а хозяева тех домов, в которых разместились цыганские семьи, рассчитывали на некоторую помощь по хозяйству. Ведь мужчины табора были искусными кузнецами и шорниками. Мирко был кузнецом. Через несколько дней после того, как все разместились по избам, он со старшим сыном Гожо стал налаживать небольшую кузницу прямо под открытым небом на том месте, где ему указал хозяин дома. Баська с любопытством наблюдала за всеми их действиями. В кузнице она бывала не раз, смотрела с порога, как работали кузнец с подручными. Сам кузнец держал одной рукой клещи с раскаленной железкой, а в другой руке у него был молоток, которым он бил по металлу. И за каждым движением его молотка следовал тяжёлый удар кувалды подручного. Как интересно было видеть, что огромный молот
бьёт точно в то место, где только что прикоснулся к заготовке молоток кузнеца. А второй подручный, когда это было нужно, управлялся с такой странной гармошкой, которая называлась «мехи», из неё дул воздух прямо в пламя, горящее в горне. В кузнице всё было монументально, надёжно, всё было внушительных размеров, вызывающих уважение. А вот те вещи, которые раскладывали на земле Мирко и Гожо, Баське казались скорее игрушками. Как будто кто-то решил поиграть в кузнеца и кузницу. Маленькая наковальня (её-то она узнала по форме, хотя размером эта наковаленка была раза в четыре меньше той, которая стояла в деревенской кузнице), маленькие клещи, напильники, пробойники, зубила. А какие маленькие были мехи! Были здесь и незнакомые ей вещи.
        Через несколько дней в импровизированной кузнице уже горел огонь, Гожо помогал Мирко у наковальни, а Лачо было доверено управляться с мехами. Изделия, которые появлялись в результате работы мастеров, очаровали Баську. Это были изящные пряжки, булавки, кольца для конской сбруи, удила, цепи… Побегав по другим дворам, она видела, что делают другие кузнецы-цыгане. У каждого из них был свой набор предметов для изготовления. Одни ковали серпы, косы, сошники, другие — клещи, зубила, долота, у третьих можно было купить скобы, оконные петли и крючки. А один цыган делал гвозди. Баська никогда не задумывалась, насколько разными они бывают. Длинные, короткие, круглые, четырёхгранные… А ещё он делал гвозди с фигурными шляпками, которые потом серебрил. Их охотно покупали для обивки сундуков и ларцов. Ведь стоило оббить вещь этими блестящими необычными гвоздиками, как она сразу становилась нарядной.
        Торговля коваными изделиями шла хорошо, тем более что в этой деревне своей кузницы не было, при необходимости ходили в соседнюю. А тут — не один и не два кузнеца на всю зиму в деревне обосновались. К ним шли не только заказать новые вещи, но и несли старые на починку. В ответ табор получал многое из того, что сами цыгане не делали. В деревне можно было приобрести глиняную посуду, обувь, деревянные ложки. В ближнем селе в церковной лавочке покупали иконы. Но продавали далеко не все изделия, которые успевали сделать. Основную их часть откладывали до теплого времени года, чтобы продавать их на торжках и базарах.
        Незаметно подошло Рождество. Праздновать его собирались все — и жители деревни, и цыгане. Предстояло готовить много угощения, украшать избы. Баська помнила, как проходил этот праздник дома, в усадьбе у отца. Они с Аленом, нарядные, счастливые, много свечей, весь дом украшен еловыми лапами и — подарки. Целая куча! Каждый в доме старался хоть что-нибудь подарить графским детям. Сам граф никогда не забывал о небольших подарках своим домашним слугам, а крестьянам в деревнях, принадлежащих ему, устраивали по его распоряжению праздничное угощение. Это был почти волшебный праздник! А как красиво было в церкви! Как она сияла огнями, какие сверкающие одежды были на священниках!.. И прихожане в церкви улыбающиеся, одетые во всё самое красивое.
        В этой деревне тоже серьёзно готовились встретить праздник. Вытаскивали из сундуков лучшие рубахи, сарафаны, порты, женщины перебирали свои украшения — мониста, бусы, оголовья, кокошники, кики. Среди цыган тоже вовсю шла подготовка. Для Баськи сшили новую юбку специально к Рождеству, ведь у неё не было праздничной одежды.
        Праздник закончился быстро. Но за ним шли Святки! Это было поистине золотое время для цыганок. В святочных гаданиях участвовали все. Конечно, чаще других просили им погадать молоденькие девушки, за ними тянулись старшие девочки. Но и замужние женщины не отставали. Вот тут-то как раз кстати пришлось то, что в деревне зимовали цыгане. От желающих узнать свою судьбу не было отбоя. Цыганки ходили из дома в дом, да ещё и в соседние деревни наведывались. Это была хорошая прибавка к заработку мужчин.
        Видя, с какой охотой обращаются к цыганкам люди, Баська вновь вспомнила о картах. Теперь дело пошло на лад. Тренированные руки охотно и легко запоминали и выполняли самые сложные движения. Вскоре Баська смогла показать Зоре свои достижения. Та осталась очень довольна, и стала учить девочку разным маленьким хитростям, используемым при гадании. Тут было всё: и особые приёмы при раскладке карт, и нюансы толкования одного и того же изображения, и просто внимательное наблюдение за человеком, его поведением, его реакцией на произнесённые слова. Это давало возможность в большинстве случаев отгадать, о чём и что хочет услышать человек. Наблюдательная от природы, умеющая заметить мельчайшие детали предмета или явления, Баська довольно быстро освоила все эти приёмы. К концу зимы она уже уверенно раскладывала карты, и её мастерство не оспаривалось никем из сверстниц.

* * *

        Все в таборе уже жили мыслями о летних дорогах. И тут случилось событие, от которого разом забурлила и деревня и табор. Пропал Гожо. Подозрения о том, куда он делся, появились сразу. Ещё летом, побывав на ярмарке в поисках возможных заказов на работу, он приметил молоденькую цыганку не из их табора. Несколько дней они располагались недалеко от ярмарки, и несколько дней Гожо ходил туда, работы не находил, а возвращался поздно. Перед тем, как табор должен был отправляться дальше, Гожо попросил у отца разрешения жениться на понравившейся девушке. Но Мирко отказал. У него была на примете цыганочка из табора, с которым они встречались на дорогах, и рассчитывал будущим летом сосватать её за своего сына. Родителей девушки он знал, видел и как она сама расторопно и ловко справляется со своей работой, и считал, что лучшей невестки желать нельзя. Гожо не скрыл недовольства. Вслух ничего не сказав, он вышел, но с того дня находил любой предлог, чтобы не поддерживать разговор, который, как ему казалось, мог привести к теме женитьбы. Случайно получилось, что им стало известно место, где остановился на зиму
табор Галины — так звали зазнобу Гожо. Когда Мирко с другими мужчинами занимались поисками зимовки, они проходили через деревню, в которой уже обосновались другие цыгане. Гожо был в тот раз с отцом и увидел Галину у ворот одного из домов.
        Теперь, обнаружив исчезновение сына, Мирко, прежде всего, предположил, что тот, ослушавшись отца, решил жениться сам. Тут же была послана погоня. Прежде всего, наведались туда, где жила семья Галины. Там тоже собирались на поиски: Галина пропала.
        Несмотря на все усилия, предпринятые преследователями обеих семей, обнаружить сбежавшую пару не удалось. Мирко был очень сердит. Нарушена цыганская традиция, сын не подчинился воле отца! И — чей сын! Его собственный! Он ходил мрачный, ворчал по каждому поводу. Так продолжалось несколько дней. А потом объявились Гожо с Галиной. Сами пришли. Первыми их заметили мальчишки, игравшие на краю деревни. Там, на склоне, на солнышке уже вовсю бежали весенние ручейки. Мальчишки — и деревенские и цыганята — возились в ледяной воде, в осевшем, пропитанном влагой снегу, устраивая запруды, соединяя несколько ручейков в один, пуская в плаванье щепочки. Вот они-то со склона и увидели подходивших по дороге от леса молодых людей. Цыганята тут же помчались сообщить столь важное известие взрослым. Так что к тому времени, когда пара подошла к дому, где жил Мирко с семьёй, их уже ждали.
        — Прости, отец,  — начал Гожо, опустив голову,  — я виноват. Я знал, что ты хотел сосватать для меня другую жену. Но я полюбил Галину! Она будет хорошей женой мне и послушной невесткой для вас с матерью.
        Мирко молча разглядывал обоих виновников переполоха. Гожо выглядел, действительно, виноватым, но в нём чувствовалась и твёрдость, решимость отстаивать принятое решение. Перед отцом стоял не юноша, а молодой мужчина, способный отвечать за свои поступки, и не отступающий от своих намерений. В этот момент Мирко вспомнил себя. Ведь он так же женился без разрешения своего отца, и, когда привёз к нему первую свою жену, так же стоял с опущенной головой, но ни о чём не жалея. Мирко долго смотрел на Галину, не поднимавшую глаз, и сурово произнёс одно только слово:
        — Поглядим!
        Затем повернулся и пошёл в дом. Уже от самой двери, обернувшись, он бросил через плечо:
        — На свадьбу не надейся!
        Чергэн, внимательно наблюдавшая за мужем, заметила его короткий взгляд в её сторону и правильно поняла его. Она тоже вспомнила такие же сцены, вспомнила, и как стояла перед отцом Мирко и, дрожа, не смела поднять глаза, несмотря на то, что их брак был им одобрен. Да, Мирко хотел взять в семью другую девушку, но, может, и эта окажется неплоха?… Чергэн отошла, взяла ушат с недостиранным бельём и поставила перед невесткой:
        — Речка — там. Да поосторожней у проруби: лёд уже слабый.
        Галина, поняв, что всё закончилось, что её не прогнали, с такой радостью схватила бельё, как будто это был лучший подарок к свадьбе. Она докажет, что Гожо не ошибся в ней! Она будет хорошей женой и невесткой!
        Баська, как и все наблюдавшая эту сцену, была поражена: и это всё? Не будет свадьбы? Просто у Гожо появилась жена… Удивительно! Она видела когда-то свадьбу в деревне. Это было красиво. Много ярких украшений, яркие ленточки на лошадях, запряжённых в телеги. Правда, не очень было понятно, почему плакали подруги невесты и ещё какие-то женщины. Зато потом, на накрытых праздничными скатертями столах, было так много вкусного! А почему у Гожо такого не было? За ответом она, как всегда, отправилась к Зоре. Ответ был исчерпывающим.
        — Гожо не послушался отца, сам выбрал себе жену. Да ещё сбежал с ней. Поэтому и праздника никакого не будет. Когда всё делается правильно, по нашему закону, тогда свадьба бывает очень красивой и долгой. Даже на несколько дней затягивается. И жених с невестой сидят такие нарядные!
        — Так теперь Галина — жена Гожо или нет?
        — Да, жена. Они даже обвенчались в церкви, хоть это и необязательно.
        — И теперь они будут жить отдельно?
        — Нет. Пока не надумает жениться Лачо, они будут жить вместе с нами. Галина будет помогать по хозяйству. А потом, конечно, будут жить своим хозяйством.
        — А когда Лачо женится, когда он с женой отделяться?
        — Лачо — никогда.
        — Почему?
        — Потому, что так положено. Он младший сын, ему и помогать родителям, когда они состарятся.
        — А ты? Ты останешься?
        — Нет. Когда я выйду замуж, то уйду жить в семью мужа, как и все девушки. Это тоже закон.
        — А я?
        — Разве ты — не моя сестра? Разве ты не живёшь по нашим законам?
        — Да. Только… Я не хочу уходить от вас.
        Последние слова Баська сказала совсем тихо, низко опустив голову.
        — Это будет ещё так не скоро, мы долго будем вместе,  — успокоила её Чергэн, незаметно подошедшая к дочерям и понявшая, о чём у них разговор.  — Ты не бойся, к плохим людям не попадёшь. Уж отец постарается.

* * *

        С наступлением весны снова двинулись в путь. И опять потянулись бесконечные дороги, селения, леса; чистое небо сменялось дождевыми тучами, а потом вновь становилось тепло. В таборе всё было как обычно. Родились двое детей. Умер один старик. Баська первый раз была на похоронах, раньше её всегда оберегали от печального зрелища, а здесь всё было, хоть и грустно, но как-то естественно. Здесь к смерти относились как к части жизни. В ближайшее село был послан парень за священником, который, приехав, совершил положенный православный обряд. Старика похоронили возле дороги под одинокой молодой берёзкой. Всё было торжественно и тихо, без лишних стонов, криков и плача. Очень удивило Баську следующее. Старик перед смертью несколько дней пролежал в шатре, поставленном специально для него. За ним ухаживали, он не был одинок в свои последние часы. Но после похорон все вещи, которые его окружали, которых он касался — всё было уничтожено. Что-то сгорело вместе с шатром, когда его подожгли с двух сторон, а то, что пощадил огонь, родные закопали в землю. Баська спросила Чергэн, зачем так делают? Ведь шатёр ещё мог
пригодиться, да и вещи были хорошие, добротные. Зачем же их уничтожать, когда можно было ими ещё пользоваться? Ответ был вполне предсказуем:
        — Такой закон.
        Баська не стала больше расспрашивать, она знала, что это бесполезно. Но, обдумав всё сама, решила, что это, по-видимому, плохая примета: вдруг тот, кто будет пользоваться вещью умершего, сам тоже умрёт… Брррр… Но эта версия не продержалась и месяца. Вскоре в таборе родилась девочка. И вот странно — здесь Баська опять наблюдала ту же картину: всё, к чему прикасалась роженица, было нещадно уничтожено. Почему? Зачем? Тоже плохая примета? А в чём она? В том, что сам можешь ненароком родить? Глупость какая! А если пользоваться будет мужчина, он что, тоже родит?.. Нет, здесь было что-то не так. Но у кого бы Баська ни пыталась узнать, в чём тут дело, получала всегда один и тот же ответ: «Такой закон». Наконец, она добралась до Бабки. Это была та самая старая цыганка, которая посоветовала ей играть в камушки. Она была самой старой в таборе, она помнила ещё прадеда Мирко, а вот её имя как-то забылось. Называли её просто Бабкой. Но называли уважительно, с оттенком робости. Бабка так долго жила, столько людей при ней родилось и умерло, что жизнь для неё была подобна старой привычной колоде карт: картинки
всегда одни и те же, только ложатся по-разному. Её советы ценились. Говорила Бабка мало, но уж если произносила слово, то в большинстве случаев происходило именно так, как она сказала. Оттого ли, что она была мудра тем жизненным опытом, который даёт возможность предвидеть события, оттого ли, что ей просто не осмеливались перечить. А может, и от того и от другого сразу.
        На вопрос Баськи Бабка ответила не сразу. Смотрела оценивающе, жевала беззубым ртом. Потом, всё-таки решив сказать правду, объяснила:
        — Люди умирают не только от старости, бывает — и от болезни. Человека уже не стало, а болезнь остаётся в его вещах. Возьмёт здоровый человек такую вещь, а болезнь и его сгубит. Так все в таборе умереть могут.
        — А когда рождается ребёнок? Ведь женщина не болела, зачем же после неё всё сжигать?
        — Мы не знаем, какая болезнь рождается вместе с новым человеком. Может — лёгкая, может — никакая, а может — страшная. Лучше отнять жизнь у вещей, но сохранить её людям.
        Баська помолчала. Всё было просто. Почему это не приходило ей самой в голову? Но…
        — А тот старик?
        — Что старик?
        — Ну, он же не болел. Почему же и его вещи сожгли?
        — Бывает так, что болезнь прячется. Кажется, что её нет, что умер человек сам по себе, от старости, а она — тут как тут. Да и потом сама подумай — разве не обидно будет, если родные одних ушедших от нас получат что-то после их смерти, а родные других — нет? Конечно, обидно. Вот тогда они постараются что-то утаить, забрать, оставить. А вместе с этим оставят и хворь какую-нибудь. Поэтому Закон — он один для всех. Теперь поняла?
        — Да. Спасибо, Бабка.
        — Ладно, не благодари. Не люблю. Пойду, лягу. Устала я с тобой. Давно так много не разговаривала.

* * *

        Время шло, бежало, катилось. Второй год в таборе мелькнул незаметно. Баська становилась почти неотличимой от остальных девочек табора и теперь, наверное, обиделась бы, если кто-то назвал бы её «не цыганкой». Постепенно Баська усвоила все правила цыганского уклада. Ничего сложного в этом не было. Всё было разумно, чётко, выверено веками кочевой жизни среди других народов. Была и ещё одна сторона в этой жизни, которая завораживала Баську. Танцы. Никогда прежде она не видела ничего подобного. Когда женщины начинали танцевать, Баська не могла отвести от них глаз. Какая-то дикая природная пластика приковывала взгляд; цветные одежды летели рядом с танцующими и казались самостоятельно двигающимися существами. В тех танцах, которые до сих пор приходилось видеть девочке, рисунок создавался положением тел, вычурные, нарочитые движения были основой всего. Кроме того, эти танцы были какими-то неживыми. Словно их придумывали, сидя за столом, строили, как строят дома или рисуют узор на клумбе из диковинных цветов. Цветы красивы, но, посаженные в ряд, один к одному, не создают гармонии, в них исчезает природное
изящество.
        Видела Баська и деревенские танцы, пляски. Они, конечно, были более живыми, естественными. Но в них обычно блистали мужчины, показывая свою удаль, а женщины в длинных сарафанах двигались плавно, легко, движения всех, не будучи заранее оговорёнными, всё равно выглядели удивительно слаженными. Танец лился, как спокойная река — бесконечно, грациозно, мягко. Это было очень красиво, но Баське не хватало в нём стремительности, страсти. Она не могла бы выразить своё ощущение словами, но долго смотреть на танцующих крестьянок она не могла — становилось скучно.
        У цыганок же танцевало всё — тело, ноги, плечи, руки, даже лицо принимало участие в пляске. Они словно растворялись в ритме, в звуках, и уже не женщины, а какие-то диковинные яркие существа полупарили у самой земли, казалось, не задевая её. Этот танец никем и ничем не ограничивался, его творила каждая плясунья по-своему, но прекрасное чувство ритма и чёткость, чистота движений делали своё дело — танец смотрелся единым, не разваливаясь на множество отдельно танцующих женщин.
        Чергэн и Зора, конечно, замечали то внимание и восторг, с каким следила Баська за танцующими, но все их попытки вовлечь и её, терпели неудачу. Ей очень хотелось так же танцевать, но казалось, что все опять будут смеяться. Зора как-то попыталась вроде бы в шутку втащить сестру за руку в круг, но та вырвалась, убежала и не показывалась до тех пор, пока все не разошлись.
        — Не надо больше её заставлять,  — сказала Чергэн старшей дочери,  — она сама даст понять, когда будет готова. Помнишь, как было с картами?
        Но они и не догадывались, что Баська давно уже пробует учиться танцевать. Она была верна себе, и пыталась всего добиться самостоятельно. Как бы ни было трудно, она делала всё, только бы не просить помощи. Это казалось ей почему-то проявлением слабости, а слабой она себя никогда не считала.
        Как только позволяли обстоятельства и время, она находила место, где её никто не мог видеть, и танцевала. По крайней мере, ей так казалось. Пытаясь повторять движения, подсмотренные у цыганок, она порой приходила в отчаяние от того, что по её мнению, была неуклюжа и медлительна.
        Помощь пришла неожиданно в образе рыжей Аси. Она давно уже заметила, что подружка частенько куда-то исчезает, и, конечно, решила выяснить, куда именно и зачем. Баська в очередной раз укрылась ото всех, зайдя подальше в начинающий редеть осенний лес на облюбованную небольшую полянку. Вслед за ней тайком пробралась Ася. Когда она увидела, чем занимается подружка, ей сначала стало смешно: уж больно нелепо выглядели движения танца в тишине пустого леса, без сопровождения хотя бы бубна. Да ещё в одиночестве. Она уже хотела, смеясь, выскочить из-за куста, где пряталась, и сказать что-нибудь такое же немыслимое, как этот немыслимый немой танец, но вдруг остановилась. Ей стало не по себе. Ася знала, что Баська никогда не танцует, но ей в голову не приходило, что та попросту не умеет. Она подумала, что вряд ли сама вот так смогла бы самостоятельно пытаться научиться хоть чему-нибудь, не говоря уже о танцах. Может, лучше уйти? А кто поможет Баське? Ведь они подруги, так неужели она бросит Баську без помощи? Она совсем смутилась от собственных мыслей и, тихонько выйдя из-за куста, незаметно ушла.
        Весь следующий день Ася была на удивление тихой. К вечеру решение было принято окончательно — она поможет Баське. Ведь без музыки или хотя бы чёткого ритма у неё ничего не выйдет. Во время следующей стоянки она вновь тайком пошла за подружкой. Тайком — потому что знала наверняка: та откажется брать её с собой, даже если честно предложить ей помощь. Гордая!
        На этот раз Баська выбрала небольшую ровную площадку по другую сторону холма, возле которого стоял табор. Ася, прихватив с собой бубен, двинулась за подругой через несколько минут после её ухода. Застав всё ту же картину, что видела в лесу на поляне, она прятаться не стала. Вместо этого она стала ритмично ударять в бубен и тихонько напевать мелодию танца, которую обычно выводила скрипка. Услышав внезапные звуки, Баська шарахнулась в сторону, чуть не упав. Затем, придя в себя и разглядев их источник, рассердилась. Но Ася не обратила на это внимания, хотя, конечно, заметила и сдвинутые брови, и поджатые губы.
        Сцена затягивалась. Ася напевала, встряхивая бубном и чуть притопывая, а Баська стояла молча, смотрела исподлобья и кусала губы. Но вот Ася шевельнула плечами, бровями, чуть улыбнулась и, не сбивая ритма, двинулась в сторону подруги, а, дойдя до неё, стала вновь удаляться, описывая дугу и оглядываясь через плечо. Лукавая улыбка, хитрый прищур глаз и плавные движения не могли оставить равнодушными никого. Не выдержала и Баська. Поняв, что Ася появилась здесь не для того, чтобы посмеяться, она сначала начала притопывать, а потом, пытаясь повторять движения подружки, пошла за ней. Постепенно у неё стало получаться лучше, всё более похоже на танец маленькой цыганки.
        С этого дня всё изменилось. Баськины успехи стали очевидны не только для Аси, смотревшей со стороны, но и для неё самой. Она больше не считала лестью похвалы подружки, она сама чувствовала, что от былой неуклюжести и неуверенности не осталось и следа. Теперь они с Асей танцевали вместе, глядя друг на друга, и напевали вместе. Но, несмотря на всё это, Асе никак не удавалось уговорить подругу принять участие в общей пляске. Уже дважды был случай продемонстрировать своё умение. Баська не соглашалась. Ах, как крепко сидели в ней неодобрительные слова учителя! Она могла считать себя мастером в любом занятии, которому научилась по своему желанию, даже если это занятие не слишком вязалось с её полом и возрастом. Ведь никто ей не говорил, что она не способна научиться этому! А вот слова, всего один раз сказанные её отцу при ней самой, навсегда оставили неуверенность в своих «музыкальных талантах», будь то пение или танец — всё равно. Убедить Баську в обратном было нелегко.
        Однако нет ничего невозможного для того, кто искренне чего-то хочет. А в данном случае желание было у двоих: Ася мечтала танцевать с подружкой на виду у всех, показать, что та танцует хорошо, лучше многих сверстниц, и Баська, со своей стороны, тоже этого хотела, хоть никогда не высказывалась вслух.
        Тем временем, вновь подошёл праздник Рождества. Табор снова зимовал в одной из деревень. Опять было много угощений, шуток, ярких красок, праздничной одежды… И вновь цыганки танцевали под аккомпанемент скрипок мужчин и своих бубнов. Посмотреть на это буйное великолепие собрались деревенские. Многие хлопали в такт ладонями, дети прыгали вокруг, пытаясь подражать цыганкам. Баська, как всегда, стояла и наблюдала за танцем. Она не выходила танцевать даже с детьми, которые плясали с краю круга. Среди селян были несколько сильно перепивших мужичков. Они громко комментировали всё, что видели, покачиваясь, хватаясь друг за друга, чтобы не упасть и гогоча во всё горло над своими же пьяными шутками. Но вот взгляд одного из них остановился на Баське, стоявшей рядом с пожилыми цыганками. Ему тот час показалось очень смешным то, что девочка стоит рядом со старухами, вместо того, чтобы вместе со всеми танцевать. Он поделился этой оригинальной мыслью со своими приятелями, те поддержали его, и — пошло, поехало! Каких только версий не было выдвинуто: она и хромая, и косая, и глухая. А, может, это старая бабка,
просто так молодо выглядит? Голоса звучали по-пьяному громко, а стояли они недалеко. Сначала, захваченная ритмом танца, Баська не замечала такого нелестного внимания к себе. Затем, услышав пару фраз, поняла, что относятся они к ней. Женщины, стоявшие рядом с пьяницами, пытались их утихомирить, но те разошлись не на шутку и, отмахиваясь от баб, продолжали горланить. Баська нахмурилась. Старые цыганки сердито поглядывали на дебоширов, по-своему тихо ругая их. Баська молчала, но ярость поднималась в ней, как пена. Между тем, мужичков уже пытались увести их же соседи-селяне, чтобы те не портили веселье и не омрачали праздник. Мужички сопротивлялись. Назревала драка. Одна за другой умолкли скрипки, одна за другой остановились танцовщицы. Пьяница-заводила, которого уже держали за руки и тянули прочь, всё никак не мог успокоиться.
        — Пу-у-усти-и! Я знаю, чё говорю! Эта — не ихняя! Пря-я-ячут они её. Гляди. да…гляди, говорю, глаза-то у ней синие. Не цыганка она! А они все — воры!
        С мужиком, наконец, справились, потащили в сторону его дома отсыпаться.
        Тишина. Все поневоле смотрели на Баську. И тут у неё внутри как будто что-то оборвалось. Да как он смеет! Эти люди — не воры! А она… она… Она — цыганка! И она сейчас докажет! Задохнувшись от возмущения, Баська рванула с плеч овчинный полушубок, оставшись в кофте, скинула валенки, которые были ей велики, и в одних шерстяных чулках выскочила вперёд. Все замерли. Было известно, что Баська не умеет танцевать и даже никогда не пыталась. Только Ася улыбалась. Она одна знала, что зрелище удивит всех. Баська поискала глазами подругу, та кивнула ей и бросила бубен. Баська подняла его над головой и, мерно ударяя в него, пошла по кругу. Всё быстрее и быстрее сыпались удары, всё быстрее и быстрее переступали ноги по утоптанному снегу, всё меньше становился обходимый круг, скручиваясь в спираль. Когда она оказалась в центре, начался, наконец, сам танец. Нет, это был не танец, скорее — неистовый вихрь. Взмахи рук, изгибы тела, прогибающегося невероятным образом, повороты головы и при этом — существующие как будто отдельно, ноги, легко, непринуждённо переносящие ещё детскую фигурку, свивающие сложный узор        Опомнившиеся музыканты старались, импровизируя, попасть в ритм стремительных движений, в которые Баська вложила всю ярость, захлестнувшую её, и свою мечту о том, что у неё получится.
        Когда Баська, закончив, замерла на месте с поднятым над головой бубном, сверкающими глазами, часто дыша приоткрытыми яркими губами, вновь наступила тишина. Потом все разом зашумели, засмеялись. Зора подбежала к ней одновременно с Асей, обняла, удивлённо и радостно глядя на неё. Рядом выкрикивала Ася:
        — Ага! А я что говорила! Ты по-настоящему умеешь танцевать! А ты боялась!..
        Подошла Чергэн. Присела, тоже обняла:
        — Умница, дочка. Замечательно! Когда ж ты научилась? Ведь и не пробовала, вроде, никогда.
        — Мне Ася помогала,  — пояснила Баська,  — без неё бы я не смогла.
        — Смогла бы!  — тряхнула рыжей гривой Ася.  — Ещё как смогла бы! Только дольше получилось бы. Такого, как ты сейчас делала, я тебе не показывала, это ты всё сама.
        Незаметно подошла Бабка. Взяла Баську за руку, та подняла на неё глаза.
        — Захочешь — станешь знаменитой плясуньей,  — сказала Бабка. Потом, помолчав, добавила: — Но это — если только захочешь. Заставить тебя не сможет никто. У тебя получится всё, чего ты сильно пожелаешь. Только никогда не делай ничего против своей воли. Тогда всё тебе будет удаваться.
        Слова эти Баське крепко запомнились, и потом, вспоминая их, она неоднократно убеждалась в правоте Бабки.

* * *

        А в деревне дела шли своим чередом. Уже не в первый раз на зимние месяцы крестьянская община решила нанять для своих подросших детей учителя, который научил бы их немного читать и считать. Деньги собирали всем миром, и всем миром решали, чему будут учить их чад. Ещё осенью спорили, доказывали, в конце концов, пришли к согласию. Тогда же был снаряжён в дорогу выбранный мужик, который должен был привезти с собой учителя. Если повезёт, им будет тот, кто был в их деревне в прошлом году. Он ходил в ближайших городках и сёлах по кабакам и подрабатывал тем, что предлагал свои услуги: кому написать письмо, кому жалобу или прошение, кому посчитать, сколько понадобиться материала на постройку нового или починку старого амбара или сарая и сколько за него нужно будет заплатить. Своего жилья он не имел и с удовольствием соглашался на подобные предложения. Ведь кроме оплаты, которую ему обещают крестьяне, ещё можно будет почти всю зиму провести в тепле, да и кормить его будут. Что ж не согласиться?
        Вместе с крестьянскими детьми учиться чтению, письму и счёту пошли и цыганские дети, как это происходило во всякий год, когда деревня, где они зимовали, нанимала учителя. Табору нужны были грамотные люди. Нужно уметь посчитать деньги и товар, нужно уметь прочитать бумаги, которые может понабиться подписать, да и саму подпись хорошо бы уметь поставить. Конечно, всё ограничивалось элементарным уровнем, зато читать и считать в таборе умели почти все.
        Вместе с остальными учиться пошла и Баська. В избе, где собрались ребята, было тесно. Места всем едва хватило. Урок начался с молитвы. Потом они познакомились. Учителя звали Касьяном. Он показал всем нарисованную на досочке закорючку и назвал её буквой Аз. Началось знакомство с азбукой.
        Среди других детей Баська выделялась только тем, что умела внимательнее слушать учителя. Но это помогало ей лучше и быстрее запоминать новое. В конце концов, она опередила всех, и учитель, умиляясь таланту маленькой цыганки, стал заниматься с ней отдельно. Таким образом, к концу обучения она умела не только читать и считать, как все остальные, но и сносно писала. Правда, писать углём на доске, пусть и хорошо отшлифованной, было сущим мучением. Но Баська очень старалась, и у неё стало получаться всё чище и аккуратнее.
        Касьян замечал, что Баська отличалась от остальных детей — и деревенских и цыганят. Она правильнее говорила, была более сдержанна, сидела прямо, меньше шалила. Постепенно у него сложилось впечатление, что эта девочка — из тех детей, которых табор где-то подобрал. В этом его убеждала и её внешность: смуглый оттенок кожи был, скорее, летним загаром, который несколько посветлел к середине зимы, а при внимательном взгляде на неё, можно было заметить цвет глаз. Они были не чёрными и не карими, а васильковыми, такими тёмными, что могли показаться чёрными.
        Касьян какое-то время серьёзно раздумывал, не сообщить ли кому следует о своих подозрениях. Ведь если найдутся родители девочки, с них можно было бы получить кое-какие деньги за помощь в возвращении дочери. Но по зрелому размышлению пришёл к выводу, что не стоит рисковать. Живы ли родители — неизвестно, заплатят ли ему — неизвестно. А может, заплатят, но не ему, а тем, кто их найдёт. При этом он потеряет и те деньги, которые обиженный табор, конечно, откажется ему платить за обучение их детей. Так что Касьян решил жить по пословице: «От добра — добра не ищут», и всё оставить, как есть.
        Между тем, успехи Баськи в учёбе вызывали не только положительные эмоции. Мирко и Чергэн, конечно, радовались и гордились ею. А вот в детях похвалы в адрес Баськи, как всегда бывает в таких случаях, вызывали зависть. Всё, что раньше или попросту не замечалось, или прощалось ей, теперь только усиливало это чувство. Её сдержанность в манерах, частые отказы принимать участие в общих шалостях, странное для цыганской девочки стремление постоянно быть рядом с лошадьми — всё это только подливало масла в огонь. Ребят из табора поддерживали и деревенские дети, которые тоже не блистали на уроках Касьяна. Кто-то из них в пылу очередной перебранки пренебрежительно назвал её Графинькой. Это прозвище буквально прилипло к ней. Баська обижалась, дулась, даже пыталась драться с дразнящими её девчонками (правда, с плачевным результатом), но становилось только хуже. В конце концов, она приняла единственно правильное решение: не спорить больше с обидчиками, тем более что это прозвище удивительным образом совпало с действительностью. После этого (правда, не сразу) ей стало спокойнее. Чувство зависти никуда не делось,
но дразнить её стало неинтересно.
        Ближе к весне, когда пошли оттепель за оттепелью, Касьян получил расчёт и уехал в город, пока ещё не началась весенняя распутица и дороги не превратились в сплошное грязное месиво. После его отъезда отношение к Баске постепенно улучшилось, ведь учёба закончилась, а в остальных делах она ничем от других не отличалась. А потом как-то так получилось, что все привыкли к обоим именам, и теперь обидное «Графинька» перестало задевать, оно звучало так же ровно и обычно, как «Баська».

* * *

        Так, незаметно, прошёл ещё год. Опять наступила весна. Она пришла как-то разом, поменяв всё вокруг. Снег потемнел и осел, пропитавшись водой, деревья стали удивительно чёткими, как будто первый весенний дождь отмыл их от зимней тусклости. Воробьи то и дело устраивали в кустах весёлую перебранку. Цыганские собаки носились по всей деревне, гавкали, задирая местных собак. Табор засобирался в дорогу. Снова наступало время бесконечных дорог от базара до базара, от торжка до торжка, от деревни до деревни.
        Прошлое лето ознаменовалось ещё одним событием в семье Мирко — вышла замуж и ушла от них Зора. Для Баськи это было большой потерей, она так привыкла во всём советоваться с ней, обо всём спрашивать. И пожаловаться можно было, и посплетничать. Да, всё было красиво — и сватовство, и сама свадьба… Но потом стало так одиноко… Конечно, сейчас Баська уже не была одна, она могла пойти поиграть с девочками, у неё была замечательная подруга Ася, но Зоры ей всё же не хватало. А тут ещё Ася напугала её, рассказав, что и их с Баськой вскоре тоже могут посватать. Правда, замуж их пока никто не возьмёт, но, если найдётся жених, то девочку могут отдать в его семью, где она будет жить до тех пор, пока не подрастёт и не наступит время свадьбы.
        А табор вёл удачную торговлю. Как всегда, на базарах и торжках продавались вещи, сделанные в течение зимы. Покупали их охотно, так что семьи не нуждались. Баська по-прежнему льнула к лошадям, и по-прежнему не смела садиться верхом. Она больше не спорила, не просила, просто это стало для неё, как и для других, безоговорочным правилом. Она видела, что и другим девочкам не разрешают ездить на лошади, и, особо не задумываясь, приняла всё, как есть. Но быть равнодушной к этим созданиям, относиться к ним, как к вещам, предметам обихода, она не могла. Если выдавалась минута — она была уже возле лошадей, если её искали — часто находили возле лошадей, если оставались корочки хлеба — она несла их лошадям. Все постепенно к этому привыкли и не видели в этом ничего особенного. Баська выполняла всю порученную ей посильную работу, не нарушала ничего из неписаных законов, а то, что она часто вместо игр с детьми убегала к своим гривастым фыркающим друзьям — так это, в конце концов, было её дело.

        Касьян

        Время неторопливо, но неумолимо шло вперёд, наматываясь на колёса цыганских кибиток. Вот уже и это лето начало стареть. У берёз в кронах золотились первые осенние пряди, листья перестали отливать глянцевой зеленью, несмотря на то, что всё чаще шли дожди, старательно смывая с них осевшую пыль.
        Баська уже не отличалась от сверстниц. Сильно загоревшая, темноволосая, с яркими правильными, хотя немного резкими, чертами лица, она обещала стать одной из первых красавиц в таборе. Отличалась она от всех только васильковыми глазами. А когда она смеялась или плакала, они вдруг вспыхивали такой синевой, что у смотревших на неё в эту минуту просто дух захватывало. Впрочем, плачущей её давно никто не видел — гордость не позволяла ей показать всем слабость. Глаза достались ей от отца. Правда, при этом волосы он имел русые, а вот мать была темноволосой с серыми глазами. Таким образом, дочь взяла от обоих родителей понемногу, и так удачно было это сочетание, что не любоваться ею было нельзя.
        Слух о ней прошёл и по другим таборам. Её видели на ярмарках, и, хотя она была ещё ребёнком, быстро нашлись отцы, которые не прочь были бы считать Баську невестой своих сыновей. Стали заходить речи и о сватовстве. Это ей совершенно не нравилось. Да, что там не нравилось! Это её просто приводило в ужас! Она только недавно почувствовала себя снова в настоящей семье, где её любили, где её учили всему, что знали и умели сами. Она стала получать удовольствие, участвуя на равных в этой жизни — суетливой, громогласной, пёстрой с точки зрения постороннего человека, не вникающего в суть этого существования, и удивительно продуманной, стройной и справедливой для всех, кто хотел узнать и понять её по-настоящему. Так неужели ей опять нужно будет уходить? Неужели придётся скоро расстаться со ставшими родными людьми? Баська сначала пыталась намекать, а потом в открытую спросила Чергэн, можно ли как-то избежать такого нежелательного для неё поворота в судьбе.
        — Если отец решит отдать тебя в семью жениха, то ничего сделать ни ты, ни я, ни кто-нибудь другой не сможет. Ведь ты же послушная хорошая дочь. Да и боишься ты зря, тебе не будет хуже, чем у нас. Но сейчас ещё говорить не о чем: отец пока не хочет и слышать о женихах. Говорит, тебе ещё подрасти надо. В нашем роду редко отдавали девочек в семью жениха. Так что ты успокойся, не думай об этом. Мы все тебя любим и хотим, чтобы тебе жилось хорошо. А когда придёт время, отец будет выбирать жениха тебе очень внимательно, за злого да за ленивого не отдаст!
        На этом разговор закончился. Баська немного успокоилась, но не могла не замечать, какими взглядами провожают её украдкой молодые парни и их отцы, с которыми она сталкивалась во время базарных дней, когда приносила Мирко поесть. Он вместе с кем-нибудь ещё торговал в сёлах или городках своими изделиями, а обязанностью Баськи было принести ему приготовленную Чергэн еду, подождать, когда он поест, и, забрав пустую посуду, вернуться домой. Эти взгляды стали её беспокоить, особенно после того, как она услышала рассказ одной из девчонок о том, как где-то кто-то выкрал девушку из табора и тайком на ней женился. Поразмыслив, Баська подумала, что от такой ситуации ни Мирко, ни Чергэн не спасут. А если кто-то смог выкрасть невесту, то почему бы ещё кому-то не выкрасть девочку, которая потом станет невестой?..
        Если бы она спросила хотя бы Асю, не говоря уж о любом взрослом из табора, ей бы объяснили, что такого быть не может. Если невест, хоть и очень редко, всё же могут украсть, похитить, то такого, чтобы утащили девочку, ещё никогда не бывало! Это бы вызвало такой скандал, что после него многим бы не поздоровилось, а виновник навсегда был бы изгнан из табора. Его никогда и никто больше не считал бы цыганом. А это — худшее наказание! Но Баська не стала спрашивать, а сделала выводы сама. В результате, она стала выбирать такие пути, на которых оценивающие глаза потенциальных женихов и их отцов встречались реже. Пусть ей приходилось для этого ходить в обход, тратя гораздо больше времени на дорогу, но для неё так было спокойней. Она вызывала интерес не только у цыган, но её явно детский возраст останавливал прохожих от двусмысленных шуток или непристойных намёков.
        Как-то раз, как обычно шагая обходным путём от Мирко обратно в табор, она встретила Касьяна, того самого учителя, который занимался с детьми зимой. Баська узнала его и удивилась, как он попал сюда, так далеко от того места, где они зимовали. Ей было невдомёк, что табор, путешествуя по дорогам, опять приближался к месту своей прошлогодней зимовки.
        Касьян тоже узнал Баську, но вида не подал, прошёл мимо. Объяснялось это просто: он давно надеялся её отыскать, только не знал, как это сделать. В конце концов, он решил ближе к зиме появиться в той деревне, где учительствовал, побывать в соседних, поспрашивать о том таборе, что стоял здесь зиму назад. Но на такую удачу он и надеяться не мог! Ну, надо же, вот она, идёт себе, как ни в чём не бывало ему навстречу! У Касьяна просто замерло всё внутри: только бы не спугнуть свою удачу! Ведь это такие деньги можно получить! Тогда можно больше и не работать, не ходить по деревням с чернильницей и пером. Можно будет обзавестись своим собственным домишком, наладить собственное дело, чтобы к нему люди сами ходили. А там — и жениться можно… Касьян так размечтался, что еле заставил себя отвести глаза от цыганочки, которая явно его узнала и удивлённо смотрела ему в лицо, не понимая, узнал или нет? А если узнал, то почему не подаёт вида?.. Надо пройти мимо, не обращая внимания… Спокойно… Вот так. Уф!..
        А дело было вот в чём. Когда Касьян весной вернулся к своим скитаниям в поисках работы для пера, он как-то зашёл в трактир. Там можно было расположиться на свободном краю стола, подождать возможного клиента, которому нужен был грамотный человек, а ожидая, перекусить слегка. Он взял кружку кваса, кусок хлеба и луковицу, сел на лавку в угол, выложил перед собой чернильницу, перо и несколько листов бумаги в знак того, что готов приступить к работе в любой момент, и огляделся. Посетителей было немного. Двое крестьян в лаптях, прихлёбывая из больших кружек, что-то тихо говорили друг другу с несчастными лицами, наверное, жаловались. Недалеко сидела компания из трёх хорошо одетых господ. Несмотря на их нарочито небрежные позы, можно было заметить, что вопрос они обсуждают весьма серьёзный: лица сосредоточены, голоса тихие, говорят немного. И много не пьют. Их в качестве возможных работодателей рассматривать было бы глупо. Крестьяне в этом смысле тоже не обнадёживали. Кроме всех этих людей в трактире сидели ещё два субъекта, уже порядком выпившие и теперь веселившиеся по каждому малейшему поводу. Одна
история следовала за другой, за кружкой — кружка, голоса становились всё более громкими, а лица всё более красными.
        Вздохнув, Касьян решил, что клиентов сегодня нужно будет ждать долго, и принялся за хлеб с квасом. В этот момент один из выпивох поднялся и, покачиваясь, направился в его сторону. За ним тут же, спотыкаясь, устремился второй. Оба плюхнулись на лавку рядом с Касьяном и затеяли с ним беседу:
        — Я от смотрю, што ты — грамотный человек… Вот… А я — нет. Неграмотный… Совсем,  — и он захихикал.  — От мы — я и Гринька,  — он ткнул пальцем сначала себя в грудь, а потом в соседа,  — хотим тебя спросить… не, сказать… не… ну, то есть… от как ты относишься к бабам? А?
        Касьян, собиравшийся пробыть в этом трактире довольно долгое время, решил на рожон не лезть и пьянчужку не злить.
        — Ну, хорошо отношусь.
        — Не, «хорошо»  — это не ответ. Не ответ! Ить они ра-а-азные. Бабы-то. Есть тощые, есть толстые, есть такие, што жрут немеренно, а другие — што твоя птичка… Ну, нельзя ж ко всем им — одинаково! А? А ты — «хорошо-о-о»… Чо, ко всем, што ль?
        — Ну, не ко всем. Но если баба работящая, можно и не смотреть, какая она там есть.
        — О! А я те чо говорю?  — вступил в беседу второй.  — Чо мне её, на стенку заместо картинки вешать? Баба должна знать своё место и работу справлять…
        — Да не-е-е! Ну, от сам посуди: бегает у тебя в дому эдакая страховина… Брр… Не. Не жалаю!  — и он стукнул кулаком по столу, как будто ему вот прямо сейчас уже кто-то навязывал эту самую «страховину».  — Я жалаю, шо б моя баба была… была… ладной! От так!
        — А если твоя ладна баба и штей не сумеет сварить и в избе у ней… чёрт ногу сломит? Тогда как? А?  — ввернул каверзный вопрос второй.
        — Да не. Ладна баба — она во всём…ну…ладная. А? Правильно я говорю?  — обратился первый к Касьяну.
        — Не знаю,  — дипломатично ответил тот.  — Я и красивых баб, ни на что не способных, видел, и дурнушки такие же попадались.
        — Красота — она для кажного своя,  — философски заметил тот, которого называли Гринькой, гипнотизируя свою наполовину пустую кружку остановившимся взглядом.  — От мне ндравятся девки…мммм…белые да в теле… шо б было, за чё ухватить.
        И он, мечтательно прищурив заплывшие покрасневшие глаза, хлебнул, рыгнул и вытер рот рукавом.
        — Не-е-е… Ничо ты в ентом не смыслишь,  — заявил первый с оставшимся неизвестным именем,  — Девка должна быть статной да гибкой… и имя у ей должно быть… эдаким… интересным,  — он неопределённо помахал рукой,  — шо б сказать вкусно было. А тебе какие ндравяться?  — вновь обратился он к Касьяну.
        — Да разные,  — ответил тот.  — Люблю светленьких да сероглазых. Впрочем, недавно встретилась мне одна. Цыганка. Вот уж действительно красавицей будет!
        — Да ну… Цыганка? Не… Не могёт быть. Они ж все чернущые.
        — Все, да не все.  — Касьяну вдруг захотелось хоть с кем-нибудь поделиться, ведь, по большому счёту, поговорить ему было не с кем.  — Нынче зимой учил я детишек в одной деревне. Счёту там, чтению. А там и цыганята были: вишь, табор в той деревеньке зимовал. Так вот, была там одна девчонка — ну, прямо картинка! И не чёрная, хоть и тёмненькая, и не такая смуглая, как все остальные. И глаза у неё не карие — синие. Не голубенькие какие, а по-настоящему синие, как васильки.
        — Да. От мне б такую…  — протянул первый пьяница,  — я б на ей враз женился. И ни-ко-му… Никому не позволял бы даже смотреть в ейную сторону. Сам бы любовался…
        — А на кой ляд тебе любоваться?  — съязвил Гринька.  — Лучше б она детишек рожала, да за скотиной ходила… А то приведёшь в дом эдаку прынцессу… И чо с ей делать?… Ни поесть, ни поспать… Одно слово — прынцесса.
        Касьян хмыкнул.
        — А ведь ты почти угадал: ту синеглазую девчонку-цыганку все Графинькой дразнили. Только вот не знаю уж почему. От работы она вроде бы никогда не отлынивала, я её даже в пример другим ставил. Больно быстро всё у неё стало получаться, как будто раньше что знала.
        — Ну, это…случай. Так-то редко бывает,  — гнул своё Гринька.  — Баба — она и есть баба!..И всё! А как она выглядит — неважно… И вооще…Почему у меня кружка пустая? Эй, неси мне ещё!  — крикнул он на весь трактир, попытался встать, но рухнул на пол.
        Первый глянул на него удивлённо, а потом громко загоготал. Продолжая гоготать, он попытался поднять приятеля, но сам не удержался на ногах и растянулся с ним рядом. Сделав ещё несколько столь же неудачных попыток подняться, они предпочли дальнейший путь к полным кружкам проделать на четвереньках. Таким образом, спор завершился тем, чем обычно и заканчиваются все споры: каждый остался при своём мнении.
        Пока длилась вся эта сцена, Касьян не замечал, с каким вниманием вдруг стали прислушиваться к такому незначительному, казалось бы, пустому разговору трое сидевших неподалёку господ. Когда философствующие пьяницы уползли за новой порцией вдохновляющего напитка, один из троих поднялся и подсел к Касьяну.
        — Доброго вам здравия.
        — И вам того же,  — удивляясь, ответил тот. «Что это им понадобилось?  — подумал он.  — Может, документ какой составить важный? А может…» Но додумать он не успел. Дальнейший разговор был настолько неожиданным для него, что в голове у писаря всё перепуталось.
        Его пригласили присоединиться к их компании, что само по себе уже было из ряда вон выходящим событием, хорошо накормили и объяснили, что давно и безуспешно разыскивают девочку, являющуюся родственницей одного из их друзей. Далее ему была рассказана очень трогательная история о том, что родители девочки умерли, а сиротку украли цыгане. И вот, её уже давно ищет двоюродный дядя, чтобы удочерить и вернуть ей то положение в обществе, на которое она имеет право по рождению. Приметы этой несчастной сиротки удивительным образам совпадают с описанием той девочки из цыганского табора, о которой он только что говорил с двумя подвыпившими неучами. И вот, если он сможет помочь им в их поиске, то получит в благодарность очень серьёзные деньги. От названной суммы у бедного писаря в глазах заплясали золотые чёртики. Конечно, он постарается, он сделает всё, что в его силах, чтобы помочь благородным господам в их благом деле. Что? Нельзя никому говорить об этом поиске? Хорошо, он не будет говорить. («Это правильно,  — мелькнула мысль,  — вдруг ещё с кем делиться придётся?!»). А если он выяснит что-либо, куда и кому
сообщить об этом?
        Ему объяснили, что весточку нужно будет оставить здесь, в этом трактире. Он должен будет сказать хозяину, что есть новости по важному делу и передать, где его найти. После этого нужно в указанном месте дождаться кого-нибудь из трёх господ. Они придут, выслушают Касьяна и, если дело закончится удачно, передадут ему оговорённую сумму. На этом они расстались. Господа ушли, а Касьян вернулся на своё место. Вскоре стали подходить клиенты. Но работалось ему сегодня трудно, мысли были далеко.
        После того, как Касьян немного успокоился, отвлёкся, он заметил в поведении и рассказе троих господ некоторые неувязки. Тут же возникло сомнение в честности их намерений. Но обещанная баснословная для него награда быстро заставила отбросить все сомнения и подозрения.
        И вот — свершилось! Касьян встретил Графиньку. Еле утерпев, чтобы тут же не развернуться в другую сторону, он прошёл мимо, глядя невидящими глазами куда-то в конец улицы, повернул за угол и тут же со всех ног пустился к трактиру. Ведь именно здесь, в этом городишке, и состоялся так много значащий для него разговор. Уже подбегая к дверям, он вдруг подумал: «А что, собственно, я скажу? Что встретил девчонку на улице? А где её теперь искать?» Проклиная свою поспешность и ругая себя всеми мерзкими словами, которые знал, Касьян кинулся назад, на то место, где произошла встреча. Баськи к тому времени и след простыл. Касьян носился, как угорелый, по всем близлежащим закоулкам, но не встретил не только синеглазой цыганки, но и цыган вообще. Наконец, выбившись из сил, он остановился и задумался. Где же она может быть? А где могут быть все остальные цыгане? Не одна же она зашла в городок? Сообразив, что цыгане и базар — две вещи, неразрывно связанные, он рванул на базарную площадь. Но было уже поздно. Пока он бегал, торговля закончилась и народ разошёлся. Не унывая, Касьян решил дождаться следующего базара.
Это было через неделю. Оставалась, конечно, возможность, что табор Графиньки уйдёт, не дожидаясь следующего торгового дня, но он даже думать о такой неудаче не хотел!
        Однако именно так и случилось. Мирко, решив, что здесь уже не удастся продать их изделий столько, сколько он рассчитывал, посоветовался с другими уважаемыми в таборе цыганами, и они решили ехать дальше. Два дня они ещё провели на месте — не все закончили здесь свои дела, а потом сложились и двинулись. А ещё через два дня табор остановился близ большого села. Опять всё повторялось. Мирко с сыном поехали на базар, а Баська, после того, как помогла Чергэн по хозяйству, взяла еду для мужчин и отправилась вслед за ними. Всё шло, как обычно, как бывало уже не раз во многих сёлах. Но вот то, что она опять встретила Касьяна, удивило её настолько, что она, вернувшись, рассказала об этом Чергэн. Тем более что учитель её вроде бы опять не узнал. Хотя сама Баська была уверена в обратном. Ей и в первую встречу показалось, что учитель узнал её, но потом почему-то сделал вид, будто незнаком с ней. И ещё ей показалось, что он обрадовался встрече. Тем более было непонятно, почему он ничем не показал, что знает её. Когда их пути пересеклись вторично, всё повторилось: мгновение узнавания, мелькнувшее выражение
радости в глазах и… отчужденный, вроде бы равнодушный взгляд. Баське пришла в голову мысль, которая бы её позабавила, если бы она не думала в последнее время на эту тему постоянно: не влюблён ли он в неё?
        Её рассказ почему-то очень встревожил Чергэн.
        — Ой, нехорошо, девочка,  — качая головой, сказала она,  — не к добру эти встречи.
        — Почему?  — спросила Баська.  — Ведь он даже не пытался со мной говорить. Может, я ему понравилась, и он разыскал меня, чтобы посватать?
        — Э-э-э, ты всё об одном! Что ты можешь в этом понимать? Если бы ты ему приглянулась, он или заговорил бы с тобой, с собой поманил, или к отцу бы пришёл. Так поступают все гаджо… Здесь что-то другое… Что-то нехорошее. Надо сказать Мирко.
        Такого Баська не ожидала. Но она даже предположить не могла, что разговор с Мирко может окончиться тем, что отец пойдёт разговаривать с другими мужчинами и после этого табор спешно снимется с места. Их путь тоже удивил Баську. Они возвращались, ехали мимо тех мест, где уже побывали. Это было непонятно, ведь там ничего не удастся продать, там все уже имеют их вещи! Наконец, они остановились, но место стоянки Мирко выбрал далеко от селений. И это тоже удивляло. Однако все вели себя, как обычно, занимались хозяйством, иногда пели, молодёжь играла, дети носились по окрестностям, приносили из ближайшего леса грибы (ягоды до табора просто не доживали, находя свой конец в вечно голодных желудках детворы). Но всё же чувствовалось какое-то напряжение. Как будто все чего-то ждали.

* * *

        Череду одинаковых дней прервало однажды небольшое событие. Недалеко от табора на дороге у проезжавшей мимо телеги отвалилось колесо. Благообразный мужик с маслеными глазами попросил помочь. После того, как честно расплатился с цыганом, починившим ступицу, он сказал:
        — Помоги тебе Боже, как ты мне помог. Я человек богобоязненный, при монастыре работаю. Скажи, за кого молиться мне, кому здоровья просить за помощь? Как звать тебя?
        — Василием,  — отвечал цыган.
        — Василием. Да ведь Василиев много. Как вас различить? А как вашего главного в таборе кличут?
        Василий улыбнулся про себя: странные они все — всё главного ищут! Да нет у них главного. А вслух сказал:
        — Уважаемый всеми у нас — Мирко.
        — От и славно!  — ответил мужик.  — Буду молить Бога за Василия из табора Мирко. Так оно вернее будет. Ну, бывай, мил человек, поеду я восвояси.
        Этому событию никто не придал особого значения. Василий ничего про разговор и вопросы мужика не рассказывал (да, мало ли, какие глупости люди болтают!). Таким образом, Мирко ничего не узнал.
        Через несколько дней к табору подъехал человек верхом на ухоженной кобылке. Одет он был не роскошно, но добротно: домотканого полотна рубаха была хорошо выбелена и искусно вышита по вороту, сукно кафтана замечательной выделки, порты заправлены в явно новые сапоги. Человек спешился и спросил у окруживших его ребят, где он может найти Мирко. Его проводили к шатру. Оказалось, что ему, Сидору Петухову, срочно потребовались услуги кузнечных дел мастера.
        — Я, вишь, дочь собрался замуж отдавать,  — доверительно сообщил он Мирко.  — Приданое за ней хорошее даю. Да вот незадача — оба сундука, в которых её добро хранится, пообтрепались, да потускнели, хоть и крепкие ещё. Вот ищу мастера, который смог бы изукрасить их как-нибудь хитро.
        — А разве у вас в селе нет кузни?
        — Да кузня-то есть,  — Сидор почесал голову, как бы в задумчивости.  — А вот кузнец — неважный. Пьёт много. Лошадь, там подковать, или ещё какую работу попроще сделать — это он может. Но вот чтобы тонкое что-то, да с выдумкой — того нет. Одним словом, безрукий у нас кузнец,  — и он сокрушённо покачал головой.
        — А почему ты именно ко мне пришёл?  — спросил Мирко.  — От твоего села до нас, небось, не близко, вон лошадка-то твоя — вся в мыле.
        Сидор с готовностью ответил:
        — Так ведь сестра у меня есть. Замуж она вышла. Теперь муж её, то есть зять мой, мне теперь — ровно брат.
        — Это хорошо. Только я-то здесь причём?
        — Да очень даже причём! Брат мой, то есть зять, ну муж моей сестры, живёт как раз в той самой деревне, где вы зимовали. Никифор Перевозов. Может, помнишь?
        — Нет, не помню. Так что ты хочешь?  — решил перейти к делу Мирко, которому надоело слушать о семейных отношениях Сидора.  — Чтобы кто-то из наших мастеров тебе сундуки изукрасил? А нашёл ты нас как?
        — Да какая же вам разница?!  — всплеснул руками Сидор.  — Не сразу, но нашёл. Я готов хорошо заплатить за работу!
        Мирко помолчал, потом сказал:
        — Ладно, приезжай через три дня. И сундуки свои привози. Мастер будет готов, а то сейчас он занят. Сколько времени займёт работа, сколько она будет стоить — он сам скажет.
        — Вот спасибочки! Вот славно! Теперь я спокоен. Можно и возвращаться. Вот только лошадке отдохнуть не помешает немного. Не разрешишь ли мне рядышком здесь попасти её? Да и мне не мешало перекусить. Ты не думай, у меня еда есть, только водички из речки зачерпну.
        — Трава да вода не наши. Боговы. Отдыхай на здоровье.
        — Вот и спасибочки.
        Сидор отправился восвояси, а Мирко подумал, что редко встречал людей, более неприятных ему. Какой-то он суетливый. И глаза постоянно отводит, на тебя не смотрит. И говорит странно. Вроде как будто хочет говорить попроще, как обычный мужик, а не получается, всё равно на грамотную речь сбивается. Нет, не понравился Мирко визитёр. Но работа есть работа, пусть заплатит только. «Надо будет подсказать мастеру, чтобы содрал с него втрое»  — подумал он.
        Сидор действительно расположился на пригорке. Расстелив на траве чистое полотно, он выложил на него припасы и, перекрестившись, принялся за еду. Бегавшие возле кибиток дети подошли знакомиться. Он был очень приветлив, оделил каждого горсткой семечек, потом показал нехитрый фокус с камешком, который вдруг исчезал у него из руки. Дети были в восторге! Они просили показать ещё, но Сидор сказал, что показывать одно и то же неинтересно. Посмотрев на огорчённые ребячьи рожицы, он вдруг улыбнулся и сказал, что знает ещё один фокус.
        — Но для него нужен перстень с большим камушком. Принесёте — покажу. Да, не бойтесь,  — засмеялся он над притихшими детьми,  — я его не съем, отдам обратно!
        — Но у нас нет такого,  — сказал один из ребят.  — У девчонок есть колечки, есть и с камушками, но те камушки маленькие.
        — Ну, что ж делать? Нет, так нет,  — ответил Сидор и стал аккуратно складывать и убирать остатки трапезы.  — Ехать пора.
        — Подожди, дядя,  — вдруг схватила его за рукав девчушка,  — у нашей Графиньки есть колечко с большим камушком. Вот только даст ли?
        — Да она и не показывает его никому,  — возразила другая.  — Носит на шее, на цепочке, прячет вечно под кофту и злиться, если попросишь только посмотреть.
        — Ну, а если она не показывает его никому, как вы узнали о колечке?
        — А она когда купалась, кольцо у неё из-за ворота рубахи и выскользнуло.
        — То есть скрыть от вас ничего нельзя?  — улыбнулся Сидор.
        — Может, попросим? Вдруг даст?  — спросила остальных первая девочка.
        — Не, не даст,  — уверенно ответила девчонка постарше.  — Ты же знаешь! Только разозлиться.
        — Ну, если разозлиться, то не надо,  — сказал Сидор и примирительно добавил: — Давайте уж я вам ещё разок фокус с обычным камешком покажу. Но на этом — всё! Мне ехать нужно.
        Во время всего этого диалога Мирко наблюдал за всеми его участниками издалека. Он не мог слышать ни слова, но опять поймал себя на мысли, что Сидор ему не нравиться. Только теперь к этому ощущению добавилась какая-то тревога. Уж очень странным было появление этого человека именно в тот момент, когда табор ушёл в сторону от сёл и деревень. Подозвав пробегавшего мимо мальчишку из числа тех, кто говорил с чужаком, Мирко спросил, о чём был разговор. Тот всё очень подробно рассказал, даже изобразил, как чудесно исчезал камешек в руках дядьки. Его рассказу помогли ещё несколько присоединившихся ребят. Вот теперь Мирко встревожился не на шутку. Его насторожил разговор о перстне, который Баська носила на шее. Немного подумав, он подозвал Лачо и велел ему проследить за Сидором: куда он направится, что будет делать, с кем встречаться, о чём говорить.
        К тому времени, когда Лачо выехал из табора, Сидор уже скрылся из глаз. Но это не волновало подростка. Развилок на дороге до ближайшей деревни не было, а там — или он нагонит Сидора, или спросит у людей, в какую сторону направился только что проехавший человек. Впрочем, Лачо надеялся на быстроту ног своего коня и на то, что «фокусник» погони никак не ожидает, значит, торопиться не станет. Так и случилось. Вскоре Лачо увидел вдали фигуру всадника. Он тут же придержал бег коня и, оставаясь на таком расстоянии от Сидора, чтобы не вызвать у него подозрений, продолжил путь. Но Сидор действительно не ждал никакого подвоха. Он ехал спокойно, ни разу не оглянувшись. В деревне он не задержался. За околицей дорога делилась надвое, а вскоре начинался лес. Здесь Лачо на какое-то время потерял всадника из виду. Он направился прямо, но через некоторое время понял, что выбрал неправильный путь, поскольку, даже пустив коня вскачь, не увидел впереди никого. Ему пришлось вернуться к развилке и ехать по другой дороге. Примерно через час Лачо, наконец, опять увидел впереди того же всадника. Больше он его уже не
терял.
        Вечером Сидор въехал в большое село и направился на постоялый двор. Когда Лачо тоже оказался в селе, то засомневался: продолжил ли «фокусник» путь, не задерживаясь, или нашёл ночлег. Но рассудив, что утомлённая лошадь нуждается в отдыхе, а ночные дороги опасны для одинокого путника, он решил, что Сидор где-то заночевал. Вскоре Лачо нашёл и постоялый двор, а в нём — конюшню, а в ней — усталую лошадку, которую днём видел возле родного табора. Сидор был здесь.
        Найти его не представлялось подростку трудной задачей, так как нуждающихся в ночлеге в селе было немного: базара в этот день не было, церковных праздников тоже. Но, зайдя в общую комнату, где стояли столы и лавки, Лачо Сидора не обнаружил. Между тем уже стемнело. Лачо вышел, обошёл здание, внимательно разглядывая окна. Рядом росли несколько старых груш. Забраться на одну из них было для мальчика делом одной минуты. Устроившись в развилке ветвей, он разглядывал доступные ему три окна. «Фокусника» нигде не было. В одной из комнат, которую было видно лишь частично, сидел за столом мужчина в парике. На нём был тёмный камзол, на фоне которого белели кружева воротника сорочки. Он разговаривал с кем-то, кого Лачо со своего места не видел. Он уже собирался спуститься, чтобы залезть на другое дерево, как вдруг собеседник человека в камзоле подошёл к окну. Это был Сидор. Он постоял, потом повернулся и ушёл вглубь комнаты. Лачо быстро спустился с груши и вернулся во двор. Искать возможность незаметно подняться наверх не пришлось: полутёмная общая комната освещалась лишь огнём в печи, лестница была полностью
погружена во мрак. Поднявшись, Лачо, бесшумно ступая, пошёл вдоль закрытых дверей, прислушиваясь к звукам за ними. Голоса были слышны только за одной. Нужно было что-то придумать, чтобы без помех слушать, о чём там говорят. Из комнаты, расположенной слева, слышался богатырский храп. Справа было тихо. Лачо решил рискнуть. Нажал осторожно на дверь — она оказалась незапертой. Открыв щёлку, он прислушался ещё раз. Тишина. В этот момент раздались шаги на лестнице — кто-то поднимался наверх. Выбирать не приходилось, и Лачо скользнул внутрь, прикрыв за собой дверь. Шаги звучали всё ближе. Но вот — звук открываемой где-то рядом двери, и всё смолкло. Переведя дыхание, Лачо шагнул к стене, за которой находился Сидор и человек в камзоле, и приник ней ухом.
        — …перстень её матери. Ты понимаешь, что все наши усилия, весь риск, на который мы пошли,  — всё, всё будет напрасно, если девчонка, став взрослой предъявит права на наследство. Ей и бумаг никаких не нужно будет! Покажет кольцо — и всё! Она — дочь графа и единственная наследница!
        — Но как? Как может перстень что-то доказать? Да мало ли таких побрякушек на свете?  — голос Сидора был менее чётким, видимо, он стоял дальше от стены.
        — Ты думаешь? А много ли ты видел таких побрякушек, которые несут на себе двойной герб — графа-отца и матери — французской дворянки?
        — Но если бы это было так, то почему цыгане не бросили кольцо? Зачем им такой риск? Их и так считают похитителями детей. Зачем им нужно таскать с собой такую опасную штуку?
        — О цыганах мы ещё поговорим,  — в голосе послышалась явная угроза.  — А вот вы, сударь, ничего не знаете, и пытаетесь при этом делать какие-то выводы. И не хотите признать неизбежность моего плана. Кольцо выглядит совершенно обычно, хотя, несомненно, очень дорого. Чтобы увидеть гербы, необходимо сдвинуть камень. Для этого нужно на него слегка нажать и повернуть.
        — А позвольте узнать, как вам стало это известно?
        — Могу и не позволить. Отвечать вам или нет — моё решение. Но я скажу. Я сам видел этот перстень. Видел, как дарил его жене сам граф. Я был при этом. И, хотя мне тогда было совсем немного лет, помню всё очень хорошо.
        Сидор некоторое время молчал.
        — Но она — ребёнок. Прошло уже много времени, она могла всё забыть.
        — Забыть?! Что? То, что на её глазах погибли отец и брат? То, что она жила в удобстве, чистоте и сытости? То, что могла позволить себе любые капризы, потому что её баловали? Вы, сударь, что, издеваетесь надо мной? Такое не забывают!
        — Но неужели вы способны убить ребёнка?!
        — А вы предпочитаете умереть сами? Или вас больше устраивает перспектива попасть на каторгу? Так я вам открою маленький секрет: уж лучше умереть сразу, чем гнить заживо где-нибудь в рудниках. Ну, что вы выберете?.. Молчите? Вы хотите, чтобы всё пришло к вам само, чтобы кто-то сделал за вас всю работу, а вам только награда досталась? А так не бывает. Вы и так сделали для этого гораздо меньше других!.. А что до молодой графини, я вам вот что скажу. Пусть вас не мучает совесть, она умерла уже давно. Тогда, на пожаре. Так что мы просто приведём действительность в соответствие с убеждением людей.
        — Но может быть, просто выкрасть кольцо? Ведь вы сами сказали, что это её единственное подтверждение происхождения, а значит, и прав на наследство. Нет кольца — нет доказательства!
        — А вы уверены, что она не знает, как открывать перстень? Убеждены, что никто этого не видел? Нет, можно, конечно, на всякий случай вырезать весь табор. Но такой кровожадный вариант вас ведь устроит ещё меньше? Кстати, с цыганами, тоже надо будет разобраться. Когда найдём девчонку у них, сначала, пожалуй, обвиним их в краже ребёнка. Под угрозой суда они нам выплатят ту сумму, которую мы назовём, пусть даже после этого у них ничего не останется. Они это заслужили, пусть не укрывают графских наследниц!  — и он засмеялся в восторге от своей новой идеи.
        — Значит, нет никакого другого варианта?
        — Нет.
        Наступило молчание.
        — Когда же начнём?  — Сидор говорил тихо и как-то обречённо.
        — Подождём, пока прибудут остальные, чтобы не думали, что могут остаться чистенькими. Это может занять…примерно неделю. Вот тогда и начнём.
        — А если табор к этому времени уйдёт?
        — Вот это уж — ваша забота. Кажется, вы говорили, что сделали заказ этому цыгану. Вот и пусть они его выполняют. Время и пройдёт.
        Дальше Лачо решил не слушать, всё и так было предельно ясно. Спустился вниз, нашёл хозяина, попросил ночлега. Его за небольшую плату пустили на сеновал. Перекусив тем, что взял с собой, Лачо заснул, а чуть свет — уже седлал коня. Обратный путь прошёл без приключений, и к полудню он уже рассказывал Мирко свои тревожные новости. Чергэн тоже была рядом. Когда Лачо замолчал, Мирко взглянул на жену. Она кивнула и вышла из шатра. Найти Баську, как всегда, было просто: она вертелась возле лошадей. Когда Чергэн сказала, что её ждёт отец, Баська удивилась. Не часто Мирко говорил с ней. Она вошла в шатёр и сразу почувствовала нечто необычное. Отец и Лачо сидели рядом и были необычно серьёзными. И вдруг опять появилась эта навязчивая мысль, что её просватали. Неужели ей всё же придётся покинуть Мирко, Чергэн и ставший родным табор?.. На глаза навернулись слёзы, а сердце застучало часто-часто. Поэтому она не сразу поняла просьбу отца:
        — Баська, покажи мне твоё кольцо. Я хочу рассмотреть его получше.
        Это было и вовсе необычно. Но настоящее изумление пришло позже, когда Мирко взял протянутый ему перстень, осторожно надавил на камень пальцем и повернул… Камень с тихим щелчком отошёл в сторону. Под ним было небольшое углубление. Четыре пары глаз внимательно рассматривали его. Там виднелся вдавленный рисунок: два причудливо переплетённых герба.
        — Ты знаешь, что это такое?  — спросил Мирко.
        — Нет,  — ошарашено ответила Баська.
        — Ты не знала, что перстень открывается?
        — Нет.
        — А что это за рисунок, ты знаешь?
        Баська всё пристальней вглядывалась в открывшуюся под камнем ямку. Наконец, она тихо сказала:
        — Справа — герб маминой фамилии, а рисунок слева очень похож на наш герб…  — и замолчала, опустив голову. Впервые за время пребывания у Мирко она произнесла фразу, сразу отделившую её от цыган. Ей почему-то стало стыдно. Щёки запылали, она не смела поднять глаз. Как будто, признав свою принадлежность к маленькой картинке в перстне, она обидела этих людей. А ей так хотелось быть такой же, как они, одной из них! Но она — другая, теперь уже навсегда. Кто же в этом виноват? Чергэн подошла и обняла её за плечи:
        — Не расстраивайся. Вот, возьми своё кольцо. Береги его и не показывай никому. А теперь иди, поиграй.
        Баська вышла, но не знала, куда идти, чем заняться. Всё вдруг словно изменилось. Она пошла к реке, села на берегу и, ни о чём не думая, стала смотреть на бегущую мимо воду.
        А в шатре Чергэн и Мирко собрались несколько цыган и слушали Лачо, который повторял свой рассказ. После этого стали думать, как поступить, чтобы и Баську спасти и на табор беду не накликать. Сначала предлагали немедленно уйти, скрыться. Но Мирко возразил:
        — Сейчас нам известно, что они задумали и когда будут действовать. Если уйдём, то на какое-то время спрячемся, но скоро зима, придётся жить в деревне, в мороз по дорогам не побегаешь, да ещё с детьми и стариками. Там нас найдут легко.
        — Тогда нужно спрятать её.
        — А где? В другом таборе?
        — Да на твою Баську уж сколько семей глаз положило! Она в округе всем известна. Только свистни — враз прибегут! С радостью к себе возьмут. Кто ж не захочет себе в невестки такую красавицу получить! Да ещё и работящую. Это ж не девчонка — клад! Таких ещё поискать надо.
        — Ты правильно сказал, что в округе её хорошо знают. Ну, и сколько, ты думаешь, понадобиться времени, чтобы узнать, куда, в какой табор её просватали?
        Идеи появлялись, но ни одна из них не годилась, против неё тут же находились очень веские аргументы. Решение пришло вместе с Бабкой, которая тоже пришла на этот совет. Правда, подошла она позже и сидела молча, слушая разговор мужчин. Потом её присутствие заметили, заметили также, что она помалкивает. Тогда к ней обратились с прямым вопросом, что она сама думает по этому поводу. Бабка, как всегда была лаконична.
        — Они хотят убить Баську. Но мёртвого убить нельзя. Пусть считают, что её уже нет. Тогда они успокоятся, и табор не тронут.
        — Это как же? Спрятать её что ли? Так надолго не спрячешь, да и найти могут. Тогда и её не спасём и самим несдобровать.
        — Э-э-э, зачем прятать? Вот я сюда шла, Баську видела. Сидит себе на высоком берегу и в воду смотрит. А ну как у неё голова закружится? Что падает в воду — обратно не возвращается. Мало ли детишек в речках тонут?
        — Да она плавает, как рыба. Что с ней в реке сделается?
        — Сильные вы, мужики, а глупые. Что плавает девчонка, вы знаете, я, а те, что её ищут, знают? И потом, что ж, только от неуменья тонут-то? Вон, в омутах у мельниц, сколько народу гибнет.
        — А саму-то девчонку куда деть?
        — Ну, уж это вы придумайте! Не всё мне за вас решать. Только не слыхала я, чтобы у богатых господ нигде хороших знакомых или дальних родственников не было. Видно цыганская дорога — не для неё, пусть к своей жизни возвращается, если сможет. Так что — думайте, а я пойду. Устала с вами.
        Вскоре приблизительный план был готов. Оставался только один вопрос: есть ли для Баськи на свете место, где бы она смогла спокойно жить, не опасаясь, что её найдут убийцы отца и брата.
        Вечером Мирко и Чергэн снова позвали Баську и просили подумать, помнит ли она о каких-нибудь родных или друзьях отца или матери. Но ей ничего на ум не приходило. На этом день закончился и каждый лёг с невесёлыми мыслями.
        Ночью Баське приснился отец. Он смеялся, гладя её по голове, и показывал рукой на гостя, который улыбаясь и поглаживая пальцами усы, стоял посреди их великолепной залы. Его она видела совершенно отчётливо, тогда как отца просто ощущала рядом. Гость что-то говорил, но Баська никак не могла понять — что. Слова казались знакомыми, но совершенно непонятными. Отец наклонился к её уху и чётко произнёс: «Это по-польски — здравствуй».
        Баська открыла глаза и резко села. Солнце только-только выглянуло из-за горизонта. Стояла удивительная тишина. От реки полз туман, и было зябко. Сон, такой чёткий и яркий, всё ещё владел ею, она как будто до сих пор ощущала прикосновение руки отца. Но теперь она понимала, что это был не просто сон. Она знала этого человека. И помнила, в каком городе он живёт. Теперь она знала, у кого просить помощи. Отец ей говорил, когда знакомил с этим усатым господином: «Если когда-нибудь тебе понадобиться помощь, пан Янош всегда будет рад тебе её оказать». А гость кивал головой и с улыбкой поддакивал: «Так, так, то правда».
        Когда Мирко проснулся, Баська рассказала ему про свой сон и воспоминания, которые вызвали его. Мирко оживился. Теперь понятно было, что план осуществим, хотя и связан с большими трудностями: больно далеко было идти до того города в Речи Посполитой.
        — А как его разыскать в том городе, ты знаешь?  — спросил он Баську.
        — Пан Янош держит школу, где учит людей биться на шпагах. Надо просто спросить, где такая школа в этом городе находится.
        Как это просто звучало! Но времени не оставалось, а других вариантов не было. Начали готовиться. Нужно было выбрать кого-то в провожатые Баське, придумать, как обставить её «гибель» в реке, решить, ставить ли всех в таборе в известность. В конце концов, решили, что знать правду будут всего несколько человек.
        В самом разгаре этих хлопот появился Сидор. Всё такой же суетливый, говорливый и неприятный. Мастера для выполнения заказа ему указали, и Сидор, сгрузив возле его шатра два сундука довольно потрёпанного вида, уехал.
        А Баська загрустила. Она так боялась, так не хотела покидать табор в результате сватовства! Теперь причина поменялась, но уходить всё же придётся! Ей было страшно остаться и постоянно ждать беды, но и уход в неизвестность её тоже пугал. Дальняя дорога, хоть и с попутчиком, вызывала тревогу и неуверенность, а окончание пути и вовсе было непредсказуемым. Как-то её встретит пан Янош? Если вообще они его найдут. А если не найдут? Что тогда делать, куда идти?
        Провожатым с Баськой должен был идти Гожо. Договорились, что он якобы поедет навестить могилу прадеда, который, как говорил всем Мирко, стал ему часто сниться. Гожо уехал из табора за день до запланированного исчезновения Баськи и ждал её в условленном месте. Он взял лёгкую повозку с парой лошадей (одну нельзя, дорога дальняя, вдруг, что случиться с лошадью; а так — есть вторая). К месту встречи Баську должен был доставить один из посвящённых в план мужчин.
        Всё получилось на удивление гладко. Попрощались с Баськой ещё на рассвете. Чергэн подарила ей колоду карт, сказав, что говорить они будут только с ней.
        — Помнишь, что говорила тебе Бабка? Не запоминай значение, а слушай свои чувства. Карты — они для каждого свои. Так и с людьми. Доверяй своему сердцу, а не глазам и ушам.
        Мирко молчал. Потом присел перед Баськой — огромный, лохматый — взглянул в глаза и серьёзно, как никогда ещё с ней не говорил, сказал:
        — Ты покидаешь табор, но табор больше никогда не покинет тебя. Он останется в тебе, в твоей душе, потому что в ней есть кусочек цыганского духа. Иначе ты не смогла бы жить с нами, не научилась бы быть цыганкой. Запомни: что бы ни случилось, ты всегда сможешь вернуться, и тебя примет любой табор, как свою. Там ты всегда найдёшь любую помощь. И ещё,  — он взял её за руку,  — Ты очень сильная. Ты сильнее, чем сама себя считаешь. Всё, что ты захочешь — сбудется, ты сумеешь этого добиться. Не бойся, иди и не оглядывайся. Только помни, я всегда буду считать тебя своей дочкой.
        Мирко поцеловал её в лоб и сразу отошёл. Чергэн тихо плакала, обнимая Баську. Пора было отправляться. Лачо шёл с Баськой к реке, чтобы потом поднять тревогу. Они уже отошли от шатров, когда заметили, что на камне возле тропинки сидит Бабка. Она никогда так далеко не уходила, поскольку ей трудно было передвигаться. Бабка поманила их рукой. Когда они подошли, перекрестила Баську.
        — Благослови тебя Господь и Чёрная Кали. Пусть дорога твоя будет лёгкой, а её конец удачным.
        Потом протянула ей небольшую ладанку на кожаном шнурке.
        — Возьми от меня памятку. Здесь зёрнышки хитрые. Кинешь одно в питьё человеку — он уснёт сладко и проспит без просыпа несколько часов. Если два — с человеком можно делать всё, что хочешь, он не почувствует. А бросишь три — больше не проснётся никогда. Всякое в жизни случается, может, и мой подарок пригодится. Благодарить меня не надо,  — добавила она, увидев, что Баська порывается что-то сказать,  — ты же знаешь, что не люблю я этого. И ещё запомни, что скажу. Не плачь никогда. Будет трудно или больно — не плачь. А если не можешь сдержаться — пусть твоих слёз никто не увидит. Редко я гадаю всерьёз, а вчера карты раскинула. Всё тебе удастся, вернёшься сюда богатой да знатной. Теперь иди, пора. И я пойду к себе.
        И старуха заковыляла обратно к шатрам, ни разу не оглянувшись. Баська озадаченно взглянула на Лачо:
        — Почему она сказала, что я вернусь, да ещё и знатной?
        — Я не знаю. Но всё, что она говорит, всегда сбывается. Так что выходит, что ты вернёшься, сестрёнка!
        Баська, опустив голову, зябко повела плечами. Хорошо ему говорить! Он-то остаётся, никуда не из табора не уходит. Когда ещё всё сказанное Бабкой сбудется! Если вообще сбудется. Она вздохнула, повесила ладанку на шею и спрятала за ворот, к перстню и медальону.
        На следующий день в табор приехал Сидор за своим заказом. Но на этот раз он был не один. С ним появился человек, одетый, как купец, но своим поведением и властными манерами он больше походил на знатного господина. Они явились около полудня и сразу направились к шатру Мирко. Он сам вышел к ним навстречу.
        — Доброго здравия,  — неуверенно приветствовал его Сидор.  — А я вот за своим заказом… А что это у вас происходит?  — озадаченно спросил он, оглядываясь вокруг: люди были явно чем-то взволнованы, они стояли кучками, что-то обсуждая, и нет-нет, да поглядывали в сторону шатра Мирко. Дети не бегали, как обычно, по всему табору, а стояли притихшие каждый у своего шатра.
        Мирко, как бы нехотя, ответил:
        — У нас сегодня печальный день. Вчера утонула в реке моя дочь. Река унесла её, и мы даже не можем похоронить нашу Баську.
        — Кого?  — удивился Сидор.
        — Баську. Так звали мою дочь.
        — Так она утонула?  — холодно переспросил «купец».  — Зачем же понадобилось лезть в воду? Жары давно уж нет.
        — Она упала с высокого берега. Оступилась,  — пояснил Мирко.  — С ней был мой сын, но он не умеет плавать и ничего сделать не мог. А когда прибежали другие, было уже поздно… Но это наши печали, они вас не должны интересовать. Сундуки готовы, и мастер ждёт платы.
        С этими словами Мирко ушёл в шатёр.
        — Экий хам!  — возмутился «купец».  — Мог бы, и проводить к этому мастеру!
        — Тише, не нужно начинать скандал. Тем более что всё разрешилось теперь само собой и наилучшим образом,  — тихонько произнёс Сидор.
        — Я бы предпочёл удостовериться в её гибели, но… коль скоро это невозможно — придётся поверить без доказательств. И всё равно, мне не нравиться это! Я привык доверять больше своим глазам, чем ушам.

        Дорога

        Баська ехала в повозке вместе с Гожо. Дорога, лошади, скрип колёс — всё было привычно. Только не хватало других, ставших необходимыми, звуков: плача младенцев, возни ребят, погавкивания собак, переговоров и тихих напевов женщин. Сейчас они ехали в полной тишине. Лес начала сентября тоже стоял притихший, и часто единственным звуком в нём было шуршание дождя по листьям. Грусть расставания с табором усиливалась тоскливой погодой и приметами наступающей осени. Баська, несмотря на слова Бабки, то и дело шмыгала носом и тихонько всхлипывала, уткнувшись в колени. Гожо, от природы немногословный, утешать не умел. Он только время от времени говорил:
        — Не плачь. Всё будет хорошо, вот увидишь.
        Но Баська не верила, что теперь когда-нибудь ей будет хорошо.
        Пока ехали по территории России, было вполне сносно. Ночевали, в основном, в повозке, но бывало, что их пускали на ночлег на сеновал или даже в дом. Даже ночёвка в сарае была удачей, ведь ночи становились всё холодней.
        Недалеко от границы случилась беда: на них напали лихие люди. Повозка Гожо выглядела бедно, но вид окруживших её людей был ещё плачевней. В лохмотьях, босые, со всклокоченными бородами — они производили жуткое впечатление. Гожо пытался говорить с ними, сказал, что у них нет, ни денег, ни ценностей, даже еды нет. Последнее было сущей правдой, так как всё, что им удалось получить в последней деревне, они уже съели. Но в ответ раздался хриплый смех:
        — Совсем ничо? А лошадки? Они-то нас не один день прокормят! Вон, какие упитанные. За них хорошую цену дадут! Да и повозка неплоха, крепкая ишо. А ну, выметайтесь! Дале ножками потопаете.
        Гожо с Баськой вытащили из повозки, которую тут же угнали куда-то в лес. У Гожо отобрали узелок, в котором были кое-какие вещи в дорогу. Потом решили обыскать и его самого. Вот тут случилось самое плохое: обнаружив в поясе, надетом под рубахой на голое тело, несколько монет, хранимых на самый крайний случай, разбойники рассвирепели от мысли, что деньги могли уйти из их рук и избили Гожо так, что он не смог подняться. Баська, отбежавшая в сторону, вернулась и, глотая слёзы, старалась вытереть куском оторванного рукава кровь, обильно сочившуюся из разбитого рта Гожо. Разбойники в это время были заняты делёжкой монет. После этого они двинулись вслед за угнанной повозкой, как вдруг один из них оглянулся и что-то сказал остальным. Все повернули назад.
        — А ну-ка, посмотрим, что у ней под кофтой. Може, золото, али камушки?  — с этими словами один из мужиков протянул к Баське грязную руку с растопыренными пальцами. Баська шарахнулась в сторону, но отбежать не успела: споткнувшись о подставленную другим мужиком ногу, она упала на землю. Сейчас же вскочила, с ужасом озираясь кругом. Потом кто-то схватил её сзади. Кошмар повторялся. Она завизжала и, извернувшись, вцепилась зубами в руку, державшую её. Рука разжалась. В это время откуда-то из леса раздался свист. Подступающий опять к Баське мужик остановился, прислушиваясь, и тут же поднял голову Гожо:
        — Побойтесь Бога! Она же ещё ребёнок! Вы уже отняли у нас всё, оставьте хоть жизнь!
        Это ли подействовало на нападавших, или, скорее, предупредительный свист, только они остановились, и один из них сплюнул на землю:
        — Ладно, живите пока…
        И они ушли. Баська ощупала себя. Кольцо матери, медальон и ладанка Бабки были целы. Она встала рядом с Гожо на колени. Её колотила неудержимая дрожь, но слёз больше не было. Потом Баська услышала новые звуки: скрип колёс, пофыркивание лошадей и человеческие голоса. С той же стороны, откуда двигались и они с Гожо, ехали несколько телег, груженных овощами. Увидев возле дороги двух бедолаг, возницы остановились и подошли. Коротко рассказав, что их ограбили, Баська стала просить помочь Гожо, который впал в забытьё. Посоветовавшись, возницы освободили немного места на одной из телег, частично переложив поклажу на другие, и поместили туда бесчувственного человека. Баську посадили на другую телегу рядом с возницей, и тронулись в путь. Их отвезли в женский монастырь, куда везли урожай. Здесь хорошо умели оказывать больным помощь. Пострадавших разместили в низком длинном доме, расположенном вне стен монастыря, но прилегающем к каменной стене, огораживающей монастырский двор. Сначала каждому из них выделили по маленькой комнатке, напоминающей келью, но Баська никак не соглашалась оставить брата одного, её
просто невозможно было отогнать от его постели. Тогда ей постелили на лавке в этой же комнате. Несколько дней Гожо почти не приходил в себя. Монахини вправили ему вывихнутую ногу, поили какими-то снадобьями, смазывали чёрные кровоподтёки неприятно пахнущей мазью. Баська не отходила от него. Когда у Гожо усилилась лихорадка, она не спала всю ночь, потому что слышала, как одна сестра сказала другой, что «он может умереть от сильного жара». Ночь напролёт Баська меняла ему мокрое полотенце на голове, поила водой, вливая её по ложечке ему в рот, и с одинаковым ужасом прислушивалась то к неистовому бреду, то к внезапно наступавшей тишине. К утру, когда уже послышались птичьи голоса, Гожо перестал метаться и срывать со лба холодный компресс, затих, дыхание выровнялось. Баська, в испуге от такой перемены, помчалась за монахинями, громко застучала в запертые ворота. Пришедшая на её зов сестра осмотрела больного, улыбнулась и погладила Баську по голове:
        — Он просто спит. Теперь всё будет хорошо.
        И Баська ей как-то сразу поверила. А, поверив, ощутила вдруг такую слабость, что почувствовала даже, как дрожат ноги. Как добралась до лавки, она не помнила.
        Проснулась она от звука своего имени. Открыла глаза и увидела Гожо, сидящего на постели напротив. Он улыбался. Тут же в комнате была одна из монахинь и тоже улыбалась. Это было так непривычно после всего пережитого за последние дни, что показалось Баське продолжающимся сном. Но во сне не бывает таких чудесных запахов: свежего, ещё тёплого хлеба и парного молока. Она вдруг ощутила волчий аппетит. Она села и действительно увидела на столе буханку хлеба с румяной корочкой и крынку молока. Баська тут же подсела к столу и, отломив горбушку, с наслаждением впилась в неё зубами. Тут ей вдруг пришла в голову совсем другая мысль.
        — А тебе разве можно сидеть?  — спросила она у Гожо, наскоро прожевав кусок хлеба.  — Ты ведь только что бредил.
        Монахиня тихо засмеялась, а Гожо ответил:
        — Не только что. Это было вчера. А сегодня мне уже лучше.
        Баська ничего не понимала. Озадаченно глянув в окно, она убедилась, что утро ещё не закончилось. Она точно помнила, что прилегла спустя немного времени после рассвета. Почему же он говорит — вчера? Ответила на её немой вопрос монахиня:
        — Ты проспала сутки, милая. Это тебе на пользу. А сейчас пей молочко.
        Удивление, недоумение — ничего не могло испортить разыгравшегося аппетита. После еды Баська почувствовала себя вполне отдохнувшей, но к вечеру усталость навалилась вновь. Правда, на этот раз она проспала лишь до утра следующего дня.
        Гожо, как только почувствовал, что силы возвращаются к нему, стал помогать в монастыре всем, чем мог. Починил замок на воротах, который плохо запирался и ещё хуже отпирался; почистил колодец (Баська и не знала, что он это умеет); помог кузнецу перековать лошадей; побелил печи в доме, где они с Баськой жили. Постепенно состояние его позволило думать о продолжении пути. Монахини предприняли попытку уговорить его остаться ещё хоть ненадолго, но он не согласился: и так много времени потеряли, а скоро — холода. А вот Баське предложили остаться в монастыре навсегда. Сёстрам понравилась эта девочка — слабая и самоотверженная, исполнительная и весёлая. Она не пропустила ни одной службы, если не считать первых, самых тяжёлых дней пребывания в монастыре. Она бы стала хорошей помощницей, а после — приняла бы постриг и стала одной из них. Но Баська только головой покачала на их уговоры. Здесь было хорошо, спокойно, но жить тут постоянно она бы не смогла. Сама она это скорее ощущала, чем понимала, но отказалась категорически, хотя и постаралась, как могла, смягчить отказ.
        В дорогу им собрали харчи, самих одели потеплее, но дальнейший путь теперь должен был стать для них гораздо труднее и дольше, ведь им предстояло идти пешком. И хоть Польша была совсем рядом, впереди было ещё много вёрст.
        Границу перешли совсем просто: в расположенной рядом деревне им объяснили, как найти тропу через лес, и ночью они отправились. Ночь была ветреная, облака то и дело закрывали луну — единственный источник света. В лесу становилось так темно, что порой приходилось останавливаться. Но, в конце концов, лес закончился, они вышли на простор убранного поля. В деревне их предупредили, что граница где-то в лесу, значит, они пересекли её, не заметив этого. Может, она шла по болотцу, в котором они вымокли, а может, по тому ручью, который перешли по скользким камням. Теперь они стояли в тени последних деревьев и всматривались в пространство. Это была уже территория Речи Посполитой.
        За остаток ночи Гожо с Баськой успели отойти довольно далеко в сторону от леса. Немного отдохнув, зарывшись в стог сена на скошенном лугу, они отправились вглубь страны по дороге, обнаружившейся недалеко от этого места. Припасы, захваченные из монастыря, давно закончились, и теперь им предстояло либо просить милостыню, либо попробовать зарабатывать себе на еду. Решили, что просить они будут лишь в самом крайнем случае. Гожо многое умеет, Баська тоже не безрукая, авось, как-то удастся прокормиться. На деле оказалось всё не так просто. Здесь, в Польше, к цыганам было далеко не такое спокойное отношение, как в России, и они почувствовали это в первой же деревеньке. Им не просто не давали работы, а гнали прочь. Языка Баська не знала, но общий смысл сказанного понять было не сложно. Некоторые слова были очень похожи на русские, а интонация, с которой их произносили, столь красноречивой, что переспрашивать не хотелось.
        В этот день ничего съестного приобрести в деревне не удалось. Пришлось удовлетвориться поздней черникой, кое-где ещё висевшей на кустиках с почти облетевшей листвой, горьковатой брусникой и обжаренными на костре грибами, находить которые Баська лихо научилась у цыганят. Да ещё Гожо, когда он отправился к роднику, посчастливилось набрести на необобранный орешник, и они запаслись орехами впрок. Ночевали опять в стоге сена.
        На следующий день дошли до небольшого городка. Здесь немного заработать смогла Баська. Получилось это неожиданно. На площади в центре городка сидел человек в залатанной одежде и наигрывал на свирели. В шапке у его ног лежало всего несколько мелких монеток. Баське понравилась мелодия, которую выводила свирель. Она подошла поближе. Музыкант с надеждой поднял на неё глаза, но, увидев перед собой цыганочку, вновь уставился на землю перед собой. И тут Баська сняла с себя тёплый платок, в который куталась, передала его Гожо и, сначала несмело, а потом всё более уверенно, начала танцевать. Это был странный танец. Движения цыганской пляски замедлились и, подчиняясь грусти свирели, стали более плавными, неожиданно томными. Постепенно мелодия захватила Баську, всегда с лёгкостью схватывавшую новый ритм, она забыла, где находится. Она просто танцевала. Для себя. Заинтересовавшись необычностью картины, стали подходить люди. Музыкант, сначала с удивлением глядевший на черномазую девчонку, заметил подходивших людей, заиграл громче. Потом темп музыки постепенно стал ускоряться, и, подчиняясь этому, ускорились
движения юной танцовщицы.
        Когда и музыка и танец закончились, люди зашумели, в шапку стали падать монеты. Музыкант взглянул на Баську, улыбнулся, повёл рукой — мол, танцуй ещё! Потом ссыпал полученные деньги в кучку у своих ног, разделил её на две равные части. Жестом показал, что половина заработка принадлежала Баське. Она улыбнулась в ответ, кивнула.
        Теперь мелодия была быстрая, зажигательная. Свирели помогал Гожо, хлопавший в ритм ладонями. А Баська опять танцевала.
        Вечером путешественники стали обладателями суммы, которая позволила им купить простой еды и переночевать под крышей. Правда, это был простой сарай, но зато их окружали настоящие стены, а сверху не капал дождь. И солома, на которой они спали, была сухая.
        Наутро решили задержаться здесь на несколько дней, заработать ещё немного денег на дорогу. Музыкант был только рад этому, ведь даже половина заработанных с помощью Баськи денег, была больше того, что он получал, в одиночку играя на своей свирели. Но дольше пяти дней им поработать не пришлось. Нужно было торопиться, чтобы успеть до сильных холодов дойти до города Речица.
        Денег, что удалось собрать, хватило ненадолго, хоть они и старались быть экономнее. За ночлег больше не платили, ночевали, где придётся, покупали только еду. Когда потратили всё до конца, им оставалось идти ещё столько же, сколько они шли по дорогам Речи Посполитой. Стало заметно холоднее, траву на рассвете прихватывало морозом. В стогах к утру, они замерзали так, что долго потом не могли согреться, и поэтому старались найти какой-нибудь другой выход. Приходилось тайком забираться в сараи или риги. Гожо, чтобы прокормиться, мастерил силки и расставлял их в лесу. Но для того, чтобы еда оказалась у них в руках, она должна была сначала попасться в эти силки. Это требовало времени, которого оставалось всё меньше — зима с каждым днём приближалась.
        Однажды им повезло. Они встретили цыганский табор, идущий им навстречу. Хотя они были чужаками для этих людей, их накормили, а ночь, проведённая в шатре, показалась Баське сказочно прекрасной, хоть ничего здесь не напоминало родной табор. Люди были угрюмы и насторожены, дети шныряли между шатрами, не играя, а выискивая, где бы раздобыть что-нибудь съедобное. Бедность, почти нищета проглядывали везде. Никаким ремеслом эти цыгане не занимались. Основной доход приносили женщины, которые промышляли гаданием. Это занятие пользовалось спросом у местных жителей, особенно женского пола. Как ни старалась церковь с этим что-то сделать, как ни запрещала пользоваться услугами цыганок, объявляя их способности либо мошенничеством, либо даром от Лукавого — ничего не помогало. Желание узнать, что же готовит человеку судьба, было сильнее всех запретов. Кроме женщин кое-какие крохи удавалось перехватить детям. Они ходили от дома к дому и просили милостыню, заодно высматривая, где что плохо лежит.
        Проведя в таборе ночь, Гожо с Баськой покинули его. Их пути не совпадали. Да и неуютно было с этими людьми. Они внимательно слушали Гожо, когда он рассказывал о своих родных; удивлялись, что в России относятся к цыганам неплохо, но видно было, что они не верят в эти сказки. Мужчины предложили им остаться. Они говорили, что такой молодой и ловкий парень придётся им весьма кстати, а на его вопрос, какую работу они имеют в виду, засмеялись и весьма прозрачно намекнули, что очень выгодно повстречать гаджо-ротозея. Это совсем не понравилось Гожо. Воровством никогда и никто в их таборе (и в соседних — тоже) никогда не занимался. Воровство считалось позором. Если бы он знал, что скоро и он окажется перед необходимостью совершить этот грех…
        Они вновь шли по дороге, придерживаясь направления, которое показали им на прощанье цыгане. Голод опять шёл вместе с ними. Ночевать опять приходилось тайком. Как-то раз их обнаружили в сарае, куда они только что забрались на ночь. Ничего не желая слушать, цыган вытащили на улицу и, созывая всех людей, повели куда-то на край села. Скоро там собралось, чуть ли не всё здешнее население. Зная уже несколько польских слов, Гожо пытался объяснить, дополняя слова жестами, что они хотели только переночевать. Он тыкал пальцем в себя, Баську, потом показывал в сторону, откуда их привели, и повторял: «Спать. Спать…» Но никто его не хотел ни слушать, ни понимать. Недавно в это село приходили цыганки, и, пока они гадали, мужчины-цыгане, пользуясь тем, что внимание многих селян было отвлечено, много чего утащили из дворов. Правда, ни в дома, ни в сараи они не заходили, и даже из незапертых построек ничего не пропало. Теперь Баську и Гожо приняли, видимо, за тех же или таких же злоумышленников. Все объяснения и уверения были напрасны. Люди гомонили, размахивали руками и не слушали не только пленников, но и друг
друга. Наконец, не придя к единому мнению по поводу дальнейшей судьбы пойманных цыган, их решили запереть до утра, а потом, на свежую голову, решить, что с ними делать дальше. Но ничего хорошего им, по-видимому, ожидать не приходилось.
        Помещение, где они оказались, было крепким, окон не имело, за исключением маленького узкого окошка под самым потолком, через которое пролезла бы разве что кошка. А сбежать было просто необходимо! Гожо ощупал все стены, дверь, влез на стоявшую тут пустую перевёрнутую бочку и осмотрел потолок. Нет, выхода не было. Он сел рядом с Баськой, обнял её и снова сказал: «Ничего, всё обойдётся. Всё будет хорошо». Баська понимала, что хорошо не будет, но она так устала и замёрзла, что, пригревшись под рукой брата, успокоилась и уснула. Осторожно переложив спящую девочку на небольшую кучку соломы, Гожо прикрыл её своей курткой. Затем он встал и решил проверить одну мысль, возникшую у него. Когда их привели, чтобы запереть, он заметил, что строение имеет два входа, скорее всего оно было разделено внутри. По запаху ему показалось, что другая его часть — конюшня. Крыша была общая, значит, здание разделили внутренней перегородкой позже. Был шанс, что эта перегородка либо снизу не была заглублена в землю, либо возле крыши имела хоть какой-нибудь зазор. Что, если этот зазор достаточно велик для того, чтобы в него
протиснуться?
        В сарае было темно, понять, что где находиться, можно было только ощупью. Сначала Гожо решил проверить нижний вариант, но быстро понял, что из этого ничего не выйдет: дощатый пол вплотную был подогнан к стене. Тогда, немного попыхтев, он подкатил бочку к перегородке, установил её дном вверх и забрался на неё. С замирающим сердцем он ощупывал одной рукой крышу, другой — стену. Да! Между крышей и стеной оставалось небольшое свободное пространство. Оттуда пахло лошадьми. Размеры лаза позволяли Гожо, хотя и с трудом, протиснуться на сторону конюшни. Зачем туда лезть и что делать дальше — он не знал наверняка. Вполне могло оказаться, что вторые ворота заперты так же тщательно, как и те, через которые их привели, но не делать ничего, сидеть и ждать развязки, он не мог. Хотелось хоть как-то действовать. Всё равно хуже уже не будет. Тем временем рассвет приближался, нужно было торопиться.
        Разбудить Баську удалось не с первого раза. Она никак не могла понять спросонья, где они, и чего хочет от неё Гожо. Наконец, события прошлого вечера восстановились в памяти полностью. И сейчас же вернулся липкий страх: что с ними собираются делать? Гожо тянул её куда-то и торопил. В конце концов, окончательно проснувшись, она поняла, что от неё требуется. Ощупав руками бочку, к которой её подвёл брат, она вскарабкалась на неё. Пальцами Баське удалось нащупать край лаза, о котором говорил Гожо, но подтянуться, чтобы влезть туда, она не могла. Потом она почувствовала, как слегка покачнулась бочка, и её обхватили крепкие руки. Гожо приподнял Баську и буквально впихнул в щель. Она, не сумев удержаться, упала вниз, в темноту. Больно ударившись локтем и лбом, хотя падение и смягчила солома, густо устилавшая пол, Баська всё же сообразила сразу отползти в сторону. И почти тут же на освободившееся место приземлился Гожо. Здесь было слегка светлее, в темноте раздавалось пофыркивание, тихий перестук копыт, хрумканье. Лошадей было, по крайней мере, две. Продвигаясь всё так же наощупь и велев Баське сидеть на
месте, Гожо отправился изучать пространство. Лошадей было три. Рядом с дверью нашлись два окошка, по одному с каждой стороны. Через них было видно, что конюшню закрыли, просто вставив в щеколду небольшой колышек. А зачем мудрить? Ведь здесь находились только лошади, а они никуда убегать не собирались. Окошки были забиты досками, видно, к зиме, но покачав и потянув одну из них, Гожо попытался освободить место для руки. Доски подавались неохотно и отверстие, которое, в конце концов, удалось сделать, для его руки оказалось слишком мало. Но рука Баськи легко прошла сквозь него, и она вытащила колышек. Дверь была открыта. Вот тут Гожо и пришлось поступиться своими принципами. Он нарушил сразу два закона. Они взяли чужое: без лошадей им не удалось бы уйти от разъярённых их побегом людей. Но это было ещё полбеды, ведь не они же были виноваты! Так сложились обстоятельства. Тем более что Гожо собирался отпустить потом лошадок, а вернутся они к хозяину, или их перехватят другие люди — это уже не будет на его совести. Хуже было то, что он посадил Баську верхом. Этого нельзя было делать никак! Но как иначе её
спасти?
        Из конюшни выехали тихо. Дверь, смазанная заботливым хозяином, не скрипнула. Гожо вновь запер её на колышек. Копыта, обёрнутые обрывками рядна, из которого были сшиты лошадиные торбы, и старых потников, ступали по сырой земле почти неслышно. Они направились шагом в сторону от горевшего перед дверью сарая костра, возле которого сидели двое сторожей. Правда, при этом им предстояло проехать через всё село, но всё равно так было больше шансов остаться незамеченными. Оставив, наконец, селение позади, они пустили коней рысью, а потом — во весь опор, стремясь уйти как можно дальше.
        Спустя несколько минут Баська вдруг осознала, что скачет верхом. Это ещё совсем недавно казалось невероятным, невозможным. Но — вот оно: она на лошади! Удивительно, как быстро тело вспомнило все навыки, которые Баська, тогда ещё Элен, получила, играя с деревенскими ребятами. Казалось бы, за такое долгое время они должны забыться, превратившись в простые воспоминания. Но нет — Баська чувствовала себя уверенно. И вместо страха пришло чувство упоения!
        Пару часов они двигались быстро. Когда встало солнце, Гожо повернул и по какой-то тропе стал уходить в сторону от дороги, которая быстро скрылась из глаз за кустами. Местность постепенно понижалась, вскоре под копытами лошадей захлюпала вода, а впереди показалась речка. Гожо повернул по её течению, и они продолжали двигаться то тихой рысью, то шагом до середины дня, пока не добрались до впадения речки в широкую, серьёзную реку. Теперь по обоим берегам реки был лес. Здесь сделали остановку: отдых был нужен всем. Баська настолько устала, что сама спуститься на землю не могла, оставалось только удивляться, как она не упала с лошади: тело стало словно чужим, оно не хотело слушаться. Сняв девочку с лошади, Гожо усадил её на сухую сосновую хвою, толстым слоем покрывавшую здесь землю, затем разнуздал и обтёр лошадей предусмотрительно снятыми с копыт тряпками, потом стреножил их. Кони тянулись к воде, но Гожо следил за ними, не давая спуститься к реке, пока они полностью не остыли после долгой скачки. Баська дремала, прислонившись к стволу дерева. Гожо спустился к воде, зачерпнул немного небольшим
выщербленным котелком, который подобрал ещё в сарае, и принёс сестре. Она проснулась, сделала несколько глотков, потом, налив немного в горсточку, обтёрла лицо. Холодная острая свежесть оживила её. Тело с непривычки болело в самых неожиданных местах, особенно ноги. Но, если ими не шевелить, не напрягать мышцы, то почти ничего не чувствовалось. Баська осмотрелась.
        — Красиво,  — вдруг сказала она.
        — Что?  — переспросил Гожо, который занимался тем, что пытался обрывками верёвок привязать оторвавшуюся подошву.
        — Красиво здесь,  — повторила она.  — Посмотри, как тихо и спокойно. Я бы хотела остаться здесь.
        — Прямо здесь?
        — Ага. Река красивая и сосны. Вот бы ещё дом здесь стоял, чтобы можно было жить и в окно на всё это смотреть… У отца из комнаты тоже река была видна,  — неожиданно закончила Баська.
        Гожо сразу даже не понял, о чём это она. Он настолько привык считать её сестрой, а Мирко — отцом их обоих, что только спустя несколько секунд сообразил, о ком она говорит.
        — А-а-а!..  — протянул он, не зная, как реагировать. Потом сказал: — Ты почти здесь и останешься. Ведь это — Днепр,  — показал он на реку,  — на его берегу и стоит город Речица, где живёт тот пан, к которому мы идём.
        — Правда? А ещё далеко?
        — Если верхом — дня два, может, и меньше. Но лошадей я отпущу, так что пойдём пешком.
        Произнося последние слова, он нахмурился, понимая, на что обрекает себя и сестру.
        — А пешком?  — тихо, уже без восторга в голосе, спросила она.
        — Наверно, дня четыре.
        — Ладно… Ты не бойся, мы дойдём.
        Она его ещё и утешала! Гожо подошёл, сел рядом, обнял за плечи.
        — Конечно, дойдём!
        Выйти на следующий день не удалось: Баська не могла идти, ноги по-прежнему болели. Глядя на то, как она пытается «расходить» их, Гожо засомневался: может, всё-таки, отдохнув немного, продолжить путь верхом? Но потом другая мысль убедила его в правильности первоначального решения. Если их будут искать, а это очень даже вероятно, то будут искать двух человек на лошадях, никому в голову не придёт, что они могут бросить лошадей, доставшихся им даром. А вот пешие путники подозрения не вызовут. И Гожо, освободив ноги лошадям, стегнул сначала одну, потом другую по крупу и громко свистнул. Топот копыт почти сразу заглушил шум воды в реке и ветер, гудящий в ветках сосен. А на следующее утро они потихоньку отправились дальше.
        Эти четыре дня дались им, наверное, труднее, чем весь предыдущий путь. Постоянно хотелось есть. Один раз Гожо повезло в сумерках сбить камнем устроившуюся на ночлег на ветке дерева большую птицу. Как она называлась, он не знал, да их это и не интересовало. Главное — это была еда. Но одной птицы, да ещё на двоих было маловато. Скоро опять вернулось чувство голода. Вдобавок ко всем испытаниям, у Баськи вконец развалились башмаки. Теперь она шла босая, потому что уж лучше было идти босиком, чем в чулках. Колко, холодно, зато на отдыхе можно было надеть сухие, согретые за пазухой чулки. Гожо тоже шёл босой: подошва на одном башмаке отвалилась, и привязать её удавалось примерно на час, потом она вновь отваливалась, а другой башмак порвался сверху.
        Когда, по расчетам Гожо, до Речицы было уже совсем близко, пошёл снег. Первый в этом году. Он таял не сразу, а ложился тонким режуще-холодным слоем на землю, постепенно превращая её в жидкую липкую грязь. Идти стало совсем невыносимо.
        — Давай отдохнём,  — попросила Баська, хотя до обычной остановки было ещё часа два, но Гожо останавливаться не хотел: кто знает, сколько ещё продолжится снегопад. Так и замёрзнуть недолго. Он покачал головой и сказал:
        — Нет, отдых ещё не скоро, ведь мы отдыхаем примерно в полдень, а сейчас ещё утро.
        На самом деле, нельзя было понять, какое время дня настало, всё вокруг мельтешило сырыми снежинками, серое небо сливалось с серой водой и землёй. Но Баська не возражала. Она уже начала замерзать на ходу. Гожо пытался растормошить её, может быть — разозлить, и попытался поддразнить, называя нежной барышней, которая испугалась снега. Но Баська посмотрела на него такими глазами, не выражающими ничего, кроме усталости, что он осёкся и замолчал.
        Вскоре дорога, по которой они шли, разделилась. Правая, более широкая её часть отклонялась от берега под острым углом, а левая продолжала идти вдоль реки, повторяя её изгибы. Гожо решил повернуть направо, рассудив, что к городу ездят больше. Они прошли по ней около часа, и он уже начал сомневаться, правильно ли определил расстояние до Речицы. Он подумывал, не развести ли костёр, чтобы хоть немного согреться, но в это время впереди показалась какая-то тёмная масса. Это была городская стена. Они дошли. Если бы это был конец путешествия! Предстояло ещё разыскать нужный дом.

