Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / ЛМНОПР / Робинс Дениз: " Солнце Сквозь Снег " - читать онлайн

Сохранить .
Солнце сквозь снег Дениз Робинс


        # Люсия - жена состоятельного дельца Гая Нортона, хозяйка роскошного дома и мать двух чудесных девочек. Казалось бы, ей не на что жаловаться, но за 16 лет совместной жизни она так и не смогла полюбить мужа - высокомерного и грубого ханжу. Его полная противоположность молодой издатель Чарльз Грин предлагает Люсии руку и сердце. Но Гай отказывается дать развод по доброй воле и грозит навсегда разлучить ее с дочерьми…

        Дениза Робинс
        Солнце сквозь снег

        Глава 1



1
        В тот вечер, отводя подопечных в спальню, Элизабет Уинтер чувствовала себя неуютно. Она понимала, что, хотя за столом девочки не проронили ни слова, они непременно забросают ее вопросами, как только останутся одни. Барбаре, старшей, в конце концов уже пятнадцать - она не ребенок и наверняка догадалась, что за ужином произошло что-то неладное.
        Элизабет жалела девочек. Жалела их отца. Даже в какой-то мере жалела их мать, которая и стала причиной всех бед, но здесь чувство жалости было смешано с презрением к женщине, позволяющей себе устраивать безобразные сцены на глазах у детей.
        Барбара не выдержала первой - едва переступив порог детской, спросила:
        - Либби, - (так они звали гувернантку), - что это происходит между мамой и папой?
        Не дожидаясь ответа, младшая, Джейн, тоже затарахтела:
        - Да, что с ними такое, Либби? Мама вся заплаканная. Я же вижу. Глаза у нее красные, и она все время сморкалась, а к пудингу даже не притронулась. А папа такой сердитый. И мама тоже рассердилась, когда папа сказал, что мы поедем в Корнуолл. И стала кричать, что ни за что на свете не поедет, а потом вскочила и…
        - Хватит, Джейн, - перебила Элизабет; щеки ее пылали, на сердце было тяжело от стыда - стыда перед детьми за то, что им пришлось наблюдать сцену, которая породила все эти вопросы. - Мама не здорова, вот и все, и потом, это не ваше дело, так что давайте-ка скорее убирайте свои вещи… Джейн, подбери эту куклу… Барбара, давай сюда мячик… И скорее в постель. Быстренько!
        Девочки переглянулись, поморщились, но сделали как им было велено - они обожали свою Либби. Она стала гувернанткой в доме Нортонов сразу после того, как восемь лет назад ушла их няня. За эти восемь лет девушка стала почти членом семьи и заняла важное место в их жизни. Между собой девочки признавали, что, после родителей, Либби для них дороже всех на свете. Они любили ее даже больше родных тетушек, дядюшек и бабушек, любили, потому что она была совсем не такая, как другие гувернантки, - никогда не приказывала, не злоупотребляла своей властью и ничего не запрещала, а если уж накладывала на что-то запрет, у нее всегда были на то веские причины. Но главное - Либби их очень любила. Они это отлично знали.
        Три года назад, когда Барбара поступила в школу-интернат, зашла речь о том, что Элизабет придется уйти из семьи. Но это было для всех так тяжело, все ходили такие несчастные, что мама в конце концов решила Либби не отпускать, потому что Джейн оставалась дома, а Барбара приезжала домой на каникулы.
        Итак, Либби осталась с ними. И все были довольны.
        Девочки обожали свою мать. Она была красива, умна и всегда их баловала. Отца они почти не видели - он был вечно занят, и, хотя относился к дочерям ласково, у них с ним было мало общего, они его почти не знали.
        Собственно, Либби была им самым близким человеком. Она их понимала. И если что-то случалось, ей всегда удавалось все уладить - найти пропавшую вещь, устроить поездку, о которой они мечтали, выходить их, когда они болели. Мама всегда оставалась где-то на заднем плане, далекая и восхитительная, а папа снабжал семью деньгами. Но именно к Либби они бежали в случае нужды.
