Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ЛМНОПР / Островская Галина: " Талисман Жены Лота " - читать онлайн

Сохранить .
Талисман жены Лота Галина Островская


        #
«Русская» израильтянка, молодая, умная, независимая, одинокая... словом знакомая нам и по жизни, и по книгам, становится героиней мистического триллера, самого популярного жанра XXI века.
        И уже поэтому новый роман Галины Островской, написанный образцовым русским языком, обречен на успех.

        Галина Островская
        Талисман жены Лота
        роман во спасение


        Автор выражает благодарность фонду «Апотропус» и Министерству абсорбции Государства Израиль за помощь в издании книги



        Пролог

        В сердце мертвой выжженной пустыни лежала женщина. Три ангела парили над ней.
        Медленно опустился и сел в изголовье Ангел Первопричины.
        Ангел Огня, взрезав ночь молниями, приземлился у ног ее...
        Из-за крыла, перебитого в боях за любовь, молодой Ангел Жизни никак не мог совершить точную посадку. Наконец, почти упав, прикрыл единственным сильным крылом ее сердце.
        - Братья, - сказал Старший Ангел, - она заслужила.
        - Да, - согласно кивнули два других.
        - Освободим ее? - спросил каменный исполин - Ангел Первопричины.
        Посланцы неба тихо запели Молитву ВОСКРЕШЕНИЯ.



        Суета

        Сквозняк хозяйничал в доме, как римский легионер.
        Тяжелые двери распахивались сами собой и, тотчас брошенные назад, с животным визгом вонзались в дверные проемы.
        Аглая сидела в кресле.
        - Встань, закрой окно, - ругала она себя.
        - Ну, не ленись, - упрашивала тихо и безнадежно.
        Распластанное тело отдавало другие приказы:
        - Сиди, не двигайся! Не шевелись... Замри!
        - Давай, сударыня, посчитаем, во сколько тебе обойдутся новые стекла, - язвил, как всегда, трезвенник-мозг.
        - Сиди, - стонало тело. - Знаешь, откуда я сейчас тебя вытащило?
        - Ты хочешь сказать, из ада? - попыталась сыронизировать Аглая.
        Лихорадочно рассекая пограничье времени, застукали часы в холле.
        Аглая вдавила ногти в ладони. Скулы свела оскомина, спина выпрямилась.
        В замке входной двери еле слышно заворочался ключ.
        - Ты чего, киска? - на пороге стоял Алик, жилец. - На тебе лица нет.
        - Закрой балкон... сквозняк, - прошептала Аглая, чувствуя, однако, что иезуитская воронка, всасывающая в себя потоки ее жизненных сил, прекращает свое бешеное вращение.
        - Не понял? - переспросил Алик.
        - Я попросила закрыть балкон, потому что сильный сквозняк. Думала, стекла вышибет. .
        С Аликом она всегда говорила предельно четко.
        - Балкон закрыт, - привстав на цыпочки и вытянув кадыкастую шею, констатировал Алик. - Да. На щеколду, - подойдя поближе, деловито доложил. - Собственно, откуда взяться сквозняку...
        Он подошел к двери в спальню и закрыл ее.
        - Так ты ездила в Иерусалим сегодня? - спросил. И тут же добавил: - Зря!
        - Будь любезен, принеси воды, - с трудом попросила Аглая и поморщилась, представив, как долго и тщательно будет выполняться эта маленькая просьба...


        ...Она лежала в плотной пене, заломив в локте левую руку и свесив ее за фаянсовый край ванны. Ручейки пота все быстрее бежали по влажной груди, обтекая тяжелый серебряный талисман с бирюзой. На квадрате кафеля растекалась лужица. Контур ее...
        - Какой странный контур! - удивилась женщина. - Он напоминает... старинный герб. Да, очень напоминает. А вот и лилия... Как четко она видна!
        Аглая рассматривала белые лепестки, их изгибы... и все больше теряла силы. Усталость одолевала ее.
        - Если бы прямо сейчас, не делая никаких усилий, очутиться в постели! Немедленно! - появившееся желание ничего общего не имело с изысканной символикой на полу в ванной комнате... - И чтоб никаких Аликов в моей жизни больше бы не было!
        Выдернув пробку из сливного отверстия, она в который раз, с тех пор как нечаянно переспала с жильцом, подумала:
        - Надо сказать, чтоб искал себе другую квартиру.


* * *
        Вульф, не сводя глаз, следил за длинной резной стрелкой больших напольных часов работы немецких мастеров конца 1б-го века. Куплены они были у одной полунищей и почти безумной старухи с год назад.
        Старуха плохо понимала и плохо помнила, какие деньги сейчас в ходу в Израиле, обмануть ее ничего не стоило, но Вульф почему-то поостерегся обманывать это существо. Впрочем, часы и так продавались за бесценок...
        - Шекели, шекели, шекели, - все повторяла старуха, обнюхивая купюры.
        Ее заболоченные возрастом глаза мутнели.
        - Шекели... - раскачивалась из стороны в сторону старуха, монотонно бубня заклинанье. - Тысяча шекелей... А деньков еще меньше тебе осталось, любезный... Не жилец ты, голубчик, не жилец! Долго не протянешь. ...А денежки мои с собой заберу, в саван спрячу, откуплюсь. Ишь, уставились, наглые! Изыдите! И ты убирайся вместе с ними, муженек покойный, нечего подглядывать! Кыш!
        Старуха начала мелко плевать прямо перед собой и дергать ногами в шелковых, с желтыми слониками, штанах. Гость сделал знак грузчикам и вышел из пропахшей бредом квартиры.


        ...Когда стремительная, идеально созданная для полетов по кругам Времени минутная стрелка наконец-то настигла бочонок часовой, Вульф резко встал с кресла, подошел к бюро, достал из верхнего ящичка сигару, чиркнул спичкой, затянулся и подошел к окну.
        Красный дракон солнца, медленно покрываясь серебристой чешуей волн, исчез в логове средиземноморской бездны.
        - Ты будешь моей, Аглая. Так надо, - сказал Вульф задумчиво, словно что-то еще взвешивая, и задвинул плотную штору.


* * *
        Аглая услышала, как кошка скребется в окно, пытаясь пробраться в дом, но сознание ее еще блуждало среди грифельно-черных скал. Она видела - отчетливо - как карабкается по этим скалам. Чувствовала на себе чей-то взгляд. Скорбный... Да, скорбный взгляд... Женский... Он предупреждал о чем-то...
        Однако сонные образы быстро теряли власть над реальностью.
        - Бася! Заткнись! - крикнула наконец Аглая, спустив ноги с кровати.
        В тот же миг ее подбросило и швырнуло обратно в горячие простыни. Навзничь. На секунду стерлись все ощущения, кроме одного: мощный поток несет ее по лабиринту, стены которого испещрены орнаментами. Яркие ковровые узоры извиваются в долгом ритуальном танце, затягиваются петлями вокруг летящей фигурки... И вдруг исчезают. Стеклянная пустота в лабиринте. Беззвучие. И в конце его, вдалеке - плывущая в облаках табачного дыма мужская красивая голова. Почему-то - в профиль...
        Аглая пошевелилась, открыла глаза. Виденье стало ярче и как бы приблизилось. Резко очерченная ноздря, темный свод глаза... Лицо смутно знакомо, видено где-то, когда-то... Она осторожно перевернулась на бок...
        И снова очутилась среди безлюдных скал, одна-одинешенька...


        ...Стоя посреди кухни - невыспавшаяся, в стоптанных тапочках - Аглая пыталась расшифровать утреннюю полуявь. Ничего не получалось.
        Сипло замяукала кошка, завертелась под ногами. Аглая насыпала корма, налила воды в блюдечко. Трижды прокрутившись между ногами хозяйки, Бася с остервенением принялась грызть сухие звездочки.
        - Наваждение какое-то! Что за скалы?! Удавки пляшущие, голова без туловища, глаза без лица! Как это все понять?! - гадала тем временем женщина, все больше и больше чувствуя незримую угрозу. - Что значил этот взгляд... скорбный?! Что?! И на какой шабаш я сама неслась... даже помело не прихватив?!
        Ниспосланное свыше никак не поддавались разумному толкованию. Тогда Аглая решила объяснить все значительно проще - играми собственного подсознания.
        - Сдохнуть можно! - почти развеселилась она, припоминая фрейдистскую концепцию сновидений. - Во сне ползаю по фаллическим символам, наяву... Наяву трахаюсь с кем ни попадя! Что было вчера - не помню.
        А что было вчера?!


        - Водки, что ли, выпить, - решила, вдруг чего-то испугавшись, Аглая.
        Но тут же передумала.


* * *
        - Аглаюшка, милая, ты меня совсем бросила, - заворковал Юрчик, едва заслышав ее голос в телефонной трубке.
        - Это ты меня бросил, - протянула она. - Хочешь, приеду?
        - Нет, не хочу! - хохотнул он.
        - Тогда жди. Скоро буду.
        - Ага.


        Быстро - холодный душ, горячая струя фена...
        Тушь... Помада... Глаза заблестели...
        Что надеть? Белое платье? Годится! Утюг! Где утюг? Хорошо, сойдет и это. Босоножки... Вот они! Все, готова!
        Сделав последний вираж по квартире и уже взявшись за ручку двери, Аглая на секунду замешкалась. Пытаясь припомнить, что забыла, она обернулась. И тут же за спиной услышала, что кто-то поворачивает ключ в замке.
        - Алик?! - возмутилась она. - С какой стати так рано!
        С вызовом посмотрела на дверь. Та, закованная в железные латы дверного проема, взирала на нее безучастно.
        - Кажется, слуховые галлюцинации начинаются, - Аглая резко распахнула дверь.
        Конечно же, никого...


        Обругав себя за мнительность, свалив все на расшатанные вчерашним иерусалимским приключением нервы, она двинулась к стоянке, на ходу рукой взлохмачивая легкие волосы.


* * *
        - Лапонька, ты так быстро добралась, - Юрчик потянулся к ней, чтоб поцеловать, но тут же озаботился: - Ты чего такая невеселая?
        - Голодная. Кормить будешь?
        - Спрашиваешь! - обрадовался он и засуетился у плиты, заворочал чугунными сковородками.
        - Как дедок-то твой поживает? Еще концы не отдал? - вспомнил он почему-то.
        - Жив, - ответила Аглая и, подумав, добавила: - Он... странный какой-то, этот Старик. Жуткий... Я все время настороже. Не боюсь его, но... Что-то не то происходит. Особенно в последние дни.
        - Со всеми, лапонька надо настороже быть. Ушко-то востро держать надо. Обведут вокруг пальца - и пикнуть не успеешь! - философски заключил хозяин.
        - Но он платит, и - хорошо платит, - парировала Аглая. - А на днях сказал, что я даже не представляю, что для него значу.
        - Я тебе, милая, то же самое без конца твержу. Только ты мне не веришь. Цены тебе нет, Аглаю шка.
        Юрчик оглянулся. Свет, сжавшийся в точку возле зрачков, остро полоснул гостью. Она поежилась и продолжила:
        - Знаешь, за все время, что работаю там, я даже инвалидную коляску его ни разу не двинула... Все служанки делают... Сижу, Гете читаю... Два раза в неделю по два часа... высокая поэзия входит в дом моей жизни... и уносит к сияющим вершинам небесного Санктума....
        Нарисовав в воздухе рукой замысловатую спираль, она добавила патетически:
        - О!.. Скользя по разверзающимся безднам духовного... погружаясь в вихревые потоки сверхчеловеческого разума... имею с этого... нехилый заработок на хлеб насущный.
        - Да что ты говоришь, лапочка! - на лице стоящего вплотную к ней Юрчика блуждало благодушно-радостное выражение. - Тебе помидорчиков нарезать?
        Она кивнула, налила джина в стакан, плеснула немного тоника, отпила глоток. И заплакала.
        Кто-то почти бесшумно приоткрыл входную дверь. Размазав слезы по щекам, Аглая обернулась...


        - Чего ты опять человека обидел! - выкладывая на стол пакеты со снедью, напустилась на Юрку супруга.
        - Да я ничего, и слова не сказал! А она как тяпнула стакан без меня, так сразу в слезы... Аглаюшка, ну ты чего!
        - Наденька! Он меня голодной смертью уморить хочет, - притворно закапризничала Аглая.
        - Юрка, да пошевеливайся ты, наконец! - рассердилась на мужа хозяйка.
        - Все я да я! - в ответ беззлобно заворчал тот, распихивая продукты по холодильнику. - Надюша, джинчику тебе налить?
        - Я пиво буду, - донесся из ванной голос. - Включи новости. Опять, говорят, теракт был.
        Юрчик мощно напряг плечи, сцепил руки на груди. Взгляд его стал желто-звериным.
        - Что, не видели, как кишки по мостовой расползаются? На оторванные бошки желаете полюбоваться? Не дождетесь! Мусик, я не буду включать телевизор! - заорал он через голову гостьи.
        Шмякнув дымящееся варево в глубокую тарелку, Юрчик хлебанул джина прямо из бутылки, тыльной стороной ладони вытер рот, передернул плечами. И сразу как-то обмяк.
        Аглая наблюдала за ним. Она прекрасно знала, что значат столь резкие перепады в настроении друга: болезнь опять одолевала бедную его душу.
        - Юрчик, я хотела тебе рассказать что-то. Можно? - спросила она, с трудом отогнав от себя воспоминания о том времени, когда Юрчик был здоров. Сколько тогда возле него всякого люду интересного кружилось, сколько друзей было...
        - Ну что ты мне можешь рассказать, милая, - по инерции зло отреагировал тот, но тут же освобождено засмеялся. - Расскажи, конечно, расскажи, я так люблю твои глупости...
        - Я вчера... была... в Иерусалиме, - начала она.
        - И познакомилась с очередным мудаком, - тут же перебил хозяин.
        Аглая пригубила прозрачную, пузырящуюся от тоника жидкость. В нос неприятно ударило запахом боли и отчаянья.
        - Ты что мне подсунул! - завопила она.
        - Опять человека обижаешь! - вернувшаяся Наденька включила телевизор.
        Юрчик задумчиво поскреб жесткую бороду, махнул рукой и принялся варить кофе.
        Через час, выйдя проводить гостью, он нацепил новые шлепанцы на пробковой подошве. Идти было неудобно, и по причине этой Юрчик чертыхался на чем свет стоит ежесекундно.
        - С тобой стыдно рядом идти, - подтрунила над ним Аглая.
        - Зато тебя, лапонька, такое счастье провожать. Приехала, покушала вкусненько, поплакала и уехала. Жди теперь тебя целую неделю!


* * *
        Дорога была недоброй. Аглая то и дело уворачивалась от машин, норовящих ее подрезать. Потели руки, рябило в глазах, светофоры в упор глядели на женщину за рулем и не давали двигаться. За спиной беспрестанно сигналили.


* * *
        Вульф медленно наливал тягучее вино в бокал цветного стекла. Горящая рубиновым цветом жидкость источала сладостно-отравный аромат.
        - Ты нужна мне... - мысленно обращался он к той, что ехала сейчас по перегруженной тель-авивской улице Бней-Егуда. - Одна ты - и никто другой... Никто...


* * *
        Свернув на узкую боковую улочку, Аглая чуть не врезалась в желтый «Фольксваген», за рулем которого сидел горбоносый красавец-сабра. Резко затормозила и остановилась. Сабра покинул автомобиль, не спеша приблизился к Аглае. Его продолговатые глаза - две сомнамбулы - тускло смотрели на растерявшуюся женщину...
        - Все в порядке? - спросила Аглая.
        Голова на гибкой шее качнулась, толстая рыбина губ чуть дрогнула.
        - Я доставлю тебе удовольствие. Поехали, - шепнула эта фиолетовая рыбина.
        - Найди себе кого-нибудь помоложе! - с досадой ответила Аглая.
        - Помоложе меня не интересуют... Ты мне понравилась... Поехали.


* * *
        - У нас мало времени, - постукивая перстнем по подлокотнику кресла, продолжал говорить Вульф.
        - Каменная не ждет. Она уже дала знак. И только ты можешь что-то изменить. Ты будешь моей, Аглая.


* * *
        - С ума сегодня все посходили! - еле успев увернуться от невесть откуда вынырнувшего палевого «Мерседеса», возмутилась Аглая и нелогично добавила про себя: - как на верблюдах по пустыне едут - куда ни попадя!
        И лишь спустя мгновенье поняла, что автомобиль этот был миражем. Он двигался навстречу, летел на скорости неотвратимой беды. И - исчез... Его фары были похожи на скорбные глаза женщины из сна.



        Ночные фантазии

        Измотанная дорогой, занявшей в три раза больше времени против обычного, Аглая наконец-то добралась до дома. На ее стоянке торчал чей-то чумазый драндулет. Женщина замерла. Нет! Нет, нет, нет. Нормальный, желтого цвета номер. Израильский. Почему-то он показался черным, арабским - могильной ямой с белой датой конца. Здесь нет палестинцев!
        Сделав два круга по нелепым улочкам с односторонним движением, она припарковала машину у ближайшей овощной лавки и под кипятильником ненормального солнца поплелась домой.
        На столе стояли намытые Аликом фрукты, под салфеткой - купленные им же миндальные пирожные.
        - Интересно, что он рассчитывает за все это получить? - хмуро подумала Аглая и, не притронувшись к угощению, пошла прикорнуть. На полпути в спальню ее остановил телефонный звонок.
        - Эглая, - услышала она свое имя.
        Звонил Старик, у которого она работала сиделкой несмотря на то, что две у него уже были: Фаруда - сухая выжженная ливийка, быстроглазая и неприветливая, и абсолютно беспрекословная девочка-филлиппинка, выполняющая всю грязную работу по обслуживанию полупарализованного, абсолютно немощного, но цепкого и ясного умом человека.
        Звонил Старик, по чьей просьбе она вчера поехала в Иерусалим и там угодила - уже по собственной дури! - в этот ад... во временную расщелину... в страшное место, где гнев Господний истреблял грешную плоть человеческую.
        - Я вас внимательно слушаю. Нужна моя помощь? - собранно ответила она.
        - Эглая, - гортанно коверкая ее имя, повторил Старик. - Письмо все еще у тебя? Хорошо... Самолет моего... родственника... - Старик сухо кашлянул. - Родственник не прилетел вчера. Он прилетел сегодня. Обстоятельства... Можешь ты завтра прийти ко мне? Время - обычное...
        Старик не обращался к ней прежде с подобными просьбами.
        - Конечно, могу. Я обязательно буду.
        - Письмо вернешь, - раздалось в трубке, и пошел отбой.
        Аглая не могла понять, почему ее так взволновала просьба Старика. Но - взволновала.
        В раздрызганную картину последних двух дней этот звонок добавил какой-то странный тон. Он был значим. Безусловно! Он высвечивал что-то... важное?.. как на невидимом аркане притягивал... Что!?
        - Какой завтра день?!
        Аглая запуталась во времени, в своих ощущениях, алогичностях и сюжетных ходах событий последнего времени.
        - Дура! - обозвала себя Аглая за безрезультатные попытки разобраться в собственных подозрениях. - Деньги тебе платят за просто так! Правильно? Правильно! Гете она, видите ли, в оригинале умирающему читает! Это работа? Это стоит столько, сколько ты получаешь? Кинули тебе кусочек сыра... Бесплатного... Но если допустить, что все просто... Просто кто-то не прилетел...
        ...Механически помешивая ложечкой чай, куда так и не положила сахар, она пыталась вспомнить - во всех подробностях - когда в действительности начались странности.
        Ведь не сегодня оке?
        И - не вчера....
        Кто принес ей эту газету с объявлением, именно тогда, когда муж, столь неожиданно получивший приглашение на работу - годовой контракт! - из «MICROSOFT», уехал в Америку?
        То, что подозрительно быстро оформлялись документы, словно их кто заговорил, объяснить можно: повезло. Но газетка-то откуда взялась? Ведь она появилась именно в тот день, когда муж уехал.
        Точно! Аглая вернулась из аэропорта... Зашла в вылизанный, вычищенный еще накануне от всякого рекламно-газетного хлама дом... Тут же позвонила Соня, мужнина тетка... Аглая ей сообщила, что самолет улетел вовремя... Снова самолет!.. Тетушка со вздохами, паузами и чистой воды вампиризмом принялась рассказывать о
«мерзавках-служащих» из службы Национального страхования, ругать своего мужа -
«остолопа, купившего курей замороженных на шекель дороже, чем на рынке продают...» Уставшая Аглая присела у журнального столика... На пятой тетушкиной болезни - провались она пропадом! - взяла в руки эту самую газету... Задаваясь одновременно двумя вопросами: о каких именно паразитах - то ли тараканах, то ли религиозных тетушкиных соседях идет речь; и откуда на столике оказалась «толстушка», Аглая от скуки начала медленно листать страницы.
        - К сожалению, Софья Соломоновна, мне надо убегать, - сказала она, наткнувшись на это странное объявление...
        ...Очень странное объявление...
        - Куда?! - чуть не захлебнувшись на полуслове от возмущенья, спросила тетушка.
        - Потом объясню, - несчастная жертва родственного террора с превеликим удовольствием надавила рычажок телефонной трубки.


        НА РОЛЬ ШЕХЕРЕЗАДЫ
        ПРИГЛАШАЮ МОЛОДУЮ КРАСИВУЮ ЖЕНЩИНУ.
        БЛЕСТЯЩЕЕ ЗНАНИЕ НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА ОБЯЗАТЕЛЬНО.


«Старый маразматик» - мгновенно определила возраст подателя объявления Аглая. Потом засомневалась и свое бессознательное первое ощущение по этому поводу многажды опровергала. Версия, что это дурное объявление - розыгрыш, казалась ей более вероятной.
        Был еще вариант: какой-то ушлый малый желает поснимать сливки из-под трусиков молоденьких легковерных дурочек.
        Но при чем здесь блестящее знание немецкого!


        Пахнущие дешевым фарсом, типографской краской и, почему-то, опасностью, эти рекламные строчки день ото дня все больше места занимали в голове женщины. Из черных цепочек газетных буковок каким-то непостижимым образом в ее воображении складывались мозаики и живописались картины - ни на что виденное ранее не похожие.
        Буйный цветистый Восток с его караванами и шелками все явственнее накладывался - как лупа на карту - на холодные готические соборы Германии, накрывая их нежно-скользящими июлями ночей. Или наоборот. Готика острыми шпилями пронзала библейские, бездыханные от солнца пейзажи. Тусклые и по-иезуитски беспощадные.
        Ароматы тоже путались. Едкий запах костровинквизиции мешался то с солнечно-пыльным, то с тяжело-влажным средиземноморским ветром, гуляющим по дворцам жестоких властителей. Древних, как их языческие боги.
        ...Бой часов плыл поверх всей этой мешанины...


        По ночам Аглая, совершенно выбитая из колеи, не могла заснуть. И тогда она перед зеркалом усаживалась в позе восточной наложницы, накидывая на себя - по очереди - струящиеся легкие ткани, которых в ее гардеробе было не так-то и много. В конце концов, из золотистой туники она смастерила лиф, нашила на него старые бусины, из остатков ткани приладилась сооружать чалму. Сиреневый газовый шарф служил в этом наряде Шехерезады шароварами. Стекая сладостно-порочными складками к коленкам, он, увы, никак не дотягивался до тонких щиколоток, и тогда Аглая наклонила зеркало под таким углом, что изъян этот просто-напросто исчез.
        Иная женщина - не Аглая - и иная реальность - не нынешняя - жила в тусклом зеркале по ночам целую вечность - неделю, на исходе которой и было принято решение - позвонить немедленно!


        На третьем гудке на том конце провода подняли трубку. Липкий холодок, пробегающий по спине последние полчаса, резко усилился и стремительно переместился в живот. Оглушенная странным предчувствием, Аглая изо всей силы вдавила рычаг в телефонный аппарат.
        Сердце заколачивало сваи в мерзлую стену груди.
        Она отодвинула телефон от себя, подошла к окну, долго пыталась сложенной газеткой прибить тупо бьющуюся о стекло муху. Та, наконец, сделала резкий зигзаг в воздухе и вырвалась из стеклянного плена на волю через распахнутую половинку окна. Аглая вернулась в холл. Жужжание так и не убитого ею насекомого висело в воздухе. Или это был иной звук? Он был летним, полуденным... напоминающим что-то далекое-далекое, забытое...
        Решительно набрав номер телефона, Аглая услышала короткие гудки. Занято.
        - Еще одна Шехерезада выискалась, не иначе, - сказала сама себе надменно Аглая.
        Зацепив себя за самое больное - самолюбие, она успокоилась окончательно, тщательно свернула газету, бросила ее в мусорное ведро...
        Спустя полчаса еще раз набрала въевшийся в память номер.


        ...Как давно это было! Месяц назад? Два? В голове все смешалось...


        - Алло, - услышала она сухой голос и непривычное разбиение на слоги.
        - Алло, - еще раз поскребся к ней в ухо голос.
        - Здравствуйте, - сказала Аглая, - я по объявлению.
        - Алло? - в третий раз царапнул ее голос из трубки.
        - Я по объявлению, - с напором сказала Аглая.
        - Мне недавно в руки попалась газета, - еще более громко произнесла женщина заготовленную ложь и извинилась, что, может быть, звонит слишком поздно и беспокоит зря.
        - Хорошо, - услышала она.
        Не совсем поняв, что означает это безынтонационное «хорошо», она продолжила торопливо:
        - Вам требуется молодая женщина, знающая в совершенстве немецкий язык... Мне тридцать восемь лет. Я замужем. Закончила Романо-германское отделение Московского университета. Много лет работала переводчиком. В Германии была неоднократно.
        Она задумалась, что бы еще добавить.
        - Хорошо, - нисколько не оживляясь, повторил голос.
        Аглая рассердилась. Вытащила из сумочки маленькое зеркальце, поднесла его к лицу и, наблюдая, как у отражения глаза становятся все более яркими и негодующими, холодно спросила:
        - Что - хорошо?
        - Хорошо, что ты позвонила.
        - Идиотка, - про себя назвала свое отражение Аглая, а вслух незамедлительно спросила:
        - Вы намерены нанять женщину на тысячу и одну ночь? Говорить на немецком ей нужно будет в постели?
        - ...Надо будет... два раза в неделю... в вечерние часы.... читать мне литературу. . в оригинале.... И, по мере надобности... - в голосе появились сиплые нотки - писать деловые письма... моим партнерам и, одновременно, друзьям... в Германию... Я жду тебя завтра в восемнадцать часов по адресу... Записывай.
        Аглая покорно взяла ручку.
        - Повтори! - скомандовал Старик.
        Она повторила.
        - До встречи. Не опаздывай, - еще более повелительно сказал человек.
        С того часа обыденная Аглаина жизнь была переведена в какое-то иное временное измерение...



        Голос из ниоткуда

        Аглая с силой, чего раньше никогда не делала хлопнула крышкой стиральной машины.
        - Муж не звонит, вчера чуть не вляпалась в какое-то дерьмо... А может и вляпалась. . Сейчас явится Алик из магазина, и я буду вынуждена слушать, что молоко в синем пакете - трехпроцентной жирности - мое - будет стоять на верхней полке, а однопроцентное - его - на нижней. Потом все равно все забуду... Какие-то полки, ковры, магазины, жильцы, письма, Мефистофели с фаустами и... эта сволочь из муниципалитета! Ну что его дернуло именно на ту улицу с проверкой сунуться, где я припарковалась! Теперь штраф плати!
        Подведя печальный итог своей жизни, Аглая уселась на краешек бачка для грязного белья. Руки ее чуть подрагивали, скрытое глубоко в мышцах напряжение криво и уродливо перекашивало что-то внутри. Глаза тускнели и стыли.
        Она думала о позавчерашней поездке в Иерусалим.
        Подцепив тонко-призрачную ниточку из спутанного клубка воспоминаний, стараясь снова не заблудиться во вчера, Аглая пошла дорогой логики. Попыталась пойти.
        Почему она поехала в Иерусалим?
        Потому что там была назначена встреча.
        Встреча была назначена ровно неделю назад, во вторник.
        Так, это был действительно вторник, а не четверг. Семнадцатое число. Нет, восемнадцатое.
        Она уходила от Старика, уже попрощалась... У самого порога комнаты он остановил ее своим карканьем. Сказал же буквально следующее: «Я попрошу тебя, Эглая, об одном деле. Оно очень важное. Твои труды я оплачу». Аглая стояла, полуобернувшись, и ждала.
        Старик молчал, перебирая четки парафиновой рукой с синими веревками вен. Он перебирал каменные четки своей полумертвой рукой и не смотрел на помощницу.
        Да, он смотрел не на нее, а на письменный стол, чем-то напоминающий бильярдный. Она, Аглая, перевела взгляд на лежащие там бумаги и осторожно подошла поближе.
        ...Поверх коричневой кожаной папки с тиснением, в которой содержалась переписка с бароном фон Либенштайном, постоянным сокорреспондентом Старика, лежал конверт.
        Был ли конверт, когда Аглая пришла на работу? Бог его знает! Но кажется, что нет.
        В какой-то момент в комнату приходила эта высохшая слива - Фаруда. Может быть, она принесла его? Может быть. Аглая не видела. Она старалась никогда не смотреть на старшую служанку - и не смотрела: не приведи Господь встретиться с этой ливийкой взглядом...
        Пауза - когтистая лапа зверя - зависла в воздухе.
        Наконец Старик часто и хрипло задышал. Голова его уперлась в грудину. Аглая метнулась к колокольчику, уже схватила его, еще раз глянула на хозяина. Тот прозрачно посмотрел на нее и поднял указательный палец. Еле шевельнул им. Аглая поняла: служанку звать не надо. В памяти внезапно заворочалась фраза из «Фауста», продиктованная час назад Стариком, и каллиграфически выведенная ею на дорогой бумаге. Эта фраза служила ответом на последнее послание барона фон Либенштайна.

«Здесь даже воздух чарами кишит, и этих чар никто не избежит...» - магическое кружение фразы все усиливалось...
        Старик и его сокорреспондент, очевидно, такая же мумия в пледе, ей-Богу, играли в какие-то странные игры друг с другом. И она в этом участвовала. Именно она еженедельно записывала за Стариком одну-единственную фразу из Гете, вкладывала лист в конверт и отправляла послание почтой. Это была ее обязанность.
        В ответ, тоже еженедельно, из убийственно дисциплинированной Германии, полной шпилей, старых грехов и розовых колбас, приходило столь же странное сообщение. Ни слов приветствия, ни слов прощания. Только гербовая печать, число и маловразумительная цитата. Как правило, тоже из «Фауста».
        - Я прошу тебя, Эглая, не опаздывай, - сказал Старик наконец, сообщив, что такого-то числа, во столько-то часов ей следует быть в таком-то месте, в Иерусалиме.
        Там она должна передать это письмо.
        Кому Аглая не спросила, поняв, что Старик умышленно не говорит этого. Она старалась никогда ничего не спрашивать здесь, приняв четкий сигнал на подсознательном уровне - ни во что не вмешиваться. И не вмешивалась, следуя голосу интуиции, которая ее практически не подводила.
        Итак, что-то в этой завязке, в этой предыстории иерусалимской поездки, по-настоящему смущало Аглаю... Что-то не стыковалось. Что? Она припомнила все до мельчайших деталей: как уже уходила, и Старик окликнул ее; попросил выполнить поручение, долго молчал... Ну и что? Паузы не были чужды его речи, отнюдь...
        Здесь все чисто. Единственное, за что можно было зацепиться... Но это маловероятно... Кто писал письмо, которое она должна была отвезти в Иерусалим? Не Фаруда же! И не филиппинка...
        - Дед нашел себе еще одну Шехерезаду! - съязвила она. - Не такую чопорную и прикрытую во всех местах, как нынешняя!
        Версия тут же была отметена за непригодностью. Ибо домысел никоим образом не объяснял того, что с ней случилось в Иерусалиме.
        - Дальше... - Аглая потянула ниточку из клубка воспоминаний. - Что же было дальше?
        Незнакомец на встречу не явился.
        Ну и что!
        Мало ли в жизни нестыковок.
        Под обстрел попал, скажем, или - в теракт...
        Ах, да, самолет не прибыл! Как она забыла об этом! Старик же сказал: «Он не прилетел вчера, он прилетел сегодня».
        Но почему она узнала об этом только сейчас? Почему ей не позвонили раньше?
        Аглая устало провела ладонью по лицу и сама себе вслух сказала, внятно произнося каждое слово:
        - Меня никто... силой... не тянул в этот подвал... полный роскоши! Сама пошла, еще и рада была. При чем здесь Старик! Он вообще ни рукой... ни ногой... без посторонней помощи! ...двинуть не может. Хватит придумывать!!!
        Она встала с бельевого бака. И чуть не повалилась на пол: затекшие ноги не держали. Пока она их растирала, и Старика, и подвал, завешанный коврами и тайнами, и сам Иерусалим смыло из мозаичного мира полуяви.
        Стиральная машина вошла в фазу интенсивного воя и высоса остатков влаги из нежного женского бельишка. Простонав на стадии финала, наконец, самообесточилась, и, бездыханная, сладостно замерла.
        Аглая длинными пальчиками нажала все нужные кнопки, открыла крышку, раскрыла барабан, и, достав первым тот самый шарф, в котором по ночам играла в восточную чародейницу, вдруг услышала явственный, довольно низкий и фатальный голос.
        - Теперь ты моя, - сказал этот незнакомый сильный голос из ниоткуда.
        Вернее, не из ниоткуда, а из правого потолочного угла узкого технического балкона.
        Аглая даже посмотрела туда, откуда раздались слова. Естественно, на потолке, кроме паутинок и небольшого круглого пятна отсыревшей штукатурки, ничего не было.
        Она раздвинула жалюзи. Многослойный горячий пирог уличных трезвонов с маху влетел в душное помещение. Отходы чужого житья лезли в открытое окно нагло, как рыжие тараканы. В доме напротив мать орала на плачущего ребенка... В истошном требовательном крике заходился чей-то муж...
        Аглая высунулась в окно и посмотрела вниз: там никого не было, во всяком случае, способного членораздельно говорить. Только кошка, ее серая Бася, в воинственной позе, вонзясь взглядом в какую-то точку рядом с хозяйкиным плечом, стояла на пне спиленного на днях дерева, готовая растерзать воздух. Аглая глянула вверх... Никого.
        - Будем считать, что послышалось, - решила она, прекрасно осознавая, что считать так не будет никогда.
        В дверь вежливо поскреблись.
        - Тебе помочь развесить белье?
        Тембр голоса жильца никак не походил на тот, что скальпировал Аглае затылок.
        - Спасибо, Алик, я сама справлюсь, - приоткрыв дверь, сказала Аглая. - Мне не тяжело.