* * *

        У городских ворот жил в небольшом домике привратник — старый, но ещё вполне бодрый человек. Когда он увидел в окно двоих прохожих, присевших у его двери, он рассердился. Когда же, приглядевшись, понял, что это цыгане, рассердился ещё больше — цыган в городе не любили. Он вышел из дома с грозным видом, чтобы прогнать непрошенных визитёров, но, рассмотрев их вблизи, не смог ничего сказать, только стоял и молча смотрел на них. В таком плачевном состоянии цыгане ему ещё не попадались. Они могли быть грязными, наглыми, но эти двое сидели перед ним под падающим снегом босыми, хотя на женщине были чулки. Да что там! Какая женщина? На него серьёзно и обречённо смотрела девчонка. Молодой мужчина, обнимавший её за плечи, тоже взглянул на хозяина домика.
        — Мы сейчас уйдём, не волнуйтесь. Нам ничего не нужно. Только передохнём и пойдём.
        Привратник, хоть и с трудом, но понял его. А, разобрав, что сказал мужчина, удивился ещё больше. Во-первых, он никогда не видел цыган, которым ничего не было нужно, да и не слыхал о таких. А во-вторых, он понял, что говорил мужчина по-русски. Этот язык привратнику был слегка знаком. Поэтому-то он и понял, о чём речь. Помолчав ещё немного, он спросил:
        — Куда вы идти?
        — Мы ищем дом одного человека.
        — Вы из России,  — припоминая известные ему русские слова, констатировал хозяин.  — Кто здесь нужен?
        — Его зовут пан Янош. Он учит драться на шпагах.
        — Я знаю пан Янош. Дом здесь, в городе. Там,  — и он махнул рукой,  — та сторона города,  — Потом подумал и предложил: — Идём в дом. Я дам есть. Потом отведу.
        Он рассудил, что, с какими бы намерениями эти люди ни искали пана Яноша, он всё равно заслужит благодарность (и быть может, не только на словах) за то, что привёл их. Угощение старика было чрезвычайно простым: по куску хлеба с простоквашей, а потом горячий отвар каких-то душистых трав, из которых чётко угадывался только запах малины.
        В этот день отправиться к пану Яношу не удалось. Разомлевшая от тепла и еды, какой бы скудной она ни была, Баська заснула, прямо сидя на лавке, и разбудить её не удавалось. Старик, молча, указал Гожо на рогожу, которой укрывался, когда приходилось выходить из дома в дождь, а потом на спящую девочку. Гожо перенёс Баську в уголок, лёг с ней рядом на рогожу и тут же уснул.
        Утром старик разбудил их, дал по миске каши и, когда они поели, велел собираться. Снега не было, да и ветер стих, но холодные камни мостовой были скользкими от наледи. Баська, решив, что конец пути близок, не стала снимать чулки, так и пошла в них. Гожо, как и прежде, шёл босой. В этом привратник ничем помочь не мог, лишней обуви у него не было. Наконец, старик показал на показавшееся здание:
        — Дом пана Яноша.
        Баська выпрямилась и зашагала быстрей. Если бы она могла, то побежала, но ноги в чулках подворачивались на каждой выбоине. А чем ближе они подходили, тем меньше становилось это желание, зато возвращались сомнения и опасения по поводу приёма, который им здесь окажут.
        Пану Буевичу доложили, что к нему пришли цыгане.
        — Кто-о-о?! Какие ещё цыгане? Ты же знаешь, что я не люблю, когда они попрошайничают!  — сердито выговаривал он слуге.  — Гони их!
        Слуга поклонился и направился к двери.
        — И откуда они только взялись…  — проворчал пан, всё ещё не успокоившись.
        Слуга обернулся, уже открыв дверь:
        — Из России.
        — Откуда?  — удивлённо переспросил хозяин.
        — Из России, пан Янош,  — повторил слуга.  — По крайней мере, они так говорят.
        — Вернись,  — велел пан Янош.  — А почему они пришли именно ко мне?
        — Их привёл городской привратник. Говорит, что они искали дом пана Яноша, который владеет школой фехтования.
        — И сколько же их?
        — Двое, пан Янош. Мужчина и девочка.
        — Хм… Пусть дождутся в передней.
        Янош был заинтригован. Ему самому захотелось взглянуть на этих удивительных цыган, которые пришли из России. Он слышал, что цыгане уходили в Россию из Речи Посполитой, но вот чтобы обратно… Да и то, что пришедших было только двое — странно. И откуда они знали о нём? Он поднялся из своего любимого кресла и отправился в переднюю.
        Перед ним стояли два измученных дальней дорогой человека. Больше всего пана почему-то поразило то, что девочка была без обуви, но в чулках. Босые ноги её взрослого спутника не так резали глаз, как эти продранные в нескольких местах чулки.
        — Вы действительно из России?  — спросил Янош по-русски.
        — Да,  — ответил мужчина. Девочка стояла, не поднимая глаз.
        — Как вы попали сюда?
        — Мы шли к пану Яношу, у которого в Речице есть школа, где учат драться на шпагах.
        — А зачем вам понадобился этот пан?
        — Если он сможет… Если захочет… то поможет моей сестре. То есть она мне не родная сестра, но всё равно я люблю её, как сестру. Её принял в нашу семью мой отец.
        — Откуда же вы узнали обо мне? И чем я могу помочь?
        — А вы — пан Янош?
        — Да, я — пан Янош Буевич.
        — Баська, скажи пану, зачем ты пришла.
        Баська, молча, потянула за цепочку и вытащила из-за ворота перстень и медальон. Сняв её через голову, она протянула Яношу свои драгоценности. Пан Янош внимательно осмотрел их. Медальон был необычной формы: золотой овал с неким подобием рукоятки, к которому с каждой из трёх свободных сторон был припаян маленький кружок. Овал представлял собой цельную пластину, а в ручке и маленьких кругах были сделаны отверстия. Вещь выглядела оригинально, но ничего Яношу не говорила. А вот перстень ему явно был знаком, но он никак не мог вспомнить, где его видел. Янош проводил пальцами по граням, поворачивал кольцо и так и сяк, но память отказывалась подсказывать ему что-либо.
        — Откуда у тебя это кольцо? Где ты его взяла?
        Цыганка подняла сверкнувшие неожиданной синевой глаза и взглянула ему в лицо:
        — Это кольцо моей мамы. В нём её герб вместе с гербом отца.  — И такое достоинство, такая спокойная уверенность вдруг прозвучали в голосе девочки, что одно это могло бы стать доказательством искренности её слов. Но, ещё прежде, чем слова были сказаны, Янош увидел и вспомнил глаза. Один раз увидев, забыть их было невозможно. Такие он видел у двоих — у своего друга, побратима — русского графа и у его дочери.
        — Элен?  — тихо, ещё не веря в то, что это возможно, спросил он.
        Она снова потупилась, затем кивнула и вновь взглянула на него, чтобы посмотреть, как он отреагирует на её появление. Объяснять больше было нечего. Только непоправимое несчастье могло привести сюда, в Польшу, за сотни вёрст от дома, русскую барышню, да ещё с таким странным спутником, и в таком виде, что было понятно, какой долгой и мучительной была дорога.
        Янош молча шагнул вперёд и бережно обнял девочку. Несколько секунд никто не шевелился. Затем пан Буевич вновь стал самим собой — хозяином дома — и начал отдавать распоряжения, но при этом ни на минуту не отпускал Баську, всё так же обнимая её за плечи, как будто боялся, что она вдруг исчезнет.
        По его приказу всё закрутилось так быстро, что казалось, к приходу двоих цыган все давно и тщательно готовились. Через несколько часов чистые, сытые путешественники сидели в кабинете пана Яноша. Баська, теперь снова Элен, рассказывала свою историю, но так же, как в тот раз, когда говорила об этом с Чергэн, она в конце пожаловалась, что ни отец, ни брат так и не нашлись, не отыскали её.
        — Может, они ушли в другую сторону и потому мы с ними не встретились? Я так соскучилась… И не знаю, как их найти,  — у неё дрогнули губы.
        Янош взглянул на Гожо полувопросительно. Тот слегка пожал плечами и вздохнул — мол, ничего не поделаешь, она верит в то, что они живы.
        — Ничего, теперь всё наладится,  — взяв Элен за руку, сказал Янош.  — Я никому не дам тебя обидеть. Всё теперь будет хорошо. У меня нет своих детей, Бог не дал, вот ты и будешь мне вместо дочери. Ладно? Отец у тебя только один — граф Владимир Кречетов,  — успокоил он девочку, взглянувшую на него с тревогой,  — а меня можешь называть дядя Янош. Мы с твоим отцом когда-то договорились считать друг друга братьями, значит ты — моя племянница. Согласна?
        Элен слегка улыбнулась и кивнула. Когда она ушла в приготовленную для неё комнату, Гожо рассказал Буевичу всё то, что знали о трагедии Кречетовых в их семье, что смогла по отдельным кусочкам собрать в единую картину Чергэн. Янош с ужасом смотрел на молодого цыгана.
        — Выходит, она видела, как они убивали?..
        — Наверное, да. Но она никогда не говорила с нами об этом, ничего не рассказывала. Матери удалось понять всё, прислушиваясь к словам Баськи… то есть Элен, которые она произносила во сне. Она часто плакала по ночам, особенно первое время. Думаю, мать права, и она видела… Вот как ей удалось выбраться из горящего дома — не понятно. Об этом Бась… Элен не упомянула ни разу, ни наяву, ни во сне.
        — Это не так важно,  — тихо ответил Янош, проведя рукой по лицу.  — Важно только, что она осталась жива. Остался хоть один человек из рода Кречетовых. В этом есть и ваша заслуга, молодой человек.
        — Может быть. Но если бы не Элен, мы бы не дошли. Она спасла меня, сумев уговорить монашек позаботиться обо мне, когда я был без сознания после нападения разбойников.
        — То есть вы спасали друг друга по очереди,  — улыбнулся Янош.  — Недаром вы брат с сестрой.

* * *

        Через неделю прощались с Гожо: он уезжал в Россию, в родной табор. Теперь его путь обещал быть легче и приятнее, чем дорога сюда. Он отдохнул, пан Янош снабдил его добротной тёплой одеждой и молодой сильной лошадью. С ним были отправлены гостинцы всем членам семьи Мирко. Элен не забыла и Бабку, передала ей тёплый красивый платок. На этот раз переходить границу Гожо должен был легально, так как с ним шёл до границы провожатый от пана Яноша с необходимыми документами. На прощанье Гожо поцеловал сестрёнку в лоб и сказал:
        — Теперь у тебя есть дом, о тебе заботятся. Ты теперь не цыганка Баська, а панна Элен. Но для меня ты так и останешься Баськой, моей сестрёнкой. И для отца с матерью — тоже.
        — Как же ты доберёшься, ведь уже почти зима?
        В улыбке блеснули зубы:
        — С такой лошадкой — запросто! У меня всё есть, твой дядя меня даже деньгами снабдил.

        Племянница

        И снова её жизнь переменилась. Вновь нужно было привыкать к размеренной жизни юной барышни. Для Элен, как для любой девочки из дворянской семьи, была нанята гувернантка. Пани Мария была пухленькой миловидной дамой лет тридцати пяти. Она никогда не была замужем, оставаясь старой девой, а на жизнь смотрела несколько восторженно и наивно одновременно. По каждому самому малому поводу пани Мария имела обыкновение ахать, охать и говорить: «Ну, так же нельзя!» После слова «нельзя» следовало любое выражение, относящееся к конкретной ситуации: нельзя себя так вести; нельзя так поступать; нельзя так сидеть; нельзя так смотреть… Но интонация всегда сохранялась неизменной. В ней невероятным образом переплетались лёгкий упрёк, кокетливый испуг, немного восхищения собой, но всё это было так наиграно, так неестественно, что оставалось загадкой — она действительно верит в то, что говорит, или очень талантливо притворяется в воспитательных целях, а про себя думает совсем иначе. Элен чувствовала фальшь и не воспринимала замечания своей гувернантки всерьёз, хотя до конфликта дело не доходило, поскольку девочке было
немного жаль пани — какую-то удивительно беззащитную в жизни. Да и пана Яноша огорчать не хотелось.
        Яноша приятно удивило, что девочка умеет хотя бы немного писать, читать и считать. Но, разумеется, этого «немного» было недостаточно, и для Элен наняли учителей. Ей для начала предстояло научиться польскому и французскому языку, грамотному письму, основам географии. Также с ней начали заниматься историей России и Польши. Янош не хотел, чтобы Элен забывала о том, что она — русская графиня, а уж историю страны, где ей теперь предстояло жить, нужно было знать и подавно. Кроме того дикарку предстояло обучить всему, что требуется для будущей светской дамы. Поэтому Элен предстояло обучение верховой езде, танцам, рукоделию и музыке. Опять эта музыка! Но, к её собственному удивлению, музыкальные занятия никаких трудностей ей не доставили. Она довольно быстро выучила ноты и вскоре уже наигрывала простенькие мелодии на лютне.
        Самое большее удовольствие она получала от уроков верховой езды. На этих занятиях трудности настигли не её, а тех, кто её учил. Очень быстро постигнув премудрости дамской посадки, Элен предпочитала носиться вскачь, не слушая окриков. Но, надо сказать, такая посадка её не устраивала, и Элен стала искать способ получить разрешение сидеть на лошади по-мужски. Долгое время ничего придумать не удавалось, а просто попросить она не решалась, зная, каков будет ответ. Помог, как всегда, случай.
        Это произошло весной. Возле конюшни обитало несколько огромных лохматых собак. Они несли здесь охранную службу, сидя на цепи. Злобные, недоверчивые звери признавали лишь того человека, который их кормил. Ему они позволяли чистить свои конуры, расчёсывать шерсть, слушались его команд. Звали его Марек. И вот как-то раз, когда Марек отправился закупать провиант для своих питомцев, один из псов внезапно получил свободу: перетёрлось кольцо, крепившее цепь к стене. Недоверчиво переступив лапами круг, вытоптанный многими собаками, Волк (так звали собаку) отправился изучать новую территорию. Увидев цепного пса на свободе, люди разбежались, кто куда. Погонявшись за мелькавшими тут и там ногами и никого не поймав (больно надо!), Волк, принюхиваясь и подняв хвост, направился прочь от конюшни прямиком в сад. Там, в беседке, Элен старательно делала вид, что вышивает. Это занятие не входило у неё в разряд доставляющих удовольствие, но требования пани Марии, а, значит, и дяди Яноша, нужно было выполнять. В очередной раз подняв глаза от пялец, она обнаружила напротив входа в беседку огромного лохматого пса,
разглядывавшего её. Элен, привыкшей управляться с любыми собаками в таборе, просто не пришло в голову, что нужно бояться. Она, скорее, обрадовалась возможности отвлечься от рукоделия. Она отложила вышивку и спустилась в сад навстречу собаке. Волк смотрел на девочку в недоумении: до сих пор ни один человек не приближался к нему столь беспечно и без тени страха или настороженности. Человек протягивал руку ладонью вверх. Потом человек присел, оказавшись ниже стоящего пса, и тихо с ним заговорил. Волк озадаченно склонил голову на бок. Потом тоже осторожно присел на мягкую траву. Внутреннее напряжение не спадало: человек был незнакомый, хоть и вёл себя тихо, да к тому же был настолько мал, что пёс постепенно успокоился, шерсть на загривке опустилась. А дальше произошло нечто действительно странное. Девочка встала, подошла к Волку, подняла валявшуюся на земле цепь, взялась за ошейник и потянула собаку в сторону конюшни. Кусать её почему-то не хотелось. А она продолжала говорить с Волком, что-то спрашивая и сама же отвечая.
        От конюшни уже шли люди — уж лучше быть жестоко покусанным собакой, чем предстать перед паном после того, как с его воспитанницей что-нибудь случиться. У двоих в руках были ружья, у остальных — палки и плётки. Увидев Элен, ведущую за ошейник Волка, взрослые мужчины остановились в растерянности. Что делать? Не стало бы хуже! Пёс, заметив их, ощетинился и зарычал. Девичья рука дёрнула ошейник, а в голосе появились сердитые нотки. Зато слова, обращённые к людям, были сказаны тоном приказа, не подлежащего обсуждению:
        — Отойдите! И уберите палки!
        Люди, молча, отступили в сторону. Элен с Волком, так и продолжавшим глухо ворчать, прошли мимо. Пёс дал подвести себя к конуре и пристегнуть к новому кольцу.
        Элен стала героем дня. Вернувшийся Марек был особенно ей благодарен за то, что его любимец не пострадал от людей, которые готовы были даже убить, если пёс им не подчиниться. С тех пор Элен стала часто заглядывать к Мареку и его собакам. Как-то раз она спросила, нельзя ли ей покататься на лошади, ведь конюхи были тут же. Ей ответили, что её лошадь, обученная ходить под дамским седлом, содержится в другой конюшне.
        — А если я оденусь, как мальчик, вы мне дадите покататься?
        — Ну, если, как мальчик, то конечно,  — улыбаясь, ответил один из конюхов.
        Это было ошибкой. Тот, кто так ответил, не знал Элен. Он рассчитывал на то, что ей неоткуда взять мужскую одежду, да и забудет девчонка быстро свою прихоть. Она не забыла. И об одежде спросила недаром.
        Почти сразу после появления в доме пана Буевича, Элен познакомилась и подружилась с сыном управляющего. Его отец — пан Войтек Морозевич — был разорившимся шляхтичем, который, как считалось, вёл дела в доме, но на самом деле, он жил здесь на правах близкого друга. Гжесь — так звали девятилетнего мальчика — часто играл в саду. Там же стала появляться Элен. После нескольких «дипломатических» стычек дети примирились с присутствием друг друга, а через некоторое время стали часто играть вместе. Элен рассказывала о жизни у цыган, а Гжесь — все уличные байки, которые слышал от взрослых. Частенько они играли то в «табор», то в «королевский приём».
        Вот к нему-то Элен и обратилась за помощью. Роста они были почти одинакового, Гжесь лишь немного шире в плечах. Сначала он не понял, зачем это девочке понадобилось садиться на лошадь по-мужски. Но она с притворно-несчастным видом стала жаловаться, как ей не повезло родиться девочкой, и как он должно быть счастлив, что родился мальчиком; как хорошо уметь то, что умеет он; как, наверно, здорово и удобно сидеть на лошади верхом, а не боком… После этого он прямо-таки раздулся от мужской гордости и, снисходительно улыбаясь, согласился.
        На следующий день Элен появилась возле конюшни в мужском платье. Конюх, давший такое опрометчивое обещание, смотрел на неё в некотором замешательстве и обдумывал, что же теперь будет. Не придумав никаких новых возражений, он вынужден был выполнить своё же обещание: подсадил Элен в седло. Единственное, на чём ему удалось настоять, это то, что осёдлан для неё был невысокий добродушный меринок. Сев, наконец, верхом, Элен дёрнула повод и в полном восторге стала носиться рядом с конюшней, приводя в неистовство сидящих на цепи собак. Продолжалось это безумие совсем недолго. К ужасу конюха, на шум, поднятый шальной наездницей, явился сам хозяин. Увидев свою воспитанницу с растрёпанными волосами, в мужской одежде, да ещё в мужском седле, он был разгневан. Тут под горячую руку попало бы многим! Но Элен без посторонней помощи соскользнула с коня, чем привела в ещё больший ужас конюха, подбежала к дяде, обняла его:
        — Дядя, не ругай никого, они не виноваты! Это я сама всё придумала! Мне было интересно, как чувствовала себя государыня Екатерина Алексеевна, когда на маскараде была в костюме гвардейского офицера.
        Всё, цель была достигнута. Неожиданность такого объяснения застала Яноша врасплох, он растерялся. Фраза о супруге Великого Петра выбивала почву из-под ног. Ну, что тут скажешь? Хитрая девчонка сумела унять назревавшую бурю. Гнев пана рассеялся, уступив место восхищению перед таким спектаклем.
        — Ах, ты, лиса! Всех, думаешь, обвела вокруг пальца? А если я тебя накажу? Да и Гжесю достанется, будет знать, как потакать твоим фантазиям!
        — Нет, дядя Янош,  — уже совершенно серьёзно ответила Элен,  — не надо наказывать Гжеся. Это я его заболтала и уговорила. Он тоже не виноват.
        — Заболтала? Что за слово такое?  — обрадовавшись возможности уцепиться за что-то конкретное, грозно спросил Янош.  — Вот, в качестве наказания, будешь лишних два часа заниматься языком. Поняла?
        — Да,  — лицо серьёзное, а в глазах вопрос: а дальше что?
        — Ну, а с этим,  — Янош кивнул в сторону фыркающего осёдланного коня,  — ладно. Пусть будет по-твоему. С тобой будут заниматься верховой ездой и в дамском и в мужском седле. В конце концов, никакое умение не бывает во вред,  — попытался он успокоить сам себя.
        — Спасибо!  — Элен даже визгнула от восторга и обняла Яноша, прижавшись лицом к шёлку сорочки.
        Первый год пролетел незаметно, весь наполненный новыми занятиями, новыми требованиями. Элен становилась воспитанной барышней. Она многое узнала, многому научилась. Одним из самых тяжёлых испытаний для неё неожиданно стали танцы. Необходимость разучивания обязательных движений и вычурных фигур придворных танцев угнетала её. Оказалось, что это искусство не имело ничего общего с тем, что так легко давалось ей во время жизни у цыган. Вместо свободы движений, вместо захватывающего ощущения полёта — размеренная скованность, строгий канон, диктующий, как и когда поднимать и опускать руки, как держать голову, как переступать ногами и даже как кого приветствовать. Обучение продвигалось медленно. Живой, подвижной девочке трудно было подчиниться жёстким требованиям танцмейстера. К тому же занятия проходили даже без музыки. Кроме команд и замечаний учителя (о словах поощрения она даже не мечтала!), в небольшом зальчике не было слышно ни звука.
        С остальным дела обстояли не так плохо. К весне она уже умела держать себя с достоинством в любых ситуациях с любыми людьми. Этому особенно способствовали верховые прогулки с дядей, во время которых им иногда встречались знакомые и незнакомые люди. Одни обращали на неё внимания не больше, чем на новую лошадь пана Буевича, другие проявляли чересчур большой интерес. И то и другое было неприятно. Иногда люди шутили как-то… не так. Элен ещё не понимала всех тонкостей языка, но общий смысл этих шуток угадывала по реакции дяди, который пресекал подобные разговоры, а после долго хмурился. Элен очень нравилось наблюдать, как при этом вели себя шутники. Даже если её дядя, судя по интонации, говорил что-то очень резкое, они как-то не спешили вступать с ним в пререкания, мялись и либо заканчивали разговор, поспешно откланиваясь, либо меняли тему, частенько весьма неуклюже. Как-то раз Элен поинтересовалась, почему так происходит.
        — Видишь ли, девочка,  — ответил пан Янош,  — для многих такие словесные перепалки закончились весьма печально. Тебе ведь известно, что я владелец школы фехтования. Хотя в моей школе преподаёт талантливый и искусный мастер, всё же не думаю, что он смог бы победить меня в поединке. Сначала об этом знали немногие, но потом те, кто остался в живых, рассказали другим, что со мной связываться опасно. Теперь задирать меня охотников не осталось. Но, несмотря на это, я стараюсь никогда не переходить определённые рамки, чтобы дуэль не стала неизбежной. Я очень надеюсь, что подобное поведение — достоинство, не допускающее оскорблений в свой адрес, но и само не оскорбляющее собеседника — станет и твоим отличительным качеством. Может, ты и не всё поняла сейчас, но со временем, я надеюсь, поймёшь и примешь к сведению.
        К сведению Элен приняла сразу. С этого момента она стала следить за собой, как бы со стороны. Если ей что-то не нравилось в собственном поведении, она потом мысленно проигрывала все события заново и прикидывала, как лучше было бы вести себя или что лучше было сказать. В следующий раз в подобной ситуации для неё уже не возникало вопросов поведения. Но что не изменилось в ней, так это искренность, каким-то невероятным образом сочетавшаяся с упрямством. Если она что-нибудь решала сделать или чего-нибудь добиться — так и происходило рано или поздно. Если достижение цели зависело от самой Элен, она не щадила себя ни в чём: необходимы ли были физические усилия, или просто нужно было сделать что-то неприятное — всё равно. Если же всё зависело от других, Элен пускала в ход весь арсенал женских хитростей, которые, казалось, родились вместе с ней. Лестью, убеждением, подкупом, в крайнем случае — мелким шантажом она добивалась от людей необходимых ей поступков.
        Янош всё, или почти всё, видел и знал. Относился он к такому поведению спокойно, а иногда, в случае какого-то особо изящного поворота в разрешении проблемы, даже с тайным восхищением. Он видел в этом некую подготовку к более крупным интригам, участницей или даже инициатором которых Элен неизбежно станет когда-нибудь во взрослой жизни, будучи представленной ко двору. А именно такие планы вынашивал пан Буевич.
        Вот кто действительно страдал от внезапно возникавших капризов Элен, так это Гжесь. Она всегда умела так рассказать о возникшей у неё идее, что у мальчишки и тени сомнения не возникало по поводу претворения в жизнь очередного бредового плана. Потом им, чаще всего попадало, так как их действия редко были безопасны для них самих или окружающих. То они решили сделать шалаш на дереве, чтобы прятаться там. Он был уже почти готов, когда Гжесь, поднимая наверх очередную порцию «стройматериала», которым были ветки недавно срубленного старого дерева, не удержался и начал падать. Элен, сидевшая в недостроенном жилище, стараясь ему помочь, пыталась дотянуться до его руки, но зацепилась платьем за сучок. В результате, они оба оказались внизу, упав на кучу приготовленных к подъёму веток. Итогом были синяки, царапины, разорванное платье и недельное наказание в виде лишения лакомства и запрета играть вместе. В другой раз они принялись готовить ловушку для воров, которая, как они считали, должна была представлять собой замаскированную хитрым способом глубокую яму. По их замыслу, вор, который провалиться в эту
яму, или сломает ногу, или, если ему повезёт, просто наделает такого шума, что услышат собаки или сторож. Довольно долго они пыхтели, копая землю, потом тщательно закрывали яму тонкими ветками, листвой и травой. В результате, удача не оставила их, и в их ловушку попал человек. Неприятность заключалась в том, что этим человеком оказался тот самый сторож, который по всем расчетам должен был прибежать на шум, поднятый собаками. Положение усугублялось ещё и тем, что спущенные на ночь псы действительно прибежали на шум, но, не узнав сторожа, чуть не порвали его. Спас сторожа Марек, который появился вслед за своим любимцем Волком, опасаясь, что тот задерёт кого-нибудь. Представшие перед паном Яношем и паном Войтеком, Элен и Гжесь не соглашались с обвинением во вредной шалости (правда, от имени их обоих говорила Элен, а Гжесь не смел даже глаз поднять). Ведь они хотели помочь взрослым, сохранить имущество в неприкосновенности, хотели поймать того, кто посягнёт на это имущество — за что же на них сердиться?! Получив более строгое наказание — две недели помогать садовнику копать землю, раз уж им так этого
хотелось,  — они успокоились. Но ненадолго.

* * *

        На следующее лето Элен пришла к товарищу, переполненная впечатлениями от прочитанной книги. Гжесь читал неохотно и только, что называется, из-под палки. Зато ему очень нравилось слушать, как Элен рассказывает то, о чём прочитала. Она рассказывала эмоционально, помогая себе руками, иногда вскакивая и показывая, что и как делали герои книги. В этот раз ей попалась баллада о Робине Гуде. У него и его людей были луки с острыми стрелами. Они метко из них стреляли. У Элен и Гжеся луков не было, и стрелять они не умели. По мнению Элен эту несправедливость надлежало немедленно исправить. Как? Да очень просто: сделать лук самим! Только говорить об этом никому не нужно. Взрослые — они ничего не понимают. Запретят или, того хуже, возмущаться начнут, нотации читать. Мол, найдите себе занятие поумнее. Надо делать самим!
        Тут ей неожиданно пришлось столкнуться с возражениями Гжеся. Впервые он не согласился с подружкой.
        — Ты не понимаешь, о чём говоришь! Это дело непростое и долгое.
        — Почему долгое?  — удивилась Элен.  — Взять гибкую палку, взять верёвку, привязать её к палке — и готово.
        — Вот я и говорю, что ты ничего в этом не понимаешь.
        — А ты понимаешь?
        — Да, я — понимаю. Например, гибким дерево для лука быть не должно, иначе стрела не полетит далеко, а шлёпнется в нескольких шагах от тебя.
        — А ещё что?
        — Да много чего…  — неопределённо ответил Гжесь.
        — Что, больше ничего не знаешь?  — прищурилась Элен.
        — Много ты понимаешь! При мне настоящий лук делали. Даже помочь разрешили.
        — Ну, вот видишь, значит, ты сможешь всё повторить!  — тон сразу изменился, теперь в голосе хитрой девчонки слышались уважение и просьба.  — А я тебе помогать буду. Всё-всё делать буду, как ты скажешь.
        Такого вытерпеть сил не хватило. Наконец-то Гжесь почувствовал, что знает что-то, чего не знала Элен. Это было так приятно, вселяло такую уверенность в себе… И Гжесь решил показать, на что он способен. Для важности, он заявил, что ему нужно всё хорошенько обдумать, чтобы потом не ошибиться. Так всегда говорил его отец. Пока шли к дому, он рассказывал Элен, какое дерево годиться для лука. Оказалось, что выбор достаточно большой. Но что дуб, что вяз, что клён — это большие деревья, там, чтобы срезать ветку, придётся где-то брать пилу. А вот орешник им подходит: ветки начинаются низко, и, если постараться, их можно срезать ножом.
        На следующий день они отправились в сад, нашли там заросли орешника и стали выбирать сучок попрямее. Гжесь в это время с важным видом сожалел, что сейчас не зима.
        — Дерево для лука нужно брать зимой, тогда оно плотнее.
        Элен про себя хихикала: какой он стал надутый и важный! Но внешне ничего не показала. Выбор заготовки затягивался. То, что нравилось Гжесю, тут же забраковывала Элен, находя какой-нибудь изъян, а то, что подбирала она, не устраивало Гжеся. В конце концов, они решили делать два лука, для каждого из них. Гжесь, попыхтев, срезал два выбранных ими сука, удалил с них мелкие веточки и торжественно понёс их к конюшне. Там, в дальнем уголке, они договорились поставить свои «палки» сушить.
        — А когда они высохнут?  — спросила Элен.  — Долго ждать?
        — Несколько месяцев,  — всё так же важно ответил Гжесь. Его просто распирало от гордости.
        — Сколько?! А побыстрее нельзя?
        — Самое малое — два месяца,  — твёрдо ответил «мастер».  — В конюшне не очень тепло, дерево долго сохнуть будет.
        — А если поставить палки в комнату?
        — Это не палки! Это будущие луки,  — внушительно поправил Гжесь. Потом ответил: — Ну, в комнате, конечно, лучше, быстрее получиться, но кто нам разрешит? Будут спрашивать. Ты же хотела, чтобы это была тайна.
        — Ха! Давай эти пал… эти будущие луки сюда. Я поставлю их в моей комнате, никто ничего не скажет.
        — А пани Мария?
        — Да, она не заметит! Она вообще мало, что замечает,  — беспечно ответила Элен.
        Вот тут она была не права. Пани Мария заметила. Заметила ещё на подступах к комнате своей подопечной. И сразу пошла в атаку.
        — Куда это вы тянете эти грязные палки, панна Элена? Так же нельзя! Отнесите их во двор и бросьте!
        — Э-э-э,  — Элен замялась. Сдаваться она не собиралась.  — Пани Мария, это не палки! Пани Мария,  — подойдя поближе и оглянувшись, не слышит ли их кто-нибудь, тихо начала Элен,  — мне говорили цыгане в таборе, что, если ветки орешника без листьев поставить с обеих сторон кровати у изголовья, то во сне можно увидеть своего будущего жениха. Нужно только, чтобы орешины простояли у кровати месяц. Вот я и попросила Гжеся срезать мне такие ветки. И они не грязные, они прямо с дерева, нигде не валялись. Ну, пожалуйста, пани, можно мне их поставить? Можно? Я так хочу увидеть, за кого выйду замуж! Ну, пожа-а-луйста.
        Победа была одержана! «Будущие луки» вполне легально утвердились в её комнате на просушку. Гжесю Элен ничего не рассказала, по крайней мере, сразу.
        — А чем мы будем заниматься, пока дерево сохнет?  — спросила она.  — Может, нужно ещё чего-нибудь сделать?  — Ей просто никак не удавалось отделаться от желания сразу получить задуманное, и казалось, что, если что-то делать, то время пройдёт быстрее.
        — Ну, можно пока сделать тетиву, приготовить палочки для стрел, оперение для них, наконечники,  — перечислил Гжесь.
        — А из чего делают оперение? Из перьев? А куриные подойдут?
        — Конечно, из перьев. И лучше — из гусиных.
        — Ладно, я их добуду. А из чего наконечники?
        — Думаю, можно сделать из гвоздей. Это принесу я. Но сначала нужны палочки. И ещё нужно придумать, из чего тетиву сделать.
        — Из ниток,  — пожав плечами, уверенно заявила Элен.  — У меня много разных есть, можно, сколько хочешь взять, всё равно никто не заметит.
        — Нет,  — компетентно ответил Гжесь,  — из ниток нельзя, они намокнут и растянутся, а значит, и натяжение лука ослабнет. Да и порвутся нитки быстро. Надо что-то другое.
        — А если взять конский волос? Я могу сплести из него прочную верёвочку, меня в таборе научили.
        — Не знаю. Но попробовать можно.
        Теперь все шалости были забыты, у них появилась общая цель, для достижения которой нужно было порядком постараться. Всё своё время посвящать этому они не могли, так как у обоих были обязанности. Занятия языками, письмом, счётом, танцами — это для обоих, а потом — вышивка или пение для Элен, помощь отцу и физические упражнения — для Гжеся. Но любую свободную минуту оба посвящали общему делу. Элен рьяно взялась за плетение шнура из конского волоса. Пани Мария не понимала, что это за новая прихоть, но не возражала, рассудив, что это даже полезно: девочка не бегает, сломя голову, не лезет на деревья, как деревенский пацан, прости Господи, а спокойно сидит и плетёт верёвочку. А если и отлучится, то только чтобы добежать до конюшни за новой порцией волосинок из конских грив и хвостов.
        Гжесь тем временем набрал пряменьких веточек, из тех, что срезал садовник ещё весной. Их так и не собрались пока сжечь, и они хорошо просохли на ветерке, насыпанные сверху на поленницу дров. Он снял с них кору и теперь старательно и аккуратно обтачивал со всех сторон, стараясь придать им идеально круглую форму. Элен тоже иногда приходила ему помогать, но в основном просто наблюдала за работой мальчика.
        Как-то раз к Элен, сидящей за вышивкой в беседке (нужно было, во что бы то ни стало, закончить дневной урок, а то бы ей здорово попало от пани Марии), подбежал запыхавшийся Гжесь и, сообщил:
        — Элена, твоя пани Мария только что срезала с нашего орешника две ветки и куда-то их потащила. Она что, тоже что-то делать собирается? Вряд ли — лук. Тогда что?
        — Пани Мария?!  — вытаращила глаза Элен.  — Не может же она… Подожди… Ой! Я, кажется, знаю. Пойдём!  — она вскочила, давясь от смеха. Вышивка была забыта, и она, схватив приятеля за руку, потащила его к дому.  — Пойдём, пойдём скорей, заглянем, что она будет делать. Эти ветки она, скорее всего, к себе в комнату потащила.
        — Зачем?  — теперь глаза вытаращил Гжесь.
        — Бежим, по дороге расскажу,  — и она, сорвавшись с места, понеслась по дорожке к дому. «По дороге» рассказать ничего не получилось. Дети вбежали в дом и поднялись по лестнице. Немного отдышавшись, Элен тихонько подошла к двери комнаты пани Марии и поманила за собой Гжеся. Он активно замотал головой и замахал руками: не пойду, и ты не ходи! Но Элен, презрительно дёрнув плечом, не обратила на эти знаки никакого внимания, тихонько надавила на дверь и заглянула в образовавшуюся щёлку. Несколько секунд она наблюдала за происходящим внутри, потом зажала себе рот рукой и затряслась от смеха. Любопытство победило страх и разумные рассуждения, и Гжесь, не выдержав, подобрался к самой щёлке и заглянул в неё, замирая от сознания возможных последствий в случае поимки на месте преступления. В щель приоткрытой двери было видно зеркало. В нём отражалась роскошная кровать пани Марии, и сама пани, которая стояла рядом со своим ложем и что-то прятала среди складок полога. Элен потянула недоумевавшего Гжеся за рукав и прикрыла дверь. Когда они на цыпочках удалились от комнаты гувернантки, Элен рассказала мальчику,
какой у них с пани состоялся разговор об ореховых ветках, которые та заметила у своей подопечной.
        — Так что теперь она будет ждать, когда ей присниться жених,  — закончила она свой рассказ.
        — А это что, правда?
        — Что?
        — То, что она жениха увидит.
        — Да ну тебя!  — даже обиделась Элен.  — Ну, почему все верят любой ерунде, стоит только сказать, что так говорят цыгане? Глупость, какая! Вот потому-то вас так легко обмануть — сами готовы поверить во всё… Да это я придумала, чтобы она разрешила мне пал… то есть будущие луки поставить в комнату,  — она помолчала немного, успокаиваясь.  — Ты лучше скажи, скоро можно будет с ними что-нибудь делать?
        — Ну, что ты торопишься, как маленькая!  — взмутился немного обиженный Гжесь.  — Ещё не прошёл даже месяц. Ты хочешь, чтобы всё было напрасно, чтобы ничего не вышло?
        — Ну, не сердись. Ладно, я подожду ещё. А стрелы уже готовы?
        — Почти. Осталось только оперение приклеить. Наконечники из гвоздей я уже сделал, выемки в пяточках проточил.
        — Какие выемки? В каких пяточках?
        — Ну, сзади на стреле делается такое маленькое углубление, в которое тетива ложиться, чтобы не соскальзывала.
        — А-а!.. А пяточки?
        — Это кончик стрелы так называется. С одной стороны — наконечник, а с другой — пяточка.
        — Хм. Тогда это, скорее, хвостик, а не пяточка.
        — Ага, тебя забыли спросить, как назвать.
        — Ладно, не ворчи. Так. Значит, нужны перья…
        Следующим утром на птичнике случился страшный переполох. Вся птица орала, как могла, и носилась по всему загону в тучах пыли, перьев и остатков корма. Когда все они постепенно успокоились, птицу пересчитали. Недостачи не было. Решили, что птиц перепугала либо крыса, либо какой-то пернатый хищник. Успокаивать и считать обитателей птичника помогала Элен. Она проявила столько усердия, что заслужила похвалу. А после своих положенных уроков и занятий она, придя на их с Гжесем излюбленное место, с гордостью продемонстрировала приятелю целый пучок прекрасных хвостовых перьев. Здесь были и гусиные, и петушиные, и даже индюшачьи.
        — Как это тебе удалось?  — изумился Гжесь.  — Они все прекрасно подойдут, а индюшачьи — так вовсе самые лучшие, но ведь они все здорово клюются!
        — Кто клюётся? Перья?  — захихикала Элен.
        — Петухи, гуси, а особенно — индюки,  — серьёзно ответил Гжесь.  — Как ты смогла надёргать перьев и остаться целой?
        — А я такое слово знаю,  — напустив на себя важный и таинственный вид, ответила Элен,  — от него все птицы замирают, и можно делать с ними, что хочешь. А потом скажешь это слово ещё раз и — хоп! Все опять двигаться начинают.
        Гжесь, приоткрыв рот, озадаченно смотрел на неё.
        — Ой, да шучу я! Просто устроила переполох на птичнике, а пока они все носились в испуге, надёргала из них перьев. Вот и всё.
        — А как ты туда попала?  — всё ещё с сомнением в голосе спросил Гжесь.  — Ведь птичник на ночь запирается.
        — А зачем мне туда попадать? Просто немного покидала камни, подразнила петухов да индюков. Ты же знаешь, у меня хорошо получается изображать голоса птиц. Ну вот. Тогда всё завертелось. Все закудахтали, загоготали… Тут прибежали люди, отперли калитку, стали успокаивать всю эту… стаю. А я прибежала им помогать. Вот и всё. Меня ещё и похвалили.
        — Так вот почему так долго птицы орали! Как тут успокоишься, когда у тебя из хвоста перья рвут!  — засмеялся Гжесь.
        — Ну, да. Как-то так.
        Всё выяснив, они принялись резать добытые перья вдоль и крепить их к стрелам. Получилось не сразу. Перья ломались, получались кривыми, не хотели держаться на древке. Но, в конце концов, промучившись несколько дней подряд, друзья закончили последнюю стрелу.
        Шнур для тетивы тоже был готов. Оставалось лишь дождаться окончания срока, назначенного Гжесем для высыхания древесины. Наконец, и это свершилось. Когда Элен выносила заготовки, ей опять встретилась пани Мария. Сложилось впечатление, что пани стерегла воспитанницу где-то рядом в засаде.
        — Уже выносишь?  — спросила она, указывая на орешины.
        — Да, пани Мария, я ведь вам обещала, что они простоят только месяц. Время прошло, и я выношу. Они больше не действуют. А хлама мне в комнате не нужно,  — рассудительно сказала девочка.
        — И тебе удалось увидеть жениха?  — со снисходительной улыбкой спросила гувернантка.
        Если бы Элен своими глазами не видела бы, как пани Мария устанавливала точно такие же орешины в своей спальне, она ни на минуту не усомнилась бы в искренности этой снисходительности.
        — Да, пани.
        — И какой он был?
        — Молодой. Красивый. У него были светлые глаза и густые русые волосы. Он предлагал мне выйти за него замуж,  — рассказывая, Элен подняла взгляд к потолку с мечтательным выражением, одновременно краем глаза следя за реакцией пани. Та слушала её со всем возможным вниманием.  — Правда, во сне я почему-то знала, что денег у него не особо много, но он был таким красивым — прямо как из книги… Вот только не знаю, к счастью мой сон или нет…
        — Ах, ну, конечно, к счастью! Разве может быть такой красивый сон сниться к чему-то дурному!
        Сочинение-экспромт, видимо, удался. Пани Мария отправилась восвояси в приподнятом настроении. А Элен рванула к дожидавшемуся её Гжесю.
        Они встретились в любимом уголке сада. Гжесь принёс сюда кое-какой инструмент и, осмотрев заготовки, принялся превращать простые палки в настоящие луки. Работал он осторожно и медленно, больше всего боясь торопливым неверным движением непоправимо испортить заготовку. Под его руками лук постепенно обретал свою форму. Концы становились всё тоньше, в середине проявлялось место для захвата и канавка для стрелы.
        — Откуда ты знаешь, как всё это делать?  — спросила Элен, заворожено наблюдая за движениями Гжеся.
        — Я видел, как всё это делал настоящий мастер. Но сам ещё не пробовал.
        — У тебя здорово получается,  — серьёзно произнесла Элен, и Гжесь ощутил себя старше и опытнее. Это было так неожиданно и приятно!
        За один раз Гжесь успел обработать начерно только один лук. Потом несколько дней шёл дождь, и в сад выходить не удавалось. Наконец, вновь выглянуло солнце, принёсшее с собой возможность вновь бывать подальше от любопытных глаз.
        И вот, наконец, луки готовы! Элен решила, то теперь-то остаётся только натянуть на них тетиву и — можно стрелять. Но Гжесь, совсем как взрослый, сказал:
        — Куда спешишь? Луки ещё не готовы. Их надо сперва запарить, а потом ещё раз высушить.
        — Чего сделать?  — она решила, что ослышалась.
        — Запарить. Ну, обработать паром, чтобы их согнуть можно было так, как нужно.
        — А где мы будем это делать? И как?  — в голосе было уныние — опять всё откладывалось. Элен казалось, что желанный момент первого выстрела не наступит никогда. До чего же всё это долго!
        — Придумаем. Надо будет костёр где-нибудь подальше в саду разложить. Вот завтра и попробуем.
        Но назавтра им не удалось заняться намеченным делом, потому что по саду весь день ходил садовник, срезал лишние и высохшие за лето ветки, прибирал опавшие листья и сучья. Зато на следующее утро Элен проснулась рано и еле дождалась завтрака. А после нужно было пережить ещё и обычные занятия с учителями. И только во второй половине дня она, наконец-то, выскочила из дома. Сегодня им предстояло заниматься чем-то, по-видимому, очень интересным — парить заготовки. До сих пор Элен считала, что это никак не может относиться к дереву, но сегодняшний день убедил её в обратном. Гжеся она нашла в дальнем углу парка за разведением огня под котелком, подвешенным на верёвке к низко растущей ветке.
        — А если дым заметит кто-нибудь?  — спросила с ходу Элен.
        — Не заметят. Вчера садовник сад почистил, сухие тонкие веточки, листья убрал. Сегодня всё это сжигать будет. Так что всё равно запах дыма будет везде. А костёр наш от дома не увидишь.
        На словах у него выходило всё просто и гладко. Вот только огонь никак не хотел разгораться. Элен немного понаблюдала за его попытками, потом молча присела рядом, откинула пару чурочек, подложила внутрь небольшой грудки дров сухой мох и щепочки и жестом предложила приятелю попробовать ещё раз. Эта попытка удалась, огонь разгорелся. Гжесь был готов надуться на то, что девчонка снова в чём-то была лучше его, более умелой, более опытной, но предстоящее дело пересилило, и он, смолчал. Внимательно осмотрел заготовки, отколупнул ногтем отставший кусочек коры, ещё раз проверил, симметричны ли концы, чтобы потом стрелы не летели криво. Вода между тем закипела. Держа заготовку над паром, Гжесь терпеливо ждал, время от времени поворачивая её другим концом. Потом он стал потихоньку пытаться сгибать концы, то и дело, дуя себе на пальцы. Сначала это не получалось, потом дело пошло легче, и вот настал момент, когда мастер-дебютант решил, что хватит. Взяв лук двумя руками недалеко от концов, он согнул его так, как ему казалось правильным, и поместил в подготовленную конструкцию, чтобы закрепить его в этом
положении.
        — Теперь пусть высохнет,  — важно сказал мастер,  — а потом надо будет пропитать его расплавленным воском.
        — Воском?  — переспросила Элен, уже прикидывая, что нужно будет предпринимать, чтобы добыть очередной необходимый ингредиент.
        — Ага. Но воск у меня есть,  — успокоил её Гжесь и приступил к обработке второго лука.
        Роль Элен во всём этом процессе сводилась к тому, чтобы понемногу подливать воду, когда её в котелке оставалось мало, и следить за огнём. К концу дня второй лук тоже занял своё место в специальном ложе.
        Время за всеми этими хлопотами летело незаметно, и, когда дети вернулись в дом, их уже с нетерпением ждали. Пан Янош и пан Войтек устроили своим чадам выговор за то, что те не пришли к ужину. На вопрос о причинах этого безобразия, Гжесь ответил, что Элен пересказывала ему очередную книжку, которую недавно прочла, и они просто забыли о времени, а Элен, обняв сидящего дядю за шею, заглянула в глаза и попросила:
        — Не сердись, дядя Янош, пожалуйста. Мы больше не будем опаздывать. Просто уж очень интересная книга была!
        — А почему от тебя так пахнет дымом, будто ты весь день печку топила? А руки? Ты посмотри на свои руки — они чёрные от грязи.
        — Просто мы были в саду, а там садовник жёг всякий мусор — ветки там, листья. А мы замёрзли и подходили иногда к костру поближе, да веточки в огонь бросали.
        — Надо будет сказать садовнику, чтобы думал в следующий раз, когда и где жечь.
        — Не надо, дядя, ведь он хотел, как лучше, чтобы чисто было. Ведь ты любишь, когда чисто.
        — Ох, заступница! Всех выгородила! И себя не забыла. Ну, ладно, будем считать, что всё в порядке. Но больше к столу не опаздывайте!
        — Конечно, дядя Янош, больше не будем!  — воскликнула Элен, чмокнула его в щёку, поклонилась пану Войтеку, кивнула Гжесю и унеслась к себе выслушивать очередную порцию охов и ахов от пани Марии по поводу грязных рук, недопустимости опоздания и т. д. Правда, она нисколько их не боялась.
        Когда ушёл и Гжесь, Янош спросил у Войтека, улыбаясь в усы:
        — Ну, вот что с ней делать?
        — Драть,  — улыбнулся в ответ пан Войтек.
        — Ну, да! То-то ты своего Гжеся, можно подумать, дерёшь каждую неделю регулярно.
        — А его и не нужно было драть, пока эта твоя панна не стала моего сына подбивать на разные шалости, причём не всегда безобидные — вспомни только ловчую яму! Так что это и твоя вина тоже, не можешь воспитанницу держать строго. За что же Гжеся драть?  — по-прежнему слегка улыбаясь, спросил пан Войтек.
        Прошла ещё неделя, в течение которой распаренные и закреплённые луки снова сохли, только теперь уже на чердаке каретного сарая. И вот оно наступило — время испытания полностью готовых луков. Дети опять ушли в дальнюю часть сада, к самой стене соседнего здания. Окна в нём начинались высоко от земли, поэтому они выбрали именно это место. Гжесь принёс с собой две широкие доски, на каждой из которых был нарисован углём круг с жирной точкой в середине. Доски прислонили к стене дома в том месте, где в плюще, закрывавшем всю стену, был небольшой прогал. Первым свой лук поднял Гжесь. Тетива, сплетённая из конского волоса, не свистнула, как было написано в романах, прочитанных Элен, а как-то слабо ухнула, но стрела всё же полетела со скоростью, которая позволила бы ей воткнуться в доску… если бы она туда попала. Дальше было множество попыток. Луки «ухали» тетивой, стрелы исправно летали, но в доску попали только трижды, и то совершенно случайно.
        Несколько обескураженные друзья присели на их любимый большой камень, лежащий здесь будто специально, чтобы стать центром их всевозможных игр. Вокруг самодельных мишеней покрасневший к осени плющ был весь изодран их стрелами, листья висели грустными лохмотьями.
        — Ну, почему у нас ничего не получается?  — с обидой воскликнула Элен.
        — Значит, мы что-то сделали неправильно. Может, не досушили?  — стал тут же сомневаться Гжесь.  — А может, это из-за того, что мы воском их не пропитали, поторопились?
        — А может, просто нужно уметь стрелять?  — неожиданно раздался сзади чей-то голос, от которого они вздрогнули и вскочили со своего камня. Пан Войтек, прищурившись, смотрел на них и слегка улыбался.
        — Как вы нас нашли, пан Войтек?  — первой придя в себя от неожиданности, спросила Элен.
        — Это было не трудно. Ваши стрелы так долго и громко стучали в стену, что их слышал не только я.
        — А кто ещё?
        — Да все, кто был с той стороны стены, в доме. И все захотели узнать, что это там такое происходит? Окна расположены высоко, в них ничего не увидишь, вот и пришлось мне отправиться на разведку. Ну? Что притихли? Давайте, рассказывайте, откуда у вас это… очарование?
        — Сами сделали,  — первый раз открыл рот Гжесь, глядя в землю.
        — Сами?  — Войтек повернулся к сыну. Во взгляде можно было увидеть лёгкое удивление и неожиданное уважение.  — А откуда такие познания и навыки?
        — Я видел, как делал лук старый мастер, когда мы ездили в охотничий домик. Он мне рассказал, как сушить дерево, а как он его обстругивал и парил, я видел сам.
        — Но с тех пор прошло уже почти два года. И ты всё запомнил? Да-а, удивил. Приятно удивил! Дай-ка мне твою самоделку.
        Гжесь протянул отцу лук. Тот поводил пальцем по дереву, похмыкал, потрогал тетиву, осмотрел петли для её крепления.
        — А откуда шнурок взял?
        — Это Элена сплела из конского волоса.
        — Ага. Значит, вы оба приложили руку к этому «чудному творению»?  — хитро прищуренные глаза смотрели на девочку. Она улыбнулась и кивнула.
        Войтек вздохнул, приподняв брови, присел на камень и сказал:
        — В общем, это, конечно, не шедевр. Далеко не шедевр! Но,  — он поднял вверх палец,  — для первого раза вполне сносно. Немножко кривовато, немножко коряво, но сделано, насколько я могу судить, всё правильно. Плохо стреляют ваши луки в основном из-за слабо натянутой тетивы. Вот здесь — обратился он к сыну,  — ты скривил проточку под стрелу, сам шнур неровный и натяжка слабовата. Если мы сейчас всё немного исправим, то, думаю, попадать в цель вы будете чаще. Разумеется, после соответствующей тренировки. И ещё: не меняйтесь луками, каждый из них имеет свои особенности. Это со всеми так, не только с вашими. Вы должны постепенно привыкать к своему луку, учитывая его характер. Тогда всё получится.
        Пока пан Войтек говорил, его руки не бездействовали. Тетива была снята, канавка под стрелу слегка исправлена. Для этого пригодились нехитрые инструменты из небольшого ящичка, который принёс с собой Гжесь, полагая, что они могут понадобиться. Немного повозившись, Войтек сделал новую петлю на тетиве, укоротив её, и вернул на место. Подняв одну из валявшихся на земле стрел, он внимательно рассмотрел её и задал всего один вопрос, глядя на оперение:
        — Это, как я понимаю, причина того переполоха, который случился некоторое время назад на птичнике, причину которого тогда так и не нашли?
        Элен покраснела, опустив голову, и кивнула. Войтек тоже кивнул, но ничего не сказал. Он поднял лук и, прицелившись, выстрелил. Тетива издала тот самый свист, который и ожидала услышать Элен. Стрела вонзилась в край доски. Вторая стрела, выпущенная Войтеком с учётом результата первого выстрела, оказалась уже в пределах круга нарисованной мишени.
        — Ну, вот так лучше будет,  — Войтек протянул сыну лук.  — Теперь им можно пользоваться. Учись. Всё, чему научился, когда-нибудь может тебе пригодиться.
        Потом он так же привёл в порядок и второй лук, устраняя те мелкие недочёты, которые можно было исправить, а, отдавая Элен её уже проверенное оружие, сказал:
        — А вам, панна Элена, задание: сделайте колчаны для стрел. Негоже, чтобы они вот так валялись везде. Сделаете?
        — Да!  — уверенно и с улыбкой ответила девочка.  — Спасибо, пан Войтек.
        — Да не за что. Когда-то и я вот так же учился стрелять… Правда рядом со мной, в отличие от моего сына, не стояла столь очаровательная амазонка,  — он галантно поклонился и, посмеиваясь, пошёл к дому.
        Вечером два друга обсуждали эти события, сидя у камина за вечерней трубочкой. Пан Янош сердито сопел, пан Войтек, по обыкновению, посмеивался.
        — Нет, я не понимаю, почему ты меня не позвал?  — спросил Янош.
        — А зачем? Ничего опасного они не делали, ничего неприличного — тоже. Если уж они смогли в тайне от всех в течение трёх месяцев готовить своё «предприятие», то что можно тут сказать?  — развёл руками Войтек.  — Разве что похвалить за настойчивость, терпение и умение?
        — Я бы не разрешил Элен заниматься этим!
        — А то она бы тебя послушалась! А, собственно говоря, почему ты запретил бы ей? Что здесь плохого?
        — Она барышня! Пусть лучше думает о том, что положено барышне, девочке. Пусть занимается какими-нибудь девичьими делами.
        — Какими?  — спокойно уточнил Войтек.
        — Ну, я не знаю… Танцами, музыкой, рукоделием… Да мало ли!
        — Она и так всем этим занимается. Ты же сам нанял ей учителя танцев и музыки, а пани Мария учит её всему, что умеет сама. Только вот хочет ли Элен этого?
        — Так в том - то и дело, что Элен делает всё это из-под палки!  — пан Янош вскочил и заходил по комнате.  — Пани Мария постоянно мне жалуется, что у Элен не хватает терпения и прилежания.
        — Да? А, по-моему, дело тут не в терпении. Ты потом как-нибудь взгляни, какой шнурок она сплела из конского волоса в качестве тетивы. И сплела гораздо большей длины, чем это требовалось. Разве это не терпение? А что до прилежания… Разве всё, что она выполняет — плохо сделано?
        — Ннет… Вроде бы на это учителя не жалуются.
        — Ну, вот. Хоть и нехотя, она выполняет задания именно прилежно. Чего же ты ещё хочешь?
        — Чего? Да того, чтобы Элен, как и все другие девочки в её возрасте, любила наряжаться, кокетничала, чтобы хотела выезжать со мной с визитами… Словом — чтобы она была барышней!
        — Словом,  — повторил за ним Войтек,  — чтобы она стала другой. Но она такая, как есть. Вряд ли её характер изменится. Разве только она сама этого захочет. Панне Элене нужна цель, к которой она будет стремиться, и тогда её мало что сможет остановить. Пока же такой цели впереди нет, она не понимает, зачем делать то, что ей навязывают. Она сделает всё, что от неё требуют, просто в силу воспитания, любви и уважения к тебе, но ей самой это не нужно, потому что непонятно — зачем?
        — Всё равно, я бы не разрешил ей стрелять из лука,  — проворчал Янош. Он сознавал, что в словах Войтека было много правды, но не хотел сдаваться, признавать свою неправоту.
        — Неужели ты считаешь, что тебе это удалось бы?  — вернулся в самое начало беседы Войтек.  — Твоя панна Элена найдёт выход из любой ситуации, обойдёт любые запреты. И тогда ты первый станешь жалеть о своём решении.
        Янош на этот раз смолчал.
        А Гжесь с Элен, обрадованные таким исходом их очередной выдумки, приступили к тренировкам всерьёз. Любая свободная минута посвящалась ими стрелам и мишеням. На улице становилось всё холоднее, но их это не смущало. Зато успех был налицо: стрелы чаще и чаще вонзались в мишень всё ближе к её центру. Настроение друзьям портили только ветреные дни, когда стрелы так сильно сносило в сторону, что заниматься становилось невозможно. Но и это вскоре они превратили в забаву и теперь ждали ветра даже с нетерпением. Оказалось, весьма увлекательно соревноваться, кто точнее возьмёт поправку на ветер.
        Но постепенно погода испортилась окончательно. Потянулись серые холодные дни с затяжными дождями, потом к дождю прибавился первый, мокрый противный снег, который не ложился на землю праздничным белым ковром, а превращался в мерзкую грязь. Долгие прогулки прекратились, и луки скучали в бездействии, как и их хозяева. Элен, глядя за окно на белое мельтешение снега, вспоминала, как шла сюда, в этот дом, под таким же неприятным мокрым снегом, в одних чулках, ничего уже не чувствуя от холода и усталости. Вслед за этим она вспомнила, что рядом с ней тогда был Гожо. О нём Элен ничего не знала со дня его отъезда. Ей стало ещё тоскливее от воспоминаний. Как там дела у Мирко и Чергэн? Здоровы ли? Чем занимается Лачо? А кто родился у Гожо с Галиной?.. Вопросов было много, а вот ответов ей никто дать не мог.
        Немного веселее стало, когда, наконец, ударил настоящий мороз, а снег лёг на землю уверенно, по-хозяйски. Сразу появилось чувство ожидания праздника — ведь впереди было Рождество!

        Гжесь

        Этот самый любимый её праздник не в первый раз удивлял её. Она не могла привыкнуть ни к сену под скатертью праздничного стола, ни к снопам хлеба в углах комнаты. Зачем это? Хотя ей и объяснили, что это традиция, всё равно было непонятно. Когда Элен впервые увидела, как под скатерть стелют сено, она ещё плохо понимала по-польски. Дядя Янош, конечно, смог бы объяснить ей всё на русском, но рядом его не оказалось, а другие русского не знали. Из их слов девочка уразумела только, что это как-то связано с Христом и почему-то с кормушкой для скота. Потом, в храме, куда её взяли с собой на праздничную мессу, она увидела, как ей показалось, детские игрушки. Дядя сказал, что это называется «шопка». Там была кукла-младенец, мужчина с бородой и молодая женщина. В стороне располагались ещё несколько фигур, изображающие бородатых стариков. А рядом стояли овечки, такие хорошенькие, что их хотелось взять в руки, поиграть ими. И все фигурки стояли и сидели на сене. «Опять сено…»  — подумала тогда Элен, а потом вспомнила, как пани Мария читала ей книгу, в которой говорилось, что «ребёнка положили в ясли на сено».
«А-а!  — догадалась Элен,  — наверное, этот ребёнок и есть маленький Иисус».
        Теперь, в третий раз встречая Рождество в доме пана Яноша, Элен уже знала примерно, чего ждать. Она внимательно следила за всеми приготовлениями, и сама принимала участие в них. Дом украшали сосновыми и еловыми ветками, на кухне заканчивали приготовление праздничного ужина, в столовую опять внесли необмолоченные снопы ячменя. Они хранились специально для этого случая в сарае, тщательно оберегаемые от мышей. Эти снопы Элен обнаружила ещё ранней осенью и всё интересовалась, зачем они там стоят. Все торопились закончить все дела до вечера. Этот день накануне Рождества, который Элен знала как Сочельник, здесь называли странным словом Вигилия.
        Вот, наконец, и стемнело, можно было садиться за стол. Всё так красиво! Элен помнила, что ничего нельзя было трогать до окончания молитвы, которую сейчас начнёт читать дядя Янош. Зато потом можно будет перепробовать всё подряд! И это называлось постным ужином! Столько вкусностей! А потом, на следующий день, после посещения церкви, предстоял ещё и праздничный обед. Не то, чтобы Элен так уж любила поесть, но ей нравилось, когда всё было по-праздничному украшено. Почти всё напоминало ей празднование Рождества в России, но были и отличия. Например, здесь она познакомилась с облатками. Эти тоненькие белые хлебцы, которые Элен сначала приняла за вафли, лежали посредине стола на небольшой подушечке. С них положено было начинать трапезу, предлагая соседям по столу отломить кусочек. А после ужина все будут петь колядки. Только колядки здесь немного другие, нет таких весёлых, как дома, а уж о цыганских колядках и говорить нечего. Вот тогда было веселье! После праздничной службы в церкви возвращались в избу, где ждал праздничный стол. Праздновали все вместе — и цыгане и хозяева, у которых они зимовали. А как
здорово было, когда дети и молодёжь ходили по деревне, пели и собирали угощения! А потом обязательно кто-нибудь из молодых цыган в шутку крал лошадь у того, в чьём доме был праздник. А на следующий день хозяин искал свою пропажу, а найдя, «выкупал» её опять-таки за угощение. А потом праздник был у следующего хозяина, потом — у следующего… И так все Святки.
        После ужина Элен вместе со всеми опять пошла в костёл. Шопка представляла всё ту же сценку, но фигурки были другими. Бородатых старцев не было, зато над младенцем склонился ангел, а рядом с овечками стояла лошадка. Она Элен не понравилась — толстенькая, коротконогая, больше похожая на ослика. Зато в этот раз она с удовольствием слушала орган. Звуки поразили её. Они как будто наполнили высокое светлое помещение до самой крыши, и казалось, что поют сами стены… По дороге домой Элен услышала, как Янош и Войтек обсуждали, что, несомненно, есть разница — кто играет на органе. Нынче это был настоящий мастер, органист от Бога. Элен с удивлением подумала: почему ей и в голову не приходило, что эти волшебные звуки, от которых хочется то ли заплакать, то ли полететь, как птица, извлекает из инструмента человек? Это поразило её. Один человек управлял всеми этими трубами и трубочками!..
        Но, несмотря на все эти разные впечатления, Элен ждала «своего» Рождества — православного. Оно проходило куда более скромно. Небольшое помещение молельного дома не могло сравниться с величием костёла с его органом. Но как здесь было уютно! И всё знакомо. Служба шла на польском, но Элен это уже не мешало, она прекрасно освоила язык. А в остальном всё было, как на родине: знакомые лики Святых, знакомые молитвы. Не нужно следить за тем, чтобы кто-нибудь не заметил, как ты крестишься — слева направо или справа налево.
        В общем, праздник был красивым, было много радости, были и забавы и подарки, но Элен скучала. Именно во время рождественской праздничной службы в молельном доме она ощутила такое сильное желание снова оказаться там, на родине, в знакомой церкви… А потом сбежать с деревенскими ребятами и Аленом кататься с горы… Она чуть не заплакала.
        После православного Рождества все заметили, что Элен ходит какая-то особо тихая. Но по распоряжению хозяина дома с вопросами к ней не приставали, делая вид, что всё идёт, как обычно. И Элен тоже ни с кем не говорила о своей печали. Постепенно всё прошло, и Элен вновь стала привычно озорной, не в меру предприимчивой девчонкой.
        Но когда через год вновь приближались Рождественские праздники, Элен опять ощутила беспокойство. Ей очень не хотелось снова ощутить те эмоции, которые захватили её в прошлом году. Она не хотела вспоминать. Нужно было срочно чем-то себя занять. У взрослых были свои заботы, которых, как всегда прибавилось в это предпраздничное время, у дяди к тому же появились какие-то срочные дела и он уехал на несколько дней, а Гжесь помогал отцу. Элен оказалась предоставлена сама себе. Она слонялась по дому, придумывая очередное дело. Но вот заниматься с пани Марией ей категорически не хотелось. Другие учителя прервали занятия на время праздников, но пани считала, что те навыки, которые она старалась привить своей подопечной, требуют постоянных методических усилий и к тому же дисциплинируют непоседу. Поэтому она не оставляла Элен в покое. Естественно, девочка изо всех сил старалась не попадаться лишний раз на глаза своей строгой воспитательнице.
        Как-то раз, спускаясь по лестнице и заметив пани Марию, Элен поспешила обратно, но тут же сообразила, что на втором этаже деваться ей, кроме своей комнаты, некуда, а там пани найдёт её в два счёта. Как кошка, которая, убегая от преследователя, бежит наверх, Элен тихонько проскочила по лестнице, ведущей на чердак, и притаилась, присев возле запертой двери. Она слышала, как пани Мария поднялась и прошла к её комнате. Можно было рискнуть и проскользнуть вниз, но Элен решила на всякий случай остаться пока на месте. Пани возвратилась почти тут же, ворча себе под нос, что «негодная девчонка опять куда-то делась». Когда ворчание и шаги затихли где-то на первом этаже, Элен перевела дух. Пронесло. Теперь можно и спуститься. Вставая, она вдруг почувствовала, как её ухватили сзади за волосы. Она испуганно замерла. Ничего не происходило. Тогда, заведя руку за голову, она ощупала то, что держало волосы. Это было что-то железное. Высвободив прядь, Элен обернулась: волосы зацепились за скобу для замка. Скоба выглядела на удивление ненадёжно. Элен потрогала её — она свободно болталась. Тогда девочка потянула
скобу на себя, и та подалась, старые гвозди вывалились из дерева, и скоба повисла на оставшемся запертом замке. Теперь ничего не мешало открыть дверь. В воздухе запахло очередным приключением. Здесь она ещё не бывала! Что же там такое? Элен приоткрыла дверь, которая тихонько скрипнула, и шагнула в темноту. Сердце билось часто и гулко. Постояв, пока глаза хоть немного привыкли к тёмному помещению, она, пользуясь слабым светом, падавшим сквозь полуоткрытую дверь, осмотрелась. Рядом ничего интересного не было. И неинтересного, впрочем, тоже, если не считать старой корзины. Элен сделала несколько шагов. Теперь темнота стала более плотной, различить хоть что-нибудь вокруг было трудно. Пытаясь пройти дальше, Элен обо что-то споткнулась и упала, больно ударившись коленом. Замерев на месте, ожидая, что на шум вот-вот кто-то придёт, она немного посидела, растирая место ушиба, потом встала, отряхнулась и, прихрамывая, пошла обратно к двери. Закрыв её и вставив гвозди на место, так что запор казался нетронутым, Элен решила вернуться сюда со свечой, чтобы хорошенько всё рассмотреть. К тому же, хорошо бы надеть
что-нибудь тёплое, потому что на чердаке ощущался зимний холод.
        В следующий раз Элен со свечой в руке и в меховой душегрее рассмотрела, обо что споткнулась. Это была выступающая над полом деревянная балка. Таких здесь было много. Перешагнув через неё, она углубилась в неизведанные глубины чердака. Осматриваясь по сторонам в тусклом свете свечи, она вдруг вздрогнула и, еле сдержав крик, отпрянула в сторону, уронив свечу. На чердаке кто-то был! Он сидел под самым скатом крыши. Свечка чудом не погасла и Элен, подобрав её с пола дрожащей рукой, тихо спросила:
        — Вы что здесь делаете?
        Ответом была тишина. Слышно было только, как ветер тихонько плачет в щелях, прося впустить его внутрь. Всё так же дрожа, стиснув зубы, чтобы они не стучали от страха, Элен медленно приблизилась к сидящей на полу фигуре… Вот она уже близко… Вот — совсем рядом… Элен тихонько фыркнула, зажав рот рукой: ну, и дурочка же она! Испугалась пустых старых доспехов! Интересно, а что они здесь делают? Наверное, это дорогая вещь. Она принялась подробно осматривать находку. Оказалось, что у доспехов не хватает почти половины частей. Понятно, почему они здесь…
        Пробыв на чердаке ещё немного, Элен решила, что пора спускаться, чтобы кто-нибудь ненароком не обнаружил, где она пропадает. Тогда скобу починят и всё — прощай, чердак! А ей хотелось осмотреть здесь всё подробно, поэтому рисковать не стоило.
        За неделю Элен изучила чердак и вещи, находящиеся там, вдоль и поперёк. Теперь ей известны были все тайны этого волшебного помещения. Сначала она решила, что никогда и никому не расскажет о своих открытиях, её распирала гордость: вот, никто не догадался забраться сюда, кроме неё! («Никто»  — это, конечно, был Гжесь). Но постепенно в ней росла потребность поделиться своими сокровищами, принять заслуженное восхищение. Нужно посвятить во всё Гжеся. Он должен это увидеть!
        Вскоре после Рождества Элен исполнила своё намерение и повела Гжеся на чердак. Гжесь жил в этом доме столько, сколько себя помнил, но на чердак ещё ни разу не забирался. Ему это просто в голову не приходило. А здесь было здорово! Огромное пространство, только условно разделённое на сектора балками и какими-то распорками, было прекрасно своей неизведанностью. Здесь всюду чудились тайны. Полумрак, стоявший тут даже днём, не давал разглядеть подробности и, казалось, скрывал неведомые опасности. Элен со свечой в руке держалась уверенно, по-хозяйски. Она сразу пошла вперёд, напомнив приятелю, чтобы ступал как можно тише. Мальчик то и дело останавливался, чтобы разглядеть очередную вещь, заинтересовавшую его. А тут было, на что посмотреть! Неработающие напольные часы возвышались, как башня, над кофейным столиком с отломанной ножкой; целой грудой были свалены разного размера ящики, о назначении которых можно было гадать долго; переброшенная через балку висела какая-то одежда, напоминающая старинный тёплый плащ. Вот в углу, за очередной балкой, что-то блеснуло. Гжесь шагнул туда и увидел валяющиеся
рыцарские доспехи, потемневшие, но от этого ставшие ещё интереснее. Он хотел поднять их, посмотреть, все ли детали на месте, но Элен зашипела на него:
        — Потом! Это всё посмотришь потом! Пойдём, я покажу тебе самое главное!
        Гжесь, всё ещё с тоской оглядываясь в сторону покинутых доспехов, двинулся за ней. Они прошли мимо свёрнутых в трубочки и уложенных в ящики пергаментов, мимо небольшого шкафчика без дверец, на полках которого виднелась посуда, мимо остова большой люстры и, наконец, приблизились к конечному пункту своего путешествия. Элен поставила свечу на выступающую часть не то балки, не то ещё какой-то конструкции и открыла стоявший на полу сундучок. Когда Гжесь заглянул в него, то сначала ничего не понял. А потом, разглядев расколотый приклад с изящной резьбой на поверхности, понял, что здесь хранятся детали оружия — пищалей, пистолетов, мушкетов и т. д. После этого он смог выговорить только: «О-о-ох…» и опустился на колени перед сундучком, чтобы получше ознакомиться с его содержимым. Он давно уже мечтал о собственном пистолете, но пока что отец разрешал ему только пострелять из своего, да и то иногда. Хотя охотничье ружьё у него было. Гжесь начал перебирать, вынимать, разглядывать все эти блестящие и матовые, большие и совсем крохотные, металлические и деревянные кусочки настоящего боевого оружия. Элен была
совершенно счастлива, видя, что её товарищ полностью очарован находкой. Это было так же приятно, как самой найти что-то новое и интересное.
        — Как ты думаешь, из всего этого можно собрать хоть один настоящий пистолет или ружьё?  — спросила она.
        — Н-не знаю…  — разглядывая какую-то фигурную медную штучку, ответил Гжесь.  — Здесь всё разное. В смысле — от разного оружия. Но можно попробовать.
        — И из него можно будет стрелять?
        — Ну, да, наверное… Если сумею собрать.
        С этого дня чердак ненадолго стал для них постоянным местом встречи. Он открывал им всё новые свои тайны, но ничего интереснее, чем «оружейный сундучок» они для себя не нашли. Сложнее всего было пробраться туда так, чтобы никто не знал. Гжесь отобрал некоторые детали и перенёс их к себе в комнату, так что на чердак Элен теперь лазила одна и редко, а вскоре и вовсе перестала. Сейчас её больше интересовали успехи Гжеся, который у себя в комнате из натасканных с чердака деталей пытался соорудить что-нибудь более или менее похожее на пистолет. Он был весь поглощён этим занятием, так что на некоторое время Элен осталась в одиночестве. От скуки она придумывала себе всё новые занятия. Вдруг ей показалось, что очень интересно посмотреть, как готовят здесь еду, чем отличается этот процесс от того, что она видела в таборе, и в чём принимала непосредственное участие. Долго думать над решением она не любила, поэтому быстренько бросилась осваивать кухню. Но кухня — не чердак. Прежде всего, здесь постоянно присутствовали люди, и уже невозможно было надеяться пройти незаметно, да и сама цель подразумевала
общение с мастерами готовки. Нужно было придумать какую-то весомую причину, которая смогла бы убедить всех, что ей просто необходимо уметь готовить. Пани Мария пришла в ужас! Молодая панна — на кухне! Это немыслимо! Так же нельзя! Ей там не место. Она так и сказала пану Яношу, вложив в свой монолог столько ахов и слёз, что можно было подумать, Элен, самое меньшее, связалась с сомнительными людьми и проводит в их обществе дни напролёт, занимаясь какими-то нехорошими делами. Пан Янош, в последнее время не слышавший ни о каких новых возмутительных поступках воспитанницы, в глубине души опасался, что такое затишье добром не кончится. И когда к нему в кабинет вошла пани Мария с трагическим выражением лица, он внутренне сжался: вот оно, сейчас выяснится в очередной раз что-нибудь скандальное. Поэтому, услышав, что на сей раз Элен всего-навсего решила познать тайны кухни, облегчённо вздохнул. Это всё же было хотя бы женским делом — интересоваться приготовлением блюд. Вслух он сказал:
        — Что ж вы так переживаете? Ну, ходит девчонка на кухню, смотрит, как там жарят и варят — и что? По крайней мере, это лучше, чем лазить по деревьям. Да и пригодиться может в жизни. Станет хозяйкой дома, так уж не даст обмануть себя пройдохе-повару, всегда будет знать что, сколько, зачем и куда кладут, и к чему какие ошибки повара приводят. Так что оставьте её в покое, пусть развлекается, пока ей самой не наскучит.
        Пани Мария была возмущена таким легкомысленным отношением к очередной причуде Элен. Она долго ещё по привычке обсуждала ситуацию сама с собой в своей комнате, время от времени приговаривая: «Нет, так нельзя. Я бы своей дочери никогда не разрешила этого!» Но дочери у неё не было, равно как и сына, а ветки орешника в изголовье кровати так и не прояснили ситуацию с женихом. Ну, не снился ей никто, хоть плачь! Так что можно только предполагать, как бы жилось её детям…
        Больше Элен никто не мешал приходить на кухню и оставаться там столько времени, сколько она считала нужным, если это не мешало её занятиям с учителями. Отношение к ней на кухне постепенно изменялось. Встретили её с недоумением и настороженностью — зачем она здесь? А вдруг для того, чтобы следить за кем-то из работников? Или за всеми понемногу? Девочка ходила, заложив руки за спину, присматривалась к новой обстановке, разглядывала кухонную утварь, иногда спрашивала, зачем нужно то или другое. При этом она старалась никому не мешать выполнять свою работу. Сначала на её вопрос: «Можно, я чем-нибудь помогу?» ей отвечали, что, мол, панне не место на кухне, можно испачкаться, ошпариться, порезаться и т. д. Потом, чтобы отвязаться от настойчивой упрямой девчонки, ей стали поручать какую-нибудь мелочь — подать что-то, сложить посуду, перебрать крупу… Но она не отказывалась! Мыла, вытирала столы, чистила овощи, ощипывала птицу, хотя последнее занятие вызывало у неё отвращение. Но сдаваться она не собиралась. Это удивляло и ставило в тупик: и что дальше? Так и давать ей работу поварёнка? А если обидится и
пану пожалуется? Не лучше ли научить её чему попроще? Пока все так рассуждали, да сомневались, Элен решила эту задачку за них. Как-то раз она заметила, что кухарка не успевает нарезать капусту, нервничает от того, что постоянно вынуждена отвлекаться на что-то другое, и от этого дело у неё ещё больше замедлялось. Элен встала рядом, дотянулась до ножа и принялась резать капустные листья, да так ловко, что повариха не удержалась от одобрительного восклицания. А работать кухонным ножом Элен и правда умела здорово. Сколько овощей ей пришлось нарезать за время жизни в таборе! Так что опыт у неё был. С этого момента ей стали поручать несложные дела, хоть к ножу допускали редко — а вдруг порежется? Всё же — панна, как бы неприятностей не нажить на свою голову. Постепенно девочке стали показывать несложные приёмы, но, что бы ни выполняла, она всегда задавала вопросы. А зачем класть то-то или то-то; а что будет, если не взбивать; а почему нельзя класть овощи вариться в холодную воду; а почему разные блюда солят в разное время приготовления… Теперь её допускали и до плиты. Она самостоятельно обжаривала коренья
для супа, могла сварить кашу, поджарить колбаски. Теперь появление Элен на кухне стало привычным. Если что-то отвлекало её, и она не приходила, повариха тут же это замечала и шутливо спрашивала: «Где же моя помощница? Как же я без неё управлюсь?» А вот поварёнок был в такие дни расстроен по-настоящему. Всегда работая с ленцой, без особого желания, он с появлением Элен испытал значительное облегчение, ведь ей доставалась почти половина его обязанностей. К хорошему привыкают быстро, и когда ему приходилось всю свою работу делать самому, он считал себя несчастнейшим человеком.
        Увлечение кухней закончилось внезапно, в одно утро. Просто наступил тот момент, которого с нетерпением давно ждали и Элен и Гжесь. Гжесю удалось, в конце концов, собрать пистолет. И пусть он был неуклюжий, весь какой-то нелепый, но это был настоящий пистолет! В его облике была угроза настоящего огнестрельного оружия. Он завораживал. Его срочно нужно было проверить в действии! Откуда Гжесь взял порох, откуда — пули, Элен не знала и не собиралась узнавать! Её занимал только один вопрос: когда можно будет пойти попробовать пострелять? Сложность заключалась в том, что незаметным такое мероприятие не останется, пистолет — не лук, шума будет много. Решили всё же испытания не откладывать, очень уж не терпелось. Сценарий был следующий. Они готовятся, прицеливаются, стреляют один раз, и пока кто-нибудь не прибежал на звук выстрела, убегают. На их взгляд никаких изъянов в плане не было. Но оставалась ещё возможность неожиданностей, о которых друзья не подумали.
        Снег в саду почти весь уже сошёл, были места, где земля почти высохла. Этот день выдался ветреным, деревья качали голыми влажными ветками, и в саду было шумно — шелест веток, гудение ветра в кронах сосен, шорох прошлогодней листвы. Друзья выбрали место на припёке с просохшей землёй. Мишенью на этот раз служила небольшая чурка, поставленная вертикально. Но попасть в неё они не надеялись. Хотелось бы просто проверить, стреляет ли собранный Гжесем монстр. Право первого выстрела мастер оставил за собой.
        — Ты запомнила? Как только я выстрелю, бежим к нашему камню, а оттуда придём вместе со всеми.
        — Да запомнила, запомнила! Сколько можно? Ты мне уже сто раз это повторил!
        Элен была раздражена и обижена: она тоже хотела выстрелить, а вынуждена была довольствоваться только ролью наблюдателя. Но Гжесь, обычно такой уступчивый, в этот раз был непреклонен. Он говорил, что настоящие мастера тоже испытывают свои изделия сами. Возразить было нечем.
        К выстрелу всё было готово. Гжесь уже держал в руках пистолет, Элен аж пританцовывала на месте от нетерпения и не отрывала глаз от его руки. И тут вмешалась та самая неожиданность, возможность которой они не учитывали. Неожиданность имела голос и фигуру дяди Яноша. Элен даже не поняла, что произошло. Ей показалось, что Гжесь просто выронил пистолет, и одновременно раздался голос:
        — Что это вы ещё выдумали?!
        Они посмотрели налево: на сцене появились пан Янош и сразу за ним — пан Войтек. Все стояли молча и смотрели друг на друга. Гжесь потирал руку — брошенный Яношем камень довольно чувствительно ударил его по локтю. Мужчины грозно смотрели на провинившихся. Элен, не опуская глаз, покраснела и лихорадочно соображала, как вывернуться из ситуации. Пан Войтек шагнул к сыну, поднял с земли пистолет и внимательно осмотрел его. Затем он, всё так же не произнося ни слова, взял Гжеся за ухо и потащил к дому. Таким сердитым Элен его ещё не видела. Ни хитрого прищура глаз, ни усмешки в усы, только сурово сдвинутые брови и сжатые до желваков на скулах зубы. Гжесь тоже молчал, хотя ему было и больно и стыдно. Так они и удалились. Молчание нарушила Элен.
        — Дядя Янош, не надо наказывать Гжеся, это я во всём виновата.
        — Вот уж, в чём не сомневаюсь!  — ответил Янош.  — Но сейчас вопрос в другом. Где вы взяли оружие? Вот это — важно.
        — Мы собрали его сами. То есть, Гжесь собрал, я не знаю, как это делать. То есть, он собрал его из тех деталей, которые мы нашли… Я нашла.
        — Так-так, милая панна, вы заврались окончательно. Где это можно найти такие детали? Покажите мне это место, я бы тоже хотел о нём знать. Подумать только! Можно где-то найти разные штучки, из которых получается пистолет! А, может, и что посерьёзнее можно собрать? Так, где это место?
        — На чердаке.
        — На чердаке?  — удивлённо переспросил Янош, сбавив тон.
        — Да. Там стоит ящичек со всякими железными и деревянными штучками. Я показала его Гжесю, а он сказал, что попробует собрать из них что-нибудь. Может, пистолет получится.
        — Так это ты туда добралась?  — всё ещё сердито спросил Янош.  — А как ты туда попала, чердак же заперт?
        — Я потрогала замок, а железяка, на которой он крепиться, отвалилась от стены. Только, кажется, что дверь заперта, а на самом деле — нет. Только Гжесь тут не причём, это я обнаружила.
        — Это я уже понял.
        — Но его пан Войтек накажет, а он не виноват. Это…
        — Стоп! Пан Войтек сам разберётся со своим сыном, на то он и отец. А вот с вами, панна, буду разбираться я. Пойдёмте-ка в дом.
        Когда они дошли до двери, Янош велел Элен идти к себе в комнату и не выходить оттуда, покуда её не позовут, а сам направился в залу, где рассчитывал застать Войтека с сыном. Он хотел выслушать версию Гжеся относительно событий, предшествующих несостоявшемуся выстрелу. Элен сочла за лучшее подчиниться. Она прошла к себе и сидела в ожидании неприятного разговора, который, как она была уверена, был ещё впереди.
        А в зале Янош внимательно разглядывал пистолет, переданный ему паном Войтеком. Затем он положил его на стол, повернулся к Гжесю и спросил:
        — Ну, что скажешь? Как всё это нужно понимать? Давай, объясняй.
        Гжесь взглянул на отца. Тот поднял брови:
        — В чём дело? Расскажи пану Яношу всё, о чём только что говорил мне.
        — Я один во всём виноват. Мне всегда хотелось иметь свой собственный пистолет. На чердаке в сундучке я нашёл много старого испорченного оружия и деталей к нему. Я отобрал некоторые и перенёс к себе в спальню. Очень долго ничего не получалось, а потом получилось. Я хотел проверить пистолет, стреляет ли он, и пошёл в сад. И панну Элену позвал.
        — Зачем?
        — Хотел похвастаться.
        — Угу. Значит, похвастаться,  — сказал пан Янош.  — А как ты попал на чердак?
        — А там скоба на двери отвалилась от стены вместе с замком, так что он — одна видимость. Я и зашёл.
        — Конечно, один?
        — Да. Сначала. А потом с панной Эленой.
        — А её зачем туда потащил?  — спросил отец.
        — Она, ну, увидела, что я туда пошёл, стала проситься со мной. Я и взял.  — Гжесь говорил, чем дальше, тем тише.
        — Так. Пан Войтек, правды нам с тобой никогда, видимо, не узнать. Я только что выслушал очень похожую историю, с тем только отличием, что заводилой во всём была панна. Во что я охотно верю!
        — Нет-нет! Она не виновата! Не наказывайте её, пожалуйста, наказать нужно меня!
        — С тебя хватит и твоей собственной вины, нечего всё на себя брать! Ишь, герой, какой выискался. Какое именно наказание тебя ожидает, решать твоему отцу. А за что и как наказывать твою предприимчивую подружку — моё дело.
        Гжесь опустил голову и больше не возражал. Когда Янош вышел, Войтек опять взял в руки злополучный пистолет и спросил:
        — Ты знаешь, что могло случиться, если бы ты успел нажать на спуск этого…этой…  — от возмущения ему не удавалось подобрать достойного названия.  — Этого уродца?! Ты что думал, что собрать пистолет не сложнее, чем сделать лук? Твоё «творчество» стрелять не может! Оно бы взорвалось у тебя в руке. Не знаю, остался бы ты в живых или нет, но в том, что жить тебе бы пришлось без правой руки, я уверен.
        Гжесь всё так же молчал, глядя в пол. Он только раз поднял на отца глаза, когда тот назвал его творение уродцем. А пан Войтек продолжал свою обвинительную речь.
        — Мало этого. Ладно бы ты рисковал сам, но ты подверг опасности здоровье и даже жизнь панны Элены! Тебе что, зрители понадобились? Свидетели твоего успеха? О чём ты думал, скажи мне на милость, когда потащил за собой девчонку?
        — Но я же не знал, что может что-то случиться. А она сама пошла, я её не звал,  — пробубнил он. Его слова вызвали новый виток обвинений.
        — Ах, он не знал! Вы посмотрите на него! А почему ты не знал, сказать? Потому, что полез в дело, в котором не разбираешься. Мало видеть, как выглядит вещь, нужно знать ещё, как она работает. Но, даже если ты был уверен в своей работе, какое ты имел право рисковать жизнью другого человека? Сотворил — отвечай! Но сам! Сам! Не впутывай никого!  — пан Войтек немного походил по комнате, помолчал, потом продолжил:
        — Ещё хорошо, что вот так всё закончилось. Что бы я делал, если пострадала бы панна? Оставаться в этом доме я бы не смог, а идти нам некуда. Твой поступок не имеет оправдания… А о наказании ты узнаешь позже, прежде я должен переговорить с паном Яношем.
        В другой комнате происходил в это же время похожий разговор.
        — Я не поверил ни одному слову Гжеся, панна Элена!  — заявил Янош.  — Он пытался заверить нас, что всё придумал сам. Но я склонен считать, что это вы, барышня, его надоумили. Это вы полезли на чердак в поисках приключений,  — он называл Элен панной и на вы, только когда был очень сердит. Но, несмотря на это, сдаваться она не собиралась.
        — Я так и говорила. А то, что Гжесь пытался меня выгородить, так это правильно.
        — Вы так считаете? Позвольте узнать, почему? Зачем ему всю вину взваливать на себя?
        — Потому что это благородный поступок, он защищал даму!  — выпалила Элен.  — Вы сами говорили, что это главное для настоящего мужчины!
        — Во-первых, не главное, а одно из важных. А, во-вторых, сейчас вам достанется ещё и за то, что подслушивали чужие разговоры. А, в-третьих, вы, по-моему, начитались романов.
        — Во-первых, главное или важное — не такая уж большая разница. Во-вторых, никто не виноват, что вы с паном Войтеком не смотрели по сторонам, когда разговаривали в саду. Что же, мне нужно было выскочить из-за кустов, сказать: подождите, дайте мне сначала уйти, а потом уж говорите ваши секреты? А, в-третьих, романы я беру из вашей библиотеки, о которой вы сами говорите, что книги в ней подобраны удачно, и всегда хвастаетесь ею.
        — А, в-четвёртых, за ваши возражения вы получите дополнительное наказание.
        — Но, дядя Янош…
        — Ещё одно!
        Её внезапная отповедь поразила Яноша. Она не молчит, не оправдывается, а нападает! Ничего себе! Теперь его мысли приняли другое направление. Янош успокоился, негодование прошло, остался лишь холодный расчет: девчонке нужно дать понять, что существуют допустимые рамки поведения. Элен почувствовала, что сейчас лучше молчать. Она опустила глаза. Но не в знак покорности, а чтобы дядя не увидел в них того, за что только что назначил дополнительное наказание — возражения. Пан Янош это прекрасно почувствовал. Во всей позе воспитанницы была независимость и нежелание признать свою вину. И опущенные глаза, конечно, его не обманули.
        — Итак, вы будете находиться в своей комнате две недели. Исключаются прогулки, чтение, которое не касается уроков, разговоры с кем бы то ни было, кроме пани Марии и учителей, которые будут приходить к вам. За стол вы будете приходить только в её сопровождении, и за столом тоже будете молчать, даже с пани. Цена каждого слова в чей-то адрес — ещё один день наказания. Отменяются занятия музыкой, танцами, верховые прогулки, вместо всего этого будете заниматься рукоделием под присмотром пани Марии. За невыполненное в срок задание — ещё один день наказания. Вы всё поняли?
        — Да, дядя Янош.
        — Вот и прекрасно. Отправляйтесь к себе.
        — Прямо сейчас?  — вскинула глаза Элен.
        — Да, прямо сейчас. И, если вы не хотите сразу получить продление наказания,  — Янош видел, что она хочет что-то сказать,  — я бы рекомендовал вам промолчать. Две недели начались!
        Гжеся отец наказал примерно так же. Различие состояло в том, что вместо рукоделия он был обречён писать диктанты. Он ненавидел их так же, как Элен вышивание и шитьё. Но в отличие от неё, которой удавалось даже нелюбимое дело выполнять аккуратно и без ошибок, диктанты давались ему с трудом, за ошибки его заставляли переписывать работу по несколько раз.
        Что касается Элен, то, придя к себе в комнату и обдумав положение, она нашла в нём положительные стороны. Например, ей не нужно целых две недели заниматься музыкой. Она с размаху бухнулась на кровать, раскинув руки и, глядя в потолок, подумала, что две недели — не так уж много. Но вскоре ей пришлось изменить своё мнение. Пани Мария не давала ей пребывать в безделии ни минуты. Даже если Элен выполняла урок, заданный пани, раньше, чем было велено, поваляться на кровати или постоять у окна ей не удавалось, это было запрещено. Можно было только сидеть на стуле, держа спину прямо и ни на что не отвлекаясь. Разрешённые разговоры с пани Марией на деле оказались мало похожими на беседу. Она отвечала лишь на вопросы о задании, самочувствии кого бы то ни было, или говорила сама, всегда сугубо по делу. Все попытки Элен превратить такое общение в диалог, терпели фиаско.
        Время тянулось медленно. Очень медленно. Появление за общим столом с одной стороны вносило хоть какое-то разнообразие в жизнь, но с другой — превращалось чуть ли не в пытку: нужно было тратить очень много сил на то, чтобы выполнить дядины условия и не сболтнуть чего-нибудь. Даже еда теряла вкус, поскольку основное внимание Элен приходилось уделять не блюдам, а собственному поведению, чтобы ненароком не продлить себе наказание. Естественно, у неё получалось не всегда, и вскоре две недели превратились в две с половиной, а потом в три.