        Гувернантка была молода, хотя они считали ее старой - двадцать семь лет детям кажется серьезным возрастом. Как-то они слышали, как мама говорила папе, мол, жаль, что Либби не встретила подходящего мужчину и не вышла замуж - она еще так молода и привлекательна.
        Либби все признавали хорошенькой. У нее были голубые глаза, красивые, с длинными загнутыми ресницами, но близорукие, и она часто надевала очки в тяжелой роговой оправе. Иногда у нее случались ужасные приступы головной боли, и тогда Барбара и Джейн старались вести себя потише, чтобы не тревожить ее. Они ей очень сочувствовали, потому что она сама всегда была добра к ним. Год назад, когда умерла вдовая мать Либби и девушка это страшно переживала, они целую неделю экономили карманные деньги, чтобы к ее возвращению купить цветы и поставить их в ее комнату.
        Элизабет знала, что девочки очень к ней привязаны, поэтому в тот вечер она была огорчена, как никогда, чувствуя, что не в силах ничего изменить. Ей пришлось солгать им про мать, чтобы прекратить расспросы. Элизабет была этим крайне недовольна - она всегда старалась быть предельно откровенной с детьми. Ну почему эти взрослые, их родители, не могут держать себя в руках? Она готова была задушить их, когда они начали ругаться при детях, хотя на самом деле хорошо к ним относилась. Если Люсия решила поплакать, зачем делать это при всех? А Гаю зачем понадобилось за ужином, когда девочки были в комнате, угрожать Люсии, что он отвезет их всех в Корнуолл? Он же знал, что жену это расстроит.
        Элизабет открыла кран с горячей водой и стала наполнять ванну, поджидая, когда девочки разденутся и придут мыться. Она никак не могла отогнать от себя грустные мысли. Какая ужасная атмосфера воцарилась в доме! Люсия, как заметила Джейн, действительно постоянно ходит с красными глазами. Гай стал мрачным, надутым и упрямым. Конечно, у него тяжелый характер, и даже в лучшие времена с ним было нелегко ладить, а упрямство вообще отличительное свойство его натуры. К сожалению, у него нет ни капли такта. Он тщеславен и напыщен. В общем, Элизабет в глубине души знала, что Гай Нортон совсем не тот человек, который нужен Люсии. Они были совсем разными и только раздражали друг друга. Но Элизабет была воспитана в убеждении, что брак - дело священное, а для женщины долг - превыше всего.
        Неужели Люсия действительно уйдет от Гая? Ведь тогда ей придется оставить и детей. Но этого она не может сделать… Это просто немыслимо!
        Барбара и Джейн вошли в ванную. Элизабет нежно посмотрела на них, своих любимиц. Барбара, высокая, стройная, в мать, но с отцовскими рыжеватыми волнистыми волосами и очень белой кожей, наверняка станет красавицей, когда выйдет из подросткового возраста. А пока она была неуклюжим, угловатым подростком, с пластинками на зубах.
        Она сейчас была в том возрасте, когда школьницы постоянно хихикают. Больше всего она интересовалась спортом, хотя этим летом ей не разрешали играть в теннис так часто, как ей хотелось, была добросовестной, честной девочкой, и Элизабет восхищалась ей, однако в ней было заметно отцовское тщеславие и хвастовство.
        А Джейн была маминой дочкой. Хотя Элизабет никогда этого не показывала - считала непедагогичным, - на самом деле она чуть теплее относилась к Джейн. В свои одиннадцать та была на голову ниже старшей сестры, немножко полновата, зато больше походила на мать. У нее были большие зеленовато-карие глаза, как у Люсии, такие же шелковистые темно-каштановые волосы, обычно заплетенные в две косички, и милые ямочки на щеках. Она была непоседливее Барбары, озорнее и добродушнее.
        Сидя в ванне и весело намыливаясь мочалкой, девочки болтали про Бискит, их собаку, которую на днях отвезли к ветеринару и которую завтра надо было забрать домой. Казалось, они уже забыли про неприятный инцидент за ужином.
        Элизабет была рада. Она пошла в детскую, где две кровати были уже разобраны ко сну Кларой, горничной. Детская была красивой просторной комнатой, отделанной в светло-голубых тонах, с серебристыми звездами на потолке. Все это придумала Люсия. Она была тонкой ценительницей красоты и имела безупречный вкус, любила красивые вещи, картины, книги и классическую музыку.