        ...Когда ночь, сытая от съеденного дня, томно растянулась на крышах домов, пушистыми лапами доставая до земли, Аглая все же задремала. На переброшенной из изголовья в ноги подушке, лицом вниз, подложив под грудь сцепленные вместе кулаки, она молча ушла из этого будничного сентябрьского дня, так ничего и, не поняв, ни до чего не докопавшись.



        Встреча

        Аглая переступила порог полной закоулков, зеркальных отражений и антикварных вещей квартиры в старом Яффо. Шурша кожей, браслетами, юбками и мыслями, мимо просквозила ливийка Фаруда. Аглая проводила ее взглядом и быстро прошла длинным коридором в кабинет. Упершись в бледно зеленеющие булыжники глаз Старика, она сдержанно поздоровалась.
        Старик был не один. Он сидел лицом к двери, вместо пледа его ноги были покрыты сегодня бежевого шелка одеялом. Его собеседника из-за раструба напротив поставленного кресла Аглая рассмотреть не могла.
        Она подошла, встала рядом с незнакомцем, ожидая дальнейших указаний. Упавшими в мешки морщин глазами Старик с трудом указал ей на резной стул. Она присела на самый краешек его, почему-то боясь даже глянуть на незнакомца.
        - Эглая, познакомься. Это мой племянник, Вульф. Он живет в Германии. - Старик долго собирал слюну и, с трудом сглотнув ее, продолжил. - Он в Израиле будет находиться... некоторое время... месяц, может быть... По делам нашего семейного бизнеса...
        - Так у Старика есть бизнес!? Интересно! - удивилась Аглая, но удивление, конечно же, на ее лице никак не отпечаталось.
        Она продолжала сосредоточенно слушать.
        Старик, сделав две-три паузы, в очень скупых и неокрашенных словах объяснил ей многое.
        Итак, что будет.
        Во-первых, Вульф в ее рабочие часы будет присутствовать в кабинете. Зачем - непонятно, но Бог с ним, не это важно. Важно то, что она должна будет провести с этим молодым иностранцем несколько дней. Два, три, четыре, десять - сколько понадобится. Точные инструкции - где и когда, последуют позже. Работа будет оплачена щедро.
        Чего не будет?
        Об этом не говорилось. Но Аглая абсолютно четко усвоила, что под словом «день» имелся в виду действительно день, а не ночь. Что платить ей будут за работу, а не за услуги, которые она, как всякая порядочная женщина, всю жизнь оказывала безвозмездно, невзирая на финансовые и прочие возможности некоторых лежавших рядом мужчин. Движимая разными мотивами, обуреваемая крайними чувствами и подталкиваемая всеми возможными и даже абсолютно невозможными для порядочной женщины состояниями, она ни разу не вписала в свиток своей виновности - продажность...
        Итак, ей предложено стать женщиной по сопровождению, без оказания интимных услуг. Так, кажется, пишут в объявлениях? Вполне приемлемое предложение...
        ...Объясняя условия, Старик смотрел на нее своими немигающими, цвета виноградной кожуры с косточками-зрачками посредине, глазами. Но Аглая практически не двигалась. Спросив, наконец, согласна ли она, и получив это согласие, он перевел взгляд на гостя.
        Тот встал, умело прихватил бутылку салфеткой, налил красного вина в пустой бокал, стоящий на столе, подал его Аглае. Она, в свою очередь, улыбнулась улыбкой под номером 26, посмотрела нежным взглядом с тем же порядковым номером и - оторопела.
        Она - никогда - не видела - этого - человека. Никогда!
        Какого же черта она сидела столько времени рядом с ним и знала - что знает его. Она чувствовала кожей, кишками, ворсинками в носу - что знает его. И с каких пор - тоже.
        С позавчера. С поездки в Иерусалим.


        Она пригубила вина и, подавляемая собственным воспитанием, не сделала того, что ей сейчас больше всего хотелось: залпом выпить это роскошный напиток. Залпом! Чтоб сразу, в ту же минуту ... через тонкие загородочки... через мелкие сосудики... по живым путям-дорожкам... вместе с напитанной памятью кровью.... вино побежало бы к этим серым, несносным, собранным в кучу извилинам. Залпом! Чтоб в ту же минуту снова обрести свое знание и не верить собственным глазам.
        Она была уверена, что знает этого человека.
        Она сделала еще один крохотный глоток и поставила бокал.
        - Эглая, на сегодня ты свободна, - сказал Старик и продолжил, - Вульф найдет тебя. Постарайся не отлучаться... далеко...
        Она встала, осторожно повернулась на каблуках, застревающих в мягком ковре. До боли прямая пошла к выходу, почему-то очень боясь упасть.
        - До встречи! - услышала она ноющим со вчера затылком фатально-знакомый низкий голос.


        ...ОГОНЬ из иерусалимского провала памяти, метнувшись многоруким дымящимся столбом, схватил ее за локти.
        Она ускорила шаг.
        За спиной, раскалывая каменную оболочку земли на огромные, шипящие от жара булыжники, растаскивая на части по подвалам преисподней человеческие тела, бушевала страшная нутряная сила земли - обезумевши и озверевши. Потоки воя неслись к блеклым небесам.
        Аглая схватилась одной рукой за горло, в котором застрял едкий дым, другой - за талисман, висящий на груди. Талисман этот, сделанный ее любимым Юрчиком специально для нее, и только для нее, она не снимала никогда.
        Густая смола черным вороном летела ей вслед, кожа на ступнях волдырилась и сползала с подпаленного мяса.


        Аглая дернула на себя дверную ручку, контур которой едва различила, распахнула дверь и упала на острые камни глаз Фаруды.


* * *
        Средиземное море тихонечко пело вечернюю песню маленьким рыбкам, дремавшим в своих соленых колыбельках. Аглая стояла на берегу, босая, потерянная, заплаканная. Потом села прямо в воду.
        Прошел, может быть, час.
        Она с трудом поднялась, стащила мокрое платье, выжала подол, дошла до одиноко торчащего зонтика, повесила платье на перекладину. Оглянувшись, сняла и трусики.
        Вдалеке послышались голоса. Аглая насторожилась. Голоса приблизились. Мужские... И один, кажется, женский... Подтянув живот и сцепив руки за спиной, она встала в позу Венеры Милосской. Приближающиеся голосаобреликонтуры... Формы... Так и есть - двое мужчин и женщина...
        Женщина шла впереди, дымя сигаретой и хрипло что-то доказывая семенящему рядом с ней спутнику. Второй был помассивнее своего товарища и шел чуть поодаль от связанной мелкой разборкой парочки.
        - Любимый! - нежно позвала его Аглая.
        Мужчина повернул голову на голос. Аглая услышала, как он жадно сглотнул слюну. Сама же она стояла недвижимо, устремя полный света и нежности взгляд на тускло поблескивающее море.
        - Ицхак! Сюда! - зычногласо дернула его за незримый поводок женщина.
        Засунув руки в карманы и словно бы ища там что-то, «любимый» торопливо покинул музей под открытым небом, озираясь испуганно время от времени.


        Двигаясь предельно осторожно и на самой низкой скорости, но при этом дважды проскочив нечаянно на красный свет, Аглая наконец-то оказалась дома.
        Следы жизнедеятельности ее верного Алика были повсюду. Хозяйка заглянула в раковину. Маленькая рюмка, ее любимая вилка, какая-то слизь...
        Она открыла шкафчик. Бутылка водки наполовину пуста. Так.
        Наскоро сполоснувшись, Аглая на цыпочках прошла в спальню, не включая свет, легла.
        Голова кружилась от усталости и боли, растекшейся под черепом как медуза. Владелица головы тоже напоминала себе медузу - полудохлую Медузу Горгону.
        Среди ночи она проснулась оттого, что чувствовала - надо проснуться. Резко подняв голову с подушки и сильно тряхнув ею, она увидела Нечто.
        Вернее - это был Некто. Еще вернее - Алик.
        Голый, с густо намазанными на узкую грудь и впалый живот волосами, он страшно смотрел на нее и мычал, как корова перед закланием - устрашающе-обреченно. Его худенький член торчал как бледный пророст из весенней картошки, и, казалось, рос на глазах.
        Аглая чуть не подавилась от смеха.
        - Сдурел, что ли? - спросила она.
        - Я хочу тебя, - объявил Алик торжественно.
        - Вижу, - ответила Аглая. - Ну и что?
        - Ты будешь моя. - Алик пошатнулся.
        Аглая судорожно зевнула, по привычке прикрыв рот ладонью. Потерла виски, встала, подошла вплотную к все отступающему одноразовому любовнику. Тот, прикрывая быстро сворачивающийся отросток, отступал. Аглая одной рукой открыла дверь, другой вытянула длинный пояс из висящего на двери халата.
        - Аглая, я... хочу... тебя, - часто и жалобно дыша, поднывал жилец.
        - Скотина! - заорала Аглая. - И из-за этого дерьма ты меня разбудил!
        Алик насупился и, кажется, начал трезветь.
        - Ну ладно, чего ты, - попытался он защититься. - Я же думал...
        - Ты - думал? - изумилась Аглая. - Что ты вообще можешь думать!
        - Ну, мы с тобой... это... в общем...
        Коронованная гневом особа медленно опустилась в кресло.
        - ...Нам же так было... хорошо... - робко оправдывался Алик, шаря глазами, что бы на себя накинуть.
        Аглая слушала.
        - Ты же говорила...
        Аглая встала, из соседней комнаты принесла его штаны, кинула.
        - Так что я говорила? - спросила она пытающегося попасть в штанины волосатыми ногами жильца. - И кому было хорошо?
        - Ты? Что ты... э-э... говорила? - Алик поднял голову и задумался. Но ответил только на второй вопрос.
        - Нам.
        - Я?.. Говорила? - повторила с напором Аглая. - Я хочу услышать, что я говорила.
        - Ну, в общем, как это... Ну, и так же понятно.
        - Что - понятно? - широко распахнув глаза, спросила она очень тихо.


        Она почти увидела: фигурки тысяч аликов, похожих на кроликов с ободранными шкурками, на четвереньках быстро-быстро бегут по трясущейся наклонной плоскости, белые стены домов рушатся, падают, давят их...
        Необъяснимая картина этого ужасного чувствознания становилась все отчетливее, окружающая ее реальность - все туманнее.
        Она видела, как за ее спиной! - как это можно увидеть! - в разорванные криком рты полуобнаженных женщин... цепляющихся за набитые скарбом мешки... за огромные, еще не разбитые сосуды... вливаются потоки черной густой смолы... Как у немощных стариков... проклинающих небо...вылетают облитые похотью глаза из глазниц... Она видела!
        Она видела себя, карабкающуюся по скале, и впереди - детскую пяточку.
        Маленькую, нежно-розовую пяточку, с воткнувшимися острыми колючками и тонкими царапинами.


        - Аглая, что с тобой, - тряс ее перепуганный Алик со стаканом воды в руке. - Я же ничего такого не сказал... Что с тобой, успокойся.
        - Чья это пяточка? - спросила Аглая, глядя на него огромными, вычерченными синим, кругами глаз.
        - Какая пяточка? Я ничего не говорил про твои пяточки...
        Аглая медленно выпила воду и побрела досыпать.


* * *
        На часах было три. Густо-лохматая сентябрьская ночь вовсю прелюбодействовала в темноте с шорохами одиноких шагов, шепотом моря и ветром, задирающим подолы фонарному свету.
        Вульф, сидя в огромном кабинете Старика, думал об Аглае. Вернее, о ее украшении.
        О талисмане, неизвестно каким образом воссозданном - из праха, из вселенской пыли - этим ее шизофреником-другом... Юрием Гольдштейном... о древнем талисмане рода... на стройной шейке... в общем-то, довольно красивой... русской... девки... со странно-пронзительным именем.
        Тяжелая шелковая штора, подсвеченная зеленоватой луной и напитанная тревожными запахами моря, вычерчивала на полу плавные синусоиды. Огромные книжные шкафы красного дерева, хмурые и очень старые, походили на корабли, полные сокровищ. Корабли, застигнутые штилем в стариковской квартире - этом сокрытом от посторонних глаз антикварном угрюмом порту.
        Вульф тихо и как бы крадучись подошел к одному из шкафов, дальнему. Долго рассматривая темные от времени корешки с пожухлым золотом букв, наконец, потянул одну из книг. Пленница застонала кожей переплета и слегка наклонилась. Вульф усмехнулся: вязь кириллицы ему, знавшему так много, была неведома. Аккуратно вдавив томик на место - это был третий том из собрания сочинений Даля - он закрыл шкаф.
        Вульф продолжал думать об Аглае, которую впервые увидел два года назад, в Мюнхене, в букинистическом магазине.
        ...Она стояла почти спиной к нему, разглядеть он ее не мог, да и не имел обыкновения обращать внимание на женщин с улицы. Оставалось загадкой, почему все же его взгляд ухватил обнаженное загорелое плечо незнакомки, прядь волос, каких-то палево-осенних, кисть руки, которой она поглаживала томики в сафьяновых переплетах.
        В ту минуту ему и в голову не могло прийти, что он, столь занятый и знатный человек, будет сегодня весь день - и завтра, и послезавтра, и почти год! - охотиться за призраком в белом бязевом платье из книжного магазина.
        ...Незнакомка перекинула сумочку на другое плечо, на секунду прижалась лбом к книгам, резко отстранилась от стеллажа, повернулась и быстро, как-то ранено-летяще пошла в его сторону.
        Все быстрее приближаясь, она не замедляла шага. Вульф, зачарованный зрелищем несущейся ему навстречу светловолосой мелодии, не успел отстраниться. Незнакомка врезалась в него, как птица врезается в прозрачную невидь окна. Он схватил ее за плечи, пытаясь удержать. Она смотрела на него - и сквозь него - наполненными сполохами света и муки глазами, через секунду глаза начали чуть темнеть и наполняться земными отражениями.
        - Простите! Ради Бога простите, - поразительно искренне сказала она и пошла к выходу - уже медленно.
        Вульф смотрел ей вслед и ладони его горячели. Будто вместе с пульсирующей кровью в них билось, и трепетало, и рвалось на части маленькое невидимое сердце женщины, брошенной ему в руки.
        Но это было не все. Это даже не было главным: Вульф уже давно научился не реагировать на глупости, которые все реже, впрочем, нашептывала путаница-душа...
        Но сейчас из колоды судьбы - кажется? - вылетела его карта. Его шанс. Шанс... на спасение?
        В глаза Вульфу все еще били немыслимые сполохи всесожжения из глаз незнакомки... вместе с искрами к темному небу летели дымные легкие волосы... на полуобнаженной груди... на нежном шелке кожи... лежал... ЗНАК.

«Этого не может быть!» - стукнуло в висок отчаяние.
        Но клокочущая радость обретения уже завихривала кровь.

«Этого не может быть! Этого знака нет. Он пропал... Бесследно! Откуда родовому талисману взяться у этой сумасшедшей красотки!»
        Он медлил.
        Потом он очень жалел, что медлил, что в ту же минуту не бросился вдогонку за златоглазой странницей, увы, умеющей растворяться в пустынности улиц. Это промедление почти стоило ему жизни: срок, откарканный полоумной старухой в шелковых со слониками штанах, сжался до ничтожной малости.



        Защита

        Утром, оставив Алику записку, чтоб искал себе другую квартиру, Аглая съездила в супермаркет, приволокла кучу продуктов и бутылок с бытовой химией, распихала все это по местам, позвонила мужу - не дозвонилась, еще раз позвонила - безрезультатно. Вымыла полы. Навела наконец-то порядок в кухонных шкафчиках. Вычистила до блеска унитаз. Заказала очередь к зубному врачу. Перебрала одежду в шкафу. Выложила подушки на солнце.
        Утро все не кончалось, хоть и начало подавать признаки перехода в раскаленное состояние дня.
        Она попробовала почитать какую-то книжонку - бросила. Нехотя перекусила. И решила все же как-то упорядочить свои жуткие провалы в неизвестное никуда.


        - Первое - Иерусалим, ковровый подвал, - считала она, загибая пальцы. - Второе - у Старика, когда за спиной раскалывалась земля на части, и я это видела. Третье - когда Алик снова домогаться меня начал... Этот кромешный ад... И эта пяточка детская... Да, еще голос с потолка... Что он сказал?.. Что я, Аглая, буду... Чья-то я буду... Чья, интересно?
        Виденья наслаивались одно на другое, стены квартиры словно бы двигались, силы воли не хватало оставаться дальше одной. Она позвонила Юрчику. Кому еще можно было хоть что-нибудь объяснить?!


        - Занят? - с ходу спросила.
        - Нет, - растерялся тот.
        - Я приеду.
        Уже надев туфли, Аглая вернулась, подошла к окну, сняла сделанный другом на день ее рождения талисман, долго рассматривала его в горячем как арабская лепешка солнечном свете.
        - Этого не может быть, - сказала задумчиво про себя, вовсе не отдавая себе отчет в том, чего именно «не может быть».


        Приехала к Гольдштейнам. Села в свой любимый угол. Стащила кольца, соорудила из них пирамидку. Разрушила ее. Застонала.
        Юрчик подошел к ней вплотную и начал медленно поглаживать по волосам. Аглая ткнулась ему головой в живот.
        - Ну, успокоилась, Аглаюшка? - наконец спросил он.
        - Угу, - промычала гостья, вытирая нос о его застиранную майку. - Опять кормить не будешь?
        - Ну что ты, Аглаюшка, сейчас яишенку поджарю. Больше в доме ни хрена нет, а яишенку поджарю. Хочешь?
        - Да нет, я дома перекусила, - вспомнила Аглая. - Сделай кофе.
        - А музычку тебе поставить? - Юрчик поставил турку на огонь, подошел к гостье и еще раз ласково погладил.
        - Не надо, - мотнула она головой и почти безразлично, не поднимая глаз спросила, - скажи... когда твоя болезнь начиналась... тогда еще... в России... Как она начиналась?..
        Юрчик поскреб бороду, нехорошо щуря один глаз. Постоял в задумчивости. Подошел к плите, выключил конфорку. Газ чпокнул и погас. Аккуратно сняв пенку и разложив ее в крохотные керамические чашечки, налил кофе. Усевшись напротив, велел:
        - Рассказывай, что случилось.
        - Не знаю, - ответила Аглая. - Я не знаю, что случилось...
        Юрчик молчал, подперев голову тяжелым кулаком и затягиваясь так, что дым полз в нос. По дороге дым запутывался в жесткой щетине и шевелился там сизыми змейками.
        - Помнишь, я говорила, что была в Иерусалиме? - Аглая посмотрела на друга с надеждой. - Ты еще тогда как-то отшутился и не стал слушать... Ну, так вот... Туда послал меня Старик - передать письмо. Он сказал, где я должна быть и во сколько, но не сказал, кому именно надо передать этот конверт. Я не стала спрашивать...
        Она запнулась.
        - Рассказывай, - велел друг.
        - Хорошо, - продолжила Аглая. - Стою, жду. Жара. Самый центр Старого города. Там шумиха обычно, а сейчас как вымерло все... Может, из-за этих взрывов бесконечных..
        Одни арабы-торговцы... Долго стою, час, наверное. Наконец вижу: кто-то движется в моем направлении. Мне показалось, что это тот, кому надо передать письмо. Человек же - минуя меня - заходит в соседний магазинчик. Но буквально через минуту возвращается, спрашивает, не нужна ли какая помощь. Вызнаю - некуда уже было деваться! - есть ли в его лавке туалет. Он предлагает мне следовать за ним. Галантно так... Пересекаем узкий, заваленный товаром магазин. Спускаемся по винтовой лестнице. Лестница крутая, неприятная. Человек этот чем-то напоминает мне султана. Или - шаха, не знаю... Спина прямая, голова гордо откинута, шаг легкий. Но какое-то коварство в нем... Чувствую! Ты знаешь, что я чувствую такие вещи!
        Юрчик кивнул и еще глубже затянулся.
        - Проходим один зал. Потолки высоченные, вместо стен... - Аглая задумалась на секунду и, словно рассматривая висящую перед ней картину, начала описывать дальше. - Вместо стен - водопады ковров. Серебряные чаши-раковины на мраморном полу... Огромные... И зеленая подсветка. Ощущение, что идем по морскому дну... Следующий зал. Там один-единственный ковер, златотканый... Посредине зала - фонтан. Из него пьет воду львица с янтарными глазами. Я ее сначала за живую приняла, даже испугалась немного... Идем дальше... У меня рябит в глазах: ковры, ковры, ковры... Они шевелятся. Мне так кажется, во всяком случае. Думаю: куда ведет-то! Куда!? Подумала - и нехорошо стало. Воображение разыгралось: вот приведут тебя, говорю сама себе, в последнюю комнату, швырнут на ковер персидский и... Изнасилуют! Убьют! На кусочки расчленят! А вокруг зулусы с обнаженными саблями. Или звери дикие...
        Юрка скребанул в бороде.
        - Ладно, там на мою невинность так, в конце концов, и не посягнули, кажется, - на секунду споткнувшись и, словно бы вспомнив чего-то, сказала Аглая и подробнейшим образом принялась описывать туалет, каких она сроду не видывала.
        Она даже развеселилась немного, рассказывая, как маленький воришка шевельнулся в ее душе при виде изящных статуэток, расставленных на раковине. Но тут же сникла. Тревога, снедающая ее, оказалась сильнее природного дара смотреть на ситуации, даже самые сложные, полушутя.
        - Юрочка, когда я вышла, увидела, как какая-то фигура буквально растворилась в стене. Стою, думаю, показалось или нет? И еще думаю, что самой ни за что не выбраться из этого лабиринта подземного... Тут появился мой повелитель, кивнул, чтоб за ним следовала. Идем, а залы совсем другие. Поменьше. В одном из них - гобелены старинные, кресла готические. Приглашает сесть. Я стою как каменное изваяние и делаю вид, что совсем плохо иврит понимаю. Он переходит на немецкий и что-то объясняет мне про искусство Средневековья. Я непроизвольно реагирую: отвечаю тоже на немецком. Откуда он знает, что я владею этим языком - в голову не пришло спросить! Почему-то начинаю излагать концепцию карнавальности инквизиции... Султан мой слушает, понимающе кивает. Я радуюсь, что встретила в кои-веки компетентного собеседника, усаживаюсь в кресло, придвинутое им. Что-то пью, какой-то странный чай. Или, скорее, настой. Откуда он взялся?! Кто мне подал этот стакан - даже не заметила! Вдохновенно разглагольствую и не могу остановиться.
        - Ну да, иногда у тебя такой словесный понос открывается... - иронично произнес Юрчик.
        - Не говори гадости, мне и так тошно... И не перебивай, если можешь... Теперь не помню, на чем остановилась.
        - Но том, что сидишь и треплешься.
        Аглая взглянула на друга укоризненно.
        - Тут появляется слуга. С подносом. Там фрукты, вино... Глянула на него - и сердце оборвалось. Господи, думаю, что я тут делаю?! Зачем пью?! Может, это отрава! Может они - работорговцы! Откуда это богатство?! Почему меня сюда заманили и ублажают? Что, наверху туалета нет? Продавцы из верхнего магазина малую нужду на золоченых унитазах справляют? Чай в сторону отставила, от вина отказалась. Молчу. Потом резко перехожу на высокий иврит, чтоб знали, что я гражданка Израиля, может быть, даже персона какая-нибудь важная, и государство меня будет искать. Служка исчезает. Юноша извиняется, говорит, что сейчас вернется и выходит следом за ним. Я сижу, как парализованная. Ругаю себя на чем свет стоит: почему не встаю, почему не ухожу?! Чего жду?! Бог его знает! Светильники горят... Гобелены мрачнеют. Или это у меня в голове мутится... Начинаю чувствовать, что как бы одурманена. Какой-то запах, мне показалось, вокруг витает... Сладкий, очень приторный. Все, думаю, анаша. Или гашиш. Или Бог его знает, как эта отрава называется. Сами ушли, а я сейчас усну и проснусь рабыней в какой-нибудь африканской стране.
Или в азиатском борделе... Встаю. Ноги не слушаются...
        - Аглаюшка, ты, может, просто разморилась, спатеньки захотела. А твое воображение. . бурное... - перебил Юрчик.
        - Заткнись, а! - отрезала она. - Ты понимаешь, что я не помню, что со мной было больше трех часов?! Я по-всякому считала. На лестницы, залы и туалет полчаса, на болтовню столько же... Час! Пускай полтора! Но не три! Допустим, на мобиле цифры сбились. Он падал, я говорила тебе! Нет!? Но солнце-то? Я что, не знаю, когда оно садится?! Когда вышла оттуда, солнце уже шло на закат. А приехала - в полдень!
        Аглая, прикусив губу, выжидательно глядела на друга. Тот потянулся к маленькому телевизору, стоящему на убогой тумбочке, включил его.
        Кукольные глаза диктора уставились в противоположную стену. Через минуту шевелящийся резиново рот начал выговаривать слова: «По предварительным оценкам, жертвой террористического акта в Иерусалиме стали восемьдесят израильтян. Террорист-самоубийца...»
        Юрка матюгнулся и сделал звук громче. Но диктор, сморгнув дважды, сообщил, что подробности - чуть позже.
        По немому экрану телевизора продолжали ездить «амбулансы», груженные черными мешками с трупами, в лужах крови плавали осколки витринных стекол...
        - Суки! - Юрка вслепую нашарил в ящичке упаковку лекарств. - В свиные шкуры их заматывать после смерти! Хрен тогда к девственницам в рай попадут!
        Выдавив сразу три таблетки на ладонь и закинув их в глотку, он повернулся к Аглае.
        - Так, говоришь, память потеряла? Да?
        Аглая насторожилась.
        - А амулетик с тобой был?
        Она торопливо кивнула.
        - Ну, значит, ничего с тобой плохого быть не могло. Запомни: ты - защищена.
        Женщина еще раз кивнула, очень доверчиво...
        - Амулетик-то я тебе надежный сделал. Ты не бойся - пока он с тобой, будешь неприкосновенна. Ни хрена тебе никто ничего плохого сделать не сможет... Ни эти, с чумазыми рожами палестинскими, ни те - хвостатые... Никто! Я амулетик твой знаешь в каких мирах надыбал? Не знаешь... Туда вам ходу нет, где я бывал. Туда таких нежных не пускают, Аглаюшка... Я за этот амулетик цену ого-го какую заплатил.
        Не очень-то хотели секрет открывать. Но я попросил. Я очень попросил для тебя, Аглаюшка. Ты не сомневайся, я правду говорю... И скажу тебе, что вещицу эту не одна ты носила. Не знала?.. Ох, какая у нее еще хозяйка была...
        Юра медленно подходил к Аглае, притворно сладко улыбаясь, тонируя мурлыканьем голос. Гора его тела дышала первобытностью и силой. Вплотную приблизившись к гостье, он обхватил ее за плечи, ведя свои огромные ладони вверх, к горлу.
        - Задушить, что ли, меня хочешь? - слегка отстранилась Аглая.
        - Тебя?! Аглаюшка?! Что ты такое говоришь! - Юрка отпрыгнул. - Разве я могу тебе что-нибудь плохое сделать! Я же к тебе не для того приставлен, я помочь тебе хочу.
        - Ага! - возмутилась она. - Помощник! Придушишь, и пикнуть не успею.
        - Да не бойся, милая. Я теперь совсем здоровый. Ситуацию под контролем держу. Я их перехитрил, они до меня больше не доберутся. Веришь?
        Юрка стал как-то оседать и стареть на глазах: видимо, начали действовать лекарства.
        - Я тебе еще яишенку сделаю, - сказал он, надевая фартук. - Только погоди чуток, я только прилягу на минуточку, а потом сделаю. Не уходи, Аглаюшка... Пожалуйста, не уходи без меня....
        Она осталась одна в маленькой кухоньке, где было много всякой хохломы, и на кривом удилище судьбы, вознесшей ее в Иерусалим, трепыхалась сметенная душа...
        Вернулась с работы Наденька, молча поставила перед Аглаей чашку, налила крепкого свежего чая, спросила:
        - Аглая, ты чего такая в последнее время?
        - Какая?
        - Ну, вздернутая какая-то. Что-то случилось?
        - Я не знаю, Муся, - честно ответила Аглая. - За исключением какой-то фигни, ничего не случилось. А ощущение - что я куда-то проваливаюсь, будто меня засасывает что-то... Так, наверное, зверь себя чувствует, когда его окружают охотники, стоящие против ветра. Запаха нет, а опасность - вот она, в воздухе витает. И трепещет зверек, ничего не понимая...
        - Ну, допустим, на трепетную лань ты вовсе не похожа, - трезво рассудила Наденька.
        - Да мне и не страшно. Я просто не могу состыковать некоторые вещи. Я рассказывала Юрчику: была на днях в Иерусалиме, и там со мной что-то случилось, какой-то провал памяти... Очутилась я в одном очень странном месте, осталась одна, смотрела на гобелен, который висел напротив. И вдруг, - Аглая передернулась, - вижу. Мусик, я, правда, видела это... Что я... Или не я - не знаю... Какая-то старая женщина, во всяком случае, старее меня... А я как бы внутри нее. Сама же я понимаю, кто я и где я... Я, Мусик, не спала. Я даже глаза не закрывала. Они у меня знаешь, как были распахнуты... А картины одна на другую наслаиваются...
        Эта женщина в каком-то доме, каких я сроду не видела... Там очень узкие комнаты были. И темные... Ступени каменные... А с улицы... Этот дом был забором, тоже каменным, обнесен... Такие вопли раздавались страшные... Один голос был особенно истошный... Я видела каких-то людей у дома... Потные, лохматые... Женщины визжат, хохочут... Жесты непристойные делают... Мужики как зверье бешеное - тявкают, скалятся... Оргии... Тут же дети чумазые... Одну девочку мерзкий старикан прямо в рот... О, Господи! Она захлебывается... Факелы дымят. А я... Ну, не я, а эта женщина, она напугана... А в доме - гости. Их двое. По виду - нищие, но лица какие-то у них особенные. Светлые? Не знаю, особенные... Муж ее с ними говорит, объясняет что-то, умоляет даже. Потом выскакивает на улицу, к этой толпе... У одного там были длинные желтые зубы, он все челюсть вперед выдвигал и лязгал ею. Другой дергался. А еще один, весь волосатый, он все время чесался, я даже слышала этот звук... И - смех... Они так смеялись....
        Аглая сужасом зажалауши руками. Справившись с собой, заговорила снова:
        - А мне - то есть ей! - страшно. Она слышит, как муж обещает дочек этой толпе вывести. С улицы ничего не слышно - а она слышит! Тут же побежала по дому, ищет девчонок... И найти не может... Из комнаты в комнату, а вопли все дичее, радостнее... Там окошечко крохотное было. Она метнулась к нему - посмотреть. А сердце как ножом скоблят - боль такая! ...Не было ее дочек на улице... Она снова мечется по дому...
        А потом случилось что-то... Не знаю что! Муж: вернулся. Идет к ней. Медленно как-то... Как-то не так. Хромает. Да, он хромой был. Точно. Я видела!
        А на улице вся толпа уже на четвереньках ползает, беспомощно... И у всех глаза белые, вздутые, слепые глаза... И - тихо. Не одного звука не слышно. Только стук ее сердца.