* * *

        Но всё когда-то заканчивается, закончились и эти мучительные дни. Для Гжеся наказание имело неожиданные последствия. Пан Войтек, решив, что уж лучше разрешение под контролем, чем запрет, приводящий к бесконтрольным нарушениям, решил обучить сына устройству огнестрельного оружия и его сборке. Разумеется, никто не собирался делать из него мастера, но разобраться, как происходит выстрел, для чего какая деталь в этом точном механизме нужна, знать он должен. Гжесь был на седьмом небе от радости! Даже наказание не испортило её. Ради такого он готов был потерпеть ещё!
        Занимался с Гжесем его отец. Элен всё никак не могла успокоиться: как же так, Гжесь копается во всех этих неведомых железных штучках, он будет всё о них знать, а она?! Почему не взяли и её? Разве она чем-то хуже? Разве она не доказала, что может делать всё то же самое, что Гжесь? Она даже научилась ездить в мужском седле (кстати, это оказалось гораздо удобнее и легче, чем сидеть на лошади боком). Она попросила пана Войтека научить и её тоже, но он ответил, что нужно разрешение пана Яноша. Обращение к дяде успеха не имело. Он всё еще сердился на панну, поэтому даже слушать ничего не захотел, отправив к пани Марии. К ней Элен не пошла. Пани Мария так надоела ей за время наказания, что девочка старалась попадаться ей на глаза как можно реже. Элен пошла в сад. Сев на любимый камень, она загрустила. Гжеся рядом нет, а когда появится, будет с упоением рассказывать ей всё, что узнал. А она, ну, ничего не понимает! Одно дело — видеть, и совсем другое — слушать, не увидев ни разу, о чём идёт речь. Так, нахохлившись, она раздумывала над последними событиями. Потом пришла мысль о том, что после этих уроков
Гжеся, скорее всего, будут учить стрелять из того самого оружия, которое он сейчас там изучает! Так. А вот это — уже совсем другое! Пусть научить устройству всех этих железок её не хотят, но пострелять-то можно? Ведь дамы тоже стреляют. На охоте, например. Стоп! Охота… Ага, вот оно! Вот, за что можно уцепиться. Гжесь говорил что-то про охотничий домик. Значит, нужно попытаться устроить всё так, чтобы была предпринята поездка на охоту. И пусть только попробуют там не дать ей пострелять!
        На камне больше не сиделось. Решение принято, стало быть — нужно действовать! А как? Это следовало хорошенько обдумать.
        Но оказалось, всё не так сложно. Стоило только задать вопросы типа: «Как это дамы охотятся вместе с мужчинами? Они не отстают? А собаки у них тоже есть? А они тоже стреляют в зверя?», как пани Мария, приятно удивлённая столь «женскими» вопросами, стала вдохновенно описывать выезды на охоту, кавалеров и дам, их восхитительные костюмы, скачки по лугам… Упомянула она и о том, что у дам, как и у кавалеров, есть охотничьи ружья, только меньше, легче и изящно украшенные.
        Ага. Вот и добрались до сути.
        — Как здорово. Вы так красиво всё описали, пани Мария. Мне бы так хотелось посмотреть на охоту…, - сделав мечтательные глаза, сказала Элен.
        — Ну, не расстраивайтесь, моя дорогая. Почему бы вам не попросить пана Яноша? Он тоже любит охоту, даже имеет охотничий домик на той стороне реки. Скоро уже станет совсем тепло, земля подсохнет, и можно будет выехать на несколько дней, поохотиться.
        — Дядя Янош до сих пор сердится на меня,  — опустив голову, тихо сказала Элен.  — Он не захочет выполнить мою просьбу.
        — Глупости! Он сам с удовольствием отправиться развеяться. Тем более что давно уже не навещал своего егеря, который живёт там постоянно. Вы, конечно, провинилась, это правда, и наказание заслужили, но пан Янош давно уже вас простил. Подойдите к нему, да попросите.
        — Хорошо, я попробую. А если это получится, кто ещё поедет? Вы поедете, пани Мария?
        — Я, конечно, поеду, но буду оставаться в доме. Не люблю я охоты. Ещё поедут, я думаю, пан Войтек с Гжесем. Ну, и, конечно, слуги. Там места на всех хватит, ведь это только так говориться — «домик», а на самом деле — хороший зимний дом с хозяйственными постройками, конюшней, псарней. Там и конюх, и псарь есть. Но они только приезжают, а постоянно не живут, особенно зимой. Правда, лошадей там только две, если я не ошибаюсь, но места хватит для того, чтобы разместить всех лошадей и собак, которых возьмут с собой приехавшие.
        — А как же туда попадут лошади, пани Мария, ведь вы сказали, что домик — в лесу на другом берегу? Значит, мы поплывём на лодке. А лошади? Они что, сами поплывут?
        — Ну, почему же сами? Нет. Здесь недалеко есть паромная переправа. Вот на пароме все и переправимся.
        Всё. К разговору с дядей всё было готово. Теперь можно было начать словами: «А пани Мария мне сказала…». А дальше — экспромт. Через несколько дней разговор состоялся. Пани оказалась права. Янош согласился довольно быстро. Поворчав, больше для вида, он снизошёл до просьбы воспитанницы. Обещание выехать на охоту, было получено.
        Примерно через неделю Гжесь пришёл к их заветному камню в страшном возбуждении.
        — Элена, а ты знаешь, что мы скоро едем на охоту? Мы будем жить в охотничьем доме пана Яноша. С нами будет егерь, он там живёт постоянно. Отец мне обещал научить следы различать и показать, где найти тетеревов и глухарей. Я, наверно, много птиц настреляю! А вечером нам будут подавать блюда, приготовленные из нашей дичи,  — он замолчал, заметив, что Элен никак не реагирует на эту потрясающую новость.  — А что ты молчишь? Тебе неинтересно?
        — Почему? Интересно. Просто я об этом давно знаю.
        — Знаешь?..  — растерялся Гжесь.
        — Естественно,  — небрежно ответила Элен.  — Это я попросила дядю Яноша поехать на охоту.
        — Ты? Но…зачем?
        — То есть, как это — зачем? Ты не хочешь ехать? Ну, так оставайся дома. Пожалуйста. Я-то поеду.
        — Да нет! Я спросил в том смысле, что тебе там может быть неинтересно. Мы будем ходить по лесу, а ты? Тебе ведь придётся оставаться с пани Марией. Ведь если ты поедешь, то и она — тоже.
        — Это с какой же стати я буду сидеть с ней?  — Элен вскочила с камня.  — К твоему сведению, пани Мария сама сказала мне, что дамы охотятся вместе с мужчинами!
        — Так это когда охотятся на лошадях, а не бродят по лесу. Да и стрелять ты не умеешь.
        Вот это он сказал зря! Не стоило ей сейчас напоминать об этом.
        — Если я пока не умею стрелять,  — со зло прищуренными глазами тихо, но с угрозой сказала Элен,  — это ещё ничего не значит! Научусь! И, может, получше тебя!
        — Да, кто тебе позволит? Ты же девчонка.
        — А вот это не твоё дело! Сказала, что буду стрелять — значит, буду!  — сорвалась на крик Элен. Потом сверкнула своими глазищами и пошла прочь. Отойдя немного, обернулась, смерила приятеля презрительным взглядом, хмыкнула и удалилась, задрав нос. Недоумевающий Гжесь остался стоять у камня. Это была их первая ссора, и он не знал, как себя вести. Если бы понять, что так разозлило Элен. Она ведь явно разозлилась! Но как он мог догадаться, что вся поездка имела для неё только одну цель — получить возможность пострелять. Пусть это будет охотничье ружьё, а не «настоящее», как она называла про себя боевое оружие, но всё же оно стреляло! А тут Гжесь лезет со своими рассуждениями о том, что можно девочкам, а что мальчикам! Она сама думала об этом, и сомнения отравляли ей радость от предвкушения поездки.
        Некоторое время спустя всё было готово. Выехали из дома сразу после завтрака и, не торопясь, отправились в путь. Элен с пани Марией сидели в маленьком возке, остальные были верхом. Ехали вдоль берега реки до того места, где русло становилось немного уже. Здесь от берега к берегу ходил паром. Перевозчик обрадовался такому количеству желающих переправиться, на этом можно было заработать свой обычный недельный доход за два часа. На паром все сразу не поместились. Сначала переправилась половина слуг. Двое из них, самые сильные, не сошли на берег, остались помогать паромщику тянуть верёвку. Потом на паром вкатили возок, а последними переправились Янош, Войтек с Гжесем и оставшиеся слуги. Всё обошлось без осложнений. Лошади нервно переступали ногами, встряхивали шеями, но, доверяя людям, стояли на месте. Элен не сиделось в возке. Она сошла на настил парома, несмотря на замечание пани Марии, и с любопытством наблюдала за переправой.
        На границе леса возок отправили обратно, поскольку он не прошёл бы по узким лесным тропам. Элен и пани Марии пришлось дальше ехать верхом. Элен была счастлива, наконец, сменить тряску в экипаже на седло, пусть даже нелюбимое дамское. А вот пани забиралась на лошадь неохотно, охая и ахая, а потом всю оставшуюся дорогу жаловалась, что лучше бы ей было остаться дома. С этим Элен была полностью согласна, хотя, конечно вслух ничего не сказала. Уже ближе к вечеру, всё так же не торопясь, они были у цели.
        «Домик», действительно, оказался не маленькой избушкой, а добротным рубленным домом, пусть и с небольшими надворными постройками. Комната, предназначенная для неё, показалась Элен удивительно уютной, а вид из окошка — восхитительным. Дом стоял на берегу лесного озера. Ветер перед закатом стих, и вода, только недавно очистившаяся ото льда, была совершенно неподвижна. Лес подходил к озеру вплотную, и только рядом с жильём берег был свободен от кустов и деревьев, которые пошли на постройку дома. Элен была очарована.
        За поздним ужином решили, что завтра вставать спозаранку не будут, нужно отдохнуть. Днём отправятся по обычным местам токования тетеревов и глухарей, сходят к болоту оценить количество дичи для осенней охоты. После ужина Элен и пани Мария отправились спать, Гжеся тоже отослали в его комнату, а мужчины остались посидеть у огня.
        На следующий день Янош, Войтек и Гжесь в сопровождении егеря готовились уходить в лес. Элен поняла, что брать её с собой никто не собирается. Улучив момент, когда пан Янош на минуту остался один, она обратилась к нему с обидой:
        — А я? Дядя Янош, а меня вы, почему с собой не берёте?
        — Куда? В лес?
        — Да! Ведь мы все приехали охотиться, почему же вы идёте, а я — нет?
        — А потому, панна, что это не лёгкое дело — по лесу топать.
        — А пани Мария говорила, что дамы тоже принимают участие в охоте. Что ж, она обманывала меня?
        — Нет, конечно,  — засмеялся Янош,  — дамы, действительно, охотятся вместе с мужчинами, но это другая охота. Верхом загоняют оленя, например. Дамы не ходят пешком по лесу.
        — А когда мы будем охотиться верхом? Завтра?
        — Нет, нетерпеливая панна. Такая охота бывает в конце лета или осенью.
        — Но я тоже хочу с вами! Зачем же я тогда приехала?
        — Ты не сможешь ходить с нами, просто не справишься. Повторяю: по лесу ходить трудно.
        — Ну, и что? Я умею ходить по лесу! Я целый день ходила и собирала грибы. А тогда я была маленькой! Почему же сейчас ты мне не разрешаешь?
        Янош начал сердиться. Усы его воинственно встопорщились. Да, Элен не была нежной барышней. Если она смогла придти из России, явится к нему глубокой осенью босиком, то, пожалуй, она выдержит поход по лесу. Но какова самоуверенность! Ладно, пусть пеняет на себя!
        — Хорошо,  — согласился Янош,  — мы возьмём тебя с собой завтра, когда пойдём к болоту. И попробуй только мне пожаловаться, что больше идти не можешь! Нести тебя никто не собирается, останешься в лесу.
        Спорить и просить, чтобы её взяли прямо сейчас, было неразумно. Однако видеть, с каким снисхождением и превосходством смотрит на неё уходящий Гжесь, было невыносимо, и Элен ушла в свою комнату. В отсутствие охотников она бродила по берегу озера, время от времени бросая в воду камешки и строя планы, как заставить дядю Яноша дать ей пострелять.
        К обеду мужчины вернулись. На стол было уже накрыто. За едой обсуждалось всё то, что они видели и слышали на своей прогулке. Гжесь тоже пару раз принял участие в разговоре, и, хотя это, обычно, исключалось, сегодня на нарушение посмотрели сквозь пальцы. Элен еле выдержала, еле дождалась конца трапезы.
        — Дядя Янош, как мне лучше одеться завтра?  — чтобы хоть как-то подчеркнуть, что тоже пойдёт в лес, спросила она.
        — Одеться?  — переспросил Янош и вспомнил своё утреннее обещание.  — Ах, да. Но я, право, не знаю. Тебе лучше спросить у пани Марии. Могу только сказать, что в женской одежде бродить по лесу неудобно.
        — Значит, я оденусь в мужское. Помнишь, то, в чём я ездить верхом научилась?
        — Да, уж, помню. Разве такое забудешь? А разве это платье у тебя с собой?
        — Да, я взяла его. На всякий случай,  — невинно глядя, ответила Элен.
        — Ах, плутовка! И это предусмотрела? Ладно. Раз обещал — сам виноват. Завтра не проспи, выйдем пораньше, потому что до болота далеко.
        — Спасибо, дядя!  — и, чмокнув его в щёку, воспитанница унеслась к себе.
        По лесу шли молча, лишь Янош с Войтеком иногда перебрасывались парой фраз. Егерь почтительно молчал, Элен с Гжесем не разговаривали демонстративно. Гжесь не захотел расстаться со своим охотничьим ружьём и сейчас тащил его на плече. Оно ему здорово мешало, это злило его, и он надувался всё больше, чтобы никто не заметил его мучений. «Выпендривается,  — думала Элен,  — Ишь, какой гордый идёт! Дядя, вон, с паном Войтеком оставили ружья в доме, а этот — та-ащит! Посмотрите на меня, какой я бравый! Фу, смотреть противно».
        Наконец, потянуло болотной сыростью, под ногами теперь были заросли вереска, покрытые молодыми листиками. Потом, по неглубоким окошкам воды, стали попадаться свежие пики рогоза. Вот и болото. Элен думала, что увидит нечто похожее на те болота, которые попадались ей, когда она бродила по лесам в поисках ягод и грибов вместе с цыганскими детьми: кочки, густо поросшие мхом, чахлые деревца, ярко-зелёная трава между кочками. Если ступить на такую траву, на ней выступает вода, а нога чувствует под собой зыбкую упругость. Это болото было не таким. Оно напоминало, скорей, сильно заросшее мелкое озеро. Участки чистой воды перемежались с зарослями прошлогоднего камыша, между которым уже зеленели новые побеги, островками с травой и рогозом. Пан Янош, остановившись на берегу, сказал:
        — Вот, Элен, любуйся — это и есть Большое болото. Есть ещё и малое. Большое болото — штука коварная. Ты видишь перед собой воду, но под ней, совсем близко от поверхности, трясина. Вырваться из неё почти невозможно. Ходить здесь могут только птицы да собаки, и то — некрупные. Их вес болото держит. Здесь по осени будет хорошая охота на птиц.
        В это время Гжесь, то ли желая заслужить одобрение бывалых охотников, то ли пытаясь покрасоваться перед строптивой подружкой и доказать, что не зря волок с собой ружьё, решил подстрелить хоть какую-нибудь птицу. Пользуясь тем, что мужчины стояли, глядя на водный простор, он за их спинами снял с плеча ружьё и приготовился к выстрелу. Вот, на свою беду, показалась крачка. Выстрел! Птица метнулась в ближайшие камыши и там затаилась. Зато взлетели все остальные. Янош и Войтек, вздрогнув от неожиданности, обернулись. Элен не испугалась, она видела всё, что делал Гжесь, но промолчала. Она выдерживала характер.
        — Ну, и зачем ты это сделал?  — сердито поинтересовался у сына Войтек.  — Подумай сам: даже если бы это была стоящая добыча, а не какая-то крачка, как бы ты её достал? Собак мы не взяли, а человека, как ты только что слышал, трясина не выдержит. Значит, птица пропала бы. Это, если бы ты ещё в неё попал. А так — один бессмысленный грохот.
        Элен позволила себе тихонько похихикать. Уж больно заносчиво вёл себя в последнее время Гжесь. Зато сейчас он стоял красный, как варёный рак.
        — А это что ещё за смех, барышня?  — обратился к ней Янош.  — Неудачи бывают у всех, смеяться над ними — дурно! Тем более что и неудача эта объяснима: Гжесь только учиться. Разве у вас, панна Элена, всё получалось с первого раза?
        — Нет, конечно, дядя Янош, с первого раза получается не всегда. Но Гжесь не впервые ружьё в руках держит, он сам мне рассказывал, что пан Войтек его учил.
        — И что? По-твоему, за несколько уроков можно стать великим стрелком?
        — Ну, не великим. Но иногда попадать в цель можно…
        — Хватит, Элен! Что-то вы разговорились. К тому же, вы берётесь судить о вещах, в которых ничего не понимаете,  — Янош рассердился. Брови сошлись к переносице.
        Рискуя навлечь на себя ещё больший гнев, Элен всё же ответила:
        — Мне бы хватило нескольких уроков! А дальше бы сама научилась! А через месяц точно смогла бы птицу влёт сбить! Только мне никто даже попробовать не даёт!  — Это был большой риск, но не воспользоваться так удачно повернувшимся разговором было невозможно.
        — Во-от, значит, как?!  — пан Янош вышел из себя.  — Тебе кажется, что всё так просто?.. Ладно. Посмотрим. Я сам дам тебе эти «несколько уроков». Посмотрим, что будет потом, что ты сможешь предъявить мне через месяц! А сейчас идём назад. Прогулка окончена!  — и Янош, не оглядываясь, зашагал прочь.
        Элен шла за ним след в след, не отставая, доказывая и ему и себе, что ходить по лесу умеет и не устаёт так быстро, как обычные барышни. А сейчас она могла пройти и в два раза большее расстояние, не заметив этого: в ней всё пело! Совершенно неожиданно и почти без её участия (по крайней мере, без её инициативы) всё устроилось, как нельзя лучше. Дядя будет её учить — ну, не удивительно ли! Она даже ни о чём не просила.
        Вечером, когда мужчины опять остались вдвоём в полутёмной комнате, освещённой только языками пламени в очаге, Войтек нарушил молчание:
        — Ты действительно решил учить панну?
        — Ты же слышал.
        — А не пожалеешь?
        — Да нет, почему? Многие женщины неплохо стреляют, чем же Элен отличается от них?
        — Мне показалось, ты был не очень рад её желанию научиться стрелять там, на болоте.
        — Да. Вот если бы она просто попросила… А то — на тебе, какие претензии!
        — А если бы она попросила, ты вот так легко бы сразу согласился?
        — Ну, может, не сразу,  — пожал плечами Янош.  — Но, в конце концов, конечно, согласился бы.
        — А ей хотелось прямо сейчас. Вот она и получила желаемое.
        — Получила. Только ума не приложу, как это вышло.
        — Просто панна Элена в очередной раз обвела нас всех вокруг пальца.
        — Думаешь?  — нахмурился Янош.  — Да нет! Она же ни о чём не просила. Я сам пообещал ей уроки. Уж слишком разозлила она меня своими словами!
        — Вот именно на это и был расчет. Ты завёлся, а в запале чего только не скажешь. Конечно, могло получиться и иначе. Панна Элена могла быть в очередной раз наказана разозлившимся дядей,  — пан Войтек улыбался,  — но она рискнула и риск оправдался. Кстати, почему ты разрешил ей говорить наравне со взрослыми?
        — Так попробуй, запрети ей!.. Да, правду сказать, меня забавляют её рассуждения. Раздражают, порой возмущают, но от этого не становятся менее интересными. Иногда она говорит о самых известных, обычных вещах так, что удивляешься, как это раньше сам не замечал и не думал об этом.
        — Просто ты её любишь, поэтому всё прощаешь.
        — Наверное, ты прав. Не могу на неё долго сердиться!
        — Тогда терпи. Она чем дальше, тем больше будет крутить тобой.
        — Ну, крутить собой я не позволю…
        — А кто тебя спросит?  — опять усмехнулся Войтек.  — Ты и сам не заметишь, как всё произойдёт. Вот как сегодня.
        — Нет, тут ты ошибаешься. Нет на свете такой женщины, которая меня подчинит и станет использовать.
        — Что ж, тем лучше, хотя мне кажется, что такая женщина уже есть… А сейчас — не пора ли спать?
        На следующий день Янош сам позвал Элен заниматься, когда мужчины вернулись из леса с добытой птицей. Элен ни слова не сказала утром, когда её опять не взяли с собой. Они ушли на рассвете, и девочка оказалась вновь предоставлена сама себе, так как пани Мария расхворалась и после раннего завтрака вновь отправилась в постель. Чтобы хоть чем-то заняться, Элен вытащила привезённый с собой лук и пошла к кромке леса пострелять. Оглянувшись, она обратила внимание на узенькую полоску света, пробивающуюся сквозь заднюю стенку сенного сарая. Это её заинтересовало, и она подошла поближе. Утреннее солнце, светившее со стороны озера, стояло ещё низко, и его лучи, попадая внутрь постройки через открытые ворота, пробивались через какую-то щель. Элен протянула руку и прикоснулась к щёлке. Ей вдруг показалось, что бревно, такое прочное на вид, под её рукой пошевелилось. Присмотревшись, она поняла, в чём дело. В этом месте, видимо, раньше было небольшое окошко, а потом по какой-то причине его заложили подогнанными частями брёвен. Со временем, с креплением что-то случилось, и один из обрубков теперь сидел неплотно.
Ничего необычного в этом не было, и Элен, тут же потеряв к сараю и щели всякий интерес, отправилась стрелять из лука. Возвращаясь, она опять взглянула на сарай. Но солнце уже поднялось, и никаких щелей видно не было. Она тут же обо всём забыла, поскольку увидела возвращавшихся охотников.
        Итак, первый урок состоялся! Янош подобрал ей ружьё поменьше и полегче, похожее на то, каким пользовался Гжесь. Для начала он объяснил Элен устройство ружья, показал, как оно заряжается и заставил много раз подряд заряжать и разряжать его, не стреляя. Не довольный, видимо, результатами, он велел воспитаннице заниматься этим самостоятельно до следующего урока.
        — И если я услышу хоть раз, что ты стреляла без моего ведома и разрешения, имей в виду: никаких уроков больше не будет, пока не станешь взрослой!
        Это было более чем понятно. Элен занималась прилежно. Назавтра пан Янош, как ни пытался придраться к чему-нибудь, ему это не удалось. Пусть не так быстро, как бы он сделал это сам, но действовала Элен уверенно и правильно. Это радовало. Но вида Янош не подал. Сказал только, что теперь можно переходить к следующему этапу. Следующим этапом была не стрельба, как надеялась Элен, а урок, посвящённый тому, как правильно держать ружьё во время выстрела, после него, как его носить и как хранить. Это было несравненно более скучное занятие, чем первое. Но, мечтая о своём, Элен терпеливо слушала, запоминала, повторяла слова и движения дяди Яноша, ни разу ничем не выдав своего нетерпения. И опять она весь остаток дня и следующее утро провела со своей новой игрушкой. Продемонстрировав дяде все необходимые манипуляции и ответив на его вопросы, вновь зарядив и разрядив ружьё, она опять не получила ни одного замечания, как бы он ни старался подловить её на чём-нибудь. И вот, наконец-то, пан Янош сказал, что можно приступить к главному.
        Мишени, в качестве которых использовались маленькие чурочки, стоящие на длинной лавке, расположили на берегу так, чтобы в случае промаха пуля не могла попасть никуда, кроме озёрной воды. Первый выстрел ошеломил Элен. Она никак не ожидала такого сильного толчка, который получила в плечо при отдаче, хотя дядя Янош предупреждал её об этом. Было не столько больно, сколько обидно: ведь за её успехами наблюдал Гжесь, расположившийся неподалёку. Когда её откинуло назад так, что Элен даже попятилась, чтобы не упасть, с той стороны, где сидел Гжесь, раздался короткий смешок. Дядя Янош не обратил на это никакого внимания. То ли сделал вид, то ли действительно не расслышал. Это ещё больше обидело и разозлило Элен — ей-то он в подобной ситуации замечание сделал! Но злость, как всегда, заставила её сосредоточиться. Результат явился полной неожиданностью для всех и, прежде всего, для самой Элен: очередным выстрелом она сбила одну из чурок! Даже Янош похвалил её. Правда, упала вовсе не та чурка, в которую целилась Элен, но об этом она предпочла не информировать всех присутствующих. Больше попаданий в этот раз у
неё не было. Но дядя Янош сказал, что и одно для первого раза — очень хорошо.

* * *

        День проходил за днём, наступило время отъезда. Мужчин радовали результаты охоты; пани Мария была довольна возвращением назад, к удобству и обстоятельности большого дома. Только Элен огорчалась. Что дома? Дома всё известно. А тут каждый день происходило что-то новое. То она видела стаи гусей, возвращавшихся из тёплых стран, то ловила рыбу удочкой, одолженной егерем, чтобы она не скучала в отсутствие дяди; то каталась на лодке в сопровождении одного из слуг. Но главное — училась стрелять! Именно это и было самой большой её печалью: кто ж ей разрешит заниматься в городе? Да и негде, вроде. В саду, что ли? На последнем уроке она спросила дядю Яноша, нельзя ли ей забрать ружьё с собой. Янош к этому времени был несколько обескуражен тем рвением и прилежанием, которое проявляла девочка в этом деле. В принципе в умении женщины стрелять не было ничего предосудительного или из ряда вон выходящего, необычным был лишь юный возраст его ученицы — четырнадцать. С другой стороны, её ровесницам не пришлось испытать и половины из того, что выпало на долю Элен. Последнее время Янош часто размышлял на эту тему,
поэтому обдумывать ответ на просьбу воспитанницы ему не пришлось.
        — Всё зависит от того, чего ты сама хочешь. Ты, если не ошибаюсь, говорила, что через месяц обучения сможешь птицу влёт снять. Месяц ещё только начался. Хочешь попытаться доказать, что это не пустые слова или нет?
        — Конечно, хочу!
        — Тогда бери ружьё с собой. Только не забывай, что я говорил тебе о его хранении.
        — А где мне будет разрешено стрелять?
        — Это мы решим. Думаю, можно будет совместить это с нашими верховыми прогулками. Выбрать место не составит труда — в окрестностях полно открытых мест, особенно у реки.
        Вот это была удача! Элен ликовала. Она и надеяться не смела на такой исход. Но в каждой бочке мёда есть, как известно, ложка дёгтя. Дядя поставил условие: Элен должна помириться с Гжесем. И на верховые прогулки они будут выезжать все вместе — пан Янош с Элен и пан Войтек с Гжесем. И стрелять они с ним будут вместе, плечом к плечу. Это было неприятно, но Элен была готова вытерпеть разговор с «наглым мальчишкой», лишь бы получить желаемое. Примирение состоялось вечером того же дня, накануне отъезда. Как оказалось, пан Войтек тоже говорил с сыном, и Гжесь также вынужден был пойти на примирение. Какое условие ему поставил отец, никто не знал, но, видимо, оно тоже было заманчивым.
        Они встретились у самой кромки воды возле лежащего здесь ствола дерева. Оба не знали, с чего начать. Гжесь подумал о том, что как будущий мужчина, должен быть решительным, но, кроме простого приветствия, его ни на что не хватило.
        — Здравствуй.
        — Здравствуй.
        — А ты…быстро научилась стрелять.
        — Спасибо… Я видела, как много дичи вы принесли. Там, наверное, и твои птицы есть?
        — Немного,  — признался Гжесь,  — но всё же я попадал. Иногда.
        — Это хорошо.
        Разговор вновь прекратился. Оба стояли, глядя в воду. Потом Элен присела на ствол дерева и начала бездумно бросать мелкие камешки в озеро. Гжесь следил за расходящимися по воде кругами. Затем, собравшись с духом, тихо сказал:
        — Ты прости, что я над тобой смеялся.
        Элен опустила руку с зажатым в ней очередным камешком, взглянула на него:
        — И ты меня прости. Я первая над тобой смеялась. Так что это я виновата.
        — Нет, виноват я. Я тебя обидел ещё дома. Мне не следовало говорить, что девчонки не могут хорошо стрелять!
        — Ты и не говорил этого. Ты другое сказал…
        — Не важно,  — прервал её Гжесь.  — Я и того тоже не должен был говорить. Прости. Давай притворимся, что ничего не было.
        — Давай. А то опять поссоримся.
        — Ага, выясняя, кто больше виноват.
        Элен фыркнула, бросила, наконец, камень в воду и встала.
        — Ну, что — мир?  — и протянула руку.
        — Да, мир!  — ответил Гжесь и, взяв её протянутую руку, повёл подружку вдоль берега.
        — Ты знаешь, без тебя скучно,  — сказал он, как бы подытоживая разговор.  — Мне всё время хотелось с тобой поговорить.
        — Мне тоже было скучно,  — призналась Элен.  — Давай пообещаем не ссориться больше?
        — Давай. А если кто нос задерёт?
        — По носу и получит!
        — По носу?
        — Ага!
        — От тебя?
        — Ага!
        — А я сдачи дам!
        — Сначала догони!  — крикнула Элен и унеслась к постройкам, между которыми поймать её было непросто.
        Всю эту сцену наблюдали оба пана.
        — Ну, слава Богу. Дипломатические отношения восстановлены,  — констатировал пан Войтек.
        — Надолго ли?  — покачал головой пан Янош, думая о своенравной воспитаннице.

* * *

        Пан Янош сдержал слово. Верховые прогулки, помехой которым могла быть только отвратительная погода или отсутствие самого Яноша, теперь включали в себя остановку на обрыве реки, откуда всё далеко просматривалось. Там и проходили теперь уроки. Незаметно прошёл месяц, нужно было показать результаты. Элен и не предполагала, что может так волноваться. В назначенный день выехали раньше обычного. Прибыв на то же место, расположились более основательно, так как решено было после «экзамена», независимо от его результатов, устроить маленький пикник. Поэтому сегодня с ними было двое слуг с провизией. Кроме них пригласили егеря, которому и было поручено оценить успехи юных стрелков.
        Первым стрелял Гжесь. Он тоже волновался — очень не хотелось подвести отца. Но, несмотря на волнение, он справился очень хорошо: из пяти выстрелов он попал в цель четырежды. Каждый раз Гжесь сосредотачивался, успокаивая невольную дрожь в руках, потом тщательно прицеливался. Это занимало достаточно много времени, но зато и результат был хорош.
        Глядя на волнение Гжеся, на его дрожащие руки, Элен вдруг, неожиданно для самой себя, успокоилась. Перед глазами прошли все необходимые действия. Она почти реально видела ловкие руки дяди Яноша, показывающие ей всю последовательность движений. Когда настал её черёд, она уже без всякого волнения вышла вперёд. Дальше Элен как бы со стороны смотрела на свои руки, которые выполняли работу, будто самостоятельно. Движения были не быстрые, но плавные, они переходили от одного к другому без остановок. Результат она показала такой же, как у Гжеся — четыре из пяти, с той только разницей, что на те же пять выстрелов времени потратила почти в два раза меньше.
        После того, как егерь, улыбаясь, признал «ничью», пан Янош спросил Элен:
        — Ну, как, будешь пробовать сбить птицу влёт?  — он был почти уверен в её отказе, ведь девочка и так доказала, что не проигрывает. Но…
        — Да. Я же обещала.
        Вновь Элен вышла вперёд, вновь зарядила ружьё, и все стали ждать пролёта хоть какой-нибудь пичужки. И, конечно, как назло, долго никого не было видно. Нет, птицы пролетали, но далеко. Наконец, показалась ворона. Она летела над рекой как раз мимо них. Элен подняла ружьё и прижала его к плечу, которое весь последний месяц ныло, не переставая, от постоянных толчков приклада. Янош не учил её стрелять по движущейся мишени, только объяснил теорию. Ей повезло, что сейчас целью являлась именно ворона. Во-первых, она летела спокойно, без рывков и метания, во-вторых, это была крупная птица, а, в-третьих, тёмное оперение было хорошо различимо на фоне светлой песчаной отмели на том берегу. Прицелившись, Элен, стараясь сохранить высоту, повела дулом вперёд по направлению лёта вороны, согласуясь с её скоростью. Задержала дыхание. Плавно потянула спуск. Выстрел! Облачко перьев в воздухе, ворона шлёпнулась в воду. Элен опустила ружьё.
        В тишине раздалось любимое словечко пана Яноша: «Впечатляет!», а затем все зааплодировали, поздравляя панну Элену с такой удачей. Это надо, с первого раза суметь попасть в летящую птицу! И пусть задача упрощалась стечением обстоятельств — всё равно это была победа! Победа не над Гжесем, который, кстати сказать, загрустил, а над собой. Это подтвердило для всех, что она — хозяйка своему слову. Особенно это порадовало пана Яноша, который к вопросам чести относился очень щепетильно. Он расцеловал воспитанницу и на радостях, как обычно, не подумав о последствиях, сказал:
        — Ну, молодец! Всё-таки, доказала своё, юная упрямица. Признаю: поработала ты славно. Думаю, что и награду заслужила. Как считаешь, пан Войтек?
        Тот, по обыкновению, прищурился:
        — Да, уж, заслужила, заслужила.
        — Что ж, проси. Чего ты хочешь?  — великодушно разрешил Янош. Вот этого делать было категорически нельзя. Не задумываясь ни секунды, Элен выпалила:
        — Пистолет! Настоящий! Чтобы он был моим!
        Янош растерялся. Она, как никто другой, умела ставить его в тупик. Он был готов к чему угодно, даже к просьбе оставить у себя «навсегда» ружьё, из которого училась стрелять. Но это…
        — Пистолет?.. Но…это…Это слишком, Элен. Проси, что угодно, но не могу же я…
        — Ты сам предложил выбрать. Я выбрала. Пистолеты у тебя есть, значит, тебе даже покупать ничего не нужно. Просто подари мне один. И потом, ты же меня сам учил, что от обещания отступать нельзя.
        Янош взглянул на Войтека в поисках поддержки. Тот вовсю улыбался.
        — Тебе даже выгоду продемонстрировали — тратиться не нужно!
        Раздосадованный Янош сказал воспитаннице:
        — Хорошо, вернёмся к этому вопросу дома. А сейчас давайте, наконец, отведаем, что нам приготовили вкусненького на завтрак,  — перевёл он разговор.
        Янош первым присел на траву перед угощением, разложенным на расстеленной здесь же скатерти. Остальные присоединились к нему. Постепенно всё успокоилось. Начались шутки, разговоры на другие темы, но как бы ни старался пан Янош выглядеть весёлым, у него нет-нет, да появлялась озабоченность на лице.
        По возвращении домой, разговор, действительно, возобновился. Опять были пущены в ход аргументы о том, что это не женское дело — владение боевым оружием, и опять они наталкивались на возражения с примерами женщин, умеющих прекрасно пользоваться им и не потерявших при этом ни капли женственности. Когда спор грозил пойти уже по третьему кругу, Янош воскликнул:
        — Да зачем он тебе? Объясни, что ты с ним собираешься делать?
        — Ты научишь меня им пользоваться.
        — Зачем? Одно дело — охотничье ружьё, понятно, что женщины тоже могут любить охоту. Но пистолет — оружие не для охоты. В кого ты из него стрелять собралась?
        — В тех, кто придёт со злом, кто захочет сделать что-нибудь плохое мне, тебе, Гжесю, пану Войтеку — любому.
        — Неужели ты думаешь, что здесь тебя некому защитить?
        — В России у меня тоже были защитники,  — опустив голову, тихо ответила Элен.
        Янош понял, что больше крыть ему нечем. Видимо, перед девочкой до сих пор стоит та страшная сцена в родном доме, о которой говорил её брат-цыган Гожо. Единственное, что ему оставалось, это спросить:
        — А ты уверена, что сможешь выстрелить в человека? Это ведь не ворону убить.
        Элен помолчала, глядя в сторону, думая, что, пожалуй, ворону ей было больше жалко, потом ответила, уже глядя дяде в глаза:
        — Смогу,  — ответ прозвучал так уверенно, что стало ясно, что она не сейчас это обдумывала, она давно задавала себе этот вопрос — смогу или нет — и ответила на него.
        Пан Янош сдался. Но сказать об этом сразу он не мог.
        — Иди к себе. Уже поздно, скоро уже нужно ложиться спать,  — и, видя, что Элен не уходит, добавил: — Я подумаю. Ответ узнаешь завтра.
        Утром рядом со столовым прибором Элен лежал небольшой изящный пистолет с резной костяной рукояткой. Он был похож скорее на дорогую игрушку, чем на настоящее оружие. Пан Янош опередил слова благодарности:
        — Это пистолет моей покойной…жены. Она владела им виртуозно, хотя ни разу не направила на человека. Пусть он не пожалеет о смене руки, держащей рукоятку. И ещё. Пока ты не научишься по-настоящему хорошо им пользоваться, храниться пистолет будет у меня. Заниматься с тобой я опять буду сам. Будь достойна этого оружия, если уж пожелала его иметь!
        Элен не нашла, что ответить. Она только подошла, крепко обняла дядю Яноша и так замерла. В этом было всё: и благодарность, и извинения, и обещание исполнить всё, о чём говорил дядя.
        В конце лета Элен вернулась к своим обычным занятиям с учителями и пани Марией. А она от них уже отвыкла, и так не хотелось снова к ним привыкать! Но никому не интересны были её «хочу» или «не хочу». Пан Янош всё так же внимательно следил за успехами воспитанницы, и уже не раз заходила речь о скорых выездах в свет. Элен старалась не огорчать дядю, и делать вид, что её вдохновляют эти разговоры. Нет, конечно, она понимала, что все эти уроки для её будущей жизни необходимы, что ей придётся бывать в свете и нужно уметь вести себя безупречно, если хочешь чего-то достичь. Но это было так скучно!.. Хорошо ещё, что теперь у неё были уроки с дядей Яношем! Да и с Гжесем они помирились, а, значит, можно было придумать что-нибудь поинтереснее занятий с учителями.

        Школа

        Без особых изменений прошло ещё два года. За это время не случилось никаких особых событий, если не считать того, что теперь Элен было позволено сидеть за столом в присутствии зашедших к дяде гостей. Но вот сама Элен изменилась. В ней уже не было неуёмной детской порывистости. Девочка-сорвиголова постепенно уступала место красивой шестнадцатилетней панне, пока ещё не осознающей эту красоту, с ещё угловатыми движениями. Характер у неё остался прежний, в нём сохранилось и упрямство, и своеволие, но Элен научилась сдерживать эмоции, оставаясь, казалось бы, всё такой же непосредственной и заводной, она теперь умела не показывать своё неудовольствие или досаду, гнев или грусть. Делала она это так мастерски, что только близкий человек мог догадаться, что что-то не так, и то не всякий и не всегда.
        Лето катилось к концу, начался август. В занятиях тоже произошли изменения. Их осталось немного — танцы, языки и рукоделие, для которого пани Мария находила всё новые техники. Она была в этом деле настоящим мастером. Но сейчас Элен не шли на ум никакие занятия, сейчас её интересовало совсем другое.
        Началось всё с того, что Гжесь стал пропадать где-то подолгу, и Элен скучала в одиночестве. Когда он появлялся, то в ответ на её вопросы отвечал лишь, что был на занятиях. Какие это занятия, чему он учится, приятель не говорил. Элен обижалась, уговаривала, льстила — в общем, пускала в ход весь свой арсенал — ничего не помогало. Тогда она решила удовлетворить своё любопытство другим путём. Как-то раз, когда дядя Янош был в хорошем настроении, Элен, как бы между прочим, спросила:
        — Дядя Янош, ты знаешь всё про всех в доме. Скажи, куда это исчезает Гжесь? Я его жду, а он не приходит. А когда мы, наконец, встречаемся, молчит, ничего не хочет объяснить. Почему? Может, он что-то скрывает?
        — Нет,  — покачал головой Янош,  — он всё делает правильно. Гжесю велели молчать.
        — Почему?  — опять спросила Элен.
        — А вот это уже тебя, панна, не касается.
        И, сколько бы Элен ни старалась, ответ на свой вопрос она так и не получила, но, привыкнув всегда добиваться желаемого, она и тут не сдалась. Элен решила выследить Гжеся, узнать, куда он ходит. В первый день она просто-напросто проспала его уход. Кто же знал, что он уходит ни свет, ни заря! На второй день всё началось удачно, но, когда Элен уже подходила к воротам, через которые только что вышел Гжесь, её заметил один из конюхов, идущий в конюшню. Пришлось что-то на ходу выдумывать про бессонницу и головную боль, которой точно должна помочь ранняя прогулка. Поверил ей конюх или нет — осталось загадкой, поскольку она не стала дожидаться его реакции и ушла.
        Несколько дней после этого Элен не удавалось заметить Гжеся. И вот — наконец! Она тихонько выскользнула из ворот. Было раннее утро, на улице стоял плотный туман. На цыпочках, почти не дыша, разведчица кралась за подростком, боясь лишь двух вещей: что он её заметит и что она потеряет его в тумане. Об обратной дороге мысли даже не мелькнуло. Матерчатые туфли, в которых она выскочила из дома, сразу намокли, и ногам было холодно. Одежда тоже очень быстро стала влажной в этой сырости. Но вот идущий впереди Гжесь оказался перед какой-то дверью, толкнул её и скрылся внутри здания. Элен подошла ближе. Удивительно! Ей казалось, что шли они долго, но дверь была ей знакома, мимо неё она ходила много раз. Это был соседний дом! Стена этого здания служила границей сада, в котором девочка так любила гулять. Пока она в недоумении обдумывала всё это, в тумане послышались шаги. Человек, явно, приближался. Спрятавшись за выступом стены, Элен увидела незнакомого молодого человека, который тоже вошёл в заинтересовавшую её дверь. Пока она стояла в своём укрытии, наблюдая за тем, как постепенно просыпается улица, Элен
заметила ещё нескольких юношей, которые пришли по тому же адресу. Последний из них очень спешил. Жутко замёрзнув, Элен побежала домой, так как стоять здесь дальше не имело смысла. Ей хорошо было известно, что Гжесь вернётся не скоро. Ей, положительно, везло сегодня! Туман уже почти рассеялся, но в ворота ей удалось проскочить незамеченной. Обратный «тайный» путь в спальню был давно разведан и выучен наизусть, правда, раньше преодолеть его было сложней, не хватало роста. Сначала нужно влезть в просто прикрытое, но не запертое окно на первом этаже. Оно вело в коридор между столовой и кухней. Затем по лестнице для прислуги подняться наверх к спальне. Вот там было самое опасное место: постоянно кто-то ходит мимо двери! Но везение её на сегодня, видимо, ещё не закончилось, и Элен благополучно проскользнула в комнату, никого не встретив. Переодевшись в сухое, она подошла к окну. Оно выходило в тот самый парк. Стена соседнего дома была чуть видна отсюда. Впрочем, вблизи её тоже не удавалось хорошенько рассмотреть, так как она была плотно покрыта разросшимся плющом. Кое-где за переплетением веток угадывались
окна. Так. Решение найдено. Нужно просто заглянуть в эти окна и узнать, что там внутри делается. Это стоило обдумать хорошенько. Позвали к завтраку. Сделав вид, что недавно проснулась, Элен направилась в столовую.
        После завтрака и положенных занятий, Элен с книгой вышла в парк и направилась в свою любимую беседку. Там, даже не взглянув в книгу, она положила её на стол, и устремилась к стене соседнего дома. Здесь она внимательно осмотрелась. Деревья рядом росли, но ни одно из них не годилось, чтобы залезть наверх и заглянуть в окно. Одни стояли далеко, у других ветки начинались так высоко, что даже подросшая Элен до них не дотягивалась, а третьи располагались около той части стены, где окон не было. Она не сдавалась. Может, удастся забраться по самой стене? Перецарапав руки, растрепав волосы, красиво уложенные служанкой, она поняла, что и этот план провалился: поверхность стены была гладкой, без признаков разрушений и без декора, которые могли бы позволить, цепляясь за них, забраться наверх. Уже выбираясь обратно и выискивая место, поменьше заросшее кустарником и колючей травой, Элен споткнулась и, чтобы не упасть, схватилась за плеть плюща. Она оказалась очень прочной, не сломалась под её тяжестью и даже прогнулась только слегка. Вот путь и найден! Нужно только переодеться в более удобную одежду. Время,
между тем, бежало, и осуществление плана пришлось отложить на другой день.
        В конце концов, настырной панне всё же удалось узнать, что находится в соседнем доме. Высоко расположенные окна были украшены цветными витражными стёклами, сквозь которые что-либо разглядеть было трудно. Но сделано это было давно, и кое-где разбившиеся фрагменты витража были заменены на обычное стекло. Элен удалось найти довольно удачную точку наблюдения: прозрачное стекло располагалось в нижней части оконной рамы, и, когда она заглядывала внутрь, её силуэт не выделялся на фоне окна. Ей был виден небольшой участок, видимо, обширного помещения. Он был пуст. Лишь на стене можно было видеть подсвечники и держатели, как для факелов.
        На следующий день Элен заняла свой наблюдательный пост в то время, когда, по её расчетам, Гжесь должен был находиться в таинственном здании (сегодня у неё занятия с пани Марией должны были состояться во второй половине дня, а задание её Элен уже выполнила). Теперь зал не был пуст. Ей были видны несколько молодых людей, разговаривающих между собой. Иногда мимо окна проходил ещё кто-то. А вот и Гжесь появился! Элен даже заёрзала на ветке от возбуждения. Ну, наконец-то ей всё станет ясно! Ответ оказался вовсе не таинственным, как представлялось ей. В зале проходили занятия по фехтованию. Немного последив за юношами, что давалось ей, в общем-то, с трудом, поскольку слишком мало было видно в глазок, Элен слезла на землю. Она была разочарована. Только и всего? Стоило столько усилий прилагать, чтобы выяснить, что Гжесь учится фехтованию! И зачем только дяде Яношу понадобилось делать из этого тайну?.. Хм…Погодите-ка. А вот это, действительно, интересно. Зачем? Проще всего было спросить ещё раз у самого дяди, но Элен было известно, что, не пожелав отвечать в первый раз, Янош вряд ли ответит во второй. Надо
было опять что-то придумывать. Несколько дней она размышляла, как бы сделать так, чтобы дядя сам, случайно или намеренно проговорился. Но потом это стало для неё не важно. И всё остальное тоже потеряло всякий интерес.
        Элен услышала, как всегда, совершенно случайно, разговор Яноша с одним из его гостей. И этот разговор буквально перевернул ей душу.

* * *

        В этот день Элен позволили присутствовать на завтраке вместе с паном Владеком Кветковским — так звали знакомого пана Яноша, который второй день гостил у них. Пан Кветковский понравился Элен. Он вёл себя с ней, как со взрослой девушкой, и, хотя чувствовалась в его речи скрытая игра, лёгкая полушутка, это почему-то не обижало. Наконец, завтрак закончился. Элен и пани Мария, которая тоже присутствовала за столом (куда ж без неё!), удалились в свои комнаты, а мужчины вышли прогуляться по саду. Считалось, что Элен у себя в комнате занимается разучиванием французского стихотворения. Но стихи она выучила ещё вчера, это давалось ей легко. Она давно уже сообразила, как можно освободить себе время на более интересные занятия. Никто не подозревал, что Элен не нужно так много времени на приготовление задания, сколько ей давали. А она, естественно никого об этом не ставила в известность. Все считали, что она занимается, и беспокоить её нельзя. А она убегала в сад или сидела на подоконнике в своей комнате с книгой. Подоконник, конечно, тоже был запрещён, и, если бы её увидела пани Мария, ахов и «так нельзя»
хватило бы до вечера. Но внизу под окнами рос огромный сиреневый куст и увидеть, что происходит на окне, можно было только с другого конца парка, а там почти никто не ходил. В этот раз Элен не пошла в сад, зная, что там сейчас будут прогуливаться дядя с гостем, а попадаться им на глаза никакого желания у неё не было. Она открыла окно и села боком на подоконник с книгой. Ей был виден сад, беседка и кусочек дорожки под окном. Когда на ней появились мужчины, она даже не подняла головы от книги. Но случайно услышанный обрывок разговора привлёк её внимание — прозвучало её имя. Элен страшно захотелось узнать, что думает о ней пан Кветковский, сумела ли она держать себя, как настоящая панна. Она отложила книгу и стала прислушиваться. Но Янош, зная, что близко её окно, и оно, скорей всего, открыто, повёл гостя в беседку. Тут уж любопытство полностью победило, и Элен поспешила своим надёжным путём в сад.
        Она подобралась достаточно близко к беседке, чтобы слышать разговор.
        — Вот такая милая, но абсолютно дикая в смысле манер, цыганочка и появилась у меня. В ней подкупала гордость, чувство собственного достоинства. Вряд ли это можно было приобрести в таборе. Скорее всего, табор развил врождённое качество.
        — И за какой же срок из такой дикарки получилась воспитанная панна? Я бы ни за что не поверил, что эта изящная молоденькая девушка, умеющая вежливо и не стесняясь разговаривать, знающая французский почти так же хорошо, как польский, выросла у цыган!
        — Заметь, пан Владек, польский не её родной язык. Она русская, и говорит по-русски, а польский выучила уже здесь, поселившись у меня. Для того чтобы Элен не забывала родной язык, я взял для неё русскую горничную. Хоть и немного, но они разговаривают с Лизой. Им обеим это приятно. Так что на трёх языках Элен говорит запросто. А ведь знает ещё и цыганский!
        — Да, многие дочери знатных отцов и один-то язык с грехом пополам выучивают, да всё — из-под палки. А тут…  — и Владек покрутил головой.  — Так ты мне не ответил, за какой срок свершилось это чудесное превращение?
        — За шесть лет. Пришла она ко мне в десять лет, сейчас ей шестнадцать.
        — И что дальше? Какая судьба её ждёт, по-твоему?
        — Я думаю, скоро наступит пора выводить её в свет. Пусть посмотрит сама, пусть оценят её. С замужеством я торопить её не стану. Пройдёт несколько лет, подберу для неё достойную партию. Приданым не обижу, нищенкой замуж не пойдёт. Но и с жениха спрос будет не малый!
        — Да, я думаю, она сможет вскоре стать одной из самых ярких красавиц. Играть мужчинами сможет!
        — Сможет. Если захочет,  — вздохнул Янош.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Имею в виду? Характер! Если что в голову попадёт, чего-то захочет — не мытьём, так катаньем своего добьётся! А уж если нет желания что-то делать, или посчитает, что нужно сделать по-другому — не свернёшь и не заставишь! Про таких говорят: легче убить.
        — Откуда же такое? Из табора или от родителей?
        — Да, ото всех понемногу. Знаешь, откуда такое имя у неё? Отец её когда-то женился на француженке, бежавшей ради него из дома. Вот и прикинь, кто из них был упрямее и самовольнее: Франсуаза, которая бросила семью ради красавца графа и даже поменяла веру, или граф, женившийся против воли родителей. Род графов Кречетовых — старинный, вот родители и не рады были безвестной невестке. Правда, вскоре после рождения внука, они простили сына и благословили их брак.
        — Далеко бежала девица! Аж из Франции!
        — Да почему же из Франции? Её семья ещё при Петре Великом в России обосновалась. Дед Франсуазы талантливым ювелиром был, и мастерство своё сыну передал. Отец Франсуазы дворянство получил от царя Петра именно за свой талант. Думал, наверное, что и дальше цепочка продолжится, а единственная дочь за русского графа вышла, и сына своего они воспитывали дворянином, а не мастером. Так и не смог он её, видно, до конца простить. Подарки присылал, я сам многие видел. Это великолепные дорогие украшения, ценные не только камнями и золотом, а ещё и филигранной работой настоящего мастера. Редко такие вещи мне приходилось держать в руках. Но вот на внука посмотреть он так и не приехал. И даже на похоронах дочери не был. Ну, тут-то, правда, его вины могло и не быть: говорят, мастер сам плохо себя чувствовал. В тот же год граф известие получил из Санкт-Петербурга о том, что тесть его скончался. Что стало с его имуществом (а мастер владел хорошим домом в столице)  — так и неизвестно.
        — Ты говоришь, что у графа родился сын. Значит, у панны Элены есть брат?
        — Был.
        — То есть?
        — Это самая трагичная часть истории. Графа с сыном убили в их же усадьбе неизвестные люди. Каким-то образом они рассчитывали получить его владения. Но в таком случае, это должны были быть родственники графа. Только вот кто? Младший Кречетов, Юрий, умер в то время, когда первенец графа был ещё младенцем, а о других его родных я не знаю.
        — А не могли это быть родственники его жены?
        — Нет. Наследниками являются только родные мужа, так что родные жены после смерти графа не получали ничего.
        — Так, значит, панна Элена — законная наследница графских земель?
        — Не только земель, а и крестьян, которых там немало — несколько деревень.
        — Тогда нужно заявить о её правах на наследство! Пусть негодяев накажет суд!
        — Это хорошо и просто только на словах. Наследовали они законно, если доказали, что являются родными графа. А кто убил — не докажешь. Единственным свидетелем была маленькая девочка. Кто ей поверит? Да, и попробуй, докажи, кто она на самом деле! Ведь Элен считалась погибшей все эти годы. К тому же, стоит только ей раскрыть своё существование — на неё тут же начнётся охота. Злодеям не нужно будет подтверждение личности девочки, достаточно только подозрения, тени подозрения, что остался свидетель их преступления. Ведь в этом случае они потеряют не только деньги, но и свободу, а может быть и жизнь.
        — Так она… Она видела? Она — свидетель гибели отца и брата?!
        — Да. Но подробности я узнал не от неё, а от того молодого цыгана, который сопровождал её. Он сказал, что его мать и сестра слышали, как Элен говорила во сне, и поняли, что она видела, как пали отец и брат от рук негодяев. И самое печальное то, что она до сих пор не верит, что они оба мертвы. Особенно брат. Если Элен вспоминает его, то только как живого. Об отце она не заговаривала ни разу ни с кем в доме. Только тогда, в первую встречу, когда она рассказала мне обо всём. А брат… Он для неё живой. Элен считает, что они просто потеряли друг друга, и ждёт, что когда-нибудь встретятся.
        — Боже мой, бедная девочка! Может, пусть так и считает подольше?
        — Я тоже так думаю. Поэтому ни разу не возразил ей, и другим запретил разуверять её. Знаешь, пан Владек, иногда мне кажется, что Элен живёт как бы за двоих.
        — Как это?
        — Они в детстве были очень близки с братом. Он старше, но относился к ней, как к равной, не сюсюкал. Обучал её играм, в которые играл сам. Даже в деревню к крестьянским детям они убегали вместе. Это я сам видел, когда гостил у графа. Мы с ним смеялись над тем, как дети пользуются старым потайным ходом, ведущим к реке, и думают, что взрослым ничего не известно.
        — Там был тайный ход?
        — Он начинался из кабинета графа. Как удалось Алену его обнаружить, неизвестно. Но, думаю, именно этим путём Элен убежала из горящего здания после гибели отца и брата. Теперь она осталась одна на свете, у неё нет родных. И, если на могилу матери она может придти и поклониться, то ни у отца, ни у брата нет даже могил. После пожара дом рухнул, тела остались погребёнными под обломками.
        — Их не искали?
        — Вроде бы искали, но так и не нашли. По крайней мере, так мне говорили люди, которых я направлял туда, чтобы разузнать всё, что можно. Туда многие опасаются подходить, потому что как-то раз случился оползень, часть грунта с руинами съехала к реке.
        — А почему ты считаешь, что она живёт «за двоих»?  — помолчав, спросил Владек. Янош устало потёр глаза:
        — Мне кажется, Элен стремиться делать всё, что делал бы её брат, если бы был рядом. Она не возражает против обучения тому, что должна знать и уметь девушка из знатной семьи, не спорит, когда я заговариваю с ней о её будущем. Но тут же прикладывает много усилий, чтобы научиться чему-то, что подобает скорее мальчику, юноше. Она, например, прекрасно лазит по деревьям, неплохо стреляет из лука, сделала всё возможное и невозможное, чтобы я научил её стрелять из пистолета. Ей нравится скакать по лугам верхом в мужском седле. Того гляди, попросит шпагу…
        — Неужели, разрешишь? Она ведь барышня!
        — Барышня!  — фыркнул Янош.  — Да эта барышня может свести с ума трёх таких Яношей, как я! И докажет, что права!
        Владек усмехнулся.
        — Не смейся. Мне не до смеха.
        — Да уж, какой тут смех. А если занять её чем-то так, чтобы на фантазии времени и сил просто не оставалось?
        — И ты думаешь, что получиться? Да она обведёт тебя вокруг пальца и, всё равно, будет делать то, что считает нужным.
        — Что ж, зато у такой ловкой барышни большое будущее,  — подытожил пан Владек.
        — До этого будущего нужно ещё дожить. И хотелось бы, без потерь.
        Но окончания разговора Элен уже не слышала. Слова продолжали звучать, но смысл их терялся, они скользили где-то рядом с ней, не задевая ни слуха, ни разума. Она тихонько отступила и снова поднялась в свою комнату. По дороге на лестнице её видели слуги, но она не обратила на это внимания. Если бы её спросили, что она делала, Элен, наверное, и не вспомнила бы, что была там. В голове всё смешалось: мысли, воспоминания, голоса мужчин в беседке…
        Войдя к себе, Элен бросилась, не раздеваясь, на кровать и заплакала. Она плакала долго и молча, совсем не так, как в детстве, без всхлипов и стонов. Слёзы лились и лились из раскрытых глаз без остановки, а грудь сжимало, как обручем. Где-то посреди этих слёз, она уснула.

* * *

        Нашла её пани Мария. Элен лежала поперёк кровати, у неё был сильный жар и начался бред. Испуганная гувернантка побежала за Яношем, тот послал за доктором. Элен никого не узнавала, время от времени она звала отца и брата, а потом снова плакала. Два дня доктор пытался привести её в чувство. Наконец, это ему удалось. Сначала Элен просто спокойно заснула, а потом открыла глаза. Была ночь. У её постели сидела горничная Лиза. Элен тихо сказала:
        — Дай мне воды.
        Лиза вздрогнула от неожиданности (она успела задремать, сидя на стуле), потом ахнула и бросилась за водой к столику.
        — Наконец-то вы пришли в себя, панна Элена! Слава Богу!
        — А что, я была не в себе?
        — Да. Доктор сказал, что это бывает. Он вам давал какое-то питьё, вот оно и подействовало. Ой, чего ж я сижу? Мне надо ему сказать, что вы очнулись!  — и она вскочила, чтобы бежать за доктором.
        — Постой. А гость у нас был или это мне приснилось?
        — Был-был. Как раз тогда вам плохо и стало.
        — Да. Помню. Ладно, ты иди, а то тебе ещё достанется от доктора. Он строгий.
        — Это точно,  — вздохнула Лиза.
        Выздоравливала Элен медленно. Горячка постепенно прошла, но слабость и отсутствие аппетита очень огорчали окружающих. Её ничего не интересовало. Доктор считал, что такая апатия вызвана долгой лихорадкой, истощившей организм. На самом же деле, Элен впервые осознала, что осталась одна, без единого родного человека. Только теперь, услышав сказанные Яношем слова, она поняла, что всё это время просто не хотела верить очевидному: отец и брат погибли там, в страшном горящем родном доме. Они погибли, ушли навсегда, и она больше их никогда не увидит. Эти мысли были настолько тяжелы, что она потерялась в них, как в дремучем лесу. Она не знала, что теперь делать, как себя вести. До сих пор в ней где-то существовала надежда, что однажды отец и Ален отыщутся, нужно только подождать. Она станет взрослой, поедет в Россию и найдёт их. И вот теперь Элен вдруг абсолютно чётко поняла, что этого не будет. Никогда. Вместе с этим пришло ощущение пустоты вокруг. Она не хотела ни с кем разговаривать, не хотела читать, не желала, чтобы её выводили в сад посидеть на скамье. Оживлялась лишь тогда, когда навестить её заходил
Гжесь. Она с удовольствием слушала его рассказы о том, как улетали птицы, как седеет по утрам трава в парке, какой прекрасный жеребёнок родился у серой кобылы. Его рассказы не затрагивали ни одной из тем, которые причинили бы ей боль. Делал он это не намеренно, но так или иначе, ему удавалось то, чего не могли достичь ни окружающие её любящие люди, ни доктор. Они входили к ней либо со скорбно-сожалеющими, либо с притворно-бодрыми лицами. И то и другое было фальшиво и только раздражало Элен. Гжесь был искренен, он просто говорил о том, что видел, что ему самому было интересно.
        Как-то раз, когда он зашёл к Элен, она заметила у него шпагу.
        — Ты теперь ходишь со шпагой?  — поинтересовалась она. Гжесь смутился, пробормотал что-то неразборчивое и, быстро найдя предлог, вышел. Больше с оружием он не заходил.
        Элен сделала вид, что ничего необычного не заметила, но с этого дня что-то изменилось. Она начала вставать, стала есть без уговоров, попросила принести ей книги. Все в доме вздохнули с облегчением: панна возвращалась к жизни. И каждый приписывал улучшение самочувствия Элен себе, своим усилиям. Доктор считал, что это подействовала его успокоительная микстура; пани Мария — что это её беседы о блестящем будущем панны; пан Янош — что его подарки и обещания вывести в скором времени девушку в свет. И все были неправы.
        Мысль о том, что нужно делать, пришла неожиданно, её подсказал Гжесь. Точнее, его шпага. У Элен появилась Цель. Для её достижения нужно было решить задачи поменьше. Но и эти задачи были сложны, особенно для девушки. Однако Элен привыкла всегда добиваться своего, в этом пан Янош был прав. Вот на решение этих первоочередных задач Элен и решила бросить все силы. А силы пока только ещё предстояло восстанавливать. Этим она и занялась.

* * *

        Недели через две Элен чувствовала себя настолько окрепшей, что Янош решил возобновить верховые прогулки. Он опасался, что панна не проявит к этому интереса, как и ко всему в последнее время, но, к его радости, воспитанница согласилась легко и вроде даже с удовольствием. Через несколько дней к Элен вернулась её отчаянная манера езды. Она опять перелетала на своей лошади через поваленные деревья, канавы, камни, как будто их не было. Но что-то изменилось. Янош не смог бы объяснить, что именно, но эту разницу он чувствовал. Скачка явно доставляла девушке удовольствие, но куда-то пропало выражение детского открытого выражения радости от этого. Перемена в ней была заметна и в остальное время. Она стала более замкнутой, сдержанной, проводила свободное время или за книгами или в саду. Чем она занималась, когда в одиночестве забиралась в самую чащу поредевшего осеннего парка, не было известно никому. Надолго оставлять её теперь не хотели, да и доктор говорил, что лучше, чтобы Элен была на виду. Но когда кто-то пытался её разыскать, неизменно оказывалось, что она либо читает, либо рассматривает кусты и
деревья. Наконец, пан Янош сам решил заняться этим. Он нашёл её сидящей на пеньке и читающей книгу. Или она делала вид? Янош заметил, что замёрзшей она не выглядит, на щеках — румянец, как будто Элен только что бегала, а к подолу платья пристали мелкие палочки, сухие листья и колючки.
        — Чем ты здесь занимаешься, красавица, не скучаешь?  — поинтересовался Янош, чтобы как-то начать разговор. Ответ был неожиданным:
        — Скучаю.
        — И что же развеет твою скуку, милая барышня?
        — Я хотела бы чаще бывать вместе с Гжесем. Как раньше.
        — Ну, милая, ты же знаешь, Гжесь, как и ты, учится, готовится ко взрослой жизни. Он занимается…
        — …фехтованием,  — перебила Элен,  — да, знаю. Поэтому и говорю, что хочу бывать с ним чаще. Он учится, а я? Мне можно заниматься с ним?
        — Чем?  — опешил Янош.  — Фехтованием?
        — Да,  — в голосе не было ни вызова, ни каприза. Только спокойствие обдуманного решения.
        — Элен! Это, уж — ни в какие ворота… Ты же девушка! Какое может быть фехтование, к Богам! Это мужское занятие.
        — Ну и что? Ведь научилась я ездить верхом по-мужски. И ты сам знаешь, что у меня это получается неплохо.
        — Допустим. Но ты просишь невозможного — дать тебе в руки оружие!
        — А лук — это разве не оружие? Стреляю я из него лучше, чем ты, лучше, чем Гжесь. А пистолет? Разве я плохо стреляю? Хуже, чем мужчины? Нет. А это всё мужские занятия. Только они оказались мне по силам.
        — Элен, всё это, конечно, правда. Правда и то, что я очень жалею о том, что разрешал тебе так много. Вопреки замечаниям пани Марии. Но это… Я не могу! Пойми: как это можно допустить? Пистолет, лук — хоть не часто, но встречается в руках у дам. Для развлечения или обороны. Но клинок — только мужское оружие, он не терпит женского прикосновения.
        — А нож?
        — Что — нож?
        — Нож — тоже мужское оружие?
        — Естественно,  — подозрительно взглянул Янош.  — А ты что, хочешь и этому научиться?
        — Чему? Бросать ножи? Зачем? Я давно уже умею. И делаю это лучше многих других. Меня научили в таборе.
        — Ну, допустим. А почему ты уверена, что умеешь лучше других?  — спросил задетый за живое Янош.
        — Потому, что знаю. У меня нет сейчас ножей для метания, но я тренируюсь вот с этим,  — и она подняла из снега небольшой кухонный нож с острым концом.
        — Это тот нож, который недавно безуспешно искали на кухне?
        — Да. Он не очень удобен, ручка слишком лёгкая, но приспособиться можно.
        — И ты мне покажешь сейчас своё умение?  — всё ещё надеясь поймать её на чём-нибудь, спросил Янош.
        — Конечно, если хочешь. Выбирай, куда попасть?
        — Ну, хоть вон в то дерево.
        Пожав плечами, что, по-видимому, должно было означать «только-то?», Элен бросила нож, даже не встав с места. Тёмная рукоятка дрожала после удара, почти сливаясь по цвету с корой дерева.
        — Если бы у меня был настоящий нож, я смогла бы показать вам, что умею.
        — И что в твоём понимании «настоящий»?
        — Можно поменьше, можно побольше, но с хорошей тяжёлой ручкой. Вот это интересно.
        В Яноше заговорил профессионал.
        — А если мы прямо сейчас пойдём ко мне, и я дам тебе то, что ты просишь? Ты сможешь доказать, что всё, о чём ты говорила — не пустые слова?
        — Пойдём!  — Элен не вскочила, как бывало раньше, не бросилась вперёд. Она просто немедленно встала. Причём в выражении глаз у неё не было уже ставшего привычным для Яноша вызова, только уверенность. Но почему-то именно от этого ему стало немного не по себе.
        Они прошли в одну из тех комнат, где Элен за всё время пришлось побывать всего несколько раз. Пан Янош выложил перед ней целую коллекцию оружия и, молча, приглашающим жестом, указал на мишень на стене. Элен внимательно осматривала рукоятки, проводила пальцем по плоскости лезвия. Наконец, она отобрала три, различающиеся по размеру. Перед каждым броском она примерялась к оружию, как бы взвешивая его на руке, пыталась замахнуться. В результате, все три попытки оказались более или менее удачными: два ножа вошли в мишень близко центру, и только один — в её край.
        — Впечатляет,  — произнёс тихо Янош, скорее для самого себя. И повторил уже громче: — Да, действительно, впечатляет.
        — Видишь, дядя Янош, я говорила правду, мне можно доверить оружие. Так ты разрешишь мне заниматься?
        — Одно не следует из другого, Элен. Ну, не занимаются девушки фехтованием! Не их это дело!
        — А как же Жанна Д» Арк? Она владела оружием не хуже мужчин. И каким оружием! Ведь это была не лёгкая шпага, а тяжёлый рыцарский меч! Да ещё при этом и доспехи носила, которые тоже весили немало.
        — И как она окончила жизнь? Тебе известно? Ты тоже этого хочешь?  — Янош начал злиться.
        — Я этого не хочу, да и не будет такого. Время сейчас другое, и я не собираюсь на войну. Но хочу уметь постоять за себя. Что в этом плохого?
        — Постоять за себя можно по-разному. Женщина, чтобы иметь защиту, выходит замуж, и уже на супруга ложатся обязанности по обеспечению её безопасности. Он хранит как её тело, так и честь. Тебе пора подумать о женихе, а не об очередном капризе.
        — Муж — это хорошо. Он и в самом деле является для женщины защитником. Но если с ним что-то случается, или его просто не оказывается рядом, жена остаётся один на один с негодяем. Вот тут-то и возникает вопрос: разве будет лишним уметь то, что умеет он?  — и, поскольку Янош молчал, она продолжила: — О женихе я обязательно подумаю. Потом. Разреши мне сейчас то, о чём я прошу. Ведь это твоя школа, тебе не придётся договариваться, платить за меня.
        — Элен! Разве в этом дело! Всё! Разговор окончен!
        — Так ты разрешил мне?  — очень тихо уже от двери спросила Элен.
        — Разрешил?! Разве ты слышала, чтобы я тебе разрешал?
        — Но ты и не запретил,  — с этими словами Элен выскочила за дверь прежде, чем Янош успел что-либо ответить. Она не считала, что бой проигран. Особо рассчитывать, что дядя сразу согласится на такую авантюру, конечно, не стоило. Теперь нужно выждать несколько дней, неделю, две недели. Потом можно снова завести разговор. Когда — это будет видно по настроению дяди. Вот перестанет хмуриться, потом начнёт снова улыбаться при виде своей воспитанницы. Вот тогда и настанет время вновь попытать счастья. А пока лучше не показываться на глаза и прилежно заниматься, чтобы не было причин для упрёков. Но хмурое настроение Яноша не проходило. Он на всех ворчал, делал замечания по делу и не по делу, был непривычно резок. Наконец, как-то вечером отец Гжеся решил узнать причину такого поведения.
        Разговор начался на повышенных тонах. Янош не хотел ничего объяснять, не желал вовсе говорить на эту тему. Он высказал это в весьма нелицеприятной форме. Но пан Войтек слишком хорошо знал друга, чтобы отступиться. Ему было хорошо известно, что Яношу нужно выговориться, рано или поздно он сам всё скажет. Так и случилось, причём на этот раз ждать долго не пришлось. Когда он с негодованием поведал Войтеку обо всём, что произошло, тот немного помолчал, а потом сказал:
        — Что ж, этого можно было ожидать. Ты и сам допускал такую возможность, недаром мы скрывали от панны Элены занятия Гжегоша в твоей школе. Разве не так?
        Янош промолчал. Он стоял у окна и нервно дёргал себя за ус.
        — И что ты предпримешь?  — после паузы спросил Войтек.  — Разрешишь или запретишь? Боюсь, в случае последнего, тебе придётся либо запирать её в доме, либо отправить в какой-нибудь пансион при монастыре. И как ты поступишь?
        — А ты как бы поступил на моём месте?  — резко обернувшись, раздражённо спросил Янош.
        — Я бы никогда не оказался на твоём месте, так как не потакал бы постоянно всем желаниям и капризам молодой панны. А теперь уже поздно что-либо менять.
        — Ну, конечно! Со стороны оно всегда всё просто и ясно! Ты бы сам попробовал хоть раз запретить ей хоть что-нибудь. Вот хоть верхом по-мужски ездить!
        — Да? А ты никогда не задумывался, почему при, казалось бы, вольной жизни в таборе, при том, что она умела многое, верхом всё же не ездила? Не только по-мужски, а — совсем не ездила. Ответ на самом деле прост: потому, что делать этого нельзя. Никогда и никому из женщин или девочек. И просить об этом бесполезно. Можно сколько угодно говорить, что это неправильно с нашей точки зрения, но от этого ничего не меняется, и исключений ни для кого не делается. А ты постоянно делал для панны Элены исключения из общепринятых правил. Я не упрекаю тебя, ты поступал так, потому что любишь её, как родную единственную дочь, ты просто не можешь отказать ей… Но знаешь, что я тебе ещё скажу? Тебе самому хочется попытаться научить её, дать ей в руку шпагу. Эта мысль, о том, что в фехтовании сила и рост не являются решающими, не давала тебе покоя с молодости. Я помню, как ты доказывал, что тебе всё равно, кого учить — юношу или девушку, главное, чтобы у них было желание научиться и минимальные способности.
        — Но это же был просто разговор! Неужели ты думаешь, что я всерьёз обдумывал такой вариант?
        — Думаю. И ты сам знаешь, что я прав, хоть и не признаёшься в этом. А ещё я думаю, что вы здорово похожи с воспитанницей. Как будто она твоя настоящая племянница.
        — Что ты имеешь в виду?  — нахмурился Янош.
        — Вы оба не слишком обращаете внимание на общепринятые вещи. Если вам что-то нужно — вы добиваетесь желаемого, порой обходя все правила и нормы. Панне, конечно, труднее, поскольку она девушка, а, стало быть, и ограничений для неё в жизни больше. А желаний — много. Вот она и старается достигнуть желаемого любыми доступными ей способами.
        — И что с этим делать?
        — Всё зависит от точки зрения. Есть вариант — порадоваться.
        — Порадоваться? Чему?
        — Тому, что ты можешь исполнить сразу два желания: своё и её. Тебе, для того, чтобы проверить свою теорию, не хватало только девицы, которая бы изъявила желание научиться фехтованию. Теперь такая есть. Что же тебя останавливает?  — пан Войтек замолчал. После его монолога наступила тишина. Янош опять смотрел в окно, но ус уже оставил в покое и сложил руки на груди. Войтек сидел на диване и, смакуя, потягивал из бокала вино. Наконец, Янош обернулся и казал уже более спокойно:
        — Хорошо. Признаю: во многом, хотя и не во всём, ты прав. Наверное, прав ты и в том, что мне отчасти, действительно, хотелось бы научить её. Всё так. И вот теперь, зная положение вещей, ты — мой друг — посоветуй мне: что предпринять? Как и что говорить?
        — Так ведь я уже сказал — пансион при монастыре или жизнь взаперти. Только думаю, что удержать её под замком будет невозможно, она всё равно найдёт возможность оттуда сбежать. Но при этом может так обидеться, что не вернётся и наделает глупостей. Так что, тебе остаётся только либо удовлетворить её просьбу, либо отправить в пансион. Оттуда сбежать тоже можно, но гораздо труднее: монахини — это тебе не любящий дядя. Но на твоём месте, если всё же принимать решение разрешить ей заниматься, хорошо бы поставить условия.
        — Какие?
        — Ну, уж это тебе виднее! Чего ты хочешь от неё получить? Пусть пообещает сделать что-то, что ты считаешь необходимым, а она не слишком хочет. Ты подумай, не торопись. Может быть всё же — пансион?  — с этими словами пан Войтек вышел, оставив Яноша мучиться выбором.
        Дни шли за днями, складывались в недели, а решительного разговора с Элен всё не происходило. Для себя Янош решил, что не хочет расставаться с ней так надолго, как того требует обучение в пансионе. Своенравная, самостоятельная воспитанница сделалась необходимой, неотъемлемой частью его жизни. В душе он восхищался её своевольным характером и, хоть напускал на себя сердитый вид, ругая её, но часто при этом посмеивался про себя над окружающими взрослыми людьми, которых так легко могла обвести вокруг пальца хитрая девчонка. К ним он причислял и себя. Элен не шалила, как все другие дети, просто так, бездумно, просто ради шалости. Все её поступки, все возмущавшие добропорядочных воспитателей и учителей желания и вопросы, были объяснимы для того, кто хотел вникнуть в них и понять их.
        Результатом размышлений явилось решение пана Яноша всё же удовлетворить просьбу Элен. Он сам себе напомнил человека, который, сжавшись в комок, ожидает прыжка в ледяную воду. Но он хотел, чтобы разговор возобновила сама Элен. Если для неё всё это так важно, если желание её не простой каприз, то девушка сама должна заговорить с дядей об этом.
        А Элен молчала. Она не видела в Яноше признаков вернувшегося спокойствия и доброжелательности. А как этого можно было ждать от него, когда он всё время мысленно метался от одного варианта к другому? А потом постоянно пребывал в напряжении, ожидая очередного вопроса воспитанницы. В конце концов, отсутствие инициативы с её стороны успокоило пана, и он начал уже подумывать, что всё успокоилось, что Элен передумала. Янош успел даже пожалеть об этом, ведь он уже представлял себе, как будет проходить обучение, что нужно приготовить, с чего начать. И всё же без этого было бы спокойнее. Он расслабился, стал опять мило разговаривать и, как-то за завтраком, даже шутил и улыбался, окончательно поверив в завершение всей этой истории. Именно в этот день Элен нарушила кажущееся равновесие. Она вновь пришла в кабинет дяди и вернулась к прежнему разговору.
        Она была готова к долгому спору, продумала много раз ответы на возможные возражения. И, когда почти сразу получила положительный ответ, растерялась. Она не знала, что теперь говорить, как выразить волну эмоций, поднимавшуюся в ней, стояла и молчала. Только глаза блестели от радости.
        — Я вижу, ты не ждала от меня такого быстрого согласия, но дослушай внимательно до конца всё, что я скажу. За то, что я согласился на эту авантюру, ты должна выполнить мои условия.
        — Я сделаю всё, что ты потребуешь, дядя Янош!  — почти шёпотом сказала Элен. Голос плохо слушался.
        — Никогда ничего и никому не обещай вслепую, не зная, что от тебя потребуют!  — фраза прозвучала резче, чем Янош рассчитывал. Он тоже волновался. Он осознавал, что сейчас решается многое.
        — Да, дядя Янош,  — Элен опустила глаза, но тут же подняла их вновь.
        — Итак. Я не освобождаю тебя ни от одного занятия из тех, которые были у тебя до сих пор. Ты будешь в них усердна, иначе я прерву твоё обучение фехтованию.
        — Да, дядя.
        — Хорошо. Теперь конкретно. В школе ты должна будешь выглядеть юношей, мне не нужен скандал. Поэтому тебе придётся не просто надевать мужское платье, но и уметь его носить, и вести себя соответственно, двигаться по-другому, чтобы ни у кого не возникло и тени подозрения. В этом, я думаю, тебе поможет Гжесь. Он один будет знать, кто ты. Уходить и приходить вы будете только вместе. Когда ты начнёшь заниматься, я не желаю слышать никаких жалоб! Сама захотела. Первая же жалоба станет и последней: ты больше в школе не появишься. Нужно также подумать о твоих волосах. Наверное, нужен парик.
        — Да. Только…
        — Что?
        — В парике на занятиях будет неудобно. Вдруг он упадёт? Может, лучше остричь волосы, а в парике ходить дома?
        — Хм. Это, пожалуй, разумно. Да и вполне естественно: дамы носят парики, а стричь волосы коротко вовсе необязательно, сейчас многие молодые люди ходят с целой гривой. Хорошо, этот вопрос тоже решили. Остаётся последнее. В твоём возрасте девушки уже начинают появляться в свете. Я буду брать тебя на охоту, куда приглашают меня, на прогулки, частыми станут визиты. И отказа я от тебя не приму! Я не позволю тебе забыть, что ты — будущая прелестная женщина, во что бы ты сейчас ни играла. Ты должна очаровывать, а не пугать, притягивать, а не отталкивать. Это моё основное требование. Любое его нарушение — и ты лишаешься моего разрешения. Тебе всё понятно?
        — Да,  — Элен была серьёзна.  — Дядя Янош, не волнуйся, я выполню всё, что ты от меня требуешь.
        — Что ж, тогда начинай готовиться. С Гжесем я поговорю сам.
        Выпорхнув из кабинета дяди, она чуть не столкнулась с паном Войтеком, направлявшимся туда. Ойкнув, поспешно присела в реверансе и полетела дальше.
        — Как я понимаю, разрешение Элен получила?  — спросил Войтек, войдя в кабинет.
        — Да, получила.
        — Ты, вроде, даже успокоился?  — улыбнулся Войтек.
        — Да. Решение принято, сомневаться поздно. Теперь осталось только сделать всё, чтобы, ни я, ни она не пожалели об этом.
        — А условия? Что ты от неё потребовал?
        Янош пересказал разговор с Элен.
        — Ну, что ж, правильно ты поступил или нет, покажет время,  — и, усмехнувшись, добавил: — Теперь тебе остаётся только надеяться, что Элен не узнает и о другой твоей школе. Вдруг она и там захочет учиться?
        — Этого я не боюсь. Во-первых, она и эту-то школу вряд ли окончит. Ей кажется, что всё так красиво и просто, она не знает, с какими сложностями ей придётся столкнуться. Тем более что времени на отдых у неё будет очень мало. А, во-вторых, ты же знаешь, что по условию, там можно заниматься либо за деньги, либо стать лучшим в этой школе. При всём её стремлении, я не могу допустить и мысли о том, что Элен обойдёт в мастерстве многих, а тем более всех.
        — Что ж, отвечу тебе так. Напрасно ты думаешь, что знаешь все возможности своей воспитанницы. Она не похожа ни на одну из известных нам с тобой девушек. Характер у неё вовсе не девичий, а то, что она в последнее время стала более спокойной, перестала быть резкой в общении, только подтверждает это. Она научилась контролировать себя. Согласись, это не просто для человека эмоционального и порывистого. Так что, не удивляйся, если вдруг окажется, что она способна на гораздо большее, чем ты думаешь.
        — И всё же это нереально. Да и надоест ей к тому времени шпагой махать, найдёт себе очередное занятие.
        — Дай то Бог. Может, ты и прав.
        — Поживём — увидим,  — закончил разговор Янош.
        На следующий день началась подготовка. Главное состояло в том, чтобы сохранить втайне от большинства людей в доме новое занятие Элен. Иначе слух неизбежно бы покатился дальше, как волна к берегу, и дошёл бы до учеников школы. Это создало бы трудности всем: учителю, ученикам, самой Элен, даже пану Яношу. Как он говорил в разговоре с Элен — скандал ему был не нужен.
        Самым лёгким, оказалось, одеть Элен, как юношу. Невысокая, но стройная и длинноногая, с ещё не сформировавшейся окончательно грудью она смотрелась в мужской одежде вполне естественно. Правда, юношей она выглядела младше, чем Гжесь, а в школе почти все были старше него. Но это не смущало Элен. Она решила, что всё можно объяснить родством с паном Яношем. Он — хозяин, и сам решает, когда разрешить начать заниматься своему племяннику. Именно троюродным племянником из России рассчитывал представить её дядя. Скрыть акцент, который всё равно оставался у прекрасно говорящей по-польски Элен, невозможно, значит, нужно было придумать ему объяснение.
        Итак, одежда была готова, оружие по росту, по руке — подобрано, осталось лишь придумать способ незаметно уходить из дома. В этом на помощь пришёл пан Войтек. У него в городе был приятель, к которому Войтек частенько захаживал «поговорить о жизни». Приятель был философом. Жил он за счёт того, что к нему приходили ученики, с которыми он занимался дома. Среди них, правда очень редко, встречались и барышни. Они приходили в сопровождении спутников, которые ни на минуту их не покидали. Его дом имел два выхода на противоположные улицы. Вот этим и решено было воспользоваться.
        И вот, в один прекрасный день, из ворот дома пана Яноша вышли юноша и девушка в сопровождении старого слуги и направились к дому философа. Видимо, это были очередные ученики. Занимались они несколько часов, вышли и вернулись домой, нигде не останавливаясь и никуда больше не заходя. На соседней улице события происходили в обратном порядке. Утром открывшаяся дверь выпустила двух молодых людей, которые прошли в известную в городе школу фехтования, а приблизительно через три часа вернулись обратно. Никому и в голову не пришло бы сопоставить эти события. А в доме у пана Яноша все уже знали, что панна Элена увлеклась философией (о том, что это такое, представление у людей было довольно смутное), и теперь на занятия её сопровождает Гжесь по пути в школу фехтования.

* * *

        Так в школе пана Яноша появился ещё один ученик — пан Ален. Присоединился он ко всем после Рождества, так что рассчитывать хоть на какой-нибудь успех не мог, ведь даже те, кто никогда раньше не держали оружия в руках, уже кое-что умели. Алену предстояло здорово потрудиться, чтобы догнать других, достигнуть хотя бы уровня слабого ученика.
        Впервые очутившись в большом зале с витражными окнами, который когда-то разглядывала со стороны сада, она испытала странное чувство. Помещение оказалось таким просторным, что на неё вдруг накатило какое-то щенячье желание прыгать от восторга. Ну, по крайней мере, с удовольствием пробежаться. Где-то внутри всё пело от ожидания чего-то замечательного. Но песня сразу прекратилась, когда их с Гжесем обступили находившиеся в зале юноши.
        — О, Гжесь, ты сегодня не один?
        — Кто это с тобой?
        — А зачем ты привёл сюда этого мальчика? У него ещё нос не дорос до шпаги.
        — Знакомьтесь,  — буркнул Гжесь. Он был недоволен таким началом, но пытался не показать этого.  — Пан Ален. Он племянник пана Яноша. Троюродный. Из России.
        — О-о! Из России? А зачем вы приехали в Польшу? У вас что, негде стало жить? Так выгнали бы медведей из берлог — чем не жилище? Вы что молчите? Или, кроме своего русского, никаких языков больше не знаете?
        — Знаю,  — голос прозвучал неожиданно спокойно. Этого не ожидала и сама Элен.  — Просто жду, когда, наконец, вы закончите говорить глупости.
        — Ха! Вы слышали, господа? Эта мелюзга с нежным личиком учит нас, как разговаривать!
        — Во-первых, я никого не учу, это вам показалось, а, во-вторых, почему вы считаете, что я обращаюсь ко всем? Пока что мои слова относились только к вам.
        Кто-то хихикнул. Красивый светловолосый юноша, пытавшийся говорить от имени всех остальных, удивлённо замолчал. Потом, прищурившись, спросил:
        — Так вы хотите сказать, что я — глухой, то есть урод?
        — Разве? А, по-моему, послышаться может каждому. Например, мною слова «урод» сказано точно не было, так же как слова «глухой». Значит, вам опять послышалось?
        — Хватит,  — вступил в разговор Гжесь,  — Вон, пан учитель идёт. Расходимся!
        Все направились в разные стороны. Учитель оказался небольшого роста человеком с роскошными медного цвета усами. Вьющаяся волной шевелюра была выдающейся масти: совсем белые пряди волос выделялись на фоне только начавших седеть и ещё сохранивших каштановый цвет волос. Создавалось впечатление пегой раскраски. Походка была до странного медленной. Она удивила Элен больше, чем пегая грива. Ей казалось, что учитель фехтования должен быть стремительным, быстрым. А тут — вальяжные движения кота после блюдца сметаны. Даже глаза напоминали кошачьи — и по цвету и по выражению. Они были почти жёлтые и нагловато-спокойные. Учитель был французом и представлялся ученикам как месье Андрэ.
        Учитель осмотрел присутствующих в зале, улыбнулся сам себе:
        — Вижу, с месье Аленом вы уже познакомились. Ваши имена он запомнит постепенно. А теперь — начинаем занятие. Месье Ален сегодня работает со мной, остальные — пожалуйте на жеребьёвку.
        Каждый из учеников подходил к корзинке, стоящей на небольшом столике у стены, вынимал деревянный жетон с номером и отходил в сторону. Каждый жетон имел двойника с таким же номером. Таким образом, вытащившие одинаковые жетоны составляли пару на это занятие. Первый урок прошёл для Элен довольно удачно. Шпага легла в руку удобно, сказались объяснения дяди Яноша и правильный подбор оружия. Простейшие движения тоже запомнились быстро. Месье Андрэ был доволен. Занятие Элен закончилось раньше, чем у остальных, поскольку учитель должен был уделять внимание всем. Элен присела на мягкую скамью у стены и стала наблюдать за поединками. Составленные пары были разными по уровню. Где-то подобрались сильные ребята, смотреть на их бой было интересно. В одной из таких пар был Юзеф — тот самый светловолосый красавец-задира. Он сражался отлично! Казалось, он не прикладывал усилий ни для того, чтобы уклониться от удара, ни для того, чтобы нанести ответный. Элен невольно залюбовалась. Но то, как Юзеф держал себя с противником, раздражало. Он всячески подчёркивал своё превосходство. Это взбесило бы кого угодно. Но
учитель, к удивлению Элен, никаких замечаний ему не сделал. Ей показалось, что Юзеф — любимчик месье Андрэ, ведь другим парам он делал замечание за замечанием. Правда, было за что. Даже на взгляд Элен, которая ничего в этом пока не понимала, движения ребят были какими-то неуклюжими.
        Когда занятие закончилось, никто, кроме Элен и Гжеся, уходить не торопился. А им нужно было вернуться домой к определённому времени. В первый раз это никому не бросилось в глаза. Но когда то же стало повторяться из раза в раз, начались смешки. В конце концов, даже спокойный Гжесь потерял терпение. И однажды разразился скандал. Всё началось перед очередным занятием. Элен и Гжесь пришли, как обычно, немного раньше. В зале было всего три человека. Сегодня почти одновременно с ними явился Юзеф.
        — О! Приветствую! Никак не могу запомнить ваши имена. Глен… Ажесь… Впрочем, вы столь неразлучны, что вас, наверное, следует называть единым именем. Не правда ли, господа?  — обратился он к прислушивавшимся к разговору юношам.  — Предлагаю отныне именовать этих замечательных друзей новым звучным именем. Мой вариант — Гжен. Звучит прекрасно, не правда ли?
        — А ещё лучше звучит — трепло и пустомеля. Не находите?  — сорвался Гжесь.
        — О! Неужели я, наконец, слышу отповедь? Мне уж было показалось, что вас ничем не зацепишь. Но ваши слова мне не нравятся. Не изволите ли взять их назад?
        — Не изволю.
        — Вот как? Ну, что ж, господа,  — обратился Юзеф к остальным,  — будьте свидетелями: меня оскорбил этот юноша, и я считаю себя вправе требовать удовлетворения.
        — И вы его получите!  — Гжесь весь дрожал от гнева.
        — Замечательно. А почему молчит вторая половина имени? Или вы и в поединке со мной будете представлять единое целое? Ах, как звучит: «в поединке — единое…». Красиво.
        Элен в начале ссоры растерялась и испугалась. Но потом после слов Гжеся, вида его злости, испуг куда-то исчез, и она тоже разозлилась. На всех. На Юзефа за его поведение; на Гжеся за его несдержанность; на остальных за то, что не сделали даже попытки остановить назревающий конфликт; и на себя за глупый испуг. Когда Юзеф назвал её «второй половиной имени», она уже собралась и была готова к бою. Пока что словесному.
        — Я не считаю должным отвечать вам.
        — Вот как? Это почему же? Объясните невежественному человеку.
        — Я не считаю вас невежественным. Напротив, на мой взгляд, вы умны и расчетливы. Иначе затеяли бы ссору с кем-нибудь другим.
        После небольшой паузы Юзеф поинтересовался:
        — С кем, например?
        — Ну, не знаю. С любым человеком с подготовкой, более соответствующей вашему уровню.
        — Поясните, что имеете в виду,  — нахмурился Юзеф.
        — Очень просто. Ведь совершенно безопасно провоцировать того, кто, как вам прекрасно известно, не сможет дать вам должный отпор. Даже вдвоём мы сейчас не сможем сравняться с вами в мастерстве. Это понятно всем.
        — Вы обвиняете меня в трусости?  — с угрозой спросил Юзеф.
        — Разве это было сказано?
        — Нет, но именно это вы имели в виду.
        — То, что мною имелось в виду, уже произнесено. Ничего другого нет.
        — В таком случае я в затруднении. Сказано много оскорбительных слов в мой адрес при свидетелях. И я, по-вашему, не имею возможности вызвать обидчика на дуэль?
        — Почему же? Можете. Но существует такая вещь, как отложенная дуэль. Разве нет?
        — Вы предлагаете…
        — Я предлагаю отложить поединок до момента, когда один из нас по уровню не сравняется с вами.
        — Тогда это не произойдёт никогда.
        — Не слишком ли вы самоуверенны?  — вновь вступил в разговор Гжесь.
        — Да, нет. Вы оба — молокососы по сравнению со мной. Неужели вы надеетесь догнать меня?
        — Посмотрим,  — тихо ответила Элен, взглянув исподлобья.
        — Господа,  — громко сказал стоящий у двери юноша,  — остановитесь! Идёт месье Андрэ. Вы же знаете его отношение к ссорам в стенах школы.
        На этом разговор был окончен. Но после занятия Юзеф успел подойти к Элен с Гжесем до их обычно быстрого ухода.
        — Я согласен с вами. Мы отложим дуэль. Посмотрим, когда хоть один из вас сможет считать себя готовым к ней. А до тех пор обещаю быть предельно вежливым с вами,  — и, усмехнувшись, он отошёл. Надо сказать, что обещание своё он сдержал. Больше никаких выпадов в свой адрес они не слышали.
        С остальными учениками отношения складывались по-разному. Всего в группе, не считая Гжеся и Элен, было семеро. Двое из них держались особняком. Это были молодые люди из очень богатых семей. Учились они именно здесь лишь потому, что школа пана Яноша славилась отличной подготовкой. Но это было мнение их отцов. Сами они считали себя обиженными. Почему им не наняли учителя, которой бы приходил в дом? Разве трудно было найти такого? Поэтому молодые люди старались поменьше разговаривать с остальными. Нет, они не выражали презрения, ни на кого не смотрели свысока, но старались избегать компании, уходили и приходили вдвоём, видимо, встречаясь где-то в городе. Постаравшись наладить с ними более дружеские отношения и потерпев неудачу, все постепенно оставили их в покое. Это было не сложно, так как юноши никого не задирали, были корректны, выдержаны, весьма успешны в обучении. В них могло раздражать только то, что часто вели они себя так, как будто никого рядом не было. Но на эту особенность все привыкли не обращать внимания.
        К своему удивлению, Элен в школе встретила соотечественника. С ними занимался сын богатого русского помещика Василий. Он был незаконнорожденным и отец отправил его в Европу учиться, в надежде, что отпрыск, набравшись опыта и поднаторев в науках, сможет, вернувшись на родину, пойти на государственную службу. Но Василий воспринял пребывание за границей, только как развлечение, растянутое на долгое время. Интересовали его вовсе не науки. Барышни, вино, карты — чем не жизнь? Тем более на отцовские даром получаемые деньги. В общем-то, его посылали во Францию, в Польше он должен был лишь отдохнуть несколько дней у знакомого. Но, решив для себя, что Польша ничуть не отличается от любой другой страны (не Россия же, в конце концов!), он остался здесь. Правда, жить ему пришлось в наёмном жилье, но это ничуть его не смущало. Напротив! Никто не ворчит, не угрожает отписать отцу о проделках сына. Свобода! В школу пана Яноша он пришёл сам, услышав от своих знакомых, что это один из лучших вариантов, чтобы по-настоящему хорошо научиться владеть шпагой.
        Первое время Василий, сделав над собой усилие, занимался усердно, заслужил несколько одобрительных слов учителя, но потом натура взяла своё, и он стал работать кое-как, вызывая постоянное недовольство месье Андрэ и получая по десятку замечаний каждый раз. Это его никак не задевало. После окончания занятия он тут же предлагал всем пойти с ним в какой-нибудь облюбованный им трактир, уверяя, что там лучшее пиво в городе, или звал поехать кататься, обещая познакомить с очаровательными девицами.
        Напоминал его и ещё один ученик — Милош. Он тоже получал массу замечаний на каждом занятии, реакция на которые всех поначалу удивляла: он смеялся сам над собой, качал головой и обещал, что впредь всё будет делать правильно. А в следующий раз, и в следующий мало, что менялось. Но, если Василий и не делал ничего, чтобы изменить ситуацию, добиться чего-нибудь, то Милош старался учитывать все замечания. Просто ему было трудно. Полный, высокий — он походил на медведя на задних лапах, особенно зимой, когда он носил теплую шубу. Но их обоих все любили. Василия — за лёгкость характера, за изящество и доброжелательность, а Милоша — за доброту, работоспособность, настойчивость и силу. Сила у него действительно была выдающаяся. Он мог, всё так же улыбаясь, поднять лошадь, что и продемонстрировал как-то раз, выйдя из школы.
        Было в группе ещё двое. Эти представляли полную противоположность друг другу. Один — Зибор — постоянно жаловался всем и на всё. Он считал, что во всех его неудачах кто-то виноват, только не он сам. Ему подобрали короткую шпагу; ему подняли цену за жильё; ему достался не тот партнёр на поединке; его обидела невниманием девица… Слушать его могли только двое — Милош и ещё один ученик — Лешек. Василий как-то произнёс фразу, которую потом стали повторять все: «У меня от него зубы болят». Милош, с его добродушием, жалостливо смотрел на него, кивал и приговаривал: «да-да-да… ну, надо же…» А Лешек старался, вникнув в проблему, предложить хоть какое-то её решение. Его советы, по большей части, пропадали даром, так как Зибор не нуждался в помощи. Ему лишь нужен был человек, которому можно было пожаловаться. Но советы неизменно продолжались, без этого Лешек просто не мог. Ему даже удавалось гасить назревавшие ссоры. Он умел объяснить каждому, что он не прав. То ли его доводы были столь убедительны, то ли (что вероятнее) говорил он так скучно и много, что легче было согласиться с ним, но в большинстве случаев
противники расходились, махнув на всё рукой.
        Через несколько дней после того, как Элен начала заниматься, месье Андрэ сказал, что теперь пришло время присоединиться к остальным и с этого момента придерживаться общих правил. Элен впервые приняла участие в жеребьёвке. Поскольку с её приходом количество учеников стало нечётным, теперь тот, кто оставался без пары, получал возможность заниматься с учителем. В первый раз Элен достался в противники Лешек. Он фехтовал хорошо, его удары почти всегда достигали цели даже с сильными учениками, поэтому Элен проигрывала. Но другого она и не ждала. Глупо было бы надеяться на удачу сразу. Но, получив за первый день самостоятельных занятий целый заряд замечаний, она ушла несколько растерянная. Ей казалось, что всё будет не так. В её мечтах были занятия с замечательным внимательным учителем, и лишь иногда в качестве проверки — бой с кем-то из других учеников. После недели таких занятий Элен была в отчаянии. Ей никак не удавалось совладать со шпагой. Она как будто не желала слушаться. Очень мешало и пренебрежение других, оно раздражало и не давало сосредоточиться. Никаких перемен не происходило, никаких
успехов добиться не удавалось. Всё то же огромное количество замечаний, ни одного удачного — что там боя!  — удара! При этом от постоянных непривычных нагрузок начала болеть каждая мышца тела. А ведь нужно было ещё суметь сосредоточиться на других занятиях. А уроки танцев! Они превратились в пытку. Ноги потеряли лёгкость движений, руки поднять было больно. И ведь при этом требовалось ещё и обязательно улыбаться! Даже верховые прогулки больше её не радовали, ведь на них опять приходилось делать физические усилия, особенно при езде в дамском седле.
        Учителя стали часто высказывать неудовольствие. Они не могли понять, что вдруг случилось с прилежной ученицей. Кто-то для себя решил, что девушка влюбилась, ведь её постоянно видели в обществе Гжеся. Хотя Элен перестала тянуть время, только делая вид, что занимается, а старалась как можно скорей сделать полученное задание, хотя она теперь не читала и не гуляла в саду — всё равно времени постоянно не хватало, постоянно она торопилась что-то доделать. В конце дня она без сил падала в постель, засыпала мгновенно и спала, не просыпаясь до утра, которое приходило, как ей казалось, раньше обычного.
        Затем пришло какое-то отупение. Элен делала всё механически, почти не думая о том, что делает. Встать, одеться. Верховая прогулка с дядей. Завтрак. Выйти с Гжесем. Дом философа. Переодеться. Фехтовальный зал. Жеребьёвка. Противник, всё равно — кто. Выслушать замечания. Обратный путь. Второй завтрак. Занятия. Обед. Самостоятельная работа с заданием. Ужин. И, наконец, спать.