        Весь дом был декорирован уютно и красиво, и всего несколько месяцев назад Элизабет казалось, что в нем живет одна из счастливейших семей Англии, что ей невероятно повезло с должностью гувернантки.
        И вдруг все изменилось, как только в прошлое Рождество в их жизни появился Чарльз Грин. Если Элизабет и имела на кого-то зуб, так это на Чарльза Грина. Не то чтобы он ей не нравился - он не мог не нравиться. Молодой человек был мил, обаятелен и имел огромный успех у женщин. Но Либби не любила его за те беды, которые он принес в их мирный дом. Он встал между Люсией и Гаем. А Элизабет была непримирима к любому мужчине, который покушался на семейные ценности, особенно если в семье есть дети.
        Особняк, в котором жила семья Нортон, стоял на живописном берегу реки. Стены дома, увитые плющом, были сложены из серого камня, вокруг простирались зеленые лужайки, полого спускавшиеся к реке, которая, как и деревенька по соседству, называлась Марлоу. У Гая был небольшой моторный катер, и садовник, работавший у них в поместье, часто катал Элизабет с девочками по реке или отвозил куда-нибудь на пикник.
        Дверь в детскую отворилась. Элизабет обернулась. Она ожидала увидеть Барбару или Джейн, но вместо них на пороге стояла Люсия Нортон. Она медленно прошла в комнату, но от ее легкой, танцующей походки не осталось и следа.
        - Я хочу пожелать детям спокойной ночи, - сказала она.

«И в голосе тоже, - отметила про себя Элизабет, - нет привычной веселости». Люсия была нервной, легковозбудимой, что придавало больше шарма и очарования ее изысканной красоте. Элизабет, которая знала ее наизусть и видела как на ладони все ее недостатки, так же как и добрые качества, не уставала удивляться ее непередаваемому обаянию и редкостной красоте, все еще свежей и безупречной, хотя Люсии уже исполнилось тридцать пять.
        Как всегда, она была элегантна. Элизабет ни разу не видела хозяйку неопрятной или небрежно одетой. Сейчас на ней были длинная черная юбка с коротеньким жакетом и изумрудно-зеленая шифоновая блузка, подчеркивавшая ее высокий рост и стройную талию. Она была на голову выше Элизабет, в последнее время заметно похудела, щеки у нее ввалились, и большие сияющие глаза стали огромными, словно какой-то внутренний негасимый огонь пожирал ее изнутри, будто что-то высасывало из нее жизненные силы. Обычно Люсия не пользовалась косметикой - у нее был от природы превосходный цвет лица, черные ресницы и красивые брови дугой. Однако сегодня она нанесла немного румян, от чего ее и без того высокие скулы стали еще заметнее.
        Элизабет заметила, как женщина нервно сжимает и разжимает тонкие пальцы, терзая шифоновый платок. Ее красивые пухлые губы были густо покрыты помадой. Она нервно покусывала их. Украшений на ней не было, кроме бриллиантовой броши на лацкане жакета. Эту брошь Гай подарил ей на Рождество.
        Люсия быстро, нервно оглядела комнату.
        - А где мои непослушные девочки?
        - Они в ванной, умываются.
        - А! Пойду туда, пожелаю им спокойной ночи.
        - Хотите, я после ванны пришлю их к вам вниз, в гостиную?
        - Нет, я ухожу.
        Элизабет принялась старательно сворачивать носки Барбары, мимоходом заметив, что их нужно подштопать. Не глядя на Люсию, она сказала:
        - А я думала, вы сегодня останетесь дома и пораньше ляжете спать.
        - Да, я так и собиралась сделать, но Гай довел меня за ужином, так что я просто не могу оставаться дома - мне необходимо пойти куда-нибудь проветриться. Иначе я сойду с ума.
        Элизабет с грустью взглянула на хозяйку:
        - Мне не нравится, что вы так говорите.
        Люсия издала истерический смешок.