        Аглая, тяжело дыша, наконец, отвела взгляд от картины, бледный слепок которой пыталась обрисовать, взглянула на Мусика. Та спала, положив голову на скрещенные руки, и тихонечко посапывала во сне.
        Пришел Юрчик. Поцеловал Аглаю в маковку, расталкивая Мусика, запел басом
«Ерушалайм шель заав». Мусик просыпаться никак не хотела, Юрчик запел еще громче, Аглая попросила, чтоб он сделал ей горячую пенную ванну.
        Ей было очень холодно, хотя на улице был хамсин.


* * *
        Старик тоже мерз. Его бездвижные ноги были укутаны одеялами. Девушка-филиппинка, плоскодынное лицо которой украшали изогнутые пухлые губы, осторожно помешивала ложечкой чай в тонком стакане с подстаканником. Ее маятникообразные движения раздражали Старика, но он молчал. Капризы не были властны над ним. Он победил их давным-давно - в самом начале своей немощи.


        Болезнь, его редкая болезнь, разрушила кости с той же беспощадностью, с какой каменный жернов размалывает пшеничные зернышки, превращая их в серую муку. Помочь ему не мог никто и ничто. Деньги лишь продлевали мучительность конца, совпавшего с исчезновением родового талисмана. Земной шар с тех пор съежился и движения его в торжественном планетарном окружении стали более хаотичными. Так казалось Старику.
        Увы, Вульфа ждала та же участь...
        Род стремительно и страшно начал вымирать... полвека назад? Пожалуй... Немногим больше...
        ...род, звезды которого сияли на ветхозаветном небосклоне, а имена предков перемежались с именами еврейских царей и пророков в старинных свитках ...
        Предания гласили, что сила и живучесть сыновей рода таинственна и непостижима, они не погибают в боях, не терпят бедствий на море...
        Вокруг этих имен слагались легенды... Века растворились в водовороте времени - а легенды остались. В них говорится о какой-то неведомой охранной силы, помогающей сыновьям рода, и упоминается женщина - Каменная женщина...
        ...род, воспрявший Фениксом из пепла времен в загадочной холодной рыцарской Германии... Всадники его - крестоносцы - облаченные в железо, влекомые памятью крови, скакали по тернистым путям и тропам, дабы хоть на миг припасть губами к Святой земле, земле праотцев. Тому месту, где в незапамятные времена их далеким предком был найден чудотворный талисман у изножья оживающей по ночам скалы ...И они возвращались из гибельных походов невредимыми. Они - не погибали.
        ...нетленными оставались рукописи, живыми - картины, созданные сыновьями рода. Они не сгорали в огне, не исчезали, их нельзя было уничтожить... Говорят, творцам их являлась временами женская фигура в белых покровах.
        ...этот род начал вымирать полвека назад.


        Смерть и немощь поселилась в родовых замках с тех пор, как мощный защитный талисман рода, непостижимый как Идея Сотворения, спас от верной гибели старшего брата Старика - отца Вульфа. Талисман спас его и - исчез навсегда.
        Смерть начала уносить одного за другим сыновей рода. Беспричинно и безжалостно. В тот же год один - самый старший из братьев - покончил с собой перед полотном Рембрандта. Другой брат повесился в одном из мрачных подвалов картинно-игрушечного замка, тонущего в фонтанных отражениях. Не стало Иехезкеля, Иофама, маленького Азарии... В младенчестве умирали одни, другие погибали в материнских утробах... Белая женщина продолжала являться, но - увы! - не для того, чтоб спасти или вдохновить. Теперь ее появление было сопряжено с очередной смертью.
        В конце концов, на ниточке жизни оставалось лишь три узелка: Старик, сам барон, недвижимый уже тридцать лет, и единственный сын его - Вульф, эстет и отменный игрок, с прошлого года начавший сильно прихрамывать в непогоду.


        - Вульф, - позвал Старик племянника. - Сядь рядом.
        Тот закрыл тисненный золотом альбом с семейными фотографиями, аккуратно пристроил трубку на каминной полке, подошел. Поправил одеяло на ногах Старика, присел рядом так, чтоб дяде не приходилось напрягать голос: единственное, что хранило силу в изможденном теле Старика - был голос. Но и эта сила была на исходе...
        - Я тебе не сказал важной детали, - не так заметно, как всегда, катая звуки, сказал Старик. - Фаруда... она вчера гадала на бобах. Она сказала, что один из бобов треснул и развернулся, когда она положила их на юго-восток... Эта Эглая... она о чем-то догадывается... Она... - Старик тяжело и болезненно задышал, подбирая слово, - догадливая... Она, пожалуй, может кое-что... Может... Я таких женщин встречал... У нее на радужной... оболочке... есть отметинка... Особенная... Инквизиторы хо-ро-шо отметинку эту изучили... И руку ее я видел. Там тоже знак начертан... Будь еще осторожнее с ней... Но и время не тяни... Мало времени... Нам нельзя больше ошибиться. Что говорит Давид?
        Давид, тот самый статный, похожий на султана юноша, который водил Аглаю по подземному Иерусалимскому дворцу, был приемным сыном Старика. Его взрастили здесь, в старом Яффо, в унылом особняке, в склепе древностей и горя. Грудным ребенком его подбросила под дверь молодая арабка. Фаруда нашла младенца, выпросила разрешения оставить его в доме, вынянчила. Мальчику дали блестящее европейское образование, ему была завещана существенная доля наследства. Но ни в тайну своего рождения, ни в другие тайны рода он посвящен не был.
        - Давид, когда привел Аглаю в наше иерусалимское хранилище, боялся, что не выполнит поставленной задачи. Эта женщина строптива, и могла быстро уйти. Могла не поддаться ни на одну нашу хитрость... Он знал также, что во второй раз ты уже не выдержишь дороги в Иерусалим...
        Старик кивнул. Эта поездка, первая за десятилетия, чуть не убила его. Но выхода не было: здесь, в доме, Фаруда запретила даже смотреть на талисман. Единственным местом на земле, сказала ей духи, где позволительно ненадолго прикоснуться к реликвии - мог быть только Иерусалим. Поскольку лишь Старик знал тайный код родового талисмана, сокрытый в мистической вязи древних букв, он решился ехать в Иерусалим сам, зная, чем грозит ему дорога. Зная, чего ему будет стоить скрупулезнейшее изучение талисмана-двойника на груди молодой женщины с ведьминскими отметинками в глазах...
        - Чтобы задержать ее, Давид начал говорить на ту тему, что, он знал, ее интересует очень и очень... - продолжил Вульф. - В иврите нет соответствующих терминов, и он говорил с ней на немецком, не спросив предварительно, знает ли она язык Гете. Он знал, что знает... Но не учел, что здесь, в Израиле, на немецком не говорят... Вряд ли ей придет в голову, что ты лично посетил хранилище... Но... У нее аналитический ум. Она, если будет думать об этом, скоро поймет, что все связано... Увы, то, что мы предприняли, не было идеальным вариантом. Мы слишком спешим...
        Старик с трудом поднял голову и цепко схватил собеседника бледно-сиреневым от предночных болей взглядом.
        - Мы не можем знать... когда Каменная... явится. Мы также не знаем, кто из нас - ты или я - кто... первый. Кого из нас завтра не будет... Нет времени...


        Старинные канделябры дрогнули от сквозняка. В узкую щель приоткрывшейся двери проскользнула старая служанка, неслышно составила на поднос малахитовые пепельницы и вазы с нетронутыми фруктами. Учуяв взгляд Старика, подошла и встала напротив, вонзив черные стрелы глаз в пол.
        - Фаруда... На бобу трещина... появилась... вчера... ты сказывала... Объясни, как истолковываешь гаданье... - велел ей Старик.
        - Я спрашивала и мне ответили... - еще глубже дырявя пол глазами, проговорила служанка.
        - Мне было показано три вещи... - старуха теперь смотрела прямо на хозяина. - Аглая была на скалах... Она еще не встретилась с Каменной, но ей осталось сделать всего несколько шагов... Я видела их почти вместе... Она уже в дороге...
        Племянник и дядя скрестились взглядами, и Старик спросил:
        - Фаруда, ты думаешь, если она увидит... Если она увидит... Каменную... Мы не сможем сделать так, как задумали?
        - Она просто женщина, - на секунду презрительно дернув узкий шнурок губ, ответила служанка, и на секунду же ее глаза потухли. Но лишь на секунду. - Она запутается и может все испортить. Она либо уедет к мужу, и мы снова потеряем много времени, возвращая ее сюда, либо... Это еще хуже - из блуда войдет к Вульфу: где страх, там и блуд. А Каменная этого не простит. Ее она не заберет - я знаю наверняка. Но нам - не простит.
        - Скажи точнее, чего ты опасаешься? - желтый воск усталости лег на лицо Старика.
        Фаруда выпрямилась.
        - Я не опасаюсь, я знаю, что женщины отдаются без любви... Она такая же... Повторяю: если она войдет к Вульфу без любви, появившийся талисман утратит связь с пропавшим. Все рухнет. И ты, - она показала на Вульфа пальцем, - пойдешь вслед за всеми. Не сомневайся: за тобой уже послано.
        - Ты говоришь глупости! - Вульф чуть не сшиб голосом старую ведунью, но тут же перешел на тон более спокойный. - Какая связь между якобы мистическими прозрениями этой... этой Аглаи... Которая будто бы может увидеть Каменную... Даже если и увидит, что с того! Каменная ей ничего не скажет. Каменная - не го-во-рит!!! Кому она что сказала!? Мы до всего додумывались сами! Она только приходила время от времени и смотрела скорбно своими мертвыми глазами, унося с собой наших братьев... А любовь... Аглая все равно вернет в нашу семью эту драгоценность! Вернет по доброй воле, как ты и велишь, старуха. Она будет моя и собственными руками повесит мне на шею талисман. Сама! Так будет!
        - Вульф! - служанка, прикрыв ладонью рот, с жалостью смотрела на него. - Сынок! Если в ней будет страсть, а не любовь, никакой талисман не спасет тебя.
        - Какая разница между страстью и любовью? - надменно поднял брови Вульф. - Женщины этого не различают! У них это одно и то же. Они - похотливые самки, которые ползут в объятия любого, обезумев от страха. Молодые - от страха, что они некрасивы и не насытятся, старые - что они уже никому не нужны, а все еще не насытились! Она одинока, и ее одиночество - мой надежный союзник. Аглая будет моей и, даст Бог, даже зачнет.
        - Сядь, Вульф, - приказал Старик. - Помолчи. Фаруда всегда знает, что говорит... Завтра ты позвонишь... Эглае... и назначишь встречу. Предварительно зайди ко мне. А теперь - позовите узкоглазую мою девочку, мне нужно уснуть.


        Аглая, взяв махровое полотенце, отправилась в ванную. Подлив в зефирное одеяло пены холодной воды, открыла дверь и скользнула в голубую чашу. Погладив себя руками по мокрым плечам и обтерев капельки влаги с лица, начала из плотной пены лепить фигурки. Получались какие-то человечки, которых она ставила на пол одного за другим. Человечки медленно оседали, наклоняясь и как будто куда-то, или от кого-то? - спешно убегали. За самой большой и лохматой фигурой теперь уже почти вертикально к полу стояли две маленьких. Последняя скульптурка, изящная и сверкающая, держалась дольше других, не исчезая. Аглая с интересом разглядывала ее...
        Пот, бегущий по загорелой шее женщины, внезапно высох.



        Пустота

        День следующий мало походил на предыдущие дни ее жизни, измененной по чужой воле. Его просто не было.
        Вместо дня вокруг Аглаи долго и неторопливо плавали обрывки часов, тонкие шнурочки минут, светящиеся червячки секундных штрихов. Переходя границу реального времени, она ощутила, что время вонзается в нее тысячью раскаленных игл, не желая отпускать за свои жесткие пределы.
        ...Она медленно шла, не зная куда, по лабиринтам, которые не напоминали ничего.
        Никаких мыслей, никаких встреч.
        Пустота и - ощущение истины.
        Слепота и - полное прозрение.
        День, обратившийся непролазной тьмой одиночества, ночью.


        ...Нет, не ночью, вечером. Чтоб удостовериться, что объективная реальность, невзирая на всяческие ощущения, действительно существует, она посмотрела на часы. Была только половина седьмого... В эту же секунду зазвонил телефон, еще раз доказывая, что плотный мир - действителен, а безграничное вселенское одиночество ее - неправда, выдумка, блажь...
        - Ой, Аглая, я все тебе звоню, звоню... А ты все где-то гуляешь. Говорят же - муж в дверь, жена - в Тверь.
        Тетя Соня, чтоб она была здоровой.
        Через какой-то - маленький - промежуток времени - еще один звонок.
        Алик. Сказал, что не придет сегодня ночевать. Завтра переезжает.
        И в третий раз несносный дребезжащий звук... Аглая выдернула телефонный шнур из розетки и принялась раскладывать пасьянс.


        ВРЕМЯ вернулось. Оно село напротив и предложило сыграть.
        - В какую игру? - спросила Аглая. - В игру причин и следствий?
        - Нет, - ответило ВРЕМЯ. - Нет причин и нет следствий, пока я не ухожу.
        - В чет-нечет?
        - В это играют слабые. У меня всегда «чет».
        Аглая налила чай и поставила его перед гостем. Или гостьей?
        - Я всегда возвращаюсь, - подчеркнуло ВРЕМЯ свершившийся факт.
        - Я заметила, - ответила женщина.
        Подумав, добавила:
        - Ты много чего знаешь, скажи, чья это была пяточка?
        - Пяточка? Да дочки маленькой.
        - Какой дочки? Моей? У меня нет дочки! - запротестовала Аглая.
        - Твоей, не твоей - какая разница. Это была дочка, - ответило ВРЕМЯ.
        - Хорошо, - согласилась Аглая. - А все эти слепые, кто они?
        - Люди, - односложно ответило теряющее уверенность ВРЕМЯ.
        - Люди... - задумчиво повторила Аглая. - Мы тоже люди.
        - И вы - люди, - охотно согласилось ВРЕМЯ. - И вы - слепые.
        - Так мы играем? - спросила Аглая.
        - Нет, - ответило ВРЕМЯ. - Не сейчас. Еще не уточнены правила игры.


        Аглая понуро в одиночестве выпила давным-давно остывший чай, сгребла карты в кучу и прилегла.
        Сна не было. Она попыталась представить себе стадо барашков, которых можно будет долго-долго считать по одному, пока их беленькие невесомые кудряшки не сделаются мягким облаком, подвешенным на крохотном гвоздике за звездочку, и на этом мягчайшем гамаке она не уплывет в царство сна.
        Барашки бежали и бежали в свой небесный загон, Аглая считала и считала их, одинаковых.
        Считала до тех пор, пока один из воображаемых барашков не уставился на нее своими выпуклыми мокрыми глазками и не затряс лобастой головой. На шее у него была подвязана атласная ленточка с большим медным колокольчиком. Барашек тряс головой, колокольчик звенел - все громче и громче... Звон становился нестерпимым. Дзинь-зинь-дзинь. Дзы-ынь.
        - Господи, кого еще нелегкая послала на мою голову? - пытаясь воткнуть штепсель в розетку, соображала Аглая.
        Наконец, справившись в потемках с нехитрым этим делом, подняла трубку. И - услышала...
        - Аглая?
        - Да.
        Она узнала голос. Мягкий, вкрадчивый...
        - Вас беспокоит Вульф.
        - Да, Вульф... Я узнала Вас.
        - Завтра в десять часов утра мы встречаемся...
        - В десять, - повторила Аглая.
        - Дела могут занять весь день.
        - Я приеду. В десять. До завтра!



        Игра без правил

        Десять ноль-ноль. Обшарпанная дверь стариковского особняка. В очередной раз одна и та же ассоциация - синагога в Венеции. Нищета, обмокрость и серость наружных стен, внутри - роскошь.
        Они, Вульф и Аглая, столкнулись на пороге.
        - Доброе утро, - слегка растерявшись, сказала она.
        Он ответил - чуть насмешливо:
        - Через порог не здороваются. А вот сейчас - здравствуйте...

«Какого черта он так смотрит на меня», - подумала Аглая, убирая прядь волос за ухо.
        - Пойдемте к моему автомобилю. Сейчас мы едем в Кейсарию.


        Петля скоростного шоссе, песчаные насыпи, виллы...
        Ажурные пролеты арок, в нишах - мраморные скульптуры сияют холодом.
        Ворота открывает слуга - молодой эфиоп. Другой слуга открывает дверь машины. Аглая с достоинством выходит. Зелень, белизна и синева слепят глаза. Только мозаичная дорожка под ногами. Цветная лента орнамента наконец кончается.
        Вульф поддерживает ее под руку. Спустя несколько мгновений она видит себя сидящей в огромном кресле, улыбающейся, что-то отвечающей сухопарому пожилому человеку в черном френче, наконец - оставшейся в одиночестве и рассматривающей диковинный модерн обстановки. Потом видит, как вкатывается столик с фруктами и винами. Следом за ним - другой, с серебряными супницами, соусниками... К еде она почти не притрагивается, вино не пьет, почему-то все время согласно кивает головой, опять остается в одиночестве, вдруг настораживается из-за каких-то слов вернувшихся и разговаривающих стоя мужчин.
        Те ведут беседу на языке жестов и одобрительных похлопываний, оба настроены благодушно, но вскоре вертикальные морщины на щеках хозяина становятся глубже, он задумчиво почесывает уголок рта...
        Вульф садится на ручку кресла, в котором уютно расположилась Аглая, она слегка выпрямляет спину... Хозяин, вонзая ноги в пол, быстро исчезает в тускло освещенном коридоре. Вульф остается сидеть.
        Аглая чуть запрокидывает голову и видит краешек четко очерченной ноздри и мрачно-темный глаз, зарешеченный ресницами. Сердце ее сжимается.
        Хозяин возвращается. Вульф встает, пожимает ему руку. Тот рассыпается в благодарностях. За что он благодарит Вульфа, Аглая абсолютно не понимает. За удачную сделку? Но даже если это была сделка купли-продажи, то проходила она явно не по общепринятым правилам... Хотя кто их знает, эти чужие правила...
        Половинки ворот сходятся за спинами отъезжающих, Вульф по-прежнему молчит, Аглая, разумеется, ничего не спрашивает. Едут. Пузатые горки «дорожных полицейских» ложатся поперек длинной машины, солнце сквозь затемненные окна ее кажется вычерченным по циркулю.
        - У нас впереди еще встреча, - говорит Вульф.
        - Хорошо, - отвечает Аглая.
        Скульптуры, фонтаны, мебель... Хозяин виллы, еще более роскошной, его толстая жена в пижаме. Вульф - любезный, утонченный, чуть ироничный. ...Он очень красив, этот Вульф... Довольно долго что-то объясняя собеседнику, он не смотрит на Аглаю, но она чувствует, что окутана его вниманием.
        Она сидит далеко, в уши ей льются потоки рассказов хозяйки о стоимости виллы, и оранжереи, и бассейна... Нет! она никак не может слышать, о чем говорят мужчины. Но каким-то образом знает, что те ведут речь о редчайшей книге шестнадцатого века, книга эта находится у Вульфа в коллекции, он не намерен ее продавать, но обмен - возможен... Что это за книга!? Неужели... Она была уверена, что все ее экземпляры были уничтожены, сожжены.

«Уймись, а! - говорит Аглая юркому зверьку - своему любопытству, - какая тебе разница!»
        Но зверек крохотными лапками щекочет ей шею, грудь - он хочет знать, что это за книга. Аглае становится не по себе, из-под выреза платья она вытягивает бирюзовый талисман свой... Когда любуешься на загадочное плетение серебряных буковок и трогаешь пальцами камни, всегда становится легче, лучше, мирская суета отступает..

        - Что это такое, что это за вещь? - вдруг засуетилась, заерзала в кресле ее собеседница.
        Мужчины повернули головы.
        - Это подарок. Талисман. Это - простое серебро... - недоуменно ответила гостья.
        - Какая славная вещь... - как живой тряпичный шар покатилась толстуха на Аглаю.
        Та резко откинулась назад, чтоб, не дай Бог, хозяйка не схватила бы ее украшение вместе с платьем, кожей, кровью.
        - Снимите, я хочу посмотреть эту вещь, - заявила хозяйка, гордо дернув подбородком в сторону молчащих мужчин.
        - Я приношу свои извинения... Человек, который мне сделал это украшение, просил никогда и ни при каких обстоятельствах не снимать его, - ответила Аглая, зажимая талисман в кулаке и видя одновременно, что мужчины поднялись и идут к ней.
        - Ну-ка, ну-ка, любопытненько! У Шушаночки моей очень изысканный вкус. Что это у вас там? - потянулся к ней хозяин виллы.
        Аглая беспомощно посмотрела на Вульфа. Его лицо... Его лицо вполне можно было привинтить к одной из бронзовых безмолвных статуй, стоящих в нишах, - разницы никто бы не заметил.
        Аглая растерялась, да так, что повела себя по модели, вовсе не свойственной ее независимой натуре. Она положила талисман к себе на ладонь и, протянув ее как за милостыней, поочередно поднесла к нависшим над ней лицам.
        Хозяйка схватила чужую вещь картофельными пальцами и начала ее крутить.
        - Это старинная вещь, - сказала она убежденно.
        - Вы говорите неправду. Вы лжете, моя дорогая.
        Аглая еще раз оглянулась на Вульфа. Бронзовая маска его лица протонировалась тонким слоем медного купороса.

«Предатель», - с какой-то странной горечью подумала Аглая.
        Она посмотрела на обступившие ее фигуры и - вспомнила...
        Вот этот... Это он. Это он - в ее иерусалимском подвальном видении - это он смотрел сопливыми глазами на девочку, которую насиловалстарикан. Из маленького бледного ротики девочки текла густая пена, она корчилась на камнях в приступе эпилепсии - а этот - смотрел... И дергался. Это он дергался.
        А тетка... Тетка тоже там была... Она стояла у стены... Она отекшими руками все пыталась поднять свой огромный живот. Живот выскальзывал из рук, хлюпая жиром, она снова тащила его наверх... И - хохотала.
        ...Аглая резко зажала талисман в кулак и столь же резко встала. Взметнулась. Взвилась.
        Фигуры из видения мгновенно спрятались в тела нынешних их хозяев, вернув им облик сегодняшнего дня: женщине - пеструю пижаму, которая была, очевидно, безумно дорогим брючным костюмом, а также испуганный взгляд, мужчине - брюки, рубашку, галстук и взгляд вороватый.
        Аглая села на место, попросила налить ей вина, нечаянно опрокинула бокал, но даже бровью не повела. Спросила разрешения закурить и незамедлительно, не дождавшись ответа, чиркнула зажигалкой. Блаженно затянулась, спрятала талисман, сказала:
        - Мне правда не велено ни при каких обстоятельствах снимать его. Не обессудьте, господа.
        Она еще раз посмотрела на Вульфа. Он тоже курил, дым из трубки окутывал его красивую голову...

«Предатель», - неизвестно на что обижаясь, повторила она про себя.
        И ей очень захотелось покапризничать.


        Примерно через полчаса они уехали. Что было за эти последние полчаса, Аглая абсолютно не помнила: ни как прощалась, ни как провожали их столь нахально самообнажившиеся в ее светлой голове финансовые трюкачи.


        - Аглая! - позвал Вульф.
        Та медленно повернула голову. Море бросило ей в глаза россыпь яркой бирюзы.
        - Давай немножко прогуляемся, - продолжил ее спутник. - Я сам устал от этих людей.
        Аглая удивленно посмотрела на него.
        - Шушана очень экспансивная женщина, невыдержанная, но она действительно знает толк в настоящих вещах. Также... дядя абсолютно не может передвигаться, а у него остались еще очень важные незавершенные дела с этими людьми...
        Он подал ей руку, она оперлась на нее.
        - Маршрут выбирай ты, хорошо? - улыбнулся Вульф.
        Почти всегда, когда Аглая приезжала в Кейсарию, она шла в театр. Театр, сооруженный при царе Ироде, некогда восторженно трепетавший, страстно содрогавшийся, неистово бушующий и, в конце концов, погребший все страсти в своих немых камнях, и сейчас был жив. Он был почти отреставрирован и совсем пуст, когда сюда приходила Аглая...
        Она всегда садилась на одну и ту же скамью и на сквозном ветру давно отгремевших оваций уносилась мыслями в беспощадно древнюю Иудею.
        - Идем в театр, - сказала Аглая, искоса глянув на спутника.
        В эту минуту ветер ничему и никому не подвластного Средиземного моря, как обезумевший от страсти ремесленник, нагло задрал подол Аглаиного платья. Она попыталась опустить подол - ветер грубо и жадно рванул его еще раз и еще... Кружась на месте, Аглая боролась с собственными юбками, летящими вслед за сильными невидимыми руками. Внезапно, как и появился, ветер с моря исчез, оставив тонкие вологодские кружева русской израильтянки в покое, опустив их до кончиков туфель.
        - Фу! - сказала Аглая, приводя себя в порядок. - Какой ветер!
        Внезапно развеселившись, она вспомнила, как ей совсем недавно захотелось покапризничать. Ну, или поиграть...
        К тому месту, где она всегда сидела - через арочный тоннель, по покатым серым булыжникам, по немыслимым слоям чужих следов - она шла с неким чувством предвкушаемого торжества.
        - Садись! - указала она спутнику на место в третьем ряду. Тот послушно сел. Она наклонилась к нему, обвила шею своей загорелой рукой, прильнула губами к самому его уху и тихо начала шептать:
        - Сейчас ты забудешь, что ты - это ты. Сейчас ты... Римлянин? Римский легионер? - заглянула она ему в глаза и тут же добавила. - Нет. Ты не так груб... Ты... Может, ты царь... Царь Соломон?
        Она присела рядом и, притворно умоляюще глядя в темные глаза, прошептала напевно-сладострастно:
        - Если ты царь Соломон, если ты так велик и могуч, как тебя славят... если даже крепкий ливанский кедр не сравним со стволом плоти твоей... если млечные потоки любви твоей заставляют плодоносить даже выжженные виноградники... Дай тайный знак неприступной царице - и она станет покорной рабыней сегодня...
        Вульф смотрел на пустое море, чуть удивленно приподняв брови.
        - Но... Но ты... Ты не оттуда... Ты был раньше... - продолжала Аглая холодно-отчужденно. - Ты был совсем раньше? - внезапно удивилась она. - Еще тогда? Этого не может быть... Это все давно умерло! Или... мне так показалось? Хорошо! Пусть будет так! Ты - оттуда. Из самых-самых... ветхозаветных... времен. И... И - просто мой любовник.
        Аглая, продолжая играть роль падающей сквозь время к своему суженому ведуньи, села у ног Вульфа на белый пыльный горячий камень, и не глядя на него, обратив взгляд в дымящуюся от жара пустоту, заговорила, как-то пристанывая между фраз:
        - Я не могу остаться с тобой... Я больше всего на свете хочу остаться с тобой... но я не могу... Он ждет меня... И - дети... И все уже собрано в дорогу... Пастухи пригнали стада... И тюки навьючены на верблюдов... И сундуки заперты... Мы уйдем..
        Нам надо идти... Так велено... И мы уйдем... Сыпучие пески заметут следы наши... Но ты всегда будешь видеть в этой безводной пустыне мои следы... Душа моя остается здесь, в Ханаане...
        Аглая все больше и больше входила в образ. Вульф все пристальнее смотрел на барханно-желтое море.
        - Я сохраню твой подарок навеки... - почти срывающимся голосом говорила Аглая... - Эта... бирюза... твой талисман... переживет меня, она будет помнить силу... и... нежность... твоих рук, обтачивавших ее... Обнимавших меня... Ласково скользящих вдоль моего тела... Которое не ведало стыда в твоих объятьях... И не знало страха. . И было чистым...
        Аглая повернулась и посмотрела на Вульфа глазами, напитанными темным золотом мечты.
        - Помоги мне подняться, - через минуту как-то чересчур сухо сказала она и протянула вверх руку.
        Вульф рывком поднял ее, на секунду прижав к себе... И тут же рухнул обратно - на квадрат белого камня.
        Аглая испугалась.
        - Что с тобой? - встревожено спросила она. - Помочь?
        Вульф, упираясь побелевшим кулаком в камень, осторожно попытался вытянуть правую ногу.
        - Нет! - резко мотнул он головой.
        Аглая посмотрела на тяжело дышащее море, глубоко вздохнула и поднялась на одну ступень крутой лестницы вверх. Потом еще на одну...


        Ветер свистел, гуляя по каменным этажам бессмертной античности... Аглая была на самом верху амфитеатра, когда почувствовала неодолимое желание оглянуться. Она застыла от силы этого желания - страстного и пугающего. Такого... опасного. И знакомого.
        Она стояла, окаменевшая, и не понимала, что с ней происходит. Ветер, жадно поцеловав ее в затылок, поднял легкие волосы к костру солнца и прижег огненной печатью полуобнаженную спину.


        Всю дорогу обратно какое-то смутное чувство тревоги не покидало Аглаю. Перешагнув порог своей квартиры, она первым делом прослушала автоответчик. Звонил муж. Сообщил, что на днях он подписывает новый контракт; уведомил, что на Ближнем Востоке жить небезопасно (сегодня, например, в Яффо группа арабских подростков забросала камнями автомобиль: убит грудной ребенок, женщина ранена, ее брат при смерти); передал привет тетушке и, наконец, настойчиво рекомендовал получить визу и как можно быстрее перебираться в Америку, к нему. Он ждет.
        Сообщение Аглаю расстроило. В ее планы вовсе не входило ломать ногти, развязывая тугой узел отношений с мужем, а оставлять все как есть... А что есть?
        А что было?


        Было... Был странный изгиб времени позднего лета. Был август. Была тоска. И не было никого рядом. Одиночество холодными каплями дождя барабанило по раскрытому зонтику.
        Порывами мокрого ветра било в лицо. Унылым пейзажем застилало глаза.
        Она вошла в маленькое кафе, мокрая, несчастная. Кофе подали отвратительный, в темное окно смотрел безразличный глаз желтого фонаря, и нагло забарабанил вдруг усилившийся косой дождь.
        Как давно это было...
        В ее жизни было безлюдно. В кафе - тоже. Только в углу, за шатким столиком, сидел какой-то мужчина и с жадностью читал толстый журнал, делая отметки на полях.
        Она наблюдала за ним долго, с интересом.
        Он читал журнал, восхищался, тут же разочаровывался, вновь воодушевлялся. Потом выхватил салфетку, долго в карманах искал ручку, начал быстро записывать.
        Она, направляясь к выходу, мельком глянула в его сторону. Распущенный узел галстука, отсутствующий взгляд... испещренная формулами бумажная салфетка на столе... И - нимб над головой. Так ей показалось тогда.
        Она шагнула в темный провал августовской ночи, пересекла мостовую, ступила на дорогу...
        Свет - слепящий свет фар. Визг - истошный визг тормозов. Боль.
        Только потом она поняла, что боли - не было. Был фантом, страх. Широкая блестящая машина успела сделать резкий зигзаг и исчезла в мокрой стене дождя.
        Он, мужчина из кафе, вызвал такси, отвез ее, перепуганную, к себе домой, сварил вкусный-вкусный глинтвейн, укутал ноги чем-то теплым... Она осталась у него в ту ночь...
        И еще на долгие годы.
        С ним ей было хорошо и спокойно. Она не сразу поняла, насколько это тяжело, когда просто хорошо и просто спокойно. И нет детей...