* * *

        Как-то, умываясь перед сном, Элен взглянула на себя в зеркало и вдруг подумала: «Зачем? Зачем всё это? Пан Янош любит меня, как дочь, хочет, чтобы я была счастлива, и делает для этого всё, что может. Жизнь моя может быть красивой и лёгкой. Может быть, я даже буду представлена к королевскому двору. Так зачем же я сейчас мучаюсь?» Мысль была такая чёткая, а картинки возможной будущей жизни такими яркими, что Элен разволновалась. Подошла к окну. Смотрела, ничего не видя. Отошла. Села на постель. Вот настанет утро, и она пойдёт к дяде. Она признает, что он был прав, а она ошибалась. Скажет, что не будет больше ходить с Гжесем в школу. Ей представилось, как будет хорошо. Перестанет болеть всё тело, она снова полюбит ездить верхом. Опять появится свободное время, можно будет снова делать всё, что хочешь. Например, почитать. Или попросить дядю Яноша, чтобы взял её с собой, когда едет куда-то недалеко… Сходить с пани Марией и кухаркой на базар… Да, решено, завтра она пойдёт к дяде. Потом Элен вспомнила, что пана Яноша завтра утром не будет дома, он в отъезде и обещал вернуться только завтра к вечеру.
Значит, придётся самой сказать Гжесю, что раздумала, не пойдёт больше с ним. Представив разговор с ним, Элен почувствовала, как не хочет этого объяснения. Потом представила фехтовальный зал и всех учеников. Её там считали «мелюзгой», хоть и не называли так в глаза, никто всерьёз к ней, как к противнику, не относился. И тут появились совсем другие ощущения и мысли. Это были ощущения и мысли не девушки Элен, а юноши Алена. Она так привыкла быть в школе Аленом, так сроднилась с образом брата, которого представляла, когда старалась вести себя, как юноша, что не заметила, как какая-то её часть стала рассуждать и чувствовать, как Ален. Если она завтра не придёт, все сочтут, что были правы. Что был прав Юзеф. Значит, Ален — слабак? Трудности его сломили, и он сдался? Он совсем как нежная девица. Тут, пожалуй, и Гжесю достанется. Ведь это он привёл такого хлюпика. Потом Элен, как наяву, представила себе Юзефа. Он усмехался: «Ну, а что я говорил? И когда же состоится наша дуэль? Вы не хотите извиниться?» Если она больше не придёт туда, отдуваться придётся Гжесю, а он фехтует слабо! И влез в эту неприятную
историю он из-за неё. Нет! Как бы ни было, нельзя бросать занятия! Она не имеет права бросить Гжеся.
        Затем она вдруг подумала, что, назвавшись именем бата, не может отказаться, не может связать его имя со слабостью. Эту ответственность она сама взвалила на себя, никто ей не подсказывал, никто не предлагал. Значит, нужно быть сильной, такой же, как её брат.
        Уже засыпая посреди этого шторма мыслей и образов, Элен осознала, что ни разу не вспомнила о том, ради чего решила научиться искусству фехтования, о той цели, большой и далёкой, которая ещё недавно владела ею безраздельно. Она удивилась этому, но обдумать уже не смогла: она заснула. Утром никакого разговора с Гжесем не состоялось, равно, как вечером ни о чём важном не говорила она и с паном Яношем.
        Но пан Янош сам замечал перемены в воспитаннице. Несколько раз он порывался поговорить с ней, но всякий раз останавливался. Ему иногда казалось, что вот ещё немного, и она заговорит с ним. Но она молчала. Элен не жаловалась. Это был её выбор, и она ни на минуту не забывала условия, поставленного дядей. Слабая надежда Яноша на то, что она сломается и либо попросит об отмене каких-то занятий, и тогда ей можно будет указать на нарушение договора, либо сама бросит школу, не оправдалась. Элен осунулась, глаза запали, она стала на редкость молчаливой, иногда Яношу казалось, что делает она всё механически. Он видел, с каким трудом ей удаётся держаться в седле во время их утренних верховых прогулок. Ему становилось жаль её, но он тут же вспоминал, с каким упрямством Элен доказывала, что всё сумеет, и, справившись с жалостью, продолжал лишь наблюдать за её мучениями, на которые она сама себя обрекла. Однажды, всё же не выдержав, пан Янош за обедом обратился к Элен:
        — Ты ничего не хочешь мне сказать?
        — О чём, дядя Янош?
        — Может, ты хочешь о чём-то попросить меня?
        — Нет, дядя,  — после еле заметной паузы ответила она,  — мне пока не о чем вас просить. А почему вы спрашиваете?
        — В последнее время ты плохо выглядишь. И учителя стали жаловаться на твою невнимательность. Ты плохо себя чувствуешь?
        — Нет, я чувствую себя нормально. Немного устала, но это скоро пройдёт.
        Говорила Элен без всякого выражения, не поднимая глаз, не веря в то, что говорит, пытаясь только не дать дяде повода для дальнейших расспросов. Она и предположить не могла, что её слова сбудутся и уже скоро.
        Прошла ещё неделя, и Элен с удивлением заметила, что больше не испытывает ставшей уже привычной, боли в мышцах. Пришла та самая привычка, о которой она только мечтала. У Элен начало хоть что-то получаться. Это было неожиданно. Никто её не хвалил, никто не отмечал те маленькие успехи, которые были на занятиях. Но она сама почувствовала, как пришло ощущение того, что клинок стал подчиняться, движения стали более чёткими, рука училась думать самостоятельно. Это было замечательно! Элен воспрянула духом: всё-таки она сможет научиться! Вслед за ушедшей болью стала проясняться голова. Элен уже больше не ходила, как кукла с дневным заводом. Постепенно она стала показывать прежние результаты и на уроках. Учителя вновь были довольны ею. Танцмейстер заметил вернувшуюся живость ученицы и решил разучивать с ней более сложные по фигурам и движениям танцы. Вот во время одного такого урока и пришла в голову Элен замечательная идея. Дело было в том, что один из элементов нового танца, внезапно напомнил ей достаточно сложное движение, которому месье Андрэ пытался их научить. Оно получалось лишь у двоих. Так вот же
оно! И ей сейчас показывают его подробно и медленно! Есть возможность отработать его до совершенства. После танцев, направляясь обедать, Элен даже остановилась посреди коридора от внезапной мысли: ведь то, что требует месье Андрэ — тоже своеобразный танец! Только без музыки и обязательного порядка движений. А что, если попробовать в фехтовальном зале немного «потанцевать»?
        Назавтра Элен впервые после первого дня шла рядом с Гжесем с предвкушением чего-то замечательного. Она была всерьёз настроена проверить сегодня же свою идею на практике.
        Когда ей с блеском удалось то самое движение корпуса, которого требовал учитель, и которое она отработала вчера в танце, Василий, бывший в этот раз её противником, от неожиданности пропустил удар. Это был первый результативный выпад Элен. Месье Андрэ не смотрел в этот момент в их сторону, но понял, что нечто произошло по реакции двоих учеников, наблюдавших за поединками, поскольку у них была краткая передышка. Он подошёл к Элен и Василию:
        — Повторить!
        Они заняли исходную позицию. На этот раз Василий знал, чего ожидать, поэтому удар Элен не достиг цели, но требуемое движение от этого не стало хуже, оно было выполнено вновь безукоризненно. Учитель вскоре остановил бой:
        — Месье Ален, наконец-то я вижу в вашем исполнении хоть что-то вразумительное. Повторите уклонение.
        Ален повторил.
        — Красиво,  — прокомментировал Василий.
        — Да, красиво,  — согласился месье Андрэ.  — Было бы неплохо, если то же самое можно было бы сказать и об остальных. Пока, сожалею, не могу.
        Впервые Элен заслужила одобрение учителя! Хотя в конце занятия у неё опять была целая куча замечаний, настроение осталось хорошим. С этого дня, убедившись в правильности своей идеи, Элен стала претворять её в жизнь. Учитель заметил перемену в её движениях, но сначала ничего не говорил. Он никогда не торопился с выводами. Затем на одном из уроков он опять остановился рядом с Элен. В этот раз она работала в паре с Милошем.
        — Что за новая манера двигаться, месье Ален? Вы точно помните, где находитесь? На всякий случай напоминаю вам, что это не танцкласс.
        Многие засмеялись. Ещё свежа была обида на то, что самый неопытный и молодой из них получил одобрение месье Андрэ. Гжесь нахмурился. Милош смотрел сочувственно. Юзеф улыбался, но не смеялся и ничего так и не сказал ни сразу, ни после занятия. Он держал слово и был предельно корректен. Элен покраснела от замечания, которое показало, что месье Андрэ понял, чего она добивалась. Но тут же, тряхнув головой, взглянула ему в глаза и спросила в ответ:
        — Я делаю что-нибудь неправильно, месье Андрэ?
        — Нет, этого я сказать не могу. Но такому я вас не обучал. Похоже, вы решили изобрести свою собственную систему движений?
        — Нет, месье. Просто мне так удобно. Но если это запрещено, я стану делать так, как все остальные.
        — Нет, отчего же, если вам так удобно — извольте. Мне будет даже интересно понаблюдать за вами.
        Ученики больше не смеялись. Гжесь перестал хмуриться. Юзеф смотрел на неё заинтересованно. После этой сцены Элен продолжала экспериментировать с использованием танцевальных элементов в фехтовании. Далеко не всегда это было удачно, но бывало так, что ей удавалось достигнуть хороших результатов почти сразу.
        Теперь даже то немногое свободное время, которое у неё оставалось, она тратила на то, чтобы позаниматься с Гжесем. Они уходили в свой любимый дальний уголок сада и там пытались учиться сами. Гжесь, по сравнению с ней, был мастером. Постепенно настойчивость Элен стала приносить плоды. Через некоторое время их силы почти сравнялись. Конечно, эти успехи были связаны с тем, что приёмы Гжеся были постоянно одними и теми же, поэтому предсказать их, и отразить очередной удар было нетрудно. Ей не удавались только те приёмы, которые требовали физической силы.
        Воодушевлённая своими успехами в поединках с Гжесем, Элен шла на занятия в зал… и все её успехи обращались в ничто. И опять всё начиналось заново: неудача, пренебрежение других, огорчение, тренировки с Гжесем, и опять — неудача. Но упрямства ей было не занимать! В какой-то момент отношение к ней стало меняться. Упорство, каким Ален отличался на занятиях, его внешнее спокойное отношение к насмешкам, его сила воли, несмотря на нежную внешность, снискали уважение окружающих. Если раньше среди юношей считалось замечательным развлечением поизощрённее выиграть бой у Алена, то постепенно они стали относиться к нему спокойнее, а потом с интересом. Его настойчивость подействовала и на учителя, он стал уделять ему больше внимания.
        Пан Янош, в соответствии со своим решением не вмешиваться, долгое время не интересовался успехами Элен. В первый раз после начала её занятий появившись в зале, он, наблюдая за учениками, никак не отреагировал на бои, в которых участвовала его воспитанница. Естественно, он заметил, насколько слаба её подготовка. Но обсуждать это он не стал даже с Войтеком. Через некоторое время сам Войтек заговорил с ним.
        — Тебе известно, что панна Элена видимо всерьёз решила научиться фехтованию, и это для неё не игра и не каприз?
        — Это с чего вдруг такой вывод?  — недовольно проворчал Янош. Он предпочёл бы вовсе не затрагивать эту тему.
        — Гжесь рассказал мне, что они постоянно занимаются с ней в саду.
        — Что значит — занимаются? Чем?
        — Фехтованием, разумеется. Панна Элена решила, что школьных занятий ей недостаточно, и попросила Гжеся потренировать её. Правда, тренер из него…  — и Войтек покрутил головой.  — Нет, я даже очень не против, лишний раз позаниматься — это замечательно. Но какова панна, а?
        — Ну, занимается — и занимается,  — пожал плечами Янош.  — Значит, пока нравится, ещё не остыла. Не думаю, что её хватит надолго. Вот начнутся сложности — посмотрим.
        — Да сложности у неё начались уже давно. Ты же сам видел, как ей было трудно привыкнуть к новому режиму, с каким трудом она ездила верхом. Ты же хотел даже поговорить с ней об этом, или я ошибаюсь?
        — Нет, не ошибаешься. И что?
        — Ты бы поинтересовался, как у неё дела, что думает о ней учитель. Ведь именно из-за начавшихся трудностей она занимается с моим сыном. И надо сказать, не зря.
        — Чего ты от меня хочешь?  — взорвался пан Янош.  — Чтобы я разобрался с её неудачами? Помог? Она сама влезла не в своё дело, по своей воле и хотению, я её предупреждал!
        — Я и не предлагаю тебе помогать ей,  — всё так же невозмутимо продолжил пан Войтек.  — Просто она тебя любит, как и ты её, и совершенно естественно, мне кажется, интересоваться её успехами, в какой бы области они ни были.
        — Ах, тебе кажется?! А мне — не кажется! И всё, оставим эту тему.
        Разговор закончился, но всё же свои последствия он имел. Задетый за живое замечаниями пана Войтека, Янош решил понаблюдать за Элен. Начал он с того, что спрятался в саду, неподалёку от того места, где, по словам друга, занимались Элен и Гжесь. В первый день они не появились, у них не хватило времени. На другой день Яношу повезло, он стал свидетелем всего занятия.
        Идя обратно, он размышлял: «Хм, а ведь совсем недурно для человека, впервые взявшего в руку шпагу всего каких-то пару месяцев назад, да ещё девчонки». И тут же услужливо вновь явилась мысль: «А что если всё же удастся проверить на деле свою теорию, что замечательным фехтовальщиком может стать любой человек, даже женщина? И дело здесь не в физических данных, а в желании ученика и мастерстве учителя». Янош нахмурился, отгоняя её, но она всё равно осталась с ним, просто отойдя на второй план.
        Спустя какое-то время пан Янош зашёл к месье Андрэ. Он жил при школе, в его распоряжении были две комнаты и небольшая выходящая во внутренний двор терраса, на которой летом можно было прекрасно отдохнуть в тени. Визиты хозяина школы всегда были неожиданными, и учитель давно к этому привык. Но в основном пан Янош приходил посмотреть на работу учеников. Сегодня был редкий случай, когда он пришёл лично к учителю.
        Мужчины поприветствовали друг друга, затем месье Андрэ пригласил гостя выпить с ним бокал вина, и они присели в кресла. Пан Янош не торопился говорить о том, ради чего, собственно и пришёл. Месье Андрэ тоже не подавал виду, что заинтригован его приходом. Если он и догадывался о чём-то, то умело это скрывал. Беседа блуждала между вопросами, касающимися политики, сплетнями, событиями в школе. Наконец, как бы межу прочим, пан Янош задал вопрос:
        — Кстати, меня сегодня привёл к вам личный интерес.
        — Вы хотели бы поговорить со мной об успехах вашего племянника?  — не стал скрывать свою догадку учитель.
        — Да. И что вы можете о нём сказать?
        — Что ж, скажу правду: сначала я сомневался, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Уж слишком юн ваш племянник. Ему очень трудно противостоять рослым юношам, многие из которых гораздо старше него. Не в моих правилах вмешиваться и помогать, кому бы то ни было, тем более с первых дней. Да и хотелось посмотреть, чего он стоит. Не скрою, был момент, когда мне казалось, что месье Ален больше не придёт в зал. У него не ладилось дело, да и выглядел он вконец измученным. Но в нём есть что-то удивительно прочное, какая-то сила, которая помогла ему выстоять. Сейчас ещё рано говорить об успехах, их просто ещё нет. Никаких. Но вот перемены заметны. Движения стали увереннее, удары точнее. Кстати, о движениях,  — оживился месье Андрэ,  — Месье Буевич, ваш племянник случайно не начал недавно заниматься танцами?
        — Он занимается с учителем танцев давно. Не каждый день, но регулярно,  — Янош явно был в замешательстве.  — А почему вы спрашиваете?
        — Просто месье Ален стал, с моей точки зрения, использовать свои танцевальные навыки в фехтовальном зале.
        — Это как?
        — Уж, не знаю, как,  — развёл руками учитель.  — Я долго приглядывался и теперь уверен, что прав.
        — С таким мне сталкиваться ещё не приходилось.
        — Мне тоже,  — кивнул месье Андрэ.  — Не могу сказать, что это плохо, просто столь необычно, что вызывает недоумение. Впрочем, если ему удастся всерьёз этим пользоваться, то… Недоумение противника — это всегда выгодно, сами знаете.
        — Да, вы меня удивили.
        — Это не я, а ваш племянник. Я и сам удивлён не меньше вашего.
        — А кроме этого, что вы можете о нём ещё сказать? Суждено ли ему стать хорошим фехтовальщиком, есть ли у него шанс?
        — Шанс есть у всех. А конкретно… Он выдержан, упорен, подвижен без суеты. Пока что нет уверенности, но это придёт со временем. Ему не хватает силы. Физической силы. Если постараться, то и эту проблему можно решить постепенно. А пока, если вы не против, и если месье Алену не наскучат эти занятия, я могу предложить ему несколько индивидуальных уроков, на которых он сможет научиться особым приёмам, разработанным специально для людей небольшого роста. Но быть может, вы предпочтёте сами научить его? Ведь вам известны эти приёмы не хуже, чем мне.
        — Нет, я же говорил, что не хотел бы выделять Алена, и по возможности постараюсь этого придерживаться.
        — Я понимаю… Месье Буевич, разрешите задать вам вопрос?
        — Да.
        — Откуда такое имя у русского дворянина? Или он всё же не из России?
        — Это просто. Он из России, но мать его была француженкой. Вот она и назвала его. А это имеет какое-то значение для вас?
        — Нет. Просто сравниваю двух юношей. Они оба русские, но какая между ними разница! Месье Василий — талантливый молодой человек, ему, наверное, удалось бы всё, чем он пожелал бы заняться. По крайней мере, для успеха в фехтовании у него есть все данные. Но он не желает прикладывать даже минимальных усилий. Только веселится и развлекается. Месье Алену очень трудно, но он упорен, и сможет добиться успеха, если не сломается. Теперь я думаю, не от матери ли это?
        — Он не сломается. А что до русских… Они такие же разные, как поляки или французы. Разве вы не знаете ни одного бездельника-француза?
        Месье Андрэ помолчал, потом ответил:
        — Да, вы правы. Мне неприятно в этом признаться, но правы. Простите.
        На этом они расстались.
        После разговора с учителем пан Янош никак не мог успокоиться. Проведя бессонную ночь, он пришёл к выводу, что больше не жалеет ни о чём. Он признался, наконец, самому себе, что пан Войтек был прав: Янош доволен возможностью попытки научить Элен фехтованию. И ведь эта попытка явно имела неплохие шансы закончиться успешно! Мало того, что Элен не сдалась, не сломалась от физических трудностей, она стала и более собранной, у неё вновь появилось свободное время, ведь он несколько раз видел её за книгой, а этого давно уже не случалось. Приглядевшись, можно было заметить и перемены в характере, которые были пока ещё слишком малы, чтобы бросаться в глаза.
        Больше всего удивляло Яноша, как быстро удавалось ей меняться. Казалось, Ален и Элен — два разных человека — живут в её теле постоянно и проявляются в зависимости от обстоятельств. Да, они были похожи друг на друга чертами лица, ростом, некоторыми манерами. Но это — если сравнивать Алена с той Элен, какой она была дома наедине с дядей, Гжесем или его отцом. Но стоило рядом появиться кому-то другому, чужому, как это была уже совсем другая девушка. Появлялись скромно опущенный взгляд, милая, но не заискивающая, улыбка, изящные реверансы. На верховых прогулках она держалась также скромно, если к ним присоединялись другие, или они сами вливались в какую-нибудь группу всадников. Те, кто видел её теперь, восхищались чудесной молоденькой девушкой, обещавшей стать прелестной женщиной. Но если на прогулке присутствовали только домашние, спокойствия не знали ни люди, ни лошади. В конце концов, пан Янош и пан Войтек отставали и ехали, не торопясь, предоставив Гжесю и кому-нибудь из слуг сомнительное удовольствие гоняться за Элен. Сомнительным это было, прежде всего, потому, что догнать её удавалось редко.
Она прекрасно чувствовала лошадь, знала, на что та сейчас способна, не пора ли остановить или придержать её. Гжесю такая гонка не нравилась. Он с большим удовольствием держался бы рядом с мужчинами и слушал их разговоры, рассуждения о жизни, политике, лошадях, женщинах — словом, о чём угодно. А вместо этого вынужден был носиться сломя голову за взбалмошной девчонкой, у которой на уме было невесть что.

        Первый бал

        Наступила весна. Вскоре в жизни Элен должно было произойти событие, которого все девушки ждут с трепетом и нетерпением. Первый бал. Элен тоже ждала его, но скорее с любопытством. Ей было интересно увидеть своими глазами всё то, о чём она читала в книгах, о чём много раз рассказывала пани Мария, о чём говорили даже служанки на кухне. Платья, кавалеры, веера, музыка, комплементы — как всё это выглядит на самом деле?
        Для Элен было заказано бальное платье. Первое. Его созданием занимался лучший портной города. На примерках Элен себя оценить не могла — всё происходило в комнате без зеркал. Она видела лишь ткань: нежно-голубую и белую. Подмастерья прикалывали эту ткань булавками к основе, которая была надета на Элен, закладывали складки, посаживали, растягивали, а сам мастер прохаживался рядом, оценивал, велел переделывать по многу раз, покрикивал на нерадивых, как ему казалось работников — и так бесконечно. Всё это время Элен приходилось стоять на низенькой табуреточке, не двигаясь, поднимая или опуская руки, двигая головой или наклоняясь, когда ей велели. Ей никогда не приходило в голову, что это такой сложный и утомительный процесс, даже для неё. Все платья, которые она носила до сих пор, шились по её меркам, и подгонялись по фигуре часто после всего лишь одной примерки. Хорошо ещё, что в дни примерок она была свободна от занятий с учителями (фехтование просто не совпадало по времени с посещением портного).
        Платье оказалось готово за два дня до бала. К нему прилагалась пара туфелек, выполненных из голубой парчи. Было от чего придти в восторг! Ей казалось, что наряд похож на очень дорогую игрушку, к которой страшно прикоснуться, вдруг испортишь? Окончательно сразил Элен подарок дяди Яноша, который он вручил ей накануне бала. Это был великолепный комплект из жемчуга с бирюзой — ожерелье и серьги. Она перебирала пальцами драгоценности и вспоминала, как когда-то давно, в детстве, когда она долго болела и плакала, потому что плохо себя чувствовала, отец успокоил её, дав посмотреть шкатулку с украшениями её матери. Она вот также сидела и перебирала перстни, ожерелья, броши, заколки… Несколько раз после той своей болезни она просила отца ещё раз показать ей ту шкатулку, но он всегда говорил, что она получит всё это богатство тогда, когда придёт время, добавляя, что видела она лишь малую его часть.
        Ночью Элен впервые за последнее время снились приятные сны. Впрочем, вот уже несколько месяцев она вовсе не видела снов, ни хороших, ни плохих. Слишком велика была усталость, девушка засыпала почти мгновенно, и наутро никаких снов не помнила. В эту ночь ей приснилось, что она купается в мелкой чистой речке. Вода играет на солнце золотыми бликами, а на дне видны камешки. Только они не обычные, а цветные. И вдруг Элен поняла, что это не камешки, а те самые кольца, броши и ожерелья, которыми она когда-то играла. Элен наклонилась, подняла несколько вещиц и обернулась на звук серебристого смеха: на берегу стояла молодая красивая женщина в бордовом платье с веером в руке. Она смеялась и говорила: «Это всё твоё, ты получишь всё, когда придёт время!» А потом рядом с ней появился отец. Он тоже улыбался, но молчал, только обнял женщину за талию. Элен поняла, что это её мать. Она стала оглядываться, надеясь увидеть и Алена, но его не было, и она огорчилась: она так соскучилась по нему! Ей хотелось рассказать брату обо всём, что с ней произошло, о том, что она теперь умеет хоть немного фехтовать, что у неё
скоро первый бал… Но его нигде не было.
        Утро было чудесным. Ночью прошёл небольшой дождь, и теперь под солнцем сад сверкал алмазными отсветами капель на молодой листве. Элен смотрела на эту красоту, улыбалась, но в душе сохранялась грусть сна. Она редко видела во сне родителей, особенно мать. Если она и приходила к ней, то Элен никогда не удавалось рассмотреть её хорошенько, мать то куда-то уходила, не оглядываясь, то была чем-то занята и не поднимала головы, то Элен слышала только её голос из соседней комнаты. Пожалуй, впервые мать приснилась ей так чётко.
        День проходил в хлопотах. Гжесь тоже отправлялся на бал. Вслух он отзывался обо всей этой подготовке и о самом вечере пренебрежительно, изо всех сил стараясь всем своим видом показать, что всё это его нисколько не задевает, и «вообще ничего особенного не происходит». Но тем, кто хорошо его знал, было заметно волнение и некоторая неуверенность юноши. Элен вела себя спокойно, без особых эмоций, хотя охотно и быстро исполняла всё, что от неё требовали. Но после второго завтрака она вдруг погрустнела, ушла к себе в комнату и сидела там, никого не впуская, пока не пришёл пан Янош, вызванный обеспокоенной пани Марией. Ему Элен открыла и сама объяснила дяде перемену своего настроения.
        — Я представила себе, что в этот день могла бы войти в зал рядом с отцом. Почему всё так несправедливо? Только ты, дядя Янош, не подумай обо мне дурно. Я очень люблю тебя, но…
        — Я всё понимаю, Элен,  — мягко ответил Янош.  — Ты пережила столько горя и тягот… Но сегодня такой светлый день! Даже природа радуется. Мне хотелось бы, чтобы ты запомнила его только счастливым. Я не смогу занять место твоего отца, да и не желаю этого. Но я так хочу, чтобы ты была счастлива! Поверь, я сделаю для этого всё, что от меня потребуется.
        Элен молчала. Немного подождав, Янош, видя, что девушка ничего говорить не собирается, продолжил:
        — Элен, дорогая, я искренне скорблю вместе с тобой. Ты же знаешь, что граф Кречетов был не только моим близким другом, он был для меня братом. Не проходило дня, чтобы я, глядя на тебя, не вспоминал его. Но давай сегодня в память о нём не будем предаваться унынию. Я уверен, что твой отец был бы недоволен и мной и тобой, если бы увидел тебя в день твоего первого бала в слезах. Он, наверное, хотел бы видеть тебя самой красивой и весёлой в этот день.
        — Но никогда не увидит,  — тихо ответила Элен.  — Никогда. Боже, какое ужасное слово. Я никогда не увижу отца. Никогда не увижу брата,  — голос Элен упал до шёпота. Она сидела, сложив руки на коленях ладонью к ладони, и смотрела прямо перед собой. В никуда. Но слёз не было.
        Пан Янош сделал слабую попытку возразить ей, мол, почему же она хоронит их обоих? Никто мёртвыми их не видел, значит, они могут быть живы. Элен покачала головой:
        — Не надо, дядя Янош. Я слышала ваш разговор с паном Кветковским тогда, в саду. Вы разговаривали в беседке с ним,  — Элен споткнулась и нервно дёрнула плечом, но быстро взяла себя в руки,  — а я была неподалёку и всё слышала. Тогда-то я и поняла, что отца и брата нет в живых, поняла не головой, а… сердцем что ли. Это было какое-то прозрение. Как будто в одну минуту закончилось детство с его наивными радостями,  — голос Элен был спокойным, как будто пришло странное безразличие. Ей казалось, что весь разговор — и слова дяди, и её собственные — она слышит как бы со стороны.  — И я впервые поняла, что все мои надежды на встречу — детские глупые грёзы. Мне было проще считать, что мы просто потерялись с ними, что когда-нибудь они найдут меня. Но это невозможно. Вы сами об этом сказали. До того момента я просто не хотела задумываться над своими воспоминаниями, боялась. А после ваших слов всё встало передо мной так чётко, как будто случилось вчера… Отец упал первым, я видела, как он, безоружный, шагнул вперёд под удар сразу двух шпаг. У Алена в руке был нож, который мне удалось незаметно вложить ему в
руку, но что он мог сделать против пятерых? Он крикнул мне, чтобы я спасалась, а сам… упал прямо на лежащего отца. Его сорочка была вся в крови… Я увидела всё это вновь, и тогда, именно в тот момент, поняла, что осталась одна… Единственная из нашей семьи… Да и то считаюсь умершей,  — горько улыбнулась она.
        Для пана Яноша картинка, наконец, сложилась. Он, поражённый внезапным откровенным рассказом и объяснением давних её слёз, после которых она долго болела, молчал. Потом присел с ней рядом на кровать, обнял и стал, как маленькую гладить по голове.
        — Милая, дорогая моя, каково же тебе пришлось! Почему ты тогда же не пришла ко мне? Мы бы с тобой всё обсудили, поговорили бы обо всём. Хочешь, мы с тобой потом съездим в Россию, к тебе на родину? Я и сам хотел бы поклониться памяти моего друга и брата. Только скажи, и я всё устрою. И не бойся, никто не узнает, кто ты на самом деле.
        — А что это изменит? Отца и Алена не вернуть, да и могил у них нет. Только мамина…
        — Хорошо, если не хочешь — не надо. Давай съездим в православную церковь. Не в молельный дом, а в настоящий храм, и закажем панихиду. Только не нужно так изводить себя, особенно сегодня, в такой день. Ладно?
        — Я не знаю, смогу ли… Прости, дядя Янош. Но как же я буду веселиться, когда… можно мне остаться дома?
        Видя, что ситуация выходит из-под контроля, зная характер воспитанницы, которая будет делать только то, что считает правильным, Янош понял, что нужно предпринять что-то необычное, что удивит и заденет Элен. И дело здесь было не в срывающемся вечере. Нельзя было допускать, чтобы она продолжала сидеть и горевать, жалеть себя, это вполне могло опять закончиться лихорадкой. Вот этого Янош никак не желал! Но что придумать? Посмотрев на поникшую, непривычно безвольную фигуру воспитанницы, он вдруг подумал, что ей сейчас хорошо было бы разозлиться. Вот оно — решение! Он встал и заговорил внезапно резким голосом, хотя и негромко. Это было так неожиданно, особенно после его мягких слов и сочувствия, что Элен вздрогнула. Каждое его слово теперь словно хлестало её по склонённым плечам.
        — Никогда не думал, не мог себе представить, что ты вот так внезапно можешь сломаться. Ты, которая всегда буквально верёвки вьёшь из других людей, добиваясь желаемого! Неужели ты думаешь, что твой отец не видит тебя сейчас? Лучше подумай о том, как были бы довольны его убийцы, узнав о твоём состоянии! Они глумились бы над твоей скорбью и печалью, им было бы приятно сознавать, что, оставив в живых, они обрекли тебя на такие страдания. Я думал, что в тебе больше крови русской графини. Видимо, я ошибался.
        Последнее он мог бы и не говорить. Элен больше не смотрела пред собой. Её взгляд обжигал — столько в нём было боли и гнева. Она всё так же молчала, но молчание стало другим, в нём чувствовалась угроза. Пан Янош заметил перемены и, боясь сделать неверный шаг, нарушив то, чего смог добиться таким необычным способом, круто повернулся и вышел.
        Вернувшись в кабинет, где его ожидал Войтек, Янош вкратце рассказал ему, что собственно произошло с Элен, и что им предпринято.
        — Так что теперь можно только ждать, что будет дальше. Элен непредсказуема, сам знаешь. Хочу надеяться, что она, разозлившись на меня, выскочит из состояния безнадёжности.
        Примерно через час Элен постучала и вошла к ним в кабинет. Внешне она была совершенно спокойна. Ни единым жестом, ни одной чёрточкой лица она не выдала своих недавних переживаний.
        — Ты не ошибался, дядя Янош. Пусть мне помогут одеться и закончат причёску. Я жду в своей комнате. Я буду на этом балу лучшей,  — сказала, развернулась и вышла.
        Пан Янош переглянулся с другом. Пан Войтек покачал головой:
        — Какая будет женщина! Если сейчас, в неполные семнадцать лет, она умеет так взять себя в руки… Кому-то достанется дивная жена! Только крутить мужем будет, как хочет.
        — Могла бы, очень даже просто могла бы. Но не станет. Что-то другое ей нужно. А вот что — пока не пойму,  — ответил Янош.
        Когда перед самым отъездом Элен вошла к пану Яношу, узнать её было трудно. Тёмные волосы, свои и накладные, уложенные локонами, подняты наверх и закреплены так, что сзади получался целый каскад блестящих прядей. Впереди причёску украшал драгоценный венчик: жемчуг тускло светился между золотых лепестков оправы. Длинные серьги повторяли мотив венца, но были дополнены бирюзой. Такое же бирюзово-жемчужное ожерелье, соединённое золотыми цветами, лежало на груди, почти на краю низкого декольте с отделкой из белых кружев. Огромные синие глаза как будто светились на бледном от пудры лице. Полоска из тёмно-синего бархата на шее ещё больше оттеняла эту бледность. Из такого же глубоко синего бархата были выполнены букетики цветов, закрепляющие лиф платья спереди. Распашное платье из мягкого голубого шёлка тускло мерцало украшавшими его край по линии запаха мелкими жемчужинками, дополняющими белый шёлк вышивки. Такая же вышивка, только синяя, была видна на подоле нижнего платья из белого материала. Белые рукава, узкие у плеча, расширялись книзу, заканчиваясь несколькими рядами кружев. У локтя ткань была
подхвачена синей бархатной лентой того же цвета, что и на шее. Сзади, начинаясь прямо от линии ворота, мягкими складками ниспадал шлейф. Наряд дополняли тонкие белые перчатки и веер из перьев белой цапли. Два таких же пера венчали причёску.
        Элен стояла совершенно спокойно, словно давала понять, что всё это великолепие — лишь дань её собственной красоте. Ни кокетства, ни превосходства, только спокойная уверенность. Пан Янош встал и, склонившись, поцеловал ей руку.
        — Я очень рад, панна Элен, быть первым мужчиной, который скажет вам, что вы изумительны. Редкая женщина сможет соперничать с вами. Я имею право на такую оценку, потому что живу на свете не первый десяток лет и женщин повидал немало. Ваша красота ещё не расцвела, она ещё в бутоне, но бутон этот прекрасен! Не растратьте всё это великолепие понапрасну. Это большая ценность для женщины,  — пан Янош выглядел непривычно растроганным. Элен, молча, присела в реверансе.
        Вскоре им подали карету и Элен, накинув плащ, отправилась, как принцесса из сказки, на свой первый бал.

* * *

        Приём состоялся в ратуше и был посвящён рождению сына у главы города. В зале горело множество свечей. Роскошно одетые дамы в основном сидели на расставленных вдоль стен мягких скамьях и диванах, мужчины стояли возле них или прохаживались по залу, останавливаясь группами тут и там, обсуждая последние новости. Повсюду мелькали слуги с подносами прохладительных напитков и засахаренных фруктов. Когда объявили о приходе пана Яноша с воспитанницей, многие с любопытством повернули головы в сторону дверей. Одни вовсе ничего не слышали об Элен, другие слышали, но никогда не видели, третьим было интересно увидеть её, наконец, на приёме, чтобы иметь возможность пригласить на танец, познакомиться поближе, что никак не удавалось при встречах на прогулках.
        Вскоре из противоположной двери вышел хозяин торжества. Раскланиваясь в ответ на приветствия, он прошёл по залу, выражая всем благодарность за поздравления ему и его жене. Вслед за этим было объявлено начало танцевального вечера. Открыл его сам счастливый отец, он танцевал в паре с сестрой, так как его супруга ещё не оправилась после родов и находилась дома. Пары, выстроившись в длинную кавалькаду, обошли главный зал ратуши, прошли по длинной анфиладе комнат и вернулись. На протяжении всего пути за ними следовали несколько музыкантов из основного оркестра, которые, не прерываясь ни на минуту, продолжали вести мелодию танца. В первом танце — полонезе — Элен вёл пан Янош. Она никогда не видела, как танцует дядя и была очарована его лёгкими движениями. Казалось, рядом с Элен находился совсем молодой мужчина. А пан Янош и, правда, помолодел в танце. Ему вспоминался совсем другой бал, когда он, двадцати с небольшим лет, вёл в танце другую, не менее прекрасную, девушку и замирал от восторга, чувствуя её радостное волнение при соприкосновении их рук.
        Успех был бесспорен. Книжечка Элен для записи танцев — карнэ, недавно вошедшая в моду, при выезде из дома была пуста, как у всякой девушки на первом балу, но к концу вечера в ней уже было десяток записей. Танцы шли бесконечной чередой. Гавот сменялся сарабандой, за ней следовал краковяк и так без остановки, так что Элен лишь раз удалось выйти в небольшой сад подышать ночным воздухом, уже по-летнему тёплым. Рядом, конечно, был пан Янош, неотступно следивший за ней весь вечер.
        — Для первого выезда твой успех — просто сказочный!
        — А я и чувствую себя принцессой. Как будто попала в сказку Перро.
        — Тебе нравится здесь?
        — Очень красиво. Приятные люди. Замечательная музыка.
        — Что-то ты немногословна. Тебе скучно? Может, уедем раньше?
        — Нет-нет! Мне всё нравится. Только слишком много людей… Хочется хоть ненадолго спрятаться ото всех куда-нибудь.
        — Ну, это понятно, первый выход. Но ты скоро привыкнешь.
        — Не знаю, дядя Янош,  — улыбнулась Элен,  — может и привыкну, если завтра утром обнаружится, что мои ноги на месте. Мне кажется, что они стали чужими.
        — Это вполне естественно после того, как в зале не осталось, кажется, ни одного молодого повесы, который бы не танцевал с тобой! Знаешь, скажу тебе по секрету: дамы могут иногда и отказаться танцевать, обеспечив себе передышку,  — с улыбкой сказал Янош.
        — Но я же обещала тебе, дядя, быть лучшей на балу. Вот я и стараюсь. Разве что-то не так?
        — Всё так, моя красавица. Но неужели ты старалась только ради меня? Неужели тебе самой не понравилось чувствовать восхищённые взгляды, быть настоящей звездой в зале?
        — Понравилось, конечно, понравилось. Это — как сон из детства, когда я представляла себя принцессой,  — опять повторила Элен.
        — Так и оставайся ею! Следующий сезон будет всецело твоим, обещаю. Ты будешь блистать. С твоим умением не только двигаться, но и вести беседу, ты станешь самой популярной из девушек, начавших выезжать.
        Элен промолчала.
        Вернулись домой приятно возбуждённые, с улыбками. Спать никому не хотелось.
        — Ты посидишь немного с нами?  — спросил Янош.  — Пану Войтеку и мне интересно было бы послушать ваши с Гжесем впечатления.
        — Спасибо, дядя Янош, но я пойду к себе. Уже поздно, а завтра рано вставать.
        — Зачем? Ты вполне можешь завтра остаться дома. Отдохни. Можешь помечтать о следующих балах и приёмах,  — игриво улыбнулся дядя.
        — Благодарю за разрешение остаться, но, простите, не воспользуюсь им. Доброй ночи,  — и она ушла, шурша платьем.
        — Ну, что, надеялся, поманишь блеском, успехом, и она переменится?  — в дверях стоял пан Войтек.  — А в ней упрямства — не меньше, чем в тебе.
        — Сам не знаю, на что я надеялся,  — покачал головой Янош.  — Что она сама видит в своём будущем — вот, что я хотел бы знать.
        — Так спроси. Или думаешь, не ответит?
        — Может, и ответит, но или не скажет правду, или… или я сам буду жалеть о том, что узнал.
        — Вот даже как? Ты боишься этой правды? Значит, предположения у тебя есть?
        — Да. И они меня не радуют. Я-то мечтал о тихой старости рядом с внуками.
        — Не оплакивай мечты раньше времени, может, так и будет. А с девушкой всё же поговори. Уж лучше знать, чем придумывать себе разные страхи.
        Пан Янош в душе был согласен с Войтеком, но разговор всё откладывал и откладывал.

* * *

        Между тем, настало лето, сезон балов закончился, говорить было не о чем. Закончились и занятия с учителями, у Элен появилось много времени. Часто стали выезжать семьёй — пан Янош, пан Войтек, Гжесь, Элен и несколько слуг — для приятного проведения жарких дней в охотничий домик. Бревенчатые стены прекрасно сохраняли прохладу, озеро лежало перед домиком тихим зеркалом. Вода в нём была красноватой от торфа, покрывавшего всё дно, но зато была тёплой и ласковой. Элен готова была плавать в озере с утра до вечера, она так соскучилась по прикосновению струй! Это всех поначалу шокировало, за неё боялись, но, насмотревшись на то, что она вытворяет в воде, махнули рукой. Пан Войтек весело смеялся, говоря, что когда-нибудь лунной ночью у Элен обнаружится русалочий хвост, и она их утащит под воду.
        Мужчины несколько раз охотились, но не для удовольствия, а чтобы добыть дичь к столу. Элен при этом неизменно оставалась дома. Когда её спрашивали, что случилось, ведь она так хотела когда-то научиться стрелять, она ответила, что дичь предпочитает видеть исключительно в виде мяса, причём желательно уже приготовленного.
        — А если тебе нечего будет есть, ты будешь питаться воздухом? Или травку собирать?  — спросил Гжесь. Он смотрел на неё несколько свысока: наконец-то он в чём-то лучше Элен! Он — мужчина, охотник. Он добыл сегодня утку, которую вместе с двумя другими приготовят им сегодня к столу.
        — Могу и травы собирать, среди них есть очень питательные и полезные. А если нужно будет убить ради того, чтобы не умереть с голоду, смогу. Думаю, что смогу и разделать, и приготовить дичь.
        — Это тебе только так кажется,  — проворчал Гжесь.  — Не сможешь. Вот если бы ты хоть раз пошла с нами, то знала бы наверняка. Хочешь проверить?
        — Нет.
        — А зачем же ты училась стрелять?
        Элен, не ответив, ушла в дом, оставив Гжеся дожидаться, когда птицу приготовят к жарке. Она действительно не могла понять удовольствия, получаемого от убийства зверя или птицы. Убить ради еды, убить, спасая кого-то, убить, защищаясь, убить, отомстив — казалось понятным, естественным. Но просто так, ради забавы? Нет, спасибо.
        Когда все возвратились из очередной поездки на озеро, оказалось, что в их отсутствие приезжал пан Кветковский. Через пару дней он наведался ещё раз. После прекрасного обеда, в меню которого опять была дичь, добытая охотниками, мужчины продолжили беседу в кабинете. Хозяин предложил сыграть в карты. Гость согласился, криво усмехнувшись — Сыграю, пожалуй. Может, мне в этот раз повезёт. А то останусь и вовсе без гроша за душой.
        — Всё так серьёзно?  — спросил пан Войтек, сдавая карты.
        — Серьёзней не бывает.
        Игра шла своим чередом. Внесли свечи, подали прекрасное вино, лимонад и фрукты. Приятный вечер заканчивался. Вскоре пан Войтек откланялся и ушёл к себе. Пан Янош пошёл проводить гостя, и они задержались немного во дворе.
        — Я, в общем-то, приезжал не просто пообедать и поиграть в карты,  — сказал Владек,  — у меня есть к тебе дело, пан Янош.
        — На скорую руку, походя, дела не обсуждаются. Приезжай завтра, всё обсудим.
        — Но мне не хотелось бы, чтобы кто-то ещё присутствовал при нашем разговоре.
        — Я приму тебя в кабинете и буду один.
        — Дело, я думаю, будет выгодно для нас обоих.
        — Завтра, пан Владек, завтра.
        Назавтра начало разговора Яноша не удивило.
        — Пан Янош, говоря коротко, мне нужны деньги. Много. Я проигрался, и, если не верну долг, потеряю свою землю. А ты знаешь, это немалые площади. И леса есть, и пашни.
        — Ну, о пашнях ты упоминаешь зря, на них уже давно олени пасутся. А от меня-то ты чего хочешь? Чтобы я выкупил эти земли?
        — Нет, я хочу просить у тебя денег, чтобы вернуть долг.
        — Ты решил, что на правах давнего знакомого можешь не возвращать долг мне? Так это слишком большая, как мне кажется, сумма для того, чтобы о ней забыть.
        — Я понимаю. Но могу предложить решение, которое, думаю, устроит нас обоих.
        — Какое же?
        Пан Владек в волнении облизал пересохшие вдруг губы:
        — Я прошу руки твоей воспитанницы.
        — Что?!
        — Погоди, не торопись отказывать. Я принадлежу к древнему роду, моё имя — само по себе ценность, а есть ещё и владения. Я дам панне Элене своё имя, тем самым открою ей дорогу в высший свет. Разве ты не об этом мечтал для неё?
        — О высоком, достойном её положении? Да. Но в моих мечтах рядом с ней не было человека, годящегося ей в отцы, тем более — игрока,  — голос пана Яноша перестал быть доброжелательным и, хотя звучал ещё спокойно, в нём слышалась неприязнь и гнев.
        — Да какое значение имеет возраст? Что, лучше будет, если она выйдет замуж за какого-нибудь молодого повесу, у которого нет ничего, кроме пары костюмов и съёмного жилья?
        — А у тебя, значит, есть?
        — Да, и тебе это известно.
        — Хорошо. Значит, получается, что я оплачиваю твои долги, ты получаешь красивую умную молодую жену и возвращаешь свои земли. Так?
        — Да. По-моему, это нормально.
        — Нормально?  — пан Янош зашипел, как рассерженный лесной кот. Он всё ещё сдерживался, чтобы не закричать и не вышвырнуть гостя вон.  — Нормально… А по-моему, ты, мой милый, от проигрыша повредился умом! Тебе нужен конкретный ответ? Пожалуйста: НЕТ! Ты не получишь от меня ничего — ни денег, ни Элен. Никогда!
        Пан Владек сдаваться не собирался и пустил в ход свой последний козырь:
        — А ты спроси у самой панны Элены. Может, она не согласится с тобой?
        — Не собираюсь!
        — Значит, ты любишь её только на словах. Не ты ли говорил, что она сама вправе выбирать свою судьбу?
        — Неужели тебе кажется, что она не распознает такое ничтожество?
        — Я уже стал ничтожеством?  — усмехнулся Владек.  — А ещё недавно ты называл меня своим другом.
        — Тебе указать, где дверь или сам найдёшь?
        — Найду,  — пан Владек встал,  — только позволь задать тебе последний вопрос. Ты не боишься ошибиться? Вдруг всё же панна Элена согласится на моё предложение? Почему ты решаешь за неё?
        — Ты хочешь узнать? Пригласить её?
        — Э, нет, сейчас — это заведомый проигрыш.
        — Так чего ты хочешь?
        — Дай мне месяц. Я попытаюсь завоевать её расположение. И после этого сделаю предложение. Но ты при этом, ни слова не скажешь о моём долге до самого конца.
        — Чтобы она дала согласие, не зная, что обрекает себя на полунищенское существование?
        — А что, ты уже не уверен, что она мне откажет?  — опять усмехнулся Кветковский.  — Нет, я не собираюсь её обманывать. Ты расскажешь ей всё до того, как я попрошу у тебя руки панны Элены в её присутствии.
        Буевич молчал. Он думал о том, что действительно не знает, что на уме у Элен. Сколько бы он ни пытался говорить с ней о молодых людях, о будущем женихе, о замужестве она неизменно уходила от разговора. А о представленных ей юношах отзывалась весьма нелестно. Они казались ей то глупыми, то нудными, то тихими, то… одним словом, неинтересными. Так, может быть, её судьба — зрелые мужчины, умеющие ценить не только красоту женщины, но и её ум. Нет, конечно, Владек ни в коем случае не подходил на роль жениха, но почему бы не проверить, чего хочет Элен? Свадьбы он не допустит, этот вопрос без него решить невозможно, так что…
        — Ну, согласен? Ты же ничего при этом не теряешь.
        — Хорошо. Но если ты попытаешься хоть чем-то её обидеть или обмануть, я тебя из-под земли достану. И тогда ты пожалеешь, что родился,  — Буевич опять говорил абсолютно спокойно. Кветковский, поняв, что на этот раз продолжать разговор не стоит, молча поклонился и вышел.
        С этого времени он стал часто встречаться им на верховых прогулках, как бы случайно попадался навстречу Элен, когда та в сопровождении пани Марии шла по городу на базар. Заезжал он и к ним домой, но старался сделать это в отсутствие хозяина. Сначала Элен не придавала значения этим частым встречам, потом с удивлением стала замечать явные знаки внимания от дядиного друга, каковым она его считала. Наконец, её всё это стало раздражать. Она обратилась за разъяснениями к дяде Яношу. Но тот только недовольно проворчал:
        — Ты уже не маленькая, разберись в этом сама.
        Тогда она стала разбираться. На исходе месяца ухаживания пана Кветковского уже не были тайной ни для кого. Элен чувствовала, что ещё немного, и он заведёт серьёзный разговор. Решит он поговорить сначала с ней или пойдёт к дяде, она не знала, но, будучи человеком, которого раздражает неведение, она пошла в атаку первая. Как-то раз, когда её солидный кавалер снова приехал к ним и занимал их с пани Марией беседой в отсутствие хозяина, Элен сделала то, что было абсолютно невозможным для всякой другой девушки. Она заговорила с паном напрямик:
        — Пан Кветковский, пообещайте мне ответить на один вопрос. Пожалуйста.
        — Разумеется, панна Элена, спрашивайте. И называйте меня, наконец, просто паном Владеком.
        — И вы не рассердитесь?
        — Что вы, на вас сердиться невозможно!
        — Вы собираетесь просить у дяди Яноша моей руки?
        Пани Мария чуть не упала в обморок, услышав эти слова.
        — Панна Элена! Да как же это можно, задавать такие вопросы?! Это неприлично! Неслыханно!
        Кветковский, сам ошарашенный такой прямотой, решил всё же не вилять и ответить правду. В конце концов, может, оно и к лучшему. Поговорит с ней откровенно, глядишь — и согласие на брак получит. И ни в чём виноват не будет, панна сама начала разговор. А уж если панна решит — так тому и быть! Он много наслышан о её своеволии.
        — Да, не буду скрывать, это входит в мои намерения. Вы покорили моё сердце. Я не встречал ещё за всю мою предыдущую жизнь такой очаровательной девушки!  — восторженно проговорил он, и, внезапно посерьёзнев, добавил: — Но я хотел бы сначала говорить об этом с вашим дядей.
        — Я думаю, не стоит,  — игнорируя охи и ахи пани Марии, чётко произнесла Элен. Кавалер был так удивлён, что автоматически спросил:
        — Почему?  — это прозвучало как-то совсем по-детски наивно. Они вдруг как будто поменялись ролями: спокойная рассудительность молоденькой девушки — против растерянности и беспомощности зрелого, уже немолодого мужчины.
        — Пан Владек, поверьте, я очень вас уважаю, восхищаюсь вашими достоинствами. Мне очень лестно, что такой человек, как вы, обратил на меня своё внимание. Я очень тронута вашими словами обо мне. Но для брака всего этого мало.
        — Моё имя очень известно. Если вы выйдите за меня замуж, это имя станет и вашим, как и то уважение и, не побоюсь этого слова, благоговение, которое испытывают люди перед ним,  — он попытался вернуть себе уверенность, но всё было напрасно. Во взгляде синих глаз была всё та же мудрость, которую очень хорошо умела изображать Элен. Этот взгляд мог обмануть даже хорошо знавших её людей. Где уж было распознать его незадачливому ухажёру!
        — Я верю вам. Но разве только в этом счастье?
        — А в чём же ещё? В деньгах? Так в моём владении — обширнейшие земли!..
        — Нет-нет, я говорю не о деньгах.
        — Тогда о чём?
        — Рядом должен находиться человек, с которым хочется быть постоянно, который будет понимать меня, как самого себя, от которого не захочется иметь никаких секретов.
        — И это человек…
        — Не вы. Мне жаль. Может быть, вас немного утешит то, что такого человека я пока ещё не встретила. А сейчас я прошу прощения, но вынуждена уйти,  — и, оставив пани Марию в истерическом состоянии, Элен вышла. Пан Кветковский больше не приезжал.
        Пану Буевичу стало всё известно тем же вечером. С докладом обо всём происшедшем к нему в кабинет буквально ворвалась пани Мария, от которой сильно пахло успокоительными каплями. Всю свою речь она постоянно прерывала короткими всхлипами и замечаниями типа «я знала, что всё это кончится чем-то подобным» или «какой скандал!». Несмотря на ужасавшуюся поведением Элен гувернантку, Янош пришёл в замечательное расположение духа, а на следующий день, рассказывая обо всём пану Войтеку, от души посмеялся, восхищаясь нестандартностью решения проблемы, которое проявила Элен, и её решительностью. Войтек кивал головой, но в конце сказал:
        — Опасны враги, но во много раз опаснее бывшие друзья, ставшие врагами — это мудрость древних.
        — Да что он может сделать!  — отмахнулся Янош.  — Он боится меня.
        — Может, и боится. Поэтому не станет ничего предпринимать открыто. А вот нагадить тайно — это он сможет.
        Но у пана Буевича было слишком хорошее настроение, чтобы думать о возможных пакостях со стороны бывшего друга. А задуматься следовало.

        Похищение

        Лето закончилось. С приходом осени возобновились занятия в школе. Дела Элен здесь поправились, успехи были налицо. Месье Андрэ выполнил обещание, данное пану Буевичу, и научил Элен приёмам, позволившим ей компенсировать недостаток роста и физической силы. Теперь она уже не была манекеном для тренировок, как в начале обучения. Да, она не блистала, но и не производила впечатления безнадёжности. Быть может, юношу Алена это бы не радовало, но девушке Элен казалось вполне достойным.
        Дома с учителями Элен больше не занималась, но вместо этого пришла пора балов. Дядя всё так же сопровождал её, но теперь не всегда оставался с ней в танцевальном зале, уходя в соседние комнаты, где стояли столы для игры в карты. Если игра не прельщала его, он присоединялся к тем, кто вёл неторопливую беседу в других комнатах. Там разговор крутился в основном вокруг того, кто станет королём после смерти короля Августа Второго («Дай Бог ему здоровья ещё на долгие годы!»). В случае его кончины, предстояло выбрать нового правителя.
        На балах Элен продолжал сопутствовать успех, костяные странички её карнэ не пустовали, получить у неё танец во время бала было практически невозможно: все они были расписаны заранее. Всё это внимание, блеск, комплименты ей нравились, тешили самолюбие, но не захватывали, как могли бы захватить другую девушку её возраста. Пан Янош огорчался, но считал, что всё придёт в своё время. Её необычное увлечение фехтованием он связывал с не закончившимися детскими капризами, казалось — вот пройдёт ещё немного времени, и всё само собой придёт в норму. С наступлением зимы пан Буевич, как всегда, часто уезжал из дома на несколько дней. В это время на неизменные утренние конные прогулки Элен сопровождал кто-нибудь из мужчин — Гжесь или пан Войтек, бывало, что она выезжала со слугой.
        Как-то раз в такой момент Элен в сопровождении молодого грума ехала привычным маршрутом по мало проезжей дороге, идущей вдоль берега реки. Мороз за последние сутки сильно ослаб. Деревья стояли в сказочных серебряных уборах. От лошадей после скачки валил пар. Элен улыбалась, довольная, что, как обычно, слуга её не смог догнать, и беспечно отмахивалась от его робких упрёков. Внезапно из-за рощицы показалась группа всадников. Когда они приблизились, в одном из них Элен узнала пана Кветковского. Ей показалось вполне естественным, что он остановил коня, чтобы приветствовать её. Она тоже остановилась. Завязался ничего не значащий вежливый разговор. Прервал его внезапный короткий вскрик её грума. Обернувшись, Элен увидела, как он падает под копыта лошадей, схватившись рукой за голову. Между пальцами виднелась кровь. Повернуться назад, чтобы потребовать объяснений, она уже не успела: ей зажали рот и стащили с лошади, обхватив сзади так, что руки оказались прижатыми к телу. Тут же подъехали лёгкие сани, Элен с уже связанными руками, положили в них, накрыли чем-то, и сани рванулись с места.
        Из-под тяжёлого покрывала ничего не было видно. Почувствовав спуск, она поняла, что они съехали на лёд реки. Судя по звуку, вокруг саней скакали верховые. Ехали долго. Сначала по реке, потом поднялись на противоположный берег и продолжили путь явно по дороге. Воздуха не хватало, Элен пыталась пошевелить головой, чтобы хоть немного сдвинуть покрывало, но не смогла. От нехватки воздуха, монотонного стука копыт и мерного покачивания саней она впала в какое-то подобие дремоты. Перед ней вставали картины её жизни с цыганами. Кибитки; лошади; Лачо; Зора; лохматый щенок… Потом она вдруг очнулась. Бег лошадей замедлился, послышался собачий лай. Сани, повернув налево, медленно въехали, по-видимому, во двор (запахло навозом, дымом и хлебом) и остановились.
        Некоторое время ничего не происходило. Слышно было лишь, как пофыркивают лошади и где-то недалеко двое лениво ругаются из-за разбитого горшка. Затем снег заскрипел под чьими-то тяжёлыми шагами. Над ней склонился какой-то человек. Не откидывая покрывала, прошептал:
        — Будешь вести себя тихо, без скандала — останешься жива и невредима. Будешь буянить — не обессудь, прирежу. Не сомневайся, мне не впервой.
        После этого ткань откинули, освободили ей рот и руки. Еле переступая затёкшими ногами, она в сопровождении провожатого с самой что ни на есть разбойничьей бородатой рожей, направилась к избе, оказавшейся крохотным постоялым двором. Внутри было грязно, неуютно, но тепло. За столом в углу сидел пан Кветковский. Туда же бородатый подтолкнул Элен. Она села на скамью.
        — Ешьте, пейте, панна Элена,  — пригласил Кветковский.  — Вы, наверное, замёрзли и проголодались, ведь верхом вы всегда катаетесь до завтрака. Вам надо набраться сил.
        Можно было встать в позу и сказать, что ни за что не разделит трапезу с таким негодяем, но Элен и правда очень хотела есть. К тому же, что бы ни ожидало её, следовало подкрепиться, в этом пан Кветковский был прав. Она не собиралась подчиняться никому и при первой возможности рассчитывала сбежать, это она обдумала ещё в санях, когда немного успокоилась. Но на побег опять-таки необходимы были силы. Учитывая всё это, Элен не заставила себя уговаривать. Еда была простая, но на удивление вкусная. Свежий хлеб, только недавно испеченный, пах так сладко… Этот запах навевал воспоминания о русских деревенских избах и о зимовках там цыган. Вспомнив трудную жизнь кочевого народа, она совсем успокоилась и даже позволила себе улыбнуться. Разве это трудности? Подумаешь, похитили. Не убили, не ранили, кормят. Вот бы ещё понять, зачем она нужна пану Владеку. Надо спросить.
        — Я имею право знать, чего вы хотите от меня?  — спокойно, даже доброжелательно спросила она.
        — Не сомневался, что вы первая начнёте разговор на эту тему,  — пан Кветковский ухмылялся, привалившись спиной к стене.  — Странно другое: почему вы сами до сих пор этого не поняли. А между тем, всё просто. Я хочу повторить попытку, которую вы предвосхитили в прошлый раз. Я хочу жениться на вас! Что вы мне ответите теперь?
        — То же, что и тогда. Не вас я вижу в качестве моего супруга.
        — Возможно, вы не всё понимаете. Я объясню подробнее. Я пошлю весточку вашему дяде оттуда, где он меня не достанет. И предоставлю ему выбор: либо он благословляет наш брак и даёт за вами приданое, которого хватит на выкуп моих земель, либо, если это его не устраивает, выплачивает мне ту же сумму в качестве выкупа за вас, моя дорогая. Вот и всё! Видите, как всё просто.
        — Вы плохо знаете моего дядю,  — покачала головой Элен.  — Он никогда не согласится на это. Он скорее убьёт меня своей рукой, чем даст согласие на брак с вами. А о выкупе и вовсе не может быть и речи.
        — Какие слова! Какая патетика! Но вы забываете, что заставить любую девицу принять предложение достаточно просто,  — с этими словами он протянул руку и дёрнул шнурок корсета, выбившийся из-под тёплого жакета. Элен инстинктивно ударила, отталкивая руку. Владек засмеялся: — Да, теперь вы поняли правильно. И если я решусь на эту крайнюю меру (хотя для меня это будет довольно приятная мера!), вы ничего не сможете сделать. А потом будет уже поздно! Кому вы будете нужны?
        — Пан Кветковский, вы плохо знаете не только дядю Яноша, но и меня,  — теперь голос Элен звучал холодно и резко, хотя так тихо, что слышать её мог только собеседник.  — Даже если вам удастся ваш гнусный план, никогда в жизни вы больше не будете знать ни минуты покоя. Я найду способ и время и убью вас!
        — О-о! Вы меня напугали!.. Но я вам открою маленькую тайну. У меня есть ещё один способ получить желаемое. Это несколько хлопотнее, но зато ещё более выгодно. Дело в том, что я знаю в России таких людей, которые заплатят огромные деньги, если я передам вас в их руки. Говорят, кто-то из них — ваш родственник. Он имеет к вам дело, касающееся наследства некоего графа,  — Элен побледнела. Вот это был действительно неожиданный удар!  — Я думаю, продолжать не стоит, а то, как бы вы в обморок не упали,  — мерзко улыбнулся Кветковский.  — Отдохните и подумайте, что вам больше по душе. Вас отведут в комнату наверху, где вы проведёте ночь. Должен предупредить: не пытайтесь оттуда сбежать. Возле двери и под окном — мои вооружённые люди. Вы слишком большая ценность, чтобы вас потерять.
        Комната, куда отвели Элен, была совсем крохотной, обстановка в ней — почти нищенская. Но кровать была застелена чистым бельём. Она села на её край и задумалась. Зачем она нужна в России живой? Кому — понятно, но — живая? Да, Владек что-то сказал о её родственнике. Это ещё кто? У неё никого не осталось. По линии матери никто претендовать на наследство не может, значит, это должен быть кто-то с отцовской стороны. Но у отца был всего один родной брат, никаких двоюродных или троюродных не было, это говорилось в доме неоднократно и с сожалением, поскольку родной брат графа умер. Так кто же может заплатить за неё большие деньги, и кому она нужна живая?
        Элен встала, прошлась по комнате, взяла кувшин с водой, чтобы попить. Внезапно взгляд её упал на белые разводы на столе рядом с кувшином. Они выглядели так, будто здесь что-то просыпали, а потом наспех смахнули это рукой. Посмотрев ещё раз на воду в кувшине, переведя взгляд вновь на стол, Элен раздумала пить и поставила кувшин на место. Так, подумаем дальше. Живую её можно использовать. Как? Если она появляется там, то неминуемо возникает спор за наследство. С кем? Одни вопросы! Элен в раздражении опять прошлась по комнате. Предположим, какой-то человек каким-то образом доказал, что он — единственный наследник графа Кречетова. Теперь появляется его дочь. Что делать? Проще всего убить. А вдруг узнают? Так. Можно добиться от неё отказа от наследства. Например, заставить принять постриг. За это можно даже отписать монастырю какую-то часть наследства. Что ещё? Так ведь можно сделать то же самое, что хотел сделать пан Кветковский — жениться! Тогда всё становилось законным! Так. Кажется, варианты закончились. Теперь следующее: нужно решить, что делать сейчас. Согласиться на предложение Владека? Ни за
что! Значит, нужно искать способ сбежать.
        Этот вихрь мыслей после езды по морозу и тепла избы, утомили её. Элен присела на кровать и опустила голову на подушку, рассчитывая просто немного отдохнуть, чтобы после ещё раз всё обдумать. Но, как только её щека коснулась подушки, она заснула.
        Ближе к вечеру ей принесли поесть. Вместе со слугой вошёл Кветковский и остался в комнате. Он был сильно навеселе. Когда дверь закрылась, и они остались одни, Владек прошёлся по комнате (два шага в одну сторону, два — в другую), заглянул в кувшин с водой, сел на табурет у окна и, улыбаясь, молча уставился на Элен. Потом спросил:
        — Ну, что, вы решили, какой вариант вам больше по сердцу?
        — Нет. Они оба мне не подходят.
        — Вот как. Впрочем, я ожидал подобного ответа. Вы удивительно упрямы, панна,  — и он засмеялся.  — Ну, раз выбор не можете сделать вы, решать буду я. Завтра утром мы отправимся в надёжное укрытие, откуда я сообщу вашему дяде обо всём, что говорил вам. Не скрою и того, что если он не согласится на мои условия, я напишу письмо в Россию. Это даст гарантию, что он будет благоразумен и поторопится ответить согласием.
        — Этого не будет. Никогда!  — сквозь зубы процедила Элен. В ней так всё пропиталось сдерживаемой яростью, что для страха просто не осталось места.
        — Да? А вот у меня другое мнение,  — Кветковский встал и шагнул к кровати, возле которой стояла Элен.  — Я уверен, что самое большее через месяц буду иметь или тебя и деньги, или только деньги, но большие.
        Не в силах больше сдерживаться, Элен быстро выхватила нож, из-за пояса стоящего перед ней мужчины. Но нанести удар не успела. Он схватил её за обе руки и заставил выпустить нож. Когда она попыталась его укусить, Владек сильно ударил её по лицу, и она упала на кровать.
        — Маленькая дрянь! Ты решила, что можешь безнаказанно спорить со мной? Не выйдет. Чем раньше ты это усвоишь — тем лучше для тебя же, меньше будет… недоразумений. Я отучу тебя самовольничать, заставлю стать послушной, подчиняться по первому слову.
        Он, сверкая глазами, наклонился над ней, дыша в лицо перегаром. Потом взгляд его изменился, стал спокойным, почти нежным. На губах вновь появилась улыбка.
        — А что, если я всё же пойду более… традиционным путём? Янош не сможет отказаться выдать тебя за меня замуж, после того, как узнает, что ты стала моей, что спала со мной. Он побоится скандала.
        Элен не успела ничего предпринять, мешала боль от удара. Её руки снова оказались в его, он прижал их к кровати, а сам сел ей на ноги.
        — Ты красива. Очень красива,  — его взгляд скользнул за край корсета. Элен пыталась вырваться, но тщетно, Владек крепко держал её.
        — Ты не знаешь, от чего отказываешься,  — прошептал он.  — Многие женщины, молодые и не очень, проведя со мной ночь, не могли забыть эти часы. Они были бы счастливы оказаться на твоём месте.
        — Вот и ступайте к ним,  — выдохнула Элен, не оставляя попыток вырваться.
        — Не-ет, они не годятся. Одни замужем, другие бедны,  — говоря, Владек перехватил оба запястья девушки одной рукой, сведя их вместе, а другой стал поглаживать её шею, опускаясь всё ниже, потом принялся за шнурок корсета.  — Так что ты — идеальный вариант для меня.
        — Вы омерзительны!  — крикнула Элен. Силы были на исходе, их место постепенно заполняло отчаяние.
        Но Владек внезапно коротко рассмеялся, потом, грубо схватив её за подбородок, наклонился и крепко поцеловал в губы, зная, что делает ей больно. Быстро встал, оставив её на кровати.
        — План остаётся в силе,  — теперь он говорил чётко, приказным тоном, а в голосе звучало презрение.  — Завтра — в дорогу. Что делать дальше, я решу по прибытии на место. Вполне может быть, что продолжу начатое сейчас,  — и, довольный, вышел из комнаты, оставив Элен в состоянии, близком к панике.
        Чтобы успокоится, ей пришлось приложить много усилий. Сегодня она впервые после той страшной ночи ощутила себя абсолютно беспомощной. Это состояние, стоило его вспомнить, вызывало у неё волну ужаса. Но постепенно мысли пришли в порядок, к ней вернулась способность рассуждать.
        Между тем наступала ночь. Через незанавешенное окно лился лунный свет. Успокоившись, Элен решила, что неплохо было бы поесть. Как бы ни повернулись события дальше, голодной оставаться было глупо. На столе стоял хлеб, нарезанный ломтями и крынка. В ней оказался морс. Кувшин, из которого она не захотела пить, тоже был здесь. Очень хотелось пить, но, вспомнив о своих подозрениях, к морсу она тоже не прикоснулась. Напившись воды из кувшина для мытья рук и взяв кусок хлеба, она подошла к окну. Осторожно выглянув во двор, Элен увидела там человека в тулупе, время от времени поглядывавшего на её окно. Часовой. Значит, Кветковский не просто пугал её. Дальше, справа, виднелись сани, на которых её привезли. Лошадей, видимо, разместили в длинном строении слева от ворот. За воротами блестела накатанная дорога, которую хорошо было видно сверху. В голову ничего не приходило. Открытый двор прекрасно просматривался. Элен решила положиться на случай, который так часто её выручал. Съев весь хлеб и запив его остатками чистой воды, она легла, но не заснула до самого утра.

* * *

        Наутро дверь открыл вчерашний бандит.
        — Одевайся, да топай вниз. Щас уже поедем.
        — Куда?  — застёгивая короткий жакет, отороченный мехом, миролюбиво спросила Элен.
        — Дальше,  — лаконично ответил он.
        Во дворе вместо саней стоял уже запряжённый лёгкий возок. У ворот потряхивали гривами два осёдланных коня. Ещё два коня дожидались всадников у крыльца. Кветковский разговаривал с хозяином постоялого двора, что-то ему объясняя, и держа в руке какую-то бумагу. Увидев вышедшую Элен и её сопровождающего, он махнул рукой в сторону возка: мол, сажай её туда.
        Бородатый подвёл её к возку, открыл дверцу с левой стороны и довольно бесцеремонно втолкнул внутрь, заперев снаружи. Элен окинула взглядом внутренность повозки. Ничего примечательного. Что же делать? На ходу уже вряд ли что-то можно будет предпринять. Ещё раз внимательно оглядевшись, она быстро ощупала руками сиденья, спинки, крышу… Нет, ничего такого, что могло бы натолкнуть её на спасительную мысль. Проводя рукой по правой дверце, она вдруг ощутила движение. Дверца была заперта, но выглядела столь непрочной, что, судя по всему, выбить её ничего не стоило. Бородатый остался стоять у левой дверцы, пану Владеку возок был виден тоже с левой стороны. Если удастся выскочить справа, то какие-то секунды её не будет видно, повозка загородит её и от хозяина и от его подручного. А там, у ворот — лошади! Стоило использовать этот шанс. Попыталась открыть дверцу тихо. Не получилось. Тогда, упершись спиной в левую стенку возка и полулёжа на сиденье, она изо всей силы ударила ногами в правую дверь. От такого удара дверца целиком отскочила в снег.
        Резкий звук заставил всех обернуться. Но тех мгновений, в которые они пытались понять, что, собственно, произошло, Элен хватило, чтобы добежать до ворот. Вскочить в седло, сорвать уздечку с привязи — дело двух секунд, а в следующий миг она была уже на дороге. Резкий поворот направо и — вперёд!
        На постоялом дворе, опомнившись, Кветковский уже сидел в седле и подгонял остальных. Погоня отстала на какие-то четверть минуты. Когда прошло первое возбуждение от побега, Элен поняла, что конь под ней не отдохнувший и не выдержит долгой скачки. Пока она выиграла некоторое расстояние только за счёт своего малого веса. У луки седла в чехлах болтались два пистолета. Это всего два выстрела. Ещё есть нож, но он не поможет, если её окружат. А это непременно случиться, если она остановится посреди дороги, чтобы прицелиться. Что же делать? Она в отчаянии оглядывалась по сторонам. И внезапно Элен поняла, где находится. Если бы не зима, изменившая всё вокруг, она бы давно узнала местность. Недалеко отсюда в лесу был их охотничий домик. Там есть и ружья и порох! От домика — до реки, напрямик, через лес, а там, за рекой, уже всё родное, туда погоня не сунется, слишком велика вероятность встречи со знакомыми. Только бы хватило сил у коня! Резко свернув налево в лес сразу за поворотом дороги, Элен погнала его по невидимой под снегом тропе, о существовании которой не знали преследователи. Конь то и дело
оступался, проваливаясь иногда по брюхо, но, направляемый знающей рукой, вновь выбирался на тропку. Бешеная скачка замедлилась, но это не было облегчением. Погоня немного отстала, проскочив мимо того места, где свернула Элен. Это дало ей ещё немного времени, совсем чуть-чуть, но сейчас на счету был каждый миг. Преследователи вернулись, нашли место поворота и теперь шли по чётко видимому следу.
        Вот, наконец, и дом за озером виден. По гладкому льду озера конь опять пошёл вскачь, но Элен чувствовала, что это его последний рывок. Он принадлежал к тем благородным животным, которые умирают на бегу, не останавливаясь даже тогда, когда кончаются силы. Но вот и берег. Элен соскочила с седла, схватила пистолеты и нож и, хлестнув коня по крупу, заставила его забежать за строения. Когда на льду показались первые всадники, она уже была готова к встрече: пистолеты со взведенными курками перед ней, рука опирается о перила крыльца. Пропустив приближающихся преследователей до середины озера, она, аккуратно прицелившись, выстрелила из одного пистолета и почти сразу из второго. Два передних всадника упали. Один из них остался неподвижно лежать на снегу, другой, хромая, пытался поймать свою лошадь, но потом пешком потащился в направлении дальнего берега. Четверо остальных всадников повернули назад, не зная, сколько ещё выстрелов прозвучит со стороны дома. Затем они начали по двое заходить справа и слева. Пана Кветковского не было видно нигде.
        Дверь в дом была заперта. Нужно было где-то укрыться! Но где? В этот момент пришла неожиданная помощь в лице егеря. Он уходил в лес проверять силки и сразу поспешил обратно, услышав выстрелы. Ещё не поняв, в чём дело, егерь выстрелил в сторону нападавших и крикнул:
        — Что вам нужно? Кто вы?
        Вместо ответа прозвучал ещё один выстрел, правда, не причинивший ему вреда. Но был и ещё один ответ на его вопрос. Из-за сарая с сеном показалась женская фигурка и замахала рукой. Егерь с удивлением признал в ней панну Элену. Откуда она здесь? Одна… И кто эти люди? Егерь кинулся к сараю, отпер дверь, и они вдвоём забежали внутрь, закрывшись, как могли. Элен вкратце изложила историю своего появления здесь. У егеря было ещё одно ружьё, но людей видно не было. Вскоре они подошли к дверям справа и слева, остановившись так, что их защищали бревенчатые стены. На требование выйти и вернуться к пану Кветковскому Элен ответила «Никогда!», а егерь сказал что-то, чего она не разобрала, поняв только, что осаждающие должны, по его мнению, куда-то пойти.
        Ворота попытались открыть, но получили в ответ выстрел из ружья, заряженного на крупного зверя. Больше открывать они не пытались, но вскоре решили попробовать другой способ выкурить упрямую девчонку с её защитником наружу. Запахло дымом. В расположенное под самым потолком узкое оконце начали падать горящие клоки сена. Элен и егерь переглянулись, в глазах обоих был ужас. Сначала им удавалось тушить занимавшееся пламя, затаптывая его ногами, но вскоре пол, густо устланный сухой соломой и сеном, горел или тлел почти везде. Дым ел глаза, и становилось трудно дышать, как тогда, дома. Но с этим воспоминанием вдруг пришло спокойствие. Элен удалось уйти от огня в тот раз, удастся и нынче. Не суждено ей погибнуть от огня!
        Егерь думал лишь о том, каким образом дать шанс панне уйти. Он подошёл к воротам с явным намерением их открыть. Элен схватила его за руку и оттащила в сторону.
        — Что ты делаешь?
        — Вам надо уходить, панна Элена! Когда я открою ворота, они бросятся на меня. На какое-то время мне удастся их задержать, а вы бегите к конюшне. Она не заперта, замок — только для видимости! Лошадь хорошая, садитесь и скачите в лес! Только не седлайте, не тратьте время!  — и он вновь устремился к воротам.
        — Нет,  — Элен опять тянула его за руку, не отпуская,  — мы уйдём вместе!
        — Это невозможно!
        — Возможно! Иди за мной,  — кашляя, она тянула егеря к дальней стене.
        Он поддался уверенности в её голосе. Элен лихорадочно вслепую ощупывала руками стену.
        — Где же?.. Да где?!
        — Что вы ищете?
        — Сейчас… Вот!  — она нашла тот плохо закреплённый кусок бревна, который заметила в свой первый приезд сюда.  — Помогай мне!
        Она толкала бревно, оно качалось, но оставалось на месте. Зато одного удара ногой, нанесённого мужчиной, оказалось достаточно: в стене образовалось вытянутое отверстие. Второй обрубок они раскачивали руками вместе и спасительное окошко расширилось. В него уже можно было попытаться пролезть. Стройная Элен, даже не сняв жакета, протиснулась наружу. Егерь снял полушубок, выкинул его на снег, затем полез сам. Увы! Для взрослого коренастого мужчины лаз оказался слишком узким. Можно было расширить его ещё, но на это уже не оставалось времени: ворота скрипели под напором осаждавших, а жар становился нестерпимым.
        — Уходите!  — и егерь попытался вернуться в сарай. Если бы это ему удалось, всё бы могло закончиться по-другому. Но он застрял. Поняв это, он ещё раз сказал:
        — Уходите! Сейчас же!
        В ответ девушка схватила его за одежду и, закусив губу, изо всех сил стала тянуть наружу. Этих совместных отчаянных усилий третий обрубок бревна не выдержал: вместе с ним егерь упал на снег, рядом повалилась Элен. Вскочить, подхватить полушубок, помочь подняться панне — всё это дело пяти секунд. Они побежали вдоль задних стенок стоящих в ряд строений к лесу. В этот же момент четверо нападавших ввалились в сарай через сломанные ворота. Внутри всё горело, было полно дыма. Пленников нигде не было видно. Наспех забросав горевшее сено снегом, затоптав пламя, где это ещё было возможно, они нашли в сарае вместо людей внезапно появившееся окно.
        — Они ушли!  — воскликнул один.
        — Никуда не денутся,  — голос только что подошедшего пана Кветковского был спокойным, но недовольным. Ну, кто мог предположить, чем обернётся его комбинация! Всё было продумано, всё предусмотрено и учтено. И вдруг девчонка всё испортила! Её поступки предугадать невозможно, её поведение — абсолютно не женское, и это сбивает с толку.  — Снег сохранит следы, а пешком им далеко не уйти.
        Кветковский и его люди, обойдя сарай, приготовились идти по следу. Беглецы сообразили, что именно так и будет. Чтобы попасть в конюшню, нужно обогнуть постройки, вход в неё находился со стороны озера. Это было невозможно. А пешком, и правда, далеко не уйдёшь. Отстреливаться было нечем, ружьё разряжено, а заряжать — долго, да и, если даже удастся зарядить, всё равно это будет всего один выстрел. Егерь теперь тащил Элен к дому, там было оружие. Они почти успели. До стены оставалось совсем немного, когда вновь прозвучал выстрел: Кветковский со своими людьми бежали к ним.
        Егерь перехватил ружьё, которое так и не бросил, за ствол и окованным серебром прикладом ударил по замку ставни. Замом отлетел вместе со скобами. Вторым ударом он выбил стекло, распахнул раму и просто зашвырнул внутрь дома Элен. Когда он сам лез вслед за ней, пуля ударила в раму совсем рядом с его головой. Брызнули в разные стороны щепки, многие вонзились егерю в лицо. Еле переводя дух, беглецы проскочили комнату, в которую влезли, и, захлопнув за собой массивную дубовую дверь, не сговариваясь, придвинули к ней тяжеленный сундук. Потом прошли в кабинет пана Яноша, где на стенах было развешано оружие. Они решили держать оборону. В этом доме такое было вполне возможно. Здесь имелись запасы воды и еды, было из чего и чем стрелять. Единственное, чего боялась эта крепость — огонь. Но об этом думать не хотелось. Для начала решили обойти и проверить все внешние стены. Кветковского с подручными они обнаружили там, где и ожидали — возле входа. Неожиданностью для них явилось не это.
        Топот копыт, несколько выстрелов. Голоса, выкрикивающие ругательства и команды. А затем — тишина. Егерь осторожно выглянул в окно… Тут же отпер дверь и вышел на крыльцо, так и держа в руке ружьё. Следом выглянула Элен с пистолетом, взятым в кабинете дяди Яноша в одной руке и ножом в другой.
        Всё было кончено. Слуги вязали людей пана Кветковского. Один лежал неподвижно. Сам пан стоял недалеко от дома и угрюмо смотрел на всех. Янош бежал к крыльцу.
        — Элен! Цела! Не ранена? Что он тебе сделал?
        Она, бросив пистолет, обняла дядю.
        — Да, да, цела. Ничего он мне не сделал! Не успел! Это твой егерь помог мне, он такой замечательный! Но откуда вы все здесь? Как вы узнали?
        — Это всё потом. Долго рассказывать. Главное — с тобой всё в порядке. А сейчас мне нужно сказать пару слов своему «другу»,  — и пан Янош подошёл к Владеку.  — Ну, что теперь скажешь? Может, хоть попытаешься объяснить всё это?  — и, не слыша ответа, продолжил: — До чего ты докатился? Ты, знатный шляхтич, занялся похищением девиц! Ты не деньги, не земли в карты проиграл, ты честь свою шляхетскую проиграл!.. Уходи. Не хочу пачкать руки. И не хочу, чтобы все узнали, кем ты стал. Бери коня и уходи! Но бойся ещё раз попасть мне на глаза,  — и добавил хриплым шёпотом: — Раздавлю!  — потом повернулся к нему спиной и направился к своим людям.
        Элен, всё ещё стоя на крыльце, приветствовала пана Войтека, только что подоспевшего к домику. Заметив движение Кветковского, она среагировала чисто инстинктивно. Владека не обыскивали, только отняли шпагу и пистолет. Теперь, когда все отвернулись от него, он достал из-за отворота расстёгнутого мехового казакина ещё один пистолет, маленький, как игрушка, и прицелился в спину Яношу.
        Нож сверкнул стрекозой на зимнем солнце. Никто ещё ничего не понял, а Владек уже тяжело оседал в снег с торчащей из груди рукояткой. Выстрелить он всё же успел, но его пуля пропала где-то в лесу. Какое-то время все стояли, замерев. Потом началось одновременное движение. Все искали глазами руку, пославшую оружие. Только пан Войтек видел бросок Элен. Он, не отрываясь, молча, смотрел на неё. Потом покачал головой и пробормотал, повторив слова, когда-то сказанные Яношем, как бы запоздало соглашаясь с ним:
        — Да. Впечатляет.
        Сама Элен не успела даже до конца понять, что произошло. Её окружили, ей что-то говорили, дядя, обняв, благодарил… А она смотрела на лежащего человека. Он был ещё жив. Руки царапали утоптанный снег, хрип был слышен даже за гомоном голосов. Но вот — стон, человек весь напрягся и потом сразу обмяк, затих. Пана Кветковского не стало.
        Отведя в сторону руки пана Яноша, Элен двинулась к убитому ею человеку. Все расступились. Вновь стало тихо. Она смотрела на красный снег, на остановившиеся глаза, на кровь у рта, окрасившую седеющие усы. Потом повернулась и пошла прочь. Вошла в дом и почувствовала, как закружилась голова, и поднялся приступ тошноты. Опираясь спиной о стену, она сползла на пол. Часто дыша и постоянно сглатывая, она смотрела на свои руки — они дрожали. В дом вошли один за другим Янош и Войтек. Элен подняла голову, спросила сразу у обоих:
        — Что со мной? Мне плохо…
        — Это ничего, всё пройдёт,  — ответил пан Янош.  — Ты переволновалась, устала. Сейчас мы поедем домой, только дождёмся кибитки. По такому снегу она сюда приползёт не скоро. А сейчас выпей вот это и успокойся,  — и он протянул ей флягу. В ней был её любимый отвар трав, чуть сладковатый, ароматный. Элен слабо улыбнулась, взяла флягу. Но пить не хотелось. Казалось, стоит взять в рот хоть что-то, и её вырвет.
        Пан Янош вышел. Оставшийся в доме Войтек сел рядом с девушкой. Посидели некоторое время молча. Потом он достал из кармана другую фляжку, снял с неё крышечку и вложил в руку Элен. Улыбаясь, сказал:
        — Таким воинственным натурам не травку пить! Глотни. Давай, давай, не бойся.
        — Что это?
        — Там разберёшься. Пей!
        Нестерпимо жгучая жидкость обожгла горло. Элен закашлялась, на глазах выступили слёзы.
        — Ничего,  — похлопав её по спине, успокоил пан Войтек,  — сейчас станет легче. Хороший коньяк ещё никому не вредил.
        Внутри у Элен потеплело. Потом пришло ощущение, будто разжалась какая-то пружина. Она подняла голову, посмотрела на сидящего рядом улыбающегося мужчину и тоже, ещё робко, улыбнулась в ответ.
        — Ну, ожила? Вот так лучше. Ты посиди здесь ещё немного. Теперь и травку свою попить можешь. А я пойду, посмотрю, что там к чему. Может, кибитка подоспела,  — кряхтя, он поднялся и, уже взявшись за ручку двери, обернулся и сказал: — Я тоже через такое прошёл, когда впервые человека убил. Ты же у нас — девушка со шпагой, так что и характер должна иметь, как клинок, стойкий, прочный. Напоследок вот что скажу. Представь на минуту, что, если бы нож так и остался у тебя в руке, там, на снегу, в луже крови лежал бы сейчас твой дядя Янош. Владек, конечно, ненадолго бы его пережил, наши люди просто разорвали бы его, но… Чего бы ты хотела больше: оказаться невиновной в смерти мерзавца, со спокойной душой, но потерять дядю, или всё же лучше так, как случилось?  — и он вышел.

* * *

        В кибитке с Элен был Гжесь. Он рассказал о том, каким образом помощь подоспела так вовремя. Когда девушка со слугой не вернулись с прогулки к завтраку, в доме поднялась тревога. Были отправлены несколько человек на поиски. Вскоре на берегу реки они нашли раненого грума. Его привели в чувство и сначала отказывались верить его словам, приняв их за бред, так невероятно звучало всё, что он сказал. Трудно было представить, что пан Кветковский, которого часто принимали в доме пана Буевича, способен похитить Элен. Но подробности рассказа и следы на дороге говорили о том, что это, скорее всего, была правда. После этого двое повезли грума домой, а ещё двое поехали вперёд по ещё хорошо заметным следам, оставляя заметки для остальных. Когда спешно собравшиеся для спасения люди выезжали из ворот, они увидели двух приближающихся всадников — это неожиданно раньше, чем обещал, возвращался пан Буевич.
        — Куда это вы такой толпой направились?  — у него было прекрасное настроение.  — Не отдыхать ли? Кот из дома — мыши в пляс?
        Послышавшиеся в ответ многочисленные сбивчивые объяснения привели его в недоумение, он решил, что неправильно их понял. Приказав молчать всем, кроме пана Морозевича, он, нахмурив брови, слушал его, не прерывая. Немного помолчал. Затем, велев одному из слуг спешиться, взял его коня взамен своего, уставшего, и приказал ему готовить лёгкую кибитку. Ведь когда они найдут Элен (а в этом Буевич никому не позволил бы сомневаться), её нужно будет доставить домой, и вряд ли она сможет проделать путь верхом. Местом встречи с кибиткой назначили противоположный берег реки, куда в случае необходимости будет послан верховой. Пан Янош, махнув рукой всем остальным, чтобы шли вперёд, сам первым устремился в направлении реки. Место происшествия искать не пришлось — след крови там, где упал грум, был хорошо виден. А дальнейший путь отмечали особые вешки, какими в доме Яноша обычно пользовались на охоте, если в том бывала нужда. Таким образом, когда основной спасательный отряд покинул дом, им не пришлось тратить время на поиск следов. Но зимний день короток. Скоро стало смеркаться. До полной темноты успели только
переправиться на другой берег и немного проехать по дороге. Ночь была лунной, но тень леса, подступающего с обеих сторон к дороге, не позволяла разглядеть отходящие в стороны тропы. Боясь не заметить, куда свернули сани, решили остановиться до света. Снега не предвиделось, так что след можно было найти и завтра. Развели костры и кое-как скоротали ночь. Рассвет застал всех уже в сёдлах. Вскоре пан Буевич остановил отряд.
        — Я знаю эти места. Здесь одна дорога. Первый постоялый двор ещё далеко, и вряд ли они поехали дальше, не заночевав. Мы можем срезать путь через лес.
        Они не успели углубиться в лес — их окликнул с дороги человек. Это был один из тех двоих, что ушли по следу первыми. Он принес известие о том, что Элен бежала. Они с товарищем в этот момент находились в доме, собираясь выехать следом за возком, чтобы продолжить следить за Кветковским. Сами они ничего предпринять не могли, поскольку никакого оружия при них не было. Когда выскочили во двор, к воротам попасть удалось не сразу: там царила жуткая суматоха. В этой суматохе второй пострадал — похоже, он сломал ногу, попав под копыта чьего-то коня.
        — Я скакал следом, но так никого и не догнал. Увидел след, ведущий в лес, судя по всему, здесь прошло множество лошадей. Я подумал, не сюда ли свернула погоня. Но это оказались вы.
        — Мы ехали с противоположной стороны, но нам они тоже не встретились,  — пан Янош задумался.  — Может, она свернула в лес раньше? Но зачем? Под её весом любая лошадь даст выигрыш в расстоянии и скорости, но только на гладкой дороге.
        — Та лошадь, на которой бежала панна Элена, недавно прибыла на постоялый двор. Она не успела отдохнуть,  — заметил слуга.
        — Тем более, лучше придерживаться гладкой дороги, а не гнать усталого коня по сугробам… Нет, тут что-то есть, не могла Элен просто так свернуть. Она имеет какую-то цель!  — пан Буевич закусил ус, как всегда в затруднительной ситуации.  — Так! Возвращаемся на дорогу и идём вперёд. Внимательно смотрим следы в лес.
        Отряд двинулся тихой рысью, осматриваясь по сторонам. Через час они увидели уходящий вправо широкий след.
        — Вот, где они свернули,  — уверенно сказал Морозевич.  — Теперь понятно, куда направилась панна Элена.
        — К охотничьему домику,  — скорее утвердительно, чем вопросительно, произнёс Буевич.
        — Да.
        — Если проехать ещё немного вперёд, туда будет хорошая дорожка. Зачем же она свернула здесь?
        — Не знаю. Может, случайно проскочила, или место не сразу узнала, а назад вернуться было уже нельзя.
        — Как двигаемся: до дорожки и по ней или здесь, по следу?
        Войтек прикинул и ответил:
        — Я бы пошёл по дорожке. Так будет быстрее.
        — Согласен. Вперёд!  — скомандовал Янош, обернувшись к остальным.
        Дорожка была довольно ровная, хоть и припорошенная снегом. Лошади скакали легко. Оставалось ещё примерно три четверти пути до домика, когда вдали раздались хорошо слышные в морозном воздухе выстрелы.
        — Слышите? Это не охотники. Это там, на озере!  — и Буевич хлестнул коня, который рванулся с новыми силами вперёд. Но тут же его схватил за повод и остановил догнавший друга Войтек.
        — Только не прямо! Так мы сразу попадём на берег озера, на открытое место. И людей положим и панну не спасём! Давай — через лес, и зайдём с тыла.
        Янош кивнул и погнал коня прямо по лесным заносам. Вскоре сквозь деревья стало видно озеро, лежащее чуть ниже. Они обходили его параллельно ближнему берегу. На льду темнела неподвижная человеческая фигура, остальных пока видно не было…
        — Ну, остальное ты уже знаешь,  — закончил свой рассказ Гжесь. Потом, помолчав немного, спросил: — Элена, а как тебе удалось свалить тех, на льду? Ведь одного ты убила.
        Элен уже успокоилась, а вместе со спокойствием к ней вернулась привычка слегка подшучивать над приятелем.
        — Очень просто,  — она говорила серьёзно, но чуть прищуренные глаза смеялись.  — Берёшь пистолет. Прищуриваешь один глаз. Прицеливаешься. Нажимаешь на спуск и стреляешь. Потом берёшь другой пистолет…
        — Да ладно тебе. Я ведь серьёзно.
        — Серьёзно?.. Не знаю… Само как-то вышло.

        Окончание школы

        Если не считать этих бурно проведённых дней, Элен не пропустила ни одного дня в школе. Шёл второй год её обучения. Строго говоря, второй год начался для неё лишь с января, так как впервые она вошла в зал прошлой зимой. Теперь успехи её были бесспорны. Уровень её мастерства стал если не высоким, то надёжно средним. А то упорство, с каким она этого добивалась, заставил насмешников оставить пренебрежительный тон в адрес «мелюзги». Особенно заметно изменилось отношение к ней Юзефа. Он не только соблюдал договор и был по-прежнему корректен. Элен чувствовала его интерес и какое-то уважение. Не раз она ловила его взгляд. В нём не было ни насмешки, ни раздражения, зато было что-то, чего Элен никак не могла понять. Как будто он хочет задать вопрос, но никак не может решить, стоит ли. Его поведение изменилось и во всём остальном. Юзеф заметно повзрослел, перестал задирать всех подряд. Он имел успехи и раньше, учитель его хвалил, но поначалу для него это была как бы игра. Теперь к занятиям он относился серьёзно, во время поединков больше не болтал всякую чушь, чтобы вывести противника из себя.
        Остальные ученики тоже продвинулись в своём мастерстве, каждый достиг чего-то. Результаты Гжеся, к сожалению, не радовали ни его, ни его отца. Нет, он не был плохим учеником, он так и оставался где-то в середнячках, но пан Морозевич рассчитывал на большее. Кстати, в школу Элен с Гжесем теперь ходили порознь. Её сопровождал лишь старый слуга дяди Яноша Штефан, который был посвящён во всё.
        Это происходило как-то постепенно. Гжесь всё больше мрачнел, они перестали разговаривать с Элен запросто, как бывало раньше. Его тяготило то, что он не мог оставаться с другими юношами, пойти с ними куда-нибудь. Вместо этого он был вынужден сопровождать Элен. К этому добавилась досада по поводу того, что успехи Элен не шли ни в какое сравнение с его собственными. На каком-то этапе Гжесь просто остановился и не мог добиться большего. Справедливости ради, надо сказать, что так же обстояли дела и у двух обособленных учеников, а Милош и Василий и вовсе не имели шансов догнать остальных. Но Гжесь всё равно дулся на Элен, считая её в чём-то виноватой. Она огорчалась, что он воспринимал это таким образом, но сделать ничего не могла. Не прикидываться же ради него слабее, чем есть на самом деле! Успех ей дался трудно, так что она им гордилась по праву, и скрывать не собиралась. Добиваясь его, Элен обрела выдержку, научилась не давать воли своему характеру, эмоциям. Как часто хотелось сорваться, зашвырнуть куда-нибудь не желавшую слушаться шпагу, закричать или затопать ногами от обиды на саму себя, на
собственную бездарность! Но мысль о том, что в таком случае больше уже она никогда не получит разрешения продолжить обучение, заставляла её успокоиться и начать всё с начала. Сначала это давалось ей с трудом. Она кусала губы, стискивала пальцы так, что эфес больно впивался в кожу, и изо всех сил делала вид, что всё в порядке. Потом это стало привычным, ей уже ничего не стоило оставаться внешне спокойной. Очень помогало Элен то, что она живо представляла брата. Как бы он повёл себя в той или иной ситуации? Стал бы он показывать всем, как взбешён чем-то? Нет. Никто не смог бы понять по его виду, что у него на душе в эту минуту. Всё это привело к дальнейшим переменам в Элен, но не внешним, а внутренним, к выдержанности и серьёзности добавилась уверенность. Но уверенность какая-то мягкая, чисто женская, идущая от сознания своей женской силы, основанной не на физическом, а на другом, древнем и непонятном превосходстве. Этот взгляд завораживал, стоило его только заметить. Только вот замечали его далеко не все. Для домашних образ Элен был столь привычен, что перемены смог бы заметить только тот, кто их ищет,
или тот, кто давно не был дома. А для чужих людей Элен всё ещё оставалась слишком молоденькой, чтобы воспринимать её всерьёз, видеть в ней женщину.
        Зато в школе сразу двое заметили странный взгляд невысокого стройного юноши, который с таким трудом в прошлом году начинал учиться. Заметили и, заинтересовавшись, стали наблюдать внимательней. В конце концов, у них сложилось мнение, что здесь не всё так просто, как кажется на первый взгляд. К такому выводу они пришли совершенно независимо друг от друга. Первым был месье Андрэ, а вторым — Юзеф. Оба они наблюдали, задумывались, догадывались, но вида не подавали и вслух ни о чём не говорили, не допуская даже намёка. Месье Андрэ разглядел в своём ученике девицу раньше Юзефа, но оставил свою догадку при себе, так как ему явно не светило навлечь на себя недовольство, а может и гнев пана Буевича. Тем более что, давно изучив характер хозяина школы, француз знал: попадись он со своими неуместными, на взгляд пана Буевича, вопросами и выводами под горячую руку, можно было потерять место. А местом месье дорожил.
        Юзеф тоже молчал. Он просто не знал, к чему может привести обсуждение личности того, кого все знали как пана Алена, племянника хозяина школы. Может — ни к чему, а может — ни к чему хорошему. Уж больно скандальной могла стать новость, что с ними занимается девица. Да ещё не в последних учениках ходит, а того гляди — в лучшие пробьётся. Занимается она явно с согласия дяди, так что не стоило рисковать, могут выгнать. Юзеф тоже дорожил местом. Оставался, правда, один щекотливый момент — та самая отложенная дуэль. С ней-то что делать? Выйти на поединок — можно попасть в дурацкое положение. Не хватало только, чтобы потом все говорили, что он дрался с женщиной! Если не выйти, сделать вид, что забыл — можно прослыть трусом. Это тоже не годилось. Можно, конечно, потом вызвать того, кто обвинит его в этом, но это может и не сработать. Решение Юзеф принял несколько неожиданное и, прежде всего, для самого себя. После очередного занятия он подошёл к стоящим рядом Элен и Гжесю, которые только что работали в паре и не успели разойтись.
        — Прошу вас, выслушайте меня,  — с лёгким поклоном сказал он, и, когда они оба обернулись, продолжил: — Я хотел бы признать свою поспешность в суждениях. Мне очень жаль, что я относился к вам неуважительно. За то время, что прошло с нашей размолвки, вы заставили меня пожалеть о резких словах в ваш адрес. Поскольку я не считаю дуэли развлечением, то хотел бы при всех сказать: я был не прав.
        Хотя его слова адресовались обоим, смотрел Юзеф больше на Элен, поэтому ей казалось, что говорит он именно с ней. Ей понравилось, что Юзеф вот так, при всех, признал свою неправоту. По её мнению, это говорило о силе характера, ведь не каждый бы решился на такое, посчитав унизительным. Но Юзеф так изящно всё преподал, что ни о каком унижении и речи быть не могло. Внешне никак не показав своего отношения к его словам, Элен просто коротко кивнула и ответила:
        — Извинения приняты. Надеюсь, впредь вы будете более внимательны к человеку, впервые его повстречав.
        Из тех, кто присутствовал при этом разговоре, не всем пришлась по нраву такая мирная развязка. Но послышавшийся было ропот, тотчас смолк, когда Юзеф обернулся и с очень неприятной улыбкой тихо произнёс:
        — Кто-то недоволен, что не получил ожидаемого удовольствия наблюдать за занимательным процессом? Но это легко исправить. Нужно всего лишь поменять роль наблюдателя на роль участника. Кто желает?
        Желающих не нашлось. Юзеф был признанным лидером, так что шансов в поединке с ним не было практически ни у кого. Выслушав тишину, он хмыкнул и отошёл в сторону. Но не все недовольные, как выяснилось, успокоились. Гжесь весь кипел обидой.
        — Как ты могла согласиться принять извинения этого заносчивого красавца, не спросив меня?! Почему ты решила за нас обоих?  — почти выкрикивал он, когда они возвращались домой.
        Элен растерялась, она даже не знала, что сказать. Юзефу она ответила чисто автоматически, просто потому, что он смотрел ей в глаза почти всё время, пока говорил. Этот внимательный взгляд она заметила давно, и он её несколько смущал. Казалось, Юзеф о чём-то догадывается. Элен попыталась объяснить Гжесю, что поторопилась, что всё вышло как-то само собой, но он не захотел слушать, продолжая упрекать её в невнимании к нему, своему другу, который всегда ей помогал, а она…
        А она начала сердиться. Чего это он так разошёлся? Было бы, с чего!
        — А ты что, предпочёл бы, чтобы дуэль состоялась?
        — Да!  — выпалил Гжесь.
        — И в каком же виде? Юзеф против нас двоих одновременно? Ты же помнишь, что он в прошлом году рассматривал нас с тобой как одного человека и даже имя дал?
        — Да, я помню! А вот ты, похоже, это забывать стала! Забыла, как тебе было обидно, забыла его насмешки и злые шутки.
        — Нет, не забыла. Но я вижу, что ты помнишь их чересчур хорошо. Только я тебе скажу, что хотя с того времени все здорово изменились, мы с тобой по-прежнему смогли бы тягаться с Юзефом только вдвоём.
        — Неправда. Это он на занятиях такой лихой, а как он себя проявил бы в настоящем поединке — ещё не известно!
        — Что ж ты тогда не вызвал его повторно, уже от своего имени, сразу после моих слов?
        — Именно потому, что эти слова были произнесены. Я не мог их перечеркнуть. Ты же говорила от имени нас обоих! Если бы не ты, дуэль всё же состоялась.
        — И сколько секунд ты бы выдержал?  — Элен завелась не на шутку.  — Пятнадцать? Двадцать?
        Гжесь остановился посреди улицы, по которой они шли.
        — Теперь ты решила меня оскорбить?  — прошипел он.
        — Оскорбить? Нет, я всего лишь говорю правду.
        — Что ж, твоя правда мне не нравится. Я воспользуюсь тем, что ты сама захотела быть в школе юношей, а значит, мы равны. Я требую удовлетворения!  — пафосно, но тихо сказал Гжесь.
        — Удовлетворения?  — удивлённо переспросила Элен, подняв брови.  — Ты вызываешь меня?
        — Да.
        — Нет,  — покачав головой, усмехнулась Элен,  — я не буду с тобой драться.
        — Это ещё почему?  — вскинулся Гжесь.
        — Потому что мы оба знаем, что я сейчас лучше подготовлена, чем ты; потому что я не считаю правду, пусть даже неприятную, оскорблением; и потому, в конце концов, что мы — друзья. Хоть ты сейчас и злишься на меня,  — улыбнулась она.
        — Мы были друзьями,  — пробормотал Гжесь и, резко повернувшись, зашагал прочь. Элен постояла немного, поджидая слугу, следовавшего за ними на почтительном расстоянии, и они направились дальше вдвоём.
        Было обидно потерять друга. Элен вспомнила, как она переживала, когда Гжесь начал уходить на занятия, и она оставалась одна. Ей его очень не хватало. Ей было скучно и одиноко, хоть они и встречались почти ежедневно, пусть и ненадолго. Сейчас Гжесь старательно стал избегать встречи с ней. Виделись они теперь в основном только в школе и за столом. Но и в том и в другом случае общение свелось к минимуму и стало подчёркнуто вежливым. Янош и Войтек заметили эту перемену и каждый со своей стороны пытались выяснить, что же произошло. Но ни тот ни другой ответа так и не получили.
        Тем временем, Элен с удивлением обнаружила, что несмотря на вполне естественное огорчение, разрыв дружеских отношений с Гжесем не вызвал у неё никаких особых эмоций. Скучать ей было теперь просто некогда, времена всевозможных диких выходок прошли вместе с детством, к тому же, она занималась тем, чего добилась с трудом, и чему теперь отдавалась самозабвенно. Кроме этого дядя Янош не давал ей забывать об обязанностях молодой девушки — их выезды следовали один за другим: то на прогулку, то на охоту, то с визитом к очередному знатному шляхтичу. Янош был доволен воспитанницей. Она не давала ни малейшего повода для упрёка или замечания. Он, конечно, видел, что всё это не увлекает Элен, но всё ещё надеялся на лучшее. Огорчал его только разлад отношений воспитанницы с Гжесем. Но, подумав хорошенько, он и в этом увидел положительную сторону. Если бы дружба молодых людей продолжалась, она вполне могла перерасти в чувство более тёплое. А это вызвало бы ненужные затруднения. Как бы хорошо ни относился Янош к Войтеку и его сыну, всё же для Элен он желал бы другого жениха и мужа. При её внешности и уме, да при
его состоянии Элен могла бы сделать очень удачную партию. А вот пан Морозевич как-то раз сказал сыну в разговоре, в очередной раз затронувшем вопрос ссоры с Элен:
        — Вы, молодой человек — глупец, к моему великому сожалению.
        Но пояснить эту нелестную характеристику несколько ошарашенному Гжесю он отказался.

* * *

        Когда весна вовсю уже давала знать о своём скором приходе, настроение у пана Буевича заметно улучшилось. К лету обучение заканчивалось. Некоторые ученики ушли раньше. Тут всё зависело от желания человека (или его родителей) и от уровня, которого он хотел достичь. От первоначального состава остались Элен с Гжесем, Юзеф, Василий и Лешек. Юзеф имел слишком большие амбиции, чтобы бросить обучение, Лешек был слишком педантичен, а Василию просто нужно было заниматься чем-то таким, что позволило бы получать от отца деньги. В этом составе Элен теперь занимала устойчивое второе место по подготовке, уступая только Юзефу. Как она ни старалась, как ни пыталась обыграть, обмануть его, ничего не получалось. Рослый, изящный, гибкий и подвижный в поединке, несмотря на некоторую вальяжность в манерах в жизни, он был великолепным бойцом.
        Месье Андрэ теперь часто ставил в пару Элен и Юзефа. Жеребьёвка была отменена, и учитель сам формировал пары. Юзеф серьёзно относился к поединкам с Элен. Свои выводы он и по сей день считал правильными, и был почти уверен, что пан Ален — не тот, кем его все считают. Но, тем не менее, признавал, что даже если это действительно девушка, она достигла многого и превратилась в опасного противника. Месье Андрэ тоже не сомневался, что Ален — не племянник пана Буевича, а скорее племянница. Тем более что ему было известно о таковой в доме у хозяина школы. И имя у неё было вполне созвучно с именем юноши. Обучение уже подходило к концу, результаты, которых добился Ален, учителя более чем устраивали, но он не любил недосказанности. Поэтому месье Андрэ решился на прямой вопрос, который и задал хозяину школы во время очередного его визита. Тот, немного помолчав, задал встречный:
        — А что изменится, если я вам отвечу?
        — Ничего.
        — Тогда зачем вам это знать? Простое любопытство?
        — Не совсем. Было бы приятно сознавать, что я смог научить приёмам фехтования девушку. Замечу: талантливую девушку, которая показала, чего можно добиться с нуля, причём обладая минимальными физическими данными.
        — Что ж, если приятно — сознавайте.
        — Значит, это правда?
        — Да,  — неохотно произнёс Буевич.  — Скажите, а кому ещё «приятно сознавать»?
        — По моим наблюдениям — никому. Если бы подозрения были у тех, кто уже покинул школу, то слух об этом давно уже ходил бы по городу. Этого нет. А из тех, кто сейчас занимается… ну, разве что, сын месье Морозевича.
        — Он знал всё с самого начала и помогал. А пан Юзеф? Он часто стоит в паре с… Аленом. Он не догадывается?
        — Не думаю. Месье Юзеф — любитель подколоть, насмешник. В последнее время он остепенился, но, думаю, всё равно вряд ли бы пропустил такой случай. Между тем, он относится к месье Алену…то есть…гм…да…очень уважительно, явно ценит его, как противника, хотя и не проиграл ему ещё ни одного боя.
        — Что ж, вы меня успокоили. Наверное, не стоит просить, чтобы всё осталось между нами?
        — Не стоит. Мне и самому не хотелось бы, чтобы всё стало известно.
        — Хорошо,  — теперь Буевич говорил так, будто сомневался, стоит ли вообще об этом вести речь.  — Вы сказали, что пан Юзеф ценит…Алена, как партнёра. Но мне известно, что Юзеф — лучший. Это так?
        — Да. Несомненно.
        — Тогда получается, что Ален показывает результаты почти такие же высокие, как Юзеф? Или просто остальные так слабы, что он выделяется на их фоне?
        — И то и другое. Конечно, месье Ален,  — учитель с явным облегчением назвал ученика привычным именем,  — выделяется на фоне трёх более слабых учеников. Но его результаты объективно высоки. Он проигрывает месье Юзефу, на мой взгляд, лишь потому, что начал заниматься только год назад, тогда как месье Юзеф ещё в детстве играл с оружием. Ну, и, конечно, они не равны физически. Хотя я и показал месье Алену те приёмы и движения, о которых мы с вами говорили, но всё же…  — и он развёл руками.
        — Я понял вас. Что ж, я узнал всё, что хотел, очень вам признателен.
        Вернувшись домой, Янош никак не мог забыть этот разговор, постоянно мысленно к нему возвращаясь. Что-то его беспокоило. Сомнений в том, что месье Андрэ сохранит тайну, не было. Подозревать кого-то из учеников в излишней догадливости тоже не приходилось. Тогда что же ему не даёт покоя? И внезапно он понял. А поняв, сам удивился своим чувствам. Это была ревность! Странная ревность к учителю. Он учил его Элен! Она занималась с учителем по нескольку раз в неделю, учитель видел, как появились первые успехи, учитель знал её слабые стороны. А он, Янош? Он оказался в стороне? Ведь он сам мог бы её научить. И кто знает, может быть, тогда Элен стала бы лучшей, а не второй. Ведь месье признал, что она талантлива. Но, тем не менее, не сделал её первой. Что он там говорил? Не играла в детстве с оружием? Ха! Знал бы он, чем она играла и как себя вела!
        Пан Янош тоже был учителем фехтования. И замечательным учителем. Очень быстро слух о нём разошёлся по округе и недостатка в клиентах он не испытывал. Этим ремеслом он и заработал себе возможность открыть небольшую школу, чтобы отныне не он бегал от ученика к ученику, из дома в дом, а ученики сами приходили к нему. Постепенно школа расширилась, Буевич получил возможность нанять учителя, который взялся обучать тех, на кого у него самого уже не хватало времени. Со временем, пан Буевич и вовсе перестал сам заниматься с учениками, оставив для себя только частные уроки на дому у тех дворян, которые по каким-либо причинам не хотели появляться в школе. Это не занимало много времени, но давало неплохой доход.
        Среди учеников бывали очень разные по способностям юноши. Но если Буевич в ком-то видел талант, то вкладывал в этого человека столько сил, сколько было необходимо для того, чтобы этот талант проявился во всей красе. Талант Элен замечен абсолютно посторонним человеком, знающим в этом толк. Почему же в таком случае она не первая? Нет, нужно разобраться самому.
        Пан Буевич пришёл в школу на следующий день, что уже было необычно: он редко появлялся там два дня подряд. Сказав, что хочет присутствовать на занятии, он просидел там от начала до конца. Да, Юзеф был великолепен! Но Элен удивила дядю ещё больше. Он видел её в начале обучения, затем ещё раз осенью, то есть в начале второго года. В первый раз он отметил её порывистость, стремительность, которой Элен несколько компенсировала недостатки. Во второй раз порывистости уже не было, она уступила место навыкам, вниманию. Сейчас перед ним был совершенно другой человек. Мягкость движений не мешала их точности, какая-то особая грациозность перемещений совмещалась с их чёткостью, а вот взгляд оставался одинаково спокойным на протяжении всего поединка. Элен многое переняла у месье Андрэ. Помня первое своё впечатление, она внимательно наблюдала за ним, подмечая, как двигается учитель, как его кошачьи движения помогают ему. Их плавность была обманчива, удары месье Андрэ отразить было очень трудно. Элен много времени потратила на то, чтобы добиться такой же грации. Да, она и на этот раз проиграла бой. Но проиграла
достойно, сумев поизмотать противника. После занятий месье Андрэ по просьбе пана Буевича велел Алену остаться в зале.
        Когда они остались вдвоём, Янош подошёл к двери и запер её. Обернувшись, молча посмотрел на Элен. Но это была не Элен. Перед ним, держась почтительно, но с достоинством знатного дворянина, стоял красивый юноша. Кожа была нежной, а черты лица — тонкими и могли принадлежать молоденькой барышне. Но ничего женского не было ни в позе, ни в манере движений, когда он прошёл и сел на скамью по приглашению пана. Уверенность в себе, с которой он держался, тоже не была ни жеманной, ни томной, ни игривой. Даже зная, кто перед ним, Янош готов был засомневаться. Оба помолчали ещё. Потом пан Янош начал разговор, ради которого пришёл сегодня сюда.
        — Я бы хотел поговорить о ваших успехах.
        Его собеседник кивнул, потом спросил:
        — Пан Янош, мне бы хотелось уточнить, с кем вы сейчас хотите говорить: с Аленом или его сестрой?
        Янош растерялся. Никогда и никому не удавалось застать Яноша врасплох, но Элен, каким-то образом, добивалась этого не раз. Наконец, он ответил:
        — С вами обоими!
        — Хорошо, пан Янош, я передам ей весь наш разговор.
        Янош фыркнул: ну, девчонка! Опять она его переиграла, заставив своими словами говорить с юношей Аленом, а не со своей воспитанницей. Он хотел было возмутиться и дать ей понять… но вдруг подумал, что если сейчас Элен удастся вывести его из равновесия, то неизвестно, чем может всё закончиться. А разговор с Элен имел для него значение. Он решил принять условия игры, предложенные воспитанницей. В конце концов, может оно и к лучшему.
        — Хорошо, будем надеяться, что она не будет возражать против решения, которое примите вы, Ален. Только уж вы увольте меня от объяснений с ней: ваша сестра кого угодно может свести с ума своими рассуждениями и выводами, желаниями и нежеланиями,  — Янош с удовольствием увидел, что теперь удивлена Элен: чуть дрогнули брови, мелькнула растерянная улыбка. Но как быстро она взяла себя в руки! Не успев придумать ответ, она просто кивнула головой. «А девчонка-то, действительно выросла: какая выдержка!»  — подумал пан Янош.
        — Итак, поговорим о ваших успехах. Не скрою, то, чего вы достигли, не может не радовать. Но было бы ещё лучше, если вы хотя бы сравнялись с паном Юзефом. Как вы считаете?
        — Это было бы прекрасно. Но, видимо, есть предел моим возможностям. Тем более что пан Юзеф не просто хорош, а исключительно хорош.
        — И вы не хотели бы стать столь же исключительным?
        — Вы считаете, что у меня может это получиться?
        — Хм, ваша сестра никогда бы не задала такого вопроса. Она всегда идёт к цели, не признавая никаких препятствий.
        — Да, вы правы. Но может быть это от того, что ей пока не встречались серьёзные препятствия?
        — Вы так думаете? А может быть, всё из-за того, что вам просто стало неинтересно?  — прищурился пан Янош.
        — Нет. Это не так… Что мне необходимо, по вашему мнению, сделать, чтобы достичь уровня пана Юзефа? Вы хотите что-нибудь предложить, пан Янош?
        — Да, хочу. Я предлагаю вам заниматься со мной. Разумеется, не вместо занятий с месье Андрэ, а наряду с ними.
        — С вами?!  — вот это уже точно вывело «юношу» из равновесия: глаза утратили выражение безмятежного спокойствия, брови взлетели вверх, а рот полуоткрылся.
        — А вы — против?  — Янош был очень доволен произведённым впечатлением.
        — Конечно, нет…Но мне казалось…  — с большим усилием Элен удалось вновь войти в образ,  — Впрочем, всё это глупости. Разумеется, это честь для меня, ведь о вас все говорят, как о непревзойдённом мастере.
        — Это согласие?
        — О, да!
        — И вы не поинтересуетесь условиями?
        — Конечно. Мне следовало сразу спросить о них, но всё это так неожиданно… И каковы же ваши условия?
        — Оно единственное. От вас потребуется умение работать без оглядки на усталость. Заниматься будем здесь, после окончания урока. Если вы хоть раз скажете мне об усталости или попросите отдыха, я прерву наши встречи и больше никогда не возобновлю. Я и так нарушаю все свои принципы. Вы согласны?
        — Да.
        — Тогда, если не возражаете, начнём немедленно.
        Вот это был урок! Элен поняла, что Юзеф по сравнению с дядей Яношем — щенок. Ей казалось, что даже с месье Андрэ дядя справился бы без особого труда. Янош действительно был виртуозом. За его клинком уследить было почти невозможно. Каскад ударов, продемонстрированный им ошалевшей Элен, был столь стремительным, что кончик его шпаги казался стрекозой, движения крыльев которой сливаются в сверкающий ореол.
        А затем началась отработка. По десяткам, сотням раз — одно и то же движение. Сначала — плохо и неправильно, потом — правильно, но медленно, затем — неуверенно, хотя и быстро, и, наконец — так, как требовал дядя.
        День за днём — только рутина оттачивания движений, запоминание их возможных последовательностей. Или репетиция боя перед зеркалом. И ни одного поединка. Когда при очередной встрече пан Янош приказал занять позицию напротив себя, Элен сначала даже не поверила: неужели?
        Всё, как и следовало ожидать, закончилось плачевно. Но с этого дня на каждом занятии они становились противниками. Хотя сама Элен никаких успехов не видела, их замечал глаз профессионала. Пан Янош был доволен темпами обучения. Эти результаты заметил и месье Андрэ. Он молчал, но был задет за живое. Ведь это означало, что он, как учитель, не смог дать ученику того, что даёт пан Янош. Результат этой профессиональной обиды был неожиданным. Месье Андрэ повысил внимание к Элен. Теперь он постоянно был рядом, готовый подсказать или сделать замечание, не прерывая боя. Правда, сопернику Элен доставалось столько же и того и другого, чтобы не возник вопрос о любимчиках. Таким образом, получалось, что за последние месяцы обучения в школе Элен работала в несколько раз более эффективно, чем за все предыдущие.
        И вот настал день, когда совершенно неожиданно для всех, и для себя самой в первую очередь, Элен впервые выиграла бой у Юзефа. Отработанные до автоматизма движения давали возможность не думать. Руки и тело как будто сами знали, что и когда им делать. Юзеф был поражён не меньше, посчитал это случайностью, своим невезением, но, начиная с этого дня, Элен стала время от времени побеждать его. Затем её победы стали чаще. Когда Элен почти сравнялась в мастерстве с Юзефом, пан Янош при очередной встрече объявил, что теперь Ален готов к тому, чтобы стать лучше Юзефа.
        — Всё, что мог, я сделал. Остальное будет зависеть только от вас. Вы должны верить абсолютно в то, что вы лучше. Не будете лучше, а уже лучше. В заключении я хотел бы сделать вам подарок. У меня нет сына, которому я смог бы передать своё мастерство, и я выбрал вас. Я научу вас удару, выполнять который научил меня мой отец. Я его использую очень редко, а вот у отца он был излюбленным. Всё объясняется просто: отец, в отличие от меня, был невысок, а удар этот даёт преимущество именно таким людям. Я думаю, этот приём для вас, Ален, будет весьма полезен, поскольку, не обижайтесь, но рост ваш недостаточен.
        Они встали друг напротив друга, и пан Янош показал то, что обещал. Ничего необычного в самом ударе не было, и отразить его можно было легко. Если бы это был просто удар. Но его замечательность заключалась в сочетании нескольких обманок подряд, вызывающих у противника ожидание либо какого-то каверзного удара, либо попытки отступить без потерь. Вот в этот момент всё и происходило. Удар действительно сложно было предугадать, и в половине случаев противник буквально сам налетал на остриё, направленное снизу вверх. Для человека небольшого роста приём и впрямь был выигрышным: при правильном нанесении клинок наносил противнику смертельное ранение в голову, входя под подбородком.
        Нужно было точно запомнить последовательность движений и уметь правильно выбрать момент для удара. Пан Янош долгое время был недоволен попытками Элен повторить всё от начала до конца. Наконец, ей удалось повторить несколько раз подряд всё без единой ошибки.
        — Ну, наконец-то,  — проворчал он,  — а то я уже начал было сомневаться в том, что вам это по силам. Теперь вот что. Запомните: никогда не используйте этот приём в тренировочном бою. Отрабатывать его можно или со мной или с тем, кому вы абсолютно доверяете. Человек, испытавший его на себе, не должен ничего понять. Он либо удивлён и растерян, не знает, как это получилось, либо — мёртв, если удар нанесён всерьёз. Вы можете использовать этот приём в поединке с Юзефом, чтобы вас признали лучшим, но только в решающем поединке. В противном случае, любой более или менее опытный боец сможет понять вашу технику, и, если даже не повторит, то будет готов отразить. Впрочем, это ваше дело, можете и не пользоваться этим. Никто вас не заставляет стать первым, я повторюсь: это только ваше желание.
        До окончания занятий оставалось совсем немного. Василий уже поговаривал о том, что хорошо бы съездить летом к отцу, чтобы представить ему отчёт о своём времяпрепровождении за границей. По его словам, в их губернии всё равно никто не умел хорошенько владеть шпагой, а некоторые нацепляли её только как необходимую деталь костюма. Так что в России его навыки фехтования могли показаться почти чудом! Найти бы ещё, на ком их продемонстрировать… Его рассказ о том, что в России носят шпагу только для украшения, весьма развеселил остальных (разговор проходил перед занятием). Не смеялся только Ален. Он молчал, когда все шутили по этому поводу, а потом спросил:
        — Вы считаете допустимым оскорблять свою Родину?
        — Оскорблять Родину? Господи, помилуй! У меня и в мыслях этого не было!
        — Но из вашего рассказа следует, что дворяне в России не умеют отстоять свою честь, защитить себя и своих близких. Разве это не оскорбление?
        — Почему же? Они могут защитить. Только не шпагой, а…по-другому,  — промямлил Василий.
        — А вот мне известно совершенно другое. Российский дворянин никому не спустит ни бахвальства, ни пренебрежения, ни насмешки. А если речь зайдёт о дорогих ему людях, он и жизни своей не пожалеет, чтобы спасти или защитить их. Что до владения клинком, то вам до них — как ослу до лошади: какое седло ни надень — всё равно уши торчат.
        — Но что поделаешь, если мне встречались только такие субъекты,  — попытался оправдаться Василий.
        — Не буду говорить о том, что назвать дворянина «субъектом»  — само по себе недопустимо, скажу другое. Мне не известно ваше окружение в России, сударь, вполне возможно, что оно именно такое, как вы описываете. В таком случае, нечего удивляться вашим успехам в фехтовании. Видимо, вы тоже решили носить шпагу, лишь отдавая дань этикету,  — улыбка Алена была замечательной смесью учтивости и угрозы.
        Василий понял. Он должен был возмутиться, но тогда ссора стала бы неминуема. Однако он отлично знал, чем она закончиться. Поэтому Василий несколько наигранно рассмеялся и сказал:
        — Ну, что вы, право! Я не имел в виду оскорблять кого-то. Видимо, я выразился неточно, и вы меня поняли превратно. Если мои слова показались, кому бы то ни было, обидными, прошу прощения. Прошу вас меня простить, господин Ален. Что нам с вами делить, о чём спорить — ведь мы соотечественники.
        — Извинения приняты. Очень надеюсь, что ваши слова — обычная глупость, не более. Но соотечественником вас считать мне неприятно. Хотя это, к сожалению, в самом деле, так.
        И Василий смолчал.