        - Но Гай сам во всем виноват. Он нарочно меня разозлил. Он прекрасно знает, что я не хочу ехать в Корнуолл. Кроме того, детям так нравится здесь, на реке. Зачем им море? Он говорит ерунду, будто нам нужно сменить обстановку! Барбара и так учится в Истбурне, а Джейн ездит с нами на зимний сезон в Лондон. Ну, к чему нам вдруг отправляться в Корнуолл?
        Элизабет ничего не ответила. «Неужели Люсия не понимает, - думала она, - что я вижу ее насквозь? Она несет полнейшую чушь. Ведь она сама еще прошлым летом утверждала, что девочкам совершенно необходим морской воздух во время летних каникул. Она сама планировала поехать в Корнуолл перед прошлым Рождеством. И каким роковым оказалось то Рождество! Роковым, потому что тогда в жизнь Люсии вошел Чарльз Грин».
        Люсия Нортон заметила выражение лица гувернантки. Оно было скептическим и недоверчивым.


2
        Элизабет Уинтер пользовалась в доме некоторыми привилегиями. И никто не мог оценить ее по достоинству так, как сама Люсия. В то же время бывали моменты, когда Элизабет доводила ее до бешенства. И это был тот самый случай. Элизабет всегда казалась такой корректной, такой безупречной. Впрочем, она никогда не читала морали, не выставляла напоказ свои добродетели, как это любил делать Гай. Девушка была по натуре доброй, честной и склонной к самопожертвованию, порой даже чересчур. Люсия не очень-то доверяла такому самопожертвованию. К чему оно может привести в этом суровом мире? Ни к чему хорошему. От жизни надо уметь брать все и не теряться - само собой ничего не появится. А когда найдешь наконец свое счастье, надо иметь мужество удержать его. Однако за все на свете приходится чем-то расплачиваться, ничего не дается даром.
        Элизабет была из тех натур, которые не согласны на счастье, если расплачиваться за него приходится другому человеку. Она скорее готова была страдать сама, лишь бы не пострадал кто-то другой. Вот эта ее жизненная позиция и привела к тому, что она осталась не замужем. Люсия знала, что в жизни Элизабет было одно большое чувство. Тот человек хотел, чтобы она поехала с ним в Индию, но она не согласилась оставить больную мать. Это было очень грустно, потому что Элизабет могла бы стать превосходной женой и матерью. Но она стала жертвой собственных добродетелей, и Люсия была уверена, что Элизабет и от других женщин ожидала подобного героизма - принести себя и свою жизнь на алтарь семьи.
        Дело было даже не в том, что она, Люсия, обидела Гая - он уже давно предал и растоптал ее чувства, за годы до того, как ей встретился Чарльз Грин. Он давно уже стал ей отвратителен своей бесцеремонностью, вечным недовольством и деспотизмом. Ее тошнило от его постоянной ревности, наглой уверенности, что она целиком принадлежит ему, и запрета вести такую жизнь, которая была ей нужна. Он предлагал ей страсть - без нежности, без малейшей оглядки на ее чувства. Это было его самое страшное преступление. При этом о себе он имел очень высокое мнение, был искренне убежден, что всякая женщина на свете завидует его жене. Да, если она бросит Гая, то жалеть ей будет не о чем. Но главное, что останавливало Люсию, - это дети. Им она боялась причинить боль.
        Мысль о судьбе Джейн и Барбары стала в последнее время мучительной, преследовала ее неотвязно. «Никто, - с горечью думала Люсия, - а особенно эта ледяная, правильная Элизабет, не может понять, что значит разрываться между детьми и любимым человеком, только тот, кто сам прошел через это».
        - Люсия, вы ужасно устали, - сказала гувернантка. - Вам лучше всего сейчас лечь спать.
        - Мне сейчас лучше всего куда-нибудь вырваться из этого дома, - запальчиво возразила Люсия. - Только без Гая. Жаль, что я не могу сама куда-нибудь повезти детей.
        - Так предложите ему это.
        Люсия удивленно воззрилась на нее:
        - Элизабет, не говорите глупости. Вы знаете, какой это вызовет скандал. Это же Гай! Он ни за что на свете не отпустит меня одну. И сам никуда не поедет один. Он возвращается домой с работы каждый вечер, каждый вечер в одно и то же время… - Она осеклась, и тут раздался треск - шелковый платок разорвался под ее длинными ногтями.