        Фаруда, узкая, как лезвие складного ножа, склонилась над медным тазом. Острой костяной палочкой она чертила треугольные знаки на ступнях Вульфа, погруженных в воду, и шептала слова древнего умершего языка. Потом разогнулась, достала из кожаного мешочка, висящего на груди, щепотку бурого порошка, бросила в воду... Вульф вскрикнул. Старуха начала зачерпывать воду пригоршням из таза и выливать осторожно в медный кувшин с длинным, расширенным кверху горлом. Шептать она не переставала, время от времени поглядывая в изможденное болью лицо, видя в нем те же резкие черты, те же родовые приметы, что у Старика и его брата - барона фон Либенштайна.
        - Фаруда, - тихо позвал ее Вульф.
        Она продолжала свой монотонный ритуал.
        Вульф откинул голову на спинку стула и как будто заснул.
        Кувшин наполнился. Из кармана фартука служанка достала ржавый гвоздь и, трижды нарисовав им в воздухе спиралевидный знак, бросила в кувшин - острием вниз.
        - Фаруда, - еще раз позвал ее Вульф, не открывая глаз. - А что с той престарелой, у которой я купил часы? Она жива?
        - Жива, - односложно ответила служанка.
        - Ты ей отнеси денег, я дам.
        Фаруда молчала.
        - Ты сделаешь, как я хочу? - просяще спросил Вульф.
        - Нет! - жестко ответила старуха.
        - Почему? - чуть расслабляя тело, из которого начала уходить боль, простонал он.
        - Почему я должна относить ей деньги? - взвилась Фаруда. - Она на них ничего не купит - у нее все есть. Она их не сможет никому отдать - у нее нет никого. Она сгноит деньги, засунув между ног.
        - Откуда она знала про то, что дни сочтены?
        - Оттуда, откуда все знают, когда видят Смерть.
        - А ты... Ты... видела?..
        Служанка взяла кувшин и направилась к двери, плотно закрыв ее за собой.


        Придя на кухню, где стояла угрюмая мебель и жили духи, она открыла дверь резного дубового буфета. Неся впереди себя кувшин, шагнула в темноту пахнущего плесенью и ведущего куда-то под землю коридора.
        Она шла минут десять вниз, потом еще дольше поднималась по сырым ступеням. Ступени с чавканьем поглощали узкие следы, мрак слизывал еле слышные шорохи. Наконец Фаруда оказалась в доме, на разрушенных стенах которого сидели кошки и лунные блики. В провалившемся углу одной из комнат острой лопатой она вырыла ямку и вылила туда ровно половину воды из кувшина, шепча заклятье.


        Белая тень отделилась от противоположной стены, вонзенной одним краем в густое беззвездное начало ночи. Отделившись, тень осталась стоять на месте. Она, бесплотная, слабо шевельнулась и ожила.
        Фаруда, стоя на коленях спиной к гостье, договорила заклинанье до конца, забросала ямку руками, медленно выпрямилась и, не оборачиваясь, спросила:
        - Это ты?
        Легкое дыханье прикоснулось к закрытому платком затылку ливийки.
        - Ты можешь еще подождать?
        - Могу, - ответила Смерть голосом вместо дыханья. - Я все могу.
        - Ты... подождешь?
        - Я не жду, я или прихожу или не прихожу.
        - Ты придешь за ним?
        - Приду - я всегда прихожу, - ответила Смерть.
        - Я спрашиваю, придешь ли ты, когда он так молод.
        - Для меня возраст не имеет значения. Мне - все равно.
        Душный воздух сентябрьской ночи вялыми безвольными пластами ложился на каменные полуразбитые квадраты пола и вжимался в них, содрогаясь от падающего холода.
        Фаруда знала, что нельзя поворачиваться.
        Но она знала и другое.
        Она знала, что гостья из стены... Смерть... скучающая вестница земных итогов... могильная пророчица и беспрекословная исполнительница собственных приговоров... имеет одну... слабость.
        Иногда она любит играть не по правилам.
        И чем смелее игрок, тем он неуязвимее, и тем большего он может добиться. Разумеется, лишь на время.
        Фаруда медленно повернулась и плеснула в стену остатки воды из кувшина.
        Стекающие со стены колдовские щупальца рисовали на стене знаки...
        - Знаки удачи, - читая их, прошептала Фаруда.
        На мгновенье низко висящий янтарный булыжник луны покрылся яркой лазурью и мертвые камни разрушенного дома шевельнулись, сдвинутые молодым женским смехом развеселившейся Смерти.
        Обессилевшая Фаруда присела на ступеньку и тихо затянула тягучую благодарственную песнь на понятном только ей одной языке.


* * *
        Аглая достала шкатулку, кучей вывалила на стол цепляющиеся друг за друга сережки, перепутанные бусы, кольца, перстеньки и браслеты и принялась за работу.
        Распутала бусы. С трудом, но распутала. Бусы - не кармические завязки. Начистила обручальное кольцо, которое никогда не носила, разве что в первый год замужества. Вспомнила, как муж дарил подарки. Усмехнулась. Примерила колечко. Со вздохом отложила в сторону. Дорогие подарки других мужчин, которые тоже мечтали когда-то надеть на ее безымянный палец простой золотой ободок, чистила не так тщательно, поскольку не любила их. И тоже - не носила.
        Уложив украшения обратно, она отодвинула от себя костяную шкатулочку и сняла талисман.
        Увесистый серебряный треугольник его с двумя крепежными дужками положила в центр ладони. Знаки, вырезанные по углам, по форме чем-то напоминали бобы, только очень узкие. «Бобы» были словно живые и каждый раз, казалось, меняли не только контуры, но и месторасположение, то приближаясь, то отдаляясь от вмонтированных в центр талисмана трех бирюзовых пластин разных оттенков.
        Сами пластины были инкрустированы золотыми, направленными в противоположные стороны спиралями, а на обратной стороне талисмана плотными рядами, как небесные воины, лучились тонко выгравированные буквы древнего алфавита.


        - Серебряная пластина, дужки... Окно в залежи легенд и загадок... Два искривленных временем до неузнаваемости вопроса... - шептала Аглая. - Знаки - сквозные. Что они значат, почему так подвижны в своей неподвижности? Так не бывает!
        Бирюза. Синяя, обнаженная, чистая. Как небо в раю для двоих.
        И эти золотые ниточки-спирали - тоже символ. Чего? Почему они так струятся вслед себе и - навстречу?
        И буквы, так похожие на ивритские. Алеф - летящий к неземным солнцам божественный дух. Бет - творящая мир сила. Гимель - путь постижения.
        Алеф, бет, гимель... - корни жизни, корни душ, сплетенные воедино...
        Никогда ничего понять Аглае не удавалось, несмотря на некий набор эзотерических знаний и мощное интуитивное постижение сути вещей. Сам Юрка ни разу ни на один вопрос по поводу талисмана не ответил. Только вот на днях сказанул что-то маловразумительное... Про миры и про женщину...



        Догадки

        Утром, перебирая платья в шкафу, Аглая с удивлением поняла, что ее гардероб требует обновления. Выдвинула ящик с нижним бельем. Переворошила нежно пахнущий ворох... Что-то ее насторожило. Она заглянула еще в один ящик, в другой и поняла, что жилец Алик, убравшись к едрене фене, вместе со своим скарбом прихватил ее трусики. Те самые, в которых она была, когда нечаянно решила, что ей для тонуса нужен мужчина. Никакого тонуса не случилось, а теперь вот - и трусов нет. Между прочим, с бельгийскими кружевами.
        - Фетишист несчастный! - сказала Аглая, задвигая ящики коленкой.
        Сомнамбулически бродя по пустой квартире и умиротворяя себя изо всех сил, она вдруг почувствовала, как льющийся из окон свет распрямляет ей плечи и осторожно лепит невидимые крылья. Неожиданно для себя она запела.
        Свивая в горле грустную незнакомую мелодию, звуки странно и уверенно текли, наполняя пространство комнаты высокими нотами блаженства. Она пела, обхватив себя руками и закрыв глаза - нагая.
        И очень хрупкая, как ей показалось... Она пела и ощущала, что это не она поет. Вернее, она, но другая, совсем не здешняя, явно моложе себя... Эта женщина была напитана... до самого края, до самого донышка души... любовью... до самых пяточек - лаской.
        Чувство, что ее - теперь уже именно ее! или все же ту - другую? - держат чьи-то сильные руки и гладят... освобождая от неволи... унося на волнах мутнеющего сознания память о долге... опутывая ожерельями сладкого греха... укутывая пурпурными шелками страсти... это чувство было столь сильным, что Аглая заставила себя на миг открыть глаза... Огляделась недоуменно. Убедившись, что рядом - естественно! - никого нет, вздохнула и... отдалась пленявшей ее силе.
        ...В зените неудержимого падения в беспредельность восторга она услышала сотрясаемый набатами счастья долгий стон. Свой? Или этой инородки с диким табуном вьющихся волос, скачущим по скользким от пота плечам?
        ...Сквозь абсолютное бездыханье тишины полились жужжащие звуки полдневного солнца и далекое блеянье овец...
        Она почувствовала, как дрожащие сильные руки отпустили ее... пробежали по спутанным волосам... подняли их... тронули шею... Она ощутила прикосновение к влажной коже какого-то тяжелого предмета, и еще раз - последний - жар губ, испивших ее до конца.
        Она... она ли?.. проскользнула ладошкой - чуть более жесткой и узкой, чем ее собственная - к неведомому дару, все еще не открывая глаз... Она гладила металлический предмет, пытаясь на ощупь угадать, что это...
        Она вздрогнула от невероятной силы, вложенной в талисман - силы любви.
        - Это мне? - спросила она пересохшими губами.
        - Тебе, - ответил печально и тихо голос. - Я сделал это тебе... Вы уйдете... Вам надо уходить... Я хотел, чтобы ты была защищена... Постарайся не снимать этот оберег никогда... Скажи Лоту... Придумай... любимая... что ты скажешь Лоту... Но не снимай талисман... никогда.
        Аглая открыла глаза и, пошатываясь, добрела до кресла. Села, уткнув голову в колени... Нащупала сделанный ей Юрием Гольдштейном талисман, провела по нему пальцами, зажала сильно в кулаке... Вздрогнула всем телом.
        Это был тот оке самый талисман!
        Вернее, нет, не тот же самый. Это был ее талисман. И наяву, и в этом эротическом полусне, который она видела про какую-то другую женщину... Надевшую ее загорелую кожу... разбудившую ее желания... и... предающуюся греху под палящим солнцем... Конечно, греху! У нее - муж...

«Интересно, как правильно сказать, - подумала очень серьезно Аглая, - предающуюся греху или ее, Аглаю, предавшую греху? Этому соитию в безумстве жары? ...Как тот... ремесленник... или пастух, Бог его знает! - этот страстный любовник-ювелир назвал мужа? Лот?»
        - Спятила! - накрутив больно волосы на кулак, обратилась к себе во втором лице Аглая. - Ты совсем спятила! Какой грех? Чей муж? Любовник какой-то! У тебя нет любовника. И сто лет не было! Сублимация! Или как это правильно называется?! Вчера, там, в кейсарийском театре... Ты начала... обольщать постороннего мужчину..
        А как это еще называется? Ты шептала ему в уши неприлично-страстные слова про член ливанский... Тьфу! Кедр! Ты, записав его в Соломоны, обещала быть покорной, как рабыня. Рехнуться можно! А потом объявила, что он твой возлюбленный, а вовсе не римский легионер. И пела ему сладкие песни заунывные про Ханаан, и сыпучие пески, и... Понятно, почему он встать не мог!
        Аглая не двигалась. Обличая себя, она все же понимала, что с ней происходит что-то необычное. Что все эти ощущения, видения... Это не плод фантазии одинокой женщины - она была готова поклясться. Это иная реальность, дверь в которую приоткрылась. Или кто-то приоткрыл ее... Мысли потекли вспять, в обратном порядке отсчитывая дни. ...Из разбросанных по осколкам видений, из безумных, невесть откуда взявшихся картин... из этого... Содома с Гоморрой... Иерусалимского... из черных скал... летящих с неба камней... из грохота и воя... из блеянья овец... из этой страстно-блаженной минуты, вознесшей ее - нет! Ту, другую, любящую женщинув объятья единого бога Счастья... из всей этой галиматьи последних дней начало что-то складываться. Не похожее ни на что и очень похожее на...


        - Спишь? - не здороваясь, спросила она Юрчика.
        - Нет.
        - Врешь?
        - Вру, конечно.
        - Скажи, ты хорошо помнишь историю Лота?
        - Аглаюшка, может, ты лучше вечерком позвонишь, дешевле будет.
        - Нет.
        - «И праведник шел за посланником Бога, огромный и светлый, по черной горе...». Анна Ахматова. Поэтическое осмысление 19-го пасука книги Бытия. Продолжи, Аглаюшка.
        - «Но громко жене говорила тревога: не поздно, ты можешь еще посмотреть на красные башни родного Содома...»
        - Верно, милая. «Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столбом». Бедная женщина!
        - Кто, она?
        - Нет, Аглаюшка - ты.
        - Почему?
        - Почему-почему. С утра раннего твоя головушка опять разными глупостями забита. Ну на что тебе этот старый маразматик сдался?
        - Почему маразматик? Говорят - праведник.
        - Аглаюшка, когда его дядюшка родной Авраам своего сыночка Ицхака зарезать собирался, это он исключительно из любви к Богу сделать хотел, правильно? Правильно. Стало быть, воистину праведник. А этот, блин! Жить, когда с Авраамом разосрался, решил в Содоме, а не где-нибудь! Людишки тамошние жировали, так как ни хрена налогов эйламскому царю Кдарлаомеру не платили. И Лоту так захотелось пожить, налогов не платя... В этом городе, Сдоме этом треклятом, нищих не было, ибо законом было определено: каждого нищего - взашей! Не кормить, не поить. Иначе - казнь. А оргии групповые никоим образом не пресекались. Отнюдь. Особенно в Содоме с Гоморрой. Остальные три города пятиградия - Адм, Цваим и Цоар - те чуток потише были... Ты слушаешь меня, Аглаюшка?.. Слушай, милая, если спросила про праведничка-то библейского...
        Она и так слушала, надеясь с чужой помощью выпутаться из тонкой сети внезапных прозрений.
        - Он че, гад, сделал, когда ангелов домой привел? Ангелы-то - что Рафаэль, что Габриэль - они, знамо, нищими представляться любили. Путниками, так сказать... Толпа, прослышав про беззаконие такое наглое, собралась под его домом и орать стала, что хочет странников поиметь. Трахнуть то есть, по-нашему говоря. Так что он сделал, а, Аглаюшка? Он сказал, нет: гости - это святое для моего дядюшки Авраама, супротив этого не пойду. Но тут у меня, мол, девки в доме есть. Молоденькие, хорошенькие, мужиков еще не знавали - дочки мои. Я сейчас вам их выведу, говорит, телочек своих, что хотите, то и делайте с ними. Насилуйте, милостивые господа, сколько вашей душе угодно. Хоть до утра, хоть до смерти. Хорош гусь? Кто ему какое указание свыше давал? По собственной инициативе, сука... Без всякого указания Божьего!
        - У него две дочери было?
        - Две. Обе девственницы. Это точно. Они потом своего папашку в пещерке изнасиловали, напоив вином как цуцика. Еще две, кое-где написано, замужние, с мужьями отдельно жили. Но это детали... И читал я в какой-то книжонке, что, вроде, еще одна дочь была, которой раз взбрело в голову нищего подкармливать. Это уже в Сдоме было, но еще до погрома, Господом учиненного. Так ее на костре сожгли за противозаконный акт. Хотя, мне кажется, проще было бы в смоляную яму запихать и там факелком подпалить: в Иорданской долине этих ям смоляных как собак нерезаных было... Ее вопль на содомян, есть версия, и был услышан Господом... Громко, видать, вопила, сердешная, на костерке-то... Вот Господь и решил, говорят, по горячим следам эту проверочку организовать.
        - Юрка, а жена его...
        - Что жена? Жена как жена... Одни говорят, что сама Лота заложила, проболтавшись, что в доме гости. Это когда он ее, якобы, за солью к соседям послал, чтоб жрачку посолить. Другие... Да много всяких версий... Ачто тебе она сдалась?.. «Кто женщину эту оплакивать будет?»... Сама-то Анна Андреевна оценила эту - «отдавшую жизнь за единственный взгляд». Потому что по существу такой же была... Редкая женщина...
        - Кто?
        - Ох, Аглаюшка... - вздохнул Юрка. - Ты - тоже... Когда приедешь-то, милая? У меня для тебя подарочек есть.
        - Не знаю. Я занята. Старик попросил кое о чем.
        Юрчик хмыкнул.
        - Он попросил сопровождать его приехавшего из Германии родственника на деловых встречах... Сколько этот визит продлится не знаю, но недолго, может, месяц.... Они, думаю, хотят приобрести какие-то драгоценности для фамильной коллекции... Все замечательно, только вот... Зачем я им?.. Тут что-то нечисто... Что-то не так. Может, показалось... Думаю, что показалось, да? ...Юрчик!.. Алле!.. Гольдштейн!..
        - Да, Аглая.
        - Ты чего замолчал? Я думала, со связью что-то случилось... Все в порядке?.. Ты чего опять замолчал? - Аглая насторожилась. - Я тебя хотела еще кое-что спросить, эй!
        - Да, Аглая. Что?
        - Я вчера талисман чистила... Знаешь, бирюза цвет изменила, мне показалось. Она как бы поблекла... Или выгорела... Я знаю, что если камень меняет цвет, - это плохо, да? К беде?
        Юрчик молчал. Но Аглая слышала, как он затягивается сигаретой и поэтому больше не дергала друга, терпеливо дожидаясь ответа.
        - Что я тебе скажу, Аглаюшка... - наконец-то произнес он. - Ты эти глупости не слушай. Тебя они не касаются... Говорил: не снимай талисман, вот и не снимай. И старайся, чтоб никто чужой его не видел. Это твоя вещь. Только твоя. Для тебя сделана.
        - Юр-ка... - нерешительно протянула Аглая, но так и не рассказала о вчерашнем случае на вилле.
        Друг тоже безмолвствовал какое-то время, потом спросил:
        - Аглая, слушай меня. Ты когда моешься, талисман снимаешь?
        - Не-ет...
        - Смотри, бирюза относится к триклинной сингонии, пинакоидальному виду симметрии, она имеет по существу пористую структуру. Поэтому ее, в принципе, надо беречь от действия воды, которая, проникая в камень, может неблагоприятно повлиять на его оттенок. Поняла?
        - Хоть ты и ругаешься матом, но поняла, - ответила Аглая. - Мне что, теперь не мыться?
        - Мойся, Аглаюшка, на здоровье, но, если можешь, не намыливай талисманчик мочалкой, пожалей его... Мыльная пена может сильно зазеленить камушки. И будешь ты ходить со шбабекой на шее из-за своего усердия. Непомерного...
        - С чем!? - возмутилась Аглая.
        - Шбабека, Аглаюшка, это самый низкий сорт бирюзы, в которой железа полно...
        - А у меня что?
        - А у тебя, лапонька, исхаки. Ты думаешь, я тебе вещи из дерьма делаю? - нравоучительно промурлыкал Юрчик и мелко-мелко засмеялся.
        С Вульфом, который позвонил ей, когда она домывала посуду - о! как она летела к телефону! - договорились, что он заберет ее вечером.
        Весь день Аглая ни о чем не думала. Так, о всякой ерунде, к ее истинной жизни отношения не имеющей: о счетах... текущем кране... тряпках, которые надо купить, пока в разгаре конец сезона и объявлены такие огромные скидки... о подарках друзьям и знакомым на этот ярко-летне-осенний еврейский Новый Год... который вовсе не похож на настоящий - с тающими на горячей коже снежинками - этими маленькими ледяными королевами, гибнущими во имя...
        Во имя чего? Во имя такой же призрачной, как и они сами, любви к... огню?.. Глупости.
        Все - глупости. И счета, и - снега. В этом подсудном мире глупо и безнадежно все.


        - Глупости, все глупости, - напевала Аглая, запирая дверь за собой на два оборота.
        Она кивнула Вульфу, уселась поудобнее, нашла джазовую волну и унеслась на причудливых потоках импровизаций в мир, где из чувства не делают призраков. Туда, где из песчинок нежности выстраиваются замки любви и дарятся любимым. Она вторила душой саксофону до тех пор, пока автомобиль не остановился у какого-то особнячка в южном Тель-Авиве.
        - Аглая, мне надо предупредить тебя... - сказал Вульф, с трудом припарковавшись.
        - Я слушаю, - рассматривая серую штукатурку старого дома, трещины, перекосы, слепые окна у самой земли, ответила Аглая. - Я слушаю.
        - Дом, в который мы сейчас придем - это нехороший дом. Там живет человек очень больной. В доме неприятный запах, все пропитано старостью. Но мне хочется помочь этой женщине. Я мог бы подняться туда один. Но... лучше, если ты будешь со мной. Ты объяснишь старухе, что мы... мы из общества жертв Холокоста. А деньги, что ей вручаем, это компенсация за ее страдания...
        Аглая удивленно посмотрела на Вульфа, пожала плечами и двинулась за спутником к темному подъезду. Вытертые каменные ступени похотливо липли к подошвам гостей. Железные перила, покрашенные синей краской, щерились ржавыми ртами заломов и разрывов.
        Чувство брезгливости одолевало Аглаю, но она уверенно и спокойно поднималась вслед за высоким, импозантным, одетым в белое мужчиной. На миг и без всяких эмоций она вспомнила свое иерусалимское приключение...


        - Это здесь, - сказал Вульф.
        Дзинкнул колокольчик - «дзинь!», и в гостей полетели стоны и причитания. Аглая увидела: у дальней стены большой комнаты - высокая кровать с шишечками, на тумбочке - захватанный фарфоровый бокал. В пестрых тряпках простыней и россыпи подушек - сучащая ногами старуха. Старуха, увидав гостей, как-то сладострастно задышала, часто-часто... Покрытые пеленой глаза ее прояснились, приоткрывая зеленеющую муть алчных желаний.
        - Пришел, пришел. Пришел, голубчик, - зашамкала беззубым ртом старуха. - Что, часики-то, идут? Часики-то хорошие, надежные... Идут часики-то?
        - Идут, - хмуро ответил Вульф.
        - Да вы ближе, ближе подойдите, - начала двигаться по кровати старуха. - И эта пусть идет. Ишь, какая! - указала она на Аглаю.
        Та подошла к кровати, оглянулась, куда бы присесть. Вульф тут же пододвинул ей венский стул, сам сел на колченогий табурет.
        - Ну, рассказывай, - обратилась к Вульфу старуха, продолжая с детской наглостью рассматривать Аглаю.
        - Мы пришли по делу, - сказал гость и тоже посмотрел на Аглаю. Она вздохнула и как можно более естественно сказала:
        - Мы принесли вам деньги, которое немецкое государство выплачивает людям, пострадавшим...
        - Не-мец-кое госуд-арство, - зашевелила старуха головой. - Немец-кое государство..
        Немцы, что ли? У-у-у! Проказ-ники! И много денег?
        - Много, - сказал Вульф.
        - Врешь! - вяло тявкнула на него старуха. - Много денег не бывает. Много греха и крови из-за денег бывает, а денег - нет.
        Вульф достал из портфеля пачку немецких марок. Потом еще одну.
        Старуха закрыла ладонью глаза и кокетливо отвернулась, подглядывая из-за растопыренных пальцев, словно любопытная девица, впервые видящая напряженный мужской торс.
        - Аглая, положи это на тумбочку, - протянул спутнице пачки старухин благодетель.
        Та попыталась пристроить их понадежней среди беспорядка.
        - Только какао мое не пролейте, - еще более кокетливо сказала старуха, указывая на бокал, и захихикала. - Мне моя Машенька каждый вечер какао варит...

«А я решила, там твои зубные протезы лежат», - тоскливо подумала Аглая и, сдвинув большую коробку рассыпчатой пудры, уложила пачки одна на другую.
        Встала. Вульф тоже. Попрощавшись, быстро пошла к выходу. Спутник догнал ее у самой двери... Но в этот момент старуха шумно заворочалась в кровати.
        - Вернитесь, вернитесь, - звала она. - Прошу вас - сейчас - не уходите.
        Аглая повернулась и осторожно, как кошка, пошла в сторону стонущей, одинокой старухи, думая, не вызвать ли «амбуланс».
        - Позови его! - вдруг очень тихо и - не шамкая, не слюнявя - шепнула старуха, кажется, даже подмигнув слезящимся глазом с вросшими внутрь ресницами.
        Аглая вернулась к Вульфу, сказала, не глядя на него, что здесь им надо остаться еще. Они снова подошли к полубезумной старой ведьме.
        - Дай деньги сюда, дай шекели, - приказала старуха.
        Вульф взял пачку с тумбочки, положил в цепкую лапку. Лапка сжалась и молниеносно спрятала добычу под хозяйку. Вульф, глядя в сторону, снова протянул деньги. Вторая пачка была засунута за слабую резинку зеленых с попугайчиками старых шаровар, куда-то между ног...
        Старуха прикрыла глаза и долго сидела так, отдыхая.
        - Девке я ничего не дам, - вдруг сказала она. - Ей другие дадут. А тебе... - она показала пальцем на Вульфа, - а тебе... А для тебя у меня есть кое-что.
        Она долго шарила под подушкой, прикрыв лицо косматыми бровями, потом протянула Вульфу что-то, завернутое в дряхлые кружева.
        - Дома посмотришь, - зыркнула она мутным бутылочным стеклом. - Дома! Идите!
        Гости начали пятиться, а старуха вовсе упала в бред. Расчесывая себе грудь до крови, она все повторяла и повторяла:
        - А ведь обману я их сегодня! Они думали - придут - а у меня ничего нет! А-а! Немцы - говорит! Придут - а я им: выкуси, выкуси, выкуси! В их поганые пасти кину шекели, сожрут, не подавятся! У, уставились, овчарки!
        Гости, осторожно прикрыв дверь, спускались по той же пропахшей разрухой и мочой лестнице, а старуха продолжала упиваться только что одержанной победой над чем-то ей одной ведомым:
        - Пришел, - раскачивалась она, как обрывающий крепление маятник. - Пришел, принес денежки... Не зря тогда ему секретик открыла... Не зря, Зильда! Ты хоть старая, но из ума еще не выжила. Пусть они, греховодники, что хотят думают... На часики купился, думал, дешевые... Часики-то и помогли. Довели его, голубя... Ничего, еще явится... А девка-то хороша... Таких приметных любили... эти... немцы поганые...


        Аглае казалось, что мелкие твари старухиного бреда ползают и ползают по ее телу. Вульф как будто хотел еще объяснить что-то, но молчал.
        - Ты устала? - наконец спросил он.
        - Я на работе, - сухо ответила женщина.
        - На сегодня ты свободна... Хотя... Я хотел бы пригласить тебя поужинать. Если...
        Аглая подняла брови. Ей вовсе не хотелось домой... Но и...
        Понятно, что за такие мученья, как сегодня, - за этот чужой бред: кровати с шишечками, лазанья в штаны, какао с челюстями, - она заслужила хотя бы вкусный ужин. Скажем, запеченного на вертеле рябчика под абрикосово-фундучным соусом с миндальными россыпями риса? Или просто янтарную стерляжью ушицу? Или, на худой конец... Впрочем, есть не хотелось. Хотелось помыть руки и выпить крепкого кофе.
        И, почему-то, - да, именно так! - хотелось хотя бы еще немного побыть рядом с этим мужчиной, голосом которого ей однажды - с потолка! - сказали... Весьма спорную вещь сказали, однако.
        - Нет, я домой, - ответила она и - вспомнила...
        Вспомнила что-то... неуловимое. Но явно бывшее в ее жизни... Это... да именно это выражение, именно так поднятую бровь, абсолютно такой же взгляд - она уже один раз видела. Точно, видела! Где?
        - Хорошо, едем в ресторан, - резко изменила курс Аглая. - Нет, в маленькую кафешку, где ни людей, ни музыки.


        ...Вульф смотрел на Аглаю, которая беспрестанно курила и думала о чем-то своем.
        Она заказала кофе, но не выпила его. Потом попросила коктейль. Затем сказала, что голодна. Он предложил ей выбрать рыбу, которая - она заявила - слишком костлявая, хотя он всегда полагал, что этот вид как раз и не имеет мелких костей.
        Она попросила принести еще кофе, отодвинув чашку с остывшим.
        - О чем ты думаешь? - спросил он, накрыв ее руку своей.
        Она вскинула глаза, и, сверкая яркими точечками опрокинутых внутрь вопросов, долго смотрела на него. Наконец, спросила.
        - Что ты хочешь от меня? - раздельно произнося каждое слово, спросила она.
        - Я? - переспросил он.
        - Ты! - грубо ответила Аглая.
        - С чего ты взяла? - попытался удивиться он.
        - Я? - возмутилась Аглая. - С чего я взяла? С потолка!
        Вульф растерянно улыбнулся.
        - Так, я слушаю, - торопила она собеседника.
        - Аглая, я не понял твоего вопроса, - ответил он. - У дядюшки есть...
        - Я спросила, что - ты! - хочешь - от меня? Непонятно?
        - Нет, - мягко мотнул головой Вульф.
        - Нет? - переспросила Аглая. - А мне - понятно.
        - Что тебе понятно? - переспросил он.
        Аглая блефовала, но видела, что и сидящий напротив в раскованной позе человек - тоже... Тоже блефует. Вот только почему? Что ему от нее надо? Откуда она его знает?
        Она спросила наугад:
        - У твоего дядюшки есть ковровый магазин в Иерусалиме?
        - У него много всяких магазинов. Наверное, есть и ковровые, - спокойно ответил тот, про себя вспомнив недобрым словом приемного дядюшкиного сына Давида, которому доверили незаметно задержать Аглаю на два часа - всего на два часа! - чтоб Старик сам - своими глазами! - мог удостовериться в идентичности талисмана, висящего на шее этой симпатичной русской, тому, другому, что был когда-то символом и залогом процветания рода. Талисману, с потерей которого начали возводиться один за другим сырые семейные склепы.
        - Мне не нравится это место, - сказала Аглая.
        - Мы можем пойти в хороший ресторан, - предложил ей Вульф.
        - Да, пожалуй, я действительно голодна.


        По сверкающему вечернему Тель-Авиву, вдоль машущих рекламными щитами улиц они ехали в сторону моря.
        ...Аглая указала на столик в центре зала и, не читая меню, заказала парочку самых дорогих блюд.
        Время двигалось как-то зигзагообразно, словно убегало от гончих собак.
        Ей казалось, что она слушает Вульфа, но он практически ничего не говорил. Она что-то рассказывала сама, но, хоть убей, не помнила, что.
        В ресторане начали появляться люди.

«Свои», - узнала Аглая по одежде, выбору спиртного и манере чокаться.
        Все туже затягивались петли бегущего времени. Все отчаяннее пыталась Аглая связать хоть что-нибудь воедино. Голос, Содом и Гоморру, женщину, на медово-липкой коже которой висел ее талисман... Она искала в глазах сидящего напротив мужчины хоть какой-нибудь ответ.
        Но там были только отблески огней, сияющих в потолочных люстрах, очень похожие на зевы костров.
        И - жажда прикоснуться к ее внезапно потрескавшимся губам. Это Аглая видела хорошо: в таких вещах она не ошибалась. Она только не могла понять, в какой момент все так сильно перевернулось в их отношениях. Там, в Кейсарии, ничего подобного не было. Не только с ним, с ней - тоже. Не в берлоге же полоумной старухи произошла эта незримая метаморфоза...
        Она вышла в холл. Там курил дорогую сигару большой золотой телец из-за столика напротив. Он оценивающе рассматривал ее в отражении стенного зеркала, перед которым она вертелась, выискивая собственные дефекты. Медленно и раскачисто подошел, хлопнул рукой по плечу, сказал по-русски:
        - Чего ты с этим жмуриком скучаешь? Двигай к нам за столик, повеселимся.
        - Ты думаешь, мне с тобой будет приятнее? - заинтересованно спросила она, рассматривая пуговицу на его еле сходящемся пиджаке.
        - Понятно, - самодовольно ответил поросеночек (так его при ближайшем рассмотрении увидела Аглая).
        - А я - не знаю, - развела Аглая руками и упорхнула.
        Оркестр выскрипывал танго. Аглая ковырялась вилкой в огромной тарелке салата с пышными листьями хасы и какими-то древесными палочками. Она не пила - голова и без того кружилась, и внутренний стержень, который обычно был жестко зафиксирован и делал только вращательные движения, пусть и лихорадочно-быстрые, начал клониться тонким веретенным концом в напротив горящие глаза.
        - Можно вашу даму?
        Поднахрюкавшийся поросеночек был все-таки хорош. Прост, незатейлив и производителен. Такой сначала танцует, потом, без лишних движений, имеет. Всегда и сразу платит: ласковым словом или деньгой. Смотря что есть в наличности на сегодняшний день. А самое главное - не склонен к иезуитству.
        Вульф посмотрел на Аглаю, та легко встала и, напевая на ходу, пошла в еще незаплясанное сегодня пространство. Смычки скрипок вошли в ее жилы, и она красиво и потактно протанцовывала все разгорающуюся страсть...
        Партнер, держащий ее в объятиях, тоже очень старался и оказался не так неуклюж, как можно было бы предположить.
        Музыка смолкла, и Аглае было сделано предложение:
        - Давай с тобой сегодня покувыркаемся?
        Аглая, не задумываясь, ответила:
        - Это тебе будет очень дорого стоить.
        - У меня есть деньги, - обрадовано похлопал себя по левой груди Коленька, не заметив, как оказался в одиночестве.