* * *

        Приближалось время окончания школы и последних решающих поединков. Гжесь волновался, нервничал и от этого стал раздражительным. Ему особенно горько было сознавать, что девушка обошла его в тех навыках, в которых он рассчитывал быть профессиональнее её. Он когда-то мечтал, как будет снисходительно ей помогать, подсказывать. Это исполнилось, но длилось очень недолго. Гжесь даже не успел понять, когда Элен обошла его. А сейчас с ней занимается сам пан Янош — конечно, теперь она стала одной из лучших! Хорошо ещё, что не самой лучшей… Это было хоть каким-то утешением, хотя и горьким.
        Как и ожидалось, Элен и Юзеф выиграли все бои с другими противниками и должны были встретиться друг с другом на следующий день. Занятия с дядей у Элен закончились, и теперь она уходила вместе со всеми. В этот раз Юзеф оказался рядом и предложил прогуляться после занятий.
        — Завтра мы встречаемся в последний раз — сразу после окончания школы я уезжаю,  — сказал он.  — Мне бы хотелось предложить вам дружбу, если вы не против.
        — Нет, не против,  — говоря так, Элен ничем не рисковала: после школы она вновь станет барышней, а Ален… Ален спешно «уедет» к себе в Россию, поскольку туда его призовут неотложные дела. Это было давно оговорено с дядей Яношем.
        Проходя по улице мимо трактира, Юзеф предложил зайти туда. С его стороны это было проверкой догадок. Ему казалось, что если он прав, и с ним рядом сейчас находилась девушка, то она найдёт причину отказаться. Но это понимала и Элен. У неё не было выбора, приходилось соглашаться, поскольку у Алена вряд ли нашлись бы возражения.
        Два молодых человека устроились на лавке возле окна. Заказывал Юзеф. Перед ними поставили бокалы с вином. Вино Элен, разумеется, раньше пила, но чтобы вот так, без еды, да ещё целый бокал разом… Она чуть отпила. Напиток оказался на удивление вкусным — сладковатым и ароматным. Юзеф уже выпил половину.
        — Вам не понравилось вино?  — спросил он, видя перед спутником всё так же наполненный бокал.  — Так мы сейчас же вернём его и потребуем другого!
        — Нет-нет, вино хорошее, не нужно другого,  — Элен удалось говорить уверенно,  — просто я боюсь немного захмелеть. Мой дядя не одобряет этого, и я не хочу его огорчать.
        — Помилуйте! С одного-то бокала? Этого не может быть, он ничего не сможет заметить. Кстати, о вашем дяде. Это правда, что он занимается с вами сам?
        — Да, правда,  — Элен сделала ещё глоток. Да, вино было очень вкусным!
        — В таком случае, я поздравляю вас. Хотел бы я иметь такого учителя! Ваши успехи замечательны!
        — Благодарю, я передам ваши слова пану Яношу, ему будет очень приятно.
        — Разрешите поздравить вас и с успешным окончанием школы. Мы с вами оказались самыми сильными её учениками. Что вы думаете делать дальше? Я имею в виду: чем хотите заняться в жизни?
        — Для меня этот ещё вопрос открыт. Но точно знаю одно: вскоре я уеду на родину.
        — В Россию? Но зачем? Может быть, мои сведения не верны, но у нас говорили, что вы — сирота, и из всех родных у вас остались только дядя и сестра.
        — В России есть наши фамильные владения. Они сейчас без хозяйского глаза. Поскольку вы правы, и других наследников нет, мне придётся взять всё в свои руки.
        — Так значит, вы готовитесь стать хозяином земель… Тогда, если позволите спросить, зачем вам понадобилось учиться фехтованию, да ещё в такой известной школе?
        — Одно другому не мешает,  — удивлённо подняв брови, ответила Элен.  — А то, что школа известная, так это случай. Сами понимаете, не искать же другую, если дядя — владелец этой.
        — Удивительно.
        — Что именно?
        — По словам пана Василия, у вас в России шпаги носят вместо украшения. Вы же стараетесь научиться владеть ею, как можно лучше. Зачем? Против кого?
        Элен отодвинула уже пустой бокал, тон её изменился, став жёстким, в словах слышался сдерживаемый гнев.
        — Во-первых, вы должны бы помнить мой ответ Василию. В России есть разные дворяне. А, во-вторых, не только они носят оружие. Как и в любой другой стране, там есть множество проходимцев, которые с лёгкостью и без малейшего колебания проткнут шпагой любого — безоружного, вооружённого, мужчину, женщину, ребёнка — была бы только выгода от этого.
        — Простите, если я обидел вас своим вопросом. Просто иногда трудно разобраться, где правда, а где ложь в словах о стране, о которой сам ничего не знаешь.
        — А вы лучше поезжайте и посмотрите. А то здесь многим кажется, что Россия — какая-то дикая страна, где люди совсем недавно говорить научились и живут, чуть ли не в пещерах.
        — Съездить? В Россию? Ну, это, конечно, заманчиво, но…  — смутившись, Юзеф утратил свою уверенность.  — Безусловно, когда-нибудь я прислушаюсь к вашему совету… Но сейчас у меня несколько другие планы.
        — Какие, если не секрет?  — поинтересовалась Элен. Она уже жалела о своей вспышке. Чтобы как-то успокоиться, она отпила ещё немного вина из второго бокала, незаметно поставленного хозяином.
        — Да нет, никакого секрета нет. Просто у меня нет ни богатых родственников, ни земель, которые могут приносить большой доход. Мне приходиться рассчитывать только на себя. Я думаю зарабатывать на жизнь тем, чем владею лучше всего — шпагой.
        — Каким же образом? Хотите избрать карьеру военного?
        — Военного?  — Юзеф усмехнулся.  — Нет-нет. Правда, этот вариант я тоже обдумывал, но на этом поприще много не заработаешь, а я бы хотел иметь приличный доход. К тому же, жизнь военного порой зависит не от его собственных сил и навыков, а от превратностей судьбы и глупости командиров.
        — Так что же вы решили?
        — Телохранитель.
        — Телохранитель?  — удивлённо переспросила Элен.  — Разве это принесёт больший доход? И разве при этом судьба будет более благосклонной?
        — Доход — несомненно. Здесь всё будет зависеть от правильного выбора хозяина. Что же касается судьбы… В такой должности у меня будет лишь одна обязанность: сохранить жизнь и здоровье одному человеку. Как я это буду делать — решать мне. И только я буду решать, как спланировать всё так, чтобы и долг свой выполнить, и себя максимально оградить от возможных неприятностей.
        — Но, неужели, всё так просто: пожелал быть телохранителем, пришёл к богатому шляхтичу и — пожалуйста?
        — Нет, конечно. Всё не просто. Нужно стать достойным этого места. Нужно быть одним из лучших. Вот поэтому я и хочу продолжить обучение. Поэтому и старался стать лучшим в школе пана Буевича. Это откроет мне путь дальше.
        — Откроет путь… Куда? Вы что имеете в виду?  — нахмурилась Элен. Теперь настал черёд удивиться Юзефу:
        — Как это, что я имею в виду? Учиться и дальше в школе пана Буевича.
        — Но… Мы ведь… Школа уже закончена.
        Юзеф всё так же удивлённо смотрел на неё.
        — Разве вы не знаете? Ваш дядя не говорил вам?
        — Что?
        — Нет, не может быть… Вам должно быть известно, что тот, кто станет лучшим учеником школы, получает право учиться дальше, в другой школе, бесплатно. И та и другая — собственность пана Буевича. Я думал, что и ваши успехи, и ваши занятия с дядей — именно для того, чтобы… Так значит, вы даже не слышали этого?
        — Нет,  — Элен снова взяла в руки бокал и больше уже не выпустила его, время от времени делая глоток,  — дядя ничего не говорил об этом.
        — В таком случае — простите меня ещё раз. Я не должен был говорить об этом.
        — Напротив, я благодарю вас. Всегда лучше знать, чем не знать… Так, значит, завтра тот, кто выиграет бой…
        — Сможет рассчитывать на дальнейшее обучение без оплаты.
        — Понимаю,  — Элен помолчала, катая пальцем по столу засохшую крошку хлеба. Потом, допив вино, встала:
        — Пан Юзеф, обещаю вам, что вы сможете продолжить обучение.
        Юзеф тоже поднялся:
        — Нет, не нужно.
        — Почему? Вы же мечтали об этом, рассчитывали на это.
        — Достигнуть этого я могу, лишь честно победив. Ваше обещание означает, что вы рассчитываете намеренно проиграть мне завтрашний бой. Я не хочу добиваться желаемого таким способом!
        Элен обернулась, уже шагнув к выходу:
        — Вы честны и благородны, я ценю это. Тем более что принимаю ваше предложение и отныне считаю вас своим другом. Но кто вам сказал, что я собираюсь поддаться вам завтра?
        Оставив Юзефа в полном недоумении, она вышла вместе со слугой, поджидавшим её у двери и недовольно ворчавшим по поводу того, что ей не престало так себя вести.

* * *

        По дороге домой Элен обдумывала предстоящий разговор с дядей Яношем. А в том, что такой разговор неизбежен, она была уверена. Сосредоточиться мешало выпитое вино. В голове что-то легко порхало, как будто туда выпустили несколько цветных бабочек. Всё казалось простым и понятным. Ощущение было приятным, но Элен раздражало то, что мысли никак не хотели остановиться на чём-то одном, они летали вслед за бабочками, перепархивая с одного на другое. Кое-как ей удалось прогнать бабочек и совладать с оставшимися в тишине мыслями. Ничего конкретного она не продумывала, но общий план действий у неё созрел.
        Она весь вечер пыталась застать пана Яноша одного, но, как назло, он всё время был с паном Войтеком. Наконец, отчаявшись, Элен вошла в кабинет и обратилась к дяде:
        — Дядя Янош, я бы хотела с тобой поговорить.
        Пан Янош был в самом замечательном расположении духа.
        — Говори, конечно, моя милая. О чём?
        — Это касается Алена.
        Повисла пауза, потом пан Войтек встал и, сказав, что хотел бы проведать своего захворавшего вчера коня, вышел. Пан Янош слегка насторожился.
        — Чего ты хочешь?
        — Дядя Янош, почему ты мне ни разу не сказал о другой своей школе?  — сразу в лоб спросила Элен.
        — О какой другой школе? Ты о чём?  — Янош всё ещё на что-то надеялся.
        — Не надо, дядя Янош, я всё знаю.
        — И? Знаешь — и что?  — тон у Яноша резко изменился.  — Ты собираешься и туда проникнуть?! Тебя…
        — Да,  — не дав ему договорить, сказала Элен.
        — Нет,  — так же твёрдо откликнулся дядя.
        — И всё-таки я буду там. Только почему же ты говоришь «проникнуть»? Я буду там учиться на законном основании, и ты ничего не сможешь сделать.
        — Это ещё почему?
        — Потому что ты сам установил правило, по которому тот ученик, который лучшим закончит обучение, имеет право на его продолжение.
        — Я его установил, я и отменю,  — пан Янош завёлся.
        — Ты сможешь его отменить только со следующего года, ведь нынешним ученикам было обещана эта привилегия для лучшего, а ты слишком высоко ценишь свою честь, чтобы отступить от слова.
        — Неужели ты надеешься выиграть завтрашний бой?
        — Да. И ты сам сделал всё, чтобы это было так.
        — Так я ещё и виноват, оказывается?
        — Нет. Но я действительно могу выиграть завтра.
        — Это ещё неизвестно, а значит, и говорить пока не о чем.
        — Нет, есть, о чём!  — девушка ни в чём не уступала дяде.  — Если я проиграю, то всё останется, как есть. А если всё же выиграю? Ведь ты знаешь, что такое возможно.
        — Чего вы, в конце концов, хотите от меня?!  — взорвался Янош.  — Что рассчитываете услышать? Разрешение? Пожалуйста! Делайте, как вам заблагорассудится! Только учтите, милая панна: там, куда вы так рвётесь, на мою помощь даже не рассчитывайте! Будете отбиваться сами. Думайте о том, что, сколько бы вы там ни продержались — неделю или две — вы запомните это время на всю жизнь, как самый ужасный сон. И ещё: как вы думаете, долго ли все будут в неведении, о том, что вы — девица? И что будет после?
        — Сейчас это всё не важно. Об этом можно будет подумать после. Сейчас главное — твоё разрешение.
        — Я уже сказал: делайте, как хотите. Это всё?  — пан Янош встал, давая понять, что разговор окончен.
        — Нет, не всё.
        — Не всё? Чего же вам ещё нужно, несносная девчонка?
        — Справедливости.
        — Чего-о-о? Какой ещё, к чёрту, справедливости?! Вы о чём?  — пан Янош дошёл до последней черты: он ещё ни разу не позволял себе ругаться в присутствии Элен.
        — Я объясню,  — спокойно ответила Элен. И она рассказала о стараниях, успехах и надеждах Юзефа.
        — Так чего вы от меня-то хотите? Теперь всё зависит от вас, если уж вы считаете себя способной победить его. Вам решать этот вопрос, а не мне.
        — То есть ты предлагаешь мне, даже если я пойму, что смогу победить, намеренно проиграть? Поддаться? Но я не хочу этого. Да ведь и тебе самому, дядя Янош, хотелось бы видеть меня победившей. Не зря же ты сам учил меня!  — Элен очаровательно улыбнулась.
        — Господи! Ну что ж ты за человек такой?! Да, я хотел бы, чтобы ты победила, это правда. Но что дальше? Я также хочу, чтобы ты оставила все эти фантазии, ведь ты уже доказала, что способна составить конкуренцию мужчинам в таком сугубо мужском занятии… Но ты меня не слушаешь! Я, скрепя сердце, даю тебе право самой решать, как поступить, а ты опять недовольна!!
        — Что ты, дядя Янош, я очень довольна,  — Элен подошла и поцеловала дядю в щёку.
        — Тогда чего тебе ещё нужно?  — уже более спокойно спросил Янош.
        — Дайте разрешение Юзефу продолжить обучение.
        — Но если ты выиграешь у него бой, он лишиться этого права. Сама же говорила о правиле, установленном мной, и о моём слове. Согласно этому, лишь один лучший ученик имеет право продолжить учёбу.
        — Не совсем так.
        — Что «не совсем»? Ты что-то сама, похоже, запуталась.
        — Нет, я не запуталась. Ты прав, только один ученик может продолжать обучение. Бесплатно! А остальным никто не запрещает учиться в твоей школе, внеся определённую сумму.
        — И что?
        — У Юзефа нет таких денег. Он мне не говорил, но это и так ясно. Дядя Янош, пусть в этом году лучших будет двое. Пожалуйста! Ведь если бы я была юношей, то училась бы у тебя всё равно бесплатно, и для этого мне не нужно было даже становиться лучшей.
        — Но на каком же основании я должен объявить, что нынче привилегии удостаиваются двое, а не один?
        — Очень просто: Ален — твой родственник, он так и так будет учиться. Для него это не привилегия. Поэтому пусть этим правом воспользуется второй ученик школы. Тем более что он действительно лучший.
        — Не понял. Ты же только что собиралась его победить.
        — Собиралась. И сделаю это. Но если бы ты, дядя Янош, давал уроки, не только мне, а и Юзефу, то ещё неизвестно, кто из нас стал бы лучшим.
        — То есть, ты считаешь, что я всё-таки, виноват,  — саркастически спросил Янош.
        — Я считаю, что всё было бы гораздо проще, если бы я знала всё с самого начала. А сейчас всё есть — как есть.
        Повисла пауза. Пан Янош встал, отошёл к окну.
        — Дядя Янош, так что будет завтра?  — тихо спросила Элен, не дождавшись ответа на свою последнюю фразу. Пан Янош, не оборачиваясь, сказал:
        — Там видно будет. Сначала нужно, чтобы ты победила.
        Это не было согласием. Но не было и отказом.
        На следующий день посмотреть последний поединок собрались все. Обсуждая между собой возможный исход, с большей уверенностью присутствующие отдавали предпочтение Юзефу, хотя и признавали успехи Алена в последнее время.
        Поединок был красив. Клинки легко летали, направляемые уверенной рукой. Противники — оба ловкие, гибкие — были хороши. Успех попеременно сопутствовал то одному, то другому. Несколько раз казалось, что Ален готов отступить, признав поражение. Но он снова находил возможность и силы продолжить бой. Сражение затягивалось. Ни тот, ни другой никак не могли нанести удар, который безоговорочно можно было считать победным. Наконец, Юзеф стал сильно теснить Алена, применив подряд несколько приёмов, требующих, прежде всего, силы. Ален пытался отбиться, тянул время, уходя из-под ударов Юзефа, хотя всем стала заметна какая-то нерешительность в его движениях. Юзеф воспрянул духом и ринулся на противника с удвоенной энергией. И тут… никто даже ничего не понял, не заметил, как это случилось, а конец шпаги Алена замер, коснувшись Юзефа под челюстью. Он стоял, высоко подняв голову, чтобы шарик защиты Алена, не давил на горло. Такая поза делала абсолютно невозможным продолжение боя. Это была чистая победа!
        Противники, пожав друг другу руки, разошлись. Юзеф выглядел огорчённым, Ален был спокоен.
        Месье Андрэ объявил победу пана Алена и заговорил о том, что ожидает победителя. Его речь была прервана в самом начале хозяином школы. Пан Буевич поднялся со своего места и подошёл к учителю. Попросив у него прощения за то, что прервал, он обратился ко всем:
        — Я хочу объявить, что в этом году есть некоторые изменения в сложившихся правилах. Каждый год лучший ученик школы удостаивался права, если пожелает, продолжить обучение без оплаты. Так будет и нынче. Отличие состоит в том, что в этом году таких счастливчиков двое. Двое лучших. Попрошу дослушать,  — он поднял руку, призывая к тишине, поскольку в ответ на его слова раздался удивлённый и недовольный ропот.  — Я принял такое решение, поскольку один из этих лучших — мой племянник, который в любом случае, как вы понимаете, смог бы учиться дальше бесплатно. Поскольку для него это нельзя считать наградой, я решил дать её тому, кто был лучшим на протяжении всего обучения — вам, пан Юзеф. Всё, сказанное мной, не означает, что победители обязаны учиться дальше, а остальные не могут. Первые могут отказаться, а вторые — учиться, заплатив за это.
        Во время его речи Элен едва сдерживала улыбку. Чтобы скрыть её, она опустила голову. Юзеф выглядел одновременно и счастливым и удивлённым. На улице он догнал Элен, и они пошли рядом.
        — Я не понимаю, как всё это могло случиться. Пан Буевич ещё никогда не давал такой возможности сразу двоим! Мне кажется, что за это я должен благодарить вас.
        — Меня? Разве это я владею школами?
        — Но ведь ещё никогда…
        — Никогда ещё среди учеников не было родных пана Яноша. Думаю, это и есть ответ на ваше «никогда».
        — Что ж, в таком случае, благодарю вас за поединок. С вами было интересно.
        — Мне очень лестны ваши слова,  — Элен улыбнулась,  — но почему вы говорите так, как будто мы больше не увидимся? Пройдёт лето, и мы встретимся в другой школе. Или вы раздумали?
        — Вы собираетесь туда? Но… зачем? О, простите, это бестактный вопрос.
        Элен остановилась. Взглянула в глаза Юзефу:
        — Зачем?.. А вы считаете, что только у вас есть мечты и планы на дальнейшую жизнь?
        — Простите. Я не должен был…
        — Ладно. Всё в порядке,  — они снова пошли рядом.  — Лучше расскажите, как рассчитываете провести время до осени.
        — Наверное, навещу матушку. Я давно не видел её и сестру.
        — У вас есть сестра?
        — Да, младшая. Примерно ваших лет, может, на год-два постарше. Мы раньше редко с ней расставались, а так надолго — впервые. А у вас есть сестра или брат?  — вдруг спросил Юзеф. Элен ответила не сразу.
        — Есть. Сестра.
        — Так, значит, это правда, что панна Элена — ваша сестра?
        — Да, правда.
        — В таком случае, вам повезло больше, чем мне: вы не разлучитесь со своей сестрой надолго.
        — Повезло?.. Ах, да, конечно, повезло.
        Разговор явно не клеился. Юзеф решил уйти от темы, которая явно была не по душе собеседнику.
        — А вы чем займётесь летом?
        — Я думаю примерно о том же, что и вы — навещу родину. Правда, меня там, в отличие от вас, никто не ждёт, и дом в развалинах… Но побывать там всё же хочется.
        — Вы поедете один или с сестрой?  — не удержался от вопроса Юзеф. В последнее время он просто не знал, что и думать: то ему казалось, что он безусловно прав, и под именем Алена на самом деле скрывается девушка, то вдруг начинал сомневаться, ведь тех успехов, свидетелем которых он был… Ну не могла так владеть клинком женщина! Хотя, с другой стороны, силовых приёмов Ален старательно избегал. Может, причина этого просто юный возраст и связанный с ним недостаток силы? Или всё же… Он окончательно запутался в своих наблюдениях и выводах. Может быть, в этом разговоре удастся хоть что-то выяснить?
        — Мы ещё не решили. Возможно, без сестры. Тогда она поедет с дядей Яношем путешествовать, как давно хотела. А возможно, мы поедем вместе.

* * *

        Вечером того же дня у Элен состоялся ещё один разговор. На этот раз с дядей. Он сам пригласил её к себе.
        — Теперь я хочу говорить с тобой. Ты добилась, чего хотела, обойдя все мои предосторожности, не обращая внимания на то, что я был недоволен (и тебе это было известно). Молчи!  — остановил он воспитанницу.  — Ты получила от меня всё, о чём просила. Теперь я считаю себя вправе получить от тебя то, чего хочу я. Это справедливо?
        — Да,  — насторожённо ответила Элен. Чего он потребует?
        — Хорошо,  — Янош кивнул.  — Я хотел бы услышать правдивый ответ на вопрос: зачем тебе всё это нужно? Только не надо выдумывать. По-моему, я заслужил правды.
        Элен молчала, глядя в пол. Она никак не могла решиться сказать вслух всё то, о чём думала столько раз.
        — Ну, что же ты молчишь? Никогда не поверю, что все усилия были предприняты тобой просто так, только для того, чтобы заниматься тем, что считается чисто мужским делом. Или ты решила доказать, что не хуже юноши?
        — Нет.
        — Нет. Почему же тебя не интересует ничего из того, чем заняты твои сверстницы?
        — Интересует. Но… Об этом долго говорить.
        — Ничего, я не спешу. Дел у меня на этот вечер не запланировано, гостей я не жду, так что я весь в твоём распоряжении. Присаживайся, так будет удобнее.
        Элен села на кресло, указанное дядей. Села так, как её учили: не на полное сиденье и с прямой спиной. Лежащие на коленях руки были сжаты в кулаки, что ещё больше подчёркивало внешнюю напряжённость, которая явно отражала напряжённость внутреннюю. Пан Янош решил не торопить её. Он молча набил трубку, жестом попросил у Элен разрешения и закурил. Наконец, она заговорила.
        — Дядя Янош, ты зря считаешь, что я не хочу того, чего хотят все девушки. Я мечтаю, и очаровывать, и влюбляться сама; представляю себя в роскошных платьях, весёлую, счастливую, окружённую восхищёнными взглядами мужчин и завистью других женщин; думаю о своём доме, о семье, детях…  — она говорила, склонив голову, глядя на свои руки. А когда подняла лицо, глаза предательски блестели.  — Но всё это — где-то далеко, в будущем. И мне пока нет туда дороги. Когда я представляю себя женой, матерью, когда я вижу, как наяву, моих будущих детей, я тут же вспоминаю свою семью. Маму я не помню, только портрет, а отец и брат — они как живые стоят передо мной. Я вспоминаю, как мы играли с Аленом, как он меня всегда защищал, если кто-то пытался дразнить. Как они вместе с отцом научили меня плавать, а потом мы с братом при первом же удобном случае тайком бегали на речку и там купались до изнеможения. Как мы сбегали из дома в деревню, бывало, даже ночью, и носились вместе с деревенскими ребятами верхом без сёдел и уздечек, управляя лошадьми только голосом, да пятками,  — она улыбнулась своим воспоминаниям.  — Помню,
как отец рассказывал мне про Санкт-Петербург, где жил в молодости, где встретил маму. Эти рассказы были для меня лучше няниных волшебных сказок. Мне так хотелось, чтобы он исполнил своё обещание и отвёз нас с Аленом в этот город!.. А потом… сразу приходят воспоминания о той страшной ночи, когда убили отца и брата… Я помню лица тех, кто был там, кто сделал это. Они часто мне сняться. Они смеялись. Стояли перед избитым графом и смеялись!.. И они живут! Они живут, а отца и Алена нет на свете!.. Они не имеют права жить…
        Теперь Элен говорила отрывисто, глаза стали колючими, злыми. Пан Янош, забыв о трубке, с каким-то страхом смотрел на эту новую Элен, которую он до сих пор не знал. Никогда ещё он не видел её в таком состоянии, никогда не слышал такой ярости в её голосе, который в конце стал почти спокойным, но от этого чувство страха только усилилось. Было совершенно ясно, что это не спонтанная речь, не только что рождённые мысли, а прочувствованные, прожитые не раз слова и образы.
        — Если бы Ален сейчас был бы жив, они не посмели бы… Но из нашей семьи осталась только я. Значит, я и должна сделать то, что сделал бы брат.
        Внезапно Элен соскользнула с кресла на пол и, стоя на коленях, обратилась к пану Яношу:
        — Умоляю, не препятствуйте мне! Я люблю вас, вы для меня — как отец. Я бесконечно благодарна вам за всё, что вы сделали для меня. Но не останавливайте меня! Если не можете или не хотите помочь, я постараюсь справиться сама. Но, Бога ради, не запрещайте!.. Я вернусь, я буду послушной, но — потом. А сейчас я должна…  — речь её стала сбивчивой, руки судорожно сжимали одна другую.
        Пан Янош молчал. Он был настолько поражён этой исповедью, этим страстным порывом, что не находил ответа. Наконец, севшим голосом он произнёс, внезапно начав обращаться к ней на вы, что бывало раньше только в минуты гнева:
        — Встаньте. Пожалуйста, встаньте, Элен,  — он подал ей руку, помог подняться и вновь усадил в кресло. Сам присел в соседнее.
        — Значит, всё это время ваши поступки и стремления были связаны с поставленной перед собой задачей?  — Элен кивнула.  — Когда же это началось? Когда созрело решение?
        — Во время моей болезни, когда выяснилось, что Гжесь учится в вашей школе. Узнав это, я смогла успокоиться после услышанного в беседке. Мне вдруг стало понятно, зачем я осталась жить. Я должна отомстить.
        В очередной раз мысленно чертыхнувшись в адрес покойного Владека, он грустно смотрел на девушку и думал, что не суждено, должно быть, ему выдать её замуж. А жаль! Такая красота редко встречается. А какие красивые должны были бы родиться дети…
        — Чего вы хотите?  — тихо спросил он воспитанницу.  — Какой помощи ждёте от меня?
        Она повернулась к нему, глаза опять засияли.
        — Ты не сердишься? Правда, не сердишься?
        — Разве на вас можно сердиться, панна?  — грустно улыбнулся он.
        — Значит, ты не будешь против?
        — Против? Буду. Но что это изменит? Ты и раньше умела добиваться желаемого. Один Бог ведает, как это у тебя получалось! Что ж говорить теперь? Слишком многое уже сделано,  — впервые Янош так говорил с Элен. Ни снисходительных шуточек, отпускаемых при хорошем настроении, ни критики и ворчания, ни недоверия и неодобрения. Разговор шёл, как со взрослым самостоятельным человеком.  — Так какая требуется от меня помощь?
        — Я бы хотела съездить домой.
        — Домой? Зачем? Вряд ли тебя там ждут.
        — Да, меня там не ждут. Но поеду не я, а молодой пан, которого никто не знает. А зачем… Сама не знаю,  — честно ответила Элен.  — Мне просто нужно там побывать. Как будто что-то зовёт меня.
        — Ты рассчитываешь успеть к началу занятий?  — дядя не возразил ни единым словом.
        — Да, конечно.
        — Ясно. Тогда нужно поторапливаться. Деньги на такое путешествие у меня есть, но нужно приготовить повозку поудобнее, слуг понадёжнее. Скажи, ты собираешься ехать одна? Меня с собой не возьмёшь?
        Элен растерянно посмотрела на него. Как ответить? Разумеется, она собиралась ехать одна, но как не обидеть дядю? К счастью, он всё понял. Улыбнулся, погладил по плечу:
        — Не мучайся, всё понятно, я останусь дома. И не обижаюсь. Сколько ты рассчитываешь пробыть на родине?
        — Недолго. Может, неделю, может две. Посмотрю, вдруг удастся что-нибудь узнать об… убийцах,  — жёстко закончила она.
        — Ну, что ж, сегодня уже поздно, а завтра начнём готовиться. Так?
        Элен взглянула ему в глаза. Дядя Янош смотрел серьёзно, только где-то в усах притаилась грустная улыбка. И вдруг она представила пана Яноша постаревшим. Пустой дом. Состарившиеся вместе с ним слуги. Невозможность заниматься любимым делом. Отсутствие того, кому можно было бы передать школу. И бесконечное одиночество.
        Элен наклонилась и прижалась губами к его руке. Янош, не ожидавший такого, не знал, что делать. Пытаясь освободить руку, он забормотал: «Ну, что ты делаешь? Перестань». Элен отпустила его и сказала твёрдо, серьёзно, всё так же глядя в глаза:
        — Дядя Янош, обещаю тебе, что, когда выполню всё, что необходимо, я вернусь. Всё будет так, как ты мечтаешь. В доме будет шумно, по комнатам будут бегать дети. Мои дети — твои внуки. И мы все будем счастливы.
        — Дурочка,  — ласково ответил Янош,  — всё, о чём думаю я — неважно. Главное — останься живой. Ты задумала такое, на что не всякий мужчина решиться. Так что, все мои мечты сейчас сведутся к одной: чтобы всё закончилось благополучно.

* * *

        После того, как Элен ушла к себе, Янош, не в силах оставаться один, отправился разыскивать Войтека. Нашёл он его, как и предполагалось, возле конюшни.
        — Как дела у бедолаги Гермеса?  — спросил он.
        — Неплохо,  — ответил Войтек.  — Были колики: сын конюха обкормил его булочками. Хотел побаловать. Теперь уже всё прошло — коновала нам отменного посоветовали. Но ведь ты же не о коне пришёл поговорить?
        — Нет. Пойдём куда-нибудь, не могу разговаривать дома.
        Войтек удивился. Ещё не было случая, чтобы его друг бежал из собственного дома. Что же могло случиться? То, что строптивая девчонка смогла, по её собственному когда-то произнесённому возмутительному выражению, «уболтать» дядю и получила разрешение учиться дальше, он уже знал. Значит, дело в чём-то другом. Уже начиная всерьёз беспокоиться, Войтек последовал за другом в один из их любимых кабачков. Там, за кружкой пива они частенько приятно проводили время, неторопливо беседуя или вовсе молча. На этот раз Янош потребовал графин русской водки. Войтек промолчал, но его беспокойство усилилось. Выпив третью стопку почти подряд, и даже не закусив своей любимой свиной колбаской, пан Янош начал говорить. Пан Войтек, слушая, налил себе тоже, выпил, крякнул и тоже не закусил. Когда рассказ был окончен, повисла пауза. Потом Войтек налил им обоим ещё по одной, и после они принялись за колбаски. Затем пан Войтек сказал:
        — Доигрались. Теперь-то, разумеется, уже поздно, но почему ты сразу не запретил ей?
        — Что? Поездку на родину?  — устало ответил Янош.  — С какой стати? То, что в мужском платье ехать безопаснее, само собой разумеется, а при её навыках — тем более… Учиться? Но разрешение уже дано и дано при всех.
        — Но всё остальное? Почему не запретил покидать дом ради мщения? Пусть бы посидела взаперти, а потом выдал бы её замуж. Тогда уж не до ерунды будет.
        — Если бы это говорил не ты, я бы не удивился. Но ты же знаешь её характер. Сам когда-то сказал, что запирать её дома бестолку, всё равно сбежит.
        — Но тогда было всё не так серьёзно… А если она погибнет? Ты будешь чувствовать себя виновным в её гибели!
        — Буду, друг мой, буду. Но она — уже почти взрослый, самостоятельный человек. Ей и раньше что-либо запретить было невозможно, а теперь её решения продуманы и серьёзны, так что и возражать-то трудно. Да, я буду винить себя, если с ней что-то случиться, но я так же буду мучиться, глядя на то, как Элен страдает от чувства невыполненного долга, от того, что она будет считать меня виновным в этом.
        — Этот долг она придумала себе сама. Никто не вправе ставить в укор молоденькой панне то, что она не отомстила за семью. Это не женское дело, к тому же у нас — не Корсика!
        — Ты прав, она сама придумала себе этот долг. Но она уверена в своей правоте. Если сейчас начать ей мешать, она либо озлобится и уйдёт всё равно (но в этом случае останется без всякой, даже малой, поддержки и тогда точно погибнет), либо смирится, но это может её сломать, и она будет несчастной всю жизнь.
        — И что ты собираешься теперь делать?
        — Остаётся одно: помогать. Помогать всем, чем только смогу. В ближайшее время нужно отправить её в Россию и продумать, как это сделать наиболее безопасно и незаметно. Я думал, не отправить ли с ней твоего Гжеся, но смотрю, что между ними в последнее время какая-то кошка пробежала.
        — Да. К сожалению. Тем более что я знаю причину. И мне стыдно за своего сына. Он оказался завистником. Его очень задели успехи панны Элены, он не смог стерпеть, что она обошла его в фехтовании.
        Пан Янош кивнул и, вздохнув, сказал:
        — Да, я предполагал что-то в этом роде. Придётся подобрать ей другого спутника.

* * *

        Итак, отъезд Элен был делом решённым. С ней отправлялись трое: возница и два слуги для охраны и помощи в пути. Элен удалось доказать дяде, что других спутников ей не нужно. Когда возник вопрос, что хорошо бы взять ещё и служанку (хоть одна женщина рядом!), Элен отказалась наотрез.
        — Но это же смешно! В одной карете — молодой человек и женщина. Вы не находите, что выглядит это как-то… подозрительно?
        Тут она получила внезапную поддержку в лице пана Войтека.
        — Пан Янош, она у тебя никогда не была избалованной неженкой. Ей всегда удавалось самой себя обслуживать.
        Настал, наконец, день отъезда. Элен ждала его и с нетерпением и с трепетом. Нет, она не боялась дальней дороги. После странствий с цыганами, её никакая дорога не могла бы испугать. Тем более что в этот раз она ехала даже с охраной. Но она сказала дяде правду: ей самой неясно было, зачем она едет. Её немного пугала неизвестность — что она найдёт там, где родилась и росла? Чем встретят её родные места? Именно эти мысли занимали её. Сейчас даже желание узнать хоть что-то об убийцах отца и брата отступили на второй план.
        Элен уселась в небольшую коляску, попрощавшись с пани Марией, неодобрительно поджимавшей губки, паном Войтеком, поцеловавшем её в лоб и шепнувшим: «Будь поосторожней», и Гжесем, который едва ответил на её слова. Пан Янош сел вместе с ней. Для всех — он сопровождал её до соседнего городка. Оттуда пан Янош должен был вернуться назад в той же коляске. Во дворе скромной гостиницы Элен дожидалась удобная, хоть и небольшая дорожная карета. Сопровождающие её слуги тоже были здесь. Они считали, что будут сопровождать пана Алена. Поскольку они были людьми новыми, взятыми по рекомендации и не имели контакта с домашними слугами, они ничего не подозревали. Со своей стороны все в доме, кроме Войтека, были уверены, что панна Элена отправляется на родину посетить дальних родственников. Казалось, всё было продумано. Но предусмотреть случайности невозможно. А случайность заключалась в том, что в этой же гостинице остановился некий светловолосый красивый молодой человек. Он направлялся домой, где давно не был, и решил здесь перекусить. Услышанные во дворе голоса показались ему знакомыми, по крайней мере, один из
них — точно. Выглянув в окно, он увидел пана Буевича, и стоявшую рядом с ним девушку с тёмными локонами. В ней не было жеманства, но не было и надменности. Она стояла, совершенно спокойно оглядываясь вокруг себя. Молодой человек, который знал пана Буевича, понял, что, видимо, это и есть его племянница. Увидев, что вновь прибывшие направляются в сторону двери, юноша быстро встал и пересел в угол, где рассмотреть его было трудно. Зачем он это сделал, он и сам толком не знал. Просто захотелось последить за ними, не будучи узнанным. Пану Буевичу и его спутнице, по-видимому, были приготовлены комнаты, так как они, не задерживаясь, поднялись наверх. Примерно через час пан Буевич спустился вниз, а панна Элен, судя по всему, осталась в комнате, так как пана сопровождал теперь молодой человек, одетый в дорожное платье, без шика, но изящно и со вкусом. В этом молодом человеке светловолосый юноша узнал Алена. Пан Буевич с Аленом подошли к запряжённой карете и остановились, прощаясь. Молодой человек, завтракавший в уголке, встал, чтобы наблюдать за ними из окна. Пан Янош бережно обнял племянника, поцеловал в обе
щеки и, перекрестив, напутствовал:
        — Береги себя. Возвращайся поскорее.
        Ален улыбнулся, кивнул и сел в карету. Возница гикнул, щёлкнул кнут и карета тронулась. Пан Буевич стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом дороги. Затем он вернулся в гостиницу, где в общей комнате сидел за столом его кучер.
        — Давай-ка, милый друг, заканчивай жевать, пора ехать.
        — А разве мы не подождём. Что б за панной приехали? Не проводим её?  — удивился тот.
        — Нет. У меня есть неотложные дела. Мы возвращаемся немедленно.
        Юноша видел, как уехал пан Буевич. Он подождал ещё немного, чтобы увидеть отъезд молодой панны. Потом, не дождавшись, решил переночевать, чтобы проверить свою догадку. Наутро к завтраку, также как и накануне вечером к ужину, молодая красавица не спускалась.
        В это время она была уже далеко и смотрела в окно кареты на пейзажи, так похожие на те, что знала в детстве. Путешествие на родину началось. Правда, началось оно с неожиданности. Уже сев в карету, и попрощавшись с дядей, Элен взглянула на окна гостиницы. В одном из них на первом этаже виднелось лицо молодого человека, внимательно наблюдавшего за ними. Элен резко откинулась назад, как будто это могло помочь. Она поняла, что все предосторожности были тщетны, и теперь, по крайней мере, один посторонний человек посвящён в её тайну. Она узнала человека в окне. Это был Юзеф.

        Россия

        Кони бежали дружно, вёрсты мелькали быстро, вот уже и границу пересекли. Теперь вокруг была Россия. С этого момента у Элен вновь было новое имя. Считалось, что пан Ален путешествует инкогнито. У него были на то свои причины, о которых он предпочитал не распространяться. Слугам было велено называть его теперь пан Александр. О чём они подумали, никто не знает, но заплатили им хорошо, в случае благополучного возвращения их ожидала ещё одна кругленькая сумма, так что они не любопытствовали.
        В Орёл приехали вечером. Пока искали, где переночевать, стемнело. Гостиница, где они остановились, была не из лучших, но, по крайней мере, там было чисто. Разместились в двух соседних комнатах: в одной пан Александр, в другой — трое его людей. Так было на протяжении всего пути, и это тоже удивляло, но постепенно все они привыкли к странностям самостоятельного молодого пана, который обходился без их помощи. Каждый из них решил про себя, что им так только легче.
        Утром после завтрака пан Александр в сопровождении одного из слуг по имени Ян отправился погулять по городу. Они побывали на базаре, где пан Александр опять удивил слугу, долго простояв перед лотком цыгана, торгующего всякими железными мелочами — кольцами для уздечек, цепочками, бляшками, гвоздями… По мнению слуги, возле цыгана вовсе не следовало задерживаться, а уж покупать у него!.. А вот пан накупил всякой ненужной ему мелочи и выглядел очень довольным. Но слуга не слышал разговора пана с торговцем. Те обрывки слов, которые он слышал, слуга принял за русскую речь, но это было не так. Покупатель с продавцом говорили по-цыгански. На следующий день пан Александр опять отправился на базар и передал сидевшему на том же месте цыгану объёмистый свёрток, принесённый с собой. Он был запакован ещё в Польше, до отъезда. Цыган, наклонив косматую голову, что-то сказал и убрал свёрток в свой мешок, стоящий у ног. Это уж вовсе было непонятно: иметь какие-то дела с цыганами? Нет, русского, даже если он много лет жил в Польше, не поймёшь! Но Ян был хорошим слугой и умел держать своё мнение при себе. Внешне он
ни своего неодобрения, ни удивления не проявил.
        Цыган тоже остался внешне невозмутимым, когда молодой господин вдруг заговорил с ним по-цыгански. Причём говорил он очень правильно и свободно, как может говорить только человек, для которого этот язык не чужой. Господин говорил тихо, явно не желая, чтобы его слышал стоящий неподалёку слуга. Заметив это, цыган отвечал тоже тихо. Сначала речь шла о торговле, о том, как прошла зима. Господин, явно хорошо знал о жизни табора. Потом он отобрал и купил несколько вещиц из числа лежащих перед торговцем. Они тоже были отобраны со знанием дела: не самые вычурные, но качественно сделанные, добротные. Расплатился, не торгуясь. Затем господин спросил, не знает ли цыган табор, с которым ходит Мирко с женой Чергэн. Цыган знал. Их пути пересекались уже дважды в этом году. А скоро будет свадьба у его младшей сестры. На ней будет и Мирко. Так что они встретятся ещё раз. Услышав это, молодой человек искренне обрадовался. Он попросил разрешения передать с торговцем гостинцы для Мирко и его семьи. Договорились встретиться на следующий день. При второй встрече цыган спросил, как объяснить Мирко, от кого гостинцы?
Юноша, поколебавшись, ответил: «Скажи, что из Польши, он поймёт». Это тоже было странно, так же как вся эта встреча и сам молодой господин. Но цыган обещал сделать всё, как просил юноша, не пожелавший назвать своё имя. Но имени цыгана он тоже не спросил, а значит, и сам имел право остаться неизвестным.
        Через две недели цыган встретился с Мирко, как и говорил, на свадьбе своей сестры. После всех торжеств, когда гости уже отдыхали перед обратной дорогой, он подошёл к Мирко и отозвал его в сторону. Они уселись на пригорке.
        — У меня есть к тебе поручение.
        — От кого?
        — Почему не спрашиваешь, какое, а сразу интересуешься, от кого?
        — Знать бы — от кого, а там разберёмся, интересоваться ли самим поручением,  — усмехнулся Мирко.
        Цыган вынул пакет и положил рядом с собой на траву.
        — Вот, один господин велел тебе передать и сказать, что из Польши. Говорил, что ты поймёшь. Теперь это твоя забота — понимать. Забирай гостинец и избавь меня от обещания передать его.
        Услышав, что пакет из Польши, Мирко вздрогнул. Он давно уже не надеялся получить какие-нибудь сведения о Баське. Он был почти уверен, что теперь она стала богатой барышней и не станет вспоминать их с Чергэн. По рассказу Гожо выходило, что господин Буевич принял её очень хорошо и позаботится о её будущем.
        — Кто передал тебе это?
        — Один молоденький господин на базаре. Он подошёл ко мне сам, заговорил по-цыгански. И как заговорил! На другой день принёс вот это.
        — А как он выглядел?
        — Как… Обыкновенно. Дорого одет, при нём слуга.
        — Да нет. Сам он каков? Лицо, волосы.
        — Невысокий, стройный. Волос под шляпой не разглядишь, но вроде тёмные. Да вот ещё — глаза. Таких синих глаз я и не видал никогда.
        Мирко кивнул, поблагодарил и, поднявшись, отошёл. На следующий день утром он уехал. Свёрток Мирко привёз нераспакованным и отдал Чергэн. Потом рассказал всё, что узнал. Жена разложила на коленях яркий платок, который достала из пакета, и гладила его руками.
        — Значит, не забыла нас Баська. Всем гостинцы передала, даже Бабку помнит. Будет радость старухе.
        — То, что не забыла, это понятно. Но кто это был? Кто передал гостинцы?
        — Сказано тебе — глаза синие. А Баська с братом похожи были, помнишь, она рассказывала. Вот он, наверное, это и был.
        — Чергэн, опомнись! Он давно умер! Ведь мы столько раз обсуждали это. Баська верила, что он жив, но ей так было проще — всё не одна на свете. Но мы-то не сомневались.
        — Тогда — да.
        — Что значит «тогда»?
        — А то и значит. С тех пор, как ушла Баська, я частенько на неё гадала, хотелось знать, жива ли, здорова. И всё с ней рядом какой-то король оказывался. Вот однажды я возьми и разложи карты на брата её. Получилось — жив он. И сколько бы раз я потом ни гадала, ответ всё тот же: жив. Хочешь — сейчас раскину.
        — Но этого быть не может. Он давно объявился бы. Почему же он скрывается, если жив?
        — Того не знаю. Знаю только одно: карты сказали, что жив. Может, искалечен, может, держат его, где взаперти, но — живой он.
        На этом спор окончился. Каждый остался при своём мнении. Только к вечеру Мирко вдруг спросил жену:
        — Если ты считаешь всё-таки, что это был брат Баськи, то откуда он знает наш язык?
        Чергэн не нашла, что ответить. Оба молчали, глядя друг на друга. Потом Мирко произнёс:
        — Нет. Не может быть. Неужели…

* * *

        Между тем Элен предприняла попытку найти интересовавших её людей. Она решила начать сразу с влиятельных особ. Её очень удивило непривычное название городского главы. Ей казалось, что это должен быть воевода. По крайней мере, это было привычно. Но оказалось, что уж примерно лет десять по указу Петра город возглавлял магистрат, как в тех европейских странах, где побывал царь. В магистрате Орла были два бурмистра, но один из них в настоящее время находился в отъезде. Итак, пан Александр отправился засвидетельствовать своё почтение второму бурмистру. Тот принял польского дворянина доброжелательно, благосклонно разговаривал с ним. Пан хвалил город, а, следовательно, и его хозяина в лице бурмистра, отметил порядок на улицах. Интересовался он и светской жизнью. Речь зашла и о дворянских фамилиях, имения которых находились недалеко от города. Бурмистр, польщённый искренним вниманием, с которым юноша слушал его, рассказывал обо всём подробно, не забывая при этом отметить свою положительную роль во всём. Разговор развлекал его, так как «светская жизнь» в городе летом заключалась в основном в чаепитиях,
которые устраивала его супруга для других дам города, да в карточных партиях, инициатором которых был он сам. А тут — человек из Европы, да ещё знающий русский язык! Пусть «всего лишь» из Польши (не Франция, конечно), но всё же из другой страны. Пан Александр много рассказал о жизни в его стране, многое удивило бурмистра, многое он не одобрял, но, боясь обидеть гостя и остаться без дальнейших встреч с ним, на которые он очень рассчитывал, сдержался и никак не прокомментировал рассказ. Желая в ответ развлечь пана интересными случаями из жизни, он рассказал о страшном несчастье, которое постигло некоторое время назад одно из знатных семейств.
        — Случился пожар, и все погибли. Вы только подумайте, все — и граф, и его дети. Если бы я тогда уже был бурмистром, такого бы не случилось. У меня подобного просто не может быть!
        — Наверное, погибло и много дворовых людей?  — поинтересовался пан Александр.
        — Дворовых?…Ммм… Право, не знаю. Нет, об этом не говорили. Да, и неважно это! По-моему, кроме графа и его двоих детей никто не погиб.
        — Да, вы правы, неважно,  — согласился вежливый юноша.  — А что с имением? Дом отстроили заново?
        — Не-е-ет, какое там! Что вы! Его восстановить невозможно. Пожар продолжался несколько дней, в доме сгорело и обрушилось всё, что могло. Так что там теперь сплошные развалины.
        — А наследники? Кто-то ведь должен был остаться?
        — А как же, теперь графские земли и крестьяне принадлежат племяннику погибшего графа, Алексею. Он наследовал и титул. Теперь он — граф Алексей Кречетов.
        — Племяннику?!
        — Да. А почему вы удивляетесь? Если не осталось прямых наследников, всё переходит к другим родственникам. А господин Алексей Кречетов — родной племянник графа Владимира, сын его брата, Юрия.
        — Нет, я не удивляюсь, просто вы не говорили, что у графа есть брат,  — попыталась скрыть неловкость Элен.
        — Был. Он давно умер. Вы знаете, с ним тоже интересная история,  — оживился бурмистр, устраиваясь поудобнее в предвкушении рассказа.  — Но, быть может, я утомил вас подробностями нашей жизни?
        — Нет-нет, что вы! Я с большим интересом слушаю вас. Прошу вас, продолжайте.
        — Никто ведь не знал, что у брата господина Владимира Кречетова есть сын. Он не был женат. По крайней мере, об этом никому не было известно. А когда его не стало, оказалось, что от него родила мальчика его горничная, и отец признал его. Даже бумагу подписал об этом. Мальчик оказался старше графского сына лет на пять. Граф Владимир, узнав об этом после смерти брата, стал выплачивать каждый месяц некоторую сумму матери Алексея, чтобы ей было, на что растить сына. Об этом говорили все, но никто никаких бумаг сам не видел. А когда господин Алексей после трагедии приехал и стал доказывать своё право на наследование, он показывал документ, по которому получалось, что родители его были венчаны, а мать и вовсе была из бедных дворян. У нас до сих пор иногда его втихомолку называют бойстрюком, но никто этого подтвердить не может. Вот такая история. Сам-то граф Алексей почти постоянно живёт в Санкт-Петербурге, а сюда только изредка наведывается. В основном осенью, поохотиться.
        — Где же он останавливается? У вас?
        — У меня?! Да что вы! Он отстроил себе новый дом на другом берегу реки, как раз напротив старого. Мы все удивляемся: зачем именно на этом месте? Ведь тот берег низкий, затопить по весне может. А из окон видны развалины. Что за удовольствие на них смотреть? В его владениях есть очень живописные места, а он… Но хозяин — барин, как у нас говорят.
        — Да, конечно,  — рассеянно ответил пан Александр, а затем продолжил: — Вы меня так заинтриговали своим рассказом, что мне захотелось побывать там, посмотреть на эти два дома — старый и новый. Далеко это отсюда?
        — Да нет, недалеко. Если хорошие лошади — за день доберётесь. Но зачем вам ехать туда? Там на дорогах неспокойно, разбойники пошаливают.
        — У вас в губернии и вдруг разбойники?!  — не удержалась от сарказма Элен.  — Но, впрочем, это и вовсе интересно. Давно уже я хочу посмотреть на настоящего разбойника!
        — И вы не боитесь?  — бурмистр сарказма не заметил, или предпочёл сделать вид, что не заметил.  — Ведь, если я не ошибаюсь, у вас всего двое охранников и возница. Этого явно не достаточно для того, чтобы отбиться.
        — Всё зависит не от количества людей, а от их умения,  — улыбнулся пан Александр.  — Мои люди умеют сражаться, да и я могу постоять за себя.
        Бурмистр подумал: «Кто их разберёт, этих немцев. Разве угадаешь, что им нужно?». Но вслух ничего не сказал, только неодобрительно покачал головой. После этого он подробно объяснил «немцу» по какой дороге ехать из города, где поворачивать, как найти место, где стоял барский дом. Молодой пан всё внимательно выслушал, но от предложения выделить ему провожатых и дополнительную охрану отказался.

* * *

        Выехали на следующий день утром. Когда начались земли её отца, Элен с трудом удалось остаться внешне спокойной. Хорошо, что она была одна в карете, и никому ничего не пришлось объяснять. К вечеру доехали почти до усадьбы. В ближайшей деревне Элен попросила ночлега для себя и своих людей. Сначала вид дорогого платья испугал крестьянина, с которым она разговаривала. Но молодой доброжелательный голос и обещанная щедрая плата за постой, часть которой предлагалась в качестве аванса, сделали своё дело: их пустили в дом. Здесь было всё так убого! Мужичок, боясь, как бы богатый гость не передумал и не ушёл ночевать в другую избу, суетился, стараясь, по мере сил, угодить ему.
        — От тута, на лавочках ляжьте, а не то — на сеновале можно. Там дух от сена больно хорош, но зябко, поди, вам будет. Я тебе, барин, дам, чем укрыться…
        — Не суетись, хозяин,  — остановил его молодой человек.  — Они лягут на сеновале,  — кивнул он на слуг,  — а я тут, на лавке.
        — От и ладно, и ладно. Токмо ты не обессудь, барин, поесть нету. Сам перебиваюсь, чем могу.
        — Да не переживай, есть у нас припасы. И сами поедим, и тебя не обидим. Голодным не останешься.
        Из кареты принесли мешки с достаточно простой снедью и отдали в распоряжение хозяину. Из привезённой крупы он быстро сварил кашу, обильно заправил её маслом, добавил обжаренные в печи куски куропатки, ещё днём подстреленной Яном в лесу, и поставил на середину стола в большом чугуне. Сели за стол все вместе, что очень удивило хозяина (слуги за время дороги уже успели привыкнуть к причудам пана, одной из которых был общий стол). После короткой молитвы, во время которой хозяин с облегчением понял, что барин — православный и ему не придётся грешить, обедая в компании иноверцев, приступили к еде. Мужичок сначала стеснялся, прятал руки и боялся рассердить барина, сделав что-нибудь не так. Но тот, заметив это, подал пример, неожиданно для хозяина проявив знание деревенских правил. Он запустил свою ложку в общий котёл и понёс её обратно, подставляя снизу кусок хлеба, чтобы не потерять ни капли драгоценного варева. Это было непривычно для поляков, но они быстро разобрались, что к чему. Зато мужичок посветлел лицом и с радостью присоединился к трапезе. Вскоре все исправно работали ложками, похваливая
нехитрое блюдо, прикусывая его кто луком, кто чесночком с огорода — этим хозяин смог оделить гостей в достатке. Запивали всё квасом, тоже привезённым гостями.
        После еды слуги стали так явно клевать носами, что Элен тут же отправила их на сеновал, обещая, что никуда из избы не выйдет до самого утра. Самой ей не хотелось спать, возбуждение от осознания того, что она находится так близко от дома, пусть даже его уже и нет, гнало сон прочь. Разомлевший хозяин был не прочь поговорить, что вполне соответствовало желанию самой Элен. Она поинтересовалась у него, все ли так бедно живут, или только ему не повезло в жизни.
        — И-и, барин, так-то все бедуют. Еле живы. Домишки у многих вовсе развалились, а починить не могём, потому как матерьяла нету. Купить — денег нет, срубить — не моги! Приедет барин, али евоный приказчик, да засудют.
        — За что? За дерево?
        — Известно, за дерево. Вона, Митьку Кривого о прошлом годе ажно в Сибирь услали. А ён токмо одно дерево и притащил. Венец в избе нижний сгнил, поменять хотел. Ить не рубил даже, поваленное ветром взял. Не-е, не поверили. И засудили.
        — А жаловались вы?
        — Да кому жалиться-то?.. От, кабы прежний барин был… Ему и жалиться-то не надо было. Про всё знал. А нонче…  — и он махнул рукой, совсем пригорюнившись.
        — А что ж нынче? Плохой, что ли, новый барин?
        — Плохой? Зачем плохой? Не. Никакой. Нету его. Всё в Питербурхе живёт. А когда прибудет на месячишко, всё по лесам шастает, птицу да зверя бьёт. Ему не до нас. Писали ране-то, сочинял нам тут жалобы-то дьяк один.
        — Ну? И чем дело закончилось?
        — Да, ничем. Говорю ж, некогда ему. Поохотился, да — в Питербурх. А бумагу-то нашу своему приказчику велит прочесть. Ну, тот прочёл, да и приказал, что, дескать, ежели мы не уймёмся, то и сами туды же, в Сибирь, значит, поедем. И тоже укатил.
        Помолчали.
        — А хозяйки-то что ж у тебя нет?  — перевела разговор Элен.  — Или бобылём весь век вздумал сидеть?
        — Была у меня хозяюшка. Всем на диво — хороша, домовита. И детишки были. Трое. Только мор у нас приключился в деревне, многие животом маялись. Вот мои все и померли… Один за другим… А я остался, не взял меня Господь,  — как-то совсем по-детски развёл руками мужичок.
        — И никто не помог?
        — Да хто поможет-то? И у других беда в дому. У кого — один, у кого — двое, а у кого и все, как у меня, померли. При старом-то барине того не случилось бы. Он нам, бывало, завсегда лекаря присылал.
        — Неужели никто не помогает?
        — Не-а, кому мы нужны-то?  — голос хозяина как-то изменился. Он что-то явно не договаривал. Но Элен решила не приставать с дальнейшими расспросами. Может, на следующий день что-то выясниться подробнее.
        Утром собрались идти к развалинам. Хозяину, которого звали Матвей, сказали, что пойдут погулять по окрестным лесам.
        — Вы там поостерегитесь,  — как-то неуверенно сказал Матвей.
        — Кого же нам опасаться? Зверя?
        — Да, так. Мало ли. И зверь бывает. А человек иногда хуже зверя,  — проворчал он. И опять показалось Элен, что мужик что-то недосказывает.
        Возница остался дома, чтобы почистить лошадей, а Элен в сопровождении двух вооружённых слуг отправилась к месту, где провела своё самое счастливое время. Вид, который им открылся с вершины небольшого холма, подействовал не только на Элен. Её слуги, никогда здесь раньше не бывавшие, в каком-то оцепенении рассматривали картину, представшую перед ними.
        Река, видневшаяся справа, в этом месте огибала высокий холм, и берег был виден лишь рядом с ним. В остальных местах берега поросли кустарником, вплотную к которому подходили луга, сейчас роскошно цветущие. Ковёр цветов с одинокими редко стоящими кустами, простирался до самого леса, видневшегося за холмом. В его чаще терялась и река. Слева вдали виднелись крыши ещё одной деревеньки. Посередине этого роскошного пейзажа, достойного кисти художника, когда-то, видимо, стоял большой дом. О его размерах можно было судить лишь приблизительно, потому что часть обвалившегося после пожара здания съехало с высокого берега к реке. На том месте, где жили люди, теперь буйно рос кипрей, а в некоторых местах уже поднимались тонкие молодые берёзки, продолжающие разрушение своими корнями. Только та часть, где случился обвал, не была так густо покрыта растительностью.
        А на другом берегу — новый, с модной отделкой небольшой дом смотрел на всё это запустение сияющими глазами-окнами. Но и он не был счастлив. Судя по всему, им пользовались редко. Ни одного человека рядом не было видно. Молоденький сад был запущен, посаженные там деревья вели неравную борьбу за существование с дикими травами и кустарниками. Двор тоже был покрыт зелёным ковром травы, несмотря на песок, толстым слоем насыпанный по всей площади. Стоящий здесь фонтан не работал, часть украшавшей его фигуры, осыпалась. Казалось, что разрушение и заброшенность перешли реку вброд и заразили новый дом.
        Постояв, разглядывая все подробности картины, запечатлев их в своей памяти, Элен неторопливо пошла к развалинам. Вскоре все трое достигли цели своего путешествия. Походив среди камней и остатков стен, Элен вышла к круче над рекой. Она присела на траву и сказала, что хочет побыть одна. Слуги отошли на приличное расстояние и тоже присели передохнуть, заняв позицию, с которой им хорошо была видна фигура пана Александра.
        Элен сидела и как будто чего-то ждала. Чего? Она сама не знала, как не знала и того, зачем приехала сюда. Перед глазами вставали воспоминания из детства. Странно, но последних событий, предшествующих гибели дома, среди них не было. Она вспоминала брата, его великолепную снисходительность по отношению к ней; его выдумки и их совместные проделки. Ей слышался голос отца, пытающегося говорить строго со своей любимой дочкой-сорвиголовой. Потом она видела перед собой деревню, из которой только что пришла. Но это была совсем другая деревня. Крестьяне в чистой опрятной одежде; избы, весело глядящие на прохожих небольшими окошками; много детей, домашней птицы, разгуливающей прямо по улице… И тут взгляд её зацепился за стоящий на другом берегу новый дом, и она как будто очнулась. Ей показалось, что прошло уже много времени и скоро наступит вечер. Но солнце стояло всё так же высоко, и слуги ещё не поглядывали с нетерпением на своего странного хозяина. Элен встала и медленно пошла по развалинам, представляя, что располагалось когда-то в доме на том или ином месте. Подойдя туда, где, как ей казалось, был
кабинет отца, она вновь села на землю, обняв колени руками, как когда-то любила сидеть на ковре. Она тогда сидела и смотрела, как отец что-то пишет за своим большим столом. Представив эту картину, Элен закрыла глаза, как бы очутилась снова там, рядом с отцом. Впереди, справа от стола, было окно. Справа на стене — портрет мамы в тяжёлой медной раме. Слева — тот самый тайный ход, который спас ей жизнь. Она повернула голову — и мысленно и в реальном мире — и постаралась представить себе портрет со всеми подробностями. Она любила его разглядывать. Ей всегда казалось, что вот ещё чуть-чуть и мама заговорит с ней. Она так хорошо помнила каждую деталь, прорисованную талантливым художником! Складки бордового платья, тёмные локоны и рубиновые серьги, спускающиеся каскадом почти до обнажённых плеч; полуулыбку и перья веера в руке.
        Элен, вздохнув, открыла глаза. Перед ней, вместо портрета, виднелись два человека, сидящие на траве поодаль и разговаривающие в ожидании её, Элен. Она ещё раз вздохнула и хотела уже подняться, когда, опустив глаза, увидела что-то тускло блестевшее между камнями. Наклонившись вперёд, с внезапно зачастившим сердцем, она смотрела на это, вся ещё под впечатлением своего последнего воспоминания о портрете. Вздрагивающей рукой она отвела стебли крапивы, отодвинула мелкий осколок камня… Показался оплавленный угол медной рамы. Элен стала энергично отбрасывать руками всё, что могла сдвинуть с места. Но сил не хватало. Немного поколебавшись, она позвала на помощь слуг. Они стали вместе высвобождать находку из-под камней. Наконец, на поверхности появилась почти половина рамы. Портрета не было. Он, естественно, сгорел. На что надеялась Элен, разгребая камни? Она уже поняла тщетность этой работы, и стояла, безучастно глядя, как всё ещё работающие люди отворачивают ещё один камень, под которым показался какой-то прямоугольный предмет. Элен не верила своим глазам. Это был ларец из какого-то камня. Определить, из
какого камня он сделан, было сейчас невозможно: всё скрывалось под толстым слоем копоти и грязи, но о том, что это был камень, говорило его состояние. Находившаяся рядом медная рама была вся оплавлена во время пожара, а на ларце не заметно было никаких повреждений. Когда слуги с трудом вытащили его и поставили перед ней на землю, она, опустившись на колени, никак не могла решиться хотя бы попытаться открыть его. Потом обеими руками она осторожно потянула крышку вверх. Ларец был заперт. Ключа не было. Нужно было нести ларец в деревню и просить кузнеца, если таковой сыщется, попытаться открыть его. Элен проводила по стенкам руками, снимая, где могла, грязь. Вот показалась и скважина для ключа. Она была какая-то странная — узкая, как щель для монетки. Никакой ключ туда бы не поместился, разве что вырезанный из бумаги или тонкого листа металла. Только тогда он был бы слишком гибким, непрочным, он не сумел бы открыть замок ларца. И вдруг она вспомнила вещь, которая была тонкой и очень прочной. Эта вещь всегда была с ней. В висках застучала кровь, когда Элен вытащила цепочку, сняла с неё медальон и поднесла
к замочной скважине. Медальон легко вошёл в неё, Элен повернула его, раздался щелчок, и ларец открылся. Послышался удивлённый вздох стоящих рядом слуг — ларец был полон драгоценностями. Это был самый настоящий клад, который мечтают найти все, но только единицам выпадает такая удача. Элен не считала это ни удачей, ни везением. Ей казалось, что это матушка отдала ей сокровище, как бы желая попросить прощения за то, что не смогла дать своей дочери при жизни другую, гораздо большую ценность — свою любовь. Элен смотрела на все эти украшения, на богатство, которое ей досталось, а глаза ничего не видели. Она подняла лицо к небу, и слуги, смутившись, увидели, как по щекам их пана Александра катятся слёзы. А сам он улыбается и повторяет только одно: «Я люблю тебя, мама».
        В деревню вернулись уже под вечер. Слуги еле тащили тяжёлый ларец. Стараясь не попадаться на глаза возможным прохожим, они прошли к карете и поставили ларец под сиденье в потайной ящик. Только после этого зашли в избу. На вопрос хозяина: «Как прогулка?» Элен ответила, что очень довольна. Ни опасные звери, ни лихие люди им не встретились, в болото не забрели, не заплутали — так что всё замечательно. Матвей покивал, сказал, перекрестившись: «Ну, и слава Господу», и позвал за стол, на котором уже ждала их готовая еда. За столом разговор опять зашёл о жизни деревни. Матвей сказал, что в их отсутствие заходили многие, интересовались, кто это приехал, да зачем.
        — А ещё заходила вдовушка одна, Анной звать. У ней пятеро детишек, а кормить их вовсе нечем. Просила хоть мисочку крупы, да я не дал. Своей нету, а вашу — не посмел,  — Матвей смотрел вопросительно и изучающе: какова будет реакция молодого барина? Элен ответила, не задумываясь:
        — Далеко её дом?
        — Дак, у нас всё рядом. Вона, за той избой еёная хата. А чаво?
        Элен по-польски что-то тихо сказала Яну, тот вышел и через несколько минут вернулся с туго набитым небольшим мешком.
        — Матвей, не сочти за труд, сходи с моим слугой к вдове, отнеси ей продукты для детей.
        Хозяин замер. Потом, не будучи уверен, что его поняли правильно, решил уточнить:
        — У ей денег нету. Купить она ничего не могёт.
        — Разве кто-то говорил о деньгах?  — подняла брови Элен.  — Пусть хоть какое-то время дети поедят сытно.
        После этих слов Матвей встал, поправил на поясе верёвку, заменявшую кушак, поклонился барину и вышел, так и не сказав ни слова. За ним с мешком через плечо последовал Ян. Пока их не было, Элен, не в силах усидеть на месте, ходила по горнице. «Как же так? Эта деревня была самой благополучной из всех, об этом всегда говорил отец. У крестьян — крепкие хозяйства, они и барина обеспечивали, и себя не обижали. Что же случилось? Ах, если бы жив был отец… А правда, если бы он был жив? Что бы он предпринял? Явно бы не оставил людей в таком положении. Что же делать?»
        Когда Матвей с Яном вернулись, Элен, вновь сев со всеми за стол, спросила:
        — Кто в вашей общине староста?
        — Левонтий. Он ещё при старом графе — Царствие ему Небесное, мученику — был старостой. Так и посейчас есть.
        — Завтра позвать его сюда можно? Или нам самим зайти к нему лучше?
        — А то — смотря, зачем.
        — Поговорить с ним хочу,  — уклончиво ответила Элен,  — о жизни в деревне. Передашь ему?
        — Я-то передам, а как оно обернётся, там видно будет.
        Видно стало с самого утра. Весть о добром господине разнеслась по деревне с потрясающей скоростью. До полудня было ещё далеко, а у покосившегося плетня Матвея уже толпились люди, робко поглядывая на окна избы. Элен удивлённо взглянула на хозяина:
        — Это кто? Зачем они все здесь?
        — Дык, Анна-то, вишь, не потаила, откуда у ней еда для деток. От все и пришли просить для своих того же.
        — А Леонтий что сказал? Придёт он?
        — Обещался. Да, вона, он идёть,  — показал Матвей на старого, но ещё крепкого мужика с большими нависающими бровями. Элен его помнила. На миг она испугалась, что и он вспомнит её, но тут же успокоила себя: столько прошло лет, в деревне случилось столько горьких событий, да и предположить, что молодой польский барин на самом деле — та самая девочка, что шалила когда-то с деревенскими детьми, было невозможно.
        Разговор с Леонтием не затянулся. Человек очень практичный, он посчитал, что нужно воспользоваться таким приступом щедрости чужого барина. Ведь он предлагал помощь всей деревне. Спрашивал, как лучше сделать: самому закупить и раздать продукты или каждой семье выделить какие-то деньги. После недолгого обсуждения решили, что деньги пан Александр оставит Леонтию, а потом на них будет куплено самое необходимое нуждающимся. Прежде, чем договориться окончательно, Леонтий вышел к сельчанам, чтобы узнать их мнение. В этот момент Элен повернулась к Матвею, внимательно слушавшему весь разговор:
        — Как ты думаешь, можно ему доверять?
        — Левонтию-то? Дык, кому ж тогда доверять, ежели не ему? Мужик правильный, не обманет. Если возьмётся за енто дело, никого не обидит.
        Элен успокоилась. Вскоре всё было решено. Деньги были переданы Леонтию в присутствие свидетелей, была составлена бумага, подтверждающая это, для чего позвали стряпчего.
        Народ разошёлся по домам, но теперь, стоило пану Александру или его слугам появиться на улице, каждый встречный считал своим долгом поклониться им и пожелать здоровья, счастья, красивой жёнушки, богатства — словом, всего, на что только хватало у людей фантазии. Ян, смеясь, говорил пану, что никогда ещё не чувствовал себя благодетелем. А возница, как более старший, только качал головой и вздыхал: это ж надо дойти до такой жизни! Куда только хозяин этих людей смотрит?
        Через день решили, что пора возвращаться. Выезжать нужно было утром, а накануне в последний раз ужинали с хозяином. Тот весьма изменился с их первой встречи, стал разговорчивей, приветливей. Пользуясь его хорошим настроением, Элен решила всё же попытаться выяснить, казалось ли ей, что Матвей что-то скрывает, или это было на самом деле.
        — А скажи-ка, любезный хозяин,  — спросила она,  — от кого всё же ты нас остерегал, когда мы в лес уходили?
        — Дык, я ж сказал. Мало ли, чё в лесу бывает.
        — Что-то ты недоговариваешь, Матвей,  — Элен решила идти напролом.  — Ты что-то другое имел в виду.
        — Дык, и вы чой-то другое имели в виду,  — прищурился Матвей.  — В лесу-то вы не были. А где были?
        — А откуда ты знаешь, что мы в лесу не были? Следил, что ли?  — Элен улыбалась.
        — Зачем следить? По нашим-то лесам прошлись бы — сапоги б замарали. А ваши все чистеньки были, запылились тока чуток. А где така пыль? Там, где бывший дом барский. А чо вам там надобно было?
        Элен засмеялась. Смех вышел какой-то чисто девичий. Матвей удивлённо посмотрел на своего постояльца. Элен поспешно оборвала веселье:
        — Ну, что ж, я скажу правду. Да, мы ходили на развалины старого барского дома. Мы и приехали сюда специально для этого. В городе бурмистр рассказал о том, что здесь случилось, и мне захотелось взглянуть на всё своими глазами. Вот и всё.
        — Вона как,  — глубокомысленно произнёс Матвей и замолчал.
        — Так как, насчёт того, о чём ты не хотел рассказывать, Матвей?
        Тот помолчал, потом, явно нехотя заговорил:
        — Да, вот говорят, будто в лесу у нас разбойнички пошаливают, денежки, там, али другие каки ценности отымают. Убивать — не убивают, если уж только случайно, али там, сам человек так крепко за добро держится, што жизню свою не жалеет за него. От об них-то и разговор был.
        — Почему же ты прямо нам не сказал, чтобы мы разбойников опасались? Ведь о них и бурмистру известно. Он собирается серьёзно заняться их поимкой.
        Матвей как-то очень презрительно хмыкнул.
        — И как же понимать твоё хмыканье?
        — А пущай пробует. Много уж таких пробовальщиков по лесам шастало. Да тока зря сапоги поистрепали.
        — Не поймали?
        — Да где им!
        — Сдаётся мне, судя по твоей речи, что симпатичны они тебе, разбойники эти?
        — А чё ж? Могёт быть, и так. Да и не мне одному,  — Матвей говорил теперь серьёзно, глаз не отводил, и не пытался уходить в сторону от вопроса.
        — Чем же они заслужили такое к себе отношение?
        Матвей опять помолчал, вздохнул и ответил:
        — От ты, господин Ляксандр, ноне деревне помог, деток от голода избавил. За то поклон тебе низкий от кажного человека. Да тока уедешь ты, денежки закончатся, и опять всё будет, как было.
        — Ну?
        — То-то, что ну. Разбойнички-то эти помогают нам. Сколь смогут, столь и принесут. Денежками ли, одежонкой ли там, вещичками какими. Вот их люди-то и уважают. Молятся за них. Те разбойники ни разочку простых людишек не обидели. Да и богатых не всех обирают, да и не всё отымают. Узнают, кто перед ними, а уж потом решают, сколь с него взять.
        — Сказки какие-то,  — тихо, скорее, для себя, произнесла Элен.
        — Сказки — не сказки, а нам хотя какая подмога. Без того мы б давно с голоду померли, или опять же в лес сбежали,  — Матвей обиделся на недоверие гостя.
        — Да я верю тебе. Просто это так необычно… Если б мне не пришлось столкнуться с разбойниками раньше, поверить было бы проще. Те, кто встретился мне, не разбирали, кто перед ними, и убили бы, не задумываясь. Только случай помог мне тогда в живых остаться.
        — Что ж, оно понятно, коли так. Но наши разбойники,  — (Элен улыбнулась про себя: это ж надо — «наши» разбойники!),  — не такие! Ихний атаман строгий — ужас! И всё решает сам: куды иттить, кого грабить, а кого нет, куды добытое девать. Его слово — закон. Все его слушают.
        Матвей разошёлся. Давно уже его так внимательно не слушали. Да и рассказывать обо всём этом было некому — все и так знали.
        — Росту он высо-о-окого, здоровый, голос громкий, борода до пояса, а лица не видать. Никто евоного лица не знает, потому как закрывает он его ото всех.
        — Почему?
        — Про то никто не ведает. Може, не хочет, чтоб запомнили его, а може, ещё что… Вот у нас говаривали, что он так страшен, что не хочет добрых людей пугать, а перед злыми лицо своё откроет — и они сразу так пугаются, что опосля их голыми руками взять можно. Вона, чё.
        Рассказ позабавил Элен. В то, что в здешнем лесу появились разбойники, которые помогают крестьянам по мере своих сил, она верила. Уж больно печальной была участь этих несчастных, ведь и сама она не смогла остаться равнодушной к их судьбе. Но вот описание атамана доставило ей несколько весёлых минут. Судя по словам Матвея, это был прямо какой-то былинный богатырь в современной одежде. В наличии маски Элен сильно сомневалась, слишком уж обременительно было носить её постоянно, да и мешала бы она, наверное, в стычках. Одно было бесспорно: городскому магистрату вряд ли удастся что-то сделать с этими «нашими разбойниками», как их назвал Матвей. При таком отношении к ним крестьян, они могут найти помощь и кров в любой избе любой деревни в ближайшей округе. А в другие места, похоже, разбойники не ходили и не собирались.
        Настало утро отъезда. Расстались с хозяином как старые знакомые, он всё пытался что-то втолковать вознице, но тот, плохо понимая Матвея, отмахивался с досадой. Наконец, тронулись.

* * *

        Обратный путь никаких неожиданностей не предвещал. Погода стояла солнечная, дорога была на удивленье ровной. В середине дня решили немного передохнуть. Место нашлось как-то очень легко — здесь лес немного отступил в сторону от дороги, образовав полукруглый луг, заросший разнотравьем и полевыми цветами. Когда они уже заканчивали лёгкий обед, подошёл возница и сказал, что, кажется, они здесь не одни. Когда Элен поинтересовалась, откуда у него такая уверенность, он пожал плечами и пробормотал что-то о том, что ещё не слышал, чтобы ночные птицы кричали днём, но, конечно, может быть здесь, в России это и случается, или здесь так кричат какие-нибудь другие птицы. Элен прислушалась: ничего подозрительного. Но тревога, разбуженная словами возницы, осталась. Они быстро собрались и отправились дальше. Часа через два показалась развилка, на которой им нужно было свернуть влево. Проехав по левой дороге ещё примерно полчаса, они наткнулись на внезапное препятствие: поперёк пути лежала толстенная берёза, видимо поваленная ветром. Это было странно. Когда они ехали из города, ничего такого не встречали, а
сильного ветра с тех пор не было. Объехать преграду по лесу в этом месте было невозможно. Ян предложил вернуться и, проехав немного по правой дороге, потом свернуть налево через луга, которые было видно от развилки. Скорее всего, эти луга где-то подходили и к левой дороге. Обсудив, план приняли, так как альтернативой ему была только попытка самим расчистить дорогу, а для этого нужно было много времени, потому что топор у них был лишь один, и работать пришлось бы по очереди.
        Они вернулись к развилке и поехали по другой дороге. Луга здесь действительно были, но ехать по ним на карете было совершенно невозможно. Элен, не задумываясь, бросила бы карету и пересела на одну из выпряженных лошадей, если бы не спрятанный под сиденьем ларец. Пришлось опять остановиться и совещаться, как быть дальше. В конце концов, решили ехать дальше по правой дороге. Куда-нибудь она должна вывести. А там можно будет узнать, как добраться до города.
        Ехали довольно долго. Один раз им попала на пути деревенька, но там ничего не могли ответить, только пожимали плечами — то ли не знали, то ли не понимали, то ли не хотели говорить. Жители выглядели не то испуганными, не то скрытными, но удивительно неприветливыми. Задерживаться здесь не хотелось. Между тем, день клонился к вечеру, и Элен понимала, что сегодня они вряд ли доберутся до города. Пора было подумать о ночлеге. Остановились на берегу небольшой речушки уже в сумерках, решив перебраться на другой берег уже завтра, по свету.
        Трое взрослых мужчин улеглись возле костра, предоставив своему молоденькому пану возможность переночевать в карете. Но он решил посидеть немного с ними возле огня. Слуги уже уснули, а Элен всё сидела, обняв руками колени и глядя в огонь. Она вспоминала жизнь в таборе, цыганские голоса звучали в ушах, перед глазами вставали ставшие такими родными лица — Мирко, Чергэн, Гожо, Зора, Лачо… Элен, улыбаясь, прикрыла глаза.
        Удара по голове она не почувствовала, просто внезапно закончились воспоминания. А в следующее, как ей показалось, мгновение она услышала чей-то голос:
        — Смотри, у него на шее цепочка. Что это на ней? Ого! Смотри, какое кольцо! Вот это находка. Да тут ещё и медальон какой-то. Не разберу только, из чего он, темно…
        Элен ощутила, как кто-то копошиться рукой у её горла. Другой голос ответил:
        — Оставь. Ты же знаешь, сначала атаман должен решить, что будем делать с этими господами.
        — Всё атаман, да атаман,  — проворчал тихонько первый, а потом чуть погромче добавил: — Ладно.
        Цепочку с перстнем и медальоном опять заправили за ворот. Элен окончательно пришла в себя. Они находились на небольшой поляне. Луны не было, и сцена освещалась только огнём костра, горевшего посередине. Элен и её спутникам связали руки, посадили вокруг толстого дерева и привязали к нему. Несколько вооружённых, кто чем, человек стояли возле костра, присутствие остальных угадывалось по тихим голосам и еле заметному в темноте движению в лесу вокруг поляны.
        Голова болела, в ней что-то гудело, как колокол. Привязанный рядом возница тихо ругался по-польски. Двое других слуг молчали. Элен тихо спросила:
        — Все целы?
        Возница перестал ругаться и со вздохом облегчения, больше похожим на стон, прошептал:
        — Вы живы! Слава Богу! Мы уж думали, что эти мужики вовсе расшибли вам голову, пан Александр.
        — Голова, правда, болит, но всё остальное цело. А вы все как?
        — Да целы мы, целы,  — подал голос Ян слева от Элен,  — Они нас даже не били. Просто взяли сонных, да повязали. А вы, видно, не спали, вот вам и досталось больше других.
        — А что им нужно?
        — Не знаю. Ждут чего-то. Даже ничего не отняли. Пока. Только карету обыскали. Нет-нет,  — отвечая на тревожный взгляд через плечо, успокоил её Ян,  — ларец не нашли.
        — Эй! Чо балакаете? Хочете поговорить — говорите по-русски!  — раздалось от костра.
        Они замолчали.
        Внезапно все повернулись в одну сторону, откуда послышался топот копыт, тут же оборвавшийся, и на поляне появился ещё один человек. Все сняли шапки и, кланяясь, приветствовали его. Отовсюду слышалось: «Доброго здоровья, батюшка! Храни тебя Господь!» Перекинувшись несколькими словами со своими людьми, вновь прибывший направился к сидящим пленникам. Когда он проходил мимо костра, Элен удалось мельком его разглядеть. Это был высокий стройный человек, с походкой дикого зверя — мягкой, но одновременно уверенной и грозной. Одет он был, как знатный вельможа мог бы одеться для охоты. Атаман не просто надел дворянское платье, а явно умел его носить, чувствуя себя при этом совершенно непринуждённо. Шляпа затеняла лицо, но всё же маску рассмотреть не составило труда. Она оставляла открытым лишь рот и чисто выбритый подбородок. Ни бороды до пояса, ни богатырского телосложения. Но теперь было ясно, что Матвей придумал не всё. Маска всё же существовала на самом деле.
        Атаман подошёл вплотную, внимательно осмотрел пленников и спросил:
        — Кто вы такие?  — голос звучал глухо, как будто человеку было трудно говорить. Элен ответила:
        — Я из польской дворянской семьи. Это — мои слуги. А с кем я имею честь разговаривать?
        Человек ответил не сразу, как будто что-то обдумывал. Потом вместо ответа задал новый вопрос:
        — Откуда и куда вы направляетесь?
        Элен тоже оставила вопрос без ответа, повторно попросив представиться.
        — Какое вам дело до моего имени? Я же вас не спрашиваю о вашем. Здесь меня называют атаманом, а как зовут в других местах, вам знать не нужно. Так что вы, собственно, здесь делаете?
        — Вам не кажется, что мне не вполне удобно разговаривать? Было бы неплохо встать на ноги, чтобы продолжить разговор.
        Атаман, слегка склонив голову на бок, казалось, забавлялся, слушая эти слова.
        — Это просьба?
        — Нет. Это пожелание.
        — Хм. Развяжите руки этому господину и помогите подняться,  — распорядился человек в маске.
        Оказавшись на ногах, Элен покачнулась — закружилась голова, а перед глазами поплыли цветные сполохи. Руки онемели, их пришлось разминать. Когда зрение пришло в норму, она увидела атамана, всё так же склонившего голову, изучающе глядящего на неё сквозь прорези маски.
        — Прошу развязать и моих людей. Если это необходимо, могу дать слово, что ни я, ни они не предпримут попытки сбежать, пока с нами будут обращаться уважительно.
        — Вот как? Слово? А почему я должен верить вашему слову, не зная вас?
        — Причина названа мной. Это принадлежность к дворянскому роду. Я считаю это достаточным, чтобы честное слово, данное любому человеку, было твёрдо.
        — В наше время это становиться всё большей редкостью. К сожалению,  — задумчиво добавил атаман.  — Хорошо. Скажите своим людям, что если они попытаются сбежать или освободить вас, отвечать за них будете вы.
        Элен, обернувшись к слугам, произнесла несколько фраз по-польски, а затем, вновь взглянув на стоящего перед ней человека, кивнула:
        — Они поняли и согласны.
        — Развяжите их,  — распорядился атаман, и мужики, хотя и неохотно, освободили троих поляков от верёвки.
        — Что ж, быть может, теперь вы ответите на мой вопрос?  — с оттенком иронии спросил предводитель.
        — Охотно.
        Далее следовал рассказ, в котором Элен искусно перемешала правду, вымысел и недосказанность. По её словам выходило, что приёмный сын польского дворянина, решив путешествовать, выбрал первой страной своей поездки Россию. Орёл оказался на его пути случайно. Там, скучая, он нанёс визит вежливости главе города, от которого в разговоре ненароком узнал о разыгравшейся несколько лет назад трагедии, унёсшей жизни графа с семьёй. Любопытство заставило пана Александра отправиться на развалины графского дома. Вот оттуда он и возвращается сейчас.
        Атаман молча, не прерывая, выслушал это повествование. Закончив говорить, Элен спросила, каковы его намерения по отношению к ним.
        — Ничего особенного. Я человек не кровожадный. Вы заплатите мне сумму, которую я определю вам в качестве выкупа, и поедете дальше.
        — Увы. Здесь есть одна деталь, которая помешает вашим планам.
        — Какая именно?
        — Дело в том, что все деньги, которые были у нас с собой, уже потрачены. С нас вам взять нечего.
        — Потрачены? И на что же? Вряд ли вы что-то могли купить в деревнях такого дорогого, что оставили там все свои деньги.
        — Ну-у… Путешествие — оно, знаете ли, требует затрат. Поесть, заплатить за ночлег.
        — И где же вы ночевали? На постоялом дворе?
        — Да. Там всё весьма дорого.
        Эта необдуманная ложь чуть было не привела к большим неприятностям.
        — Вы считаете, что ложь украшает дворянина?
        — Ложь? Что вы имеете в виду?
        — Только то, что здесь нет ни одного постоялого двора. По здешним дорогам мало, кто ездит, кроме крестьян и людей на государевой службе. Представьте, все опасаются разбойников,  — он усмехнулся.  — Так что потратиться вам было просто негде.
        — И всё же это так. У нас нет при себе ни единой монеты.
        — Не верь им, атаман,  — подал голос один из тех разбойников, что пытались самостоятельно обыскать пленников.  — У них всё припрятано где-то. А и нет денег — пускай ценности с себя сымают. Вон, у энтого,  — он кивнул в сторону Элен,  — один перстень чего стоит!
        Атаман повернулся к говорившему и, молча, смотрел на него. Под его взглядом мужик умолк, втянул голову в плечи и тихо проворчал, отступая подальше:
        — А чего я? Я ничего… Я как лучче хотел…для всех…
        — О, я вижу, мне говорили правду о вас,  — лицо в маске вновь повернулось в сторону заговорившей Элен.  — Вас слушаются беспрекословно. Даже не с первого слова, а с первого взгляда.
        — Да, мои люди подчиняются мне. Пришлось потрудиться, чтобы это было так, зато теперь проблем почти не бывает. Иначе нельзя. Если каждый начнёт делать выводы и действовать самостоятельно, сообразно с ними, долго мы не протянем. Впрочем, не об этом сейчас речь. Важно другое: кто вам сказал обо мне?
        — Кто?  — Элен засмеялась.  — Вы шутите? Я, право, не помню. О вас говорят все. Возможно, это слова бурмистра.
        — Нет, этого быть не может. Он, скорее, сказал бы, что я за малейшее неподчинение отрубаю провинившемуся голову, и меня смертельно боятся сами разбойники,  — криво улыбнулся атаман.
        — Ну, тогда… какой-то встреченный нами охотник?
        — Тоже нет. В здешние леса охотники не захаживают, по той же причине, что и остальные — боятся. Подумайте ещё.
        — Ну, хорошо. Говорил мне о вас презабавнейший мужичок по имени Матвей из деревни Каменка.
        — Матвей?.. Так это вы ночевали у него?
        — Да, мы.
        — Значит, те двести рублей, что получили крестьяне Каменки, пожалованы вами?
        — А откуда вам известна точная сумма? Тоже от забавного мужичка Матвея?
        — Нет, от забавного мужичка Леонтия.
        — Ах, вот оно что. Что ж, по крайней мере, мы выяснили, что денег у нас при себе всё же нет. Так что у вас всего два варианта дальнейших действий.
        — И какие?
        — Либо вы отправляете сообщение бурмистру о том, что мы у вас в руках, и назначаете сумму выкупа, либо с таким же сообщением отправляете одного из моих слуг в Польшу. В первом случае вы рискуете навлечь ещё больший гнев бурмистра и возможную попытку с его стороны использовать ситуацию для вашей поимки. В результате вместо денег вы получите тюремную решётку. Во втором — выкуп будет вами получен, это я могу гарантировать, но ждать придётся долго. И всё это время нужно будет повсюду таскать нас с собой.
        — Я вас успокою. Таскать с собой лишних людей нам не потребуется. Поверьте, есть много мест, где вас никто, кроме нас, найти не сможет. И выбраться оттуда невозможно.
        — Охотно верю.
        — Что же до первого варианта, то у меня есть много способов получить за вас выкуп, не подвергая опасности ни себя, ни своих людей.
        — Тем лучше для вас. Так какой же вариант вы выберите?
        — Третий.
        — Третий? Это какой же?
        — Я отпускаю вас. Вас и ваших людей.
        Элен помолчала, потом всё же спросила:
        — Почему?
        — Потому что вы уже заплатили свой выкуп. Причём добровольно.
        — Вы сейчас о чём? О деньгах, отданных Леонтию? Но из них ничего не досталось вам. Или не так?
        — Разве в этом дело?  — атаман улыбнулся.  — Если вы говорили с Матвеем, то должны знать, что большую часть добычи мы отдаём людям, которые в этом нуждаются. Так что ничего не нарушено и сейчас. И вы свободны. Единственное, что мы у вас заберём, это верховых лошадей. В них есть острая необходимость. А вы все поместитесь в карете.
        Элен, молча, поклонилась, а атаман продолжил:
        — Поедете утром, по свету, чтобы с вами не случилось ещё какой-нибудь неприятности. Для этого же я дам вам провожатого, он выведет к городу. А до утра прошу вас быть нашими гостями.
        Через несколько минут они сидели у огня в ожидании, когда будет готова дичь, запах которой приятно щекотал ноздри и напомнил Элен, что она давно уже проголодалась.
        Когда трапеза была закончена, все разбрелись, кто куда. Некоторые прилегли тут же, возле костра, среди них были и слуги Элен. Другие отошли к кустам и легли под ними в ожидании рассвета. Несколько человек разошлись в разные стороны по лесу, где затаились, охраняя лагерь.
        Элен отошла от огня и присела на камень. Спать не давала голова: стоило только попытаться прилечь, как сразу начинало казаться, что куда-то проваливаешься, падаешь. Это ощущение бесконечного падения вызывало дурноту. Сидя было легче, почти ничего не ощущалось.
        — Простите, что вам нанесли увечье,  — голос атамана, раздавшийся совсем рядом, был неожиданным.  — Удар по голове — очень неприятная штука.
        — Да, очень,  — согласилась Элен.  — А вы почему не ложитесь?
        — Не знаю… Скажите, а почему вам, гражданину другой страны, пришло в голову помочь мужикам из русской деревни?
        — Странный вопрос,  — подняла голову Элен и тут же поморщилась от боли.
        — Почему же странный?  — Её собеседник, видимо сообразив, что ей неудобно смотреть вверх, присел рядом.
        — Помочь хотелось, прежде всего, детям, которым просто нечего было есть. А уж потом пришло решение сделать хоть что-то для всех… Я, конечно, понимаю, что всё это — капля в море. Мы уехали, деньги закончатся быстро, и вновь всё вернётся к изначальному положению, но… Ну, нельзя было безучастно смотреть на всё это!
        — Да. Я понимаю. Поэтому я и занимаюсь… тем, чем занимаюсь. Я тоже больше не мог смотреть на всю эту страшную жизнь и ничего не делать.
        Помолчали. Потом Элен всё же решилась задать вопрос, который её интересовал с того момента, как она увидела и услышала этого человека:
        — Если мне позволено будет спросить: как вы, человек наверняка образованный и, смею предположить, не из простой семьи, оказались здесь, в лесу, во главе пусть не жестоких, но всё же разбойников, изгоев?
        — На это трудно ответить… А впрочем…. Да, вы правы, я не из простой семьи. Я дворянин. У меня когда-то было всё — семья, достаток, друзья. И в один миг я потерял всё. Я остался один. Моё место занял другой человек, а я стал изгоем. У меня нет даже дома… Я такой же обездоленный, как и все эти несчастные, которых вы пожалели и решили помочь. Но несчастные, доведённые до отчаяния, могут стать опасными. Очень опасными! Такие люди стали уходить в лес и промышлять разбоем, чтобы хоть как-то прокормиться самим и чем-то помочь оставшимся жёнам и детям. Здесь, в лесу, мы и повстречались. Не буду рассказывать, каким образом я стал во главе этой шайки. Всякое было. Но, в конце концов, меня сделали атаманом. Вот уже четыре года мы живём в лесу и наводим страх на всю округу,  — он вновь усмехнулся.  — Даже хозяин этих мест редко сюда приезжает. А если и появляется, то не охотится, как бывало раньше, а сидит себе тихо в своём доме. В последнее время и вовсе перестал приезжать.
        — Перестал?
        — Да. И очень жаль,  — теперь в голосе была угроза и сдерживаемая ярость.  — Хотелось бы мне с ним встретиться!  — потом помолчав, и успокоившись после неожиданной вспышки, добавил: — Вот так и получилось, что я — потомственный дворянин — живу среди мужиков в лесу. Вместо охоты ради удовольствия — охота ради пропитания, вместо скачек — погони, вместо балов — игра в прятки с теми, кто имеет желание нас поймать…
        — Я понимаю вас,  — тихо сказала Элен.  — Волею судьбы случилось так, что моя жизнь напоминает вашу. Мне тоже пришлось пережить потерю всех родных и дома. Но мне повезло больше. Мой приёмный отец любит меня и делает всё возможное, чтобы мне было хорошо. Правда, это ему удаётся с трудом,  — грустная улыбка пробежала по её губам.  — У нас слишком разные понятия о том, что нужно, чтобы стать счастливым.
        — Искренне рад за вас. Это так много — когда тебя кто-то любит, о тебе заботится. Кажется, я всё бы отдал за то, чтобы не быть одиноким.
        — Но вы не одиноки. Все эти люди — они нуждаются в вас и любят вас. Разве не так?
        — Так. Но это другое. Нас ничто, кроме вынужденной жизни в лесу и связанных с ней тягот, не связывает. Я соскучился по обществу равных мне людей, с которыми можно поговорить о вещах, недоступных разуму этих, несомненно, очень хороших, честных, но ограниченных людей. Я уже стал забывать даже, что ношу шпагу! Использовать её доводится редко, только в случае упорного сопротивления, или защищаясь. А это случается всё реже, с нами стараются не спорить, если уж попались. А мои люди предпочитают другое оружие — топор, кистень, дубинку, наконец. Они надо мной посмеиваются, говорят, что если человека проткнуть такой тонкой спицей, он выживет, а вот если топором или палкой по голове,  — Элен машинально поднесла руку к затылку.  — Простите. Я забылся. Не стоило сейчас об этом говорить.
        — Да нет, отчего же? Мне уже лучше. Что же до шпаги… Если хотите, можете воспользоваться ситуацией.
        Атаман вопросительно смотрел на неё и молчал, недоумевая.
        — Предлагаю вам дружеский поединок.
        — Вы серьёзно?
        — Абсолютно! Солнце ещё не взошло, но света нам будет достаточно. Место здесь открытое, земля ровная. Только нужно предупредить всех, что это не всерьёз. Согласны?
        В Элен проснулся азарт. Давно уже она не упражнялась, а проверить свои силы в бою с незнакомым противником было и подавно интересно. Атаман кивнул, проворно вскочил и направился к отдыхающим мужикам. Элен тоже поднялась, чтобы подойти к своим людям. В голове вновь зашумело от резкой перемены положения, в глазах опять проплыли и исчезли цветные пятна. Она, разозлившись, заставила себя не думать об этом.
        Предутренние серые сумерки скрадывали мелкие детали окружающего мира, но давали вполне приемлемые условия для поединка. Противники встали друг напротив друга. Оба сняли плащи и шляпы. Теперь, без головного убора, атаман выглядел очень странно в маске, которая, как оказалось, охватывала всю голову, завязываясь сзади узлом, концы которого спускались на шею. Волос видно не было, и в неярком свете он выглядел бы лысым чернокожим человеком, если б не выделяющийся светлым пятном подбородок.
        Взмах шпаг. Лёгкий поклон. Бой начался. Со всех сторон подходили проснувшиеся люди, которые хотели взглянуть на редкое для них зрелище. Держались мужички на расстоянии, чтобы ненароком не быть задетыми клинком и, с другой стороны, не помешать поединку. Сразу стала видна разница в оружии. Шпага Элен была явно тяжеловата. Её учили и колющим и режущим ударам, которым отдавалось предпочтение на занятиях. Для этих ударов требовался замах, а лёгкий и узкий клинок атамана всякий раз успевал нырнуть в открывшееся пространство, так что Элен просто не успевала закончить ни одного начатого ею удара. Поэтому ей пришлось заниматься только обороной, состоящей в основном из уклонений. Она не проиграла бой сразу только за счёт своей подвижности и гибкости. Силовые приёмы она применить не могла — слишком неравны были силы, поэтому приходилось всё время держаться подальше от противника, не подпуская его, ускользая от него, обманывая его. Это было сделать тоже сложно из-за разницы в росте. Наблюдавшие ревели, подбадривая своего предводителя, свистели и улюлюкали в адрес польского пана. Наконец, Элен кое-как
приноровилась к новым для себя видам атак и стала пытаться нападать. Сначала что-то получалось, некоторые удары были удачны, но потом ею был пропущен момент опасного сближения, шпага атамана сверкнула совсем рядом с лицом и в следующий миг Элен почувствовала, как её оружие выскальзывает из руки. Обезоруживающий приём был безупречен. Рёв разбойников слышать было очень обидно. Атаман отошёл в сторону за отлетевшей шпагой, вернулся и, подавая её Элен, поклонился:
        — Я понял, что причина не совсем удачного ведения вами боя в разнице оружия. Но даже при этой разнице вы продержались удивительно долго. Это делает честь и вам и вашему учителю. Поздравляю вас, а заодно и себя с таким соперником. Если вы не против, продолжим. Но теперь я буду действовать, учитывая возможности вашего оружия, чтобы сравнять наши шансы на успех.
        Элен поклонилась. Небольшой перерыв дал ей возможность отдышаться. Голова всё-таки болела, мешая сосредоточиться, как бы она ни старалась не обращать на это внимания. Она снова попыталась прогнать эти ощущения подальше и встала в боевую стойку.
        Атаман действительно стал использовать в основном режущие удары, которые смогла наносить и Элен. Вот теперь она вновь почувствовала себя уверенно. Да, соперник сильнее её физически, но это не помеха! Она прекрасно усвоила приёмы, позволяющие успешно действовать в подобных ситуациях. Удар. Удар. Уклонение. Обманка… Замечательный танец с обнажёнными клинками продолжался. Вторая попытка обезоружить Элен провалилась, она была начеку. Наконец, уже начиная сомневаться в том, что ей это удастся, она сумела провести всю цепочку движений, которые так тщательно разучивала с дядей. Цепочку венчал удар… Шпага замерла, слегка коснувшись шеи противника под подбородком. Атаман был так удивлён, что не сразу нашёлся, что сказать. Только что ему казалось, что победа уже предрешена, польский юноша слабеет, он отступает, сопротивляясь чисто механически, и вдруг… Нет, это просто случайность, это не могло быть намеренным, подготовленным ударом. Разбойники вокруг растерянно молчали. Зато три поляка откровенно выражали свой восторг.
        Атаман убрал шпагу в ножны, поднял с земли свою шляпу и церемонно поклонился Элен.
        — Благодарю за доставленное мне удовольствие. Вы действительно достойный противник.
        Элен, тоже уже надевшая шляпу, поклонилась в ответ:
        — Мне также было приятно померяться силами с таким благородным противником. Я думаю, наш поединок можно считать закончившимся без победы кого-нибудь из нас.
        — Нет,  — возразил атаман,  — вы, несомненно, выиграли, так как в начале боя не была учтена разница в оружии. Когда же мы оказались в равных условиях (что, по моему мнению, тоже весьма сомнительно, ведь я выше и сильнее вас), я проиграл. Это означает, что вы искуснее меня.
        — Это ничего не означает,  — вмешался в разговор старик, до этого молча стоявший в стороне и не принимавший участия в общем гвалте. Атаман взглянул на верхушки сосен, на которые он показывал. Там, за лесом, уже вставало солнце, хотя на поляне, укрытой деревьями, ещё лежала тень.
        — Да, ты прав, старик, нам пора. И вам тоже,  — обратился он теперь к Элен.  — Благодарю судьбу за нашу встречу. Мне было очень приятно общаться с вами, как будто я встретил хорошего знакомого.
        — Мне тоже показалось, что мы знакомы давно. Не знаю, доведётся ли когда-нибудь нам встретиться ещё раз, но предлагаю вам дружбу.
        — От души принимаю ваше предложение!
        Они обменялись рукопожатием, причём атаман удивился, какая изящная рука у польского пана. Как это ему удаётся так ловко обращаться с оружием!