        Элизабет нахмурилась и кинула взгляд на дверь. В любой момент могли войти Барбара или Джейн, она не хотела, чтобы они видели мать в таком состоянии, поэтому предложила:
        - Вы сейчас не здоровы. Ступайте поспите, а я попозже приду и помассирую вам голову. А девочкам я скажу, что вы заходили и пожелали им спокойной ночи.
        Люсия, помолчав, ответила:
        - Элизабет, со мной все в порядке. Просто нервы немного расшатались. Я знаю, чего вы боитесь: вы думаете, что дети меня увидят и обо всем догадаются. Нет, нет, все будет хорошо. Мне самой стыдно за скандал за ужином. Больше такого не повторится.
        Гувернантка с облегчением вздохнула. Люсия, видимо, успела прийти в себя. Как давняя приятельница, Элизабет подошла к хозяйке и тронула ее за руку с нежностью и заботой.
        - Все будет хорошо, - шепнула она. - Я уверена, вы не захотите причинить вреда детям. О боже! Даже странно, что вы обвиняете Гая, будто он всегда вовремя возвращается домой и никогда никуда не ходит, многие женщины отдали бы все на свете за такого порядочного мужа. Ах, как все это грустно…
        - Если бы вам пришлось жить с Гаем… - вырвалось у Люсии.
        Она замолчала. Дверь открылась нараспашку, и в комнату влетела Джейн. Только не веселая, хихикающая Джейн, которую Элизабет несколько минут назад оставила мыться в ванне, - лицо девочки было перекошено и залито слезами.
        - Боже мой, деточка моя! - воскликнула Люсия, забыв про свои горести в порыве материнских чувств. - Что случилось?
        Элизабет Уинтер строго спросила:
        - Вы что, опять подрались?
        Джейн в ярости швырнула полотенце на пол - темпераментом девочка пошла в мать. Вспыльчивая, резкая, но мягкая и отходчивая, она ни на кого не таила зла.
        - Никогда больше не буду мыться с Барбарой! Она меня обижает!
        - Перестань, не говори глупости, - сказала Элизабет.
        Люсия обеими руками обняла дрожащую фигурку в голубой пижаме, подвела ее к кровати и усадила рядом с собой.
        - Мамина радость, что случилось? Что тебе сделала эта вредная Барбара?
        Джейн вытерла слезы тыльной стороной руки, всхлипнула, покосилась на Элизабет, которая ответила ей милой, но многозначительной улыбкой, и решила ничего не рассказывать.
        - Я не хочу ябедничать, - сказала она, насупившись.
        В этот момент в спальню вошла Барбара, невозмутимая, свеженькая - лицо начисто вымыто, зубы надраены, рыжеватые колечки волос влажно блестят. В этот момент она была поразительно похожа на отца.
        Люсия нежно обняла младшую дочку. К старшей она обратилась довольно сурово:
        - Что у вас случилось? Почему Джейн плачет? Барбара, ты уже взрослая, и я считаю…
        - Мама, ты не права! Ну почему ты всегда обвиняешь меня? - возмутилась Барбара, взъерошив мокрые волосы. - Джейн сама начала. И вообще она плакса-вакса. Если бы она так вела себя у нас в школе, ее просто засмеяли бы.
        Джейн опять скуксилась и стала вырываться из объятий матери.
        - А я не хочу в твою дурацкую школу и никогда туда не пойду! Моя школа намного лучше, а ты вредная и всегда меня дразнишь…
        Не успела еще Люсия ничего сказать, как Элизабет решительно положила конец препирательствам. Она знала, что Люсия станет ласкать и утешать маленькую, трогательную, такую хорошенькую и пухленькую Джейн, а Барбару будет ругать, сама же Элизабет всегда стояла за справедливость и не позволяла чувствам брать верх.