        ...В глазах Вульфа дыбилось недоумение. В Аглаиных сияла невинность.
        - Пойдем, - предложил он, отодвигая тарелку.
        - Нет, - отмахнулась женщина, - я голодна.
        Принесли мельхиоровую чашу с горячим. Аглая задумчиво рассматривала клубящийся над крышкой пар.
        С пузатой бутылкой в руке к столику направлялся вытертый от пота и причесанный танцор.
        - Можно? - спросил он, плюхнувшись на стул.
        Аглая быстро положила свою руку на руку Вульфа, предупреждая протест, и кивнула в знак согласия.
        - А твой-то говорит по-русски? - круглыми голубыми цветочками посмотрел на суровеющего аристократа ярославский Коленька.
        - Только на латыни. В совершенстве владеет немецким, английским, французским, испанским, итальянским. Сведущ в древнегреческом и латыни. Русский выучит на днях, - скороговоркой проговорила Аглая.
        - Ну, на иврите-то балякает? - разочарованно протянул Коленька и повернул свою розово-курносую мордаху к германскому поданному. - Ма шломха? Коль беседер? Ани роце лиштот баяхад. Ата мевин?[Как дела? Все в порядке? Я хочу с тобой выпить напару. Ты понимаешь? (ивр.)]
        Аглая нежно и как-то призывно смеялась, любуясь на эту столкнувшуюся за заставленной дорогой едой скатертью абсолютную несовместимость миров.
        В действительности, она специально провоцировала ситуацию и ждала, когда Вульф хоть чуть, хоть самую малость, но - промахнется. Пусть абсолютное безмолвие его эмоций - холодный камень чувств - лед в душе - подтопится. Чтоб она успела - пусть ненадолго! - на секунду! на миг! - заглянуть в щелочку, понять истинное намерение коллекционера древностей. Что ему нужно от нее? Что?
        Именно этот вопрос не давал ей покоя уже несколько дней. Этот и другой. Где она видела этого человека!
        Ответ все время ускользал, а чутье подсказывало все явственней: ей уготована участь... жертвы? добычи? Чутье ее никогда не обманывало...
        Но что она - овца на заклании! Какая жертва?! Кому?! Во имя чего?!
        ...Вульф смотрел сквозь пришельца на витраж современного дизайна.
        - Вот ведь люди, - пожаловался обиженно Аглае ярославич. - Им выпить предлагаешь..
        Когда тебя ждать-то? Хочешь, через сорок минут? Нам еще мясо по-португальски должны принести... Договорились?
        - А сколько ты заплатишь? - спросила Аглая.
        - А хрен знает, какие ставки-то! Я тут всего неделю, девки пока ничего не просили, так рады были - за еду да выпивку. Че, пятьдесят баксов, может?
        - Это тебе, дорогой, только на три метра приблизиться ко мне хватит... - нежно улыбнулась Аглая.
        - Ну, сто, - согласился Коленька.
        - Еще метр...
        - Сто пятьдесят, что ли? - удивился торгашик.
        - Считай, что уже подошел.
        - Че-то я не понял, - нахмурил большой лоб хрюндель. - Ты че из себя корчишь?
        - Солнце, я ничего не корчу. Я столько стою. Пятьсот долларов - только трусики снять.
        - Ну, ты даешь, - задумался Коленька. - У меня еще никогда дорогих проституток не было... Пятьсот долларов, говоришь?.. Согласен! - решительно и гордо махнул он рукой.
        - Ты плохо слушал, дорогой, - еще более нежно проворковала Аглая. - Это только за посмотреть пятьсот баксов.
        - А че там смотреть-то! - возмутился не искушенный в такого рода аукционах Колька.
        Он, туповато моргая, посмотрел на Аглаину шею, на которой, уходя в дорогие домотканые кружева, висел грубый кожаный шнур, уставился на грудь, повертел так и сяк головой.
        - Сиськи как сиськи... Даже маленькие. Я побольше люблю!


        Вульф встал, подошел к поросеночку и резким ударом свернул ему сытую челюсть на сторону. Коленькины ножки полетели вверх вместе с подломившимися ножками стула. Пуговица как пробка вылетела из живота. На гладкой подошве ботинка махнул белым уголком номерок из ремонтной мастерской среднеполосной России.
        Вульф сел на место, щелкнул официанту, чтоб принес вина. Тот словно бы из кармана вытащил узкую длинную бутылку и лихо откупорил.
        Охранники уже увели потирающего спину, ничегошеньки не разумеющего в тонких играх Коленьку. Сотоварищи его продолжали пить за столиком напротив, не включаясь в разборки на чужой территории.
        - Что он от тебя хотел? - хмуро спросил Вульф.
        - Переспать со мной, - подняв рюмку на уровень глаз, ответила Аглая. И уточнила. - За деньги.
        - Тебе не хватает денег? - сухо спросил Вульф.
        - Мне не хватает мужчины, - чуть вздохнув, прямо глядя ему в глаза, ответила Аглая.
        Кадык у Вульфа остро дернулся. Наклонясь, он заглянул в ее золотящиеся тугими хлебными колосьями глаза. Тьма упала на свет, не поглотив его.


        И тут она вспомнила.
        Мюнхен. Букинистический магазин. Залежи книг. Боль расставания.
        Он... Это он стоял на ее пути, когда она шла сквозь пытку. ...Как давно это было..



        И Вульф тоже вспомнил.
        Он вспомнил, как кинуло ему в руки эту женщину. Как его затопила радость обретения. Думал, что обрел талисман! Смешно! ...Какими горячими были ее плечи. Боже!


        ...На сияющих мостах звезд, на ажурных перекладинах, томно развалясь, разметав густые влажные волосы, лежала царственная ночь. У подъезда своего дома, прислонившись спиной к шершавой стене, стояла Аглая.
        Вульф набрал код подъезда, дернув дверь на себя, открыл ее. Аглая сделала один нерешительный шаг, другой к высвеченному провалу в одиночество - электрическому зеву подъезда. Следующий шаг был диагональный.
        Она уперлась Вульфу головой в грудь и долго-долго так стояла, не шевелясь. Потом, медленно вложила в его ладонь небольшой плоский ключик. Он подхватил ее на руки, прикоснулся губами к прохладному плечу, вдохнул обморочный аромат ее кожи.
        Она крепко обвила его шею одной рукой и уткнулась носом в ключицу.
        Осторожно ступая, сильно прижав к себе податливое тело, он поднялся на один лестничный пролет вверх - к ее квартире. Долго возился с замком, боясь сделать неловкое движение, ногой тихо подопнул дверь. Она открылась.
        Из полутьмы холла на него летели, разгораясь на ходу, два желтых факела - кошачьи глаза...
        Вульф, неся на руках гибкое тело, доверчиво прильнувшее к нему, медленно пересек холл, открыл одну дверь - это оказалась ванная, другую... Очень осторожно, будто боясь обжечься, он опустил женщину на заправленную скользким атласом широкую кровать.
        ...Прикасаясь губами к нежной коже чуть повыше коленок, пробуждая в ней силу жрицы любви, он пил влагу чресел ее. Она, всхлипывая, шептала что-то на незнакомом языке, медленно изгибалась - и светилась.
        ...Легкие тени сладкой муки разглаживали утомленное лицо чужестранки, когда он уходил, а в спину желто били полные ненависти кошачьи глаза.
        Глаза сверлили ему память и заливали туда боль.


        ...Часы прокаркали три. Вульф сидел за бюро, рассматривая вещь, врученную ему полубезумной старухой. Это была гравюра. Средневековая. Откуда только ее выкопала эта старая греховодница!
        Снимая слой за слоем грязь, жир, копоть времен с небольшой, величиной с ладонь, гравюры, Вульф все больше возбуждался. Этот сорт жадного возбуждения все чаще выигрывал конкурентную борьбу с другим - природным. Женщины его действительно мало волновали... И сейчас - из гладящих гравюру рук быстро уходило тепло Аглаиного тела, которое они еще недавно ласкали.
        Часовой бой голосом раненой ночи ударился в закрытое узкое окно. Четыре.
        Вульф, вытерев сухой тряпкой отвоеванную у порчи столетий гравюру, взял лупу.
        Под лупой - в металлических бороздах - тонких ниточках и искусных изгибах - под неживым овальным глазом... вершился суд.
        Чутье не обмануло Вульфа - его оно тоже никогда не обманывало. Еще у этой бессмертной старухи он знал, что в ветхой кружевной тряпице - сокровище.
        Он спускался по загаженной лестнице - и знал.
        Он вез свою добычу - женщину, которая будет его - по закоулкам старого Яффо - и знал...
        Смотрел, как она трепетна и беззащитна, как кокетлива и порочна, - и знал, что в руках у него - сокровище.
        Да, он чуть-чуть отравился ею - этой женщиной - но ненадолго.
        Он позволил себе пригубить из кубка любви каплю нежности. Но это не страшно.
        Главное - у него сейчас в руках сокровище - подлинная гравюра 16-го века, считавшаяся пропавшей.
        И скоро у него будет - Талисман жены Лота.


        Чудотворный талисман вернулся.
        Его не было полстолетья... Больше... Он исчез. Выхватил из лап смерти отца Вульфа - барона фон Либенштайна - и исчез... Тогда не спасся никто. Человеческие трупы вместе с раскаленными глыбами горной породы, кровью и огнем взлетали к небесам и рушились обратно - в недра земли. Взрыв чудовищной силы превратил подземный концлагерь Третьего Рейха, в котором изготавливались фальшивые фунты стерлингов, в каменное месиво.
        Чудо-талисман спас отца Вульфа, и магическая сила его иссякла. Талисмана не стало. Он исчез. А теперь - вернулся.
        Если даже не он сам - то его брат-близнец.
        И скоро он будет у Вульфа. Скоро. Еще несколько встреч...
        А сейчас - сокровище. Ай да старуха!


        Вульф отложил лупу, подошел к книжному шкафу - почти ровеснику гравюры, достал фолиант в кожаном переплете, перелистал пергаментные листы... Все верно! Гравюра - та!
        Ай да старуха с часиками!
        Ай да он, Вульф! Не отмахнулся от своей «бредовой» идеи, что заставила огромные деньги отдать на... как Фаруда сказала?.. на «сгноение»?!



        Приказ Свыше

        Кисейные кружева розового рассвета опутали мокрые ресницы. Онемевшая рука крепко сжимала талисман. Аглая не спала. Она не спала уже давно - и боялась шевельнуться.
        Кто-то другой... и в то же время она сама... кто-то посторонний... и кто-то ею властвующий... и ей же подчиняющийся!.. видел - не видимое - никому. Он, этот другой... Или другая?.. Другая, конечно, другая! Это тоже была женщина!
        Эта женщина... стояла близко к плоскому, занавешенному гарью небу... Вокруг волновалась темная мантия древних гор... Мантия закрывала свои мертвые подножья голыми горячими камнями...
        Женщина не шевелилась. Ветер сдувал с ее спины мелкие белые крупицы соли... Льющиеся из пустых глаз слезы снова становились этой солью, которая, высыхая, - не иссякала долгими безмолвными веками...
        Аглая шелохнулась.
        Женщина тоже.
        Им обеим было невыносимо больно двигаться.
        Женщина посмотрела на Аглаю и попыталась что-то прошептать. Так и не разомкнувшийся рот обвила маленькая соленая змейка и, пощекотав губы, ускользнула вслед за ветерком.
        Горло Аглае перехватил спазм.
        - Ты любила его? - хотела спросить она.
        - Да, - смогла подать слабый знак женщина.
        - Ты носила его талисман?
        - Всегда, - услышала она шепот.
        - Всегда? - переспросила Аглая, тихонечко выпрямляя руку.
        Мертвые пустые глаза приблизились к Аглаиным - закрытым. В них проскользила улыбка... Улыбка счастливой любящей женщины.
        - Что случилось? - спросила шепотом Аглая и нахмурилась. - Это - из-за Лота?..
        - Нет, - качнулись засыпанные солью ресницы.
        - Нет...
        - Чем я могу помочь тебе? - выдохнула Аглая.
        - Себе помоги... - забило болью в висках.


        ...Сердце, маленький живой механизм, с трудом качая застоявшуюся кровь, выбивалось из сил, но работало как проклятое, вытаскивая хозяйку из окаменелости - своей и чужой. Оно все учащало и усиливало удары.


        Аглая свесила ноги с кровати, сунула их в тапочки, с трудом поднялась и, согнутая, направилась на кухню, где в холодильнике стоял полупустой флакончик с валерьянкой. Кажется, стоял. Когда-то мужнина тетушка, будучи в гостях у Аглаи, оставила его там... Год назад, наверное. Сто раз уже можно было выбросить...
        Аглая распахнула белую дверку. Хрен со свеклой... Тюбик с горчицей... Микстура от кашля... Духи «Магия ночи», кем-то подаренные... А это что? Господи!
        В ведро полетел пакет, полный прогнившей хасы.
        - Так... Есть! «Настой валерьяны» - прочитала Аглая русские буквы. - Срок годности?
        Вот он... Истек три года назад... Ладно, ничего страшного.
        Аглая одним медленным глотком выпила остатки спиртового настоя, с отвращением посмотрела на пустую пачку из-под сигарет, одиноко валяющуюся на столе, и решила, что... что больше - никогда в жизни - не будет поддаваться - очарованию мужчин!
        С чего она так решила? Причем здесь мужчины? Никаких мужчин в ее жизни нет!
        - О, Господи! - вспомнила она вдруг вчерашний вечер.
        Вспомнила все, до мельчайших подробностей: скверную старуху, ресторан, порог собственного дома, ускользающее сознанье...
        Она резко захлопнула дверцу в самое сокровенное из вчера. Стукнула ею.
        - Этого не было, - сказала сама себе. - Не было. И не будет! Есть муж... Которого тоже нет... Есть кошмары: столбы в форме безукоризненных фаллосов, сцены оргий... почти наяву... Есть окаменевшая женщина, слитая со мной воедино... Эта женщина... Она - мое одиночество. Это она бросила меня вчера в объятия малознакомого мужчины. Именно так!
        На миг запретный плод вчерашнего наслаждения закружил голову.
        Аглая ощутила снова, как огненные подковки - ночные поцелуи - жгут бедра, как своды Нефритовой палаты омываются водами желанья... Но тут же, упрямо мотнув головой, вырвала себя из дурмана.
        - Нечего обольщаться! - сказала она себе жестко... - Он из того же легиона! Тебе не на что надеяться!
        - А чем он лучше? - загорячилась еще больше. - Чем?! Воспользовался моей беспомощностью! Все что ему нужно - легкая победа. Тело, которое завтра будет заменено другим. А я больше не хочу... Я устала... воскресать для пустоты... Пусть лучше ничего не будет!
        Именно в этот момент позвонил Вульф.
        Чуя на себе чей-то взгляд, она ответила: «Да, конечно», быстро положила трубку, обернулась. Из двух плошек дикого меда на нее смотрели черные нити кошачьих зрачков.
        - Ну, явилась! - сказала хозяйка ощерившему пасть зверю. - Побросала своих котов и решила отдохнуть, да?.. И правильно! Твои коты - такие же ловеласы. Только хвостатые. ...Ты чего?!
        Кошка глядела волчицей, у которой убили детеныша. Язык ее был свешен и с него текла слюна, шерсть между ушами вздыбилась и намокла.
        - Ты чего?! - еще раз испуганно спросила Аглая и, с недоумением глядя на кошку, вылила остатки валерьянки на пол.
        Та, лизнув себе бок длинной шершавой змеюкой языка, не дотронувшись до угощения, повернулась и, опустив хвост, медленно пошла к выходу через окно.
        - Кыс-кыс, - позвала ее Аглая, но та не обернулась.
        - Кыс-кыс, - еще раз повторила Аглая, именно в эту минуту отчетливо поняв, что скрытая сущность всего с ней происходящего лежит значительно глубже, чем она хотела бы это себе представить только что.
        Почему она - Аглая - запараллелена на эту женщину, жившую три тысячи лет назад? На все связанное с той: ее любовь к ремесленнику, прощанье под солнцем, когда Авраам со своим племянником Лотом из голодного Ханаанского края отправился в Египет вместе со скарбом и женами... на расправу Господа над Содомом, где был ее дом... и на это карабканье по зловещей горе... Еще и пяточка...
        Зачем она обернулась? Зачем?! Сказано оке было - нельзя.


        В дверь позвонили. Секунду подумав, реальный это звонок или потусторонние козни духов, Аглая все же решила выглянуть за дверь. Вдруг да соседка щепотку соли пришла позаимствовать?
        На пороге стоял Вульф.
        Смущаясь своей бледности и домашнего вида, Аглая пригласила его пройти. А что ей оставалось еще делать! Белые лилии, букет, принесенный им, предательски подрагивающими руками она поставила в хрустальную вазу со сколотым краем.
        ...Царственно сияли лепестки внезапно раскрывшихся бутонов, тугие стебли их чуть покачивались, Аглая разливала чай. Узкий носик заварочного чайника все ниже клонился к чашке, все сложнее было хозяйке совладать со смятением, охватившим ее.
        - Ай! - вскрикнула она, кипятком чуть не плеснув себе на руку.
        Вульф встал, подошел к ней, обхватил за талию, крепко прижал к себе. Потом, слегка отстранившись, глядя в самые глаза, спокойно сказал, что Старик ждет ее сегодня вечером - и ушел.


* * *
        - Ты... Почему ты... - шептала Аглая, закрыв глаза и обращаясь к тому, кто ехал сейчас в сторону вымощенного легендами древнего Яффо. - Почему мне тебя так больно видеть... И так радостно... И так необходимо...
        Захлебываясь километрами асфальта, автомобиль все быстрее приближался к городу, по холмам которого, как ослушники божьи, зигзагами спускались к порту покрытые тайнами и грехами улицы...


* * *
        - ...Со мной что-то постоянно происходит... и я не понимаю... Я чувствую, что я в каком-то водовороте... Что обречена... - уже вовсе не играя, говорила Аглая.
        Почти прикасаясь боками к россыпям арбузов, машина пробиралась по кишащим пестротой, убогостью и бурей торговых страстей улочкам.


* * *
        - Ты... Почему ты... - шептала Аглая растерянно. - Я тебя совсем не знаю...


* * *
        Вульф спешил. В роскошном, устланном страданьями кабинете, его ждал Старик.


* * *
        Аглая с каким-то ей самой непонятным смыслом стряхивала пепел в аккуратную пирамидку и наблюдала, как в его белесых полешках тают красные точки.

«Осталось только посыпать голову этим пеплом, как... - подумала Аглая. - Господи, кто же это пеплом голову-то себе посыпал?! Праведник какой-то... Или грешник? Или не посыпал, а сидел на пепле?.. В голове сплошной балаган, прямо Шук Пишпешим[Блошиный рынок. (ивр.)] какой-то!» - рассердилась она на себя, и тут же вспомнила библейский рассказ про Иону-Пророка, понесшего наказание за непослушание.
        Она бросила ворошить эту ветхозаветную тему как только вспомнила... прописную истину - Приказы Свыше надо выполнять!!.
        Она не будет больше сопротивляться своему чувству. Оно - даровано. И будь что будет!



        Ласки гиены

        Старик, казалось, спал. Его костлявая голова с вытянутыми перламутровыми раковинами ушей была низко опущена.
        Вошел Вульф, осторожно. Подошел к Старику, поправил плед на его ногах, заглянул в задушенные болью зрачки.
        - Вульф, - прохрипел старик. - Ты узнал ее?
        - Да, - ответил племянник. - Да, у профессора Джорджа Барра она описана. Это она.
        Старик шелохнул восковой рукою. Жест был отрицательный. Вульф удивленно посмотрел на дядю, не понимая значения жеста: он, Вульф, практически никогда не ошибался в оценке раритетов. И дядя - тоже. С чем он не согласен?
        - Я уверен, - сказал Вульф мягко, с тревогой глядя на Старика.
        - Это она... Мы не должны... больше...
        Старик захлебнулся в хрипе.
        Запертые в замкнутом кругу старинных часов хищницы-цифры взмахнули острыми крыльями.
        Вульф схватил колокольчик с самшитовой ручкой и сильно тряханул им. Дверь мгновенно раскрылась и на полных ножках, вырезанных искусной рукой природы, к мужчинам засеменило дивное чудо - маленькая служанка с широко распахнутыми узкими глазами. Это чудо белыми лепестками ручек быстро повернуло тяжелое инвалидное кресло и покатило его осторожно и быстро в спальню.
        ...Спину Вульфа неприятно скребла пустота. Он взял со стола гравюру, доставшуюся ему вчера, лупу, сел напротив окна, в котором тихо дрейфовала беспарусная золотая ладья солнечного света, и снова принялся рассматривать средневековую матрицу.
        ...Будто боясь обжечься...
        Он смотрел на штихельные борозды, игольные ниточки - на чуть грубоватый многофигурный рисунок.
        ...Немецкие кирхи острыми шпилями протыкают металлическое небо...
        ...Нарядные фигуры простолюдинов пустыми глазами смотрят на разложенный костер...
        ...Любопытство морщит затылки знати...
        ...Из детских носишек текут сопли и никто их не вытирает...
        Вульф тщательно протер лупу и вновь навел ее на гравюру.
        ...Жидкий строй молоденьких солдат. Один - совсем мелкий...
        ...Кто-то поодаль... Шелка и кружева одежды... Резко очерченные ноздри... Взгляд, упершийся в веревки на ногах молодой женщины, приговоренной к публичному сожжению. . Он... он будто бы хочет распутать... этим взглядом своим... грубые узлы... Странный взгляд...
        Лупа снова обернулась к толпе.
        ...Солдаты. Тот, что совсем маленький, разинул рот...
        ...Жирная торговка скрестила короткие руки на животе...
        ...Как тарантул в брюхо священника вцепился ажурный крест...
        - Замечательная работа!
        Стеклянный глаз лупы переместился к веревочным узлам на щиколотках ведьмы.
        ...Босые ноги, вспухшие коленки, изорванная пыточными инструментами кожа... Их еще не коснулась огненная гиена. Женщине - еще больно. Ей - тоненькой, почти обнаженной, совсем юной. Ей больно даже от хворостины, вонзившейся в живот...
        - Какая работа!
        ...В черно-серебряную шапку облака над костром вцепились зловещие птицы-демоны. На шпиле кирхи - еще одна адская тварь. Огромная. Ее железный корпус направлен... Да, он направлен на знатного господина в венецианских кружевах, в ладони у которого...
        - О, Господи!
        Вульф отложил подарок полоумной старухи и закрыл глаза.
        Гравюра продолжала смотреть ему в душу. И - пытать.
        - Ты узнал ее? - вопрошал тихий далекий колокольно звучащий голос.
        - Да, это она, - упрямо кивнул молодой немецкий аристократ. - Я проверил. Гравюра подлинна.
        Правую ногу свела судорога.
        - Ты узнал ее? - спросила заботливо Боль.
        - Я не видел ее лица...
        Боль всосалась пиявкой в мозг.
        - Ты понял, что это - она?
        - Она не похожа, - прошептал Вульф.
        Боль усмехнулась.
        - Это неважно. Ты понял, что это она?
        - Я не могу в это верить.
        Ржавыми щипцами сжало голени. Железная пасть их все выше и выше закусывала ноги, пробираясь к паху.
        - Посмотри! - приказала Боль и ушла.
        Вульф опустил глаза на гравюру.
        В ворохе хвороста, привязанная, беспомощная, нежная - стояла она.
        Очень похожая на мюнхенскую незнакомку.
        И на Аглаю сегодняшнюю - теплую, заснувшую у него на руках женщину, которую он как драгоценность опустил на скользкий атлас покрывала...
        В золоте глаз гнездилась мука.
        И - как мог художник передать это!? - сияла любовь.
        Из-под рваной холщовой рубашки выглядывала маленькая грудь, на которой чернела косая рана. Светлые длинные волосы были спутаны, и ветерок относил их от изнуренного безнадежностью лица.
        Вульф сглотнул слюну, выпрямился.
        Зазубренный серп резанул поясницу. Сквозь черноту в глазах приплыл вопрос:
        - Ты узнал ее?
        - Да... Узнал.
        Боль дважды резко воткнула грязные резцы в сердце и отступила.
        ...Два часа Вульф ходил по улицам Яффо, загаженным ореховой скорлупой мелких дрязг и недобрыми шкурными взглядами.
        Узнанное рогатиной распирало нутро.
        Да, преданная огню женщина похожа на Аглаю.
        Хотя... Похожесть эта сама по себе ни о чем не свидетельствует: на карусели физиономических типов крутится много всего одинакового, и всегда есть кто-нибудь, напоминающий другого.
        Пусть и тот, что стоял в стороне и смотрел на скрученные веревками ноги женщины, имеет четкие родовые черты его предков. Точнее - его самого. Это тоже может оказаться случайностью.
        Но талисман на ладони человека? Гравер с какой-то особой тщательностью вырезал его. Три пластины, магические прорези в углах, специфические крепления... Их родовой талисман, который невозможно было ни подделать, ни украсть: смерть настигала пытавшихся совершить это на месте. Оберег, который в обход всех вероятностей и невероятностей оказался сейчас у этой русской?..
        Это - случайность?!!


        ...К вечеру Вульф вернулся в дядюшкин особняк, прошел в столовую. Фаруда, суровая, как ветер пустыни, громыхала там посудой.
        - Фаруда, - позвал ее молодой хозяин.
        Ливийка молчала.
        - Фаруда, что с дядей?
        - Еще не сейчас, - ответила служанка, так и не повернувшись.
        - Ему легче?
        - Он пролежит три дня. Дальше - не знаю.
        Служанка резко повернулась и сыпучий песок ее слов полетел в лицо молодому хозяину:
        - Я тебе говорила, не давать денег этой прокаженной. Говорила? Ты зачем сам туда пошел и зачем эту гойку с собой повел, скажешь? Эта жаба старая еще собралась с тобой поиграться, не знал? У нее для тебя еще один подарочек приготовлен был!
        Вульф спросил неестественно тихо:
        - Что... еще?
        - Теперь уж не узнаешь! - желчно выплюнула служанка. - Ночью концы отдала, безобразница. Уже схоронили... Деньги твои только не знали, куда деть! Измазала она их своим дерьмом, мерзавка!
        Вульф подошел к окну и, глядя на желтеющую бирюзу моря, просяще спросил:
        - Я приду к тебе сегодня ночью?
        - Сегодня? - переспросила служанка. - Приди.


        ...Как всегда, Аглая прошла длинным коридором в кабинет, чуть пристукнув о косяк, открыла дверь. Кабинет был пуст. Она оглянулась, ища взглядом служанку. Никого...

«Почему у них открыты окна? - слушая, как в неровном танце сквозняка позванивает люстра, думала женщина. - Старик так бережется простуд...»
        Но время медлило посвящать ее в тайны дома.
        ...Шаги Вульфа Аглая почувствовала. И почему-то снова побоялась оглянуться, просто оцепенело ждала, когда подойдет...
        Подошел, сел в кресло напротив. Глаза - как смоляные провалы. Мрак и стынь в них.
        - Я нужна сегодня? - спросила Аглая неуверенно.
        Вульф кивнул.
        - Почитай мне, - сказал.


        ...Голос ее словно бы ранился о готический частокол букв сегодня, душа спотыкалась о прямые и косвенные намеки, непонятные соответствия. Что случилось с текстом Гете, Аглая не могла понять, он вырастал из ее плоти сегодня....
        - «Я вся дрожу», - прочла она, съежившись.
        - Тебе принести плед? - спросил Вульф.
        - Это из текста, слова Маргариты, - беспомощно подняла она глаза от книги и нерешительно добавила, - хоть здесь и сквозняк, мне не холодно.
        - Окна закрыты, Аглая.
        - Ничего себе, метаморфозы, - Аглая на секунду с омерзением вспомнила бывшего жильца Алика, и постиерусалимский сквозняк, разгуливающий нагло по ее квартире, и - почему-то лилию на полу в ванной комнате. И - цветы в вазе со сколотым краем. Тоже лилии.
        Под мерное раскачивание старинной бронзовой люстры, нервно кружащей хрусталем, Аглая дочитывала сцену в тюремной камере, где ждала казни за прелюбодеяние и убийство помрачившаяся разумом Маргарита. Эта место она любила. Была в нем какая-то... Созвучность? Что-то неуловимо знаемое... как правда. Путь падения Маргариты ей был неведом, абсолютно чужд... А вот плата... Аглая так искусно в своей - в сущности, безоблачной и благополучной - жизни умела казнить сама себя за малейший огрех, так умела сжигать себя на жестоком огне совести, что и плаха, и костер ей казались почти родными.
        Она продолжала чтение, стараясь не вкладывать знания своей души в текст:

        ...На улице толпа и гомон,
        И площади их не вместить.
        Вот стали в колокол звонить,
        И вот уж жезл судейский сломан
        Мне крутят руки на спине
        И тащат силою на плаху.
        Перед новым погружением в глубины трагедии белокурой наивной бюргерши Маргариты, она на секунду подняла уставшие глаза и очутилась в... аду.


        Этот ад был другим, чем там, в Иерусалиме...
        Это был иной виток дьявольски закрученного пространства. В нем не было... картин.
        В нем не было движенья. В нем не было ничего.
        Кроме ада.
        Этот ад был в зрачках Вульфа.
        ...в этом аду иезуитские ласки вселенского огня обжигали мерцающую кожу чистейших созвездий...
        ...сонмы звезд, обезумевших от наслаждения, скручивались в сияния галактик и по лестницам вдохновения поднимались к холодно звучащим скрипкам синевы.
        ...ад, выкручивая себя наизнанку, блистал в чертогах беспредельности, вырвавшись с корнем из греха.
        Этот ад она знала - и помнила его - и бежала от него... вместе с искрами... к небу...
        Тогда... за это... ее сожгли.
        Этот ад был любовью.
        - Достаточно, - услышала она. - Достаточно, Аглая. Пойдем, я провожу тебя...


        Фаруда ждала Вульфа, стоя у раскрытой двери. Она, не мигая, смотрела, как тот приближается, чуть прихрамывая, сухо кивнув, вошла в свою келью.
        - Сядь - из темного кулака, как из ножен, резко выкинула палец, указав им на стул.
        Вульф, опершись рукой на мощную дубовую столешницу, сел.
        - Сегодня все знать нельзя, - начала ливийка. - Луна пошла на ущерб. Она не укажет на нужную звезду... И колос отвернулся... Но кое-что тебе скажу сейчас... Она видела Каменную. И не испугалась. ...Каменная приходила к ней сегодня утром... Она предупредила девчонку, но та пока не поняла...
        Вульф медленно провел ладонью по лицу.
        - Я не могу сделать нужное приворотное зелье - сказывала тебе уже - талисман потеряет силу... - Фаруда положила два сжатых кулачка на стол, задумалась ненадолго, про себя шепча что-то, и продолжила: - Она без мужика почти год живет..
        Одари ее, это можно. Белокожие падки на подарки. Но много не говори - она различит фальшь. Она - чуткая. И еще. За девкой стоит сила, с которой я не знакома... Каменная смогла предупредить ее... Она пожалела... гойку... Она редко жалеет. Плохо!
        Вдруг Фаруда заговорила зло и очень быстро, примешивая к своей речи незнакомые слова:
        - А дурь-то выбрось из головы! Эта воровка старая тебе специально доску подбросила.
        Вульф сразу понял, что «доской» Фаруда именует средневековую гравюру - подарок старухи из особнячка.
        - Она все с отцом твоим счеты свести хочет, не понял еще?! Знаешь, что она в те времена, в Германии когда жила, творила!? Нет?! Расскажу позже... Я ее тогда в покое оставила, потому что грех на душу брать не хотела. Да и знала, что она сама из красавицы в вонючую жабу скоро превратится. У этих продажных быстро нутро тело поганит... Понял? А сейчас я с ней рассчиталась. Пришлось все же согрешить, да больно уж ты, сынок, неслушный... Зачем к ней во второй раз пошел? Часы-то я сумела по-своему перевести, а с доской этой...
        Вульф посмотрел на выпрямленную как восклицанье служанку. Она продолжала все более быстро говорить и все более раздраженно:
        - А девку эту не вздумай жалеть. Ее пожалеешь - себя в могилу загонишь. И даже раньше того срока, что эта воровка старая тебе выглядела. Поверь - не мы смерть обманываем, она нас. Тут только короткие сроки повернуть можно. И то - если луна полная... Сейчас Старик три дня проживет. Дальше - не знаю... А тебя мне хоронить своими руками ох как не хочется... И отец твой... Ладно, он уже беспамятный - ему все равно. Что смотришь на меня, не знал, что у отца твоего удар вчера был?! Знай! ! Прах его сюда перевезти будет некому, если гойку свою пожалеешь. Понял? ...Она полюбит тебя скоро - никуда не денется, тебя не такие любливали... А доску - выбрось, забудь. С пути тебя свернет доска эта... Иди!
        Вульф встал, подошел к Фаруде, поцеловал ее в голову, туго обтянутую вылинявшим шелком платка. Она взяла его руку, прижавшись к ней высушенной песчаными бурями и старостью щекой, сказала:
        - Не беспокой девчонку три дня. Спешка тоже опасна... А Каменную я покараулю... Ступай!