* * *

        Время торопило. Поляки сели в карету, возница занял своё место. Сопровождающим с ними ехал тот самый старик, который напомнил о времени. Ещё раз обменявшись любезными словами, они расстались с атаманом и остальными разбойниками.
        Элен сидела рядом с Яном и думала, как всё несправедливо. Встреченный человек по её мнению был гораздо более достоин стать богатым и счастливым, чем многие другие, которые таковыми уже являлись. И ещё. Как же люди не ценят того, что имеют! Почему необходимо всё потерять, чтобы понять, что это было именно то, что составляло основу всей жизни, её стержень? Если бы ей кто-то сейчас предложил вернуть то время, когда она была счастлива!.. А потом пришла мысль, удивившая её: а когда она была счастлива? В детстве. Это бесспорно. Но разве она чувствовала себя менее счастливой в цыганском таборе? Нет. Ей, конечно, не хватало родных, она тосковала по ним, но это не мешало ей радоваться жизни, несомненно, ставшей более трудной по сравнению с беззаботным детством в имении у отца. А уж у пана Яноша жизнь приносила ей столько приятного, интересного, увлекательного… Таким образом, можно было считать, что она была счастлива везде. Так что же нужно для того, чтобы стать счастливой? Вот атаман — счастлив он? Похоже, нет. Так, может, просто нужно, чтобы рядом находились люди, которым ты не просто не безразличен, а
которые искренне любят тебя и готовы разделить с тобой твою боль, твою радость, твои увлечения, которые понимают тебя? Да, пожалуй, вот это важнее всего — понимание. Без понимания любовь превращается в чувство собственности, а забота — в мелочную опеку. Размышления плавно перешли в дрёму, и вскоре Элен спала, склонив голову на плечо Яна.
        Проснулась она от того, что её тормошили за плечо. Она открыла глаза. Солнце стояло уже высоко. Карета не двигалась. В окно заглядывал сопровождавший их мужик.
        — Господин Ляксандр, чо делать-то?
        Элен выглянула наружу, приоткрыв дверцу. Они стояли на пригорке, с которого далеко просматривалась дорога, спускавшаяся на равнину. По ней им навстречу двигался отряд вооружённых людей. Мужик явно был напуган.
        — Може, я уеду, а, барин? Упредить бы наших надо. Ить, верно, по их душу идут. Да и самому к им попадать неохота.
        Элен всё ещё смотрела на идущих людей в сопровождении нескольких всадников.
        — Нет, не ходи никуда,  — сказала она.  — Тебя в обиду не дам, при мне останешься. А за этими,  — она махнула рукой в сторону идущих,  — лучше сначала проследить, а потом сообщить, кому надо. Сам знаешь, кто они и куда направляются. Верхом-то ты их всегда обгонишь, а в лесу, как я понимаю, ты у себя дома, найдёшь путь вокруг. Сейчас главное — мимо них пройти. Поезжай спокойно рядом, не давай повода заподозрить что-то. Вперёд!  — скомандовала она, и карета двинулась. Старик ехал рядом, чуть впереди, как и положено проводнику.
        Когда они приблизились к отряду, он остановился, а им навстречу поскакали два всадника. Поравнявшись с каретой, один из них спросил, кто они и откуда едут. Элен, приоткрыв дверцу, ответила, что возвращается в Орёл, осмотрев окрестности. О подробностях посоветовала справиться в магистрате, где было известно о поездке польского дворянина.
        — Почему же вы едете по этой дороге?  — спросил всадник.  — Вам от развилки нужно было повернуть налево.
        — Так мы и сделали. Только проехать по ней нам не удалось, там поперёк дороги лежит здоровенное дерево. Пришлось возвращаться. Чтобы не заблудиться, вот, наняли этого мужика. Он нас почти от самой развилки сопровождает.
        — Дерево?  — заинтересовался человек.  — Вполне возможно, что это дело рук той шайки, которую мы ищем. Где это было? Далеко от развилки?
        — Какой шайки?  — вместо ответа спросила Элен.
        — В этих местах ездить опасно, можно нарваться на разбойников. Вам повезло, что вы их не встретили.
        — А причём тут дерево?
        — Скорее всего, это они повалили его, чтобы задерживать путников.
        — Вы что ж, меня за младенца принимаете? Я что, по-вашему, вывороченное с корнем дерево от подрубленного не отличу?  — в голосе молоденького пана слышалось раздражение и презрение — смесь весьма опасная и обидная для собеседников.
        — Вы не можете себе представить, на что способны эти люди.
        — Да? Но если это они пришли и выворотили дерево, то что ж они нас не задержали? Обычная карета показалась слишком мелкой добычей? Остались ждать золотую?
        Человек засопел от обиды на издевательский тон разговора и недоверие поляка, и уже другим, жёстким тоном спросил:
        — Где вы взяли своего проводника? Откуда он взялся на дороге? У развилки деревень поблизости нет. Он, часом, не из разбойников?
        Не давая возможности мужичку раскрыть рот, чтобы тот не сказал чего-нибудь неподходящего, Элен закричала:
        — Вы что, издеваетесь?! Что вам везде разбойники-то мерещатся?! Может, вы и меня подозреваете? Не хотите ли обыскать? Может, я где в камзоле разбойника прячу?
        — Вы, сударь, не кричите. Лучше взгляните на седло, в котором ваш проводник сидит,  — вступил в разговор второй всадник, который до сих пор не принимал участия в перебранке, зато внимательно осматривал всё вокруг.  — Седло явно не из дешёвых, такое мужику не по карману, да и лошадка хороша.
        Элен вышла из кареты, резко захлопнув дверцу. Она остановилась перед верховыми, глядя снизу вверх с таким выражением, как будто это они были где-то на уровне её колен. Правая рука лежала на рукоятке шпаги. Теперь она говорила негромко, так, что всадникам приходилось прислушиваться к её словам.
        — Послушайте, давайте вы будете выражаться более чётко. Если вы подозреваете меня в чём-то, так и скажите. Если намерены обыскать мою карету — прошу, но учтите, что я считаю такое поведение оскорблением и буду требовать удовлетворения, причём немедленно. Естественно, магистрат будет поставлен обо всём в известность. Если же вы просто хотите, чтобы последнее слово осталось за вами, то прошу прекратить весь этот балаган!.. Последнее объяснение, которое я считаю допустимым вам дать, касается седла и лошади. Они мои. На лошади ехал один из сопровождающих меня людей. Когда проводнику была отдана лошадь, мой слуга пересел в карету. Надеюсь, вы понимаете, что другой вариант меня не устроил бы. Это всё. Или вы хотите продолжить этот спектакль? В таком случае, я к вашим услугам.
        Всадники молча поклонились и ускакали к отряду, признав поражение в этом словесном бою. Элен ещё немного постояла, наблюдая за ними, потом сказала вознице: «Трогай!» и села в карету. При этом Ян с удивлением заметил, что руки пана слегка дрожат. Впрочем, всё объяснилось тут же. Пан взялся за голову обеими руками и тихо застонал.
        — Вам бы прилечь, пан Александр.
        — Лёжа становится хуже. Так она только болит, а лёжа начинает кружиться. Лучше я так посижу, если тебе не тяжело,  — и Элен снова привалилась к плечу Яна.
        Отряд миновали без задержки. Когда он скрылся за холмом, а карета въехала в тень деревьев, растущих рядом с дорогой, Элен велела остановиться. Она вышла на дорогу и подозвала проводника. Тот тоже спешился и стоял, держа коня в поводу.
        — Я думаю, до города уже не далеко.
        — Да, тута рядом уже. Вона, за тем поворотом видно уж будет.
        — Дальше мы поедем сами, а ты, давай, следи за этими вояками. Да передай атаману, что на этот раз, похоже, магистрат не шутит. Может, лучше отсидеться где-то. Думаю, у вас есть такие места.
        — Есть, как не быть.
        — Вот и поберегитесь. Без вас здесь совсем худо станет. Ну, поезжай. Прощай.
        Она улыбнулась ему, кивнула и пошла к карете. Когда она выглянула в окошко, уже начавшей двигаться кареты, старик всё так же смотрел на неё. Она ещё раз улыбнулась, махнула рукой. Старик провёл по лицу рукой, будто снимая наваждение.
        — Матерь Божья!.. Не… не могёт того быть… Не… А всё же скажу ему. Пущай смеётся надо мной, только скажу всенепременно,  — и он, довольно легко вскочив в седло, повернул коня и поскакал в поля, обходя по большой дуге скрывшийся из виду отряд.

* * *

        В город въехали тихо, незаметно. Небольшая карета, покрытая пылью, едущая без сопровождения, ни у кого любопытства не вызвала. Добравшись, наконец, до своей комнаты в городской гостинице, Элен еле нашла в себе силы, чтобы переодеться и умыться. Потом она легла, предварительно велев не беспокоить себя, по крайней мере, сутки, поскольку «будет отсыпаться». Надо же было подстраховаться, чтобы кто-нибудь не узнал, что пан Александр на самом деле не пан, а панна. Еду велено было оставлять у двери, и то, если предыдущую она взяла. Затем она провалилась в сон. Даже не провалилась, а упала, так как, стоило ей лечь, как вновь пришло чувство бесконечного падения. Правда, оно немного ослабло, потеряло свою первоначальную остроту и силу. Но вставать, чтобы прогнать это ощущение, сил больше не было. Время от времени Элен выныривала из тёмного провала и лежала в полусне, борясь с подступающей дурнотой. Поняв, что заснуть по-настоящему, спокойно, сном, приносящим облегчение, не удастся, она снова села. Голова закружилась, к горлу подкатил комок, она закашлялась, приложив руку к груди. Пальцы почувствовали сквозь
ткань ладанку с зёрнышками Бабки. А что, если взять одно? Бабка говорила, что от одного человек засыпает крепко и просыпается хорошо отдохнувшим. А ей сейчас и надо заснуть. Так заснуть, чтобы не просыпаться от дурноты. Элен вытащила ладанку, растянула шнурок и вынула одно зерно. Оно было похоже на маленький обломок какого-то камешка или тёмную крупную песчинку. Дотянувшись до кувшина с водой и кружки, которые поставила перед сном на пол рядом с кроватью, она налила немного воды в кружку и положила туда зёрнышко. Оно растаяло не сразу. Вода по вкусу совсем не изменилась. Посидев ещё пару минут, Элен легла. Когда она уснула, сколько пролежала перед этим, она не запомнила, только приступов тошноты больше не было. Проснувшись, она ещё немного полежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Вроде бы падение прекратилось. Тогда, осторожно открыв глаза, она посмотрела прямо перед собой. Ничего. Повернула голову в сторону — и сразу почувствовала головокружение, но не сильное, а как после шампанского. А ещё ей страшно захотелось есть. Стараясь не делать резких движений, она поднялась и попыталась
сообразить, сколько проспала. Было светло, но солнца не видно, за незанавешенным окном виднелось небо, сплошь затянутое тучами. Приоткрыв дверь, Элен увидела рядом на табуреточке кувшин, по всей вероятности, с квасом, козий сыр, куски белого хлеба и миску с остывшей кашей. Элен забрала всю снедь в комнату и расположилась, чтобы поесть. Холодная каша аппетита не вызывала, скорее — наоборот. От вида сыра начало вновь поташнивать. А вот квас оказался очень кстати — хотелось пить. Отпив изрядное количество, она села на стул, не выпуская кувшина из рук. Потом налила квас в кружку и стала пить, заедая хлебом. После еды ей стало лучше. Поразмыслив, она решила, что, по-видимому, это был завтрак. Раз каша остыла, а хлеб успел слегка заветреться, скоро можно было ожидать следующей порции еды. Она решила дождаться этого, но её снова неодолимо потянуло в сон.
        Проснувшись во второй раз, она увидела, что уже темно. Поскольку из общей комнаты на первом этаже ещё раздавались громкие голоса и смех, Элен решила, что ночь ещё только началась. Теперь она чувствовала себя настолько лучше, что бодро подошла к двери и, обнаружив за ней горшок с ещё тёплой кашей, в которой виднелись кусочки мяса, скорей перенесла её на стол и с наслаждением поела. Оказывается, она успела проголодаться! Поев, задумалась о дальнейшем. В этом городе делать больше было нечего. Где искать интересующих её людей, она не знала. Кроме одного. Самого главного. Он сейчас жил в Санкт-Петербурге. Значит, нужно ехать туда. Может быть, там и остальные. Только вот говорить всем о том, куда она едет, наверное, не стоило. Бурмистр и так уже интересовался, не собирается ли пан Александр посетить столицу, и если — да, то у него будет просьба передать тому-то и тому-то то-то и то-то… Видимо, и другие поручения появятся. А времени оставалось немного — Элен рисковала не успеть к началу занятий. Значит, стоит сказать, что они возвращаются на родину.
        Решение было принято. Завтра нужно нанести прощальный визит бурмистру и — в путь. С лёгким чувством Элен легла и вновь уснула.
        Утром, умывшись и одевшись, она сделала необходимые распоряжения для подготовки к отъезду. Слуг она тоже не просветила насчёт того, куда они направятся. После возвращения от бурмистра, Элен обратила внимание, что они выглядели обеспокоенными.
        — В чём дело?  — спросила она Яна.  — Что у вас случилось?
        — Мы боимся, что, когда мы вернёмся, нам всем достанется от вашего дяди, пан Александр,  — немного помявшись, ответил тот.  — Ведь мы не уследили за вами, и вы пострадали по нашей невнимательности.
        — Ах, вот оно что. Ну, что ж, давайте всё проясним. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы дядя никогда не узнал ничего о случившемся. У меня для этого есть свои причины, которые касаются только меня, но вас должно успокоить, что они достаточно веские, чтобы не передумать. Так что наше желание умолчать о происшествии обоюдно, и причин для беспокойства у вас не должно быть.
        Слуги облегчённо заулыбались, стали благодарить.
        — Благодарить меня ещё рано,  — они вновь затихли.  — Мы уезжаем завтра, но не в Польшу.
        — А… куда?  — осторожно поинтересовался Ян.
        — Вот выедем, а там посмотрим. Скажу позже. Но думаю, новость вам понравится, хотя и удивит.

* * *

        А в лесу, недалеко от развалин графского дома, накануне состоялся другой разговор, который мог произойти гораздо раньше, но задержался по объективным причинам. За двое суток, скользя по лесным чащам, разбойники вконец измотали отряд, высланный для их поимки. Отряд устраивал засады, пытался окружить уже обнаруженную шайку, преследовал разбойников, буквально, по пятам, иногда даже видя некоторых из них. Но каждый раз получалось, что они зря тратят силы, потому что там, где только что, вроде бы, были люди, оказывалось пусто. Из окружения тати выходили по какой-то никому, кроме них, не известной тропе; засады, о которых каким-то образом становилось известно, скучали без дела; преследователи тонули в болоте, хотя видели, как по этому самому месту только что прошли те, кого они искали.
        Грязные, уставшие, злые люди, выходившие из города с намереньем быстро найти и призвать к ответу лесных разбойников, потребовали у своих командиров возвращения в город. А как же разбойники? А, пусть их, остаются в лесу. Меньше надо в одиночку да по ночам разъезжать по здешним дорогам, тогда и разбойники не тронут. Рисковать жизнью и терпеть такие мучения, носясь по лесу неизвестно за кем, они больше не намерены. Что на это возразить, старший в отряде не нашёл, а поскольку отряд состоял не из солдат, а из простых горожан, пожелавших принять участие в избавлении уезда от разбойников, заставить их продолжить преследование было тоже невозможно. Вскоре они вернулись в город. Вернулись как раз в тот день, когда Элен была у бурмистра, только ближе к вечеру. А предыдущей ночью у атамана, наконец, нашлось время выслушать старика, принёсшего известие о приближении отряда. Старик сразу порывался рассказать что-то, твердил, что это важно, но атаман прервал его:
        — Это важно для всех?
        — Нет, для вас.
        — Тогда это подождёт. Сейчас важно спасти людей, а на разговоры и рассказы у нас ещё будет время после.
        Теперь же, в тишине ночного леса, лёжа, опершись на руку, у маленького костра, разведённого на дне оврага, он подозвал старика и спросил, о чём так настойчиво пытался он рассказать.
        — Дак, боюсь я, кабы поздно не было. Вам бы, барин, спервоначалу меня выслушать надобно было.
        — Ладно, Михей, не сердись. Что там за тайна у тебя?
        — Дак, не у меня… Послал ты меня, барин, проводить того молодого барина, значит. Ну, поехали мы. Уж почти до города добрались, когда солдатиков повстречали, что потом нас по лесам гоняли.
        — Да, не солдаты это, сколько раз повторять, Михей. Если б солдаты были — туго бы нам пришлось. А это — так, желающие поохотиться на людей.
        — Ну, про то не знаю, то вам видней, кто был. Не об том речь. От когда молодой барин на их осерчал, да после как проехали мы мимо благополучно, храни его Господь, так он и стал прощаться со мной.
        — Кто?
        — Да барин молодой!
        — А! Ну?
        — Ну… Прощаться-то он из кареты вылез, ко мне подошёл. Говорит что-то, а я на него гляжу… и ничё не понимаю, чё говорит. Слышать — слышу, а не понимаю. Всё думаю, откуда он мне знакомым кажется? Вроде знаю его.
        — Кого?
        — Да, барина того молодого! А он тут улыбнулся и пошёл себе к карете. А у меня ажно сердце захолонуло. Вспомнил я!
        — Да что ты вспомнил-то?
        — От если б вернуться лет эдак на пяток назад, я б подумал бы, что это ты, барин, стоишь передо мной да улыбаешься.
        — Я? Ты спятил?
        — Не, я в порядке. От — одно лицо! У меня ажно сердце…
        — Погоди ты, со своим сердцем,  — атаман сел, весь подобравшись.  — Он был похож на меня?
        — Ну, вылитый!
        — А ты не мог ошибиться? Может, показалось тебе?
        — Не, не могло того быть. Я ж хорошенько того барина разглядел, при солнышке. Только глаза у него другие, не как твои, батюшка. Кабы они серыми были — так одно лицо! Сперва-то, вроде, чёрными показались, а как улыбнулся — так синим и пыхнули.
        Атаман молчал. Мысль, пришедшая ему в голову, была дикой. Нет, этого не могло быть!.. И причём здесь Польша? Разговаривал пан Александр со своими слугами явно по-польски…
        — Эй, кто там есть, поди сюда,  — позвал он. К нему сейчас же подбежал паренёк.
        — Позови-ка мне тех, кто на прошлой неделе ляхов захватил. И тех, кто их к дереву привязывал!  — уже вдогонку бросившемуся исполнять приказ парню крикнул атаман.
        Вскоре перед ним стояли несколько человек. Оказалось, что во всём участвовали только они. Рассмотрев, кто перед ним, атаман кое-что вспомнил.
        — Ну-ка, подойди сюда,  — позвал он одного из мужиков и, когда тот подошёл, спросил: — Помниться, ты что-то говорил о ценностях, которые якобы имеются при себе у ляхов. Это ты откуда взял? Придумал или сам видел?
        Мужик знал, что лучше говорить правду. Лгать атаману не осмеливался никто.
        — Видал… Сам… Тока я ничё не брал! Богом клянусь!
        — Погоди. Я не обвиняю тебя ни в чём. Расскажи, что и у кого из пленников ты видел.
        Поняв, что наказывать его не собираются, мужик успокоился и начал чётко излагать всю последовательность событий. Как привязывали ляхов к дереву; как молодого барина всё никак не могли посадить прямо, он всё валился то на один, то на другой бок, потому как был без сознания; как другие ругались на своём языке; как за распахнувшимся воротом он увидел цепочку и шнурок и предложил товарищу посмотреть, что там.
        — И что там было?  — нетерпеливо прервал его атаман.
        — На шнурке — ладанка какая-то, не разобрал я. На ощупь — зёрнышки, вроде. А на цепочке — крестик, перстень и вроде монетка такая странная, формы необычной: вроде, круглая, а с трёх сторон выступы, а с четвёртой — как будто ручка. Вот, как у зеркальца бывает. Тока махонькая.
        — Подойди ближе. Смотри — такая монетка?  — атаман показал разбойнику то, что висело у него на шее на цепочке вместе с крестом. Тот наклонился, разглядывая вещицу, потом поднял удивлённый взгляд:
        — Ага, в точности.
        Атаман молчал, опустив голову. Потом спросил:
        — А перстень? Какой он?
        — Ободок гладенький, а камень богатый и как будто в кружеве золотом. И прозрачный. Цвет-то я в потёмках не разглядел, но показалось, что яхонт. Цену за такой и произнести страшно.
        Повисла тишина. Атаман сидел, закрыв лицо руками. Мужики переминались с ног на ногу. Михей, сидевший рядом, замахал им руками — мол, уходите, нечего здесь больше стоять. Те с радостью тут же испарились.
        Наконец, атаман поднялся и, как слепой, спотыкаясь, побрёл прочь. Михей следовал за ним. Выйдя из оврага, они пошли лесом, поднимаясь всё выше, в направлении высокого холма, с которого были видны развалины графской усадьбы. Видимо, дорога была хорошо известна Михею, поскольку он ничего не спрашивал, а лишь изредка вздыхал. На холме атаман остановился.
        — Михей, ведь это была она?  — вопрос прозвучал как-то робко и беззащитно.
        — Да, барин, думаю, она.
        — А как же… Мужское платье. Польский язык. Шпага. Может ли это быть она? Как это всё объяснить?
        — Что до объяснений — не моё енто дело. Только, чё ж платье? Платье можно, какое хошь нацепить. А что до шпаги, так ты, батюшка, вспомни: росла она сорвиголовой, прости Господи. Вечно с мальцами из деревни гонялась. Да и вы все еёные проделки скрывали, а в которых и сами участие принимали. Так чё удивляться? Она чему хошь, могла выучиться.
        — Но как мне её теперь искать?
        — Ну, далеко-то она навряд уехала. Може, в городе ещё. Там и искать надобно. Тем паче, что они — ляхи, а много ль ляхов в нашей округе бегает?
        — Как? Как я могу её искать в городе?! Как я войду туда, если даже от своих людей вынужден скрывать лицо? Посмотри, разве со мной можно разговаривать?  — и он сорвал маску. Под луной стали чётко видны страшные шрамы от ожогов с левой стороны лица.  — А она? Даже если я найду её, как покажусь ей таким? Зачем ей брат-урод, брат-изгой?
        Но Михея картина не покоробила. Он давно привык к виду своего любимого барина, которого когда-то вытащил полуживого, обгоревшего, бесчувственного из горящего дома. На его глазах, стараниями старой знахарки, жившей в лесу, как сказочная баба Яга, барин медленно поправлялся. Михей знал наизусть каждый шрам на его лице, он давно научился не замечать их. Для него барин был всё тем же красавцем Аленом, каждодневную заботу о котором граф Владимир Кречетов поручил ему, Михею.
        — И-и, барин. Не об том думаешь. Самому в город соваться и необязательно, пошли кого посмышлёнее. Вон, Ваньку, хоть. А что до вашего вида… От скажи, батюшка, коли б сестричка ваша сейчас рядом была, живая, но покалеченная, ты б отказался от ней? Побрезговал сестрой назвать? Испугался бы?
        — Нет.
        — То-то, что нет. Почему ж о ней так плохо думаешь? Ить ей так же одиноко, поди, как и тебе, барин. Ты, вот что, надевай-ка эту свою шапку кожаную, коль без неё не могёшь, да пошли назад. А поутру отправишь кого в город. Так?
        — Так.
        — Ну, вот и славно. Пойдём-пойдём,  — как маленькому приговаривал он молодому сильному мужчине. И тот, послушный, шёл с ним, только раз обернувшись, чтобы взглянуть на место, где жил раньше и мог бы жить сейчас. Но старик опять что-то тихо заговорил, и они вместе начали спускаться с холма.

* * *

        Вот так получилось, что когда Элен в сопровождении своих людей покидала город по дороге, ведущей в сторону польской границы, с противоположной стороны в него вошёл паренёк с узелком на плече. Он пришёл, чтобы выполнить поручение — узнать, где остановился барин-лях, который недавно был у них в лесу. Результат поисков обеспокоил его, и парень поторопился вернуться в лес. Там он сообщил своему обожаемому атаману, что молодой барин нынче утром выехал из города, чтобы, как он сообщил в гостинице, вернуться на родину.
        От этого известия атаман, неожиданно для всех, впал в ярость, а затем замкнулся и ни с кем не хотел говорить. Но время шло, от него постоянно ждали помощи, решения проблем, совета… Постепенно он вернулся к прежнему ритму своей жизни. Но теперь перед ним стояла главная задача: найти сестру во что бы то ни стало. Для этого было решено нанять несколько человек и послать их в Польшу. Это было сделать непросто, поскольку нужно было ещё найти таких людей. Кроме необходимых для поиска навыков они должны были знать польский хотя бы немного. Ещё больше всё осложнялось тем, что Ален не мог появляться в городе, поэтому приходилось поручать подбор другим. А время шло.

* * *

        Ничего не подозревавшая Элен направлялась в Санкт-Петербург. Дорога предстояла неблизкая, но ей было не привыкать. Ян с товарищами решил, что пан Александр захотел, наконец, сам увидеть город, о котором много говорили по всей Европе. По мере продвижения на север, пейзаж постепенно менялся. В лесах, тянувшихся по сторонам дороги, появлялось всё больше елей и ольхи. Редко встречались места с сосняками. Лес стал сумрачным и более влажным. То и дело попадались болота и болотца, которые здесь ухитрялись существовать не только в низинах. Постоянно приходилось пересекать речушки и ручьи, иногда при этом Элен была вынуждена выходить из кареты, которую слуги перетаскивали через вязкую грязь по берегам очередной речки. Пан Александр, лишний раз, подтверждая свою репутацию «странного» барина, ни разу не воспользовался помощью своих людей для переправы. Они должны были перенести его через грязь и воду, но он неизменно сам находил способ преодолеть преграду. То это был ствол дерева, лежащий поперёк русла, то — гряда камней, чуть видневшихся из воды, а то и просто мелкое место с дном, более твёрдым, чем там,
где переправлялись телеги, всадники и кареты, превратившие переправу в месиво. Правда, при последнем способе сапоги не всегда спасали, и пан Александр не раз садился в карету в промокшей обуви. Ночевали по-разному. Если попадался постоялый двор, считали это везением. Иной раз останавливались в деревне. В этом случае чаще всего оказывались все вместе на сеновале. В первый раз Ян удивился, что пан даже не раздумывал, стоит ли ложиться вместе со слугами. Он забрался с ними на сено, снял шляпу, шпагу положил рядом с собой вместе с двумя пистолетами, взятыми из кареты, улёгся, укрылся плащом и вскоре уже спал. Потом эта ситуация стала привычной.
        Но не всегда им везло. Пару раз им пришлось ночевать в лесу, у костра. И, как назло, оба раза шёл дождь. Дожди вообще зачастили в последнее время. Приходилось наспех сооружать навес, пристраивая его к карете, служившей защитой от ветра и косых струй. В этих случаях пан Александр проводил ночь в карете. Но где бы ни приходилось им ночевать, кто-то из них обязательно оставался в карете, возле спрятанного в тайнике ларца. Один раз эта предосторожность себя оправдала. И, как ни странно, это случилось не в лесу и не на постоялом дворе, а в деревне.
        Был черёд Яна сторожить ларец. «Сторожить» вовсе не означало, что нужно без сна коротать ночь. Требовалось просто устроиться спать внутри. Для этого из-под сиденья выдвигалось что-то похожее на небольшой табурет. Он ставился между передним и задним сиденьем, на него укладывалась подушка, в обычное время закрывающая половину переднего сиденья, и получалось нечто, вроде небольшого диванчика. На нём взрослому мужчине, конечно, было не вытянуться во весь рост, но провести одну ночь он мог вполне сносно. Таким образом, ларец оказывался в головах спящего человека. Яну, обладателю высокого роста, было очень непросто улечься на узком и коротком лежаке в карете. Он долго ворчал, пристраиваясь и так и сяк, и, наконец, задремал, привалившись к дверце кареты спиной.
        Пьяненький мужичок, возвращаясь с крестин, остановился, удивлённо разглядывая карету, невесть откуда взявшуюся во дворе его соседа. Он решил выяснить, не чудится ли она ему. Когда он подошёл поближе и убедился, что карета реальна, в нём проснулось любопытство: а кто это к соседу приехал и чего привёз? Мужичок подкрался к самой карете и тихонько потянул дверцу на себя. Дверца не поддавалась. Мужичок потянул сильнее. Безрезультатно. Внезапно, без всякой причины разозлившись, он резко и изо всей силы рванул дверцу…
        Яну во сне привиделось, что его сбросили с крутого обрыва. Но сон внезапно превратился в реальность, когда он, потеряв опору в виде запертой дверцы кареты, рухнул на землю, больно ударившись спиной. Неизвестно, что при этом пригрезилось пьяному мужичку, только он, внезапно тоненьким голоском, завопил: «Убива-аю-ют!» И уж вовсе не понятно, что показалось деревенской собаке, которая забралась под карету переночевать. Мужичка она прекрасно знала и поэтому на его запах никак не отреагировала. Проснувшись от грохота выломанной дверцы, шарахнувшись от упавшего почти ей на голову человека, невесть откуда взявшегося, ошалев от пьяного тенора, она с перепугу тяпнула мужика за ногу и умчалась подальше от этого страшного места. На шум и собачий визг среагировали все деревенские псы. Лай и вой стоял во всех дворах. К ним присоединялись вопли покусанного пьяницы, который от боли немного протрезвел и теперь, сидя на земле, крыл всех и вся, не скупясь на выражения.
        С сеновала, тараща спросонья глаза, вывалились «пан Александр» с остальными слугами. Выскочив в тёмный двор, не понимая, что происходит, пан пальнул из пистолета вверх. Грохот выстрела заставил сначала примолкнуть всех собак и мужика, но тут же всё возобновилось: псы неистовствовали, мужик кричал и ругался, но теперь же проснулась вся деревня. Люди выскакивали из домов кто в чём, кто-то крикнул: «Пожар!», и тут вовсе стало ничего не понять…
        Только приблизительно через час все, наконец, разобрались, что к чему. Вот уж когда не поздоровилось несчастному любопытному пьянчужке! Его ругали все, кому не лень, говорили, что от непутёвого другого и ждать нельзя. А поляки вместе с Элен, собравшись во дворе возле кареты, смеялись до икоты и колотья в боку. Даже Ян, потирая ушибленные при падении места, не отставал. Угомонились все лишь под утро, сумев подремать ещё пару часов. Но долго ещё, сидя в карете или седле, то тот, то другой весело фыркал, вспоминая беспокойную ночь в деревне.

* * *

        Когда подъехали к Санкт-Петербургу, моросил мелкий противный дождик. Было не то, чтобы холодно, но мерзко. Влажный, холодный, как будто липкий, воздух забирался под одежду, и от него не было спасенья. Ткань, казалось, вся пропиталась влагой и не защищала тело от холода. Руки и ноги стыли, как в мороз. Элен сидела в карете, нахохлившись, разговаривать не хотелось, не хотелось даже смотреть в окно. Там по обе стороны дороги тянулся бесконечный и какой-то неуютный, неприветливый лес. Она немного оживилась, когда карета, наконец, достигла предместий. Но оживление быстро угасло, уступив место мрачному удивлению и тоске: убогие домишки стояли по большей части пустые, часто даже не заколоченные. Там, где ещё было видно присутствие хозяев, не заметно было даже самого захудалого огородика. Картина мало изменилась и тогда, когда они въехали в город. Здесь тоже было безлюдно, а редкие прохожие только подчёркивали эту пустоту. Непривычно прямые улицы хорошо просматривались, чувствовалось, что строились они по единому плану. Но под ногами лошадей густо пробивалась трава, так что без всяких объяснений было
видно, что ездят здесь нечасто. Карета проезжала мимо маленьких и больших домов, среди которых много было каменных, некоторые больше походили на дворцы. Но эти хоромы по большей части пустовали. Всё это было так одинаково однообразно, что стало полной неожиданностью увидеть строящийся очередной дворец. Здесь жизнь ощущалась, хотя работающих людей было немного.
        Элен хотела, как всегда, снять комнаты в каком-нибудь постоялом дворе или гостинице при трактире. Но здесь это оказалось сложным делом. Трактиры были маленькими, комнат либо не имели вовсе, либо они были заняты. Да и самих трактиров в городе осталось немного. Проездив довольно долго в поисках жилья, Элен решила остановиться, хотя бы поесть. Они вошли в очередной трактир и расположились на лавках за столом. Стол в помещении с низким потолком был один, зато за него могли бы усесться одновременно больше десятка человек. Но сейчас здесь сидел только один мужчина уже в годах, хотя ещё крепкий, в одежде купца. Тёмно-русые волосы, всё ещё густые, вились тугими колечками, а такая же курчавая борода, прикрывающая ворот рубахи, была неожиданно рыжей.
        Оказавшись за одним столом, поляки и купец молчали недолго, скоро завязалась беседа. Говорила в основном Элен, остальные слушали и иногда переспрашивали у неё что-то, непонятое ими. Разговор крутился вокруг запустения, которое явилось для приезжих полной неожиданностью.
        — Э-эх, барин,  — вздохнул купец,  — это ты по свету здесь катался. Вот погоди, стемнеет, тогда действительно неприятно. Кто остался в городе — все по домам сидят, до утра на улицу носа не покажут.
        — А куда все делись?  — спросила Элен.  — Вроде, если учесть количество построек, людей должно быть много.
        — Так и было,  — кивнул головой купец,  — пока жив был наш государь — Пётр Лексеич. Ещё при царице Екатерине, жене его, которая после него правила, мало что поменялось. А как на престоле оказался другой Пётр, Второй, так всё и кончилось… Он, Пётр-то Второй, не любил этот город. Вот и уехал в Москву. Ну, и двор, конечно, с собой забрал. Там и жил, и правил. А куда двор — туда и остальные потянулись. Кому ж охота в неудобствах жить! И ветрено здесь им, и сыро, и улицы, вишь, не такие — прямые больно,  — он опять вздохнул.  — Вот и побросали свои дома новые, которые по велению Петра Лексеича построили. Лишь бы ко двору поближе… А за господами и работники разбежались. Посмотрели: что здесь делать-то? Нечего. Вот и разбрелись кто куда. И не сыщешь теперь.
        — А мы проезжали сегодня мимо строящихся домов. Это что? Кому строят, если все разбежались?
        — Да, строят… Мастера иноземные этим заведуют. Им деньги плачены большие за то, чтобы всё построить, вот они и отрабатывают, что б, ненароком, возвращать не пришлось. А так, что б кто своей охотой да для себя здесь чего строил — того нету.
        — А вы?
        — А что — я?.. Я тут свою выгоду блюду — на стройку провиант поставляю. Вот сейчас как раз собрался поехать по этой надобности в Москву. Так что, ежели остановиться захотите в городе — милости прошу, недели две мой дом пустым стоять будет. Оплаты мне никакой не надобно, приглядите за домом и ладно. Там, конечно, сторож останется, но оно всё надёжнее, когда в доме люди живут. Вы сколько тут задержаться думаете?
        — Всё будет зависеть от того, найдём ли мы одного человека.
        — А какого? Я многих знаю, кто в Санкт-Петербурге жил,  — с оттенком гордости сказал купец.
        — Графа Кречетова,  — решившись, ответила Элен. В конце концов, почему бы и не спросить, ведь никто же не знает, кем на самом деле является этот польский юноша, путешествующий по России.
        — Кречетова…  — протянул купец.  — Эх, барин, поздно вы искать его надумали. Нет больше графа, скончался лет шесть или семь назад.
        — Скончался? А что с ним случилось?
        — Такое, что и врагу не пожелаешь. Убили его. Мало того. С ним и детей его сгубили. Говорят — случайно всё вышло, да только не верю я. Но как бы там ни было, исход один: род графа прервался.
        — Так это, очевидно, вы говорите о старом графе. А мы разыскиваем молодого. Того, что унаследовал графский титул.
        — А-а… Этого…  — тон собеседника сразу изменился. Стало понятно, что говорить ему неприятно.  — А по какой такой надобности вы его ищете? Кто он вам?
        — Да никто,  — небрежно пожав плечами, ответила Элен. Она почувствовала смену настроения в голосе купца и решила, что лучше представиться совершенно посторонним, не заинтересованным ни в чём, человеком.  — Приятель, узнав, что я еду в Россию, просил, если буду в Петербурге, поспрашивать о нём. Зачем это ему — не знаю. Вот я и стараюсь что-нибудь узнать.
        — Ах, вон что. А почему в Петербурге? Ведь земли графские далеко отсюда.
        — Так ведь в столице наверняка кто-то должен знать о его сиятельстве. Мы с приятелем рассудили, что граф, скорее всего, постарается приехать сюда, ко двору. Мне ничего не было известно о том, что столицей вновь стала Москва.
        — Это вы правильно рассудили с вашим приятелем,  — проворчал купец.  — Он точно стремился быть поближе ко двору. Вот поэтому и сидит вместе со всеми в Москве.
        — Вы как-то неприязненно говорите о графе. Это с чем связано? Если, конечно, вы можете об этом говорить. Он вас чем-то задел?
        — Задел? Нет… Просто человек дрянной, не люблю таких. Гонору много. Всё «я» да «я», а сам — как то яблоко. Знаете, бывают такие: полежит немного, сверху так просто загляденье, а разрежешь — внутри всё сгнило. И болтают о нём всякое. Может, пустое, но больно уж часто повторяют разные люди одно и то же.
        — И что же говорят?
        — Так ведь это только слухи.
        — Я понимаю. Но мне же нужно будет что-то рассказать приятелю по возвращении. В Москву я не поеду, по крайней мере, в этот свой приезд, потому что нет на это времени, меня уже ожидают дома. А если о графе известно что-то нелицеприятное, то мой долг — предупредить приятеля. Пусть это даже слухи. Ведь говорят: дыма без огня не бывает.
        — Вы хорошо знаете русский язык, барин,  — кивнул купец,  — Прямо, будто росли в России,  — и, помолчав, продолжил: — Если б вы знали, как близки к истине ваши слова. Старого-то графа Кречетова вместе с детьми спалили в их собственном доме. Разное потом об этом говорили. Но некоторые слуги уверяли, будто видели перед тем, как начался пожар, нескольких господ, среди которых был человек, очень похожий на этого самого… который теперь графом стал. Но подтвердить никто не решился. Темно было, ночь, обознаться легко. А они почти все теперь молодому барину служат. Против него что сказать — себе дороже выйдет, а графа с детьми уж всё равно не вернёшь.
        Элен еле сдерживалась. Чтобы не выдать своих чувств и эмоций, она смотрела в стол. К концу рассказа ей удалось успокоиться, и она продолжила разговор.
        — Благодарю за такие откровенные слова. А вы не боитесь дурно говорить о графе? Говорят, в России с воцарением Анны Иоанновны возродили Тайную Канцелярию?
        — Да нет, не боюсь. Я ведь, барин, давно на свете живу, ещё при Петре Лексеиче начал торговлей заниматься. При нём и привык правду говорить. Оно, конечно, не всегда себе на выгоду получается, бывало, и страдал через это. Но всегда всё ладно заканчивалось. И душе спокойно, ото лжи она избавлена.
        — А что ж вы-то не поехали в Москву со всеми?  — решила сменить тему Элен.  — Там, наверное, доход-то больше?
        — А я и в Москве торгую, не только здесь. Можно было, конечно, и бросить сюда мотаться, да только обещал я провиант привозить, покуда стройка идёт. А обманывать не приучен.
        — А не зря всё это строительство? Город-то пустой.
        — Не скажите, барин. Вы пустого города не видели. Вот прошлой зимой, к примеру, волков аж на Невской Першпективе видели! Вот тогда и, правда, город пустым стоял. Сейчас уж возвращаться начали потихоньку. Не многие, конечно, но всё же… А и кто не вернулся, дома свои в порядок привести велели.
        — И что ж такое произошло, что они вдруг передумали?
        — А-а!  — поднял палец купец.  — Весть прошла, что матушка-царица вернуть двор в Санкт-Петербург намерена! И распорядилась, что б Дворец Зимний готов был её принять со всеми, кого она взять с собой пожелает, и что б город стал вновь таким же прекрасным, каким задумал его её Великий дядя, и что б корабли продолжали строить, как при царе Петре… Ну, вот и стали господа готовиться к возвращению. Не очень-то охота им обжитую Москву покидать, да ведь куда денешься?.. Ну что, барин,  — неожиданно закончил он, переходя на деловой тон,  — остановитесь в моём доме?
        — Да, благодарю, остановимся на несколько дней. Осмотрим город, да и поедем.
        — Что ж так мало в России пробыть хотите?
        — Да мы в России уже давно, а вот до Санкт-Петербурга только что добрались.
        — Ну, так вы на будущее лето приезжайте. Вот тогда и поглядите, каков этот город на самом деле!
        — Вы так уверены, что за год здесь всё изменится?  — сомневаясь, спросила Элен.
        — Точно говорю, измениться! Вы не знаете новой государыни. Она же из рода Петра! Всё по её будет!

* * *

        Обратный путь прошёл без всяких приключений. На том же постоялом двое, что и в начале путешествия, она рассчиталась и попрощалась с Яном и остальными сопровождавшими её в Россию людьми. Переодевшись и, на этот раз, переночевав, она отправилась домой в коляске, которая давно её здесь ожидала вместе с двумя слугами. Это были те, кто доставил её сюда из дома перед отъездом в Россию.
        Пану Буевичу стало известно о приезде Элен ещё до того, как она переступила порог дома. Весть принёс Гжесь. Он по поручению отца ездил с письмом и увидел знакомую карету, въезжающую в город. Случайно ли он оказался там или нет, можно судить по тому, что Гжесь последнее время с большим удовольствием брался за любое дело, которое могло привести его к городским воротам. Встретив карету, Гжесь не стал сопровождать её, не подъехал даже поприветствовать. Просто, убедившись, что это Элен, юноша поторопился домой предупредить всех о её возвращении. Так что к тому моменту, когда она сошла на камни двора, и Янош, и Войтек, и слуги уже стояли тут же, встречая её. Янош подошёл и обнял воспитанницу. Элен и не представляла, как она по нему соскучилась. И не только по нему. Элен стояла рядом с дядей Яношем, улыбалась, отвечала на приветствия, а внутри была растерянность: как же так? Она ездила в Россию, так далеко, чтобы увидеть свой родной дом, пусть и разрушенный, почувствовать себя опять на родине, а это чувство пришло здесь, в доме, в общем-то чужого ей человека. Пан Янош отстранился от Элен и, улыбаясь,
тихо спросил:
        — Что ж ты так задержалась? Мы уже волноваться начали. По всем расчетам выходило, что ты должна была вернуться давно.
        — Я знаю. Виновата,  — ответила она.  — Зато я побывала в Санкт-Петербурге.
        — В Петербурге?
        — Да.
        — И как тебе понравился город Петра?
        — Впечатлений много и они разные. Я потом всё тебе расскажу, дядя Янош.
        Все прошли в дом. Было много радости, шуток и даже слёз, которые пролила пани Мария по поводу усталого вида и осунувшегося лица своей питомицы. Но вот Гжесь так и не подошёл к ней, только издали наблюдая за встречей.
        К вечеру, когда все разошлись по своим комнатам, Элен и пан Янош сидели в его кабинете. Она рассказывала ему о своём путешествии. Единственное, о чём она умолчала, была история с разбойниками. Но она не могла нарушить своё слово, да и не считала этот эпизод таким уж важным. Янош слушал внимательно, иногда переспрашивал, уточнял. Когда Элен закончила рассказ, он, немного помолчав, спросил:
        — Так ты довольна поездкой?
        — И да и нет,  — подумав, ответила она.  — Мне не удалось ничего подробно разузнать.
        — Но ты побывала на родине. Это тоже много значит. Или нет?
        — Очень много,  — Элен вздохнула.  — Я видела, как тяжело живут после смерти отца люди в наших деревнях. Я знаю, что тот, кто называет себя графом Кречетовым, не интересуется ничем, кроме столичной жизни и доходов с имения. И теперь я знаю, что моё решение найти и наказать тех, кто виновен во всём этом и в моих личных бедах — правильное. И не отступлю.
        — Это понятно… Но я ожидал услышать от тебя слова о твоих ощущениях от посещения родных мест. Может быть, о воспоминаниях.
        — Там всё родное но…  — Элен говорила медленно, казалось, она раздумывала, как точнее выразить то, что чувствовала,  — от этого хочется спрятаться. Я надеялась встретиться со своим детством, но эти места больше ничем не напоминают мне о нём. Если бы не ларец мамы, то, кроме горечи, я ничего бы не ощутила.
        — Кстати, о ларце. Как ты намерена поступить с этими ценностями?
        — Я думала об этом. Там есть несколько вещей, которые я хотела бы непременно сохранить. Во-первых, потому что это память о маме, а во-вторых, потому что они великолепны, вряд ли кто-то ещё может похвастаться такими. Одна из них — комплект, серьги и ожерелье из рубинов. В них мама была изображена на портрете. Всё остальное может послужить мне источником средств для осуществления задуманного.
        — Ну, средствами тебя обеспечить я и сам могу,  — нахмурился Янош.  — Мне кажется, что лучше пока сохранить ларец в неприкосновенности.
        — Дядя Янош, ты всегда тратил на меня и мои причуды столько, сколько было необходимо, столько, сколько не всякий родной отец потратил бы на свою дочь. Я сознаю это и благодарна тебе. Но, если я способна сама нести какую-то долю расходов, то почему не сделать это?
        — Ну, хорошо,  — Янош счёл за лучшее не спорить и перенести разговор об этом на другой раз,  — сейчас говорить ещё не о чем. Скоро ты отбудешь в школу (если не передумала, чему я был бы несказанно рад), где тебе деньги не будут нужны, разве только на карманные расходы, если ты собираешься иногда выходить в город. А вот когда вернёшься — поговорим. Согласна?
        Элен, улыбнувшись, кивнула. От неё не укрылось желание дяди уйти от разговора. Она тоже не хотела сейчас настаивать. Ещё будет время.

* * *

        Элен была дома вот уже два дня, а с Гжесем так и не говорила. Это было странно. Ей казалось, что после её долгого отсутствия им найдётся, о чём поговорить, что рассказать друг другу. От него она не скрыла бы историю с разбойниками, наоборот, Элен предвкушала, как будет всё описывать… Но Гжесь постоянно оказывался занят. То его вовсе не было дома, так как он уезжал или, чаще, уходил с поручением отца или пана Яноша, то возился на конюшне, то просто не выходил из своей комнаты. Но вот как-то Элен увидела его в коридоре, уходящим в противоположном направлении.
        — Гжесь!  — окликнула она. Он остановился, обернулся. Потом сделал несколько шагов навстречу.  — Гжесь, мы с тобой так и не встретились ни разу с тех пор, как я вернулась.
        — Почему же? Я встречал тебя вместе со всеми.
        — Да, я видела, встречал,  — согласилась Элен,  — но нам не удалось поговорить.
        — О чём?
        — То есть как, о чём? А о чём мы с тобой говорили раньше?
        — Ну, это когда было! Мы были детьми.
        — Разве так много времени прошло с моего отъезда в Россию, что всё изменилось?
        — Нет, это произошло раньше.
        — Что произошло, Гжесь?  — Элен искренне не понимала, что он имеет в виду.
        — Мы повзрослели. По крайней мере, я. У каждого из нас теперь своя жизнь.
        — И что? Повзрослев, ты не хочешь со мной разговаривать?
        — Да нет. Просто не о чем,  — вновь сказал Гжесь, не глядя ей в глаза.  — Ты добилась своего — стала лучшей и скоро уедешь продолжать учиться. А я… Я не смог дотянуть до твоего уровня. Это оказалось не для меня.
        — Гжесь… И ты из-за этого… Но это же глупо! Мало ли, кто что умеет делать немного лучше других! Разве это мешает дружить?
        — Я согласен, глупо,  — похоже, он услышал только одно слово из фразы.  — Я наверно и сам глупый, только не понимаю этого. Со стороны всегда видней. Вот поэтому и не стоит со мной разговаривать. Вдруг моя глупость заразна?  — и, невесело усмехнувшись, он повернулся и ушёл.
        Элен растерянно смотрела ему в след. Неужели он обиделся на то, что она скоро уезжает? Ведь не может же быть, что он завидует! Но она не остановила его и больше не делала попыток заговорить.

* * *

        Незаметно пролетела неделя. В начале второй пан Янош подошёл к Элен, встретив её в саду.
        — Если ты не передумала, нужно собираться. Занятия начнутся через три дня. Времени осталось мало. Если завтра утром выехать, то, как раз, успеем. Останется время слегка осмотреться и устроится.
        — Ты поедешь со мной, дядя Янош?
        — Да, я всегда присутствую на первых занятиях. А потом сдам тебя на попечение Штефану и уеду. Он будет твоим денщиком.
        — Денщиком?  — удивилась Элен.  — Разве мне будет нужен денщик?
        — А как же. В школе они есть у каждого ученика-курсанта. Или студента — это как кому нравится говорить. Не беспокойся,  — сказал Янош, увидев в глазах Элен тревогу,  — он, во-первых, в курсе всего, а во-вторых, и у курсантов и у денщиков есть свои комнатёнки. Так что жить ты будешь одна. А Штефан — мой самый верный слуга и, можно сказать, друг. Он со мной всю жизнь.
        — Спасибо, дядя Янош,  — Элен поняла, что нельзя ответить иначе, не обидев пана Яноша. А немного погодя, всё обдумав, она решила, что и в самом деле, хорошо иметь рядом надёжного человека, который всегда сможет помочь.
        На следующее утро Элен уехала в «очень хороший пансион при монастыре». То, что с ней ехал Штефан, объяснялось просто. Там была нехватка мужской силы, поэтому пану Яношу разрешили прислать слугу, хотя обычно девицы приезжали одни. А так он будет рядом. Пани Мария опять пролила немало слёз по поводу расставания с Элен, много причитала и убеждала всех в ненужности такого обучения вдали от дома.
        Провожали Элен опять все вместе. И опять Гжесь не подошёл к ней, ограничившись тем, что помахал рукой издали.

        Продолжение обучения

        Эта школа ничем не была похожа на предыдущую. Здесь занимались не беспечные мальчики, за которых заплатили отцы, и которые особо не утруждали себя на занятиях. Это, конечно, не означало, что молодые люди так ничему и не научились, но всё было для них несерьёзно, всё было скорее игрой. В этой школе находились только те, кто собирался сделать фехтование основным занятием своей жизни. Среди них были люди, готовившие себя к военной карьере; были просто неуёмные дуэлянты, смысл жизни которых заключался в том, чтобы спровоцировать кого-нибудь на поединок; были будущие телохранители важных особ; но были и те, кто выбрал себе в качестве источника заработка чёрное ремесло — наёмные убийцы; наконец, были и те, кому просто нравился сам процесс фехтования, они не имели никакой особой цели. Но последних было мало, и они были совсем юные. Вот в такую разношёрстную компанию и попала Элен.
        Главные ворота открывали вид на ухоженный роскошный цветник и за ним — небольшой фонтан. Справа и слева от ворот находились небольшие помещения для охраны. Само здание школы имело форму буквы П с равными сторонами. Вход был с внешней стороны перекладины этой буквы. Внутри постройки располагался квадратный внутренний двор. Территория была огорожена высокой чугунной оградой в виде копий, воткнутых древками в каменное основание.
        Фасадную часть здания занимал комендант школы с семьёй. Вернее, он занимал левую её часть. В правой части располагались комнаты, в которых останавливался пан Буевич, когда приезжал сюда. Часто вместе с ним бывал и пан Морозевич с сыном. На верхнем, третьем, этаже комнаты занимали два преподавателя школы и лекарь.
        Семья коменданта состояла из жены — молодой привлекательной особы с вредным характером, считавшей, что богатый, но не первой молодости, муж должен постоянно чувствовать вину за разницу в возрасте и, соответственно, за «её загубленную молодость» и поэтому всячески её ублажать. Поскольку её муж придерживался другого мнения, она постоянно старалась найти того, кто готов был делать это вместо него.
        В правой боковой части здания располагались помещения для занятий — большой и малый залы. Занимались или здесь или, если позволяла погода, во внутреннем дворе. В левой части были комнаты для курсантов. Каждый из них имел своё, хотя и небольшое, помещение, состоящее из двух комнат. В первой, совсем крохотной, проходной и без окон, размещался денщик, а во второй — сам курсант. Окна комнат выходили в сад, тянувшийся неширокой полосой вдоль обеих боковых стен здания. Собственно говоря, это были не окна, а застеклённые двери. На первом этаже они выходили прямо в сад, а на втором — на длинный общий балкон, тянувшийся вдоль стены и имевший спуск на землю.
        Позади школы стояли конюшня, каретный сарай, кузня, сенник и т. д. Их от сада и внутреннего двора отделяла невысокая ограда. Этот хозяйственный двор имел свои ворота, ведущие на противоположную главным сторону. Эти ворота тоже охранялись, но не так строго, как главные.
        Вот так выглядела школа, в которой двадцати отобранным курсантам предстояло провести ближайшие семь месяцев. Отбор проходил очень просто. Всем прибывшим предлагалось разбиться на случайные пары и поочерёдно продемонстрировать своё умение преподавателям. Один из них был поляк, пан Тадеуш Стоцкий, другой — немец, герр Эрих Нейрат. Пан Стоцкий, высокий, статный, с великолепными русыми волосами, производил бы величественное впечатление, если бы не был от природы столь подвижен, что не мог ни минуты сидеть спокойно. Это не означало, что он был суетлив или неловок. Его движения всегда были изящны и точны. Герр Нейрат являл собой полную противоположность. Это был высокий худой человек с соломенного цвета волосами, белыми бровями и ресницами. Двигался он как будто с ленцой, взгляд светло-голубых глаз был неизменно спокойным, даже немного сонным. Но эти сонные глаза замечали каждую мелочь.
        Вот эти двое и наблюдали за поединками. Здесь было совершенно не важно, кто выиграл, кто проиграл. Учителей интересовало владение оружием, уверенность человека, его умение правильно оценить незнакомого противника. В результате, нескольким молодым людям было отказано. Никаких объяснений им не дали, просто сказали, что не возьмутся их учить. Это решение преподаватели принимали вместе с паном Буевичем, также присутствовавшим здесь.
        Наконец, отбор был завершён, и принятых пригласили пройти в их комнаты, занятые для них денщиками. Штефан ждал Элен в комнате на втором этаже приблизительно в середине коридора. Не успели курсанты осмотреть свои «апартаменты», как их пригласили в зал. Там их встретили оба учителя, но уже без пана Буевича. Когда все собрались, вперёд вышел пан Стоцкий.
        — Разрешите представиться. Моё имя — пан Тадеуш Стоцкий. Я буду одним из ваших учителей. Вторым будет герр Эрих Нейрат,  — второй из учителей коротко поклонился.  — Вас мы будем называть только по именам, поскольку часто курсанты нашей школы не хотят обнародовать свои фамилии. Это их право. Чтобы уравнять в правах всех, нас вы тоже можете называть по именам. Это я думаю, возражений не вызывает ни у кого?  — он оглядел слушавших его молодых людей.  — Хорошо. Теперь о том, что вас ждёт. За время пребывания здесь вы поймёте, что все ваши навыки, которыми вы все, несомненно, гордитесь, в сущности — пустое место. Или, у некоторых из вас, почти пустое,  — заявил он.  — Вас научат держать в руках немного другое оружие, отличное от того, к которому вы привыкли. Вы узнаете, что шпага может иметь совсем другой вид. Среди вас, я думаю, есть те, которые знакомы с ним, но есть и те, для которых всё будет в новинку. Это, прежде всего, касается тех, кто до сих пор обучался у пана Буевича. Оружие, которым вы будете работать здесь, не даёт возможности наносить рубящие удары, но зато те приёмы, которые вы освоите,
помогут вам в поединках быть быстрее противника, наносить удары легко и не открываться, ведь укол не требует замаха. Кроме того, вы научитесь не замечать того, что дерётесь, например, на краю крыши; сможете фехтовать, балансируя на узком мостике или бревне; будете легко вести бой против двух противников, а с некоторым усилием — против трёх. Некоторым из вас удастся короткое время выдерживать атаки и четырёх человек без ущерба для себя… Но всё это состоится только при условии прилежания и настойчивости с вашей стороны.
        — Ну, и, разумеется, и то и другое может оказаться напрасным, если вы не будете соблюдать правила нашей школы,  — продолжил речь своего коллеги герр Нейрат.  — Их немного, и запомните вы их легко. Сложнее будет заставить себя придерживаться этих правил. Итак. Никаких отлучек без разрешения коменданта школы не может быть. Если вы будете пойманы на нарушении этого — немедленное исключение. Нельзя опаздывать и из разрешённых отлучек. Это тоже считается грубым нарушением, как и предыдущее, но в этом случае будет рассмотрена причина опоздания, которая может повлиять на решение об исключении. Третьим грубым нарушением, приводящим к тем же последствиям, является случай, если кто-то приведёт на территорию школы постороннего человека. И абсолютно не важно, кто это будет — мужчина или женщина. Все ваши нарушения будут фиксироваться комендантом. Три небольших взыскания приравниваются к одному грубому. К мелким относятся, в частности, пререкание с учителем или комендантом, или стражниками, или лекарем; провоцирование конфликтов; небрежное отношение к оружию и много других. Вы их усвоите по ходу дела.
        — Те, кто не согласен с нашими требованиями,  — опять заговорил пан Стоцкий,  — или считает их для себя невыполнимыми, может покинуть школу прямо сейчас,  — он оглядел молчавших учеников и продолжил: — Имейте в виду, что тот, кто останется, больше не будет иметь возможности просто уйти, забрав свои денежки. То есть вы-то уйти сможете, а вот ваши деньги останутся. Молчите? Значит, все согласны? Хорошо. В таком случае, прошу выбрать себе оружие из того, которое вы увидите, если посмотрите направо.
        У стены зала красовалось десятка три клинков в специальной стойке. Здесь были шпаги с однотипными рукоятками без украшений и знаком школы на регардах. Взяв в руки один из них, пан Стоцкий продолжил:
        — Обратите внимание на форму оружия. Клинок широк у рукоятки, а дальше становится всё более узким. Как вы сами можете догадаться, тонкая часть не предназначена для парирования ударов, эту задачу выполняет широкая часть. На сегодняшний день это лучшее оружие, созданное для поединков. Он носит название колихемарде.
        — Выбранный вами клинок,  — теперь говорил герр Нейрат,  — станет вашим постоянным спутником на протяжении всего обучения. Никакое другое оружие в школе использоваться не должно. Это понятно?.. Хорошо. Прошу, разбирайте.
        Разобрали шпаги быстро. Глядя на то, как ученики поглядывают на оружие других, пан Стоцкий улыбался.
        — Да, вы правильно заметили, шпаги разной длины. Все помнят, что на дуэлях строго соблюдается правило о том, что оружие должно быть одинаково. Но здесь мы учим вас не поединкам по правилам, а поединкам без правил. По этой же причине время от времени некоторым ученикам (каждый раз разным) будут выдаваться клинки других образцов, среди которых, несомненно, будут и такие, к каким кто-то из вас привык.
        — На сегодня — всё. Все свободны,  — подытожил герр Нейрат.  — Познакомьтесь со школой и между собой. Вечером вас ожидает небольшой праздничный ужин. Этот день станет последним, праздно проведённым вами, на ближайшие семь месяцев.
        Все потянулись к выходу. Внезапно Элен почувствовала чью-то руку на плече.
        — Герр Ален, останьтесь. Я хотел бы с вами поговорить,  — сказал учитель.
        Они остались с ним в пустом зале. Герр Нейрат молча смотрел на Элен ничего не выражающими светлыми глазами, полуприкрытыми тяжёлыми веками. Наконец, он произнёс:
        — Разрешите, будьте любезны, моё небольшое затруднение. Я привык угадывать или знать наверняка причины, приведшие человека заниматься в эту школу. В основном, это не составляет для меня никакого труда, поскольку таких причин на самом деле немного. Но вот в вашем случае я зашёл в тупик. Ни один из известных мне вариантов вроде бы к вам не относится. Быть может, вы согласитесь помочь мне понять. Это не праздное любопытство. Зная, зачем вы здесь, я смогу сделать ваши занятия более эффективными. Так вы поможете мне понять?
        Элен помолчала. Потом решила, не уходя далеко от истины, дать всё же обтекаемый ответ.
        — Желание справедливости.
        — Справедливости? Для кого? Для всех?  — поднял белёсые брови учитель.  — Вы хотите изменить мир?
        — Нет. Конечно, не для всех, хотя это быть может и было бы заманчиво. Я имею в виду себя.
        — Справедливость по отношению к самому себе… ммм… Значит, надо полагать, она кем-то была нарушена, и это вас раздражает или гнетёт. Я правильно понял?
        — Да, вы правильно поняли.
        — И вы хотели бы наказать виновников совершившейся несправедливости?
        — Да.
        — Ну, так это обычная месть!  — почему-то обрадовался учитель.  — Значит, я почти угадал. Что ж, месть — весьма весомая мотивировка… Если только вы уверены в своём желании.
        — Абсолютно.
        — Вы столь молоды, я бы даже сказал юны. Неужели есть кто-то, кому вы намерены мстить, причём всерьёз?
        — Да, есть.
        — И вы уверены, что без этого спокойно жить не сможете?
        — Не смогу.
        Учитель помолчал, внимательно глядя Элен в глаза. Она выдержала взгляд, не отвернувшись.
        — Если я не ошибаюсь, вы приходитесь племянником пану Буевичу?
        — Да, пан Янош — мой дядя.
        — И вы, очевидно, имеете всё, о чём другие юноши вашего возраста могут только мечтать: положение, достаток, исполнение прихотей?
        — Да, это так.
        — В таком случае, я предлагаю вам ещё раз подумать, так ли уж необходима вам эта школа? Не лучше ли постараться забыть всё, что привело вас сюда? Я видел вас в поединке и должен сказать, что это было весьма недурно, вы выступили достойно. Такого уровня фехтования вполне хватит для обычной жизни.
        — Забыть? Нет. Вы не понимаете,  — покачала головой Элен.
        — Не понимаю,  — подтвердил герр Эрих.
        — Вы говорите, что сейчас я имею всё, чего хотят, но не имеют другие. Но зато у них есть то, чего меня лишили — семья, родители, свой родной дом. Да, дядя Янош любит меня, и я его люблю тоже, он относится ко мне так, как мог бы относится к собственным детям, он заменил мне отца. Но… У меня был отец. И его не стало. А те, кто виновен в этом, живут. И живут прекрасно, пользуясь тем, что им не принадлежит.
        Герр Нейрат опять помолчал. Потом заговорил о другом, давая понять, что не намерен комментировать услышанное и принимает всё, как есть.
        — Хотел бы вас предупредить. В этой школе обучение идёт боевым оружием, без, так называемой, защиты. Поэтому возможны травмы. Пан Буевич говорил вам об этом?
        — Нет.
        — Теперь вы знаете. Вас это не смущает?
        — Нет.
        — Хорошо. Теперь другое. Учитывая ваш… э-э-э… столь юный возраст и столь далеко идущие планы, я мог бы предложить вам немного облегчённый режим хотя бы на первое время, пока вы…
        Элен прервала его, подняв руку и покачав головой:
        — Нет-нет. Ни возраст, ни то, что мой дядя — хозяин школы, не должно ни на что влиять. Я хочу обучаться на общих основаниях. Если не смогу, не выдержу — уйду. Пусть это и будет моим преимуществом перед другими — ведь мне не нужно бояться потерять деньги, отданные за обучение,  — усмехнулась Элен.
        — Что ж, пусть будет так,  — прищурившись, задумчиво произнёс герр Нейрат.  — Мне только легче. Но имейте в виду: будет трудно.
        — И что?  — пожала она плечами.  — Разве было просто научиться тому, что я уже умею?
        — Но этому вы учились постепенно, а здесь всё достаточно сжато.
        — Вы сказали, что я неплохо фехтую. Но при этом вы не знаете, что впервые шпага попала мне в руку меньше двух лет назад. Причём эта шпага была тяжелее той, что сейчас нам выдали.
        — Два года? Это впечатляет… Чему вы улыбаетесь? Я сказал что-то смешное?
        — Нет, просто вы повторили любимое слово дяди и его друга.
        — Да? Может быть… Ну, что ж, если вы уверены в своих силах, то я вас больше не задерживаю.
        Они раскланялись, и Элен удалилась в свою комнату. Пора уже было переодеться для ужина.

* * *

        — Удар справа! Слева! Резче! Ещё раз!
        Они занимались во дворе. Их противниками, уже который день, были чучела.
        — Нет! Плохо! Никуда не годиться!
        — Герр Эрих, а почему нам нельзя пользоваться своим оружием?
        — Я не понял, что за посторонние разговоры во время занятия? Сутки карцера! Марш!… Остальные продолжают! Удар справа! Слева!..
        Занятия чередовались. То они отрабатывали каждый удар в замедленном темпе, двигаясь как во сне, то упражнялись на чучелах, набитых соломой и тряпками, но ни разу ещё не было ни одного поединка. Эти занятия перемежались то с бегом по двору и саду, то чехардой, которая была бы просто весёлой забавой, если бы в неё не заставляли играть по часу подряд. Кроме этого они бегали по узкой доске, положенной на два чурбана, учились падать разными способами, которые давали возможность остаться целыми, не вывихнув руку или ногу и не сломав шею.
        Герр Нейрат на занятиях выглядел, как рабовладелец на плантациях: губы сжаты, левая рука на эфесе шпаги, в правой — бич. Любая оплошность — и этот бич тут же взвивался и очень точно находил жертву. Особо больно не было, зато было очень обидно.
        Пан Стоцкий не отставал. Вид его не был столь грозен, как у немца, но и он бичом владел превосходно.
        — Нет, пан Ален, слишком длинный и медленный выпад! Резче, а не длиннее! Повторить! Ещё! Нет, плохо. Ещё!
        Голова шла кругом от этой карусели. А ещё говорили, что нельзя без разрешения покидать школу. Какое там покидать! Тут до кровати-то не знаешь, как добраться. Юзеф находился в таком же состоянии. Они, встречаясь в коридоре возле комнат, не имели сил даже на короткий разговор. Только обычное приветствие, вежливый поклон и — к себе, отдыхать.
        Как-то раз после нескольких часов подряд, проведённых в зале (погода стояла мерзкая, и чучела перенесли в помещение), Элен вошла в комнату и со стоном повалилась на кровать, не сняв даже перчатки. Штефан тут же оказался рядом.
        — А, ну-ка, давайте я вам помогу. Перчатки… Сапожки… Камзол…  — приговаривал он, снимая всё это с Элен.
        — Всё болит,  — внезапно пожаловалась ему Элен.  — Особенно ноги. В них как будто что-то гудит.
        — А что ж вы хотите? Прыгаете целый день на них, конечно, загудят. Давайте-ка я вам их чуток разомну.
        Элен с удивлением привстала на кровати.
        — Да не бойтесь. Вот увидите, вам сразу легче станет.
        Он присел рядом, положил себе на колени одну её ногу и стал аккуратно поглаживать, тихонько пощипывать, слегка растирать.
        — Как хорошо… Откуда ты знаешь, что нужно делать?
        — Да я ж ещё пану Яношу, когда он молоденький был, помогал. Раз один какой-то лекарь был у него и показал, как нужно сделать, чтобы не болело. Я и запомнил.
        — У него что, тоже ноги болели?
        — У пана Яноша-то? А как же. И ноги, и руки. Намашется своей шпагой, а потом ко мне — Штефан, помоги, руки из плеч вываливаются, ноги не ходят. Вот я и делал, что мог. Сначала-то не особо получалось, ведь сам был почти мальчишкой, мало чего умел, но потом как-то пошло дело. Частенько приходилось с ним возиться. Он-то, пан Янош, шустрым был, на месте не сидел, всё бежать ему надо было куда-то. А то придумал такую штуку. Встретится со своими сверстниками, такими же сорвиголовами, и давай соревноваться: кто дольше биться будет.
        — На шпагах?
        — А как же, известно, на шпагах. Вот прыгают они, прыгают… А уговор был такой, чтобы, значит, не учитывать, кто лучше, кто хуже, а просто махать да махать вашей этой шпагой. Кто устал — тот из игры выходит. Пан-то Янош всегда последним оставался. Как бы ни устал, не сдавался. Упрямый. Да гордый. Вот после эдаких упражнений он ко мне, бывало, и бежит: помоги. Да ненадолго его хватало, опять убегал. Это уж он после остепенился. Вот аккурат в то время, когда с батюшкой вашим они сошлись.
        — С моим отцом?  — Элен села на кровати. Тихого умиротворения от рассказа Штефана — как ни бывало.  — Как это было? Я ничего об этом не знаю.
        — Вы ложитесь, ложитесь. А я расскажу.
        — Почему же мне дядя сам ничего никогда не говорил? Я знаю только, что они дружили, а как эта дружба началась — не знаю.
        — Да история больно печальная. Вот он и не хочет говорить об этом. Начнёшь рассказывать — опять, как заново, переживать будешь. А вспоминать ему тяжко.
        — А ты откуда всё знаешь?
        — Здрасьте, вам! Я ж с ним с его юности всегда рядом. Кому и знать, как не мне.
        — Ну, рассказывай, рассказывай!
        — История эта началась, когда ещё пан Янош с вашим батюшкой не встретились. Полюбил мой пан хорошенькую девушку. И она его тоже, конечно. Только вот родители её были люди богатые, не хотелось им отдавать дочь за пана Яноша. Род его знатный, старинный, да вот много денег они не имели. Родителей к тому времени он схоронил, а дом, в котором вырос, пришлось заложить, чтобы было, на что жить. Но сердцу-то не прикажешь. Вот они с той девушкой и надумали убежать вдвоём да обвенчаться. Сговорились — когда, пан Янош с ксёндзом договорился. Ну, и вроде как всё получилось: Кристина (так ту девушку звали) к нему вышла, мы все сели верхом и поскакали. Я-то вместе с паном Яношем был, а панна Кристина с собой служанку взяла. Вот уж не знаю, как там всё получилось, да только узнали у панны дома о её побеге. Ну, и в погоню бросились. Мы-то отъехать порядком успели, только догонять они нас стали — кони у них, вишь, хорошие были. Кристина, как только поняла, что нас догоняют, сразу к пану Яношу: лучше убей, я домой не вернусь, меня замуж отдадут завтра же! Пан Янош нам говорит: скачите, мол, а я их здесь задержу.
Кристина опять в слёзы: если убьёшь отца или братьев, нам вместе уже не быть! Мол, кровь моих родных между нами встанет. Тут мой пан обещал ей, что никого не тронет, только задержит. Говорит, а сам лошадь сдерживает, а мне рукой машет — мол, уводи женщин поскорее. Я лошадей панны и служанки её под уздцы ухватил, да поскакал вперёд. Своим-то конём я одними ногами управлять мог. Вот скрылись мы, а пан Янош остался. На землю спрыгнул, да за кустом и стал. Не видно его. Решил он коней под преследователями пострелять. Он уже тогда стрелял отлично. Вот они из-за поворота вымахнули, а он — бах! Бах! Бах! Троих коней уложил, ещё один споткнулся, упал, а ещё два перепугались, всадников скинули и умчались куда-то. И всё бы получилось наилучшим образом, только панна Кристина, как услышала выстрелы, прямо как с ума сошла: думала, что нарушил пан Янош обещание и палит в отца её и братьев. Вырвала у меня из руки поводья и назад! А отец её с тремя сыновьями да с двумя слугами тоже стрелять начали. Только ведь ночь была. Хоть луна и светила, а всё равно темно, не видно, в кого стрелять. Пан Янош так за кустом и
стоит. А тут вдруг конь по дороге несётся, как оглашенный. Вот чья-то пуля и нашла жертву… Конь-то дальше поскакал, а панна Кристина на землю упала… Пан Янош, как увидел это, так к ней и кинулся, забыв, что стреляют по нему. Потом как вскочит, как закричит: «Вы убили её! Убили!» и — к ним. Те вроде опешили сначала, а потом, как дикие звери, на него кинулись. Пистолеты да ружья заряжать уж некогда было. Мы как раз со служанкой к этому времени вернулись. Она к хозяйке бросилась, а я стою, как истукан и что делать не знаю. В такой драке, когда господа дерутся, мне делать нечего. Потом разобрался, что там ещё и слуги мелькают, всё норовят пану моему в спину зайти, да хватить его по голове дубинкой. Вот эти противники по мне были! Один-то и не понял, поди, что на него такое налетело. Может, подумал, медведь, а может, ничего не подумал, потому как не успел. Я ему в ухо кулаком съездил, он упал и не вставал больше. А другой своей дубинкой меня успел огреть. Да только это он зря сделал, я разозлился ещё больше. Не знаю, как только вспомнил, что убить мне его нельзя. Ведь пока разберутся что к чему, мой пан
один останется. Ну, руку-то этому пакостнику я сломал, чтобы больше не лез ко мне со своей глупой палкой. Хотел ещё и ноги переломать, да он так шустро от меня побежал, что я попросту не догнал бы его. Но пану Яношу всё одно трудно приходилось. Как бы он хорошо ни сражался, а когда против тебя четверо бьются, худо. Сначала-то пану его боль да злость помогали, а потом подустал он, еле отбивался. Я уж думал, возьму грех на душу, стукну хотя бы одного. Ну, не мог я спокойно смотреть, как моего пана убивают! И тут, откуда ни возьмись, ещё конь летит. Я думал, помощь к отцу с сыновьями подоспела. А всадник с коня прыг, и кричит так это грозно: «Обернитесь, трусы, чтобы я вас в спину не ударил!» Вот и стало тогда пану Яношу полегче.
        — Это был мой отец?  — спросила Элен. Штефан уже закончил возиться с её ногами, и она лежала, опираясь на локоть, заворожённо слушая денщика.
        — А то как же? Он самый. Они встали спина к спине и — ну, махать шпагами. Сразу всё поменялось. Те-то не ожидали подмоги похитителю и, хоть их было четверо против двоих, уж не так уверенно дрались. Наверное, пан Янош с вашим батюшкой кого-нибудь тогда убили бы, а может, и не одного, больно искусны они были. Да только тут панна Кристина голос подала, отца звала. Он и шпагу выронил. Тут все остановились и к ней кинулись. И я тоже подошёл. Посмотрел и понял, что недолго бедняжке жить осталось. Уж больно рана серьёзная. Крови много натекло. Отец перед ней на колени встал, наклонился, а она ему и говорит: «Ты прости меня, но люблю я Яноша, не могла по-другому поступить. Ты его не вини, мы бы с ним счастливы были. А убивать он вас не собирался, слово мне дал. Обещай,  — говорит,  — мне, что не будете вы его в моей смерти винить. Я сама виновата, не поверила ему». Ну, что отец мог сказать? Обещал, конечно, клятву дал, что ни он, ни сыновья его не будут считать пана Яноша виноватым. Говорит, а у самого — слёзы. Потом панна велела Яноша позвать, попрощаться. И как он подошёл, попросила поцеловать себя, как
жену. Он наклонился, поцеловал её в губы, она улыбнулась, вздохнула и померла.
        — Пан Янош тогда словно обезумел,  — после паузы продолжил Штефан,  — Никак не хотел никого к панне подпускать. Плакал. Потом поуспокоился немного, а говорить не может. Трясёт его всего. Тогда батюшка ваш много помог. И лошадей оставшихся поймал, и носилки придумал из плаща сделать, на которые панну Кристину уложили. Потом со мной вместе пана Яноша домой проводил. Упросил я его тогда остаться у нас пожить, потому как боялся я, что б мой пан чего над собой не сделал. Пан Владимир, батюшка ваш, слава Всевышнему, согласился. Мне одному не уследить было бы. А пан Владимир и спать-то ложился на пол, поперёк двери, чтобы, значит, заметить, если пан Янош выходить из комнаты ночью надумает.
        Вот так и познакомились они. Когда пан Янош отошёл немного, горе притупилось, к нему отец Кристины явился. Он и раньше приходил, но пан Владимир его не пускал, говорил, рано ещё, пусть успокоится немного. Ну, вот. Этот господин, забыл я его имя, сказал, что клятву свою, данную дочери в последние минуты её жизни, помнит и сдержит. И что если пан Янош сочтёт нужным, он может навещать могилу своей возлюбленной, которая находится там-то и там-то. С тех пор пан Янош всегда туда ездит. Сначала частенько бывал, а потом — пореже, потому как дела появились. Решил он доказать, что сможет вырваться из бедности и стать состоятельным человеком. Но дважды в год ездит туда обязательно: зимой, в день Рождения Кристины, и летом — в день её смерти.
        — Так вот он куда ездил…  — задумчиво произнесла Элен.  — Я спрашивала, а он не отвечал.
        — Ну, да. Не говорит он об этом.
        — И поэтому он так и не женился?
        — Поэтому. Говорили ему и я, и пан Войтек, да и пан Владимир тоже, чтобы нашёл себе невесту. За этим дело бы не стало, он вон, каким женихом завидным стал. Не сейчас, конечно, а лет эдак пятнадцать назад. Женился бы, детишки пошли, радовали бы. А он или молчал или сердился. Ну, от него и отстали… Вот, когда вы в доме появились, он расцвёл прямо. Полюбил, как дочь. Потому и потакает во всём… Эх!  — и он отвёл глаза, уставившись в пол.
        Элен смотрела на преданного слугу и думала о недосказанном. В его глазах она, видимо, была причиной новых огорчений обожаемого пана. Вместо того чтобы стать примерной дочерью, вести себя подобающим девушке образом, задумываться о женихах, семье, она вытворяет такое, что и представить себе трудно. Элен села на кровати, взяла Штефана за руку, а когда он снова посмотрел ей в глаза, прошептала:
        — Я обещаю, что пан Янош никогда не пожалеет о том, что приютил меня. Я сделаю всё, чтобы он был счастлив, хотя бы на старости лет. Ты веришь мне?
        — Дай то Бог, панна Элена, дай то Бог.
        Элен предпочла не замечать запрещённого в стенах школы обращения к ней.

* * *

        Занятия шли своим чередом. И поединкам с чучелами не видно было конца.
        — Пан Ален, что за цыплячьи шаги?
        — Герр Ален, у вас в руке шпага, а не дубина.
        — Повторить… Повторить… Повторить…
        Неприятности и трудности прошлой школы здесь вспоминались, как удовольствие. Тренировки выматывали настолько, что когда был объявлен день отдыха и всем разрешили сходить в город развлечься, Элен просто осталась в своей комнате. Казалось почти чудом, что двадцать четыре часа можно было, не двигаясь, просто лежать на кровати и ничего не делать. Впрочем, так поступила не одна она. Развлекаться ушли только самые старшие, среди которых был и пан Лех — весьма неприятная личность. Это был высокий молодой человек, с длинными тёмными волосами, которые на занятиях он завязывал сзади в пучок. Стройный, широкоплечий, он обладал своеобразной грацией, но в ней было столько звериной дикой силы, что вместо восхищения, она вызывала скорее опасение. Он носил небольшие усы и узкую полоску бороды, которая обрамляла лицо с правильными чертами и крупными тёмными глазами. Он был красив. Но в лице ощущалась всё та же звериная натура. Это не было что-то конкретное, скорее общее впечатление. Когда же он улыбался, это впечатление получало подтверждение, потому что вместо улыбки на лице появлялся оскал. Если бы ему суждено
было родиться века на два раньше, его сожгли бы на костре, как оборотня, так явно проступали в нём черты зверя.
        Этот пан Лех почему-то с первого дня невзлюбил Элен. Он не упускал случая, чтобы посмеяться над ней или подколоть чем-то. Разумеется, всё было облечено в форму вежливых слов или дружеских замечаний, так что, даже понимая, что его слова — издёвка, ни преподаватели, ни сама Элен ничего не могли сделать, ведь формально он вёл себя вежливо.
        Юзеф тоже постепенно оказался под огнём, потому что сразу дал понять, что является другом пана Алена и никогда не войдёт в группу, поддерживающую Леха. А такая группа была. Её составляли пятеро весьма посредственных учеников школы. Они буквально смотрели в рот Леху, смеялись его шуткам, поддакивали, рассказывали все последние сплетни, ожидая одобрительной ухмылки.
        Элен лежала, закинув руки за голову, и думала о том, что ей рассказывал дядя об этой школе. Если здесь действительно учатся, наряду со всеми, и будущие убийцы, то определённо Лех — один из них. Потом внезапно ей пришла в голову другая мысль. А кто она? Ведь она тоже пришла сюда для того, чтобы научиться убивать. Она сделала это своей целью. Так чем же она лучше Леха? Он, возможно, будет получать деньги за то, что выполнит работу за тех, кто сам не способен на это или считает ниже своего достоинства. А она? Ведь, в конце концов, она тоже получит деньги, если всё сложится так, как она рассчитывает. Так, значит, она тоже убийца?! Элен села. Как это не пришло ей в голову раньше? И что теперь делать? Уйти из школы? Вернуться к пану Яношу? Забыть обо всём, выйти замуж, как того хочет дядя, жить и радоваться? И пан Янош будет счастлив, что Элен рядом, она ведь обещала Штефану это. А сама она будет счастлива? Сможет она быть счастливой и забыть тот день? Сможет она спокойно растить детей, выезжать с ними на прогулки, укладывать спать и не думать, что с ними может произойти то же самое, что и с ней? Ведь
пока живы те, кто лишил её семьи, она не сможет быть уверена в будущем. Теперь Элен уже не сидела, а ходила по комнате. Хотелось двигаться, куда-то бежать, чем-то заняться. Она вышла на балкон и спустилась в сад. Там было уже холодно и неуютно, осень разрисовала деревья и кусты яркими красками, но отобрала тепло и пение птиц. Элен пошла по аллее, кусая губы и продолжая спорить сама с собой. Глядя по сторонам, она ничего не видела. Которая Элен внутри неё была права? То, к чему она стремится, считается убийством или нет? Убеждая себя, что нет, она очень хотела бы услышать подтверждение этого. Погрузившись в себя, она прошла мимо человека, медленно идущего по боковой тропинке, и остановилась, только когда её окликнули:
        — Пан Ален!  — Юзеф, улыбаясь, ускорил шаги.  — Вы так глубоко задумались, что, похоже, действительность вам неинтересна. Добрый день!  — запоздало приветствовал он.
        — Добрый день. Мне казалось, что все ушли развеяться в город.
        — Нет, как видите, не все. Мне захотелось побыть в покое. Так много за последнее время суеты вокруг, что хочется просто пройтись или посидеть где-нибудь. Если хотите, можем вместе посидеть у пруда.
        Этот пруд находился в дальнем конце парка, рядом с хозяйственным двором. Здесь стояли несколько скамеек. В пруду жили карпы, которых, развлечения ради, можно было покормить, бросая в воду кусочки хлеба. Но пруд имел чисто практическое значение. Рыбу периодически ловили и подавали к столу. Поголовье, таким образом, регулировалось.
        Элен и Юзеф пришли и сели на скамью у воды. Привыкшие к тому, что неясные тени на фоне светлого неба почти всегда означали еду, со всех концов пруда к ним устремились рыбы. В воде мелькали тёмные спины, иногда плескал хвост. Юзеф протянул Элен один из припасённых кусков хлеба. Они молча стали бросать крошки в воду. Юзеф не хотел начинать разговор, видя какое-то необычно встревоженное состояние Элен. Наконец, он не выдержал:
        — О чём вы думаете?
        — Почему вы спрашиваете?
        — Мне кажется, что-то случилось. Вы никогда ещё так не выглядели.
        — Как — так?
        — Напряжённо. Обеспокоенно. Что-то у вас произошло. Я прав?
        — Может быть… Скажите,  — вдруг спросила Элен,  — а зачем вы пришли сюда? Зачем вам это нужно?
        Юзеф удивлённо шевельнул бровями:
        — Я уже говорил, что хотел бы стать телохранителем, а на такую должность…
        — …трудно попасть. Я помню. Вы это уже говорили.
        — Да, говорил.
        — И это всё? Больше никаких причин нет?
        — Нет. А почему вы снова заинтересовались этим?
        — А как вам кажется,  — вместо ответа вновь спросила Элен,  — зачем здесь пан Лех? Чего хочет он?
        Юзеф нахмурился. Одно упоминание имени Леха вывело его из расслабленного состояния. Он бросил в воду оставшиеся крошки, встал и отряхнул колени. Глядя в пруд, заговорил:
        — Пан Лех? Пан Лех — негодяй по определению. Вряд ли он ищет такой же должности, как я. Он никогда не встанет между кем-то, приняв удар, он для этого слишком самолюбив. Даже, скорей, самовлюблён. Но и на человека, который собирается избрать военную карьеру, он не похож. Смешно также предположить, что он пришёл сюда просто так, из любопытства,  — Юзеф замолчал.
        — И что из этого следует?
        Он повернулся и посмотрел ей в лицо:
        — Думаю, что в его случае мы имеем счастье,  — он криво усмехнулся,  — общаться с будущим убийцей. Он будет брать заказы, как охотник, только его добычей будут не звери, не птицы, а люди.
        Элен сидела, опустив голову.
        — Я тоже так думаю.
        — А почему вас вдруг так озаботило, кто такой пан Лех?  — вопрос прозвучал резковато.
        Элен встала, отошла в сторону. Стоя спиной к Юзефу, она тихо повторила тот вопрос, который недавно мысленно задавала себе:
        — А кто же тогда я?
        — Вы?…  — Юзеф был в замешательстве.
        — Да, я. Вот у вас есть цель, о которой вы можете говорить открыто. А знаете ли вы, зачем здесь я? Какую цель преследую я? Зачем всё это нужно мне?  — Юзеф замялся. Элен продолжила: — Я вам скажу,  — теперь Элен повернулась к нему лицом; она улыбалась, но в этой улыбке была боль.  — Думаю, я мало чем отличаюсь от пана Леха. Я тоже здесь для того, чтобы научиться убивать.
        — Подождите. Мы все здесь для того, чтобы уметь не дать себя убить, а значит, уметь убивать. И что? Я тоже хочу научиться этому же. Что же я буду за телохранитель, если не буду уметь этого? А вы всё валите в одну кучу. Так же нельзя!
        — Как нельзя? Как? Мне казалось, что я знаю, как правильно поступить, мне казалось естественным прийти сюда и учиться. Но… я никогда не думала…  — Элен споткнулась, поняв, что проговорилась, но не исправилась,  — что стану убийцей,  — и она опустила взгляд.
        Юзеф шагнул вперёд, взял её за руку.
        — Я не знаю, что в действительности привело вас сюда, но никогда даже не пытайтесь сравнивать себя с Лехом. Я вижу, как вам трудно, как вы стараетесь не отстать от других, но проигрываете просто в силу своих физических данных. Успокойтесь и не отчаивайтесь. Всё встанет на свои места. Просто вам требуется больше времени. Что же касается вашей цели, то…
        — Вы ничего не знаете,  — Элен покачала головой, всё так же глядя в землю, но руки не отняла.
        — Вы правы, я не знаю. Но уверен, что это не может быть что-то постыдное.
        — Спасибо,  — теперь она смотрела на него.  — Если бы вы согласились выслушать меня, я… Мне кажется, очень важным рассказать кому-то обо всём.
        — Я к вашим услугам, пан Ален,  — с лёгким поклоном сказал Юзеф.
        Элен слегка улыбнулась. Они вновь сели на скамью и она начала рассказ. Несколько раз Юзефу казалось, что она готова заплакать, но Элен, на секунду — другую закрывая глаза, не давала себе возможности расслабиться. Наконец, всё было сказано, даже о ларце, привезённом с развалин родного дома и о сгоревшем портрете матери. Юзеф помолчал, потом повернулся к ней и спросил:
        — И вы спрашиваете, не убийца ли вы, только из-за того, что хотите лишить жизни этих негодяев?.. Вы с ума сошли…  — эти слова прозвучали мягко, почти с нежностью.  — Но у меня есть, пожалуй, решение этой проблемы.
        — Какое?
        — Я могу отложить ненадолго поиск дворянина, которому нужен телохранитель.
        — И что?
        — Я сделаю всё за вас. Нет, послушайте,  — быстро заговорил он, видя, что Элен пытается возразить,  — мне это сделать будет легче. И эти люди меня не знают, значит, будет легче к ним подобраться. Это, действительно, решение!
        — Нет!  — Элен выкрикнула это, чтобы остановить его.  — Нет. Это не решение. Я хочу, чтобы они знали, от чьей руки гибнут, им должно быть известно, что в этой руке — кровь графа Владимира Кречетова. Только в этом случае всё будет иметь смысл… Поймите, я не гонюсь за наследством. То есть, я, конечно, не откажусь от него, но это не главное. Я и здесь могу жить безбедно. Но убийцы отца и брата, имя которого я сейчас ношу, должны бояться того, что есть на свете человек из рода Кречетовых, который знает об их преступлении. Знает и отомстит.
        Элен стояла и смотрела прямо в глаза Юзефу, и он с удивлением видел перед собой совсем другого человека. От привычного спокойствия в этих прищуренных синих глазах не осталось ничего. На щеках выступил румянец, на губах — злая улыбка. Но вспышка прошла быстро. Элен отвела глаза, потом отошла немного в сторону и, сложив руки на груди, опять стала смотреть в воду. Юзеф молчал, поражённый увиденным и услышанным. Так как молчание затягивалось, Элен повернулась к нему:
        — Простите. Не нужно было посвящать вас в свои дела.
        Юзеф слегка поклонился:
        — Вы необычный человек. Я беру свои слова назад: вы действительно всё сделаете сами. Но если вам когда-нибудь хоть в чём-то потребуется помощь — позовите меня.
        — Благодарю. Пойдёмте. Скоро ужин,  — и они вместе пошли по аллее.
        — Если позволите вернуться к началу нашего разговора,  — продолжил Юзеф,  — то вас ни в коем случае нельзя считать убийцей.
        Элен остановилась. В сгущающихся сумерках в тени деревьев выражения её лица не было видно. Но она молчала, явно ожидая продолжения.
        — Лишить жизни хладнокровно, не задумываясь над тем, кто этот человек, есть ли у него слабости или хорошие черты, что он совершил, а что ещё может совершить — вот это действия убийцы. Тем более, если всё это человек совершает не для себя, не ради восстановления справедливости или по каким-то другим соображениям, а просто ради получения денег, ради заработка, делая из убийства свою профессию. То, что предполагаете вы — воздаяние за совершённые гнусности. Так не мучайте себя понапрасну. Все ваши тревоги не имеют под собой основания.
        — Благодарю вас, пан Юзеф. Мне очень повезло иметь такого друга.
        — Не стоит благодарности, пан Ален.
        Элен коротко взглянула ему в глаза и тут же отвела взгляд. Улыбнувшись друг другу, они разошлись в разные стороны, чтобы переодеться к ужину. При этом Юзеф подумал, что дружба — это, бесспорно, прекрасное чувство, но… Дальше он думать себе не позволил

        Лех

        В чём Юзеф был абсолютно прав, так это в том, что Элен очень трудно. Изматывающие упражнения с клинком сами по себе доводили до изнеможения, а тут ещё были и другие. Особенно сложно давалось ей одно: нужно было пройти как можно скорее (скорость тоже оценивалась) по бревну, ничем не закреплённому на земле, мимо двух раскачивающихся мешков с песком и успеть нанести удар и по одному и по другому, не оступившись. Мало кому удалось это сделать сразу, и никто не смог повторить. Даже после нескольких тренировок количество прошедших по бревну без ошибок было мало — всего четверо. Четверо из двадцати! Однако постепенно они подстраивались, привыкали, и через неделю не преодолевших «мешочную преграду» осталось только трое. Среди них была и Элен. Ей никак не удавалось учитывать всё сразу: не упасть, идти быстро, ударить только что пересекший её путь мешок, проскользнуть мимо второго «противника», остановиться, развернуться, ударить, опять развернуться, добежать до конца… Элен чувствовала недовольство учителей, но они, по крайней мере, выражали его в корректной форме. А вот насмешки наблюдавшего за
неудачниками Леха и его компании были несносны. Несмотря на все усилия не обращать на них внимания, они раздражали, отвлекали и мешали сосредоточиться. В результате, получалось ещё хуже. Всё это очень задевало Элен.
        Однажды, когда наступила вожделенная пора вечернего отдыха, два учителя сидели в комнате, выходившей окнами во двор, где днём проходили занятия. Они курили и лениво переговаривались. Пан Стоцкий подошёл к окну, чтобы опустить штору, но внезапно его что-то заинтересовало во дворе.
        — Герр Эрих, подойдите-ка сюда. Вы только взгляните на это!
        Немец подошёл и встал рядом с ним. Во дворе кто-то занимался на бревне. Помогал ему, видимо, его денщик, который раскачивал мешки, а потом помогал своему хозяину подняться после очередного падения. Раз за разом шли неудачные попытки. Но вот, наконец-то, безупречный проход!
        — Как вам это нравится?  — спросил Стоцкий.  — Может, мы их мало загружаем, если они после окончания занятий вновь идут сюда?
        — Во-первых, не они, а он. Я что-то не вижу массового желания заниматься дополнительно. А потом… Кто же это?.. А-а! Пан Ален. Хм… Пожалуй, в его случае мы можем рассчитывать на прекрасные результаты.
        — Вы думаете?  — с сомнением переспросил Стоцкий и вновь взглянул на фигуру во дворе.  — Он самый юный из всех, совсем мальчик. Разве сможет он добиться того же, чего добьётся, скажем, пан Лех?
        — Мальчик он только по внешнему виду. Но внутри у него прочный стержень. Его не так просто сломать, если это вообще возможно.  — Увидев сомнение на лице коллеги, Нейрат спросил: — Вот скажите мне, вы — взрослый сильный, тренированный мужчина — нашли бы в себе силы и желание после дня таких нагрузок, которые мы даём нашим подопечным, выйти снова заниматься? Да ещё в сумерках, когда другие уже отдыхают, да ещё — в такую погоду?  — прибавил он, показав на моросящий за окном дождь.
        Тадеуш скорчил недовольную гримасу, представив себя под дождём, бегающим от мешков, потом пожал плечами и улыбнулся:
        — Может быть, вы и правы. Нужно будет повнимательнее присмотреться к этому мальчику. Я это учту… А что, кстати, за имя у него такое? Откуда? Ведь он, если не ошибаюсь, из России.
        — Из России,  — кивнул Нейрат.  — Насколько мне известно, его мать — француженка.
        — Ах, вот оно что. Что ж, возможно все эти черты характера у него от французских предков.
        Взгляд ленивых голубых глаз ничего не выражал.
        — Всё может быть. Но почему вы считаете, что лучшими человеческими качествами наделены лишь поляки и французы?
        Стоцкий смутился, вспомнив, что его собеседник — немец, и ничего не ответил, сделав вид, что занят запутавшейся шторой и не расслышал последних слов.
        На следующий день оказалось, что учителя были не единственными свидетелями сцены во дворе. Кто ещё наблюдал за ней неизвестно, но об этом знали уже все. Когда Элен вышла во двор, её приветствовал насмешливый голос пана Леха:
        — О-о! А вот и наш герой! Как вы себя чувствуете, пан Ален? Не переутомились? Ведь, господа, пока мы с вами предавались отдыху (вполне заслуженному, между прочим), пан Ален вновь занимался,  — его улыбка была издевательской, но слова, как всегда, казались вежливыми и полными участия.
        Развиться диалогу не дал голос пана Стоцкого, идущего к ним:
        — Господа! Попрошу закончить словесные упражнения и заняться физическими.
        В этот раз Элен удалось пройти бревно без ошибок.
        — Наконец-то, пан Ален,  — в голосе учителя звучало удовлетворение, сарказма не было.  — Не идеально, не достаточно быстро, но в целом проход хорош! Итак, теперь осталось только двое. Соберитесь, господа,  — обратился он к неудачникам.  — Пока вы не пройдёте хотя бы раз, никто не приступит к следующему упражнению. Все так и будут бегать по бревну! Подумайте, что они вам скажут, и пусть это послужит для вас стимулом к более удачным попыткам. Мне бы очень не хотелось, чтобы вас попросили покинуть школу по причине вашей полной непригодности… или лени — это уж кому как нравится.
        Ещё несколько дней прошли всё так же, а затем, когда оба отставших всё же с грехом пополам прошли по одному разу злосчастное бревно, случилось что-то новое. Занятия вёл герр Нейрат.
        — До меня, господа, дошёл слух, что среди вас есть недовольные слишком долгим сражением с чучелами. Спешу обрадовать: сегодня, наконец, этому настанет конец,  — все задвигались, появились улыбки, но сразу увяли, когда учитель продолжил: — Но не для всех. Пока что мы с паном Тадеушем видим только двоих, достойных начать поединки. Это…  — он сделал паузу,  — пан Юзеф и пан Лех.
        Названные счастливчики вышли вперёд и поклонились.
        — Прошу, господа, к бою! Остальным — продолжать биться с чучелами, пока все требования не будут соблюдены идеально. Нам не нужны лишние травмы, их и так будет достаточно.
        Юзеф и Лех встали друг напротив друга. Лёгкий поклон — и бой начался. Да, эти двое, несомненно, были готовы к нему! Шпаги двигались легко, удары наносились и парировались чётко. Движения обоих были изящными, на лицах — ни ярости, ни напряжения, только сосредоточенность. Все остальные не могли отвести глаз от первого «настоящего» поединка среди них. Герр Эрих замечаний никому не делал, понимая бесполезность этого: всё равно всё внимание будет направлено на этих двоих.
        Стоящий рядом с Элен полноватый юноша восхищённо прошептал:
        — Как замечательно! Нет, мы никогда так же не сможем.
        Повернувшись к нему, Элен увидела взгляд, в котором смешались восхищение, зависть и тоска. И внезапно рассердилась:
        — Говорите только за себя, сударь, не стоит выступать от лица всех! Мне неизвестны возможности и подготовка пана Леха, о нём судить не могу. Но с паном Юзефом мы учились фехтованию вместе. Да, он очень сильный противник, и всё же он проиграл мне не один бой.
        — Вам?!  — вот теперь во взгляде было изумление и недоверие.
        — Да, представьте себе. Здесь ему всё даётся легче, поскольку он сильнее,  — она почти дословно повторяла слова Юзефа.  — Мне мешает то, что я слабее физически, поэтому не могу использовать многие приёмы. Но увидите, несмотря на это, я рано или поздно добьюсь успеха! У меня всё получится. Ведь мы все здесь именно для этого.
        Юноша опять сник:
        — Вам не хватает роста и физической силы. Это понятно. А что тогда мешает мне? Я не могу пожаловаться ни на то, ни на другое, и всё же пока у меня мало что выходит. Боюсь, зря отец заплатил за моё обучение. Вряд ли из этого выйдет что-нибудь путное.
        Нет, эти жалобы и апатия здорово раздражали!
        — Я скажу, что вам мешает,  — резко ответила Элен.  — Лишний жир! Если бы мне ежедневно удавалось запихнуть в себя такое количество еды, как вам, мне тоже было бы трудно двигаться.
        Не досмотрев, чем закончится поединок, она отошла и начала яростно атаковать своего тряпичного противника, вымещая на нём своё раздражение. Её собеседник тоже отошёл к своему месту тренировки, но двигался вяло, переживая обиду: какой-то мальчишка решил, что может говорить с ним таким тоном, будто всё на свете знает и умеет! А сам-то — вон, до сих пор ещё с чучелом бьётся, почему-то его не выбрали лучшим… И по бревну еле научился проходить. Посмотрим, что он дальше говорить будет и не сбежит ли отсюда в скором времени.