        - Если позволите, Люсия, я сама разберусь. Я догадываюсь, в чем дело. Барбара любит подразнить Джейн и иногда не может вовремя остановиться, а Джейн, к сожалению, воспринимает все слишком серьезно… - Она повернулась к девочкам: - Так, быстренько надеваем ночные рубашки и марш в постель. И чтобы больше я не слышала ни слова! А то завтра не поедем на моторной лодке за конфетами. Будете сидеть весь день в детской и штопать носки. Кстати, у вас их накопилось немало…
        Люсия предоставила гувернантке разрешить конфликт. Она так измучилась, что ей было не до этой детской ссоры, тем более что она знала: их размолвка продлится не больше пяти минут. Голова у нее шла кругом от собственных проблем и неприятностей. Джейн и Барбара, повинуясь строгому голосу Элизабет, быстро улеглись, и Люсия шагнула к выходу.
        - Девочки, я вам желаю доброй ночи. У меня голова раскалывается. Наверное, поеду покатаюсь на машине.
        Барбара, уже лежа в постели, наморщила лоб и тревожно спросила:
        - А папа разве не придет пожелать нам спокойной ночи?
        Элизабет быстро ответила:
        - Сегодня нет. Вы же поцеловали его на ночь в столовой. А теперь поцелуйте маму, и она пойдет. Вы же слышали, что она сказала - у нее болит голова.
        Люсия присела на край детской кроватки, обняла и поцеловала Джейн, потом встала и склонилась над Барбарой. Девочки любили, когда мама их обнимала. Она была такая нежная, красивая, и от нее всегда приятно пахло.
        Джейн сказала:
        - Ой, мамочка, как от тебя вкусно пахнет… прости, что я баловалась.
        - Ничего, мой сладкий ангел, - проворковала Люсия.
        Барбара, чуть смущенно, тоже извинилась и прибавила:
        - Жалко, что у тебя болит голова.
        Люсия думала сейчас не о том, как Барбара похожа на Гая - те же темно-рыжие волосы, белая кожа с веснушками и холодные голубые глаза. Она думала лишь о том, что ее девочка уже выросла - в октябре ей исполняется шестнадцать. Она превращается на глазах в юную девушку. А через год-другой, если ее приодеть и накрасить, она станет настоящей красавицей. Мужчины будут бегать за ней толпой. Скорее всего, она рано выйдет замуж. И, как знать, возможно, повторит ошибку своей матери, которая связала себя узами брака слишком быстро, не успев понять, что хочет от жизни, не осознавав, какой важный шаг совершает.
        Преисполнившись любви и тревоги за старшую дочку, Люсия снова обняла ее и сказала севшим голосом:
        - Спокойной ночи, моя милая, и оставайся такой, какая ты есть… не вырастай слишком быстро… - Затем она вышла из детской и направилась в свою спальню, которая была в другой части дома.
        Детская располагалась в новом крыле, которое недавно пристроили к особняку, а Люсия с Гаем жили в старом, елизаветинских времен. Впрочем, весь особняк был переделан на современный лад, оснащен новейшими удобствами и центральным отоплением. Туалетная комната Люсии представляла собой чудо технического прогресса, с ванной зеленого малахита, полом с подогревом и тонированными зеркальными стенами.
        Спальня Люсии состояла из двух смежных комнат - между ними была разрушена перегородка. Чердак, который располагался над ее комнатой, был снесен, поэтому потолок казался высоким, как купол. Люсия не выносила тесного пространства, ей не нравились также деревянные или оштукатуренные стены, поэтому у нее в комнате все было обито кремовым ситцем в мелкий цветочек. Высокое окно было задрапировано шелковыми занавесками теплового розоватого цвета, а изголовье гигантской кровати оформлено такого же цвета шелком.
        Остальная мебель в комнате была времен королевы Анны, из темного полированного каштана. На туалетном столике в большой фарфоровой вазе всегда стояли свежие розы. Рядом громоздились флакончики духов, лосьоны и кремы.
        Люсия оглядела спальню с чувством, близким к отчаянию. Кровать была уже застелена на ночь, поверх розового одеяла и белоснежного белья, вышитого ее и Гая инициалами, лежали жемчужно-серая шифоновая ночная рубашка и серый пеньюар. На тумбочке - телефон из слоновой кости, чаша с ячменным отваром и новый роман. Люсия любила почитать на ночь.