        Счастливые неправды

        Царь пустыни - песок на колеснице, запряженной дыбящимся от страсти хамсином, носился над утопающим в зелени и крови Израилем. Он сыпал на головы обреченных вечно страдать желтую пыль и разбрасывал по улицам белоснежных городов свои безжизненные дары...
        Вся квартира была устлана драными шалями белесых лохмотьев пыли. Они лежали на столе, креслах, полу, свешивались со шкафов....
        Ступая босыми ногами по праху утрешнего хамсина, Аглая подошла к окну, закрыла его. Отправилась в ванную, набрала полное ведро воды. Вымывая следы пустынного варварства, она думала и думала о Вульфе.
        Впрочем, это были не мысли, а призраки, миражи. Картины фантазии и полотна мечты.
        ...На этих полотнах были нарисованы лубочные райские пейзажи, грубые морские волны, шалаш...
        ...Шалаш сначала был совсем маленький, потом превратился в замок с башенками. Вертикальные мозаики на стенах были залиты отблесками восходящего счастья.
        ...Она рисовала на затканной солнцем веранде цветных животных и песочные часы. Знаки, символы и заклинанья любви.
        ...Она рисовала его рядом, почему-то в рыцарских доспехах.
        Выливая коричневую воду в унитаз, туда же веселая Аглая слила и эту невесомую картинку.
        Она знала за собой одну особенность - как только мозг начинает живописать на пустом месте подобные - архиреальные - картинки - все, конец. Этого не будет никогда.
        Наверное, это уже случилось в каком-то близком, но невидимом мире - а здесь воплощаться - скучно. Не будет этого. Ни-за-что.

«А жалко», - подумала Аглая и набрала еще ведро.
        Грязная вода во второй раз с хрюканьем унеслась в канализацию.
        За ней следом - и еще один воздушный замок, очень похожий на ханаанский шатер.
        ...Над этим шатром абсолютно безгрешная ночь рассыпала алмазы любви по горячим телам, а потом от них зажигала звезды.
        Помыв пол в третий раз, Аглая утопила вместе с водой в унитазе еще одну непретворенность. Лунные пейзажи Мертвого моря были в этой непретворенности... И поцелуи, которые стекали все ниже...


        Пол заблестел, как Аглаины умытые счастливыми неправдами глаза. Она сменила воду лилиям, вспомнила, как стояла у своего подъезда, прижавшись спиной к стене, как вложила в ладонь Вульфа ключ, как он нес ее, почти бездыханную, как она не хотела сопротивляться ни одному его движению, и как ей не хватает его, и его ласки, и... побежала в комнату, потому что ей показалось, что звонит телефон. Но лишь показалось...Она чиркнула спичкой, от которой отлетел кусочек серы и обжег ее, закурила... Вместо картинок перед глазами теперь болтался табачный дым.
        От дыма, хамсина, от одиночества... и от бесконечности этого одиночества... у нее жутко заломило в затылке. С отвращением допив кофе, она проглотила таблетку от головной боли и ушла до самого вечера в себя.
        Вечером ненадолго вернулась, что-то еще почистила и помыла, и снова спряталась в маленьком улиточном домике, который давным-давно, когда еще была маленькой, выстроила себе из не попрошенных игрушек и не полученных подарков.



        Табу на красоту

        В субботу с утра раннего позвонил Юрчик. Наворчал несправедливо, что она, мол, перестала бывать в гостях, пожурил еще за что-то и велел сей же миг быть.
        Измученная вчерашним мытьем полов, мигренью и глухой тоской, Аглая явилась, как и было велено - немедленно.
        - А-а-ах! - застонала она с порога. - Пахнет мясом. Я хочу его съесть.
        Выскочивший в фартуке и трусах Юрчик обнял ее и смачно чмокнул. Она, вырываясь из его волосатых лап, продолжала стонать все громче.
        - Отпусти меня, - она, шутя, царапнула друга по щеке. - Сначала мясо - мужчина потом.
        И, вскочив на свободного скакуна вдохновенья, влетела на кухню. Там уже сидел мужчина.
        - Кто ты? - спросила она его, раскидывая руки и смеясь.
        Гость молча смотрел на явление.
        - Кто ты?! - приказала она отвечать бородатому, чуть седеющему незнакомцу.
        Тот смотрел на нее немыслимой синевой глаз и восхищенно молчал.
        - Это мой друг... - Гольдштейн договорить не успел.
        - Вижу, - на сильных крыльях влетела Аглая в стихию пророчеств. - Вижу. Его зовут. .

«Его зовут, должно быть... У него должно быть простое имя...»
        - Сережа? - обрадовалась она.
        Незнакомец, улыбаясь глазами, кивнул.
        - Се-ре-жа!.. - засмеялась она. - Ты, Сережа, - моряк. Правда?!
        Тот кивнул. Юрчик стоял и довольно чесал себе волосатое брюхо под фартуком.
        - Сережа, - продолжала Аглая, положив нежно руки гостю на плечи и разглядывая его. - А ты ведь не женат, Сережа... Разведен. И - давно... Скитаешься по свету, и никто тебя не ждет. И ты никого не любишь...
        Гость, не сводя с Аглаи глаз, налил воды в стакан.
        - Сережа, - приставала Аглая кчеловеку. - Давай, Сережа... Давай с тобой построим вместе шалаш на райском острове и будем рожать счастливых детей... Или, лучше, ты подари мне огромный дворец - светлый-светлый. Я буду рисовать розовых какаду, а ты будешь волшебником... Хочешь?
        Юрчик открыл крышку казана, втянул ноздрями аромат зернистого плова и заорал во всю мощь:
        - Мусик, хватит дрыхнуть - плов готов.
        Аглая, крутясь по кухне в вакхическом танце, пропела:
        - Плов - готов, плов - готов....
        Потом, хищно распахнув глаза и схватив вилки, она застучала ими:
        - Сначала плов голодной женщине! Мне - и много!.. Мусик, хватит возиться!
        В дверях показалась заспанная Наденька и спросила:
        - А в лавочку сбегали?
        - Обижаешь, - ответил гость Сережа и поставил на стол бутылку «Абсолюта».
        Разлили. Уставили стол полными царской снедью тарелками. Чокнулись. Выпили. Все, кроме Аглаи.
        - А ты чего? - спросила гостеприимная хозяйка.
        Аглая обреченно посмотрела в рюмку и мотнула головой.
        - Ни фига ж себе! - аж подпрыгнул обиженный Юрчик. - Чтоб мой плов без водки трескать! Не дам!
        - Хорошо, я не буду есть, - сказала Аглая покорно и из глаз у нее покатились крупные слезы.
        - Аглаюшка, да ты что, родная, опять плачешь?
        - Начал вытирать он ей слезы своим фартуком. Потом, повернувшись, пожаловался гостю:
        - Как придет ко мне, сразу плакать начинает. А мне жалко ее...
        - Ладно, наливай, - вздохнула Аглая. - Только потом не пожалей.
        - А чего жалеть, Аглаюшка, - заворковал Юрчик.
        - Будешь сытенькая, пьяненькая, спатеньки тебя положим...
        - Ну... - согласилась Аглая.


        Минуты весело скакали по душной кухне, играя в чехарду. Хулигански раскачиваясь на ходиках с гирьками, они заставляли сонную кукушку, живущую в них, беспрестанно куковать. С каждым вскриком обескураженной бедненькой птички ломались границы недозволенного.
        Мужчины впрыгнули в паровоз, несущийся по туннелям интеллекта и кочегарили вовсю. Каждый кидал в топку парадоксов своей лопатой. Юрчик, конечно, загребал круче, но броски Сережи были виртуознее и точнее. Бедная золушка-этика не успевала выметать угольную пыль из жаркой кочегарки... А женщины... А женщины пели. Каждая свою песню. Мусик что-то тихое и заунывное, Аглая же выбрала редко исполняемую арию свободной любви. Так она, во всяком случае, назавтра это назвала: «Ария свободной любви из оперы "Одинокая женщина с тараканами в голове"».
        ...Колодцы бездонных небесных глубин, наведенные на нее сегодня всемогущим случаем, - все яснели. Она очень хотела напиться оттуда живительной влаги и ластилась к гостю, и тянулась к нему. И села уже к нему на колени. И, вдруг, отпрянув от чужого, совсем чуждого ей человека, вскочила. Снова вернулась к синим колодцам... Снова припала к ним. Но, жестоко водя смычком желанья по струнам своего сердца, она так и не смогла из тела - полуобнаженного уже - извлечь мелодию. Этот этап она еще хорошо помнила.
        Тело тосковало по другому. Увы.
        А душа? А душа вообще была оторвана и болталась, неприкаянная, где-то в дымных вихревых пространствах, уже давно отлученных от земли... В этом она отдавала себе полный отчет.
        - Аглая, а Юрка уже показал то, что сделал? - меняя лопнувшую струну на гитаре, спросила Наденька. - Ночи не спал, тебе старался угодить...
        - Не показал... - удивилась она. - Ну-ка, где мой подарочек?! Вынести немедленно!
        Юрчик высыпал себе в глотку горсть плова, безобразно чихнул, отчего рисинки полетели как обезноженные тараканы в разные стороны, свернул пальцы в дулю и заржал нехорошо.
        - Подарочек?! Я его в лепешку сплющил. Молоточком тюк-тюк сделал - и не стало подарочка... - злорадствовал он.
        - Да ты... Да ты что, Гольдштейн, - мгновенно отрезвела хозяйка.
        - Нету крестика-то, нету, - вытанцовывал Юрчик танец живота, показывая пустые ладони.
        Аглая натянула спущенные лямки сарафана и приняла приличную позу.
        Сережа по-прежнему не сводил с нее глаз.
        Наденька завелась:
        - Ты совсем что ли рехнулся?! Ты же такую вещь красивую сделал! Так мечтал Аглае подарить!
        Юрчик все больше расцветал, довольный собой. Он одним прыжком подскочил к гостье, поднял ее рывком в воздух и, держа перед собой, начал поворачивать из стороны в сторону, медленно-медленно.
        - На красоту сию наложено табу, - мерзким голосом говорил он при этом. - На нее нельзя вешать Христово распятие... Ее уже раз крестом этим вашим загнали на плаху - она свою муку приняла. Эту красоту надо отдать тому, кому она принадлежит, без мучений. Слышишь, Аглаюшка, ты больше не будешь мучиться!
        Он резко вытянул руки вверх. На пол с безжизненным стуком упала туфелька....
        Вися между потолком и полом, Аглая решила, что лучше не сопротивляться... Юрчик поднатужился, наклонил женское тело... Вырвавшийся талисман с размаху врезал ему острым ребром по носу... Юрчик жалобно заскулил и поставил Аглаю на пол. Она подняла туфлю и изо всей силы въехала точеным каблуком в скулу другу.
        - В следующий раз в глаз получишь, - сказала она и села на место.
        Юрчик приложил полотенце к ране, обиженно посмотрел на Аглаю и покорно опустился на стул.
        - Эх, лучше махнем, - сказал он грустно.



        Кривая траектория

        Думать, чем закончился вчерашний вечер, не хотелось. Она жива, здорова? Юрка ее не исполосовал на кусочки во имя спасения от мерзостей жизни? Голова снова на плечах? Прекрасно! И пусть она ее вчера, эту голову, потеряла, но сегодня-то вот она... Даже не болит.
        И не стоит копаться в зыбкой куче вчерашних неосторожностей, блуждать по ямам, кочкам, ухабам и разрывам души... А то выкопаешь еще оттуда что-нибудь эдакое... Например, какой-нибудь эпизод бесстыдного соблазнения голубоглазого Сережи, естественно, не устоявшего перед чарами перевозбужденной женщины с полумифическим мужем за океаном и - слава Богу, изредка - фантастически низменными прихотями. Не устоял так не устоял... Это его проблемы... Он мужчина свободный, умный... Самое худшее, что может случиться с ним - по правде влюбится. Тогда, конечно, хреново. Ему, разумеется. Потому что Аглая ответить никакой - абсолютно никакой - взаимностью не сможет. Хоть он лоб расшиби и достань оттуда манну небесную...
        - Но будем надеяться на лучшее, - успокаивала себя Аглая. - Будем надеяться, что останусь для него экзотическим эпизодом с полным плова желудком и с этими... тараканами из арии... А Юрчик с Мусиком меня всякую любят. Они понимают, что сейчас со мной творится что-то неладное. Эти Содом с Гоморрой меня с ума свели.


        Чем больше вспоминался ей вчерашний вечер, тем меньше хотелось видеть сегодня Вульфа. Настроение было мерзкое, а внешний вид... Возвращать на свое лицо свежесть и интеллигентность придется слишком долго. Часа полтора, как пить дать....
        Впрочем, дело не в том, что лицо помято. Просто-напросто, это его, Вульфа, заслуга, что она вчера пошла по кривой траектории ложного чувства. И не заслуга, а вина. Не так ли? И не чувства вовсе, а - суррогата какого-то.
        Хотела обмануть себя - себя и обманула. Сидит теперь, провинившаяся перед собой... И...
        И ожидает возмездия.


        ...Она ждала возмездия, но не думала, что оно явится в образе человека, да так скоро. Слава Богу, хоть это был Сережа, а не мелкий пакостник из предыдущей серии про прихоти и зигзаги в пути одинокой женщины...
        Сережа стоял перед ней в ложном проеме вчерашнего чувства, а она болтала что-то, смеялась, не смотрела в глаза, одним словом, как могла оттягивала миг расплаты...
        - Я принес рисунок, - сказал гость, когда она, наконец-то, сменив кухонное полотенце, заварив чай, нарезав лимон, покормив кошку, и больше не найдя, что делать, села напротив Не Суженого.
        - Рисунок? - переспросила она.
        - Да... Ты его вчера забыла взять.

«Если б кто знал, сколько из того, что было вчера, я не помню и не хочу вспоминать», - горестно улыбнулась про себя Аглая.
        Гость протянул Аглае свернутый в трубочку лист. Она нерешительно покрутила ее между пальцами.
        - Это мне? - спросила, не желая видеть вещь, о существовании которой пришлось вспоминать.
        Да... Они были в комнате... Наденька уже спала... Юрка продолжал разглагольствовать об искусстве и материть этих «художников, которые ни хрена не понимают в живописи», а туда же лезут... А он - гений, потому что знает... А Аглая начала призывать его к ответу, мол, если знаешь, то почему кроме торсов женщин без рук и ног, которые очень похожи на обмазанных медом куриц, ничего не рисуешь?.. А Юрчик начал ерничать и загибать невесть что о предназначении искусства... А Сережа взял карандаш, попросил Аглаю, до этого сидевшую в подушках в позе Вавилонской блудницы, встать к окну... Она долго выбирала позу поэкстравагантней и все время хохотала... Потом отвратительный электрический свет так больно бил ей в глаза, а она стояла, прикованная чужим вдохновением к узкому окну, за которым прыгали желтые огни города.
        Подавляя изо всех сил утробный больной стон, Аглая развернула лист...
        ...На белом листе, черным по белому...
        ...на плахе мироздания...
        ...в хаосе линий, снующих в какофонии восхищения...
        ...был прорисован изгиб летящей к небу женщины...
        ...в неистово пляшущем ритме пламени...
        ...привязанной линиями судьбы к древу времени...
        ...объятой полыхающими копьями предательства...
        ...была нарисована Аглая.
        - А чего ты меня в костер засунул? - наконец спросила она, снова свернув листок и положив его на колени.
        Спросила, капризно улыбнувшись.
        - Не знаю, - ответил Сережа. - Это не костер.
        - А что же это? - сильно удивилась Аглая.
        - Я просто увидел тебя такой...
        - Ведьмой, за участие в шабаше преданной огню? Безобразной старухой, наводящей порчу и увечащей скот, а? - пыталась хитростью Аглая оттянуть минуту возмездия за приворотное зелье, вбрызнутое вчера ею в кровь этому святому человеку.
        Сережа поддался на уловку.
        - Сжигали за красоту, Аглая, - сказал он.
        - Да? - сделала она быстрый, но неверный шаг.
        - Да, Аглая, за красоту. За такую, как у тебя, - его руки дрогнули, и душа восстала из праха.
        - Ну, допустим, не только за красоту... - попыталась спастись бегством Аглая, - и не только женщин. Знаешь, что жертвами инквизиции в основном становились мужчины?
        - Нет.
        - Знай! Профессора, студенты, изучающие право, пасторы, каноники, викарии... и монахи тоже - все шли на костер. Трех-четырехлетних детей объявляли любовниками дьявола. Мальчиков благородного происхождения чуть не поголовно сжигали... И зря ты думаешь, что...
        Она посмотрела на гостя - серьезно. В глазах его отражалась женщина - вовсе не вчерашняя...
        - Это все... Все, что было в Средние века... - мрачнея, продолжила загнанная в угол Аглая в тщетной попытке уйти из его сердца. - И самое ужасное творилось в Германии... Там пытки были разрешены законом. Есть документы, в которых упоминается более пятидесяти применяемых видов... Пятьдесят шесть, точнее. Я изучала эту тему...
        Она действительно хорошо знала то, о чем говорила. И тогда, в Мюнхене, в букинистическом магазине... там она обожглась о руки, схватившие ее, снившиеся ей потом долго... руки Вульфа... Она вернулась туда, в этот магазин, буквально через пять минут... Она снова подошла к полке, где стояло первоиздание Ли по истории колдовства... стояла долго... плечи горели... Судьба, казалось, что-то шептала на ухо, но она не могла расслышать... Она купила заветный трехтомник, отдав за него все свои деньги. По ночам в маленькой гостиничной комнате она читала эти страшные материалы, днем же, голодная, бесцельно бродила по улицам... Вернее, не бесцельно. Она надеялась встретить его, но не помнила даже лица...


        Аглая чиркнула спичкой и медленно начала приближать раскрытую ладонь к пламени, глядя во все глаза на огненный танец побежалости.
        - А знаешь, что один дядька-палач немецкий придумал? Печку такую... За один год,
1651-й, кажется, он... знаешь, что он сделал? Зажарил! Взял и зажарил живьем сорок с лишним красоток... Потом мальчиков маленьких жег, девочек... Если грудные детишки попадались, так ему еще слаще было...
        Аглая мельком глянула на Сережу и решила, что хуже не бывает - тот висел на распятье ее трескотни и жилы его были надорваны любовью.
        Она бросила спичку в пепельницу, схватила в руки рисунок, развернула его...
        - Так это не костер, говоришь? - стукнула она ногтями по огненно-ярким черно-белым линиям. - И слава Богу!
        Аглая явно не справлялась с собой. Сказала бы сразу, что просит прощения за вчерашнее, что бессовестно играла, шла на поводу у своего каприза, что просто была пьяна... Или, еще лучше, притворилась бы дурочкой с одними инстинктами, без мозгов... Посидел бы тут человек пару часиков и подумал бы, что вчерашнее - просто приснилось! Ушел бы с Богом и легким сердцем. Так нет же!
        Аглая замолчала.
        - Больше всего на свете... - тихо и тяжело, наконец, выдавил из себя Сережа. - Да. Больше всего... на свете... Я хочу... чтоб ты была... моей...
        Аглая моментально пошла в наступление, содрогаясь от собственного вандализма:
        - Прямо сейчас? Мне раздеться?
        Ох, как же нехорошо ей было... Вот он - грех. Вонзить в душу человека надежду и - тут же сыграть ей торжественный похоронный марш. Какого беса она поманила этого грустного человека! Зачем!
        - Я хочу, чтоб ты была моей женой, - сказал он твердо.
        - Нет! - резко ответила Аглая и тут же добавила: - я замужем.
        - Мне Гольдштейн говорил... - складка между бровей Сережи сделалась резче.
        - Да? - Аглая приняла воинственную позу. - И что же, интересно, говорил Юрий Абрамович?
        Гость молчал. Через долгую-долгую паузу произнес:
        - У вас нет детей.
        - Уходи, - сказала она гостю жестко. Затем смилостивилась. - Я вчера была не права. Я не должна была играть с тобой... А я играла... И ты знал, что я играла. Прости. Ты человек... Ты достойный человек. Но я знаю, что сухое дерево - не плодоносит. Сухое дерево - это не мой муж, от которого у меня не может быть детей. Сухое дерево - это я. Я не полюблю тебя. Я знаю это. Прости.
        Аглая убрала прядь волос за ухо и сухо посмотрела в едва голубеющий дым померкших глаз... Сережа поднялся, медленно подошел, встал перед ней на колени, обхватил ее ноги руками...
        Аглая рассматривала небо через решетчатый прямоугольник окна и не видела там ничего, кроме пыточных щипцов солнца, которыми оно выкручивало жилы из природы.
        - Ты уверена? - наконец спросил он очень тихо.
        - Да, - ответила она.
        - Я никогда тебя не забуду, - сказал он с порога.
        - Да, - кивнула Аглая.
        ...Вечером Вульф тоже не позвонил.



        Ночь

        Сначала Аглая приняла свой платяной трехстворчатый шкаф за черную гору, по которой карабкалась недавно во сне. Вернее, нет, не она - жена Лота. Трещины на темной полировке увиделись ей черными нитями запекшейся крови. Шкаф, казалось, даже пах мертвым пеклом Содома.
        Потом собственная простыня ей пригрезилась мерцающей белой грудой одежд, сброшенных из Книги Бытия в постель.
        А незримые часы били века, отсчитывая все с самого начала.
        Бам... Ба-мм... Два часа. Два тысячелетия.
        Бам... Ба-мм - Ба-ммм. Три часа. Три тысячелетия.
        Эта женщина живет на земле три тысячелетия - и три тысячелетия, изо дня в день, смотрит на Мертвое море, в котором не живет ничто. И даже - не тонет... И нет кораблей...
        Зачем она оглянулась? Из любопытства?.. Очень не похоже на правду. Женщина, которая была на небесах, не любопытствует о земном... А она была на небесах - она любила...
        Что заставило ее обернуться под страхом смерти? Да - под страхом смерти! Ангелы же предупредили - оборачиваться нельзя. Или... Или он, ее возлюбленный, остался там? Там, в городе, разрываемом на куски гневом Божьим? Нет... Нет! Его там не было, Аглая это знала... Они - жена Лота и ее возлюбленный - больше не встречались... Они больше не встречались... Они испили чашу одиночества до конца...
        Это - так.
        ...Когда ханаанская засуха кончилась и евреи вернулись...
        ...Когда на землю вновь упало потоками грозовое раскатное благословение Бога Единого... Когда на изглоданную хищной гиеной солнца Святую землю пролилась живая вода...
        Они больше не встретились.
        ...Онушел в зыбучий песок за миражом... Жажда позвала его, притворившись любимой..

        ...Он шел по пустыне с пустыней в душе... Он увидел ее... Он побежал за ней, смеющейся и запутывающей в барханах маленькие лжеследы...
        ...Он полз, обжигая живот и не чувствуя боли, за спасеньем своим, которое обещала ее влажная жемчужная кожа...
        ...Он полз и кричал: «Ты будешь моей!»... Он полз и шептал: «Ты - моя...» Он умер - и ветер закрутил в песчаный столб его последние слова.
        - Ты моя... - обволакивал Аглаю этот шепот.
        - Теперь - моя! - стукнул дважды дверью ворвавшийся из ниоткуда ветер.
        У Аглаи хватило ума на этот раз не озирать потолок в тщетных попытках найти источник голоса, и она просто попыталась посмотреть Правде в глаза.
        - Ну, - сказала она ей.
        Та посмотрела на женщину задумчиво и легонько качнула припудренными буклями.
        - Что это, скажи? - спросила Аглая.
        Правда молчала.
        - Это все глупости... - не очень уверенно произнесла хозяйка.
        Правда нахмурилась и легонько зазвенела длинными спицами.
        - Это абсолютные глупости! - рассердилась Аглая...
        Работая спицами все быстрее, Правда, казалось, потеряла всяческий интерес к разговору.
        - Этого не может быть... Я... Как я... Почему я? Правда завязала узелок на суконной нитке, подняла глаза и посмотрела на Аглаю укоризненно.
        - Я его совсем не знаю, он из другого мира, он... Правда усмехнулась.
        - Но это ведь не важно? Разве - это! - важно? Правда утвердительно тряхнула буклями, на пол посыпалась мелкая пудра.
        - Ты думаешь, я влюблена?
        Правда отложила вязание, подошла к потерянной вконец Аглае и поцеловала ее в глаза.
        - Ба-ммм... - третий удар третьего часа как странник блуждал по квартире и никак не мог найти покоя. Так бывает: когда Правде смотришь в глаза, Время покидает обозначенные чертоги... Оно останавливает свое скрипучее колесо и стирает даже память о себе.


        - Ты - моя... - повторила про себя Аглая задумчиво. И еще раз решила посмотреть на старушку-Правду и кое о чем ее спросить.
        С трудом разомкнув глаза, наткнулась взглядом на громаду шкафа, поморщилась, перевернулась и - пустынным сухим жаром повеяло ей в лицо. Библейская картина, обрамленная кручеными нитями, висела в воздухе перед ней и жила своей жизнью.
        Аглая потерла глаза... Никакой безжизненной пустыни с движущимся мерно караваном перед глазами не оказалось. И ниток этих огненных тоже не было. И кисточек на нитках... Темнота, пустота, стена. И даже гвоздик на стене, забитый Аликом для так и не повешенного календаря.
        - Кажется, пора обращаться к врачу, - невесело подумала Аглая и решила, как всегда, когда не спалось, посчитать барашков.
        Не явился ни один. Темнота, пустота, открытые глаза - и это все. Где-то через час. . или больше... Аглая поднялась и пошла на кухню.
        Брякнула пепельницу на стол. Закурила. Подозрительно последила за дымом - не выплывет ли оттуда чья-нибудь голова. Сколько же она стала курить в последнее время!
        Дым даже кольцами не заворачивался.
        Успокоилась. Налила воды. Выпила несколько глотков. Решила, что виденьям пришел конец. И как только решила - голографическая картина с верблюдами, гребущими по пустыне... эта картина из спальни... переместилась сюда, под свет электрической лампочки без абажура.
        Вот она, полюбуйтесь, над холодильником. И веревочки, и кисточки - все как настоящее.
        Все как в кино!
        - Кино так кино, - решила Аглая, усевшись поудобней в шатком стуле и запахнув халат потуже. - Ну, Сезам, откройся!


        Впередиидущий верблюд остановился, медленно поворачивая шею, огляделся... Упершись взглядом в женщину, он степенно опустился на передние колени.
        - У тебя очень милая мордаха, - сказала Аглая. - Вот если бы только не зубы! Но хватит отдыхать, вставай, милый!
        Верблюд, колыхнувшись мощной грудью, встал. Встал и пошел.
        На верблюде сидел погонщик, молодой господин с томными глазами. Где-то она его уже видела?! Нет? Господин этот был, по всей видимости, купцом. Богатым... Вон, какие на нем одежды! Одно полотно пурпурное, другое полотно златотканое, третье... С ума сойти!
        - Ты кто? - хотела спросить Аглая, но воздержалась, решив не провоцировать ситуацию. А то заедет этот купчишка к ней сейчас на кухню на своем корабле горбатом, что она с ним будет делать? Или - он с ней...
        Человек хитро посмотрел на Аглаю и дернул уздечку. Толстая рыбина его губ чуть дрогнула. Верблюд уплыл за край экзотической картины и растаял в несвежей штукатурке стены.
        Тут же вместо первого пустынного животного появилась морда второго - свирепая и начисто лишенная обаяния, затем третьего, четвертого... Покорные животные брели и брели по песку, впрочем, все быстрее перекочевывая за пределы огненной рамочки.
        В какой-то момент кадры из немого кино начали наслаиваться друг на друга. Верблюды, груженные тюками со слоновой костью, драгоценными камнями и сандаловым деревом, как бы продолжали идти, а прямо поверх их шагов люди уже раскидывали шатры, пили воду, справляли малую нужду... Человек с укутанной в белокрылые простыни головой совсем близко подошел к Аглае. Она замерла. Застыл и он, изо всех сил пытаясь разглядеть то, чего, очевидно, не мог разглядеть: полураздетую женщину с дымящейся палочкой в руке на странном кресле. Постояв так минуту-другую, он засновал меж шатрами, очевидно, что-то разведывая. Он так усердно совал свой нос в чужие разговоры, что Аглая вместе с ним даже начала кое-что слышать. Из услышанного сделала вывод, что караван движется из Мемфиса в Дамаск.
        Господи, где же этот Мемфис! В Египте? Ну, конечно, в Египте. Где же еще! Дамаск - понятно где. Примерно там, где она воображала себя Шахерезадой... Аравийская пустыня позади... Значит, сейчас караван на подходе к Иерусалиму, он в районе Мертвого моря...
        Человек подкрался к сидящим у костерка людям. Запнулся... Нет, не запнулся, сделал вид. На землю сел, дует на палец. А сам подслушивает разговор на почему-то понятном Аглае языке. И не иврит, вроде... Шепчущиеся замолчали. Что они говорили? Про клад какой-то... Что, мол, тут, неподалеку, есть место, где спрятано сокровище. И будто бы его охраняет какая-то заколдованная женщина....
        Не вызнав больше ничего, человек этот - он Аглае кого-то сильно напомнил и она все пыталась понять, кого именно?.. - поковылял дальше...
        Ну-ка, давай-ка за ним, Аглаюшка! Ого, как больно по горячему песочку босыми ножками!
        ...Нюхач воровато оглянулся, пошарил глазенками по сторонам...
        Наверное, подумал, что и за ним следят! Такие всегда чего-нибудь боятся...
        - У единожды предавших вечно страх по поджилкам ножовкой водит... - сурово заключила Аглая и тут же отругала себя. - А ты еще перед ним сияла своими обнаженностями в ночи!
        Она изумленно подняла брови, вспомнив жадно сглатывающего слюну мужчину с Тель-Авивского пляжа - и двойник его тут же пропал из виду.
        ...Откуда же все-таки взялся этот караван! - поставив ноги на перекладину стула, продолжала рассматривать диковинное кино вовсе забывшая о времени Аглая. - И места какие-то знакомые... Пейзажи почти лунные... И запах! Пахнет Мертвым морем, которое ничем не пахнет... Интересно! А это кто?
        К людям, верблюдам, мешкам, шатрам...
        К привалу...
        С горы...
        Да, вот с этой обожженной зноем горы спустился... очень осторожно спустился, как будто не веря глазам своим, как будто к миражу блуждающему... к этому люду разномастному...
        Человек спустился...
        ...Он совсем близко. Еле идет... Тень - и глаза. Глаза - как черные вороны на остром шпиле. В глазах - мертвое солнце над морем умерших надежд... Он не верит, что спасен.
        Он упал, не дойдя до лагеря... Он шепнул пересохшими губами: «Пить... пить...»
        Он лежит у края каменной мантии и смотрит назад, туда, откуда пришел...
        Туда, где ему была возвращена жизнь... Но он еще не знает этого...
        Он не верит, что спасен.
        И он никогда не узнает, как одна женщина - мало кому ведомо ее имя - любила когда-то. И сколько столетий ждала встречи - сегодняшней, дарованной случаем - чтоб передать талисман тому, в ком течет кровь любимого.
        ...Аглая, не отрывая глаз от крыла его носа, над которым дрожала черная паутина ресниц, налила воду в нащупанный стакан. Вода побежала по тонким стенкам прозрачным водопадом. На долю секунды женщина перевела взгляд на лужицу... И все. Ни верблюдов, ни торгового люда, ни мешков, ни шатров. Ни глаз, таких знакомых... И даже кисточек не осталось. Растаяли в воздухе, испарились.
        Аглая заснула, положив голову на согнутую в локте руку...
        За ее спиной сливался со светлеющим воздухом скорбный искристо-каменный силуэт женщины, сумевшей-таки рассказать часть правды о талисмане, сделанном ее возлюбленным...
        С первой потухшей звездой растаял и силуэт.
        Во сне Аглая увидела, что с Вульфом случилось что-то плохое. Если не беда.