* * *

        Как бы то ни было, через неделю уже все ученики перешли к поединкам друг с другом. И тут же начались мелкие травмы. Царапины, порезы, неглубокие уколы не сходили с разных частей тела учеников. Особенно страдали лицо и руки. У лекаря, наконец, появилась работа, кроме головных болей и хандры жены управляющего. Ученики ходили все в следах мази его собственного изобретения. Мазь, действительно, всё быстро заживляла, но зато плохо смывалась с кожи и пачкала одежду. Вся группа стала похожа на красно-пятнистых леопардов. На ворчание и жалобы доктор отвечал смехом и шуточками, вроде: «Зато крови от новых царапин не будет видно».
        Элен к доктору не обращалась. И не потому, что была удачлива и кожа её оставалась целой. Естественно, она не хотела, чтобы хоть кто-нибудь узнал о ней правду, а доктор казался ей болтуном, который получит удовольствие, рассказывая всем «по секрету» всё, что узнает интересненького. Но главное — у Элен был свой лекарь. Штефан. Никаких сложностей в обработке царапин не было, а его мазь не пачкалась. Вскоре, не видя у пана Алена проявлений «леопардовой болезни», как окрестили ученики результаты лечения школьного медика, они стали интересоваться, как это получается. Следующий этап был вполне предсказуем: к Штефану потянулись другие денщики и, получив рецепт мази, бежали в город за перечисленными в нём составляющими. Всё доставлялось Штефану, который готовил своё снадобье за закрытой дверью, а потом вручал заказчикам. За эти услуги он имел некоторый заработок, которым распоряжался по своему усмотрению. Чаще всего это было посещение трактира, когда Элен отпускала его в город. Через некоторое время доктор отметил сильное уменьшение потока исцарапанных. Сначала он удивился, а потом заинтересовался всерьёз.
Ещё не было случая, чтобы все так быстро научились наносить удары столь аккуратно, что не оставляли на коже противника никаких отметин. Не то, чтобы он жалел об отсутствии работы, ведь его жалование не зависело от этого, но, когда он узнал, что его пациенты стали пользоваться услугами чьего-то денщика(!), у него тут уж заговорила профессиональная гордость. Как? Какой-то необразованный мужик посмел предложить нечто, удовлетворившее всех больше, чем мазь по его рецепту?! И он отправился к управляющему с жалобой. Но тот отреагировал на удивление спокойно. Выслушав возмущённого эскулапа, комендант, посмеиваясь, сказал:
        — Что ж удивительного в том, что никто не хочет ходить пятнистым? Они ж иногда в город выходят, а там — красотки, то да сё… Кому же понравится, если вслед хихикать будут?
        — Но вот уже несколько лет не было никаких жалоб! Что же такое случилось нынче?
        — Просто у курсантов не было выбора. А нынче он есть.
        — И что теперь? Мне этому мужику дела передавать? Он теперь будет лечить здесь всех?  — с сарказмом спросил доктор.
        — Зачем же?  — серьёзно ответил комендант.  — Я думаю, что дальше приготовления мази познания этого «целителя» не идут.
        — Тогда что мне предпринять? Промолчать? Да надо мной же все потешаться станут!
        — Ну, я бы на вашем месте поговорил с этим…э-э-э… мужиком. По крайней мере, поинтересовался бы составом его столь популярной мази. Ведь если она может как-нибудь кому-нибудь повредить, то вина ляжет на вас.
        — На меня?
        — Разумеется, на вас. Это же вы отвечаете в школе за здоровье всех учеников. А вот если состав мази так же удачен, как о нём говорят, то почему бы вам не принять к сведению этот рецепт? Ведь вы же — учёный человек, вам должно быть интересно узнавать что-то новое.
        Доктор молчал. Он был явно задет и взволнован словами коменданта. Особенно о его собственной ответственности, как медика. А если и правда кому-то станет плохо? Как потом оправдаться? Но комендант не только напугал доктора, но и дал ему превосходный шанс красиво выйти из сложившейся ситуации. И этим следовало воспользоваться. Он прикинул, как выиграет его репутация, если он прослывёт человеком, готовым ради новых знаний говорить с кем угодно. А потом, если ему самому не известен состав этой мази, значит, и другие лекари его вряд ли знают. А вот тут уже можно было подумать и о прямой выгоде… Доктор хмыкнул и высказался:
        — Я и сам хотел навестить этого денщика, но… боялся, что вам это может не понравиться.
        — Да, помилуйте, что ж мне могло не понравиться?  — поднял брови комендант.
        — Ну, он же простой мужик, а я — медик…
        — И что? Это ваше дело, с кем говорить, откуда черпать знания. Да, хоть с чёртом сделку заключайте, лишь бы это было на пользу остальным.
        — Да, я вижу теперь, что был неправ. Пожалуй, пойду к нему прямо сейчас.
        — Сделайте одолжение.
        Когда за доктором закрылась дверь, комендант опять усмехнулся:
        — Как же его задел этот денщик с его бальзамом! Ну, да что ни делается — всё к лучшему. Может, теперь, наконец, не придётся пугаться пятнистых людей в коридорах школы. Хе-хе!
        Разговор лекаря со Штефаном получился не сразу. В докторе ещё кипела обида, а денщик отнёсся очень насторожённо к человеку, выше его по положению, который снизошёл до того, чтобы самому прийти к нему. Но доктор, действительно, был неплохим медиком, и постепенно профессиональное любопытство вытеснило обиду и возмущение. Изменение тона, каким задавались вопросы, тут же нашло отклик у Штефана, и беседа пошла спокойнее. Медик сумел по заслугам оценить рецепт, показанный ему денщиком, а когда узнал, что это не его собственное изобретение, и вовсе успокоился. Мазь с таким удачным составом была рекомендована когда-то старым доктором, приходившим к пану Буевичу, а в настоящее время — давно умершим. Дальше произошло и вовсе неожиданное. Доктор проникся симпатией к спокойному, свободно говорящему Штефану, и, в конце концов, попросил у него разрешения использовать этот рецепт бальзама от своего имени. Разрешение с радостью и некоторым удивлением было дано, и лекарь вышел от Штефана с лёгкой душой и предвкушением успеха у своих коллег, поскольку о мази такого состава не слышал ни от одного из них.
        Таким образом, в выигрыше оказались все: доктор получил рецепт, Штефан — уважение слуг во всём доме, комендант — разрешившийся сам собой конфликт, а ученики избавились от раскраски красных барсов.
        Тем временем назревали другие неприятности, совсем иного рода.

* * *

        Началось всё с того, что однажды, проходя мимо фонтана, Юзеф, никак не предполагая последствий своего вежливого поступка, поднял и протянул владелице оброненную ею книгу. Владелицей книги была жена коменданта. Она поблагодарила его и мило улыбнулась. Юзеф поклонился и ушёл. Продолжение было неожиданным. По крайней мере, для Юзефа.
        Как-то раз, идя вечером по аллее, Элен заметила Юзефа, присевшего на край камня, служащего подножием небольшой скульптуры Ареса, и направилась к нему. Он, услышав шаги, вскочил, а затем с явным облегчением вздохнул, разглядев подходящего человека.
        — Как я рад вас видеть!
        — Я тоже, но что это с вами? По-моему, вы от кого-то прячетесь.
        — Вот именно,  — мрачно подтвердил Юзеф.  — Я уже не знаю, куда скрыться. Она находит меня везде. Стоит мне только выйти из комнаты, появиться в саду или по окончании занятий пройти по коридору — она тут как тут. Просто, как из-под земли! Вот смотришь — нет никого, а только отвернёшься — она уже рядом!
        — Да кто — она?
        — Пани Ева, жена коменданта.
        — И что ей надо?  — подняла брови Элен.
        — Я ей, видите ли, симпатичен. Понравился! «Ваше общество мне так приятно! Вы так мило говорите»…  — передразнивая кокетливую манеру разговора пани Евы, произнёс Юзеф.  — А сама так и ест глазами… Господи, ну, почему — я?
        — Но она же замужем…
        Юзеф с недоумением взглянул на неё и вдруг смутился. Он так привык быть рядом с тем, кого называл Аленом, так привык считать Алена другом, что иногда забывал, кто скрывается под этим именем.
        — Ну, как вам сказать… Есть женщины, которые… для которых замужество…  — он запутался, не зная, как сказать то, что казалось понятным и так.
        — Не нужно мне объяснять, я не маленький ребёнок,  — Элен тоже чувствовала себя немного не в своей тарелке.  — Просто мне казалось, что она счастлива с мужем, несмотря на разницу в возрасте. Когда они выходят вместе, то выглядят хорошей, благополучной парой.
        — Это игра. Она очень хорошая актриса, а брак ей выгоден.
        — Ну, хорошо, оставим это… Так что, вы не можете дать ей понять, что против того, чтобы…э-э… проводить с ней время?
        — А как это сделать, если она не слушает никого, кроме себя самой, если её не интересует ничего, кроме собственных капризов?!
        — Не знаю даже, чем можно помочь в этой ситуации… Но я что-нибудь придумаю.
        — Что здесь придумаешь,  — махнул рукой Юзеф.  — Что бы я ни предпринял, она всегда сможет сделать так, чтобы меня убрали из школы. Это тем более легко будет сделать, что я не плачу за обучение, а значит, выгоды в моём присутствии здесь ни для кого нет.
        — Ну, нет. Что-то всё равно можно сделать. Нужно только хорошенько обдумать это «что-то». А пока что могу предложить вам в качестве помощи только своё общество.
        Юзеф с таким изумлением посмотрел на неё, что щёки Элен вспыхнули ярким румянцем. Она решительно тряхнула головой и нашла нужным пояснить:
        — Я говорю в том смысле, что нужно сделать так, чтобы вы по возможности нигде не появлялись один. Не будет же она приставать к вам с двусмысленными разговорами в присутствии кого-то третьего!
        — Я благодарю вас и с радостью воспользуюсь этим предложением. И всё же это полумера. А дальше что?
        — Дальше — видно будет. Я же говорю, что придумаю что-нибудь.
        Юзеф промолчал, но судя по его унылому виду, вера в успех у него была слабая.
        Несколько дней Элен крутила в голове ситуацию и так и этак. Наконец, она задалась вопросом: что раздражает всех женщин? В весьма длинном перечне пришедших ей на ум вещей была одна, которая показалась ей обнадёживающе подходящей в данной ситуации. Обвинение в предсказуемости и неоригинальности. Сказать женщине, что она предсказуема всегда и во всём, это всё равно, что сказать ей, что она скучна до зевоты. Так. Значит, нужно найти способ показать пани Еве, что она обычна и скучна. Хорошо. Теперь остаётся придумать, как это сделать. План ещё не был разработан до конца, но настроение у Элен значительно улучшилось. Придумать способ осуществить задуманное ей помог, как ни странно, Лех. Он, как и все, разумеется, заметил повышенный интерес жены коменданта к Юзефу. А заметив, тут же нашёл новое развлечение для себя и своих приятелей. Теперь они при каждом удобном случае громко, так, чтобы обязательно услышал Юзеф, обсуждали, сколько стихов пани и Юзеф прочитали друг другу, укрывшись от посторонних глаз в саду, и только ли чтением стихов они занимались; сколько раз за день они встречались, чтобы
перемолвиться хотя бы словечком и т. д. и т. п. Терпения Юзефу, конечно, было не занимать, но и он еле сдерживался, чтобы не броситься на скверных острословов.
        — Можно подумать, что он мне завидует!  — негодуя, пожаловался он при встрече Элен.
        Вот после этого разговора ей и пришёл в голову один вариант, здорово её позабавивший.
        Как только они с Юзефом вновь оказались вдвоём, она сообщила ему, что всё обдумала и, пожалуй, может получиться замечательная штука.
        — Ну, слава Богу! Замечательная она или нет, но если эта «штука» поможет мне избавиться от повышенного внимания Евы, я буду вашим вечным должником!
        — О! Вы уже называете её просто по имени?  — весело прищурилась Элен.
        — Не смейтесь, ради Бога! У меня просто язык не поворачивается назвать эту женщину пани. Да в сравнении с ней уличные девки намного лучше, по крайней мере, они честны.
        — Как скажете. Теперь вот что. Для того чтобы события приняли именно тот ход, на который я рассчитываю, вы должны немного…м-м… «оттаять». Посмотрите на неё пару раз нежнее, чем раньше, вздохните там или ещё что… Очень хорошо было бы это сделать тогда, когда мы будем с вами вместе и встретим её. Пусть у неё сложится впечатление, что только моё постоянное присутствие рядом мешает вам проявить свои чувства.
        — Но зачем? Я считал, что нужно держаться от неё подальше.
        — Так вы и не приблизитесь к ней. Мне нужно, чтобы пани захотела переговорить со мной.
        — С вами?! Вы что же, собираетесь переключить её внимание на себя?
        — Ну, что вы!  — засмеялась Элен.  — Конечно, нет. Ведь это может привести, Бог знает, к какому скандалу! Только этого мне не хватало! Нет. Что произойдёт в результате нашего с ней разговора, вы увидите сами. Я думаю, что больше она к вам не подойдёт.
        — А вы уверены, что она захочет с вами поговорить?
        — Почти абсолютно. К её привычке действовать, нужно прибавить ещё и то, что она видит во мне наивного мальчика, не понимающего, что он мешает взрослым людям. Ей, естественно, захочется просветить меня на этот счёт,  — усмехнулась Элен.
        — Вы не боитесь, что что-нибудь пойдёт не так, и она узнает правду?
        — Какую правду вы имеете в виду?
        — Зачем вы говорите с ней,  — пояснил Юзеф.
        — Нет, не боюсь. Если она считает себя хорошей актрисой, то это ещё не значит, что так и есть на самом деле. Вполне может найтись ещё кто-нибудь, кто составит ей конкуренцию в этом.
        Хотя Юзеф и сомневался в успехе неизвестного ему плана, выбора у него не было, и он подчинился. Несколько раз, встречаясь с пани Евой, он всем своим видом старался дать ей понять, что очень огорчён присутствием пана Алена и что, если бы не он, то… ах! В конце концов, пани, привыкшая всегда добиваться желаемого, решила сама устранить препятствие, так некстати возникшее у неё на пути, коль скоро избранный ею кавалер ничего не делает для исправления ситуации. Она неожиданно сыграла открыто, без намёков. Просто подошла к ним и, даже не взглянув на Юзефа, и без своего обычного кокетства, деловым тоном, не терпящим отказа, произнесла:
        — Пан Ален, мне необходимо с вами поговорить. Занятия у вас на сегодня окончены, так что соблаговолите пройти со мной в гостиную немедленно.
        Пан Ален, молча, поклонился и, скрывая довольную улыбку, проследовал за дамой. В небольшой гостиной пани Ева расположилась на изящном диване, жестом предложив собеседнику занять стоящее напротив кресло. Затем, после недолгой паузы, в течение которой она, слегка прикрыв глаза, изучала сидящего перед ней юношу, сказала:
        — Для меня, пан Ален, этот разговор очень важен. К тому же мне очень не хотелось бы, чтобы о нём узнал хоть кто-нибудь. Я могу положиться на вашу скромность?  — голос звучал мягко, напоминая мурлыканье кошки.
        — Всецело, пани. Для меня желание дамы — закон,  — ответ был банален, но это только умилило пани Еву. Ах, как этот мальчик хотел быть похожим на мужчину!
        — Как это мило,  — банальность в ответ на банальность.  — В таком случае я спрошу вас прямо: почему вы почти никогда не расстаётесь с паном Юзефом?
        — Потому что мы друзья,  — пан Ален казался растерянным.
        — Это прекрасно. Но неужели вам не приходило в голову, что у вашего друга могут быть ещё и другие знакомые люди, с которыми он с удовольствием провёл бы время?
        — Разве я мешаю ему разговаривать с другими людьми?
        — Нет, если эти люди — мужчины. Но вы должны понимать, что, если пан Юзеф захочет побеседовать с девушкой или женщиной, он не сможет сделать этого в присутствии даже самого близкого друга.
        — Вы имеете в виду себя?
        Щёки у пани вспыхнули, а глаза стали колючими.
        — Почему же себя?
        — Простите меня, пани Ева! О, ради Бога, простите! Это было недопустимо с моей стороны, но… здесь просто нет больше достойных женщин кроме вас…
        Если учесть, что в школе женщин, кроме жены коменданта не было вовсе, не считая работниц на кухне, то расценивать эти слова, как комплемент, было нельзя. Тем не менее, пани смягчилась. Ей было приятно то искреннее отчаяние и раскаяние, которые прозвучали в голосе юноши.
        — Какой вы, оказывается, гадкий!  — несмотря на такие слова, в голосе вновь прозвучало кокетство.  — Ну, хорошо, на первый раз я вас прощаю,  — и она протянула руку для поцелуя. Ей просто необходимо было расположение этого мальчика.
        Пан Ален, став на одно колено, слегка прикоснулся губами к тонкой кисти с дорогими кольцами на пальцах. Если бы Элен не предусмотрела возможности такой ситуации, она бы могла всё испортить, заколебавшись. Но сейчас это только позабавило её. Знала бы пани, кто перед ней, кому она пытается всё объяснять!
        — Пани, вы — сама добродетель! Другая после моей грубости (видит Бог, ненамеренной!) прогнала бы меня прочь! Что я могу сделать для вас?  — Элен сама направляла разговор, подкидывая нужные фразы, которые пани заглатывала, как рыба наживку.
        — Сядьте, прошу вас. Мне нужно так немного! Я бы хотела всего лишь иногда иметь возможность беседовать с вашим другом в этой гостиной.
        — С паном Юзефом?  — уточнил пан Ален.
        — Да, с паном Юзефом,  — промурлыкала пани.
        — Но… не нанесёт ли это вред вашей репутации? Ведь люди видят то, что хотят видеть, они могут придумать всё, что угодно!
        — Ах, какой вы, право, ещё наивный!  — в глазах у дамы появилось такое томное выражение, что Элен не на шутку испугалась поворота, не предусмотренного её планом. Но к счастью, интересы пани лежали в другой возрастной группе мужчин, а глядя на пана Алена, она лишь сожалела, что он ещё так юн.
        — Женщина всегда найдёт способ сделать так, чтобы её невинные разговоры с мужчиной не породили ненужных сплетен,  — пояснила она.
        Пан Ален, молча, грустно смотрел в пол.
        — Почему вы молчите?  — наклонившись вперёд, она оказалась совсем близко.  — Вам грустно, что ваш друг не будет, как прежде, с вами каждую минуту? Да? Но это же нехорошо. Он замечательный… друг. Красивый, обаятельный, сильный, умный…  — Элен еле сдержалась, чтобы не улыбнуться: ничего себе, перечисления качеств друга! Они скорее подходили бы идеальному любовнику.  — А у меня нет такого друга. Мне хочется, чтобы пан Юзеф дружил и со мной. Ну, не будьте букой!  — лёгкий укор прозвучал так нежно, что можно было принять его за ласку, что она тут же и подтвердила, нежно проведя сложенным веером по щеке юноши. А Элен вдруг представила, как она этим же веером бьёт не угодившего ей чем-то кавалера по лицу.
        — Увы! Мне жаль не только этого,  — ответил, не поднимая глаз, пан Ален.  — Теперь мне жаль ещё и своих денег.
        — Денег?  — пани опешила, от чего голос опять потерял музыкальность.  — Причём тут деньги? Какие деньги?
        — Всё просто. Мы держали пари.
        — Кто мы? Какое пари?  — она начала раздражаться. Этот мальчишка может свести с ума!
        — Среди нас есть двое, которых все признают лучшими,  — пояснил пан Ален, как будто не замечая неудовольствия пани Евы.  — Это пан Юзеф и пан Лех. Они могут спорить только между собой. И по внешности и по успехам в школе. Ещё в первый день пребывания здесь мы увидели вас впервые. Мы все были восхищены, но особое впечатление вы произвели на этих двоих. Вот с тех пор они и пытаются быть во всём первыми, в надежде получить от вас хотя бы один благосклонный взгляд. Ну, мы и держали пари, кто первым из них удостоится вашего внимания,  — помолчав, пан Ален прибавил: — Мне казалось, что это будет пан Лех.
        — Почему он?  — заинтересовалась пани. Ситуация была столь необычной, что она даже не могла обидеться на состоявшееся пари, в котором фигурировало её имя. Некоторая пикантность положения ей даже импонировала.  — Почему не пан Юзеф? Он же ваш друг.
        — Ну,  — пан Ален выглядел смущённым,  — мне казалось, что вам больше понравится пан Лех, поскольку он обладает редкой красотой, которую не каждый может оценить — красотой дикого зверя. Легче заметить красоту пана Юзефа. Он, несомненно, красив, напоминает… греческого бога,  — вспомнив статую Ареса в саду, под которой увидела Юзефа, сказала Элен.  — Его красота…как бы это сказать… классическая, она вся на виду. А пана Леха можно рассматривать долго, находя всё новые достоинства, и всё равно останется какая-то загадка… Мне почему-то казалось, что вы захотите разгадать её. Но это было ошибкой… Простите.
        — Простить? За что, сударь?  — с любопытством глядя на собеседника, спросила пани.  — А вы, оказывается, не такой наивный, каким кажетесь… Хм… Внешность действительно, оказывается, бывает обманчива. Вы говорили так красиво и романтично, как мог бы говорить поэт или художник. Вы не пишете стихи?
        — Нет, сударыня, но это одно из моих желаний, хотя, боюсь, оно никогда не сбудется.
        — Почему же? Из вас может получиться настоящий поэт. Чем учиться в этой скучной школе убивать людей, лучше бы вы научились восхищать их своими изящными словами.
        — Благодарю вас за совет, сударыня, я обязательно попробую писать.
        — Ну, что ж,  — вставая, сказала пани Ева,  — уже поздно, вам пора идти, я не хочу стать для вас причиной неприятностей.
        — Никакие неприятности не могут испортить удовольствие от общения с вами, пани Ева.
        — Вы так галантны! Вы уже заставляете меня жалеть о моей просьбе. Кстати,  — как бы, между прочим, спросила она гостя, уже взявшегося за ручку двери,  — а пан Лех — это который?
        — О, его вы не перепутаете ни с кем, сударыня. Он самый высокий из всех, с длинными тёмными волосами. И единственный носит узкую бородку.
        На этом разговор закончился. Пани Ева отпустила юношу взмахом руки, он поклонился и вышел.
        Элен еле удержалась, выйдя в коридор, от радостного возгласа: план удался! Полностью! Она была уверена, что знает, какие события произойдут в ближайшее время. И не ошиблась. На следующий же день Юзеф подошёл к ней с довольной улыбкой, но немного растерянный.
        — Как вам это удалось?
        — Что именно?
        — Она сегодня прошла мимо, едва кивнув!
        — Замечательно. Значит, план работает. Разве вы не довольны?
        — Конечно, доволен, ещё бы! У меня просто камень с души свалился. Но…
        — Но?
        — Хотелось бы знать, как вы её заставили не обращать на меня внимания? Как вы этого добились? Я не понимаю…
        — А вам это и необязательно. Главное — есть результат, а остальное,  — она встала на цыпочки, чтобы приблизить губы к его уху,  — маленькие женские хитрости,  — когда Юзеф взглянул на неё, Элен состроила мину наивной деревенской девочки, глупо похлопав глазами, потом улыбнулась, возвращая себе прежний вид, сказала: — То ли ещё будет,  — и пошла прочь.
        Действительно, события на этом не закончились. Пани Ева стала проявлять такой же неуёмный интерес, как недавно к Юзефу, к пану Леху. Она стояла у окна, выходящего во двор, и смотрела, как он выполняет задания; она, проходя мимо, мило улыбалась, глядя на него; она, наконец, как-то раз попросила подержать ей стремя, когда садилась верхом. Правда, для этого был разыгран целый спектакль, чтобы остаться без грума возле фонтана. Но её старания были вознаграждены: когда Лех подсаживал её на лошадь, он как бы невзначай коснулся её хорошенькой ножки, а на её милый вопросительный взгляд ответил такой улыбкой, что пани стало жарко…
        Пан Лех полностью принял игру и играл блестяще. Он совершенно по-другому, в отличие от Юзефа, смотрел на многие вещи, а в его шутках раньше и в самом деле была зависть к несуществующему роману Юзефа с красивой женщиной. А тут ему самому представилась эта шикарная возможность! Его шутки тут же приняли другое направление: смазливому дураку выпал счастливый билет, а он по наивности не смог им воспользоваться. Уж он-то не упустит свой шанс!
        За развитием событий следили все, но по-разному. Одни завидовали Леху, как он недавно завидовал Юзефу, другие осуждали его, третьи просто ждали скандала. Юзеф ходил счастливый. А Элен видела нечто, ускользнувшее от внимания других. Она знала, что есть ещё один человек, весьма заинтересованный происходящим. Это был комендант, супруг пани Евы. Элен неоднократно видела его наблюдавшим в окно за своей женой. Она подозревала, что наблюдает он не только в окна и не только днём. Это всё её тревожило, поскольку развязка могла задеть не только непосредственных участников любовной интриги, но могла ударить и по Юзефу, да и по ней самой. Как избежать этого, Элен не знала, события вышли из-под контроля и катились сами по себе со всё возрастающей скоростью.
        Взрыв не был слышен никому, но его последствия внимательные наблюдатели увидели в покрасневших припухших глазах пани Евы и в странного вида ссадинах на щеке пана Леха. Такие ссадины не могли быть нанесены никаким другим оружием, кроме женских ногтей. Обнаружились они после возвращения пана Леха из города в очередной свободный день. Его предпочли ни о чём не спрашивать (себе дороже!), но между собой решили, что роман с пани завершён. О причинах этого гадали долго, но ни одна версия и близко не подходила к истине.
        На следующий день Лех подошёл к Элен сзади, когда она стояла в стороне от всех.
        — Радуешься? Думаешь, это была замечательная шутка?  — почти прошептал он.
        — Я вас не понимаю. О какой шутке идёт речь?  — обернулась она.
        — Прекрасно понимаешь! Но если тебя подводит память, я напомню: кто придумал историю о пари?
        — О чём вы говорите? Какое пари? Вы что, бредите?
        — Имей в виду, щенок, я тебе этого не прощу! Никогда! И сделаю всё, чтобы тебя вышвырнули отсюда,  — Лех круто повернулся и отошёл. Наблюдавшие эту сцену притихли, ожидая продолжения. Слов они не слышали, но выражение злобы на лице Леха говорило о серьёзности разговора. Его тут же попытались связать с разрывом отношений Леха с пани. Но продолжения не последовало. А когда все увидели на лице подходившего к ним пана Алена откровенно довольную улыбку, то вовсе перестали что-либо понимать.
        Пани Ева тоже была на грани срыва. В ней всё клокотало. Как? Её одурачили? И кто!! Какой-то юнец! Нет. Этого она так не оставит. Она сумеет добиться, чтобы наглеца выгнали из школы. Сжав губы, решительным шагом пани направилась в кабинет мужа.
        — Пан Казимир, меня оскорбили!
        — Оскорбили? Кто?  — комендант, подперев рукой щёку, спокойно смотрел на жену.
        — Один из учеников этой мерзкой школы!
        — Эта «мерзкая школа» позволяет нам с вами безбедно жить. Вам, конечно, нет до этого дела, а зря. Только на одних ваших туалетах можно разориться.
        — Причём здесь мои туалеты?!
        — А причём здесь школа?
        — Притом, что здесь обучаются хамы и невежи!
        — Во-первых, сударыня, вас никто не заставляет разговаривать с ними. А во-вторых, оба учителя имеют полностью противоположное вашему мнение об учениках.
        — Меня не интересует мнение учителей! Меня интересует ваше мнение по поводу нанесённого мне оскорбления!
        — Хорошо,  — вздохнул пан Казимир,  — давайте поговорим. И кто же ваш оскорбитель?
        — Этот наглый мальчишка, Ален, по-моему. И имя-то какое-то пошлое.
        — Оставим в покое имя, оно не лучше и не хуже всех остальных. Чем же он мог оскорбить вас?  — пан Казимир действительно был удивлён. Он ожидал услышать совсем другое имя.
        — Он… он хамски со мной разговаривал. Он не прислушался к моим требованиям!
        — Быть может, эти требования были чрезмерны, или не относились к тому, что здесь вправе требовать от учеников?
        — Чрезмерны?  — расширила глаза пани.  — Да как вы… я… я требую убрать его из школы! Мне известно, что у вас есть на это право. Немедленно выставьте его вон! Он недостоин того, чтобы быть здесь, в вашей школе!
        — Вы сошли с ума?  — спокойно поинтересовался пан Казимир.  — Вы знаете, кто он? Он — племянник пана Буевича. Вам, надеюсь, известно, кто такой пан Буевич? Я на всякий случай напомню: он хозяин этой «мерзкой школы». Как вы думаете, какое время я продержусь на своём месте после того, как по моему распоряжению пан Ален покинет эти стены?
        — И что теперь?  — пани не сдавалась.  — Терпеть оскорбления от каждого проходимца?
        — Кого вы имеете в виду под проходимцем?  — у коменданта терпение явно заканчивалось, в голосе послышалось раздражение и даже угроза.
        — Пана Алена, конечно. Кого же ещё?  — дёрнула плечом пани.
        — А я, было, подумал — пана Леха.
        — Пана Леха?..  — она изменилась в лице, глаза тревожно заблестели.  — А причём здесь пан Лех?
        — Ну, не знаю. Думаю, вам виднее, сударыня. Вы так часто в последнее время с ним видитесь.
        — Боже мой!..  — страх помог пани прийти в себя, и она снова пошла в атаку: — Вместо того чтобы оградить свою жену от хама, вы ещё позволяете себе грязные намёки?! Это неслыханно! Нестерпимо!  — и она выскочила из кабинета.
        Когда за ней захлопнулась дверь, комендант, вздохнув, тихо проворчал:
        — Если бы я мог, то оградил бы всех учеников от вас, сударыня,  — и ещё раз вздохнув, вернулся к бумагам, которые разбирал до визита жены.

* * *

        Если у пани Евы были веские причины не возвращаться более к теме пана Алена и его поведения, то у Леха таких причин не было. И он не собирался оставлять всё, как есть, он собирался наказать виновника его неудачи, ставшей известной всем. В разговорах с приятелями Лех постоянно об этом говорил.
        — Нельзя спускать этому недоноску такое! Он видимо считает себя мастером интриги. Ещё не брился ни разу, а всё туда же! Ну, ничего, мы ещё посмотрим, кто над кем посмеётся. Я не успокоюсь, пока не добьюсь, чтобы его выгнали.
        Таким образом, идея пани Евы не погибла, а лишь сменила исполнителя. Теперь Лех не оставлял Элен в покое. Он подходил, когда она была одна, и с улыбкой шептал оскорбления в надежде на то, что пан Ален выйдет из себя и при всех набросится на него. Но Ален только сжимал кулаки и кусал губы, если становилось совсем нестерпимо слушать гадости Леха. Не получая ожидаемой реакции, Лех злился ещё больше. Наконец, доведённый до бешенства выдержкой «мальчишки», он решил перейти от слов к делу. Как-то раз, привычно ругая Алена в своём кругу, Лех высказал эту мысль открыто.
        — Если не удаётся его спровоцировать словами, нужно сделать что-то, что сделает его посмешищем, или то, что приведёт к нарушению им школьных правил. Остаётся придумать — что.
        Приятели наперебой стали предлагать варианты, пытаясь добиться одобрения своего вожака, но это в большинстве своём было либо неосуществимо, либо просто глупо. Наконец, один из них сказал:
        — Если уж бить, то — по больному. Ален так трепетно относится к оружию, что можно подумать, это его фамильная ценность. Вот если бы удалось придумать что-то, связанное с этим…
        — С оружием?  — переспросил Лех.  — А что, это хорошая идея. Благодарю. Даже не ожидал такого ценного предложения. Итак, что бы такое…
        — Может, каким-нибудь образом повредить шпагу?  — спросил другой, рассчитывая тоже получить похвалу.
        — Нет-нет… Я думаю, лучше сделать так, чтобы шпага вовсе пропала. Прийти на занятия безоружным он не сможет, это глупо,  — голос его звучал всё уверенней,  — а, значит, будет вынужден взять свой собственный клинок! Да! Так и нужно! Вот вам и первое взыскание.
        — Но как это сделать?
        — Да. Вопрос. Давайте подумаем. Без оружия, оставляя его в комнатах, мы все приходим на завтрак, обед и ужин. Значит, забрать шпагу можно только в это время. И лучше всего — в ужин. Теперь остаётся придумать, как отвлечь денщика, чтобы не отсвечивал в этот момент в комнате.
        — Я могу приказать своему, чтобы он позвал Штефана помочь разобраться с аптечными ингредиентами. А то мой дурак напокупал их десятка с два в городе, а теперь не знает, что с этой гадостью делать. Я говорю — выброси, а ему жалко. Вот и пусть у этого «специалиста по мазям» спросит.
        — Прекрасно!  — воскликнул Лех.  — Всё складывается один к одному. Теперь осталось решить, кто зайдёт в комнату Алена и заберёт шпагу.
        Это предложение никакого рвения не вызвало. Никто не собирался рисковать только ради того, чтобы угодить Леху.
        — Что ж, я так и знал, что вы все — трусы,  — презрительно скривил губы Лех.  — Я покажу, как нужно действовать. Я всё сделаю сам.
        Ему никто возражать не стал. Во-первых, они были оскорблены тем, что их обвинили в трусости, а во-вторых, всё же это дело касалось только самого Леха.
        Через день всё состоялось. Зная, что Ален есть никогда не торопиться, встаёт из-за стола в числе последних, Лех закончил ужин очень быстро и вышел в сопровождении двух приятелей. Один из них помог ему убедиться, что Штефан уже ушёл к его денщику, а второй должен был подать сигнал тревоги в случае любой неожиданности в течение того времени, пока Лех будет находиться в комнате Алена. Входить в неё решили со стороны сада. Никто и ничто им не помешало. Когда Лех спустился на землю, попросту спрыгнув с балкона, чтобы не проходить ещё раз мимо ряда окон, его приятель удивился:
        — А где ножны?
        — А зачем мне ножны? Пусть они остаются на месте. Так не сразу обнаружится пропажа,  — и он тихонько засмеялся.
        — Теперь куда?
        — К пруду. Пусть шпага достанется рыбкам. Надеюсь, они не передерутся!
        Они быстро дошли до пруда с карпами и Лех, размахнувшись, бросил клинок в воду. Облегчённо вздохнул и улыбнулся своей хищной улыбкой.
        — А вы знаете, наш Ален — самовлюблённый идиот,  — вдруг сказал он, когда они уже подходили к зданию школы.  — Он держит у себя в комнате на столе свой собственный портрет. Я понимаю — портрет любовницы… Ну, отца или матери, сестры или брата, наконец! Но чтобы свой собственный?.. Ха!
        — А может, это не его портрет? Может это как раз брат? Или отец?
        — Я что ж, по-вашему, слепой? Не узнать его невозможно. Волосы лежат так же, и возле левого глаза маленькая родинка, как у Алена. Это точно он!

* * *

        Наутро Лех с нетерпением ожидал прихода Алена на занятие. Когда он, наконец, вошёл, глаза Леха сощурились, и на лице появилась ухмылка: при мальчишке не было никакой шпаги. Это было ещё интереснее, чем, если бы он появился с личным оружием. Отсутствие шпаги у Алена постепенно заметили и все остальные. Юзеф тут же оказался рядом и спросил, что произошло. Но времени на объяснения уже не хватило: герр Нейрат вошёл и объявил начало занятия. От него тоже не укрылась недостача, и он тут же обратился к Алену:
        — Вы, пан Ален, сегодня не принимаете участия в поединках? Или вы занялись разработкой метода фехтования руками?
        Лех с приятелями откровенно заржали. Остальные — кто улыбался, кто непонимающе хмурился. Но дальше ситуация развивалась самым неожиданным образом. Открылась дверь, и вошёл слуга, несший в руках шпагу. Он поклонился учителю и, передавая ему оружие, объяснил, что вчера вечером в очередной раз отлавливали карпов для кухни. Работали, как всегда, большими сачками. За один из них что-то зацепилось, и они с удивлением увидели, что это шпага. Причём явно школьная, так как на ней, как и на всех остальных, имелось клеймо школы. Хотели сразу отнести её кому-нибудь из учителей или коменданту, но время было уже позднее, и это дело отложили до утра. Учитель взял клинок, отпустил слугу, затем повернулся к Элен.
        — И как это прикажете понимать, пан Ален? Вы решили заняться обучением фехтованию рыб? Так вам ещё рано учить других, нужно сначала самому хоть как-нибудь закончить курс. А где, позвольте узнать, ножны? Предупреждаю: вам придётся нырять в пруд до тех пор, пока вы их не выловите.
        — Этого не понадобиться, герр Эрих. Ножны не покидали моей комнаты со вчерашнего вечера. А как это понимать, я вам объяснить не могу, поскольку не знаю ответа. Мне тоже хотелось бы понять, как и что произошло.
        Учитель долго и внимательно смотрел на ученика, как будто видел впервые. Затем протянул ему шпагу и сказал:
        — Двое суток карцера за небрежное обращение с оружием! Идите немедленно!
        Элен взяла шпагу, молча поклонилась и вышла. Это всё можно было считать везением в чистом виде. То, что шпага не сама упорхнула из комнаты в пруд, было ясно. Кто-то помог ей это сделать. Насчёт того, кто это мог быть, у Элен были догадки, но без доказательств говорить об этом не имело смысла. А вот всё, что последовало после этого, было редкой цепью удач. Ножны остались в комнате, и за ними не нужно было нырять в холодный осенний пруд; рыбу могли ловить не в этот день; слуга мог задержаться и не успеть к началу урока; наконец, герр Эрих мог назначить более суровое наказание. А двое суток карцера и наказанием-то можно было считать весьма условно. Да, ученик был один весь срок наказания, но обслуживал его собственный денщик, блюда доставлялись с общего стола, и неудобство состояло только в жёсткой постели и отсутствии собеседника. Так что эти два дня Элен потратила на то, чтобы просто хорошенько отдохнуть, что давно уже ей не удавалось.
        По истечению двух дней, присоединившись к остальным курсантам, она заметила изменения в поведении Леха. Он, казалось, полностью оставил её в покое. Не подходил, не провоцировал на скандал, не отпускал в её адрес едкие замечания на потеху своим прихвостням. Можно было подумать, что он вовсе перестал её замечать. Но Элен часто встречала его взгляд и этот взгляд ей не нравился. В нём была острая неприязнь и какое-то выжидание. Такое выражение глаз должно было, наверное, быть у затаившегося в засаде хищника. Когда им выпадало работать в паре, Элен была постоянно настороже — от Леха можно было ожидать любой подлости. Почему бы ему, например, не попытаться было избавить Элен от занятий, нанеся травму? Случайно, разумеется! Да, его накажут, на несколько дней он попадёт в карцер, но, как она только что сама смогла убедиться, в этом не было ничего особо неприятного, скорей было обидно пропускать уроки. Так что вряд ли Леха пугала перспектива попасть в карцер. А вот неопасное, но умело нанесённое ранение могло бы прервать занятия человека недели на две.
        Но у Леха на уме был другой план, о котором он сообщил приятелям, пока Элен отбывала наказание.
        — Нужно найти способ подвести его под более серьёзное взыскание. Что там говорили в первый день? Было, по-моему, сказано о травмах. Хм. Что ж, будет вам травма.
        — Но ведь тогда взыскание получите вы, Лех. Зачем вам это нужно?
        — А кто сказал, что я собираюсь проткнуть этого придурка? Нет, это он нанесёт мне ранение, а не я!
        — Вы подставитесь?
        — Какое профессиональное слово!  — засмеялся Лех.  — Да, я подставлюсь.
        — Неужели только для того, чтобы досадить Алену, вы решитесь на это?
        — Досадить? Нет. Я хочу добиться его исключения! Ведь, если помните, из школы можно вылететь или за одно грубое нарушение или за несколько мелких. Ради такого стоит рискнуть! Один проступок на его счету уже есть, теперь будет второй. А там, глядишь, после третьего…  — и он присвистнул, махнув рукой в направлении ворот.
        Решение было принято, но спешить не следовало. Лех тщательно взвешивал каждый миг очередного боя с Аленом, выбирая наиболее подходящий: он отнюдь не собирался поранить себя серьёзно. Но в пару они попадали не каждый день, а Элен была чрезвычайно осторожна. И всё же однажды всё свершилось. Шпага Элен, несильным ударом противника переведённая с левой стороны его груди на правую, на миг замерла на уровне его плеча. В эту секунду Лех шагнул вперёд, вроде бы делая выпад, но при этом даже не поднял шпагу. Он буквально насадил своё плечо на остриё. Вскрикнув вполне натурально (оказалось, это и впрямь больно!), он отпрянул, выпустив из руки шпагу, и левой рукой зажал уже сочившуюся кровью рану. Поединки тут же остановились, все столпились вокруг места драмы. Оторопевшая было от неожиданности Элен, наклонилась над сидевшим на полу Лехом:
        — Я приношу извинения и хочу заверить, что это чистая случайность, пан Лех. Я не представляю, как это могло произойти.
        — Да, провались ты, щенок,  — прошипел он, а потом, заметив подошедшего учителя, уже громче продолжил: — На что мне ваши извинения? Теперь я потеряю недели две, а то и три, и, несомненно, отстану! Если вы ещё не доросли до боевого оружия, нечего вам здесь делать! Это школа для мужчин, а не для младенцев!
        — Пан Лех, вы забываетесь,  — сегодня в зале командовал пан Стоцкий.  — Разумеется, вас оправдывает ваше состояние, но всё же постарайтесь держать себя в руках… Господа! Прошу разойтись по местам и продолжить занятия. Пан Лех, лекарь будет с минуты на минуту. Пан Ален… Не ожидал от вас… Четверо суток карцера!
        Для всех так и осталось тайной, чего он собственно не ожидал. То ли неаккуратного ведения боя, то ли того, что он сумел прорвать оборону противника. Ведь Лех оставался одним из лучших, а Элен находилась в «стабильной серединке». Впрочем, это выяснилось в разговоре с Нейратом. Оказывается, пан Тадеуш имел в виду и то и другое.
        — Вы только подумайте!  — говорил он в своей обычной эмоциональной манере.  — Я никак не ожидал, что этот мальчик способен на такое! Ведь у Леха оборона очень надёжна, она почти идеальна.
        — Я вам уже говорил как-то, что он мальчик только внешне. И что вы, собственно говоря, им так восхищаетесь, будто он не ранил пана Леха? Ведь за это он получил взыскание?
        — Да. Получил. Но каков был бой! Ведь пока что мало кому удавалось такое!
        — Поэтому вы и назначили пану Алену всего четыре дня карцера?  — ехидно прищурился немец.
        — А если и так? Вы-то, герр Нейрат, сами тоже дали ему всего два дня за проступок, который заслуживал более сурового наказания. Ведь дело касалось оружия!
        — То был особый случай.
        — Это в чём же его особенность?
        — В чём? Хм… Вы обратили внимание, что ножны остались в комнате Алена?
        — Ну…да. И что из этого?
        — Скажите, пан Стоцкий, если бы вы по какой-то причине вдруг решили выбросить вашу шпагу…
        — Выбросить?! Боже сохрани! Я что, похож на сумасшедшего?
        — Не заводитесь. Вы же понимаете, что разговор наш чисто…э-э… гипотетический.
        — Да? Ну, хорошо. Предположим. Правда, я даже представить себе не могу, что бы меня вдруг могло заставить это сделать!
        — И это тоже меня настораживает. Ведь пан Ален, как и вы, не похож на сумасшедшего, зачем же топить свою шпагу?.. Да, так вот, я повторяю. Если бы вам всё же пришло в голову выбросить оружие, избавиться от него, стали бы вы, оставив в комнате на втором этаже ножны, бегать с обнажённым клинком по территории школы, чтобы, в конце концов, бросить её в пруд в самом дальнем конце парка?
        — Конечно, нет.
        — Я тоже. Следовательно, мы либо должны предположить, что на пана Алена накатило вдруг временное помешательство, либо он говорит правду и, так же как и мы, не знает, как его шпага могла оказаться… у рыб.
        — А если он с кем-то дрался у пруда и случайно уронил шпагу в воду? Ведь вы же сами сказали, что это самый дальний уголок сада, значит, место вполне подходящее для этого.
        — Ага. И, уронив клинок, он аккуратно принёс пустые ножны обратно в комнату?
        — Да. Нелогично. А мог в этом деле участвовать денщик, этот Штефан?
        — Нет. Во-первых, он тоже, скорее всего, взял бы шпагу вместе с ножнами. Так, если бы его кто-нибудь встретил, то не удивился: ну, несёт денщик оружие в чистку или ещё куда — ничего особенного. Вот если бы его увидели с обнажённым клинком, это выглядело бы дико и тут же породило ненужные вопросы. А во-вторых, и это главное, его не было в тот момент в комнате. Пан Ален зашёл в комнату со шпагой, это видели несколько человек, вместе с которыми он возвращался с занятий. Вышел он оттуда почти сразу и отправился на ужин. А через несколько минут Штефан ушёл к другому денщику, который попросил его помочь разобраться в каких-то там снадобьях, он ведь у нас в школе известный специалист в этом. Вернулся Штефан уже после возвращения пана Алена с ужина, они столкнулись возле двери. И шпаги в комнате уже не было.
        — И что же вы предполагаете? Как, по вашему мнению, всё произошло?
        — Правду знает только Господь наш Всемогущий. А что до моих предположений, то мне кажется, в комнате пана Алена побывал кто-то посторонний. И этот кто-то унёс оружие, оставив ножны.
        — Зачем?
        — Зачем унёс или зачем оставил?
        — И то и другое.
        — Унёс — не знаю, это может нам объяснить только сам злоумышленник. А оставил… Я думаю, он посчитал, что так пан Ален не сразу заметит пропажу. По крайней мере, для себя я нашёл только такое разумное объяснение. По-видимому, кому-то очень хочется неприятностей для юноши.
        — И у вас есть предположения, кто этот человек?
        — А у вас нет?
        — Признаться, могу предположить только один вариант.
        — Я тоже. И думаю, имя мы бы назвали одно и то же. Но давайте пока промолчим. Вот если бы были доказательства… Кстати, о сегодняшнем бое. Вы уверены, что удар был нанесён случайно?
        — Конечно. Неужели вы можете предположить, что пан Ален способен намеренно ранить кого-то из учеников, даже если этот человек ему неприятен? Нет-нет, он не мог! Он благородный юноша, он…
        — Подождите,  — поморщился немец,  — успокойтесь. Я имел в виду не пана Алена, а пана Леха.
        — Пана Леха? Но ведь это он ранен, а не… или вы думаете, что…
        — Вот именно. Я думаю о том, что вам хорошо известно и носит название «подставиться». Могло это быть? Ведь вы там присутствовали.
        — Да, но там же не одна пара бойцов! Не мог же я видеть всех сразу!
        — Я, представьте себе, в курсе, сколько там пар. Я интересуюсь: не заметили ли вы случайно чего-то необычного в ведении боя паном Лехом?
        — Да нет, вроде бы всё было как всегда.
        — И всё же: мог он подставиться?
        Стоцкий задумался. Потом уже без эмоций, серьёзно ответил:
        — Да. Мог. Я этого не видел, но — мог. Это вполне в его характере — сделать гадость другому, пусть даже такой ценой. Тем более что отношения между ним и Аленом, мягко скажем, не сложились. Но доказательств нет!
        — Да, доказательств нет. Что ж, посмотрим, что будет дальше. Коменданту доложить придётся, это будет учтено как первое взыскание. Надо предупредить пана Алена, чтобы был осторожней. Не хватало ещё, чтобы встал вопрос о том, не выгнать ли племянника пана Буевича из школы!
        — Да, это будет скандал!
        — Вот именно. Поэтому нам с вами тоже нужно быть внимательней.

* * *

        После выздоровления Лех опять вроде бы перестал замечать Элен. А в обучении тем временем настала пора новых трудностей. Их пытались научить владению шпагой левой рукой. Пан Стоцкий, проводивший первый такой урок, предупредил их, что не всем это под силу, что нужно иметь склонность к работе левой рукой.
        — И не стоит расстраиваться, если у кого-то не получиться выполнить все требования. Это вовсе не обязательно. Желательно, но не обязательно,  — говорил он.
        И опять потянулась цепь неудач. Через две недели Элен была просто в отчаянии: ей никак не удавалось заставить левую руку работать так же, как и правую. Зато Юзефу это далось на редкость легко. Казалось, он когда-то просто по ошибке выучился фехтовать правой, а теперь вернулся к своему естественному состоянию. Секрет был очень прост. Об этом Юзеф рассказал Элен, прогуливаясь с ней как-то вечером по заснеженным дорожкам парка.
        — Никакой особой заслуги в этом нет. Просто я родился левшой. Меня с детства приучали всё делать правой рукой. Я плакал, мне было страшно неудобно. Когда я немного подрос, то научился подчиняться без возражений, но, выполнив что-то, требуемое от меня, правой, я убегал туда, где меня никто не мог видеть, и повторял всё ещё раз, только левой рукой. В конце концов, мне стало всё равно, какой рукой действовать. Вот это и сыграло сейчас свою роль.
        Это, конечно, многое объясняло, но всё равно было обидно. И если бы только Юзефу удавалось ловко фехтовать левой! Лех тоже блистал на занятиях превосходной техникой обеих рук. Он тоже был левшой, и ему, как и Юзефу, ничего не стоило поменять рабочую руку. Было похоже, что он делал это не впервые. Элен пыталась, как всегда, упорством добиться хоть какого-то успеха. Кое-что стало получаться лучше, но свободных движений левой так и не получалось. А вот тот самый полноватый юноша, который когда-то с восхищением следил за первым поединком, удивил всех. Звали его Томаш. Научился хорошо владеть левой рукой он абсолютно неожиданно. Даже для самого себя. Особых заслуг у него никогда не было, и, взяв шпагу в левую руку, он показывал точно такие же результаты. Но это и было успехом! Получалось, что его руки работали одинаково. Остальные семнадцать человек, включая и Элен, ходили угрюмые, расстроенные собственной неумелостью. Конец этому положил пан Стоцкий. На следующем занятии он сказал:
        — Вижу, многие из вас расстроены. Напрасно! Если кто-то захочет всё же добиться успеха во владении левой рукой, он вполне может на это надеяться. Только для этого нужно гораздо больше времени, чем мы можем выделить. Нужно постараться всё делать не правой, а левой рукой, забыть на время о том, что существует правая рука. Когда вы привыкнете, когда простые движения перестанут доставлять вам неудобства, тогда можно будет перейти и к фехтованию. Дальше — вопрос времени и вашей настойчивости. Но ваши усилия здесь не были потрачены впустую. По двум причинам. Первая. Теперь, когда среди вас нашлось целых три человека с рабочей левой рукой (а это само по себе большая удача, таковых может и вовсе не обнаружиться), вы сможете отрабатывать приёмы ведения боя с противником-левшой. Поверьте, это очень неудобно, и если вы встретите такого человека без подготовки, вам будет трудно ему противостоять. Поэтому, считайте, что вам повезло. Теперь вторая причина. Когда вы закончите отрабатывать приёмы фехтования с леворукими, мы перейдём к работе с дагой. Этот клинок обычно использовали с более тяжёлым оружием, но
никогда не знаешь, как повернётся бой. Тем более что этот навык позволит тем из вас, кто всё же заставит работать свою левую руку, фехтовать одновременно двумя шпагами. Подводя итог, скажу: всё, чего вы сейчас смогли достигнуть, вам обязательно пригодиться. Кому что-то непонятно? Всем всё ясно? Прекрасно. В таком случае, я сейчас разделю вас на три группы, и вы начнёте, по очереди занимая место противников пана Леха, пана Юзефа и пана Томаша.
        Вот это было уже не так печально! Конечно, непривычно, трудно, зато вновь появился интерес, азарт. Неприятности на время забылись. Было замечательно сознавать, что тебе удаётся что-то новое, что ты снова не в последних учениках. Встречи с Томашем быстро превратились для Элен в минутное дело. Этот противник, даже будучи теперь леворуким, был для неё слишком слабым. С Юзефом сражаться было очень нелегко, он не щадил её, не подыгрывал, но с ним в паре Элен чувствовала себя спокойно. А вот Лех… Лех был верен себе. Каждый поединок с ним становился столкновением характеров. Он постоянно изобретал какие-то необычные или неожиданные удары, мог на лету, во время боя, сменить руку, перебросив шпагу из одной в другую. Это действовало на нервы, но Элен находила утешение в мысли о том, что все эти «штучки» ей только на пользу, она научится в поединках с Лехом большему, чем с другими. Ей удавалось сохранять хотя бы внешнее спокойствие, даже когда она проигрывала ему раз за разом. Постепенно она научилась вовремя реагировать на его каверзы и даже иногда предугадывать необычные удары.
        Вскоре исполнилось обещание пана Стоцкого: они начали заниматься с дагой. Это не было ново для Элен или Юзефа, но, привыкнув за последнее время к другому оружию, не такому, каким пользовались во время предыдущего обучения, привыкнув стоять к противнику не грудью, а боком, возвращаться к прежним приёмам было сложно. Здесь трое обоеруких учеников, конечно, снова оказались в выигрышном положении. Но остальные, уже привыкшие к поединкам с ними, вскоре неплохо освоились, и с новым оружием, и с новыми приёмами.

        Рождественская интрига

        Между тем зима приближалась к своей вершине — празднику Рождества Христова. Вот незадолго до Рождества и началась новая интрига Леха, о которой никто и не подозревал, хотя он своих действий от приятелей не скрывал. Но понять, зачем он делает то или другое, они не могли, да особо и не старались.
        Всё началось ещё тогда, когда Лех ходил с перевязанной рукой, подвешенной на платке. Вечером он выходил из своей комнаты на первом этаже в сад и проводил время в компании верных ему курсантов. Лех постоянно пытался придумать что-то новое, какой-нибудь ещё способ, чтобы убрать пана Алена из школы.
        — Давайте порассуждаем,  — говорил он, но рассуждал только сам.  — У каждого человека есть свои слабости. У каждого! Значит, они есть и у Алена. На чём его можно поймать?  — но ответа не было.
        Однажды один из его приятелей сказал, что времени на ещё два взыскания остаётся маловато, поэтому, если планировать, то что-то более серьёзное, что считалось бы грубым нарушением дисциплины.
        — Почему на два взыскания? Ведь нарушений уже было два, значит, осталось ещё одно.
        — Эпизод со шпагой до коменданта не довели,  — пояснил всезнающий юноша с большими оттопыренными ушами.
        — Ну, конечно!  — воскликнул с сарказмом Лех.  — Как же могло быть иначе! Как же я мог забыть, чей он племянник. Вот нам с вами потерю шпаги точно фиксировали бы как нарушение, а ему, естественно, всё сошло с рук!.. Но я буду не я, если не придумаю что-нибудь. Ты прав,  — сказал он обладателю выдающихся ушей,  — нужно придумать нечто более серьёзное. А что там у нас со списком недопустимого поведения?
        — Самое простое, это если Ален уйдёт с территории без разрешения.
        — Или не вернётся вовремя,  — задумчиво продолжил Лех. Он уставился в одну точку и перестал замечать окружающих.  — Так. Необходимо как-то задержать его в городе…
        — Может, затеять с ним ссору, а потом…
        — Ссору?  — насмешливо переспросил Лех.  — Это кто же из вас с ним ссориться решиться? Вы со своим умением способны будете с ним справиться, если только вас не меньше трёх будет. На него одного.
        — Он один не ходит, с ним повсюду Юзеф таскается,  — констатировал ещё один союзник Леха.
        — Вот именно,  — нахмурился тот.  — О нём-то я и думаю сейчас. Если их не разлучить, ничего не выйдет. Юзеф — сильный противник, вдвоём они отбиваться долго смогут, а за это время на шум мало ли кто подойдёт…
        — Да, как их разлучишь? Везде они вместе!
        — Ладно, вернёмся к началу. Мы говорили, что у каждого есть сои слабости. Может, их удастся обнаружить у Юзефа? Кто о нём что-нибудь слышал? Он не играет в карты?
        Все пожимали плечами, переглядываясь.
        — Может, пьёт много? Нельзя его подпоить? Может — пари, кто больше выпьет?
        — Нет, Лех, это не выйдет. Юзеф пьёт мало, так же как и Ален. Они избегают тех, кто невоздержан, вроде им это неприятно.
        — Ах, скажите, пожалуйста! Какие мы правильные…  — желчно прошипел Лех.  — Ладно. А как насчёт женщин? Может, здесь что-то удастся придумать? Ты у нас всё обо всех знаешь,  — обратился он к «ушастому»,  — не замечал за Юзефом интереса к какой-нибудь прелестнице? Или, может, он записки писал или получал?
        — Нет,  — ответил тот,  — Юзефа никогда не видели в женском обществе, а записки… Он получает письма от женщин, это правда. И отвечает на них. Только это письма от его матери и сестры. Других писем ему не приходило.
        Лех скривился, как от зубной боли. Немного помолчал. Потом хмыкнул, лицо прояснилось.
        — Из дома, говоришь, получает? И ждёт их, поди, с нетерпением?
        — Да, конечно. Он очень любит мать и беспокоится за неё.
        — Угу… Так-так. Значит, если очередное письмо почему-либо задержится, он очень расстроится?
        — Да… Но к чему ты клонишь?
        — А вот как ты думаешь,  — вместо ответа спросил Лех,  — что Юзеф предпримет, если вовремя не получит весточку из дома?
        — Не знаю,  — пожал плечами «ушастый».  — Наверно, будет выяснять, не случилось ли чего. Сам письмо напишет.
        — И может попытаться выяснить, не пропало ли что-нибудь из почты по дороге…
        — Наверно.
        — Угу. А получив своё письмо спустя какое-то время, он сейчас же начнёт его читать, где бы оно ни попало к нему в руки… Ладно. Над всем этим следует хорошенько подумать. Кажется, я знаю, как их разъединить с Аленом.

* * *

        Самым желанным подарком к Рождеству для каждого ученика школы были письма из дома. Их всегда ждали с нетерпением, а в Рождество особенно. Некоторым специально посланные из дома люди привезли пакеты со сластями или небольшими подарками. Но большинство ждали писем. Их обычно доставлял в школу один и тот же человек, приезжавший на коляске или лёгких санках, запряжённых соловой кобылкой. Появлялся он днём, отдавал письма охраннику у ворот и исчезал. К вечеру письма выкладывались на стол в передней, откуда их забирали адресаты. И в этот раз соловая кобылка не опоздала. Вскоре после того как почтальон скрылся из вида, к стражнику подошёл Лех.
        — У меня к тебе просьба, любезный,  — сказал он, вроде бы немного смущённо.  — Можно сегодня я заберу письма и раздам их всем?
        — С чего это, пан, вы решили этим заняться?
        Лех смотрел в землю:
        — Да я, понимаешь, в карты проиграл. На деньги нам здесь играть запрещают, так мы играли на желание. Вот мне и выпало раздать всем письма…
        — А-а! Это понятно. Карточный долг?
        — В каком-то роде да. Так я заберу их?
        — А мне-то что за печаль? Забирайте.
        Лех взял письма и пошёл к школе. Оказавшись в пустой передней, он торопливо просмотрел их и, спрятав одно за пазуху, остальные положил на стол. Вечером ученики разобрали письма. Не получили их только двое. Одним из них был Юзеф. Это его огорчило и встревожило. Что могло помешать сестре и матери написать ему? Он решил узнать в городе, куда и как доставляется почта и выяснить, не случилось ли по дороге что-то, не терялись ли мешки с письмами. Сам же тем временем написал ещё одно письмо матери, выражая в нём обеспокоенность их молчанием.
        Всю неделю, оставшуюся до следующего разрешённого выхода в город, он был рассеян, стал хуже заниматься. А вот Лех находился в приподнятом настроении. Всё шло так, как он задумал, по крайней мере, пока. План его не отличался простотой, но именно этим и нравился ему. Лех считал, что он граничит с гениальностью. Тем более что заподозрить его, Леха, в причастности к дальнейшим событиям, по его мнению, было просто невозможно!
        В конце недели он обратился к одному из своих приятелей, предложив ему пройтись по парку.
        — Казимир, ты, кажется, родом из этого города?
        — Да.
        — И хорошо его знаешь?
        — Ну, да, конечно. А что тебя интересует?
        — Меня интересует, где у вас в городе такое место, куда обычно советуют не ходить? Трактир или кабачок какой?
        — Да, есть такой трактир. «Золотой петух» называется. В том районе, где он стоит, появляться в одиночку опасно. Там собираются разные… тёмные личности со всего города. А зачем тебе?
        — В следующую вылазку в город ты мне покажешь этого «Петуха»,  — вместо ответа заявил Лех приказным тоном.
        — Чего?! Ни за что? Я что, похож на самоубийцу? Ты же знаешь, что мне не отбиться, даже если рядом будешь ты!
        Лех остановился и глянул на него с презрением:
        — Что ты всполошился, как курица? Чего раскудахтался? Никто тебя не заставляет туда идти. Проведёшь по городу, покажешь издали вашего «Петуха» и — свободен. Я и один справлюсь.
        — Ты пойдёшь туда один?!
        — Нет, я с собой отряд гусар возьму!.. Что ты лезешь с глупыми вопросами? Конечно, один.
        — Но зачем?..
        — Хочу проверить, осмелится ли кто-нибудь со мной связаться.
        — Но ты оттуда не вырвешься! Их там много и думают они все об одном. И не остановятся ни перед чем. Не только отнимут ценные вещи и кошелёк, но и разденут. И хорошо ещё, если живым останешься.
        — Да ну? Напуга-ал…  — почти прошептал Лех и резко продолжил: — Это всё — не твоя забота. Отведи и сматывайся. А уж я как-нибудь вывернусь. Ещё неизвестно, кто кого разденет,  — тихо добавил он со своей улыбкой-оскалом.
        Всё происходило так, как хотел Лех. Казимир провёл его через город, показал узенькую улочку, сказал, что в конце нужно повернуть направо, а там сразу будет вывеска «Золотого петуха». Объяснив всё, он заторопился назад. Лех, усмехнувшись, посмотрел ему вслед, поправил шапку и решительно зашагал вперёд по улочке. Трактир Лех нашёл без всякого труда. Уверенно войдя, он осмотрелся, прошёл к свободному месту возле стены, сел с краю, непринуждённо развалившись, и потребовал пива и запечённой рыбы (по случаю поста мяса не подавали). На хорошо одетого пана стали оглядываться сразу. Лех не подавал вида, что замечает эти взгляды. Казалось, его занимает только еда, да ещё несколько женщин, находившихся тут же. Они ходили между лавками, присаживались на колени то к одному, то к другому мужчине, смеялись и кокетничали. Лех улыбнулся одной из них, поймав её взгляд. Женщина сразу оценила выгодного клиента, тряхнула волосами, вызывающе поправила руками грудь и, покачивая бёдрами, поплыла к нему.
        Но не успела красотка сесть на любезно подставленное ей левое колено, не успела рука кавалера обнять давно уже не гибкий стан, как возле стола оказался здоровенный детина, лица которого было не разглядеть из-за всклокоченной русой бороды.
        — Это что тут за сладенький мальчик? Тебя каким ветром сюда занесло, ясновельможный пан?  — голос был хоть и сиплым, но громким. В наступившей тишине раздались смешки и одобрительная брань.  — Тебе что, мало твоих панночек, что ты пришёл наших девок щупать?
        Лех убрал руку с талии женщины и слегка оттолкнул её от себя. Она проворно ретировалась, ей вовсе не улыбалось быть в центре ссоры мужчин. Лех между тем выглядел слегка растерянным. Бородач усмехнулся с чувством собственного превосходства и произнёс:
        — Ну, вот что, красавчик, давай-ка сюда твой кошелёк со всем его содержимым, снимай все цацки, какие с собой имеешь, и уматывай отсюда по-быстрому! И считай, что тебе повезло. Я сегодня добрый. В другой раз так легко не отделаешься, так что больше здесь не появляйся. Ну, чего замер? Кошелёк давай!
        Лех какими-то неуверенными движениями стал ощупывать карманы в поисках кошелька. Нашёл. Рука скрылась во внутреннем кармане кафтана, а её хозяин поднял на верзилу испуганные глаза и поманил его к себе. У здоровяка ум оказался непропорционально мал. Он наклонился над столом. Что произошло в следующую секунду, он так и не понял. Левой рукой Лех мгновенно вцепился ему в бороду и резко дёрнул к себе и вниз. Человек качнулся и горлом встретил удар кулака правой руки. Удар не был настолько силён, чтобы убить, но бородатому хватило: он, вытаращив глаза, хватаясь руками за горло, пытаясь вздохнуть, упал на колени. Ему уже было не до Леха и его кошелька. Раздались гневные и злобные возгласы, но прежде, чем люди двинулись к нему, Лех успел вскочить на лавку. Опираясь одной ногой о стол, он стоял спиной к стене и в каждой руке держал по заряженному пистолету. Женщины, до сих пор наблюдавшие за развитием событий, очень быстро куда-то исчезли. Мужчины громко ругались, размахивали оружием, но никто не торопился подходить ближе.
        — Успокойтесь!  — крикнул Лех.  — Мне не нужны проблемы, но я убью каждого, кто попытается причинить мне вред!.. Я пришёл сюда не ссориться, у меня есть дело, ради которого я здесь. Этот хам,  — Лех кивнул на хрипевшего на полу бородача,  — сам затеял ссору, это видели все. Я не убил его, хотя и мог это сделать,  — люди притихли, и он заговорил уже спокойнее: — Я могу сесть и продолжить свой ужин?
        Нехотя, ворча и огрызаясь, мужчины расселись по местам, но продолжали за ним внимательно следить. Лех сел, демонстративно положил пистолеты перед собой на стол и продолжил есть. Всё случившееся на его аппетит явно не повлияло. Поймав взгляд хозяина трактира, Лех кивнул ему и сделал приглашающий жест рукой. Хозяин счёл для себя более безопасным подойти. Он сел напротив Леха на край скамьи.
        — Чего хочет пан? Что я могу предложить? Чем порадовать?
        — Пан хочет задать вопрос и услышать откровенный ответ на него.
        — Я слушаю.
        — У меня есть проблема. Нужно поучить уму-разуму одного моего знакомого, но самому мне это делать несподручно. Думаю, вы сможете помочь найти людей, способных выполнить это. Разумеется, их услуги будут оплачены, как и ваши. Так сможете?
        — Пан задаёт такой сложный вопрос,  — хозяин нервно облизнул губы, глаза его забегали, как бы ища выход из затруднительного положения.  — Пан впервые у нас. Возможно, я бы и смог помочь…
        — Послушай, любезный, что ты там мямлишь? Перестань трястись, я тебе ничего не сделаю. Если ты ничего предложить не можешь, я поищу кого-нибудь другого. Отвечай: знаешь ты нужных людей или нет?
        — Я помогу вам,  — решился хозяин.  — Но это дело не быстрое. Надо найти, потом привести…
        — Это меня не касается. Я не тороплюсь, побуду здесь ещё пару часов. К этому времени ты должен привести подходящего человека. Предупреди его, что в одиночку ничего не выйдет, пусть подберёт себе в компанию ещё пару-тройку «храбрецов». Всё, я устал от тебя,  — поморщился Лех, видя, что хозяин собирается ещё что-то говорить.  — Иди, найди и приведи. А я пока развлекусь немного.
        Хозяин вскочил и поспешно направился в свою комнату, чтобы одеться и уйти. Лех аккуратно заправил пистолеты за пояс, встал и прошёл к женщинам, которые вновь появились среди присутствующих. Приобняв ту же красотку, он спросил:
        — Ну, что, принцесса, далеко ли твой замок?
        — Да нет, совсем близко,  — хихикая, ответила она.
        — И ты не откажешь в гостеприимстве усталому путнику?
        И они удалились на второй этаж.
        Когда примерно через полтора часа Лех спустился, хозяин уже ждал его. Он поднёс грозному пану, севшему вновь за стол, кружку пива. С ним вместе, тоже с кружкой в руке, подошёл коренастый человек среднего роста с чёрными прищуренными глазами. Поставив пиво на стол, трактирщик поспешил убраться прочь. Человек, потягивая пиво, откровенно разглядывал Леха. Тот, нисколько не смущённый, сдул пену на пол и спокойно стал пить, отвечая таким же изучающим взглядом. Человек кивнул сам себе, потом сказал:
        — Я слышал, у вас проблема. Могу помочь вам решить её. Вопрос в том, чего именно вы хотите и сколько дадите за это. Если сойдёмся в цене — проблема исчезнет.
        — Цена вас точно устроит. Мне известно, сколько примерно платят за убийство. Вам убивать не придётся, а цена будет такой же.
        — Откуда такая щедрость?
        — Я хочу, чтобы всё было выполнено аккуратно и точно.
        — Хорошо. Что нужно сделать?
        — Поучить человека, которого я вам укажу. Только поучить. Пусть немного поваляется, это ему пойдёт на пользу. Но без членовредительства! Тяжёлых травм не должно быть!
        — Хорошо,  — так же бесстрастно повторил человек.  — Когда и как мы узнаем нужного человека?
        — Я покажу его вам либо через неделю, либо через две, как получиться. Я приду сюда, вы меня будете ждать, и мы вместе пойдём туда, где будет мой… приятель. Хм. За оплатой придёте туда, куда я скажу. Аванс — непосредственно перед делом. Вас устраивает?
        — Вполне. Сколько должно быть людей?
        — Трое или четверо.
        — Хорошо,  — человек был всё так же невозмутимо спокоен.  — Это всё?
        — Да, это всё.
        Человек кивнул, поднялся из-за стола, оставив недопитое пиво, и вышел. Лех немного погодя тоже ушёл из «Золотого петуха». Но направился он не обратно в школу, а совсем в другую сторону. У него было ещё одно дело в городе.
        Придя в излюбленный курсантами трактир, он убедился, что оба интересующих его человека тоже здесь. Это сейчас было нежелательно, но лишний раз подтверждало, что они не изменили своим привычкам, и искать их по другим трактирам будет не нужно.
        Леха приветствовали несколько человек, но он не ответил на их приглашения присоединиться к ним и прошёл дальше, устроившись в уголке. Это не было похоже на Леха, который любил оказаться в центре внимания. Впрочем, вскоре всё объяснилось. Немного погодя, он подозвал одну из женщин, искавших желающих провести с ними наедине пару часов. Это была совсем молоденькая пухленькая вертлявая девушка с жеманными манерами и хитрым прищуром светло-карих глаз. Она тут же подошла. Через несколько минут они вдвоём поднялись наверх, где находились несколько маленьких комнат для любовных утех. Девица начала, улыбаясь, и заманчиво покачиваясь, медленно расшнуровывать корсет, всем своим видом предлагая кавалеру присоединиться к этому увлекательному занятию. Но кавалер оказался необычным. Он протянул руку и остановил тонкие пальчики, теребившие шнурок.
        — Постой. Сядь и слушай. Мне нужны от тебя услуги совсем другого рода.
        Удивлённая проститутка, не завязывая корсет, присела на кровать. Лех остался стоять перед ней.
        — Я прихожу сюда уже давно, видел тебя много раз и поэтому знаю, что ты сможешь мне помочь.
        — Что пан имеет в виду?
        — Я имею в виду некоторые навыки, не имеющие ничего общего с твоей основной профессией.
        Карие глаза потеряли свой прищур и забегали по комнате.
        — Я не понимаю вас, пан Лех.
        — О-о! Ты даже имя моё знаешь? Значит, знаешь и то, что играть со мной не стоит.  — Лех схватил её за волосы и оттянул назад голову.  — Всё ты прекрасно поняла! Кем ты была ещё год назад? Тебе сказать?
        — Нет! Не надо!  — девица вцепилась обеими руками в руку, держащую её.
        — Ты решила сменить способ зарабатывать на жизнь, используя соблазнительную внешность, но от привычек, оказалось, так легко не избавишься. Сколько кошельков ты вытащила за время работы здесь? Сколько дорогих побрякушек сняла с посетителей?
        — Отпустите!  — она заплакала.  — Я сделаю всё, что вы скажите!
        — Другое дело,  — он выпустил её, прошёлся по комнатушке.  — Ничего особо сложного для тебя я не прошу. Мне нужно, чтобы ты стащила у моего знакомого одну вещицу. Это даже не будет кражей. Вещь ты вернёшь ему, когда он станет её искать.
        — А зачем же тогда?..
        — Вот это уже не твоего ума дело! Считай, что… я хочу его напугать потерей этой драгоценности, чтобы он её больше не носил. За эту услугу ты получишь сумму, которую смогла бы заработать за неделю, прыгая из койки в койку. Но в эту сумму входит ещё и оплата молчания. Если я узнаю, что ты кому-то хотя бы намекнула…
        — Нет! Что вы, пан Лех!
        — Смотри!
        — А что и у кого нужно взять?
        — Вот это уже деловой разговор. Если ты знаешь моё имя, думаю, имена остальных моих приятелей тоже известны?
        — Да,  — помолчав немного, кивнула девица.
        — Меня интересует пан Юзеф и его булавка для галстука.
        — А разве пан Юзеф ваш приятель?  — удивлённо вскинула глаза проститутка.
        — Когда-нибудь твои вопросы доведут тебя до беды,  — угрожающе сказал Лех. Потом с нажимом на каждом слове продолжил: — Да, он мой приятель.
        — Но я не заметила на нём сегодня никакой булавки.
        — А её сегодня и нет. Он наденет её в Рождественские праздники. Тогда ты и выполнишь свою работу.
        Девица несколько сникла. Она явно надеялась получить деньги прямо сейчас. Лех правильно её понял и решил немного успокоить, а заодно и подстраховаться, чтобы она с перепуга не побежала кому-нибудь докладывать обо всём.
        — Вижу, деньги тебе очень нужны. Что ж, я готов заплатить тебе сейчас половину. Вторую получишь, когда всё сделаешь. Тебя это устраивает?
        — Да!  — она просияла.  — Конечно! Пан так добр!
        — Добр, добр. Только не дай тебе Господь обмануть меня!  — он схватил её за край корсета, поднял с кровати и со злой улыбкой тихо произнёс: — Я тебя найду, где бы ты ни скрылась. Поняла?
        Она, не в силах отвести взгляд от его глаз, нервно сглотнула и кивнула. Лех отпустил корсет и слегка толкнул её обратно на кровать. Потом шагнул к столу, бросил на него несколько монет и вышел, не обернувшись. Девица, оставшись одна, некоторое время так и сидела на кровати, приходя в себя. Потом встала, подошла к столу, пересчитала деньги, аккуратно спрятала их в подвязку чулка, где был потайной карман. Затем поправила корсет, платье, вздохнула, подумав, что в это Рождество сможет, пожалуй, порадовать себя новыми серёжками или браслетом, а может, и тем и другим, и отправилась на поиски новых клиентов.

* * *

        Рождество прошло тихо. Конечно, все были в церкви на праздничной службе, потом в украшенном зале накрыли стол, меню которого сильно отличалось от обычного. Но никаких особых развлечений не было. Их ждали от прогулки в город, которая должна была состояться на следующий день. Все предвкушали веселье в празднично украшенных трактирах и кабачках, флирт, а может и не только флирт с городскими красотками, мечтали посмотреть на площади представление бродячего цирка, о котором уже давно поговаривали в городе. Но были двое, которые с ещё большим нетерпением ждали посещения города совсем по другим причинам — Юзеф и Лех.
        Наконец, долгожданный день настал. Юзеф и Элен сразу направились на почтовую станцию, находившуюся на окраине города. Но там ничего нового сообщить им не смогли. Все пришедшие письма были доставлены в школу. Удручённый Юзеф собирался возвратиться, но Элен отговорила его.
        — И что вы там будете делать? Метаться по комнате, не зная чем себя занять, что предпринять? Вы уже написали им, так дождитесь ответа. Ещё рано волноваться. Мало ли, что могло произойти с письмом! Может быть, его потеряли ещё в начале пути, при погрузке почты. Так что лучше давайте пойдём, посидим со всеми. Ведь всё же сейчас Рождественские дни!
        В конце концов, Юзеф прислушался к ней и решил присоединиться к остальным курсантам, которые собрались в их любимом трактире «Весёлый повар». Там их встретили жизнерадостными возгласами и тут же усадили за стол, освободив место. То к одному, то к другому молодому человеку подсаживались девицы, стараясь заинтересовать их и увести с собой. Элен давно научилась не обращать на такие сцены внимания. Все шутили, смеялись, строили планы, кто чем займётся после окончания курса, до которого оставалось уже немного времени — ведь в апреле они уже должны будут показать, чему научились. Это ни на что не влияло, но сложилась традиция, всячески поощряемая и паном Буевичем, и учителями, что в конце обучения выявлялся лучший курсант. Он за это не получал ничего, кроме уважения (или зависти) окружающих и возможности реально оценить свои силы.
        Постепенно, поддавшись общему настроению, Юзеф немного повеселел и принял участие в общем разговоре. Таких, как он, рассчитывавших получить место телохранителя, оказалось ещё трое. За разговорами время летело незаметно. Настал вечер. Одну из путан явно заинтересовал Юзеф. Она старалась всё время быть поблизости, строила ему глазки, не обращая внимания на предложения других мужчин. В конце концов, потеряв надежду на проявление хоть какой-то инициативы со стороны молодого человека, она сама пошла в решительное наступление. Воспользовавшись тем, что сосед Юзефа встал и куда-то вышел, оставив свободное место на лавке, девица тут же заняла его, прижавшись к Юзефу, и, просунув руку ему под сорочку, начала нежно поглаживать. Он покраснел и совсем смешался после того, как поймал насмешливый взгляд Элен. Он попытался освободиться от назойливой девицы, но та в ответ обвила руками его шею и поцеловала в губы. За столом послышались одобрительные возгласы. Юзеф вскочил, сильно оттолкнув девицу. Путана упала со скамьи под общий хохот. Со всех сторон летели шуточки, Юзефа называли стойким бойцом с женским
очарованием и смеялись над неудачницей. Она поднялась с пола, отряхнула подол, поправила сползшее с плеча платье и, надув губки, отошла в сторону. Вскоре она уже смеялась на коленях более любезного и приветливого кавалера.
        Юзеф сидел мрачный. Элен, стараясь сохранить невозмутимый вид, еле сдерживалась: сцена получилась замечательная! Бедный Юзеф! Каково ему было находиться между двух женщин! Элен, не выдержав, тихо фыркнула, попытавшись скрыть это за притворным приступом кашля. Но, кажется, это получилось не слишком удачно. Юзеф встал.
        — Всё же зря мы сюда пришли. Да и времени уже много. Давайте уйдём, у меня пропало настроение.
        — Как скажете, мне здесь тоже делать нечего,  — несмотря на своё веселье по поводу ситуации, в которую попал Юзеф, она не хотела усугублять его плохое настроение.
        Они вышли на морозную заснеженную улицу. Возле входа горел фонарь, а дальше всё тонуло в темноте, казавшейся особенно плотной после освещённого помещения. Но путь был знаком, они ходили здесь уже много раз. На улице, несмотря на мороз, было приятно. Холодный воздух освежал лицо. Они, не сговариваясь, пошли медленно, потом повернули по поперечной улице направо. Молчаливая успокаивающая прогулка заняла около получаса. Дойдя, наконец, до городских ворот, они встретили компанию Леха с ним самим во главе. Они, по-видимому, направлялись ещё куда-то, чтобы продолжить праздник. Увидев Юзефа и Элен, Лех что-то сказал идущему рядом Казимиру и засмеялся. Смех подхватили все остальные. Только этого Юзефу и не хватало, чтобы выйти из себя.
        — Что вы нашли смешного, пан Лех?
        — А почему это вас беспокоит, пан Юзеф?
        — Потому что мне показалось, что вы смеётесь надо мной.
        — Ну, в каком-то смысле — да,  — последовал наглый ответ.
        — И в каком же это смысле?
        — Я спросил пана Казимира, не заложили ль вы свою единственную ценность ростовщику, чтобы отпраздновать Рождество.
        Юзеф собирался ответить, но чисто машинально поднёс руку к горлу: булавки в галстуке не было. Его секундной задержки с ответом Леху хватило, чтобы вместе со своей «свитой» направиться дальше, а от дальнейшего развития ссоры его удержала Элен.
        — Не стоит рисковать из-за хама. Разберётесь с ним, когда школа будет окончена. Думаю, никуда он не денется. Лучше подумайте, куда могла деться булавка? Потеряли?
        — Как я мог её потерять? Она никогда ещё не выпадала, её и вытащить-то не так просто.
        — Значит, её украли. Постойте, пан Юзеф. Это та девица в трактире! Только у неё была возможность незаметно снять булаву, когда она обнималась с вами.
        — Ну, положим, не обнималась, а только раз обняла меня за шею,  — опять покраснев, сказал Юзеф.
        — Да, конечно. Простите за неточность,  — усмехнулась Элен.  — Но вы согласны, что это могла быть только она?
        — Да, видимо, это так. Я сейчас вернусь и потребую свою вещь назад. Подождите меня здесь.
        — Я пойду вместе с вами.
        — Не надо, я быстро,  — Юзефу совсем не улыбалось разбираться с одной девицей в присутствии другой, ему хватило подобной сцены днём.
        Ворвавшись в трактир, он должен был сначала отдышаться, чтобы хоть что-нибудь сказать. Потом, увидев у стены знакомое платье, рванулся туда, схватил девицу за руку и оттащил от кавалера, который её обнимал.
        — Ты, воровка, где моя булавка?  — тихо, но с угрозой спросил он.
        — Какая бул… Ах, это вы. Очень мило! Сначала толкаете девушку так, что она падает, а потом ещё и в воровстве обвиняете! Какая галантность,  — съязвила она.
        — Ты мне сказки не рассказывай и овечкой не прикидывайся. Лучше сразу признайся: ты взяла булавку?
        — Золотую с рубиновой головкой?
        — Да!
        — Нет, не я.
        — Ты издеваешься?
        — Почему же, издеваюсь? Лучше нужно следить за своими вещами!.. На полу я её подобрала да вон, хозяину отдала. У него и спрашивайте, грубый пан,  — и она, снова надув губки, отвернулась.
        Юзеф в замешательстве оглянулся на стойку, за которой виднелась тускло освещённая круглая физиономия хозяина. И пошёл к нему.
        — Хоть бы спасибо сказал,  — через плечо бросила ему вслед девица, уже вновь занятая с клиентом.
        Трактирщик, увидев Юзефа, заулыбался и, не дав ему раскрыть рта, затараторил:
        — Ох, пан, как хорошо, что вы вернулись! Вы ушли, а за вами и остальные потянулись к выходу. А как опустел трактир, так этот мальчишка и прибежал. А мне так не хотелось идти до вашей школы по морозу. Но вы не думайте, я всё равно завтра дошёл бы туда! А тут — вы пришли. Вот вы и отнесёте его, правда? Ведь не откажитесь, а, пан?
        — Да что отнести-то нужно?  — Юзеф совсем ошалел от такого потока слов.
        — Да я ж говорю — письмо,  — ответил хозяин.  — Мальчишка принёс, сказал, что недалеко от трактира в снегу нашёл. Ну, вот он и отдал мне. Сам-то он грамоте не обучен, куда да кому письмо — не разобрал. Да и я, грешным делом, разобрал только, что в школу вашу адресовано, а кому — и не разглядишь, потому, как снег его маленько подпортил. Ну, вы-то разберётесь, кому. А мне идти туда к вам по морозу…
        — Стоп!  — почти крикнул Юзеф, пытаясь остановить новую лавину слов.  — Подождите. Письмо я, конечно, возьму. Где оно?
        — Вот оно, вот,  — доставая из-под прилавка конверт, заторопился трактирщик.  — Вы меня так выручите, пан, так выручите! А я вас угощу, хотите? У меня ещё много чего осталось. Что вам принести?
        Но Юзеф уже не слушал его. Он узнал почерк матери. Это было потерянное письмо из дома. Он торопливо распечатал его.
        — Погодите, пан, что вы делаете?!  — в ужасе возопил хозяин.
        Прочитав первые строки, и убедившись, что дома всё в порядке, Юзеф улыбнулся, поднял глаза и успокоил его:
        — Всё хорошо, это письмо для меня, от моей матери. Оно потерялось где-то в дороге. Я не получил его вовремя.
        — А-а!  — с облегчением выдохнул хозяин.  — Вот, как всё ладно вышло. Видно, сам Господь наш Всемогущий надоумил вас воротиться сюда.
        — Воротиться?  — переспросил Юзеф и вдруг вспомнил, зачем пришёл сюда.  — Ах, да! Я ищу свою булавку для галстука. Мне сказали, что её передали вам.
        — Ах, булавка…  — хорошее настроение трактирщика потускнело. Он явно не рассчитывал на то, что за украшением придут, да ещё так скоро.  — Так, стало быть, она ваша?
        — Да.
        — Да, да, да. Ну, и хорошо. И отлично.
        — Так, где же она?
        — Булавка-то? Так, здесь, где ж ей ещё быть,  — хозяин тянул резину, ему вдруг пришло в голову, что неплохо было бы взять с этого пана вознаграждение за возвращение ценности, которая, похоже, очень дорога ему. Юзеф тоже это понял. Он пристально посмотрел в глаза хозяину и, протянув руку ладонью вверх, потребовал:
        — Давайте!
        Тон был спокойный, без угрозы, но что-то сказало трактирщику, что в данном случае лучше не кочевряжиться. Он сунул руку в карман и, вынув оттуда сверкнувшую рубином булавку, поспешно положил её на подставленную ладонь.
        — Благодарю,  — наклонив голову в подобии поклона, усмехнулся Юзеф. Затем он вновь погрузился в чтение письма, больше не обращая внимания на хозяина, который выглядел слегка расстроенным.

* * *

        Элен, оставшись дожидаться Юзефа у ворот, скоро почувствовала, как начинают застывать ноги. Она попробовала топтаться на месте, но это не помогло. Тогда она решила потихоньку пойти Юзефу навстречу, чтобы движение хоть как-то согрело её. Она прошла уже почти половину пути до знакомого трактира, как вдруг впереди замаячили две высокие фигуры. Сначала она не придала этому значения, приняв их за обычных прохожих. Но фигуры не двигались, преграждая ей путь, и явно поджидали, когда она подойдёт ближе. Оглянувшись, она обнаружила ещё двоих, похожих на первую парочку. Это было неприятно. Она сделала ещё один шаг вперёд — фигуры впереди тоже качнулись вперёд. Преследовавшие её сзади подошли и вовсе близко. Тогда она сделала единственное, что ей оставалось: встала спиной к стене и вынула шпагу. Все четверо тут же оказались перед ней. Это были взрослые сильные мужчины. Их оружие её удивило. Это были палки. Они потихоньку поигрывали ими, не переходя пока к нападению.
        — Что вам нужно?
        — Нам — ничего,  — ответил один из них,  — а вот одному вашему знакомому угодно поучить вас хорошо себя вести.
        — Что ж он сам не обратился ко мне с этим вопросом?
        — Вот об этом мы забыли у него спросить,  — хрипло засмеялся другой.  — Сможете выяснить это потом, если останетесь живым,  — и он полоснул палкой по воздуху, отчего раздался низкий короткий звук.
        — Хватит разговоров,  — властно произнёс третий.  — Вперёд!
        Одновременной атаки не получилось. Для замаха палкой требовалось свободное пространство, чтобы не ударить своего же соседа, и нападавшие мешали друг другу. Один из мужчин, замахнувшись, вырвался вперёд. Шпага легко опередила этот неуклюжий, хотя и сильный замах и вошла в тело, проткнув его насквозь. Нападавший качнулся и стал падать прямо на неё, так что Элен еле успела выдернуть клинок обратно и уклониться. Она тут же попала под удар второго мужчины, но успела ранить и его, прежде чем палка свалила её. Её продолжали бить уже лежащую на земле. Она могла только, сжавшись в комок, защитить живот, оставив под ударами спину и правый бок. Наконец, видимо по приказу старшего, всё прекратилось. Элен лежала неподвижно в каком-то полубессознательном состоянии. Глаза были закрыты, и открыть их, казалось, просто не было сил, но слышала она хорошо. Пошевелиться не давала боль. Она была одновременно везде и ощущалась даже в неподвижном состоянии. А стоило пошевелить хотя бы пальцем, тело буквально взрывалось.
        — Всё. Закончили. Он сказал — без членовредительства, только поучить,  — раздался голос, явно принадлежавший человеку, которому привыкли подчиняться другие.
        — Он завалил Кузнеца! Да за это с ним надо…
        — Цыц! Нам платят деньги, мы работаем. Каждый знает, чем рискует. Я сказал — всё!
        — А может, поискать у него хотя бы кошелёк? Ведь должен же я буду лечиться, вон, как он меня продырявил, кровь всё никак не унимается. А лекарь стоит дорого!
        — Знаю я твоего лекаря, который в бутылке живёт! Впрочем, чёрт с тобой! О кошельке разговора не было. Бери.
        — Во, это дело!  — раздался радостный возглас, и Элен почувствовала, как её поворачивают на спину. Не удержавшись, она застонала.
        — Не скрипи, гадёныш. Кузнецу-то похуже твоего досталось,  — приговаривал убийца, обыскивая её карманы. Наконец, он добрался до верхних, нащупал кошелёк, лежащий там, и полез за ним. Внезапно он отдёрнул руку и охнул. Потом вновь аккуратно запустил её за отворот кафтана. Кошелёк переместился к нему. Он медленно встал и, зажимая раненый бок, повернулся к двум ожидавшим его товарищам.
        — Ты чего весь какой-то сам не свой стал? Чего копался так долго? Или чего кроме кошелька обнаружил?
        — Ага. Обнаружил.
        — Уж не оборотень ли наш подопечный?  — захохотал старший.  — Чем он тебя так удивил?
        — Не, не оборотень. Но почти.
        — Чего? Что ты мелешь?! Как это — почти оборотень?
        — А так. Баба это.
        — Чего?!
        — Баба это,  — упрямо повторил он.  — Ну, или девка. Иди сам проверь, если не веришь.
        Наступила тишина. Затем Элен ещё раз почувствовала чужую руку, которая почти сразу убралась.
        — Они там что, совсем очумели в этой школе?! Девок на обучение брать!
        — Твой пан тоже хорош! Знал бы, что баба, не связывался бы! Не хватает ещё, чтобы слух пошёл, что мы с девками дерёмся!
        — Ага, да ещё и убить себя им позволяем,  — вставил слово третий.
        — Так. Надо будет с ним поговорить обо всём этом,  — раздумывая, сказал старший.  — Что сделано — то сделано, но пусть оплатит нам дополнительно риск огласки. То-то он сам не хотел этим делом заниматься!
        — Во! Это другое дело! Только как ты его найдёшь?
        — Это уж моя забота,  — голос старшего вновь звучал уверенно.  — Он из школы, там я его и найду. Не сейчас, конечно, пусть всё успокоится. Ладно, всё. Пошли.
        — А с ней чего делать?
        — А что тебя беспокоит? Никогда ты не задавался такими вопросами.
        — Так я никогда и против девки не выходил!  — огрызнулся раненый.  — Она всё-таки послабей мужиков будет, замёрзнет ещё. Сам же говорил, что заказ был только поучить, а не убивать. А ну, как окочурится она на морозе?
        — Хорошо. Убедил. Ты, никак, думать научился?.. Ладно, оттащите её вон туда, в тупичок, там солома рассыпана. Да сверху прикройте чем-нибудь. Если до утра не замёрзнет — выживет, найдут её. А если нет, то нашей вины в том не будет, сделали, что могли. Предупреждать нужно, кого обрабатывать придётся! Когда управитесь с ней, стащите туда же Кузнеца. Только его укрывать не нужно. Он-то уж не замёрзнет. Хе-хе!
        Кто-то поднял Элен и понёс. От боли она потеряла сознание и не чувствовала, как её положили на солому, сверху набросали ещё немного той же прелой соломы.
        — Снег начался,  — сказал старший.  — Когда засыплет немного, будет потеплей. Да что ты там ковыряешься? Пошли уже!  — обратился он одному из своих.
        — Да вот пытаюсь ей пальцы разжать, что б шпагу вынуть. Клинок больно хорош, продать можно будет,  — пыхтя, ответил тот.  — Вот ведь, зараза, не разжать! Намертво вцепилась.
        — Ну, ты, знаток клинков, оставь это! Только головную боль себе наживёшь. Шпага с клеймом школы, её не продашь, только попадёшься.
        С сожалением бросив ещё один взгляд на оружие, мужчина пошёл вслед за остальными.

* * *

        Юзеф, прочитав письмо, в котором были поздравления и море любви, улыбаясь своим мыслям, вновь направился к городским воротам. Удивительно, ещё утром он был весь захвачен дурными мыслями, день обещал стать серым и тоскливым. А вон, как всё обернулось! Письмо нашлось, булавка нашлась. Даже проститутка оказалась честной, что уже было редкостью. Хорошо, что он не остался в одиночестве в школе. Хорошо, что Элен вытащила его в город… Элен! Вспомнив о ней, Юзеф ускорил шаги: она там, наверное, совсем замёрзла у ворот, поджидая его. Ну, ничего! Сейчас они согреются, быстрым шагом идя к школе. Времени ещё достаточно, они не опоздают.
        Подойдя к воротам и не обнаружив там Элен, Юзеф не расстроился. Он решил, что она, не дождавшись его, вернулась в школу. Немного кольнула тревога: как она в одиночестве прошла весь путь? Но успокоив себя тем, что, скорее всего, Элен встретила кого-нибудь из курсантов и пошла с ними, он бодро зашагал к школе под начавшимся снегопадом. Войдя в ворота, он сразу увидел Штефана, всегда встречавшего Элен из города.
        — А пан Ален? Он разве не с вами?  — обеспокоенно спросил денщик.
        — А разве он ещё не вернулся?  — спросил в ответ Юзеф.
        Штефан покачал головой и тревожно посмотрел на него. Юзеф почувствовал, как внутри медленно поднималось ощущение чего-то нехорошего, предчувствие какой-то беды. Он повернул обратно к выходу. Там он выяснил точно, что пан Ален на территорию школы не возвращался. Обернувшись к Штефану, сказал:
        — Я найду его и приведу. Жди нас,  — и вышел за ворота, несмотря на предупреждение стражника, что он не успеет вернуться в срок.
        Всю дорогу до города Юзеф бежал. Ему встретился Лех с приятелями, которые проводили его свистом и улюлюканьем. Но обращать на них внимание было некогда. Он не слышал, как Лех сказал:
        — Я рассчитывал, что школу покинет один человек, а теперь, кажется, это могут быть двое. Какая удача!
        Пройдя в городские ворота, Юзеф попытался выяснить у привратника и ночных сторожей, греющихся у костра, не видали ли они пана, одетого так-то и так-то, такого-то роста и т. д. В ответ он получил только старую мудрость, что, мол, ночью все кошки серые, и что «им только и дела, как приглядываться ко всем, шастающим туда-сюда». Единственной помощью, которую они оказали, являлся факел, выданный ему для поисков.
        Дважды Юзеф прошёл по знакомой улице, но никого не нашёл. Густо падающий снег скрывал все следы и мешал смотреть. Юзеф был в отчаянии. Если с Элен случилась беда, но она жива, на морозе легко замёрзнуть насмерть. А время всё бежало. Прошло уже два с лишним часа с момента их расставания у ворот. Не желая сдаваться, Юзеф решил пройти улицу ещё раз, теперь заглядывая во все щели и закоулки, надеясь найти хоть что-то, что могло подсказать, что произошло с Элен и где её искать. Факел давно погас, и ему пришлось опять просить помощи у привратника. Тот долго ворчал, но, в конце концов, дал Юзефу закрытый фонарь, в который не попадал ни ветер, ни снег. С этим фонарём он отправился осматривать улицу в третий раз. Теперь он шёл медленно, переходя от дома к дому, внимательно осматривая стены и мостовую, переходя с одной стороны улицы на другую на подобии челнока. Снег к этому времени уже перестал и видимость улучшилась. Примерно на полпути от ворот к трактиру, у самой стены, там, где камни были прикрыты от снегопада выступом здания, он обратил внимание на какое-то тёмное пятно. Это оказалась лёгкая дубинка,
выглядывающая из-под снега. Такие палки часто являлись оружием уличных бандитов. Юзеф, поставив на землю фонарь, стал откидывать снег вокруг, просматривая каждую казавшуюся ему подозрительной кочку. Вскоре его старания увенчались успехом: он нашёл шапку Элен. Вот тут его охватил такой ужас, что все мысли спутались. Осталось только чувство непоправимой беды. Он прислонился к стене, сгрёб с каменного выступа горсть снега, положил в рот, остатком обтёр лицо. Потом огляделся, подняв фонарь, и увидел узкий проулок. Совсем не желая знать, что там, он всё же вошёл в него. И почти сразу наткнулся на лежащее тело. Взглянув на него, Юзеф оценил, каким мощным человек был при жизни. Осмотрев труп, Юзеф нашёл рану против сердца. Бросив его, он пошёл дальше по проулку. Там, в тупике, в слабом свете фонаря он разглядел кучу старой соломы, прикрытую снегом. Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг взгляд его упал на торчащий из-под соломы и снега сапог. Поставив фонарь на землю, Юзеф стал руками отбрасывать солому и снег. Скоро показался человек, лежащий на левом боку. Свет фонаря падал на лицо…
        — Элен… Элен,  — приговаривал он, пытаясь повернуть её на спину, и услышал стон.  — Жива! Ты жива… Элен…
        Ничего другого он не мог сказать. Попытался взять шпагу, до сих пор зажатую в руке, но это ему не удалось: онемевшие пальцы были намертво сомкнуты на эфесе.
        — Элен,  — он гладил её по щекам, по плечам, по спутанным волосам,  — Элен, родная, очнись, скажи что-нибудь.
        Наконец, ресницы дрогнули, глаза открылись, но, ничего не видя, закрылись снова… Потом открылись вновь, уже осознанно. Элен попыталась осмотреться и увидела лицо Юзефа, склонившегося над ней. Улыбка была совсем девичьей, почти детской:
        — Юзеф. Это ты. Ты пришёл.
        — Конечно, я пришёл, Элен. Как же я мог не прийти? Прости, что опоздал, что не смог защитить тебя… Прости,  — и он, взяв руку с зажатой в ней шпагой, поцеловал её. Пальцы неожиданно разжались, и клинок упал на землю. Юзеф поднял его, аккуратно снял с Элен ножны, вложил в них шпагу и надел на себя.
        — Что здесь случилось?
        — На меня напали. Без объяснений. Я пыталась отбиться, но их было четверо. Я не смогла. Но, кажется, я кого-то ранила.
        — Да, одного ты убила.
        — Убила?  — слабо удивилась Элен.
        — Да, наповал. А теперь давай-ка поднимайся, надо возвращаться в школу.
        — Я не могу.
        — Я помогу тебе. Ну, давай!
        Он попытался помочь Элен подняться. Это ему удалось не сразу. Наконец, она стояла, покачиваясь, опираясь на его руку.
        — Я не смогу идти,  — прошептала она со стоном.  — И дышать трудно. Оставь меня здесь, Юзеф, я полежу, а ты сходи за помощью.
        — Ну, нет, я больше тебя не оставлю. Никогда. Раз ты не можешь идти сама, я понесу тебя.
        — Ты бредишь,  — улыбаясь белыми губами, прошептала Элен.  — Ты не донесёшь меня.
        — Донесу,  — уверенно ответил Юзеф.  — Тебя — донесу.
        Надев ей на голову найденную на улице шапку, он подхватил Элен на руки и бодро зашагал по пустой тёмной улице. Сначала возбуждение и радость от того, что Элен нашлась живая, помогали ему, но к концу улицы он уже еле переставлял ноги и чувствовал, что вот ещё немного — и уронит её. К воротам он подошёл, покачиваясь, и посадил Элен на снег, оперев её спиной о стену. Она дышала так же тяжело, как и он. Привратник вышел, узнал Юзефа и спросил о своём фонаре.
        — Там, в середине улицы справа есть тупичок,  — ответил Юзеф.  — В нём на земле и стоит твой фонарь. Рядом с ним — труп. Не заводись, это не я его убил. Это, видимо, один из тех, кто напал на моего товарища, которого я искал. И нашёл,  — кивнул он на сидящую у стены Элен.
        Привратник только теперь заметил человека на земле.
        — Матерь Божья! И что мне теперь делать?
        — Это тебе виднее. Нужно, наверно, кому-то сообщить. Но я не могу ждать: пану нужна помощь, и, чем скорее, тем лучше. Мы уходим.
        Привратник пытался бормотать что-то насчёт того, что ему одному придётся отвечать за всё, а паны опять уйдут от неприятностей, но Юзеф пресёк эти жалобы:
        — Ни я, ни мой друг прятаться не собираемся. Где находится школа пана Буевича, я надеюсь, ты знаешь. При необходимости спроси пана Юзефа и пана Алена. А теперь — прощай. И спасибо тебе за факел и фонарь,  — добавил он, наклоняясь, чтобы поднять Элен на руки.
        Но она, к этому времени немного придя в себя, захотела хоть чуть-чуть пройти сама. Юзеф бережно поставил её на ноги. Сделав шаг, второй, третий, Элен пошла, казалось, достаточно уверенно, хотя и медленно. Но хватило её всего на пару сотен шагов, и Юзеф еле успел подхватить её, когда она уже падала в снег. Дальше, с небольшими передышками, её нёс Юзеф. Недалеко от школы Элен опять настояла на том, чтобы идти самостоятельно. Но на этот раз она не прошла и сотни шагов: подвернулась нога, попавшая в занесённую снегом выбоину, и Элен упала, ударившись о землю правым, избитым боком. От боли она опять потеряла сознание. Юзеф донёс её до ворот и забарабанил в них. Стражник весьма грубо посоветовал ему не шуметь и приходить утром, а если это стучат опоздавшие, то тем более. Пусть проваливают туда, где так долго и весело проводили время. Стражнику ответили сразу трое. Снаружи кричал Юзеф, угрожая, что вся ответственность за возможное несчастье ляжет на него, и что разнесёт ворота по брёвнышку, а со стороны двора неслись обещания попроще и подоходчивей. Их авторами были два денщика, встречавшие своих панов.
Перед таким натиском стражник не устоял, ворота открылись.