        В комнате не было ни одной картины, только фотография детей, сделанная несколько лет назад, стояла в двойной кожаной рамке на комоде. А на столике красовался цветной фотопортрет Гая. На нем он был на десять лет моложе, чем сейчас. С тех пор Гай ни разу не фотографировался, да и тогда Люсия настояла на этом, чтобы у детей в комнате был его снимок. Она считала, что «так положено».
        Люсия Нортон стояла в своей роскошной спальне, не замечая ни красивой обстановки, ни заманчивого комфорта широкой кровати. Ее загнанный, отчаянный взгляд не отрывался от фотографии, ярко освещенной лампой. Она все смотрела и не могла отвести глаз от этого человека. Она знала, что тот, кто запечатлен на фотопортрете, сейчас сидит внизу, курит сигару, положив ноги на низкий табурет, читает вечернюю газету, рядом с ним стоит чашка кофе с ликером. Гай никогда не скучал без ее общества, особенно если у него были газета, выпивка и сигара. Он даже не поинтересуется, где она, но скоро удивится, почему ее долго нет, захочет, чтобы она пришла, и не потому, что ему без нее скучно, - просто так положено: жена должна быть подле мужа. Если они о чем и разговаривали, то в основном по поводу денег. Гай был не особенно болтлив, а единственной темой, интересовавшей его, были деньги. Всегда находились какие-нибудь счета, которые вызывали его недовольство, или он ворчал по поводу налогов, или говорил, что на бирже сейчас дела идут неважно, или упрекал Люсию за расточительство (хотя ей всегда удавалось уложиться в
сумму, которую он выделял на хозяйство, а одевалась она на деньги, оставленные отцом). Впрочем, о чем бы Гай ни заговаривал - все обращалось в жалобы, которые высказывались неизменно холодным, вежливым тоном, а если жена ничего не отвечала ему, он на нее обижался. Если Люсия начинала с ним ссориться, он обращался с ней, как с капризным ребенком, доводил до исступления, а потом шел вслед за ней в спальню. Да, вот что бесило ее больше всего. Он всегда шел за ней в спальню. Его комната была сразу за ванной. Гай спая отдельно. Они жили так уже несколько лет. Гай сильно храпел, и сразу после рождения Джейн Люсия выселила его в другую комнату под тем предлогом, что не может уснуть от его храпа. Однако это не мешало ему приходить к ней в спальню, когда ему этого хотелось. А делал он это весьма часто, независимо от того, в каких они на тот момент были отношениях. Именно это больше всего Люсия ненавидела в муже. Полное отсутствие у него чувства такта. Его интересовали только собственные плотские желания. Еда, бренди, сигары - и жена.
        И вот в ее жизни появился Чарльз, и с его появлением все стало еще хуже, чем раньше.
        Люсия подошла к туалетному столику и присела на пуфик перед низким трельяжем. В нем отразились три Люсии. Три прекрасных измученных лица. И все три были ей отвратительны. Она ненавидела себя.
        Поставив локти на стеклянную крышку столика, женщина закрыла лицо ладонями.
        - О господи! О господи!
        Она уже забыла про мужа и думала только о Чарльзе, о том, как изменилась ее жизнь со времени их знакомства.
        Не то, чтобы мысли о нем доставляли Люсии ничем не омраченное удовольствие. Она любила его так, как может любить женщина, обладающая страстной, эмоциональной натурой. Она уже давно поняла, что чувства, которые питала в свое время к Гаю Нортону, когда в девятнадцать лет выходила за него замуж, были не более чем мимолетным увлечением. Чарльза Грина она любила и телом и душой. Они были созданы друг для друга. Люсия поняла это с первого взгляда.
        При других обстоятельствах эта любовь могла бы сделать ее счастливейшей женщиной на свете - она любила всем сердцем и была страстно любима в ответ. Однако тот факт, что она была женой Гая и матерью Барбары и Джейн, подрезал крылья ее счастью. Это все портило. Это превращало любовь в пытку. Это означало, что все ее сладкие грезы о Чарльзе неизменно разбивались об упреки совести, а их встречи были омрачены еще и постоянным страхом, что все раскроется.