        Ведьма-вдова

        Старик лежал в белом убранстве боли, пригвожденный намертво к своим мыслям.
        Возле него сидела девочка-служанка - маленький бесстрастный стражник из иной расы.
        Сегодня, в шесть часов утра умер его брат, отец Вульфа, барон фон Либенштайн.
        Старик ждал Вульфа. Виноградовый цвет его глаз зеленел. Парафиновые пальцы чуть ожили. Он знал, что он решил.
        Он жил с этим решением много часов, но лишь сейчас к нему вернулся дар речи.
        Сегодня он расскажет Вульфу одну историю...


        ...Старик сразу узнал женщину на гравюре. Сразу вспомнил предания из семейных Хроник о юной вдове, сожженной на костре из-за любви к некому Иеремие. И решил...
        Хроники эти исчезли раньше талисмана - еще до того, как из сияющего яйца высокого Германского духа вылупилась птица-смерть со свастикой на груди. Хроники стерегли стоглавые псы бдительности, но они пропали бесследно.


        ...Молодая женщина с ее дьявольской кошкой, ведьма - так гласили семейные Хроники - была сожжена принародно. Знатная немка, красивая... Тогда еще красивые женщины были в Германии...
        На нее показали соседи - толстая аптекарша и ее аптекарь. За два шиллинга - смехотворную плату - они рассказали, что ведьма покупала у них деготь для изготовления колдовской мази. Они видели потом, как она, обмазанная дегтем с головы до ног, вылетала из трубы верхом на кошке. А кошка была не кошкой, а гоблином... Сначала они - богатая молодая вдова и ее гоблин - совокуплялись. Аптекари слышали животные вопли дьявольского оргазма... Они стояли под окнами... Правда, ставни были наглухо заперты...
        Свидетельские показания зачитывались в суде. Но не эти, первоначальные. А другие, где окна уже были открыты и они, аптекарь с аптекаршей, своими глазами видели, как у превратившейся в дьявола кошки появился раздвоенный на конце огромный пенис, кошка упиралась копытами в изголовье кровати, а ведьма, хохоча, садилась на этот пенис, и, проклиная Бога, выкрикивала непристойности, которые они, почтенные граждане, не могут передать...


        Протоколы опроса этих свидетелей находились в украденных семейных Хрониках.
        Там были и письма, посланные из «ведьминской башни» - пыточной камеры - молодой женщиной, влюбленной в юношу из библейски древнего рода.
        Письма Иеремии - ее возлюбленного - тоже были выкрадены...
        Но Старик помнил их. У него была хорошая память...


        ...Чтоб спасти колдунью от огня, этот мальчишка решил отдать ей семейный талисман, отводящий беды. Ночью, тайно, он похитил его. Никто не мог подумать, что он на такое решится. Решился: верил, дурачок, что действительно за два шиллинга и по простоте душевной соседи оклеветали его любимую... Не знал, что это род его уберегал от ведьминых чар. Не знал, сколько пришлось соседям-аптекарям заплатить в действительности за ложный донос на святую... Смета расходов тоже в Семейных хрониках находилась...
        ...Узнал Старик эту женщину на гравюре. И Иеремию сразу увидел. В руке - талисман. В глазах - ад. Не успел передать семейную реликвию колдунье: ту сожгли на день раньше назначенного срока.


        Он, Старик, сегодня расскажет эту историю. Он попытается искупить огненную вину предков перед этой женщиной. Он возьмет средневековый грех отцов-инквизиторов перед ней... перед тысячами сожженных... на себя.
        Они пощадят... Эглаю. Они откажутся от талисмана.
        Он уговорит Вульфа.
        Приковав тем самым его к инвалидному креслу...
        Или...
        Но женщину трогать больше нельзя!
        ...Старик ждал Вульфа, который еще не знал, что на рассвете отца не стало.
        А через несколько часов не станет и дяди. То есть - Старика.


        Три дня - три раненных думами дня - Вульф выжидал. Так сказала Фаруда: три дня не тревожить Аглаю.
        Он и не тревожил.
        Она тревожила его.


        ...Она сидела у его ног, и песчаные ее волосы трогал не он, а ветер - хозяин Кейсарийского кладбища зрелищ...
        ...Она смотрела на него, придумывая какие-то глупости про рабынь, цариц и пастухов, - и не он, а мечта счастливила ее глаза. Он лишь потерянно блуждал в тумане этой мечты и не хотел уходить никуда...
        ...Она стояла на каменном пьедестале последней ступени древнего театра, маленькая, обтекаемая синевой огромного неба, а в спину ей вонзался кинжал его желания... и его немощи...
        ...Он видел, как сквозняк оживает от ее присутствия, звоня колоколами хрустальных слез люстры, как пьет она отраву чужой судьбы из книги великого мистика Гете и - помнит про огонь.
        ...Он шел за ней по зыбучему песку, он полз за ней... И жажда терзала его... И она была этой жаждой. Он звал ее... А она уходила, отпущенная им однажды...
        ...Он смотрел на грубые веревки, вонзившиеся в кружева ее кожи, и знал, что сейчас пламя в пылающих лапах утащит ее к небу, и ее не станет... Она уйдет от него...


        Три сломанных тоской дня Вульф помнил, что гойку нельзя жалеть. Так велела Фаруда.
        В последнюю безрассветную ночь он решил не послушать совета старой служанки.
        Сейчас он спал. Тонкого шелка покрывало с тяжелыми золотыми кистями по краям, соскользнуло на пол...
        - Вставай, - разбудил его голос Фаруды.
        Мрак сна быстро рассеялся, уступив место другому.
        - Сегодня умер твой отец, - сообщила старуха.
        Вульф посмотрел на нее.
        - В шесть часов. Я не стала тебя будить: ты три ночи не спал...
        Она бросила ему одежду.
        - Вставай!
        Вышла из комнаты как нож из ребер.
        Вульф встал, оделся, выпил кофе, черный, как горе.
        Служанка вернулась за подносом.
        - Дядя знает? - спросил ее Вульф.
        - Он ждет тебя, - ответила ливийка.


        Недобро смотрела резная мебель, скрипели двери, толстые ковры топили в своих узорах шаги, когда Вульф шел к Старику...
        Низко опустившие головы старинные статуэтки провожали его детскими взглядами....
        Закрытые зеркала шелестели белыми саванами ему вслед и шептали, шептали, шептали..

        - Гой-ку-не-жа-лей... гой-ку-не-жа-лей... се-бя-по-жа-лей... се-бя...
        Вульф резко дернул кольцо, вставленное в нос бронзового льва, распахнул дверь и быстро зашел в спальню, похожую на костел.
        Пепел и прах смотрел на него сквозь бутылочное стекло глаз Старика.
        На абрикосовых скулах сиделки плакали два черных жучка....


        Вокруг Аглаи сгустилось одиночество и начало медленно и неотступно истязать давно привыкшую к его пыткам женщину.
        Она не знала, откуда приходило это одиночество и почему пыталось ее убить, даже если вокруг была куча свидетелей. Одиночеству были безразличны и декорации, и герои на сцене Аглаиной жизни. Оно приходило и мучило.
        Так, как сейчас - брало за горло и не отпускало часами.
        Оно было глухо к музыке, безразлично к искусству... Оно было сильнее всего, придуманного людьми во спасение от него, одиночества.
        Иногда Аглая обнаруживала его реальные причины. Часто это была скорая чужая беда, от которой уже сегодня душа содрогалась. Как правило - чужая беда. Своих бед у Аглаи было, слава Богу, немного...
        Но в основном одиночество душило беспричинно. И чем беспричиннее - тем безжалостней...
        Было лишь несколько мест на земле вне зоны его досягаемости. Одна лавочка во дворе Фонтанного Дома в Санкт-Петербурге, крохотный мостик в Венеции, над которым висит чужое белье, каменная мрачная ниша в Иерусалимской стене, с арабской стороны... И, конечно, Юркина дымная кухня.


        - Странно... Это правда, странно... Последнее время... Да, последнее время мне не одиноко... Мне не одиноко... Странно... - убрав с горла руку, Аглая попыталась выпрямиться.
        Но тут же получила пригоршню сухого бесслезия в глаза.
        - Завтра все узнаешь, - сказало Одиночество и Аглая поняла его язык.


        - Дядя! - позвал Вульф.
        Зов проскользил по поверхности, так и не достигнув разума Старика.
        - Дядя! - гладя синие вены, вытащенные крючками старости на поверхность рук, еще тише сказал Вульф.
        - Он не слышит, - пропела фигурка сиделки.
        - Не уходи! - Вульф прижался лбом к острой грудке Старика.
        - Он не говорит, - мелодия слов служанки растаяла в органной тишине.


        - Пойдем, Вульф! - позвал его голос другой служанки. - Оставь его сейчас. Он не узнает тебя. Пойдем со мной.
        ...Мебель, ковры, тонкий фарфор и старинная бронза - все молчало по пути обратно, когда он шел коридором занавешенных зеркал ...от Старика... заточившего свое решение в склеп беспамятства: дверь в лабиринт бессознательного уже захлопнулась за ним.



        Двойной мираж

        Был вторник. По вторникам Аглая обычно читала Старику. Но уже три дня ей никто не звонил.
        Близился вечер. Предчувствия собирались в стаю, кружили над сердцем, внезапно разлетались. Смолкал их гомон, неслышимыми становились пророчества.
        - Надо ли ехать? Конечно, надо!


        ...Она осторожно дернула покрытый патиной колокольчик. Дернула еще раз и еще. Никто не открывал. Стукнула о косяк. Тишина.
        Аглая совсем уже было собралась уходить, как дверь медленно поползла внутрь.
        Стая кликуш мгновенно взметнулась и закричала пронзительно:
        - Случилось! Случилось! Случилось! Дверь открыл Вульф.
        - Почему не Фаруда? - испугалась Аглая.
        - Проходи, - услышала она.


        Она шла за ним. Первый раз ей хотелось, чтоб этот мрачный, заставленный вещами минувших столетий коридор не кончался. Она не знала, чего и почему боялась, но страх сжимал обручальными кольцами ее тонкие пальцы. Он был очень живым, этот страх.
        Вульф прошел мимо кабинета Старика. Его двери были плотно замкнуты. Миновали еще ряд запертых дверей... Повернули направо. Здесь Аглая никогда не была... Завешанные картинами стены... Лестница наверх. Узкая крутая лестница... Высокий чужой человек в черной шелковой рубашке впереди. Дойдя до последней ступеньки, он обернулся, подал руку...
        - Сюда, - сказал, пройдя еще немного и потянув на себя арбалет дверной ручки... - Прости, что я привел тебя сюда... Я не могу находиться сегодня в кабинете.
        Аглая подняла глаза.
        Боже!
        Она опешила.
        Это не было лицо человека, которого она боялась полюбить.
        Это было лицо человека, которого она любила.
        Да, она любила это выточенное резцами горя лицо... Эти глаза - мерцающие черные зеркала... Этот трепет дыханья у краешка ноздри... Эту... жажду... на высушенных палящим зноем... шепчущих... губах... обкусанных огненным идолом....


        - Устраивайся, где тебе удобно, - нерешительно предложил хозяин.
        Она села к окну.
        Лик закатного солнца посмотрел прямо на нее. Красный свет тронул оружие, висящее на стене, высветил белые колонны стенных проемов, упал в ноги сидящей женщины - и исчез.
        Аглая медленно, не опираясь на ручки кресла, за которые держалась, встала.
        Увидела себя - все еще сидящей.
        Снова себя, делающей шаг - один лишь шаг - навстречу.
        Его, тоже шагнувшего к ней....
        Себя - вцепившейся в гладкие головы набалдашников-сфинксов...
        Его глаза над собой - манящую светоносную тьму причин, все приближающуюся...
        Себя - вызволенную из вечного плена одиночества...
        Его...
        Она увидела их - перешагнувших последний рубеж.
        И снова себя - сидящую наискосок в кресле, покрытом бархатом цвета тлеющих углей, пожалуй, чрезмерно надменную.
        Он задумчиво вертел в руках какой-то предмет.


        ...Она прижалась к нему, закинула руки на плечи, зашептала, сияя кристаллами соленых солнц в глазах:
        - Я нашла тебя... - шептала она. - Я вернулась...
        Она плакала, он целовал слезы... И жажда его иссякала...


        Вульф провел рукой по лицу - мираж исчез. Аглая сидела напротив и отрешенно смотрела на подкову солнца за окном, летящую в бездну моря.
        - Сегодня утром умер мой отец, - сказал он.
        - Умер! Умер! Умер! - взвилась стая.
        - Умер? - переспросила Аглая.
        - Прости... Ты приехала... Мне надо было... предупредить....
        - Нет!!! - закричала она. - Нет!
        Предчувствия метнулись к ней, разорвали грудь...
        Кинули в сердце сырую могильную землю...
        - Нет, - замотала она головой и схватилась за талисман.
        - Нет! - снова закричала, глядя на Вульфа. - Я не отпущу тебя! Ты не уйдешь!
        Она кинулась к нему, иступлено пала целовать руки.
        - Я так давно ждала тебя, не смей уходить! - шептала.
        - Я не отдам тебя, - стонала.
        - Живое - ко дню! - вдруг вставши с колен, произнесла самой неизвестное заклятие.


* * *
        ...Они стояли, обняв друг друга, и оба слышали жужжащие звуки полдневного ханаанского зноя... в каком-то немыслимом далеке позванивали колокольчики на шеях у овец... и впереди не было разлуки... песков... тоски... невстречи... смерти... Содома... Не было пыточного колеса времени... так медленно катящегося...
        - До завтра, - наконец шепнула Аглая и исчезла в темном тоннеле лестницы, ведущей вниз.
        Вульф выронил гравюру, которую он хотел отдать ей и, нелепо оседая, упал на скользкий инкрустированный паркет.



        Слепая и ослепленная

        - Завтра! - пели гимны несущиеся в сторону Иерусалима храмовые облака.
        - Завтра... - шептала Аглая, смотря на дорогу.
        Навстречу ей по пустой дороге несся бескрылый ветер.
        По этой же дороге, и тоже навстречу, медленно шла Беда.
        Беда шла по крышам машин, заглядывая в лобовые стекла и дожидаясь своего часа. Секундомер в ее руке тускло поблескивал и методично отсчитывал время.
        Щелк, щелк, щелк - вспышка-взгляд в глаза водителю. Три секунды.
        Беда швырнула на дорогу котенка.
        Щелк, щелк. «Субару» впереди резко затормозила. Две секунды.
        Щелк. Руль в руках Аглаи резко пошел в сторону.
        Справа. Справа под куцей шляпкой чеканился тысячелетний профиль молоденькой еврейской матери, недавно получившей права, а чуть раньше потерявшей в теракте мужа.
        Слева. Слева высилась бетонная заградительная стена.
        ...Аглаины руки боролись с рулем. Но - рулем правила фигура с неодушевленным лицом - Беда.
        - Свободна, - подумала Аглая, рассматривая расплющенный бампер своей машины сверху. - Наконец я свободна...
        - Еще нет... Не спеши... - тихо сказал ей чей-то голос. - Эта Беда... слепая. Она - не твоя. Ты будешь...
        ...Аглая стояла у вершины черной горы и смотрела на Мертвое море. Та, что шептала ей тихие слова, стояла чуть ниже и смотрела на нее кристаллами белой соли...
        ...качнув тяжелыми цепями ресниц...
        ...указав взглядом на знак защиты... на талисман...
        ...отведя беду... от рожденной спустя три бесконечно тоскливых тысячелетия...
        ...жена неправедного праведника Лота... окаменевшая однажды... и навсегда оставшаяся жить...
        ...она шепнула еще слово...


        Аглая не расслышала его. В ушах все еще стоял вой, визг и грохот.
        По дороге, тяжело наступая на крыши машин, уходила никому не нужная слепая Беда.


        Вокруг множилась толпа, обсуждала чудо спасения владелицы расплющенной «Тойоты» - переброшенной через бетонное ограждение, невероятным образом перенесенной через встречную полосу, - поверху! - прямо в водительском кресле! - и усаженной в буйное разнотравье.
        Вон той - смотрящей ошалело в небо и говорящей сама с собой.


        - Я поняла, почему ты оглянулась... - шептала Аглая. - Поняла... Шнурок оборвался, да? Он оборвался, а ты знала, что поворачиваться нельзя... А талисман упал...
        Ты подумала... Ты подумала, что все же уже спаслись... А твое спасенье только в любви...
        Нет! Ты знала, ты всегда знала, что талисманзащищает не только тебя, но и их... Детей... И его дочь... Вашу дочь, которую он не видел... И если оставишь талисман здесь... Нельзя! Это - защита... И - он же лежит в шаге! Всего в шаге! Ты даже видишь его! ...Ты так осторожно нагнулась... О, Боже! Ты не хотела смотреть на этот мерзкий город, в котором боялась и ненавидела жить! Твои глаза никогда не хотели смотреть на эту мерзость! Это город бросился тебе в глаза и вцепился грешными воплями... Это он превратил тебя в камень, мстил. Разрушенный, обезглавленный, он все равно мстил!


        Кто-то отстегнул ремень безопасности, Аглае помогли подняться, дойти до машины
«скорой помощи». Там она называла какие-то номера, не путаясь. Только название города забыла, в котором жила. Потом вспомнила. Ее повезли домой.
        Ее везли домой, а она продолжала вспоминать:
        - Да! Да. Это не Лот - это талисман спас вас... Безгрешность, подаренная тебе любовью... И тем, кто умер от жажды... целуя песчаные следы... чистым, как луч утра, и сильным, как властелин неба... Лот был слишком слаб, чтоб не быть грешником... Он был грешником - Лот. Не таким, как они, ползающие в разврате содомяне - таким, как все - безразличным... Без-раз-личным. Он больше не был спасен... Он - и дочери твои... Ты видела, что они творили потом...


        - Этот дом? - спросил водитель.
        - Да, - ответила Аглая, - спасибо.
        Дома было пусто, тихо и призрачно: одинокий дом одинокой женщины.
        Брякнул телефон. Замолк. Еще раз брякнул и через минуту зазвонил громко и нагло.
        - Ты! Ты! Ты!.. Возьми трубку! Ты! - все сильнее заводился он.
        Аглая медленно подошла к аппарату.
        - Аглая? Але! Але! - услышала она.
        - Да.
        - Меня зовут Марина.
        - Я слушаю вас, Марина.
        - Я че звоню-то, - запела в трубке речь. - Вы меня должны понять, Аглая... Ваш муж, конечно, не велел мне звонить...
        - Да?.. - заинтересовалась Аглая.
        - Ну, он говорит, что еще ничего не ясно, что анализы не готовы... Но ты не приезжай. Даже не вздумай! Полетишь отсюда к своим жидам пархатым обратно... Только сунься! Поняла?
        - Нет, - ответила Аглая.
        - Тогда объясню, - ответила угрожающе певунья. - Я ребенка ему рожать буду, уже понесла. Поняла теперь?
        - Нет! - искренне удивилась Аглая.
        - Че нет-то, че нет! - возмутилась еще более искренне украинская мадонна. - Ты ему родить не смогла, а я смогу. У меня маманя нас восьмерых родила - как в туалет сходила. А мужику че надо? Чтоб баба рожать умела! Прилетишь - башку сорву, сука бесплодная!
        - Мариночка, - второй раз за день попыталась Аглая удержать руль в руках. - Если вы родите... Если вы действительно... от него... родите... Я буду счастлива. Пожалуйста, не звоните мне больше.
        Она положила трубку и пошла на кухню чистить картошку. Ей очень захотелось жареной картошечки. С лучком, на маслице. Как мама готовила... Но еще больше ей хотелось умереть.


        Вульф лежал на полу. Вилы паралича проткнули его тело насквозь.
        Память застыла у голодного средневекового костра.


        ...Сейчас сухие ветки, закричав лопнувшими ртами коры, прикоснутся к ее телу...
        ...Сейчас по-змеиному извернется хворост и начнет жалить обнаженную плоть...
        ...И даже сейчас она не отведет взгляд, полный любви...
        ...Сейчас дымный дракон подползет к ее глазам...
        ...Сейчас тьма закроет свет...
        ...И сейчас женщина, сожженная на костре, посмотрит на него с небес.


        И он проклянет сам себя.
        Проклятие это не искупят - Отныне и Присно! - ни древности, ни деньги, ни власть, ни пары гордых лебедей в одиноких замках.
        Только она - Любовь - вернет его к жизни.
        Если не будет поздно.


        Фаруда подняла с пола шкатулку, уложила в нее гравюру, захлопнув крышку, бросила на кровать. Сняла с головы старый шелковый платок, накинула его на ноги Вульфа и, мелко сея шаги, пошла вокруг распластанного на полу тела. Шла против часовой стрелки и заклинала:
        - Мертвое - умри, живое - воскресни, - шептала она, все ниже сгибаясь.
        - Мертвое - к ночи, живое - ко дню, - убыстряла она шаги второго круга и бросала в разные стороны сухой хруст узких кулаков...
        - Что у пределов - вернись!
        Третий круг замкнулся.
        Свечой высокого пламени застыла старуха. Пала на колени. Возвела черные руки кверху.
        - Вернись, что не ушло! - велела она.
        Три круга - три смертных предела отсечены. Фаруда исчертила магическими знаками пол, поднялась.
        Три круга в обратную сторону.
        - Что взошло - не уйдет! - прокричала она заклинанье своей прабабки, идущей тенью рядом с ней.
        - Что вернулось - то вырвалось, - на втором обратном круге голос старухи и тени слились в единое вибрирующее эхо.
        - Что отпущено - не воротится! - закричала Фаруда и - на колени, молясь.


        - Встань! - над распластанным телом раздался голос помощницы из иного бытия.
        Вульф шелохнул рукой. Он вернулся.
        Он был возвращен с самого края.
        Отпущен.
        Старая служанка помогла ему добраться до кровати, пошла на кухню, сожгла платок, бросила корневища какой-то травы в кипящую воду и легла навзничь на пол.
        Ее душа погрузилась в царство теней в поисках силы помочь последнему из рода...


* * *
        Сцепив руки, смотря невидящими глазами в белую темноту стены, Фаруда благодарила своих богов. Она только что вернулась из страшного странствия.
        Она могла не вернуться оттуда - она знала. Но и на этот раз ей разрешили выйти. Правда, лишенной магической силы и ослепшей.


        В самом начале пути, в ту самую минуту, как легла на пол, она увидела Старика. Старик уходил из жизни торжественно и достойно по чистой дороге в чистой одежде. Его лицо было молодым и благообразие лежало на лике, освященном перенесенной в терпении болью.
        В руках у него была горящая свеча сострадания, которую он таки успел зажечь при жизни, пусть и на самом пороге...


        ...Ослепленная на полдороге, Фаруда шла узкими коридорами тайных путей. Идти приходилось наощупь. Лишь позваниванье браслетов прабабки помогало не сбиться с пути. И вера в то, что ей разрешат помочь роду.
        Наконец, проходами, которые становились все уже, она вышла к одинокой скале Последних Наставлений. Руку ее пожала невидимая холодная прабабкина рука, и позваниванье смолкло.
        ...Подземная пирамида смотрела на слепую женщину мертвым глазом тишины.
        Фаруда преклонила колена и молча ждала.
        ...Безмолвие скрежетало над головой, дымилось время, сжигалась темнота...
        - Спрашивай, - наконец услышала она.
        - Чем я могу помочь роду?
        - Ничем. Больше не вмешивайся, - был ответ.
        Что-то теплое коснулось руки Фаруды.
        - Ты? - спросила она.
        - Да, - ответил огромный сторожевой пес с голубыми глазами, с которым Фаруда играла в детстве. Пес вынянчил ее...
        - Идем, - лизнул ей щеку пес. - Мне разрешили тебя проводить.



        Ритуальные пляски

        - Машенька, - представилась женщина, стоящая бочком у дверного косяка и перебирающая оборки на выцветшем платье.
        - Проходите, - почти предложила Аглая.
        - Да, спасибо, я пройду, - сказала тихонько Машенька, подхватила с пола какую-то коробку и со склоненной головой пробежала на кухню.
        Села на краешек стула.
        - Вы нальете стаканчик воды? - попросила она, исподтишка рассматривая небогатую кухонную обстановку.
        - Налью, - сказала Аглая и поставила перед старой девушкой стакан.
        - Вы простите, у меня к вам дело.

«На страхового агента она не похожа, - решила Аглая. - Наверное, будет рекламировать фильтры для очистки воды».
        - У меня есть только пять минут. Постарайтесь уложиться, - соврала Аглая.
        Серые глазки на сером личике сделались круглыми. Гостья торопливо полезла в поставленную на пол картонную коробку, достала оттуда что-то, завернутое в старый целлофан.
        - Вот! - грохнула она груз на стол.
        Аглая молчала.
        - Это вам. Вам велено передать, обязательно в руки... - нафаршированные невинностью глазки уставились на Аглаю.
        Та придвинула к себе посылку и уловила запах. Он был острый, как готические шпили в лунные ночи греха и отчаянья.
        - Кто передал это? - сухо спросила Аглая.
        Мышка съежилась.
        - Моя хозяйка. Она умерла. Да вы были у нее однажды, помните?
        - Нет. Ни вас, ни вашу хозяйку я не помню.
        - Меня Машенька зовут, - начала оправдываться гостья.
        - Я помню, как вас зовут, - резко ответила Аглая.
        - Моя хозяйка умерла, - снова заморгала глазами мышка. - А вы были у нее с этим господином высоким, который часы купил в прошлом годе у нас... Помните? Не помните? Ну, ничего, я сейчас... Я сейчас все расскажу... Вы когда приходили с господином этим, вы тогда денег моей хозяйке принесли. Деньги какие-то чудные были, не наши, французские, может... Нет-нет, немецкие деньги... Как же они называются?
        - Марки.
        - Ну да, марки... Моя хозяйка, когда-то в Германии жила, она красавицей была... Бывало, мне рассказывала, на какие балы ее приглашали, какие у нее кавалеры были..
        Богатые... Это еще до войны было... Графья, бароны, принцы всякие. Лыцари, одним словом. А сама-то она никакая ни барыня, так...
        Машенька завистливо вздохнула и еще плотнее сомкнула колени. Потом, наклонившись вперед, заговорщицки зашептала:
        - Она потом надзирательницей служила. Вот ведь как бывает!.. Она в полубреду-то предсмертном все рассказала... Все! И как женщин нагих проверяла... Все! ...Между ног им проверяла...
        Дыханье гостьи участилось.
        - Дальше, - сказала Аглая.
        - Я еще про ее прежнюю жизнь-то не досказала...
        - Доскажи, - разрешила Аглая.
        - В прежней жизни-то, довоенной, она красавицей была... И барон у нее один был на примете... Все за ней увивались, а он нет... А она его любила, видать... А может, не любила... Может, ей обидно стало, что он на нее никакого внимания не обращает.. . Долго она возле этого барона крутилась, а он ни в какую. Не люблю я тебя, говорит, и все тут.
        - Ну! - велела Аглая. Мышка испугалась.
        - Она потом к нему как-то влезла в доверие, извернулась. Как - не знаю, не поняла толком: хозяюшка-то моя покойная все мыслями путалась, когда рассказывала... Начнет говорить, да вдруг какао заставит сварить, а то и вовсе белье перестлать... А сколько я ей добра сделала - один Бог знает! Я ж ей все только добро делала! Даже иногда бесплатно. Помню, за свой счет однажды билет в автобус купила, и с нее деньги взять забыла... Было такое!
        - Дальше, - устало сказала Аглая.
        - А дальше нечего рассказывать, - заявила Машенька гордо. И продолжила. - Она с умыслом в доверие-то втерлась, не просто так... Сначала невесту барона этого оклеветала. Та, сердешная, уж как плакала, как плакала... Отравилась потом... Барон, с горя с этого, обезумел вовсе. А бабка-то, хозяйка моя, тут как тут. Под шумок документы-то и выкрала, ценные... Их как зеницу ока берегли, документы эти..
        В могиле берегли-то, не просто так. Склеп называется, бабка сказывала... Вон, смотри, вот они!
        Мышка, в мгновенье ока сделавшаяся злой крыской, начала рвать блеклую целлофановую обертку.
        Аглая закрыла глаза.


        ...черная боль задымилась в кровавых подтеках огня...
        ...закишело предательство в сухих изломах мертвых деревьев...
        ...обнажились незаживающие раны освежеванной памяти.


        На стол грохнулся сундучок, почти игрушечный. На разомкнутой дужке покачивался тяжелый замок. Длинные стрелки часов с пустыми - без цифр - циферблатами двинулись против хода.


        - Я пойду, - тихонько соскользнула услужливая Машенька со стула и добавила в дверях, - за доставку ничего не требуется: мне хозяйка перед смертью оплатила доставку-то... Только я обещала в тот же день, что она помрет, принести, да задержалась. Простите уж, Бога ради.


        Хлопнула дверь.
        Аглая открыла крышку сундучка - маленькие скрипучие ворота в преисподнюю.
        Память полетела в пропасть ненасытного колокольного звона.
        Стрелки часов как рука времени уперлись в мертвую латынь, вычурный древнегерманский и высокий иврит.



«...Любимый! Стон мой, мука моя, радость моя! - Ожогом легло на ладонь Аглаи выпавшее из поленницы свитков коротенькое письмецо. - Любимый! Соткана из несчастья любовь моя, выжжена горем. Но в моем смертном рубище нет ни ниточки раскаянья. ...На моем теле, под ранами, под язвами незаживающими, горят нежные твои поцелуи и спасают сердце от всяческого озлобления, от отступничества... Струны моего счастья не оборваны...
        Не жалей меня, забудь, живи дальше. На казнь не приходи, не надо. Я не смогу быть такой красивой, как была. Мне покоя не будет на небесах, если ты будешь страдать, милый...»


        Неровные строчки летели, бросая на лету в золотые чаши ее глаз раскаленные угли средневековой весны.
        Средневековая весна исполняла ритуальную пляску любви и смерти.
        Она была на диво хороша и молода.
        Она была знакома Аглае.


        ...Достав из книжного шкафа все словари, которые у нее были, Аглая стопками сложила их на стол и пошла в спальню надеть что-нибудь, в чем на балу у Королевы полыхающих костров, мрачных ведьминых башен и зловещих приговоров будет чувствовать себя хорошо.
        Выбрала длинное черное шелковое платье без рукавов, заколола высоко волосы, ярко подкрасила губы. Сняв с шеи талисман и зажав его в кулаке, пошла на плаху прошлого, гордо вскинув голову.
        ...Бумаги из оставленного открытым сундучка грызла кошка. Ее зачумленные ненавистью глаза были тоннелями в глубь веков. И - в даль греха.
        - Уйди отсюда! - крикнула на нее Аглая. - Уйди, без тебя тошно!
        Кошка по-волчьи высунула язык, и с края его закапала ядовито-чистая слюна.
        Аглая взяла за шкирку сопротивляющегося зверя и вышвырнула его за окно. Кошка тут же снова запрыгнула на подоконник.
        - Уйди, а, - просяще обратилась Аглая к ошпаренным зеленым кипятком глазам, смотрящим на нее сквозь стекло. - Уйди, Басенька. Дай, я сама... Хорошо?
        Кошка мявкнула что-то черным ртом и недовольно спрыгнула на землю.


        Аглая собрала вспоротые лезвиями кошачьей ярости бумаги, села на стул, как на трон.
        Руки ее легли на историю красивой молодой немки, унесшейся когда-то в светлые пределы любви и живьем сожженной за это.
        Аглая взяла клочок полуистлевшей бумаги, подписанный именем Иеремия.
        Бумага дрожала от токов, бегущих по нервам памяти.

«Не сомневайся, любимая, я спасу тебя, - начала читать Аглая готическую вязь слов. - Я знаю способ спасти тебя. Мне нужно только несколько дней. Пусть Господь покарает меня, если я не избавлю тебя от мук».