* * *

        Юзеф вошёл во двор, и Штефан тут же подхватил Элен. Не тратя время на расспросы (с ними можно было и подождать), он понёс её в дом. Юзеф взялся позвать лекаря. За этой сценой наблюдали несколько человек. Ещё несколько, несмотря на позднее время, попались навстречу Штефану. Так что известие о происшествии быстро катилось по школе. Даже те, кто уже лёг, были подняты с кроватей их менее сонными товарищами.
        Когда Юзеф в сопровождении лекаря подошёл к комнате Элен, перед дверью уже была толпа. В дверях стоял Штефан и, героически загораживая вход, отвечал всем одно и то же:
        — Ещё ничего не известно. Пан без сознания. Вот придёт лекарь — всё разъяснится.
        Перед доктором все расступились. Он прошёл в комнату, сразу за ним шёл комендант. Доктор, войдя, взглянул на своего пациента. Верхнюю одежду денщик снял, а сорочка в нескольких местах порвалась, открывая тело. Лекарь, при всей своей тучности, соображал очень быстро. Развернувшись, он не дал войти больше никому.
        — Попрошу выйти всех, кроме денщика. Вас, пан комендант, это тоже касается. Поговорить с паном Аленом сейчас невозможно, он без сознания. А больше здесь делать нечего. Вот придёт в себя — спросите обо всём, что хотели узнать. Пока можете спросить пана Юзефа, он многое знает,  — и он захлопнул дверь перед носом коменданта и подошедших учителей. Затем обратился к Штефану:
        — Что ж, любезный, ты вряд ли не в курсе…м-м…некоторых особенностей твоего хозяина. Или хозяйки. Это как тебе будет угодно. Так что, помогать мне будешь ты.
        — Я, конечно, знал, что…  — Штефан смутился.  — Но она всегда справлялась сама. Я только убирал, да одежду чистил. А так — она всё сама для себя делала.
        — Да? А кто бальзамом её мазал?
        — Тоже сама. Я иногда только помогал. Но я же не… раздевал её.
        — А теперь придётся раздеть. Или ты хочешь, чтобы я кого другого позвал? Одному мне не справиться. Выбирай!
        Штефан поклонился.
        — Тогда, давай, раздень её, мне нужно провести осмотр.
        Пока лекарь работал, он решил прояснить для себя кое-что.
        — Итак, Штефан, будь любезен ответить на несколько вопросов. От твоих ответов, а именно от их откровенности, зависит моё дальнейшее поведение… Подержи вот так, не давай ей сгибать руку… Вопрос первый: всё ли известно пану Буевичу?
        — Всё, пан доктор. Она — его племянница. Не родная, но любит он её, как свою собственную дочь. И всё ей позволяет.
        — Оно и видно… Плохо держишь, крепче! Не жалей, а то ей же хуже будет!.. Вопрос второй: знает ли кто-нибудь в школе — учителя, комендант, другие ученики — о том, кем на самом деле является пан Ален?
        — Нет, пан доктор, не знают.
        — Угу. А пан Юзеф?
        — Пан Юзеф, пожалуй, знает. Это получилось случайно. Но он ни разу даже вида не подал, что ему всё известно.
        — А сама панна в курсе, что он знает?
        — Да. Но и она ни разу не говорила об этом ни с кем. Они вроде как друзья.
        — Вроде как… Хорошо сказал, точно…Вроде как! Хе-хе!.. Помоги мне её перевернуть… Удивительно! И зачем это ей?
        — Вот этого не скажу, сам не знаю. Красивая панна, могла бы жить без забот, да ещё при таком заботливом дядюшке, как пан Буевич. Да вот, поди ж ты!
        — Любопытно.
        — А вы не расскажите об этом?
        — Что ж я, враг себе? Если пану Буевичу всё известно, и он не возражает, значит, так тому и быть. Только я думаю, что всё равно, рано или поздно все обо всём узнают… Так. Всё. Накрой её пока одеялом, я приготовлю всё необходимое.
        Через полтора часа доктор докладывал коменданту в присутствии находившихся здесь же учителей о состоянии здоровья пана Алена.
        — Множественные синяки, ссадины, сломаны два ребра, подозреваю трещину в левой голени. Это то, что удалось определить при первом осмотре. Я не могу пока точно сказать, повреждены ли внутренние органы. Это будет понятно позже. Но предполагаю, что с этой стороны всё благополучно.
        — Что вы можете сказать обо всём этом?  — спросил комендант.
        — Вы хотите знать моё мнение о состоянии здоровья пострадавшего или о случившемся в городе?
        — Нас интересует и то и другое. Но сейчас я имел в виду второе.
        — Об этом мне сказать нечего. Я медик, а не судейский. Но…
        — Что — «но»?
        — Есть одна странность. Даже две. Во-первых, почему среди множества ударов не было ни одного — ни одного!  — нанесено по голове? Ведь, если нападают на человека с палками (а осмотр сказал мне, что использовалось именно такое оружие), логично сразу бить по голове. Простите за цинизм, но так меньше возни. Пару раз стукнул и — готово. А тут все удары нанесены по корпусу, причём большинство из них были сделаны по уже лежащему на земле человеку.
        — Почему вы так решили?
        — Потому что почти все синяки расположены справа и сзади. Значит, левая сторона была недоступна для нападавших. Трудно предположить, что пан Ален мог прикрыть чем-то себя слева, при этом оставаясь на ногах. Делаем вывод: скорее всего, он лежал на левом боку.
        — А вторая странность?
        — Вторая лишь подтверждает мою догадку. Убивать пана Алена не собирались. Мне пан Юзеф рассказал, что рядом со своим другом нашёл труп рослого мужчины, которого проткнули чем-то острым насквозь. Шпага пана Алена была в крови. Следовательно, это он заколол одного из нападавших. О том, что их было несколько, говорит то, что и погибшего и пана оттащили с улицы в тупик, да ещё накрыли соломой. Но даже после смерти одного из своих людей, они не убили его. А ведь это было бы так естественно! Значит, у них была другая цель.
        — Какая?
        — Откуда же мне знать? Это уж не по моей части… Только вряд ли воровство.
        — Почему?
        — Да всё потому же. Слишком много ударов вместо одного — по голове.
        — А ведь убедительно звучит,  — вступил в разговор герр Нейрат.  — Что ж вы говорите, что не судейский?  — он усмехнулся.  — Такие мотивированные рассуждения сделали бы честь любому судейскому.
        — А теперь всё же скажите, как вам видится дальнейшее? Каковы перспективы на выздоровление пана Алена?  — спросил пан Стоцкий.
        — Если травмы, полученные им, ограничиваются только выявленными мной сегодня, то это будет достаточно быстро. Повторю: я не знаю, получил ли он повреждения внутренних органов, хотя у меня есть уверенность, что не получил.
        — Почему?
        — Опять почему! Да просто потому, что ни на животе, ни на груди, ни даже на лице нет никаких последствий от возможных ударов. Похоже, пан Ален, упав, сгруппировался и, пожертвовав рёбрами, сохранил в целости всё остальное. Кстати, это можно отметить как его заслугу.
        — В этой истории есть ещё много такого, что заслуживает поощрения,  — заметил пан Стоцкий.
        — Вот как? А что, если не секрет?
        — Не секрет. Пан Юзеф рассказал, что, несмотря на все его старания, так и не смог вынуть из руки находящегося в беспамятности пана Алена шпагу. Он выпустил её только тогда, когда пришёл в себя и увидел, кому отдаёт её! Это изумительно!
        Доктор подумал про себя, что это-то как раз вполне объяснимо с медицинской точки зрения, но вслух говорить ничего не стал, пусть считают заслугой пана. Тем более что со Стоцким согласился и Нейрат, которого в этот раз даже не покоробила восторженность коллеги.
        Когда лекарь вышел, отпущенный комендантом, Нейрат при поддержке Стоцкого спросил, будет ли зафиксировано опоздание двух курсантов. Ведь формально это всё же было нарушение дисциплины, а комендант придерживался мнения, что отмечать нужно факты, а как их трактовать, как к ним относиться — это не его дело. В данном случае вопрос для него был сложный. С одной стороны, отступив от своих принципов раз, он создавал прецедент, на который, при желании, могли впоследствии сослаться те, кто пожелал бы каким-либо образом подтасовать факты, а к фактам комендант относился трепетно. С другой стороны, случай был исключителен, и это тоже было фактом. Но у вопроса существовала ещё и третья сторона. Пан Ален был племянником хозяина школы, а зафиксированное нарушение было бы у него уже вторым (о самом первом ему по каким-то соображениям официально доложено не было, но это не означало, что он остался в неведении), да ещё и грубым. Следовательно, возникал вопрос о том, что пану Алену придётся покинуть школу. Абсурд! Этого допускать было нельзя! Даже, наказав пана Юзефа, он мог попасть в неприятную ситуацию. Зная пана
Буевича, комендант не сомневался, что тот захочет отблагодарить молодого человека за спасение племянника. О каком же наказании могла идти речь!
        В результате, он принял решение, которое должно было в той или иной степени удовлетворить всех. То, что случилось с паном Аленом, было занесено в графу «Происшествия», где были отмечены его «достойное поведение и профессиональные навыки». В его случае об опоздании не было сказано ни слова. А опоздание пана Юзефа было отмечено, но никакого наказания наложено не было, не говоря уже о вопросе исключения из школы, поскольку вина искупалась спасением жизни пана Алена — и это тоже было внесено в список происшествий. Таким образом, оба ученика избегали наказания, комендант — скандала, а все факты оказывались задокументированными. Комендант очень гордился собой: как замечательно он обошёл острые углы в такой щекотливой ситуации!
        А вот Лех был в бешенстве. Потратить столько усилий, вложить собственные деньги — и что в итоге?! Оба выскочки не получили даже устного выговора, не говоря уж о более суровом наказании. Мало того, на них ещё и смотрят, как на героев!

* * *

        Ничего из этого Элен не волновало. У неё была другая причина для беспокойства. Придя в себя и обнаружив рядом доктора, она не знала, как себя вести. «Знает или нет?»  — думала она, глядя в спину лекарю, который, бубня себе под нос что-то, похожее на песенку, готовил на столике питьё. Вот он закончил, обернулся.
        — А-а! Ну, наконец-то вы снова здесь, с нами. Долго заставили ждать, милая! Так, вот это надо выпить, хоть и гадость изрядная. Зато потом спасибо скажите, лихорадки не будет. Давайте-давайте, панна, пейте. А то сейчас позову вашего Штефана, он вас держать будет, а я — с ложечки поить.
        Доктор болтал без умолка. Под его трескотню Элен выпила что-то безумно горькое и подумала, почему-то совершенно спокойно: «Так оно даже лучше. Узнал — и пусть. Ничего объяснять не надо. Вот скажет ли другим? Нужно попросить…» Но о чём попросить, она додумать не успела, уснула. А когда проснулась, рядом был Штефан. Он сидел на табурете и чинил что-то из одежды.
        — Сколько времени?  — спросила Элен. Зачем это ей нужно, она сама не знала. Просто захотелось услышать собственный голос.
        — Проснулись? Вот и славно. Тут доктор вам микстурку оставил, надо выпить,  — не отвечая на вопрос, заговорил денщик.  — Дайте-ка я вам подушечку поправлю.
        — Погоди, это что, опять та пакость, от которой в сон проваливаешься, как в омут? Не буду! Пусть сам пьёт!
        — Ну, наконец-то узнаю вас, панна Элена,  — заулыбался Штефан.  — Спорить начали — значит, всё в порядке! А микстура другая, от неё в сон не потянет.
        — Лучше принеси чего-нибудь поесть, а? Хотя бы хлеба кусок.
        — Хо-хо! А лекарь-то стоящий оказывается! Он так и сказал: проснётся — есть запросит. Голова-а! Я-то ему не поверил, но поесть для вас припас на всякий случай. Курочка сегодня. И пудинг.
        — Ой, неси скорее, не издевайся! А то сейчас слюной захлебнусь!
        Пока Штефан выходил в свою крошечную комнатёнку за провизией, Элен, немного покряхтев, села на кровати. Штефан, вернувшись, расстроился:
        — Лежать вам нужно, панна Элена. Доктор узнает, что вы сели — голову мне оторвёт.
        — Ты давай сюда курицу, не стой столбом, а то голову тебе оторву я. А насчёт доктора не беспокойся, я сама с ним поговорю.
        После еды пришло состояние покоя и умиротворения. Элен опять легла, но спать не хотелось. В комнату заглянул Штефан.
        — Чего тебе?  — спросила Элен.
        — Да к вам пан Юзеф рвётся. Доктор не велел никого пускать, но… Может, его — можно? Ведь он специально ночью из комнаты потихоньку вышел, а вы всё едино не спите.
        — Конечно, впусти!
        Через несколько секунд появился Юзеф. Штефан деликатно удалился к себе, прикрыв дверь. Юзеф стоял, как-то нерешительно переминаясь с ноги на ногу.
        — Юзеф, ты что? Что с тобой?
        — Я пришёл узнать, как вы себя чувствуете, пан Ален,  — церемонно произнёс он, глядя в пол. Элен даже приподнялась на локте. Потом ответила в той же манере:
        — Благодарю вас, пан Юзеф, за беспокойство о моём драгоценном здоровье.
        С удивлением взглянув на неё, Юзеф увидел смеющиеся прищуренные глаза. А Элен продолжила:
        — Ну что, может, хватит? С чего это ты так заговорил? Можно подумать, мы на великосветском приёме и едва знакомы. Садись!
        Юзеф улыбнулся и сел на табурет, на котором недавно сидел Штефан.
        — Как ты?
        — Думаю, уже скоро станет хорошо. Всё потихоньку болит, но уже меньше. Вот только дышать глубоко ещё не могу, больно. А-а… как дела в школе? Знают… обо мне?
        — Конечно, знают. Все видели, как мы вернулись. Теперь обсуждают, сколько ты пролежишь.
        Они так естественно и незаметно перешли на «ты», что даже сами не заметили этого.
        — А больше ничего обо мне… не говорят?  — осторожно спросила Элен. Юзеф удивлённо поднял брови. Ей пришлось уточнить вопрос: — Доктор не рассказал?..
        — А-а… Нет. Не рассказал. Я даже удивился. Он ведь такой болтун, а тут промолчал.
        — Болтун болтуну рознь,  — задумчиво произнесла Элен фразу, услышанную когда-то в таборе.  — Хорошо. Значит, через недельку можно будет вернуться на занятия.
        — Ты что! Через неделю — рано! Тебе никто не позволит.
        — А кто мне может запретить? Это моё дело. Вот перестанет болеть нога, и вернусь в зал. Не так всё страшно, если я даже немного могла идти.
        Юзеф помрачнел.
        — Я ведь пришёл попросить прощения.
        — Прощения? За что?  — собиравшаяся лечь Элен снова села, поморщившись от боли.
        — За то, что оставил тебя одно… одну. Если бы я не побежал тогда за этой несчастной булавкой, ничего бы не случилось! На двоих не напали бы!..  — Юзеф говорил торопливо, боясь, что она не даст ему сказать слова, которые он приготовил заранее. Она и не дала.
        — Ты уверен?
        — Конечно! Мы бы отбились, даже если те четверо всё же решились напасть! Я не должен был уходить… Ведь я мог, в конце концов, взять тебя с собой. Прости меня. Я виноват…
        — Не сходи с ума!  — резко прервала его Элен.  — Если бы сейчас всё обошлось, случилось бы в другой раз, уже по-другому. И ещё неизвестно, как бы повернулись тогда события. А так — ничего серьёзного не произошло.
        — Значит, ты тоже думаешь, что всё может повториться?
        — Да. Те четверо чётко сказали, что кто-то поручил им «поучить меня хорошо себя вести». А… что, кто-то ещё так думает?
        — Я, Штефан и мой денщик. И доктор. Он всё расспрашивал, как и что случилось, а потом заявил мне, что хорошо бы я всегда был рядом, поскольку, мол, есть вероятность, что это нападение не случайное, а в таком случае, попытку могут повторить. Так что тебе нужно быть осторожным… осторожной.
        Элен тихонько, чтобы не стало больно, засмеялась:
        — Да не путайся ты в словах. Пока мы здесь, в школе, я — Ален.
        — А ты… не боишься, что все всё-таки узнают правду?
        — Узнают? Как? Кто может проболтаться? Доктор уже доказал свою лояльность, подозревать Штефана глупо, это ему не нужно. Остаёшься ты,  — Элен снова усмехнулась, но Юзеф не улыбнулся.
        — А всё же?
        — Знаешь,  — в её голосе появилось раздражение,  — мне что-то нехорошо, усталость какая-то навалилась. Ты иди, а я посплю… Не желаю думать о том, что может случиться, а может, и нет.
        Она улеглась, натянув одеяло до подбородка, и закрыла глаза. Юзефу ничего не оставалось, как уйти. Когда он вышел, Элен снова открыла глаза и долго ещё не спала, глядя в потолок и думая о том, кто мог настолько сильно её ненавидеть, что решился организовать нападение.

* * *

        Через пару дней Элен начала вставать и понемногу ходить, хотя доктор и выражал сомнения по поводу того, что это целесообразно делать так рано. Синяки синяками, но переломы и трещина требовали покоя. Элен ничего не хотела слушать, говоря, что раз она имеет силы, чтобы сделать несколько шагов, она их сделает. Очень быстро несколько шагов превратились в несколько десятков. Теперь она могла подходить к окну и стояла, глядя на заснеженный парк. Он немного напоминал ей другой парк, в котором она, действуя на нервы всем домашним, занималась тем, что считала интересным и нужным ей самой. Она улыбнулась при мысли, что теперь так же достаёт своим характером доктора, как когда-то — дядю Яноша и пани Марию.

* * *

        В эту ночь Элен опять не могла заснуть, выспавшись от безделья днём. Штефан давно уже похрапывал за дверью, а Элен всё лежала с открытыми глазами. В щель между занавесками заглянула луна. Серебряный свет изменил комнату, украсив скромную обстановку. Элен послышались голоса. Странно. Три часа ночи. Кто может разговаривать, да ещё на улице? Любопытствуя (всё равно сна нет ни в одном глазу), она сползла с кровати и подошла к окну. Видно никого не было, мешал балкон. Она тихонько приоткрыла дверь и встала возле щели.
        — Хорошо, я позову его, но он будет очень недоволен,  — послышалось снизу.
        — Ты главное, позови поскорее, а то я здесь скоро околею от холода. А с твоим паном я сам разберусь,  — голос говорившего был лишён каких бы то ни было эмоций.
        Наступила тишина. Элен переминалась с ноги на ногу: морозный воздух студил босые ступни. Наконец, внизу опять заговорили. Кто-то то ли недовольно, то ли злобно бубнил. Затем холодный голос послышался вновь:
        — Не строй из себя недотрогу, пан. Я с тобой о деньгах пришёл говорить.
        — О каких деньгах? Вы получили всё, как договаривались, всю сумму. Что ещё нужно?
        — Получили. Только обстоятельства поменялись. Если бы мы всё знали заранее, то потребовали бы больше.
        — Что знали заранее? О чём?
        — Не прикидывайся, пан,  — в голосе послышалась угроза.  — Когда ты нас нанимал, разговор шёл о мальчишке, а ты нас навёл на девицу. Это не наша работа. Подраться с мужиком — пожалуйста, ограбить кого — запросто, можем и прибить. Но девку?..
        — Да о какой девке речь-то?!  — теперь голос Леха стал полностью узнаваем.
        — А ведь я могу и потерять терпенье,  — угроза стала чётче.
        — Слушай, ты, как там тебя, или объясни по-человечески, о чём речь, или я тебя сейчас так отделаю, что сам забудешь своё имя.
        — Так ты и впрямь не знал?  — усмехнулся собеседник Леха.  — На будущее запомни: прежде, чем говорить с серьёзными людьми, выясни побольше о том, кто тебя интересует… Баба это. Молодая, тощенькая, как мальчишка, но — баба. Так что давай-ка, пан, раскошеливайся. Особенно теперь, после того, как всё выяснилось.
        — Это с чего бы?  — огрызнулся Лех.  — Баба, мужик, мальчишка — вам-то какая разница?
        — Значит, есть разница, раз говорю… А ты, пан, так ничего и не понял. Знаешь, с такими, как ты, у нас предпочитают дела не иметь.
        — Вот и не имейте. Мне-то что!
        — Хм! Да-а, видно, не учили ещё тебя уму-разуму. Ну, это ещё впереди… Так будешь платить?
        — И не подумаю. Вам и так доля убитого досталась. Угораздило же кого-то из вас на шпагу налететь! Ну, вот вам и доплата. Предполагаю, что и кошельком вы не побрезговали. Всё. Разговор окончен. А будешь дальше приставать, охрану кликну.
        — Кликни,  — равнодушно произнёс голос, снова потерявший выражение.  — Не боишься, что расскажу о тебе этой твоей охране?
        — Не боюсь. Не резон тебе попадаться. Так что беседовать со стражниками у тебя, я думаю, желания никакого нет.
        — Правильно рассуждаешь, пан, уважаю за это. Но берегись! Скупых да нечистых на руку даже среди таких, как я, не любят. Смотри, пожалеешь, что сейчас не заплатил, да поздно уже будет.
        — Хватит! Надоело слушать. Убирайся и дорогу сюда забудь!
        Голоса на улице смолкли, только тихо хлопнула, закрываясь, дверь, да заскрипел снег под чьими-то шагами. Элен осторожно закрыла дверь, забралась под одеяло и потихоньку стала отогреваться. Сна теперь и подавно не было, она обдумывала услышанное. Элен и раньше подозревала, что Лех был причастен к ночным событиям, а теперь получила этому подтверждение. Но не это главное. Можно было не сомневаться — Лех молчать не станет, и о том, что узнал он, скоро будут знать все. Одно хорошо: будучи в курсе всего, можно подготовиться. Хотя как? Что можно сделать или сказать? Она задремала только под утро. Открыв глаза, сразу ощутила неприятный холодок в спине — может, сейчас, как раз в эту минуту, Лех, смакуя подробности, рассказывает о ней своим приятелям. Заставив себя отодвинуть в сторону неприятные мысли, она встала и начала одеваться. Оказалось, сделать это с обычной одеждой, а не с халатом, не так-то просто, мешала тугая повязка на теле и лангета на ноге. На шум вошёл Штефан и сразу начал выговаривать ей за новую блажь.
        — Зачем вам это нужно? Всё одно ведь лежите.
        — Больше я лежать не собираюсь,  — ответ прозвучал спокойно, но тон его не допускал никаких возражений.  — Ты лучше скажи, как с этой штуковиной,  — она указала на ногу в лубке,  — одеть штаны.
        — Нет, этого я не скажу. Просто пойду и позову лекаря, с ним и разбирайтесь! А то я ещё и виноватым буду,  — последние слова Штефан договаривал уже за дверью, боясь, что Элен его остановит.
        Лекарь пришёл очень быстро. Остановился в дверях, внимательно наблюдая, как Элен, сидя на кровати, борется с одеждой.
        — И куда это вы собрались?  — он слегка улыбался. После столкновения с её характером, ему уже не приходило в голову уговаривать свою пациентку или пытаться что-либо ей запретить. Просто это было бессмысленно.
        — На завтрак,  — лаконично ответила Элен.  — Только не нужно пытаться меня останавливать.
        — Я и не собираюсь. Мне просто интересно дождаться результата — удастся ли вам одеться с лангетой на ноге так, чтобы не пойти на завтрак полуголой.
        — Так помогите мне,  — Элен смотрела на него сердито.  — А не то я сейчас сниму это всё сама.
        — Ну, нет. Зачем же? А если я вам скажу, что лангету можно уже заменить просто тугой повязкой?  — он неторопливо прошёл к окну и, не обращая внимания на удивлённый взгляд Элен, продолжил: — Знаете, в последнее время у меня появились сомнения, что в кости есть трещина. Больно уж быстро вы встали. Так что вполне вероятно, что пострадали только мышцы,  — и повернулся, улыбаясь: — Вам опять повезло! Даже удивительно. Так. Ну, если вы готовы, я могу приступить?
        — Да!
        — Вот и славно. Штефан, когда я закончу, поможешь… э-э… своему пану одеться к завтраку,  — и пояснил Элен, собиравшейся было возразить, что оденется сама: — Повязку с корпуса снимать ещё рано, рёбра должны срастись. А с ней вам неудобно одеваться.
        На завтрак она шла, прихрамывая, но довольно свободно. Ею владели два чувства. С одной стороны — радость от того, что закончилось, наконец, заключение в комнате, и она могла вновь ходить, где вздумается; с другой — тревога от ожидания того, что её ждёт. Как её встретят? Что скажут? Отвернуться? Засмеются? Ей так и не удалось продумать своё поведение, свою реакцию на неодобрение окружающих. В том, что это будет именно неодобрение, она была уверена. А потом? Что будет потом? Ей придётся вернуться домой, не закончив курс? Или комендант будет ждать приезда дяди Яноша, чтобы тот сам решил её судьбу? Одни вопросы без ответов. Но уж лучше поскорее всё решилось, чем думать об этом, представляя всякие гадкие ситуации.
        Когда Элен вошла, все уже сидели за столом. Её обычное место, слева от Юзефа, оставалось свободным. Она прошла и села, хотя это было для неё сейчас непросто — пришлось перешагивать через скамью. Она оперлась о плечо Юзефа, одновременно тихо сказав:
        — Позвольте к вам присоединиться.
        Юзеф вздрогнул, удивлённо глянув влево, и тут же поддержал её, помогая перешагнуть. Теперь внимание всех присутствующих было направлено на неё. Элен невозмутимо начала накладывать себе в тарелку овсянку, внутренне сжавшись в ожидании реакции на своё появление. Но слова, с которыми к ней обращались многие, были обычным приветствием или выражали радость по поводу выздоровления. Элен подняла глаза, улыбнулась и начала отвечать на вопросы и сама их задавать. Внутри будто посветлело: они не знали! В этот момент она встретилась взглядом с Лехом. Он, усмехаясь, смотрел на неё, будто оценивал, не сейчас ли обнародовать новость? Но решил пока промолчать. Это не столько успокаивало, сколько настораживало. Почему Лех молчит? Считать это проявлением благородства было бы смешно после всего того, что произошло. Значит, он что-то задумал. Вот только что?..
        Постепенно за столом оставалось всё меньше людей. Последним ушёл Юзеф. Элен вышла с ним и с тоской смотрела, как он быстро пошёл по коридору в сторону зала. А ей вновь придётся вернуться в свою комнату. Ей так этого не хотелось! Но она чувствовала, как с непривычки стал ныть бок. Пришлось идти и прилечь. Отдохнув часа два, Элен снова встала и решила выйти прогуляться в парк. Дорожки были расчищены, мороз лишь слегка пощипывал щёки. С удовольствием оглядевшись, она пошла по аллее, даже не замечая, что улыбается.
        С этого дня Элен стала выходить дважды в день и каждый раз проходить всё большее расстояние. Доктор, к счастью, оказался и на сей раз прав, и нога быстро восстанавливалась. Да и бок болел всё меньше. Вдохновлённая этим, Элен решила ходить в более быстром темпе, но почти сразу вынуждена была остановиться. Интенсивные движения требовали интенсивного дыхания, а этому препятствовала тугая повязка вокруг тела, да и боль в рёбрах тут же вернулась. Это очень её расстроило, так как означало, что вернуться на занятия она всё ещё не может. Тем не менее, от прогулок, всё более длительных, она не отказалась, обязательно при этом хоть немного пытаясь пройти очень быстро. Как-то она попалась. Во время этой коротенькой «пробежки» её заметил доктор. Элен даже представить не могла, что он способен на такой резкий окрик. Она стояла перед ним, как маленькая девочка, застигнутая за тайным поеданием конфет перед обедом. Доктор был очень сердит и сказал ей всё, что думал о безрассудном поведении некоторых, торопящих выздоровление, и о вреде такой торопливости. Несмотря на непривычно жёсткий тон, доктор был, как всегда
многословен. В конце своей речи он пообещал Элен запереть её в комнате под охраной Штефана, если ещё раз увидит подобное нарушение своих предписаний. Впервые Элен не нашла, что возразить.

* * *

        Так прошло три недели со дня нападения. Наконец, доктор снял повязку, и Элен смогла дышать свободно. Рёбра ещё немного болели, особенно, если неловко повернуться, но он сказал, что это нормально и со временем пройдёт. Доктор разрешил ей постепенно начинать заниматься.
        — Но постепенно!  — строго погрозил он пальцем.  — А то знаю я вас — сейчас же поскачите, как… олень. Горный.
        Пан Стоцкий предложил, чтобы с Аленом недельку позанимался кто-нибудь из друзей, постепенно приучая его к обычным занятиям. Будь это кто-то другой, ничего такого, естественно, не обсуждалось бы, но тут — племянник хозяина школы… Поручили это, конечно, Юзефу. И вот, наконец, Элен впервые после травмы пришла на занятия в зал. Многие подошли поздравить с возвращением.
        Стали разбиваться на пары. Теперь это делали знакомым Элен по предыдущей школе методом — вытаскивали номера. Видно, Небу было угодно, чтобы в первый же день Элен оказалась в паре с Лехом. Юзеф тревожно смотрел на неё, обеспокоенным выглядел и герр Нейрат. Он решился нарушить правила.
        — Пан Ален, сегодня я хотел бы дать вам противника послабее, вы ещё не вполне восстановились после болезни.
        Лех с улыбкой смотрел ей в глаза. «Ну что, панна воспользуется любезностью учителя?»  — читалось во взгляде.
        — Нет, герр Эрих. Благодарю, но — нет. Какой номер выпал, тот пусть и будет,  — ответила Элен.  — Так будет честно. Если противник сильнее, я проиграю бой. Это нормально.
        Лех усмехнулся, а вслух сказал, слегка поклонившись:
        — Я со своей стороны обещаю не забывать о том, что пан Ален ещё не в форме.
        Учитель ещё некоторое время колебался, но уступил, оставив всё, как есть.
        — Сегодня мы продолжаем отрабатывать приёмы, позволяющие использовать обычные предметы в качестве защиты. Как и на прошлом занятии, это будет плащ. Итак, накиньте плащи на левую руку в несколько слоёв… Так. Все готовы? К бою!
        Поединки начались. Элен, собравшись, приготовилась к каверзным, выматывающим приёмам, которыми Лех владел прекрасно, и к проигрышу, который считала неизбежным в данной ситуации. Но к её удивлению Лех, похоже, щадил её. Он больше отражал атаки Элен, а если и атаковал сам, то его удары несложно было отвести без особых усилий. Сначала Элен просто удивилась, потом появилось сомнение — а чего он, собственно, хочет? Ведь она знала, на что он способен, он был одним из самых сильных и бесспорно талантливых курсантов. Затем она разозлилась, потому что, как ей казалось, поняла причину такого поведения Леха: он, зная, что перед ним девушка, был подчеркнуто вежлив, если так можно сказать, чем хотел показать, что ему всё известно. Для неё же это было равносильно подачке. Впервые эмоции заглушили голос разума во время боя. И она тот час за это поплатилась. Перейдя в атаку, она была настолько уверена в том, что Лех вновь будет лишь отражать её, что пропустила момент встречного удара. Шпага скользнула совсем рядом с телом, Элен даже показалось, что она ощутила холод стали, но не задела её. Зато диагональным
движением острый клинок, как бритва, рассёк лёгкую ткань свободной мужской сорочки. Элен успела подхватить падающую правую часть одежды кончиками пальцев, торчавшими из плаща, а левая упала с плеча, открыв так называемый испанский корсет, скрывающий грудь.
        — О, простите мою неловкость,  — продолжая улыбаться, с поклоном произнёс Лех. И добавил совсем тихо: — И за то, что ваша тайна перестала быть таковой.
        Такой ситуации Элен не могла предугадать. Она стояла, всё так же придерживая ткань на правом плече. Потом гордость взяла своё — она просто отпустила остатки сорочки и, двинув плечом, скинула её. Затем, сбросив плащ с руки, освободилась от обрывков, оставшись в корсете, и посмотрела Леху в глаза:
        — И что это меняет? Для меня — ничего, а для вас? Хотите проиграть бой девушке?
        На них уже смотрели все, поединки прекратились сами собой. Нейрат онемел от увиденного, но всё же именно он первым пришёл в себя:
        — Почему никто не работает? Разве был объявлен перерыв? Захотели взысканий за нарушение дисциплины? Продолжать!
        Один за другим курсанты продолжили занятия. Возобновили поединок и Элен с Лехом после окрика учителя:
        — Пан Ален, пан Лех, вас что, это не касается? Пан Ален, раз пришли сюда, значит, поправились. Нечего отдыхать! К бою!
        Теперь Лех не играл. Но они словно поменялись местами. Элен после слов учителя, не давшего ситуации развиться, неожиданно успокоилась. Осталась лишь ненависть к противнику, но больше Элен не давала чувствам мешать ей. А вот Лех был в ярости от того, что учитель повёл себя так, как будто ничего не случилось. Воодушевление Элен и ярость Леха почти уровняли силы. Наконец, прозвучала команда:
        — Стоп! Закончить бой! Все свободны. Пан Ален, задержитесь.
        Обменявшись с Лехом взглядами, полными ненависти, она вложила шпагу в ножны и накинула на плечи плащ, уже достаточно сильно посечённый ударами шпаги. Постепенно зал опустел. Последними выходили Юзеф и Лех, оглядываясь один — тревожно, другой — со злостью. Когда они вышли, и дверь закрылась, герр Нейрат сказал с долей сарказма в голосе:
        — Простите, что не могу предложить вам присесть, так что разговаривать будем стоя.
        Элен только, молча, наклонила голову, соглашаясь.
        — Хотел бы задать вам несколько вопросов,  — заложив руки за спину, сказал учитель.  — Вы позволите?
        — Конечно.
        — Прежде хочу сказать, что состоится ли наш с вами разговор, будет зависеть от вас, от вашего ответа на мой вопрос. Скажите, вы сможете говорить правду? Разумеется, с условием, что ничего, из сказанного вами, не станет известно никому без вашего решения. Если о чём-то не захотите говорить, лучше промолчите, но не лгите. Итак, сможете вы соблюсти это условие?
        — Да, смогу,  — голос спокоен, взгляд — тоже.
        — Хорошо,  — Нейрат кивнул.  — Тогда — первый вопрос, хотя надеюсь, что знаю на него ответ и сам. Ваш дядя, пан Буевич, знает о вашем… о вашей… знает обо всём?
        — Да.
        — И он не возражал?
        — Возражал. Но я его, в конце концов, убедила.
        — Не сомневаюсь. Тогда второй вопрос. Основам фехтования вы обучались вместе с паном Юзефом?
        — Да.
        — И он всегда знал, что вы… девица?
        — Нет, не всегда. Он узнал об этом случайно, когда обучение было уже закончено.
        — И вы, естественно, приложили все усилия, чтобы последовать за ним сюда?
        — За ним?  — Элен была в замешательстве. Потом вдруг поняла, что имеет в виду учитель, и, вспыхнув румянцем, воскликнула: — Конечно, нет! Мне бы в голову такое не пришло.
        — Ну, в вашу голову, я думаю, могло бы прийти и не такое. Ну, хорошо, оставим это. Объясните мне тогда, как получилось, что из вашей школы пришли сразу двое, заявленные, как лучшие? Признаться, я сначала думал, что пан Буевич просто пристроил своего… племянника,  — взглянув на Элен, учитель хмыкнул.  — Это нормально. Но тут ситуация какая-то странная. Не находите?
        — Да, со стороны это кажется странным. Но мы, действительно, оба были лучшими. Я могу об этом рассказать, но лучше спросите у пана Буевича, когда он приедет. Никакой тайны здесь нет, а поверите вы скорее ему.
        — То есть, вы хотите сказать, он разрешил вам заниматься здесь не просто по вашей просьбе, а соблюдая правила?
        — Да.
        — Бедный пан Буевич. Представляю, что ему пришлось выдержать. Вы его видимо, припёрли к стенке. Что ж, будем считать, что этот вопрос мы выяснили. Но тогда я не понимаю другого: зачем вам всё это нужно? Вы красивы, отнюдь не бедны, любимы дядей, иначе бы он не баловал вас так. И зачем при этом вам понадобилось учиться такому… неженскому ремеслу? Вы хотите что-то кому-то доказать?
        — Нет, ничего и никому я доказывать не собираюсь.
        — Тогда в чём причина? Каприз?
        — Скажем так,  — после короткого раздумья ответила Элен,  — у меня есть цель, которая требует определённых навыков. Один из них — владение шпагой. Однажды, в начале пребывания здесь, мы уже говорили с вами на эту тему.
        Нейрат помолчал. Потом спросил, пытаясь хоть что-то уяснить:
        — А кем вы себя видите в дальнейшей жизни? Вы не видите себя женой и матерью? Ведь у вас есть для этого всё.
        — Да, я вижу себя и женой, и матерью,  — теперь Элен отвечала тихо, опустив глаза.  — Но для того, чтобы это сбылось, мне нужно сначала научиться этому,  — она показала на эфес.
        — Не понимаю. Где связь? А если вы не овладеете этим искусством, кем же вы будете тогда?
        — Никем.
        — Что значит «никем»?  — герр Эрих нахмурился.  — Майн готт! Никогда не думал, что когда-нибудь перестану понимать польский язык.
        — Это значит, что меня не будет,  — просто ответила Элен.
        — Не будет?.. Кажется, я начинаю кое-что понимать,  — он отошёл к окну и постоял немного, барабаня пальцами по раме. Затем резко обернулся: — Вы не племянница пана Буевича?
        От неожиданности Элен машинально ответила правду:
        — Да,  — и тут же, испугавшись, попыталась исправиться: — То есть я… не совсем племянница…
        — Стойте, не нужно больше ничего говорить. Помня наш с вами первый разговор, я примерно понял положение вещей, детали не так важны. Но если мои догадки верны, вы идёте на большой риск, затеяв эту авантюру с обучением фехтованию и надеясь суметь воспользоваться полученными навыками. Когда мы разговаривали с вами в прошлый раз, я считал, что передо мной юноша, будущий мужчина. Вы сами-то понимаете, что влезаете в мужскую игру? Осознаёте риск?
        — Я рискую в любом случае — буду ли я вести себя так, как сейчас, или попытаюсь жить тихо, мирно. Меня всё равно могут найти рано или поздно. А если найдут — уничтожат, я им живая не нужна. Так что особой разницы нет. А я не могу просто сидеть и ждать.
        Нейрат опять немного помолчал.
        — Я уважаю ваше решение и вашу решимость. Но… Как же трудно вам придётся.
        — Это ничего. У меня уже есть опыт. Я привыкла к тому, что трудно.
        — Вы не знаете, о чём говорите,  — покачал головой учитель. Затем, уже другим тоном, продолжил: — Так. Хорошо. Я принимаю всё таким, как есть. Остаётся выяснить несколько практических вопросов. Во-первых, ответьте мне, как к вам теперь обращаться — так же, как раньше, пан Ален, или… Простите, я не знаю вашего настоящего имени.
        — Элен.
        — Ага. То есть, мужское имя вы выбрали себе по созвучию, чтобы легче было привыкнуть.
        — Не совсем так, но это не важно.
        — И в самом деле, не важно. Так как мне вас называть?
        — Так, как сочтёте нужным. Но, если вы интересуетесь моим мнением, то я бы хотела сохранить всё так, как было.
        — Почему, если не секрет?
        — Если называть меня настоящим именем, это будет всякий раз резать слух, обращать на себя внимание. А так… Все привыкли.
        — Ну, теперь вы вряд ли будете обделены вниманием,  — усмехнулся Нейрат.  — Но я поступлю так, как хотите вы… пан Ален. Хорошо. Теперь: как вы собираетесь держаться в присутствии других учеников? В чём теперь будете приходить на занятия? Простите мне эти вопросы, но ситуация столь необычна… Я даже никогда не слышал о такой.
        — Одеваться буду так же, вести себя — тоже. Я не вижу здесь проблемы.
        — Остаётся выяснить ещё одно, чтобы избежать неудобного положения. Если к вам будут обращаться, как к юноше, а в вашем ответе прозвучит «я сделалa», «я сумелa» и прочее, это прозвучит, по меньшей мере, странно, вы не находите?
        — А разве вы раньше слышали от меня выражения, которые относили бы меня к тому или другому полу? Ни разу мной не было произнесено что-то вроде «я хотел» или «я хотела». Припомните, был ли хоть один такой случай?
        Нейрат задумался и с удивлением понял, что, и правда, в речи Элен ни разу не звучали слова, по которым можно было бы судить, кто перед вами — юноша или девушка. Её речь отличалась удивительной универсальностью.
        — Как это вам удаётся?  — удивление в его голосе было абсолютно искренним.
        — Тренировка,  — пожала плечами Элен.
        Учитель коротко рассмеялся.
        — Мне осталось задать вам последний вопрос. Чем я могу помочь вам? Может, есть какие-то пожелания?
        — Нет, никаких пожеланий нет, кроме одного. Я не хочу особого отношения к себе в чём бы то ни было. Если такое отношение появится, мне по-настоящему станет трудно.
        — Да,  — учитель удовлетворённо кивнул.  — Да! Я, признаться, боялся, что вы всё же попросите меня о чём-нибудь. Но вы абсолютно правы, нельзя для вас создавать никаких особых условий, с чем бы они ни были связаны. Единственное, что я намерен сделать и без вашей просьбы — не буду некоторое время ставить вас в пару с паном Лехом.
        — Нет!  — резко воскликнула Элен.  — Ничего — значит, ничего.
        — Но мне казалось… Неужели вы не понимаете, что он не оставит вас в покое, а вы ещё не совсем восстановили силы?
        — Со мной всё в порядке, об этом сказал даже доктор. А Лех… Он невзлюбил меня с самых первых дней, один Бог знает, почему. Но мне до сих пор удавалось как-то избавляться от его гадостей. Думаю, смогу и впредь.
        — Мне кажется, что вы не правы, но спорить с вами не буду. Это, как я уже говорил, ваше решение и я уважаю его. Напоследок хочу сказать вот что. Обо всех событиях, случившихся после Рождества, и их последствиях комендант был обязан сообщить вашему дяде. Если не ошибаюсь, его прибытие в школу ожидается со дня на день. Я предупреждаю вас об этом, чтобы вы ещё раз всё взвесили. Быть может, вы захотите вернуться с паном Буевичем… к более спокойной жизни.
        — Благодарю вас, герр Эрих, за приятное известие о приезде дяди Яноша. Но передумаю я вряд ли.
        — Что ж, вы имеете право решать. Это ваша жизнь и судьба. Хотя я, будь вы моей племянницей, устроил бы вам хорошую взбучку, чтобы отбить тягу к авантюрным решениям… Не смею вас больше задерживать, пан Ален, идите отдыхать. Думаю, за дверью вас дожидается пан Юзеф. Поспешите, а не то оба останетесь без обеда.
        Элен поклонилась и вышла. За дверью и впрямь стоял Юзеф.
        — Ну, как? О чём вы говорили так долго? Тебя не отправят домой?
        — Нет, не отправят. А говорили о том, как меня теперь следует называть.
        — И что?  — несколько растерянно спросил Юзеф.
        — Мы посоветовались и решили оставить всё, как было. Это привычнее для всех. Пойдём скорее, отнесём оружие и — обедать! Так есть хочется!
        Юзеф так и не понял, шутит она насчёт разговора с Нейратом или нет.

* * *

        Но сюрпризы для Элен в этот день ещё не закончились. Едва она переступила порог своей комнаты, как тут же появился Штефан:
        — Ой, идите быстрее к пану коменданту! Вот радость-то — пан Янош приехал! Он там ждёт вас, у коменданта. Вы идите, а обед я вам сюда принесу!
        Элен, быстро переодевшись, выскочила из комнаты. Несмотря на то, что явно предстоял ещё один серьёзный разговор, она летела по коридору, как на крыльях. Дядя Янош! Она действительно соскучилась. Перед кабинетом коменданта Элен немного замедлила шаги, чтобы хоть немного отдышаться. Когда она вошла, пан Янош поднялся ей навстречу. Лицо его выражало тревогу. Он быстро ощупал взглядом фигуру воспитанницы и немного успокоился, не найдя никаких повязок и видя, как свободно она двигается.
        — Ну, здравствуй!  — приветствовал её дядя. Элен поклонилась.  — Вижу, всё обошлось? Хвала Создателю! Я прочёл всё, что пан комендант счёл нужным написать в графе «Происшествия», но у меня осталось множество вопросов. Надеюсь, ты мне всё объяснишь и расскажешь подробно.
        — Конечно, пан Буевич,  — ответила она, обратившись к нему так, как любой другой ученик школы.
        — Давай-ка присядем, и ты начнёшь рассказ.
        В этот момент тихо вошедший слуга доложил, что герр Нейрат очень просит принять его.
        — Пусть подождёт,  — недовольно ответил комендант.  — Ты же видишь, я занят.
        Но слуга не торопился выходить.
        — Герр Нейрат знает, кто у вас, поэтому и просит принять его немедленно.
        Комендант попытался возмутиться, но Буевич, заинтересовавшись, опередил его:
        — Вот как? По-видимому, ему тоже есть, что рассказать. Пригласи его,  — распорядился он, обращаясь к слуге.
        Тут же вошёл учитель. Он изящно поклонился и произнёс обычные слова приветствия и извинения за нежданное вторжение.
        — У вас, я так понимаю, есть на это причины,  — ответил пан Янош.  — Мы собирались выслушать моего племянника, чтобы, так сказать, иметь информацию о происшествии из первых уст.
        — А о каком именно происшествии вы хотели бы услышать?  — склонив голову на бок, спросил Нейрат.
        — Как это, о каком?  — растерялся Буевич.  — Их что, уже несколько?
        — Ну, я считаю, что да. А вы как считаете, фройляйн Элен?  — внезапно обратился он к ней.
        Элен вспыхнула, но сумела взять себя в руки, хотя и было заметно, каких это ей стоило усилий:
        — Да, герр Эрих, я думаю, что два.
        Пан Буевич с удивлением переводил взгляд с учителя на Элен и обратно. Вот это новость! Когда же учителю стало всё известно? И одному ли ему? На коменданта было смешно смотреть: он сидел с вытаращенными глазами, приоткрыв рот, напоминая человека, которого только что крепко стукнули по затылку. Молчание затягивалось. Первым заговорил хозяин школы:
        — И как всё это понимать?
        — Очень просто, пан Буевич,  — ответил учитель (Элен смотрела куда-то в сторону).  — Сегодня на занятии, первом, на котором присутствовала ваша племянница после болезни, в результате… э-э… случайного удара, разрезавшего сорочку, но не задевшего тела, в буквальном смысле, обнажилась правда. Нет, вы не подумайте лишнего, под сорочкой был корсет. Женский. Считаю своим долгом также сообщить, что не слишком верю в совершенную случайность этого удара.
        После некоторого молчания Янош спросил, озадаченно кашлянув:
        — И что вы предприняли далее?
        — Ничего. Не мог же я пожертвовать уроком для выяснения всех тонкостей этой ситуации. Поединки продолжались столько, сколько положено. А после их окончания мы поговорили с фройляйн, и пришли к решению ничего не менять. То есть, разумеется, до вашего суда,  — поклонился он Буевичу.
        — Ничего не менять? Не понимаю. И что это должно означать?
        — То, что я продолжу заниматься, а герр Эрих будет по-прежнему называть меня Аленом,  — подала голос Элен. Учитель, приподняв брови, указал рукой на неё, как бы говоря: «Вот вам и ответ. Теперь всё понятно?»
        — О, Матерь Божья!  — не сдержался Янош и, обращаясь к своей воспитаннице, воскликнул: — Что ты со мной делаешь! И как мне теперь себя вести? Не может быть ничего «по-прежнему» после того, что случилось!
        — А что такого случилось?  — Элен уже оправилась от неожиданности и перешла в наступление.  — Что это может изменить? Если бы я была в числе слабых учеников, если бы жаловалась или пыталась уйти с занятий — тогда понятно, можно было спросить, что делать дальше. А так — какая разница, кто я?! Разве я не убедила вас, дядя Янош, что могу…
        — Ну, всё, началось!  — замахал руками Янош.  — Хватит! Помолчи… Ну, а вы что скажете?  — спросил он учителя.  — Разве возможно продолжать занятия при сложившейся ситуации?
        Герр Нейрат, с любопытством слушавший разговор, не торопился с ответом. Он взглянул на Элен. Она смотрела ему прямо в глаза. Во взгляде не было ни вызова, ни просьбы, лишь уверенность в своей правоте. Он помнил их недавний разговор и намёк Элен на причину, по которой, по её мнению, ей так необходимо было научиться фехтованию. Он вздохнул, невесело улыбнулся и ответил:
        — Могу сказать только одно. Такие ученики мне попадались редко. Пан Ален,  — подчеркнул это обращение учитель,  — не гениален, но на удивление серьёзен. Он,  — опять выделил голосом герр Эрих,  — точно знает, чего хочет, а главное — зачем. Хотя это и остаётся тайной для окружающих. Если мне будет позволено, могу добавить, что терять такого ученика только из-за… неблагоприятно сложившихся обстоятельств мне бы не хотелось. Но, разумеется, решение принимать не мне,  — он слегка поклонился и замолчал, скрестив руки на груди.
        Некоторое время стояла тишина. Буевич хмурился. Затем он сказал:
        — Не знаю. Я должен подумать… А что вы там говорили о неслучайном ударе?
        — Могу поспорить, что его нанесли, рассчитывая именно на такой эффект. Пан Лех слишком хороший боец, чтобы это было случайностью. Да и его реакция служит подтверждением моей правоты.
        — А что он собой представляет, этот Лех? Что вы можете о нём сказать?
        — Сильный, умный, смелый, один из самых успешных учеников. Но при этом любит окружать себя более слабыми учениками, которые почитают его, как героя. Быть лучшим ему мешает только его характер — он слишком зависим от своих эмоций, поэтому часто делает ошибки, которых не должно быть при таком таланте.
        — Что ж, коротко и ёмко. И я так понял, что его отношения с Элен, мягко сказать, натянутые?
        — Да. Хотя не ясно, почему. Я склонен думать, что здесь не обошлось без зависти. Пан Ален,  — он упорно продолжал использовать это имя,  — обладает свойством, которого так не хватает пану Леху — выдержкой, умением держать себя в руках. Кстати,  — он повернулся к Элен,  — если эта черта не врождённая, а приобретённая, искренне поздравляю вас. Это одно из самых нужных качеств в любом деле, а в нашем мастерстве оно просто необходимо.
        — А что за история с ранением пана Леха? Меня интересует ваше мнение, герр Нейрат.
        — По этому поводу мне сказать нечего. Высказывать свои подозрения, не имеющие доказательств, считаю неправильным.
        — А подозрения всё же есть?
        — Да.
        — То есть, и это не случайность?
        — Может быть.
        — Что-то мне кажется, я плохо интересовался жизнью школы,  — тон хозяина стал жёстким.  — Постараюсь исправить это. Теперь буду приезжать чаще,  — потом помолчал и добавил, обращаясь к Элен: — Теперь вы. Сейчас отправляйтесь к себе. Поспешность я, как вы знаете, не люблю, поэтому отложу окончательное решение, посмотрю, как у вас пойдут дела. Благодарите за эту отсрочку герра Нейрата. Без его комментариев я, не задумываясь, забрал бы вас домой. Я решил, что завтра у вас всех будет свободный день. Я прошу пожертвовать прогулкой в город ради меня. Я хотел бы, чтобы вы пришли ко мне вместе с паном Юзефом. С ним я тоже не прочь побеседовать. Так что жду вас приблизительно в полдень.
        Приглашение больше смахивало на приказ, но Элен уже не терпелось — поскорее бы настало завтра! Когда рядом не будет чужих людей, дядя перестанет быть таким сухим, деловым. Она даже не заметила, что не считает Юзефа чужим. Ей так хотелось познакомить с ним дядю! Ей казалось, что они должны понравиться друг другу.

        Экзамен

        Встреча состоялось. Юзеф был удивлён приглашением, но принял его с радостью. Кому ж не хотелось быть принятым хозяином школы! Буевич встретил их в своём кабинете. Здесь они ещё не были, поскольку эта часть здания открывалась, только когда ожидалось прибытие хозяина. Обстановка говорила об увлечении хозяина охотой: на стенах — дробовики и ружья, на полу вместо ковра — две медвежьи шкуры, по углам — рога лосей и оленей, а рядом с камином — чучело рыси в очень необычной позе. Казалось, это просто большая домашняя кошка присела погреться перед огнём, поджав лапы и полуприкрыв раскосые жёлтые глаза.
        Буевич усадил их на диван, сам сел в кресло у соседней стены и закурил. Начало беседы было мирным и неторопливым. Он спрашивал Юзефа о том, как ему здесь живётся, чему он уже научился, интересовался его мнением о преподавателях. Юзеф, предполагавший сразу услышать вопросы о том, почему Элен в тот злополучный день осталась одна, почему он оставил её, немного успокоился. Ответы его были обдуманными, мотивированными, так что пану Буевичу тоже стало спокойнее: такой друг рядом с Элен — большая удача. Постепенно разговор перешёл на то, что ученики, наверное, скучают по своим родным и друзьям, и что единственным источником новостей о доме для них остаются письма. Тут уж оставалось сделать всего один шаг, чтобы перейти к событиям так много изменившего вечера. Пана Буевича заинтересовали подробности о письме, булавке и прочем. Юзеф помрачнел, но начало беседы показало, что хозяин школы спокойный, умный собеседник, не склонен сходу кого-то в чём-то обвинять. Поэтому молодой человек подробно рассказал ему всё, не скрывая своего отношения к собственным поступкам. Пан Буевич, попыхивая трубкой, внимательно
его выслушал, не перебивая, потом сказал:
        — Не обвиняйте себя в том, что произошло помимо вашей воли. Да, вы оба попались на чью-то удочку…
        — Я знаю, на чью!  — эмоции заставили Юзефа забыть о приличии, и он перебил Буевича.
        — Сейчас речь не об этом. Как я понял, доказать что-либо вы не можете. Следовательно, ваши обвинения, против кого бы они ни были направлены, голословны… Так вот, я позволю себе продолжить. Повторяю, вы попались на чью-то удочку, и если бы у рыбака, закинувшего её, ничего не получилось в этот раз, в следующий он закинул бы не удочку, а сеть. Её, согласитесь, рыбкам избежать тяжелей. А вы, хоть и попались, но смогли уйти, да ещё и покусали кое-кого,  — пан Янош усмехнулся.
        — Это не моя заслуга,  — продолжал каяться Юзеф.  — «Кусалась» только Элен. Это она смогла убить одного из четверых нападавших. А я только…  — он махнул рукой.
        — Ты только нашёл меня, только не дал умереть там от холода, только дотащил на руках до школы. Подумаешь, какая ерунда!  — улыбнулась Элен.  — Ну, осталась я жива, благодаря тебе — разве это заслуга?
        — Ты не понимаешь! Если бы я не ушёл один, не понадобилось бы и всё остальное! Почему я не взял тебя с собой, ведь ты хотела пойти!
        — Что ты пристал с этим «почему не взял»?! Ты слышал, что сказал дядя? Ситуация повторилась бы, только неизвестно, как бы тогда сложились обстоятельства, смогли бы мы остаться в живых или нет!.. Между прочим, я говорила тебе то же самое.
        Янош с живейшим интересом следил за этой перепалкой. Они оба были так возбуждены, что не заметили обращения друг к другу на «ты» при нём. Он, слегка улыбаясь в усы, думал: «А чему удивляться? Элен привыкла разговаривать с Гжесем, это для неё естественно. Вот Юзеф… Впрочем, он очевидно долгое время считал её просто своим другом, Аленом… Хм… Интересно, ещё кто-нибудь из курсантов говорит Элен «ты»?.. А Юзеф мне нравится…»
        — Ты действительно говорила, что всё может повториться?  — спросил он, когда страсти немного поутихли.
        — Да, говорила. У меня было много свободного времени, пока я лежала в своей комнате, и я смогла подробно всё обдумать.
        — Что ж, похвально. Ты постепенно учишься не только держать себя в руках, но и продумывать ситуацию на шаг вперёд. Это не всегда у тебя получается, но всё же хорошо, что ты на это способна… Ну-с, я услышал ответы на все свои вопросы. Осталось задать последний,  — теперь он откровенно улыбался.  — Не останетесь ли вы оба пообедать со мной?
        Обед был подан в столовой пана Буевича. Небольшая, она, как и кабинет, имела своё оригинальное убранство. Но здесь всё было светлым: бледно-зелёные стены, украшенные деревянными под светлым лаком виньетками; кремовая скатерть на столе в центре комнаты; такая же кремовая обивка светлых стульев с высокими спинками; голубой плафон потолка казался кусочком весеннего неба, а хрустальные подвески настенных светильников и небольшой люстры дрожали и переливались каплями росы. Впечатление лёгкости и наступившего праздника было особенно сильным после полумрака кабинета с тёмной обивкой мягкой мебели и медвежьими шкурами на полу.
        За обедом к обсуждённым ранее темам не возвращались. Пан Буевич был любезен, очень мило угощал своих молодых гостей, внимательно, хоть и незаметно, наблюдая за ними. А они оба почему-то вдруг почувствовали некоторую неловкость. Уже провожая их к двери, Янош вскользь упомянул свои дальнейшие планы.
        — Я решил несколько дней поприсутствовать у вас на занятиях. Посмотрю, как они проходят,  — увидев недоумение и даже настороженность во взглядах, он улыбнулся: — Нет-нет, вмешиваться я ни во что не буду. Просто понаблюдаю. Но вот вашими успехами… Ален, я буду интересоваться особо,  — Элен вспыхнула и, улыбнувшись, опустила глаза.  — Вопрос о вашем дальнейшем пребывании здесь я считаю открытым, моё решение как раз и будет зависеть от того, что я увижу. Меня интересует больше всего, сможете ли вы сохранить неизменным отношение других курсантов к себе, или вас будут… игнорировать.
        Буевич говорил вполне искренне, но и представить себе не мог того, что увидел на первом занятии. Когда Элен вошла в зал, все, как по команде замолчали и повернулись к ней. Их интересовало, в чём она придёт на занятия. Они были уверены, что её образ должен теперь как-то измениться, приобретя более очевидные женские черты хотя бы в чём-то. Увы, их постигло разочарование. Элен выглядела так, как всегда, будто ничего не произошло. Ни во внешнем виде, ни в жестах — никаких перемен. Зато перемены стали заметны, когда начались поединки. Первый же противник, доставшийся Элен после жеребьёвки, не только не пытался её победить, он и оборонялся-то слабо. В результате она легко его переиграла. Со следующим противником повторилось в точности то же самое. Со следующим — опять… Элен злилась, но ничего сделать не могла. Заметила это не только она. Герр Нейрат вновь вёл занятие (поскольку пан Стоцкий просил его разобраться с ситуаций до конца, если уж он даже с паном Буевичем говорил), и был вынужден остановить бой.
        — Объясните мне, что происходит, господа! Что за эпидемия галантности? Это, разумеется, очень трогательно, но неуместно. Если кто-то сомневается в этом, я помогу быстро рассеять ваши сомнения. Пожалуй, я расскажу, разумеется, по секрету, одному-другому завсегдатаю трактиров о том, что вы проигрываете бои девушке. Один за другим. Как вы думаете, они не проболтаются? Не постараются донести удивительную новость до каждого человека в городе? С удовольствием посмотрю на ваши лица после очередной прогулки.
        Учитель замолчал, осматривая стоящих перед ним учеников. Большинство отводили глаза, только Лех смотрел прямо на него. Он как бы прикидывал, исполнит он свою угрозу или только пугает? Но молчали все, в том числе пан Буевич, верный своему обещанию ни во что не вмешиваться. Элен скользила глазами по лицам, чтобы увидеть реакцию на слова учителя. Через несколько секунд Нейрат продолжил:
        — Вам следует запомнить, что в этом зале нет ни девушки, ни юношей. Есть курсанты школы фехтования. Итак, я думаю, мы выяснили этот вопрос, и надеюсь к нему больше не возвращаться. Кто не согласен, может после занятия предъявить претензии пану коменданту или самому пану Буевичу,  — слегка поклонился он в сторону хозяина школы.  — А сейчас — хватит терять время! Продолжим! Займите ваши позиции. К бою!
        Урок продолжился. Противник Элен, не чувствуя в себе решимости атаковать, но боясь получить выговор от учителя, нашёл, как ему казалось, удачный компромисс, и стал только обороняться, но обороняться всерьёз. Он не пропускал ударов, но сам даже не пытался их наносить. Элен теснила его всё больше, так что, обозлённый этим, он стал отвечать на удары и, наконец, забыв, кто перед ним, начал драться в полную силу.
        К себе Элен возвращалась уставшая, но довольная. Она победила всего дважды, но общий итог её радовал: две победы, два поражения и трижды затянувшиеся поединки остановил учитель, что считалось «ничьей», равным результатом.

* * *

        Вечером, как часто бывало, два учителя, отдыхая, беседовали о последних событиях за бокалом вина. Тема для разговора сегодня была та же, что вчера. Пан Стоцкий относился ко всему происходящему скептически.
        — И что дальше? Мало того, что пребывание её здесь вносит некоторые… неудобства, но главное — почему мы должны потакать женским капризам? Хочет пан Буевич удовлетворить желание взбалмошной племянницы — пожалуйста, он сам прекрасно фехтует, пусть учит её! Мы-то здесь причём? И потом в принципе не понятно, зачем это ей!
        — Ну, насчёт пана Буевича не знаю,  — ответил немец,  — а по поводу вашего вопроса «зачем»… Я думаю, взбалмошной вы назвали девушку сгоряча. За то время, которое она находится здесь, фройляйн ни разу не дала повода так думать. То, что она играет роль юноши, не смогло бы скрыть характер, он бы всё равно проявился. Так что ваше суждение ошибочно. Я склонен думать, что с её стороны это не просто прихоть. Она точно знает, для чего учится здесь.
        Стоцкий выпрямился в кресле, в котором сидел, удобно развалясь.
        — Знает, для чего?.. Вы что, хотите сказать, она рассчитывает использовать те навыки, которые получит здесь, по назначению?
        — Да. Думаю это правда.
        — Но помилуйте! Это же абсурд!  — Стоцкий, улыбаясь, вновь откинулся на спинку кресла.  — Она красивая богатая девушка. Неужели она может предположить, что в её жизни когда-то возникнет ситуация, когда ей придётся выяснять отношения таким… неудобным для женщины способом?
        — Не только предполагает, а уверена в этом,  — герр Эрих встал, подошёл к столу, налил себе ещё вина и обернулся к собеседнику, улыбка которого после его уверенного ответа превратилась из недоверчивой в растерянную.  — Вы, герр Стоцкий, повторяете мои слова, удивляясь её необычному для девушки увлечению. Я говорил с ней об этом.
        — И что? Что она ответила? Она сказала вам, для чего ей всё это?  — живо заинтересовался поляк.
        — Не напрямую. Но я предполагаю, что если определённые… проблемы не уничтожить, то, в конце концов, они уничтожат саму фройляйн.
        — Но неужели она всерьёз думает, что сможет сама всё решить? Неужели она надеется победить в поединке?
        — Не знаю, я же не священник, чтобы мне исповедовались, и не подружка, чтобы со мной откровенничали. Я сообщил вам только мои собственные догадки, возникшие после разговора с фройляйн.
        — Да-а… Ей можно только посочувствовать.
        — Вы полагаете? А, по-моему, она счастливый человек, потому что имеет перед собой цель, к которой идёт, преодолевая всё — неумение, физическую слабость, мнение окружающих. Не знаю, добьётся ли она в конце желаемого или нет, но мне кажется, что сочувствия заслуживают другие.
        — Вы имеете в виду её дядюшку, пана Буевича?
        — Пана Буевича?  — удивлённо поднял брови Эрих.  — А впрочем, наверное, его тоже,  — он хмыкнул.  — Наградил же его Господь такой племянницей! Но я имел в виду других. Тех, кто может попытаться навредить фройляйн Элен, встать на её пути или уйти от возмездия — это смотря какую цель она преследует.
        — Неужели вы говорите серьёзно?  — опять заулыбался Стоцкий.  — Что может сделать девушка? Даже если она знает, как держать шпагу и, я слышал, неплохо стреляет.
        — А разве на ваших уроках она самая слабая из всех курсантов? Разве она умеет только просто держать шпагу? Во время моих занятий она показывает весьма неплохие результаты. И при этом нужно учитывать, что мы не просто обучаем фехтованию, а доводим это искусство до совершенства, значит, её умение уже гораздо выше среднего уровня. И, знаете, что я вам ещё скажу? Меньше всего я желал бы встретить на узкой дорожке разъярённую женщину, вне зависимости, чем она вооружена — шпагой, ножом или просто длинными ногтями. Доведённая до крайности женщина опаснее, чем дикий зверь, в ней полностью исчезает страх за свою жизнь. Она готова умереть, только бы добиться своего. Именно это и делает её по-настоящему страшным противником. В такие минуты женщина не знает слова «пощада» и становится более жестокой, чем любой мужчина.
        — Ого! Да вы — поэт! Ваши слова напоминают оду.
        — Ещё скажите — серенаду. Хватит об этом… Как вы полагаете, сколько ещё пробудет в школе герр Буевич?
        Разговор перешёл в спокойное русло, и больше они не возвращались к теме Элен. Но Стоцкий хорошо запомнил всё, о чём говорил ему Нейрат, и в течение нескольких дней придирчиво следил на занятиях только за одним учеником. Да, немец, пожалуй, был прав, девушка могла добиться гораздо большего, чем умела сейчас, хотя и сейчас это было немало. Что ж, почему бы ей не помочь? Это даже любопытно — попытаться сделать из молодой женщины первоклассного фехтовальщика. Тем более что заставлять её не нужно, она сама этого хочет. Проходили дни, и Стоцкий продолжал уделять много внимания «взбалмошной девице», хотя и скрывал это всеми силами.
        Через три дня пан Буевич уехал домой. Перед отъездом он имел ещё один разговор с воспитанницей. Больше он не уговаривал её уехать, не читал нотаций по поводу того, что нужно быть осторожной и беречь себя. Он лишь просил Элен ещё раз оценить свои силы, подумать, не ошибается ли она. Возможно, в процессе обучения в этой школе ей станет понятно, что лучше отступиться от той цели, которую она имела в виду, когда просила дядю научить её фехтованию?
        — Нет, дядя Янош, теперь я ещё больше уверена, что права. Сейчас я уже не сомневаюсь, что всё у меня получится.
        — Несмотря на то, что с тобой случилось?
        — Да. То, что случилось, говорит лишь о том, что я ещё не готова, нужно ещё более усердно учиться. Но ты же знаешь, я, в конце концов, всегда добиваюсь желаемого.
        — Да,  — грустно улыбнулся Янош,  — это я знаю прекрасно.

* * *

        Очередное занятие пан Стоцкий начал с вопроса:
        — Хотелось бы узнать, считаете ли вы себя готовыми ко всем возможным ситуациям, связанным с вооружёнными столкновениями?
        Послышавшиеся ответы были разными, от твёрдого «да» до такого же твёрдого «нет». Некоторые пожимали плечами, некоторые просто промолчали, считая вопрос учителя риторическим, ожидая, что за ним последует. Стоцкий весело прищурился:
        — Тех, кто ответил «да», хотелось бы сейчас же выставить вон, но вам повезло, и я не решаю этот вопрос. Нужно понять, что ко всем без исключения ситуациям быть готовыми невозможно. Но и ответ «нет» мне не нравится. Это насколько же должны быть неуверенно в себе те, кто так сказал? Вы все должны научиться воспринимать фехтование, как искусство, вы должны творить! Сумейте собрать воедино всё, чему мы вас учим, и вы станете почти непобедимы в поединке. И не стоит улыбаться. Да, я сказал, непобедимы в поединке. Но для этого вы должны уметь применять всё, что умеете, не думая. Думать должны ваши руки, ноги, всё тело, но не голова. Она должна просто контролировать ситуацию в целом. Только в этом случае вы сможете достигнуть… гармонии!
        — Он говорит так, будто речь идёт о музыке или поэзии. Умора!  — криво улыбаясь, шепнул себе под нос стоящий рядом с Элен Казимир. Но как бы тих ни был его голос, учитель услышал его шёпот и увидел улыбку.
        — Вам это кажется смешным, пан Казимир? Ненужным? Глупым? Или вы хотите попробовать себя в должности преподавателя? Кому ещё мои слова показались странными?.. Молчите? Но я по опыту знаю, что в зале сейчас есть и ещё люди, которые считают меня странноватым субъектом. Что ж, мы сейчас выясним, насколько мои слова расходятся с действительностью. Я прошу четырёх человек, желающих проверить себя, выйти вперёд. Ну, смелее! А то я назначу сам… Так-так, трое уже есть, а четвёртым будете вы, пан Кривая Усмешка!  — указал он на Казимира.  — Объясняю, что будет дальше. Вы, все четверо, одновременно будете меня атаковать. Я покажу вам, что такое гармония в фехтовании, вы сами увидите её. Отбивая ваши атаки, я буду вслух читать Овидия, в доказательство того, что разум не диктует мне, как, что и когда делать. Прошу, господа, к бою!
        Это был самый необычный бой, который довелось видеть Элен. Она, разумеется, знала, что пан Стоцкий — мастер своего дела, но то, что творилось перед ней сейчас, было настолько удивительно, что она забыла, где находится. Полноватый учитель двигался с лёгкостью юноши, ни один удар учеников не достиг цели. Пока он только оборонялся. Движения его шпаги невероятным образом сплетались с размером стиха Овидия, они как будто дополняли друг друга, несмотря на полное, казалось бы, несоответствие лирики и происходящего в зале. Через некоторое время учитель начал читать более страстно и одновременно перешёл от обороны к атакам. Точно оценив силы нападавших, он выводил их из боя одного за другим. Последним, с последними словами стиха, проиграл бой Казимир. Несколько секунд тишины, а затем — взрыв аплодисментов. Учителю устроили овацию, как великому актёру. Он и вёл себя, как актёр — раскланялся с довольной улыбкой, постоял, принимая комплементы. Затем поднял руку и утихомирил «публику».
        — Надеюсь, теперь вы поняли, о чём я говорил. Вот сейчас перед вами была ситуация, в которой никто из вас ещё не был. Победить в таком случае поможет только то, что я называю гармонией. То есть слаженность, согласованность всех ваших движений, умение строить план атаки или обороны не головой, а рукой. Хочется думать, вы убедились, что дальнейшее обучение вам не повредит. Заниматься мы теперь будем моделированием именно таких ситуаций, когда нападающих больше одного. Постепенно сложность возрастёт, будут ухудшаться и условия боёв, так как вскоре мы вновь перенесём занятия на открытый воздух. Двор уже очистился от снега, камни подсохли, так что ничто не мешает это сделать.
        Несмотря на возросшую сложность занятий, Элен ходила довольная. Всё складывалось прекрасно. Учителя относились к ней, как раньше, курсанты — тоже. Даже называли по-прежнему Аленом, хотя это далось им труднее, чем признать Элен на занятиях равной. Юзеф обещал пану Буевичу перед его отъездом не оставлять Элен больше во время выходов в город и неукоснительно соблюдал это. Конечно, нашлись зубоскалы, которые постоянно язвили по поводу того, что Элен и Юзеф постоянно и везде были вместе. Но на это можно было легко не обращать внимания. Тем более что и раньше они редко появлялись где-то в одиночку. И шутки как-то сами собой сошли на нет, шутники успокоились или переключились на других людей и другие темы. Только один человек был по-прежнему озлоблен.
        Как-то раз после удачно прошедшего урока, во время которого Элен впервые удалось отбить атаки сразу двух нападающих (пусть они и были не из самых сильных учеников, но всё же их было двое), она стояла в стороне на солнышке, поджидая замешкавшегося Юзефа, и смотрела, как он весьма эффектно заканчивает бой. Многие уже расходились. Элен заметила приближающегося Леха и посторонилась немного, чтобы не стоять у него на пути. Лех, оказавшись позади, обернулся, наклонился к её уху и тихо произнёс:
        — Имей в виду, детка, я не дам тебе окончить школу, чьей бы племянницей ты ни была!
        Элен, чуть повернув голову в его сторону, ответила:
        — Правда? И что же ты сделаешь? Наймёшь других мужиков с палками, только теперь не четверых, а побольше?  — злость вновь поднималась в ней, но пока что удавалось сдержать её.
        — Нет. Зачем же повторяться? Но клянусь, что скорее умру, чем позволю тебе окончить школу!
        Элен резко повернулась, взглянула в глаза. От волны ярости, захлестнувшей её, вздрагивали крылья носа. Сил хватило на то, чтобы улыбнуться, но слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать:
        — Значит, ты умрёшь!  — И она быстро пошла прочь, не давая ему возможности для ответа.

* * *

        Когда Элен вошла к себе в комнату, она всё ещё не успокоилась. Руки тряслись, сердце билось, как после бега. С облегчением увидев, что Штефан куда-то вышел, и не придётся с ним говорить, присела на кровать, вцепившись обеими руками в её край. В голове царил хаос. Как она сейчас ненавидела Леха! Собрать мечущиеся мысли, остановиться хоть на какой-то из них не удавалось. Это в свою очередь не давало сидеть на месте. Элен встала, прошлась по комнате: несколько шагов в одну сторону, несколько — другую. Хотелось закричать, что-то сломать, разбить… Если бы она не была связана правилами поведения в школе, убила бы Леха при первой подвернувшейся возможности!.. И вдруг она, как наяву услышала слова, которые ей сказал дядя, когда под её давлением всё же согласился отпустить воспитанницу сюда. Уже стоя у коляски, готовой увести его обратно, оставляя свою неугомонную Элен в школе, он произнёс:
        — Будь осторожна, прошу тебя. Я говорю не о том, что ты можешь получить травму или не справиться с заданиями — это всё, конечно, тоже мне не безразлично. Увидев твою подготовку, я теперь почти уверен, что ничего серьёзного не случится. Но здесь собрались люди, которые хотят не просто научиться отменно владеть шпагой, они хотят уметь убивать, сделать это привычкой, своей работой. Главная моя тревога — чтобы ты не стала такой же. Суметь защититься, в случае необходимости ударить первой — это одно, а вот ощущать потребность убить — совсем другое. Не забывай об этом, берегись этого.
        «Неужели именно это имел в виду дядя? Неужели то, что я сейчас чувствую, и есть та самая потребность убить, о которой он говорил?» Тут же она вспомнила причину, по которой оказалась здесь. Ведь тех пятерых, виновников всех её несчастий, она решила убить уже давно. «А, впрочем, почему я решила, что они заслужили смерти? Кто я, чтобы судить об этом?»
        Элен помнила похожую ситуацию в начале обучения, помнила разговор с Юзефом. Но в тот раз речь шла только о людях, виновных в смерти её родных, и она успокоилась, согласившись, что это справедливо. А сейчас? Ведь речь шла просто о человеке с мерзким характером, раздражающим её, доводящим до бешенства, но не совершившего никаких непоправимых поступков. Да, Элен понимала, что это он подстроил и эпизод со шпагой, и ситуацию с собственным ранением. Знала наверняка и о его причастности к нападению. Но ведь её не убили, хоть и могли, значит, Лех не дал им таких указаний. Получается, что он не собирался её убивать! Даже в сегодняшних его словах не было такой угрозы… А вот она в ответ на это пообещала его… И так легко пообещала! Слова вырвались сами собой, а значит, это её внутреннее желание? От таких мыслей можно было сойти с ума! Конечно, Элен понимала, что, если бы представился удобный случай, Лех не остановился бы перед убийством. Но для неё это ничего не меняло.
        К ночи она немного успокоилась, вернулась способность размышлять. Ей нужно было с кем-то поговорить, поделиться, спросить совета. Но не у Юзефа. Хотелось, чтобы это был человек, не знающий её близко, а потому, как ей казалось, более объективный. В Речице она пошла бы к батюшке в молельный дом, он бы её выслушал. А тут к кому пойти? Правда, можно обратиться к католическому священнику. Он ей нравился — всегда спокойный, доброжелательный, улыбчивый. И комендант как-то, ещё при знакомстве с новыми учениками, упомянул, что, если есть среди них православные, отец Серафим никогда не откажется выслушать их. Но Элен до этих пор ограничивалась посещением церкви вместе со всеми. Там она вставала у самого выхода, за спинами всех остальных, чтобы иметь возможность креститься православным крестом, справа налево, не притягивая любопытные или осуждающие взгляды. Теперь она решила попытаться поговорить со священником.
        Отцу Серафиму было лет сорок. Умный, внимательный, невозмутимый, он умел быстро расположить к себе собеседника, вызывал доверие. Кроме Элен среди курсантов был ещё один православный — Станислав. Серафим как-то после службы подошёл к Элен и Станиславу и пригласил их присесть с ним на скамью. Серафим стал ненавязчиво, беседуя вроде бы на отвлечённые темы, выяснять, каким образом молодые люди пришли к своей вере и не имеют ли намерения перейти в католичество. Он задавал вопросы столь тактично, что ни у Станислава, ни у Элен не возникло чувства обиды или возмущения. Даже простого недовольства ему удалось избежать. Поняв, что и тот и другой твёрдо не намерены менять церковь, Серафим больше не настаивал, но, подтверждая слова коменданта, пригласил приходить к нему, если будет нужна помощь священника.
        Когда Элен подходила к храму, она заметила отца Серафима, который возился с розами, убирая высохшие или обмороженные ветки, рыхля землю между кустами. Заметив Элен, священник оставил своё занятие, улыбнулся ей, пригласив присесть на лавочку. Затем сполоснул руки в стоящем тут же ведре с чистой водой, подошёл и сел рядом. Элен не знала, с чего начать разговор. Ей вдруг показалось, что прийти сюда со своими страхами и переживаниями было глупостью. Ну, кому есть дело до этого! Серафим, заметив её смятение, заговорил первым. Он поинтересовался здоровьем пана Буевича, её собственным самочувствием; обсудил с ней наступившую тёплую погоду; упомянул, что уже совсем скоро Элен, как и остальные, вернётся домой. При последних словах настроение Элен, только что спокойно отвечавшей на вопросы, резко изменилось. Она как будто что-то закрыла в себе. Серафим почувствовал это. Он внимательно посмотрел на неё.
        — Что-то случилось?
        Элен молчала, закусив губу. Священник тоже помолчал, затем сказал:
        — Я же вижу, что что-то произошло. Вы пришли ко мне за помощью, иначе бы просто не появились здесь. Вы знаете, панна, что можете говорить со мной, не опасаясь. Пусть наша с вами беседа формально не является исповедью, но я буду соблюдать по отношению к ней те же правила: о чём бы ни зашла сейчас речь, всё останется тайной для остальных людей.
        Элен подняла глаза, посмотрела на Серафима.
        — Я боюсь. Боюсь сама себя.
        — Я не совсем понял вас,  — Серафим был озадачен.  — Вы боитесь ответственности за уже совершённое? Или своих намерений, желаний? Мыслей, быть может?
        — И мыслей, и желаний, и намерений… Отец Серафим, как мне поступить? Я сказала человеку, что убью его,  — произнесла Элен и почувствовала, как замерло сердце, как будто она прыгнула с обрыва.  — То есть я не собиралась этого говорить… но сказала. И внутри была такая злость, что мне показалось, если я не уйду, то брошусь на него немедленно… Что же это? Дядя Янош предостерегал меня, что, увлёкшись фехтованием, можно стать… убийцей.
        — Вы что же, сами, ни с того ни с его захотели убить этого человека?
        — Нет. Он угрожал мне. Он давно уже всячески меня изводит. А на этот раз он угрожал открыто. Но подтвердить это некому, поскольку он, как всегда, говорил так, чтобы никто, кроме меня, не слышал.
        — Почему же вы считаете, что не вправе были ответить ему тем же?
        — Но ведь это грех — желать смерти…
        — А для чего же вы учитесь здесь?  — слегка усмехнулся он.  — Фехтование — опасное занятие, и, к слову сказать, вовсе не для молоденькой девушки. Может случиться всё, что угодно — травмы, даже смерть…Разве не лучше помечтать о семье, о детях? Ведь это и есть счастье для женщины.
        — Да, для меня тоже. Но это — потом. Сейчас я не могу себе позволить думать об этом. И дядя и герр Нейрат, с которыми я говорила, поняли меня, они знают, что пока я не добьюсь того, что задумала, ни о семье, ни о чём-либо другом и речи быть не может. А чтобы добиться этого, мне нужно закончить курс.
        — Ну, что ж, если вы всё уже решили, не сомневайтесь в себе и своей цели. Но для её достижения нельзя позволить кому-то себя убить. Это ваше право — отплатить обидчику его же монетой.
        — Но что мне делать? Не могу же я, и правда, выполнить свою угрозу?..
        — Вы ощущаете в себе неуверенность, чувствуете, что не смогли бы это сделать, представляя себе, как это произойдёт?  — почти утвердительно спросил священник, почти не сомневаясь в ответе.
        — Нет, напротив, я чувствую, что смогу, что готова. И это меня пугает.
        Серафим молчал, удивлённый. Он мог ожидать от разговора с Элен чего угодно, только не этого. Когда ему стало известно, кто скрывался под именем пана Алена, ему казалось, что у молоденькой девушки должны быть причины для пребывания здесь. И эти причины он представлял вполне себе романтическими. О них же он подумал, когда увидел приближающуюся к нему Элен. Он быстро прикинул, как будет утешать её. А тут… Серафим оказался совсем не готов к такому повороту разговора. Нет, с такими переживаниями молодых людей он уже сталкивался, хотя и редко. Но слышать это от девицы… М-да. Вздохнув тихонько, он начал издалека, надеясь, что решение проблемы придёт к нему само, в процессе ответа.
        — Вы знаете, что в этой школе собрались люди, преследующие разные цели. Одни хотят получать деньги за то, чтобы защитить человека от нападения, сохранить ему жизнь; другие — за то, чтобы напротив, суметь убить этого же человека, миновав охрану. Есть и третьи. Они выбрали для себя служение своей Родине, её защите, и будут получать деньги, воюя на благо своей страны, как бы она ни называлась. Я не спрашиваю, к какой группе вы можете отнести себя. Мне бы только хотелось узнать, кто из этих людей вызывает у вас наибольшую симпатию и уважение?
        Элен задумалась. Помолчав, ответила:
        — Третьи. Те, кто хочет стать воинами своей Родины.
        — А почему не первые? Ведь это тоже благородно — защитить человека. Почему вы не назвали их?
        — Потому что человек, которого они защищают, может оказаться недостойным. Но они будут вынуждены его охранять, несмотря на своё отношение к нему. Ведь он всё равно, что покупает их. При этом от их рук могут пострадать хорошие, благородные люди, стремящиеся избавить мир от негодяя. А Родина — она одна. Её не любить нельзя.
        — Умное и красивое объяснение. Не ожидал такое услышать. Хорошо. Тогда представьте себя в рядах защитников Родины. Наступает враг. Что делает армия?
        — Сражается.
        — Правильно, сражается. А это значит, что солдаты и офицеры убивают врагов — таких же людей, у которых есть свои семьи, свои печали и радости. И никто из воюющих не спрашивает, грех это или нет. Потому что, кроме этого, есть ещё и долг перед Родиной. И этот долг связан с существованием и самих солдат, и их родных и близких, с их жизнями. Это вызывает у вас вопросы?
        — Нет.
        — Хорошо. Теперь изменим ситуацию. Враг идёт скрытно, но о его перемещении случайно становится известно. Что делать? Наступать, ударить самим, используя внезапность, или выслать вперёд парламентёра с вызовом на бой, как в старину?
        — Ударить самим.
        — Да. Именно. И никаких вопросов опять не возникло. Но разве эта ситуация так уж отличается от вашей? Каждый человек сам выбирает свою судьбу, а Заповеди лишь помогают ему в этом. Совершить намеренное убийство — великий грех, решиться на него может лишь тот, кто не имеет Бога в душе, или тот, для кого не остаётся другого выхода. Считать ли грехом лишение другого человека жизни при защите своей или жизни близкого человека — дело только самого человека и Господа нашего. Он один вправе судить о таких вещах.
        Элен слушала замерев. Никто и никогда не говорил с ней об этом. Когда священник замолчал, она прикрыла глаза и ещё немного посидела, ощущая, как выглянувшее солнце согревает её. Ей вдруг показалось, что оно согревает её и изнутри, лаская лучами душу. Элен открыла глаза, встала. Серафим тоже поднялся. Она молча поклонилась и пошла прочь, так и не сказав ни слова. Священник грустно смотрел ей вслед: «Что она поняла, а что — нет? Может, решила, что я поощряю убийство? Не дай Бог! Ну, вот как с ней говорить? Я ведь только хотел успокоить её, объяснить, что ничего страшного в её мыслях нет, а её угроза — вполне естественная реакция на оскорбительные слова. Угроза — ещё не намерение. Ах, был бы на её месте юноша, вопросов, как и что говорить, не возникло бы! С ними всё просто, уже давно известно, на что и как среагируют. Поговоришь немного о девушках, спросишь, не осталась ли зазноба дома. Потом заведёшь речь о хорошеньких молодых горожанках, которым так нравятся курсанты школы, и которые ждут-не дождутся того дня, когда вновь увидят их в трактирах города. Глядишь — глаза загорелись, настроение
поднялось, почувствовали себя неотразимыми победителями женских сердец. Проблема-то и ушла, как не бывало, о ней и вспоминать не хочется…А эта даже о будущей семье слышать не желает. Ну, не в блудницы же ей советовать пойти!»
        Расстроенный разговором, сложившимся не так, как нужно, и своими мыслями по этому поводу, Серафим попытался вернуться к своему занятию, но дело не ладилось. Он оставил розы и прошёл в храм, чтобы в молитве успокоиться и, возможно, найти слова, которыми смог бы убедить Элен уйти из школы, пока не случилось греха. А Элен, напротив, успокоилась. Она восприняла разговор с отцом Серафимом не так, как он боялся, она понимала, что убийство он одобрить не мог. Но ей и в голову не приходило, что своей задачей священник считает уговорить её вернуться домой.

* * *

        За оставшийся месяц ничего примечательного не произошло. Занятия проходили без скандалов и срывов, а по их окончанию мало у кого хватало сил для того, чтобы нарушать дисциплину. Прогулки в город тоже заканчивались мирно, если не считать ссоры двух курсантов из-за смазливенькой девчонки, которая строила глазки им обоим, надеясь, что на неё обратит внимание хоть один. В результате обратили внимание оба, а поняв, что у каждого есть, оказывается, конкурент, подрались там же, на улице, рядом с трактиром, где отдыхали. Но разгореться страстям не дали их приятели, растащив юношей и образумив тем, что это может стать причиной досрочного окончания школы. Это не было так уж принципиально, всё равно до конца оставалось совсем немного, основные навыки были уже отработаны, но оставался вопрос чести. Быть изгнанным за несдержанность, да ещё и по пустяку? Нет, уж, увольте. Тем более что, пока они размахивали оружием на улице, «пустяк» уже нашла себе другого кавалера и скрылась с ним в неизвестном направлении.
        К удивлению Элен, Лех вёл себя тихо. Нет, он, конечно, пытался, как обычно, вывести её из себя, говоря ей тихонько оскорбительные или скабрёзные фразы, но Элен больше не позволяла себе срываться. Безусловно, она нервничала, но полностью контролировала своё поведение. Она научилась смотреть как бы сквозь Леха, как если бы он стал внезапно стеклянным. Его это бесило, он скрипел зубами, но тоже сдерживался, чтобы не взорваться при всех. Впрочем, всё это не мешало ему оставаться одним из самых успешных учеников. Соперничать с ним могли только Юзеф и Станислав — тот самый православный курсант, с которым Элен всегда стояла рядом на службе в храме. Но это, если считать по успехам во всех видах боёв. В поединках же Элен в последнее время обошла Станислава и оказалась третьей вместе с Юзефом и Лехом. Она брала гибкостью, подвижностью и, конечно, точностью. Это давалось ей когда-то с трудом. Понимая, что только так сможет спорить с другими, она отрабатывала каждое движение десятками раз, доводя их до совершенства. Не трудно догадаться, что помощником в этом был Юзеф. Теперь она пожинала плоды своих нелёгких
трудов. Понять, предвидеть, что именно она предпримет в следующую секунду, могли немногие и далеко не всегда. Она не обошла вниманием и навыки фехтования с противником-левшой, хотя некоторые отнеслись к этому прохладно и особых результатов не имели. Для неё же такое умение было весьма полезно, когда она оказывалась в паре с Юзефом или Лехом. Они оба постоянно меняли руки, легко перекидывая шпагу. Из остальных учеников одну Элен эти замены абсолютно не смущали. Она так же легко переключалась с одних приёмов на другие, для неё постепенно стало безразлично, в какой руке держит оружие противник.
        Окончание курса приближалось. Правила итогового занятия были несложными. Ученики разбивались на две группы. Сначала каждый ученик первой группы вызывал на поединок одного из учеников второй группы, а затем — наоборот. Таким образом, каждый мог показать, на что способен, всё зависело от выбора противника. Кто не был уверен в себе, старался выбрать партнёра послабее, кто ощущал в себе силы, и соперника выбирал сильного. Встречались и такие, кто надеялся на везение. Оно, конечно, бывало, но редко. Самым грубым нарушением, совершенно недопустимым на этом последнем занятии, была травма, нанесённая как случайно, так и намеренно. Это оговаривалось правилами, но следили курсанты за собой и друг другом сами: среди них считалось позором, отучившись весь срок, не совладать с оружием, или того хуже — намеренно ранить своего товарища, с которым жили рядом, ели за одним столом. Отношения между учениками могли быть разными, как хорошими, так и плохими, но на итоговом занятии они все считались товарищами.
        Элен была уверена, что Лех не станет ничего предпринимать против неё в последний день. Он, скорее, постарается сделать это либо до окончания занятий, либо уж после. Но в том, что он что-нибудь приготовит для неё, сомнений не было. Прятаться она не собиралась, но и дать убить себя или покалечить позволять не хотела. Необходимо было сделать всё от неё зависящее, чтобы их решающая встреча, если уж ей суждено быть, состоялась после окончания курса. Имея это в виду, Элен перестала выходить в город, мотивируя тем, что хочет лишний раз позаниматься. Юзеф оставался с ней. И как бы зло ни шутили на эту тему некоторые ученики, им не удавалось, ни заставить Элен изменить решение не выходить за пределы школы, ни довести её или Юзефа до вспышки ярости. Они оба просто не замечали, ни насмешек, ни насмешников. Этому Юзефа научила Элен, и, хотя оба бывали на пределе, им всё же удавалось всякий раз сдерживать эмоции. Вместе это пережить было легче.
        За два дня до окончания курса опять приехал пан Буевич. Он должен был присутствовать на последнем занятии. Это обязательное правило никогда ещё не нарушалось. А в этот раз у него был и личный интерес. Имя интереса было Элен. Накануне у них состоялся короткий разговор, когда она пришла поздороваться с дядей. Буевич поинтересовался, не боится ли она завтрашнего дня, не волнуется ли.
        — Нет,  — ответила Элен.  — То есть, не больше, чем перед обычным занятием. Ничего нового, я думаю, там не будет, ведь противники всё те же. Что волноваться, когда примерно знаешь, чего ждать от каждого из них?
        — Значит, я один волнуюсь,  — проворчал Янош.  — А этот…Лех, как себя ведёт? Не трогает тебя больше?
        — А как же! Ежедневно доводит. И меня и, заодно, Юзефа. То есть пана Юзефа,  — несколько неуклюже поправилась она. Но дядя не обратил на это внимания, сейчас его интересовало другое.
        — И что будет, если он завтра выберет тебя, как противника?
        — Обязательно выберет, даже не сомневаюсь. Да я и не против. Я сама выберу его, когда настанет моя очередь,  — нахмурившись, произнесла Элен.
        — Ты понимаешь, что делаешь?! Тебе что, не хватило неприятностей? Ещё захотела?
        — Дядя Янош, я понимаю, что делаю. Всё равно это неизбежно, я давно поняла. Завтра, при всех, Лех не станет рисковать, ничего страшного не случится. А вот попытаться избежать встречи с ним — неправильно.
        — А если вы окажетесь с ним в одной группе, и никто из вас никого вызвать не сможет? Ведь группы формируются без участия кого бы то ни было.
        — Тогда я подумаю, что тут не обошлось без чьего-то сильного влияния,  — глядя дяде в глаза, тихо и медленно ответила Элен.  — Дядя Янош, мы не можем оказаться по одну сторону. Просто не можем.
        И она оказалась права. Они стояли в зале друг напротив друга, каждый в своей группе. Юзеф оказался тоже там, рядом с Лехом. Это означало, что поединок между ними невозможен. Ещё вчера вечером Юзеф придумал, казалось, прекрасный способ, как избавить Элен от встречи с Лехом. Он-то прекрасно понимал, что она не только не откажется от неё, но и сама сделает первый шаг. А так — всё просто: если Юзеф попадёт в группу с Элен, он вызовет Леха, а если в группу Леха, то — Элен. Таким образом, по крайней мере, одну встречу этих двоих он перекроет. Очень довольный своей идеей, он немного успокоился насчёт завтрашнего дня. Но тут всё пошло прахом. После ужина они с Элен вышли пройтись по саду. Она пересказала ему разговор с дядей, и было заметно, как она недовольна.
        — Он до сих пор считает меня ни на что не способной!
        — Нет, Элен, ты ошибаешься. Просто он любит тебя и переживает. Мне тоже неспокойно, я тоже беспокоюсь за тебя, ведь Лех действительно опасен и…
        — Постой,  — она повернулась к нему, резко остановившись.  — Ну-ка, ну-ка… Ты что, тоже строишь грандиозные планы моего спасения от плохого пана Леха?
        Юзеф растерянно замолчал. Она поняла это молчание правильно.
        — Да что ж это такое?! Что ж вы никак не можете понять, что мне это не нужно! Ну, дядя, ладно… Но — ты! Ты же знаешь, что я одна из лучших в поединках!
        — Но ведь не самая лучшая,  — попытался оправдаться Юзеф.  — Ты пойми, он ни перед чем не остановится, он опасен!
        — Юзеф!!  — почти крикнула Элен. Потом тихо угрожающе сказала: — Я тоже опасна. Особенно, когда сердита. Так что не зли меня!  — она пошла было прочь, но остановилась, обернулась.  — И не дай тебе Бог завтра предпринять что-нибудь, что сможет мне помешать.
        Несмотря на её последние слова, Юзеф всё же решил, даже ценой дружбы с Элен, сделать то, что задумал. А вдруг это спасёт ей жизнь? И вот сейчас он стоял и старался поймать её взгляд. Но она смотрела только на Леха, чуть опустив голову и ни на минуту не опуская глаз. Тот, улыбаясь, отвечал ей тем же. Когда Юзеф проследил, куда смотрит Элен, он испугался, что всё сорвётся, что ему не удастся задуманное. Его замешательство длилось всего несколько секунд, но именно они решили дальнейшее. Прозвучала команда… и Юзеф опоздал. Всего на один миг! Лех первым быстро пошёл к ряду соперников, а ему навстречу, не дожидаясь, когда он подойдёт, шагнула Элен. Вызов был сделан и принят. Юзеф, с ужасом наблюдая за этой сценой, даже не заметил, что ему в соперники остался один из самых слабых курсантов. Пары заняли свои места, прозвучало «К бою», и последний урок начался.
        Юзеф завершил свою битву очень быстро, и теперь ему ничего не мешало наблюдать за Элен. Пара смотрелась несколько необычно — высокий, плечистый Лех и изящная гибкая Элен. Но это не мешало ни тому, ни другому. Несмотря на своё беспокойство, Юзеф залюбовался. Движения партнёров были настолько красивы своей точностью, великолепной техникой исполнения каждого удара, каждым поворотом тела, что это завораживало. Вскоре закончились ещё несколько боёв, затем остались всего две пары: Лех с Элен и Станислав с Казимиром. Последнее время Казимир делал такие успехи, что Юзеф понял, что именно о таких учениках сказал когда-то пан Стоцкий: «У каждого свой срок». Но Станислав всё же был опытней и выносливей, и вскоре победил. Теперь все следили за оставшимися бойцами. Времени прошло немало, а противники ещё не обнаруживали и тени усталости. Они двигались всё так же легко и непринуждённо, будто играли. Каждый из них был предельно внимателен, отбивая атаки и атакуя сам. Оба ждали, не сделает ли противник ошибку, хотя бы небольшую, чтобы моментально воспользоваться этим; не сдадут ли у него нервы. Но этого не
дождался никто из них. Чересчур затянувшийся бой был остановлен учителем. Тем самым было признано, что силы равны. На этом первая часть итогового занятия закончилась. Все разошлись, чтобы вернуться вновь через пару часов. За это время можно было отдохнуть.
        Элен и Юзеф решили немного пройтись по парку. Юзеф, выразив восхищение мастерством Элен, всё же не удержался от лёгкого упрёка: он хотел бы сам встретиться с ней в решающем поединке. Он постарался, чтобы в его голосе прозвучала обида. Но Элен поняла то, что не было сказано:
        — Опять?! Юзеф, сколько можно? И не прикидывайся, что не имел в виду не дать мне возможности встретиться с Лехом. Я думала, мы уже всё выяснили и закрыли эту тему. Неужели ты так и не понял — я не просто не боюсь его, а сама хочу этой встречи!
        — А ты подумала о пане Буевиче? Каково ему наблюдать за всем этим, зная об отношении Леха к тебе и о том, что он один из лучших?
        — Вот только не надо вмешивать сюда дядю. То, что он считал нужным мне сказать, он сказал вчера. То, что захочет прибавить — скажет сегодня вечером. А ты, если не хочешь поссориться прямо сейчас, оставь эту тему!
        — Но Элен…
        — Я тебя предупредила. Причём уже во второй раз. Третьего не будет.
        — Хорошо,  — поколебавшись, ответил Юзеф.  — Поступай, как знаешь.
        — Ну, слава Богу!.. Пойдём лучше найдём хоть что-нибудь поесть, а то ото всех этих волнений у меня аппетит разыгрался!
        Когда вновь была подана команда на выбор противника, никому просто в голову не пришло попытаться подойти к Элен или Леху. И не потому, что Лех был великолепным бойцом, а Элен ему почти не уступала, если речь шла о поединках. Станислав и ещё пара учеников могли бы потягаться с ними, даже не имея особых надежд на победу, и это было бы красивое зрелище. Но они, как и все, были уверены, что просто не имеют на это права. Лех и Элен принадлежали друг другу, их встречи ждали все, не сомневаясь, что так и будет, и знали, что она не была закончена в первой части занятия. Поэтому, когда Элен пошла в его сторону, никто не перешёл ей дорогу, никто не помешал.
        И вновь бой затягивался. Но на этот раз всё было по-другому. Элен больше оборонялась. Лех постоянно атаковал, но все его атаки неизменно оказывались отбитыми. Элен, всё так же спокойно, как в начале боя, ждала очередных выпадов Леха. Она замечала, как он постепенно начал злиться, как спокойствие начало изменять ему. Второй раз, на глазах у всех он никак не мог выиграть бой у девицы! Это кого угодно свело бы с ума! А Элен теперь боялась только одного — что бой остановят прежде, чем Лех окончательно выйдет из себя. И действительно, пан Стоцкий, который в этот раз командовал в зале, с облегчением хотел уже остановить бойцов. Он был очень доволен тем, как всё шло — никто из них не уступил, силы равны, а значит, инцидентов больше не будет! Это не могло не радовать, особенно, если учитывать, чьей родственницей является Элен. Стоцкий уже шагнул вперёд, чтобы подать команду, но его внезапно остановил Буевич. Он не мог иначе. После разговора с воспитанницей он провёл без сна почти всю ночь, думая, как поступить, стоит ли, вопреки желанию Элен, всё же что-то предпринять или нет. И пришёл к выводу, что
нужно, несмотря на собственные переживания и волнение, дать ей возможность сделать то, чего она так желает. И сейчас, глядя на Элен, Янош понимал, чувствовал, что ей необходимо завершить эту битву. Именно битву — она имела отношение к происходящему в зале лишь частично. Это был итог всех отношений с Лехом, и чем бы ни закончилась эта их встреча, помешать ей было нельзя. Иначе эти двое нашли бы возможность продолжить неоконченный поединок. Второй раз подряд равный результат не устроил бы их. И он остановил учителя, просто положив ему руку на плечо.
        Теперь уже все видели, что Лех крайне обозлён. Его движения стали ещё более стремительными, но потеряли чёткость, стали как бы размытыми. А Элен внешне была всё так же спокойна. Её лицо выражало только сосредоточенность и внимание. Все с волнением наблюдали за происходящим, гадая, кто же победит. Но учителя уже предвидели исход, заметив состояние Леха и уверенность, не покидавшую Элен. А она внезапно от обороны перешла к стремительным атакам, последовавшим одна за другой, и этим застала противника, не ожидавшего, что у неё в конце боя хватит на это сил, врасплох. Когда же, спустя короткое время, её шпага отбросила в сторону клинок Леха и замерла возле его груди, мастера переглянулись, вздохнули с облегчением, но не особо удивились. Всё. Всё закончилось. Закончен последний бой этого курса. Закончены занятия. Закончен спор двух упрямцев, так непохожих друг на друга. Всё. Можно успокоиться. Завтра — торжественный обед, после которого ученики, уже бывшие, разъедутся по домам. Это была точка зрения учителей. Но они ошибались в одном пункте. Спор не закончился. Лех не смирился с проигрышем, который
считал случайным. Да и клятву свою он не забыл.

* * *

        На следующий день с утра все курсанты по традиции вместе пошли в город, чтобы покутить с друзьями в последний раз перед расставанием. К шести часам они должны были вернуться к обеду. В городе кто бродил от трактира к трактиру, кто предпочёл сидеть безвылазно в одном из них, так что скоро они потеряли друг друга из вида. Элен и Юзеф, как всегда, были вместе. С ними за столом сидели ещё трое приятелей. Было весело, но юноши пили мало — впереди был обед. Элен, как обычно, взяла себе бокал, но не выпила и его. Часа в три она сказала, что хочет пройтись по улице, и Юзеф тут же поднялся, чтобы её сопровождать. Элен, удивлённо на него посмотрев, сказала:
        — Слушай, не сходи с ума. Сейчас светло, полно людей. Дай мне прогуляться одной. Ну, хочешь, я пообещаю, что не буду бродить по тупичкам и закоулкам,  — и она улыбнулась несколько смущённо.
        Юзеф остался в трактире. Элен вернулась часа через полтора, когда он уже начал нервничать. Левый подол кафтана был в грязи, она слегка прихрамывала.
        — Что случилось?  — спросил он обеспокоенно, но Элен рассмеялась в ответ.
        — Ты был прав, меня нельзя отпускать одну! Представляешь, подвернулась нога и я упала. И так неудачно — на что-то острое. К тому же перепачкалась вся.
        — Острое? Тебе нужна помощь?
        — Да нет, не волнуйся ты так. Лучше пойдём поскорее назад. Там Штефан найдёт, чем помазать царапину, он же, как известно, великий мастер по этой части. Как раз и к обеду успеем.
        Юзеф, недоверчиво глядя на неё, всё же промолчал, оставив возникшие у него подозрения при себе, и они вышли. Элен была в прекрасном настроении, хотя в ней чувствовалась какая-то нервозность.
        Праздничный обед был подан красиво и пленял разными блюдами, от которых исходил восхитительный запах. А ведь ещё не вносили горячее! Молодые люди и учителя, доктор, комендант (правда, без жены) и пан Буевич сидели вместе за одним столом. Постепенно росло недоумение, превращавшееся в возмущение: одно место до сих пор пустовало. Пан Лех заставлял себя ждать. В конце концов, хозяин школы что-то тихо сказал коменданту, и тот объявил, что больше ожидать не имеет смысла, и что, если пан Лех их обществу предпочитает какое-нибудь другое — это его право. После этих слов всем стало немного не по себе, но угощение быстро всё исправило. Обед удался на славу! Было много шуток, напутствий от учителей — весёлых и не очень, были разговоры о планах на будущее и о грядущих успехах, в которых никто не сомневался.
        Тревога прошла по школе, когда к ночи обнаружилось, что пан Лех так до сих пор и не вернулся. Было решено отправить в город на поиски его денщика в сопровождении двух слуг. Но в это время у ворот школы остановилась повозка. В ней привезли Леха. Его опознали по шпаге с клеймом школы, поэтому привезли сюда. Все — ученики, слуги, учителя — стояли во дворе и смотрели, как доктор распоряжается, куда отнести и положить тело. Потом потихоньку разошлись, кто к себе в комнату, кто в парк. Элен с Юзефом остались у фонтана. Он внимательно смотрел на неё.
        — Ты ничего не хочешь сказать?
        — О чём?
        — Сама не догадываешься?
        — Нет,  — голос Элен был безмятежно спокоен.  — О чём ты хочешь услышать?
        — Значит, ты просто гуляла по улицам города?
        — Да,  — Элен внимательно изучала струи фонтана.
        — И чем ты занималась во время этой своей «прогулки»?
        — Слушай, чего ты хочешь?  — теперь она повернулась к нему лицом. В сумерках глаз было не разглядеть, но в голосе явно слышалось раздражение.  — Чтобы я призналась? В чём? В том, что ты себе придумал? Так ты скажи, что имеешь в виду, не стесняйся! А то я вот стою и гадаю: о чём же таком ты говоришь?
        — Это ты его?..  — вопрос прозвучал неожиданно грубо.
        Элен подошла к самому фонтану, опустила руку в воду. Зачерпнула. Вылила обратно, проследив за каплями.
        — А если я — то что?  — она снова обернулась и стояла теперь, опираясь руками о каменный край позади себя. В голосе был вызов.
        — Ничего.
        — Ничего? А зачем тогда спрашиваешь?
        — Просто хотел знать.
        — Теперь знаешь. Что дальше? Что будешь с этим знанием делать?
        Юзеф подошёл к ней совсем близко и заговорил совсем тихо:
        — Ну, что ты злишься? Ты сделала то, что считала нужным. Впрочем, я знал, что вы с ним когда-нибудь столкнётесь всерьёз, потому и боялся… А ка