        На сердце женщины положила ладонь Надежда.
        - Почему ты пришла ко мне? - спросила женщина.
        - Я ко всем прихожу, - сказала Надежда безразлично, но с теплотой в голосе.
        - Но мне не на что надеяться.
        - Правильно, не на что. А ты надейся. Так легче, - усмехнулась миловидная гостья.
        - Я не хочу, чтобы ты меня утешала.
        - Хочешь, - сказала гостья. - Все хотят, чтоб хотя бы я осталась, когда уже все ушли.
        - Неправда, - мотнула головой собеседница. - На самом деле ты уходишь всегда первая.
        - А вот это - правда, - согласилась гостья. - Я действительно ухожу первой, только люди в это не хотят верить. Они надеются...
        - Зачем ты всегда обманываешь их?
        - Не знаю. Наверное, они сами хотят обманываться...
        Гостья собрала тонкие нити невидимой паутины с задумчивого женского лица, дважды оглянувшись, тихо ушла лгать другим.


        Аглая вытянула совсем маленький клочок бумаги, вытянула наугад:

«Любимый! Когда покрывало боли застелет мой разум, когда шлейфы смрадного дыма скроют от глаз солнце, сердце мое будет знать, что его сияние вечно. Ты - мое солнце. Казнь - завтра утром».
        - «Казнь завтра утром...» - прошептала Аглая. - Утром... Я не боюсь казни. Я боюсь только того, что ты не простишь себя...
        - Я не прощу себя, - услышала она вибрирующий у самого уха голос. - Ты была моя, и я не спас тебя...
        - Ничего, любимый, - ответила Аглая, слабея от этого голоса... далекого... знакомого, тихого... как мертвый сад, в котором на тонких ветвях бесконечных деревьев качаются еще не рожденные сны... в котором заблудившийся ветер лежит, как заколдованный странник...


        Аглая изо всех сил сжала голову руками. Лязгнул железный засов и раздался голос - другой.
        - Как долго ты являешься ведьмой? Отвечай!
        - Как... ты стала... ведьмой! Говори!
        ...говори... говори... говори... говори...
        - Кого ты выбрала в качестве своего инкуба?! Имя!
        Средневековая весна швырнула кровавый плащ на поднятую дыбу, застыла в экстазе последнего мига и исчезла.
        Аглае больше незачем было читать пергаментные протоколы. Она все знала.
        Она наяву увидела, все, что случилось тогда.
        - Ты хотела на небо, там и очутилась, дорогая, - сказала она сама себе в лице молодой вдовы и продолжила задумчиво: - А пожить - не пожила. ...Тебя вырастили в чистоте и непорочности, замуж взяли прямо из монастыря... Помнишь тщедушного графа, мужа своего? Он концы отдал на дворовой девке, когда ты его дитя под сердцем носила... Граф дух испустил, а плод его в тебе так и не прижился. Как ты плакала над этим крохотным каменным гробиком!.. А потом увидела Иеремию... И он тоже тебя узнал... Ваша любовь не была плотской, она была безгрешна, ваша любовь..

        У Аглаи на глаза навернулись слезы. Наспех засунув в сундучок четырехсотлетние свидетельства своего одиночества, она убрала их в шкаф. Потом машинально набрала нью-йоркский номер мужа, сообщила, что не приедет, потому что не приедет никогда. Что он, муж, может быть свободен в своих действиях, ибо она встретила другого человека и ждет от него ребенка. Что развод он получит, как только пожелает. Никаких материальных претензий к нему не будет предъявлено. Если ему, мужу, удастся устроить свою судьбу, она будет счастлива.


        Разобравшись с прошлым, Аглая села рисовать любовь.



        Жертва

        - Пить, - прошептал Вульф и снова провалился в зыбучесть раскаленного беспамятства.
        Чудовищный вихрь из крохотных кубиков обрушивался на него, острием вонзаясь в мозг.
        - Пить...
        Пересохшие губы жгло надменное солнце, жестокое, как палач.
        - Пить....
        Кто-то перевернул гигантские песочные часы, и острогранные кубики со скоростью воспоминания понеслись в обратную сторону.
        Вульф услышал:
        - Мы уйдем... Нам надо идти... Сыпучие пески заметут следы наши... Но ты всегда будешь... но ты всегда будешь... но ты всегда будешь...
        - Ты? - спросил Вульф. - Это ты... Ты пришла... Ты вернулась...
        Вульф протянул руки навстречу бесплотному миражу... Он хотел подняться...
        - Не надо вставать... Нельзя... - пропел ласковый голосок за спиной.
        Фарфоровое личико с узенькими серпиками черных лун склонилось над ним.
        - Нельзя вставать - повторила маленькая служанка и нежными ручками приложила ко рту Вульфа влажную ткань.
        - Дядю схоронили? - смотря в пустоту, спросил он.
        - Хоронят, - мило улыбнувшись, кивнула дивная статуэтка. - Он скоро вернется.
        - Кто? - глухо спросил Вульф.
        - Он. Старик, - пояснила улыбающаяся девочка. - Я знаю, что он вернется... Посмотреть на ребеночка обязательно вернется...
        - На какого ребеночка? - беспомощно переспросил молодой хозяин.
        - На девочку, наверное... - засветилось фарфоровое личико.
        Вульф закрыл глаза.
        - Если рождается ребеночек в течение года, то тот, кто умер легко, обязательно возвращается, чтобы благословить роды, - помешивая серебряной ложечкой чай, рассказывала возбужденно таинственная островитянка. - Когда я рождалась, ко мне моя бабушка приходила. Я помню... Ой!
        В дверях стояла Фаруда.
        Плотная шаль горя укутывала тонкий стебель ее плоти.
        Остуженные на жертвеннике запретного Знания угли глаз смотрели на Вульфа. И - чуть правее.


        Аглая без конца точила мягкий карандаш. Выбрасывала один испорченный лист за другим. Думала. Снова принималась за работу.
        Она рисовала любовь.


        ...По тонкой серебряной нити, над бездной, кишащей сомнениями...
        ...По бликам далеких звезд, не помнящих свои имена...
        ...По льду неверия...
        ...По заточенным пикам боли...
        ...По слепящему свету...
        ...Навстречу сгущающемуся счастью...
        Шла Любовь.
        Она была обнажена, беззащитна, но не одинока. В зеркальных чертогах ее ждало отражение, уже миновавшее опасный и трудный путь.


        В дверь тихонько поскреблись. Аглая перевернула лист с рисунком обнаженной любви и пошла открывать, на ходу пытаясь понять, кого принесла нелегкая.
        На пороге стояла еще сильнее потупившаяся Машенька.
        - Простите, - сказала она, норовя просунуться в дверь.
        Аглая не убрала руки с металлического холодного косяка.
        - Вы уж простите, - зачастила старая девушка. - Простите, ради Бога, но у меня к вам еще порученьице... Ведь старуха-то, когда умерла, велела вам еще одно письмецо снести, да... То есть она тогда еще живая была, когда велела.
        Машенька все совала и совала свою прилизанную головку в дверь. Но Аглая ее не впустила. И гостье пришлось объяснить все, что она хотела, стоя по стойке смирно на прямоугольнике пыльного коврика.
        Она объяснила, что «немецкая эта шлюха», хозяйка ее, завещавшая все свое состояние в какой-то фонд, а не таким нуждающимся женщинам, как, например, Машенька, перед смертью попросила передать Аглае две вещи. Сундучок, который уже доставлен по назначению, и пакет, который вот он, в ее руках...
        - Я уж сегодня к вам второй раз еду... - вопросительно глядя на Аглаю, сообщила Машенька. - А жарко-то как... И от остановки сколько пешком идти...
        Аглая кивнула, сходила за мелочью, высыпала тяжелую горсть в руку просительницы. Та, бережно завязав деньги в носовой платок, подала, наконец, пакет Аглае.
        В зазор захлопывающейся двери успела крикнуть:
        - Я пакетик-то точно в срок принесла. Сегодня старуха велела! Именно сегодня!


        - Ну что ж, - сказала сама себе Аглая, - посмотрим, что здесь.
        Лязгнули ножницы. Словно не по бумаге, а по той серебряной нити, по которой над безднами шла Любовь, лязгнули эти большие портняжные ножницы.
        Аглая вытащила исписанное аккуратными строчками... письмо. Да, это было письмо.
        Бумага... Дорогая бумага... Гербовая. На такой Старик посылал письма барону фон Либенштайну...
        Письмо было обращено к Вульфу.
        - Читай, - голосом старухи, через Машеньку заказавшей убийство по-иезуитски, велел женщине кто-то.
        - Сожги его, - услышала она другой приказ, свой, внутренний. - Сожги!


        ...Аглая взяла свечу, простую парафиновую свечу, молча помолилась, поднесла уголок письма к пламени.
        Пламя обволокло верхние строчки и опало. Потом снова коснулось бумаги, побежало по черным зубчикам букв, вцепившихся в белую скользь, и вновь отступило, свернувшись в клубок.
        Огонь не хотел принимать предназначенную ему жертву.
        Глаза женщины расширились.
        - ...нам необходимо доподлинно установить, является ли украшение на шее женщины, о котором ты сообщил ранее, лишь внешне похожим предметом, либо между талисманами действительно имеется связь. В одном древнем источнике было упомянуто, что, в случае исчезновения нашего родового талисмана, может появиться его двойник. Вероятность такого появления ничтожно мала, но она существует. Там же говорилось, что двойник может принадлежать только женщине. Особенной женщине, могущей, не взирая на...
        - Нет! - протест сдавил горло Аглаи. - Нет!
        Пряча письмо с маленьким укусом огня за спину, она вытащила хрустальную вазу, бросила туда листы. Метнулась, снова схватила свечку...
        Язык пламени... пылающая головка гадюки... хитро глянул на растрепанную женщину и лениво прикоснулся к листам...
        Та подпалила письмо с другой стороны. Огонь внезапно ожил и с быстротой зверя расправился с несколькими листами.
        Аглая не смотрела на терзаемую груду бумаг, но уничтоженные огнем строки размахивали хвостами-призраками в воздухе и жалили глаза.


        - Имелось множество свидетельств тому, что талисман невозможно подделать. Каждый, кто посягал повторить магическую формулу его, - немедленно умирал.
        Исходя из вышеизложенного, нам необходимо хорошо обдумать, каким образом можно проверить идентичность талисманов, не вызвав подозрения женщины, это во-первых. Здесь должно указать, что любая попытка прикосновения к родовой реликвии без позволения владельца также каралась немедленной смертью... Во-вторых, в случае, если это действительно талисман-близнец, особая задача встанет перед тобой, Вульф. Женщина должна передать тебе талисман не только абсолютно добровольно, но и...


        ...Длинными пальцами огонь медленно душил на жертвеннике хрусталя уже не сопротивляющуюся жертву - последнюю мелко исписанную страницу.


        - Умри! Умри! - шептала женщина. - Я не хочу ничего знать! Я не хочу знать, что это не я была нужна ему! ...Это все из-за Юркиного подарка... Все! Они охотились за мной... Им нужен был талисман... Почему они мне не сказали об этом прямо!!!
        Смахивая слезы, в которых отражались прочитанные строчки, она начала ворошить длинной двузубой вилкой, которую достала из кухонного ящичка, историю охоты за ней. Охоты, начатой тогда... в прошлом году... когда она была в Германии... когда зашла в букинистический магазин...
        Она вспомнила тот взгляд, тот алчный огонь желания... Она всегда помнила этот взгляд. Как она не поняла, что человек смотрел не на нее - на талисман!
        Белые одежды письма, ставшие черными хлопьями, посмотрели на нее глазами Вульфа.
        Аглая застонала.
        Бесплотное Время сидело напротив и с любопытством глядело на гору пепла, на прах беспощадной истины...
        Под этим прахом в лучах преломленного хрусталем света, раздавленная, бескрылая и бездыханная лежала Любовь.



        Гребни сестер

        Аглая ехала по дымящейся от фонарного света трассе и с вызовом смотрела на стрелку спидометра.
        Она ехала в Яффо. В каменный мешок с удавками улиц, в мрачное колдовское гнездо, в дом, где она часами читала Старику эти монологи продавшего душу дьяволу Фауста, где она встретила Вульфа...
        Она обещала приехать сегодня.
        Она смотрела на дорогу ледяным золотом глаз.
        Или окаменевшим взглядом жены Лота?
        Сердце металось, колотило изо всех сил в запертые двери, и она никак не могла посадить его на цепь.
        Лучше бы оно перестало биться...
        Лучше бы обуглилось, как то, другое женское сердце!
        - Господи! - плакала она. - Ему нужен был этот талисман?! Он получит его! Сегодня же! Он охотился за мной, раскидывал сети, расставлял капканы. Зачем! Это не тот талисман!
        Аглая хлюпнула носом.
        - И ты... И ты подумала! Не было у тебя счастья - и не будет! Чего ты ждешь все время?! Любви?! Ты с ума сошла! Оглянись вокруг, посмотри, в каком мире ты живешь! В каком содоме! Здесь нет любви! Оглянись!
        - Не оглядывайся! - приказали ей. - Не смей!
        Но она не услышала.
        Аглая проскочила поворот на Яффо. Плюнула, поехала дальше. Проскочила еще один. Резко тормознув перед кровавым глазом светофора, обтерла вспотевшие руки о подол платья и силой воли остановила внутренний диалог.
        Она просто ехала к человеку, который обманул ее.
        В последний раз.
        Отдать ему талисман... попрощаться, не объясняя причины... вычеркнуть навсегда из жизни его... и этот кошмар... с голосами, предчувствиями, видениями... Убить чувство, если получится...
        На третьем витке судьбосплетенья можно было позволить себе стать свободной.


        ...По беззвучным клавишам лестниц поднималась Аглая к запертому изнутри дому.
        Она шла, как на казнь.
        За подол платья цеплялись изогнутые ветки с древа отречения...
        Шел проливной дождь отчаяния.
        Не светило солнце и не было иного источника света.


* * *
        Она встала у порога, не решаясь ни позвонить в дверь, ни уйти назад. В глазах умирала жизнь.
        - Войди! - она увидела, как зазияла темнотой прихожая.
        Вошла.
        Фаруда, страшно ошупывая воздух возле Аглаи, схватила ее за запястье и повела за собой.
        Шли вчерашним путем. Бесконечный коридор, винтовая лестница, дверь.
        - Войди! - услышала женщина еще раз.
        Она посмотрела на Фаруду и увидела ее... молодой.
        Вскинутую голову украшали цветные многослойные платки... Напоенные живыми водами глаза влажнели на смуглой коже точеного лица. Нежный ветерок поцелуями блуждал в губах.
        - Иди! - Фаруда подтолкнула Аглаю к двери.
        Та взялась за извивающуюся в бронзе змею дверной ручки, снова посмотрела на ливийку. Темное, как кора старого дерева, лицо, угасшие очаги глаз, сломанный клинок губ...
        Аглая дернула дверь на себя...


* * *
        Вульф сидел в кресле, в руках у него были стариковские четки.
        Три Беды стояли рядом с ним и вплетали в волосы серебряные нити. Этих красивых женщин, полуодетых и гибких, он не видел, но чувствовал их незримые прикосновения и тихие перешептывания.
        - Если она не придет, он наш... - шепнула одна, Хозяйка сегодняшних похорон.
        - Он наш... - усмехнулась самая старшая, угощавшая вчера в старинном баварском замке знать, собравшуюся отдать последние почести ушедшему из жизни барону фон Либенштайну.
        - Она точно не придет? - неуверенно глянула на подруг самая молодая.
        - Она... - задумалась первая, частым костяным гребнем расчесывая волосы Вульфа. - Думаю, что да. Сестра постаралась.
        - Она же не смогла ничего сделать! - разозлилась вторая. - Сестра рассчитала время до секунды и прикоснулась к ней! Но кто-то вмешался. Не знаю, кто, но он был явно сильнее.
        Первая нежно улыбнулась говорящей и совсем тихо произнесла:
        - Я о другом... К ней приходила сегодня Машенька... Она все сделала, как надо... Она умница, эта Машенька... Я, пожалуй, отблагодарю ее...
        Молодая Беда насторожилась:
        - Мне кажется, кто-то идет...
        - Да нет! Фаруда теперь сюда не сунется: она была у Камня последних предупреждений... Она знает, что мы здесь, но не войдет... Ей нельзя вмешиваться..
        И она не сможет вмешаться, даже если Госпожа пожалует. Ей запретили...
        Вульф пошевелился. Подруги переглянулись и тихонечко засмеялись.
        - Жалко, что прямо сейчас мы его не можем увести за собой, - игриво проведя пальцами по лицу мужчины, сказала одна из Бед.
        - Жалко, - вторила ей другая.
        - Кто-то идет, - одергивая хитон, громко и тревожно сказала юная рыжеволосая красавица-Беда.


* * *
        Дверь распахнулась. На пороге стояла Аглая.
        Юная Беда обвила руками Вульфа и нежно провела языком по его виску.
        Две другие, продолжая расчесывать избранника могильными гребнями, насмешливо смотрели на женщину.
        - Я обещала прийти... Я... - сказала Аглая, не двигаясь с места.
        Вульф молчал, глаза его были закрыты.
        Смутное чувство присутствия чего-то нехорошего заставило гостью оглядеться...
        Одна из Бед скинула хитон и припала устами к губам мужчины. Похотливые движения ласкающих чресла рук становились все быстрее...
        Вульф молчал, закованный в кольчугу беспамятства. Он не видел Аглаю.
        Зато ее хорошо видели Беды, одна из которых, изогнувшись всем телом, страстно приникла к человеку в траурных одеждах.


* * *
        - Ты пришла, - шепнул Вульф. - Ты...
        Аглая замерла, сделала шаг вперед, еще шаг...
        Подчиненная силе, которая была выше ее...
        Подчиненная закону законов, она сделала еще один шаг - и оказалась в объятьях горячих, пахнущих раскаленной пустыней рук, гладящих ее, ласкающих ее, несущих спасение...
        - Я здесь... - шепнула она, - я здесь, я с тобой... ты не умрешь...


* * *
        Аглая чувствовала, что на нее кто-то смотрит. Кто? Вульф низко склонил голову, он, должно быть, спит, и сон его глубок. Огляделась еще раз. Никого. Конечно же, никого. Кто еще может быть в этой аскетически обставленной комнате дома? Она стояла в раздумье. Вдруг с новой силой в памяти закружились полуистлевшие письма, заворочался ключ в незапертой шкатулке, пахнуло гарью и предательством. Она отступила назад. И увидела незримое - беду.
        В глазах той смеялись ледяные злобные осколки, скользкие руки-стебли обвивали сидящего, все плотнее и плотнее затягивая мертвый узел.
        - Я не спас тебя, - услышала она слабый задушенный стон Вульфа, - я обрек тебя на мучения...
        Отблеск огня пал на его лицо, готические шпили вонзились в горло.
        - Я опоздал... Казнь перенесли...


        Аглая очнулась. Дорога к счастью показалась ей невероятно короткой - всего несколько метров. Надо лишь одолеть их... Надо... Сейчас... Но как? Ноги не слушались, словно она стояла по пояс в озере с раскачивающимся дном.



        Последний час

        От оконного проема отделилась плотная тень. Стылым сургучом запечатало глаза Аглае.
        Больше она ничего не видела - ни Вульфа, ни комнату с вдруг исчезнувшим потолком, ни самого Ангела Смерти.
        Остамело тело, игла боли проколола насквозь оба виска, мертвые пальцы беззвучия сжали горло.
        Но душа все видела. Она видела, как тень выросла, как взметнулись ее многослойные крылья, как нечеловеческая эта сущность начала поглощать жизнь молодого мужчины. Его - Вульфа! - жизнь.
        Она, Аглая, была ничтожной песчинкой пред стихией смерти - механической парализующей стихией. Не песчинкой даже. Ничем, никем.
        Душа ее припала к ногам любимого, но была сметена безжалостной рукой, беспалой силой.
        Душа ее метнулась к Богу. Бог молчал.
        Чудовищный смерч тишины поглотил последний бой купленных у старухи часов, стоящих там, внизу, в кабинете. Стрелки вмерзли в циферблат, остановившись вместе с жизнью.
        - Нет! - закричала Аглая.
        Не она - ее душа.
        - Нет!!! - раздался крик сожженной на костре.
        - Нет... - мертвые камни Мертвого моря содрогнулись от стона жены праведного Лота.
        Многокрылая Ангел-Машина, потусторонняя мощь замерла.
        Аглая в ту же секунду поняла смысл сплетенных в магическую формулу букв на талисмане.
        ВОЗЖИВИ. НАДЖИВИ. ЖИВИ.
        - Возживи - надживи - живи, - произнесла она громко, глядя на талисман, который непонятно как оказался на полу, в центре комнаты.
        Бирюзовые пластины его сошлись в пирамиду.
        Золотые спирали стали тоннелями в огнедышащий мир творения.
        Сквозные знаки-бобы - зернами Мира Тонкого.
        Аглая глянула на Вульфа... тот шелохнул рукой.
        - Ты пришла, - шепнул он. - Ты.
        Аглая перевела взгляд обратно. Чудотворный талисман исчез.
        - Теперь уйди, - было велено ей свыше.


* * *
        Не оглядываясь, она знала, что нельзя оглядываться, быстро вышла из комнаты, сбежала по узкой, кричащей «Вернись!» лестнице вниз, распахнула дверь и, обливаясь слезами, чувствуя внутри неимоверную боль разлуки, отраву трижды пригубленной... лишь пригубленной... не отторжествовавшей любви... вытирая текущие слезы белыми легкими прядями... она метнулась в переулок за углом.



        Нищий

        Камни скользили под ногами. Каблуки застревали в старинной кладке. Аглая сбавила шаг... пошла еще медленнее... остановилась. Она не узнавала дорогу.
        Улочка уперлась в тупик. Мрачный тупик, в который не могло проникнуть солнце. Аглая в задумчивости повернулась и сделала, было, шаг обратно...
        В метре от ее ног, в лохмотьях, в тряпье каком-то сидел... Юрчик.
        Он хитро смотрел на подружку через прищуры скифских глаз и скреб ногтями жесткую бородку.
        Аглая, задыхаясь, пыталась что-то сказать ему. Наконец выжала:
        - Ты... Ты что тут делаешь?! Здесь!
        Юрка знакомо усмехнулся и замычал.
        - Юрка! - испугалась Аглая. - Что ты тут делаешь?!
        Больной замычал еще громче и скинул с себя выражение Юркиного лица.


        Черты... да! черты были похожи... очень! Будто вырезаны одной рукой из единого валуна... Но сейчас это был не Юрка... это был кто-то... нищий...
        Он смотрел на нее умоляюще, и одновременно торопливо искал что-то в кармане пыльного пиджака.
        Аглая сделала шаг назад, отрицательно мотая головой.
        - Он хочет дать милостыню - мне! - мелькнула догадка.
        - Нет... - сказала она... - Нет! Нет!
        Нищий, встал на колени и промычал что-то нечленораздельное.
        - Нет, не надо, спасибо, - попятилась Аглая от протянутого к ней трясущегося беспомощно кулака.
        - Возьми, не обидь! - просил нищий сипло и полз к ней на коленях.
        - Возьми, не обидь! - молил он.
        Аглая отступила на шаг.
        - Бери... Бери! Это - тебе! - лицо нищего светилось мукой.
        Она протянула ладонь к грязной раковине кулака ...блаженного.
        ...Убогий небожитель посмотрел на женщину, принявшую дар, с восхищением и преданностью. Он снова замычал - облегченно - уткнул голову в горячие макушки камней и разрыдался. Аглая нагнулась, поцеловала его в заполщенные волосы.
        - Да поможет тебе Бог! - сказала и ушла.
        Печать вложенного жгла ладонь до кости, Аглая шла по странной яффской улочке без номеров на домах, шла медленно и отрешенно. Потом повернулась, почти побежала обратно.
        Сужающийся колодец улочки уперся в тупик.
        Никого!
        Она снова поднялась вверх, внимательно рассматривая стыки прилепленных друг к другу старых яффских домов.
        Ни души!
        Куда он делся?! Куда!? Здесь нет ни входов, ни выходов. Стена из стен! Выцарапанный рукой времени тоннель, упавший в тупик. Не в окно же влез! Вон то - узкое, как щель в забрале средневекового рыцаря. Или вон в то - сжатое с четырех сторон мертвой кладкой камней!
        Аглая достала сотовый телефон, лихорадочно набрала номер.
        - Юрка! - крикнула она ответившему сонно голосу. - Юрка, ты где?!
        - Странный вопрос, Аглаюшка, - захихикало в трубке.
        - Спишь... - чуть успокоилась женщина.
        - Нет, Аглаюшка, я не сплю. Я бодрствую. И более того - стою на страже.
        - На какой страже?.. - смешалась Аглая.
        Журчание заполнило механическую коробочку аппарата.
        - На страже твоих интересов, дорогая.
        - Не поняла... - вовсе растерялась Аглая.
        - Ну не поняла, так не поняла... - успокоил ее товарищ ласково. - Главное, что удостоилась...
        - Чего удостоилась? - ошарашено выдохнула женщина.
        - Подарочка удостоилась. И еще кой-чего, - растягивая слова, промурлыкал Юрчик.
        - Ты... это... знаешь?.. - недоверчиво спросила...
        - Я!? - обрадовался Юрчик. - Конечно, знаю! А ты как думала?! Думала, я не имею к подарочку никакого отношения? Я не причастен, думала? Я, Аглаюшка...
        Связь оборвалась.
        Аглая снова и снова набирала номер. Ни звука.
        Она присела на ступеньку у двери, невесть как не увиденной прежде, положила телефон рядом с собой... И только тут поняла, что держала его той самой рукой, в которую был вложен дар.
        Она повернула руку ладонью кверху. Та была пуста... Пуста!
        Раскрыла другую ладонь. Ничего.
        Посмотрела под ноги: лысые горбатые булыжники.
        Что дал нищий? Что!? Куда оно делось?!
        Ладонь нестерпимо жгло. Аглая смотрела на нее, как в зеркало - пристально.
        На ладони ничего не было.
        Кроме линий. Среди которых появилась новая - линия Счастья. Но Аглая ее не разглядела.
        - Посмотри на небо, - сказал чей-то голос, незнакомый и властный.
        Аглая послушно исполнила приказанье.



        Небытие

        ...огромные белые кони неслись по золотому дну неба...
        ...розовые пирамиды облаков рассыпались под их тяжелыми копытами...
        ...колонны огненных лучей били мощными руками в бубны планет...
        - Пойдем, - сказал Молодой Ангел Жизни Аглае, сидящей на истершейся ступеньке, и повел ее по златокрученной лестнице в небо, заботливо прикрывая сильным крылом от нечаянностей.
        - Пойдем, - сказал он, - ты сможешь дойти.


        ...Стражи мироздания не сдвинули свои огненные копья перед ней...
        ...Небесное воинство приветственно вскинуло блестящие томагавки и пропустило ее сквозь плотные ряды свои...
        ...Звезды, как голубые птицы, разлетелись по сторонам, всполошенные гулкими шагами земной пришелицы, молча следовавшей по ледяному органному мосту в абсолютную Высь.


        Молодой Ангел жизни завернул бесстрашную женщину в теплое крыло... ладанным дыханьем согрел ее босые ноги...
        В Беспредельность они скользнули вместе...
        - Ты можешь вернуться, - шепнул Ангел на ухо Аглае, когда они очутились у Врат Преображения. - Я дальше не пойду... Мы, ангелы, гибнем там... Нам нельзя...
        - Нет, - упрямо мотнула головой женщина. - Я должна...


* * *
        - Я должна, - шепнули губы сидящей на каменном пороге женщины. - Я должна...
        Ветер-странник, вольный и сильный, стоял перед ней. У него были длинные черные волосы и медно-янтарные глаза, сквозь которые любил смотреть Бог.
        ...Мужчина, резко щелкнув ключом, отпер дверь, исчез в ее проеме... Через минуту вернулся со стаканом воды.


* * *
        - Будь осторожна, - очень серьезно сказал Молодой Ангел Жизни. - Один неверный шаг...
        - Я знаю, - ответила она.
        - Иди, не бойся, - сказал Ангел и исчез.


* * *
        ...Врата открылись, и Аглая пошла по пурпурно-красной лаве, стекающей с нижнего яруса храма Света. Она не чувствовала собственного тела, но оно послушно и легко подчинялось ей, идущей по откосу вверх. Вокруг никого и ничего не было, но женщина знала, как плотно заселен этот мир, кажущийся пустынным. Ртутно поблескивающий Мир молчал и выжидательно наблюдал за пришелицей, не причиняя ей вреда.
        Очутившись на зыбкой перемычке между ярусами, она чуть было не глянула вниз. Но тут же поняла: нельзя! Останавливаться было тем более опасно.
        Сразу за первым ярусом бушевали миры духов Огня. Старых - желтых, и Молодых - оранжевых. Они плясали вокруг воинственные шаманские танцы, но не трогали женщину из столь беззащитной земной плоти. Тигровые их глаза смотрели на нее тысячами раскаленных камней, но не обжигали. Духи знали, что однажды она уже не убоялась...
        Она и сейчас не боялась.


* * *
        - Я не боюсь, - еле слышно прошептала Незнакомка.
        - Я не боюсь, - повторила она.
        Мужчина взял Аглаю на руки и внес в свой дом. Отодвинув ногой мольберт, на котором стояла еще не начатая картина, он опустил Незнакомку на кушетку, застеленную легким покрывалом. Она, верно, спала... Она, похоже, измучилась и уснула... Или что-то случилось? Уж очень она бледна...
        ...Утром он натянул холст - сколько времени до этого ничего не мог писать! - развел краски... В голове пульсировало... Он понял, что картина должна называться
«Гостья из Будущего». Он услышал это название...
        Бесконечные наброски выкидывались один за другим, но вместо гостьи являлись угрюмые скалы, дышащие жаром и древностью, готические соборы, озаренные кострищами... По тонкой серебряной нити скользила чья-то тень... Одинокая тень над бушующей стихией неверия...
        Образ никак не давался. Вконец измученный, не понимающий, чего от него хотят - и, главное, кто от него этого хочет - он вышел посмотреть на море.
        Шлем Вечного Воина - Солнца торжественно сиял на гранитной плите Средиземного моря.


* * *
        Пройдя, не повредившись о гильотину следующей границы миров... тихий звон далеких колоколов лег живой патиной ей под ноги... она поплыла, подхваченная зелеными водами ливня Предочищенья. Бурные потоки бросали лодочку ее маленького тела в водовороты музыки и несли к новой вершине - голубому ярусу Храма Ясного Света...


* * *
        - Я так долго ждал тебя, - прошептал художник. - Моя мечта... мое будущее... Мое счастье... прилетело на мой порог... Гостья-птица... Любимая... Как ты дошла... Господи! Из какого мира ты явилась!
        - Я ждал тебя всю жизнь... - еще раз проговорил он, не зная, что та, на чье лицо лег жемчуг восторга и оно перестало быть напряженным и жестким, летит сейчас по синим пустынным планетарным далям, приближаясь к новым бесконечностям - ослепительным и недосягаемым.
        Ангелы молча молились.
        - Она дойдет! - наконец раздался голос Молодого Ангела Жизни, израненное крыло которого вновь стало крепким и сильным.
        - Дойдет! - прокричали другие Ангелы, светлой ратью выстроившиеся внизу и наблюдавшие ее восхождение от самого основания Пирамиды Света.
        - Он помог ей! - радостно запрыгал белокудрый малыш, с ямочками на толстеньких упругих щечках, невесть как затесавшийся в толпу взрослых ангелов.
        - Он помог!
        - А кто подсобил? - самодовольно почесывая брюшко, спросил коренастый Ангел с прокуренной земными скитаниями бородкой и мощными руками, которые медленно превращались в крылья. - Что бы она без меня делала!



        Эпилог

        ...На царском троне восседала Вечная Любовь - многоликая и неприступная. Седые космы падали на иссякшую грудь, трещинами в гранитной скале одиночества были ее морщины.
        Она смотрела прямо перед собой бирюзовыми прорезями трех пар узких глаз без зрачков и по-царски величественно молчала. Потом резко выкинула гибкую руку вперед, открыла ладонь, из которой вырвался острый рассветный луч. Он жизнью ожег сердце земной женщины, стоящей перед Любовью.


        ...Покров фиолетового тумана медленно окутал лица Владычицы. Туман густел, становился непроницаемым...
        Наконец из-под плотной завеси высунулось что-то розовенькое, смешное, малюсенькое. . То ли носик, то ли пяточка. И тут же спряталось.
        - Возвращайся! - было приказано женщине. - Тебя ждут. Ты будешь счастлива.


        notes

        Примечания


1

        Как дела? Все в порядке? Я хочу с тобой выпить напару. Ты понимаешь? (ивр.)

2

        Блошиный рынок. (ивр.)


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к