        Она знала, что ей придется либо уйти к Чарльзу, либо проститься с ним и остаться с Гаем навсегда. Она не могла больше продолжать эту тайную связь. Это было не в ее натуре. Другие женщины могли так поступать. Люсия знала таких немало - им было незнакомо чувство вины, они наслаждались радостями запретной любви и как ни в чем не бывало возвращались в родной дом, к мужу и детям.
        Люсия была иной. Она ненавидела ложь и притворство, интриги и обман. Но больше всего на свете не любила огорчать людей. Ей невыносимо было причинять боль своим детям. Поэтому она должна либо вырвать Чарльза из своего сердца и забыть о нем, либо уехать с ним и пойти на развод. Если только… если только Гай согласится дать ей развод.
        До сих пор, как ей казалось, муж не подозревал о Чарльзе Грине. А если он что-то и знал, то не подавал виду или намеренно закрывал на это глаза.
        До сих пор она пыталась держать все в тайне, чтобы правда не выплыла наружу. Гай знает, что она с ним несчастна. Но то, что она способна ему изменить, - скорее всего, даже не приходит ему в голову. Для этого у него слишком много мужского тщеславия. Он не догадается приписать ее нынешнее нервозное состояние тому, что в ее жизни появился другой мужчина.
        Муж часто упрекал ее в том, что она слишком неуравновешенна и капризна. Но Люсия всегда была верной женой Гаю. Что бы она ни испытывала - горькое разочарование, обиду, тоску, - старалась заботиться о нем как можно лучше, и детям была прекрасной матерью. Но сейчас она уже не могла так гордо и высоко держать голову, как прежде, и с горечью признавалась в этом себе. По закону она виновна перед мужем и дочерьми, и поэтому Гай имеет право первым подать на развод. Тогда ее могут лишить прав на детей.
        Это возмущало Люсию до глубины души. Она сомневалась, что в мире найдется много женщин, способных, как она, в течение стольких лет быть хорошей женой и матерью, несмотря на отчаянное разочарование в муже. И вот она отказалась от этой безнадежности и нашла того единственного мужчину, которого ждала всю жизнь, и все только для того, чтобы пережить позор публичного развода и разлучение с детьми, которые достались ей с огромным риском, почти ценой собственной жизни.
        Люсия вспомнила то незабываемое утро, когда ее пронзила невыносимая боль и она чуть не умерла. Это было утро того дня, когда появилась на свет Барбара. Роды были очень тяжелые… потом осложнения… толпа врачей… томительные недели в больнице. Барбара была довольно болезненным ребенком и требовала особого внимания. Люсия была преданной и любящей матерью и в первые месяцы, и во все последующие годы. И все это могла перечеркнуть ее измена мужу - опеку над девочками передадут отцу, который едва замечает их.
        Такие тревожные мысли мучили Люсию в тот вечер.


3
        Зазвонил телефон.
        Люсия поднялась из-за столика и, взглянув на часы, тут же очнулась и засуетилась. Кинулась к постели, села и сняла трубку изящного аппарата из слоновой кости.
        Она знала, что это звонит Чарльз. Сегодня утром она получила от него письмо - он обещал позвонить ей из Лондона или из отеля «Комплит Англер», в полумиле вверх по реке от ее дома. Люсия сама попросила его о встрече. Они не виделись уже неделю, и она чувствовала, что ей надо срочно с ним поговорить. Она понимала, что долго не выдержит.
        Люсия осторожно сказала «Алло». Ада, их горничная, всегда брала трубку в вестибюле, так что любой разговор могли подслушать. А иногда Гай сам подходил к телефону.
        Однако сегодня Ады не было, и Люсия предупредила Клару, младшую горничную, что сама будет отвечать на звонки.
        - Я слушаю. Кто это?
        Мужской голос радостно ответил:
        - Это я!
        У Люсии сразу ослабели и задрожали ноги, глаза заблестели, на губах появилась улыбка. Голос Чарльза! От одного звука этого голоса в душе у нее воцарялся неописуемый покой. Самый прекрасный на свете голос - милый, мальчишеский, звонкий. В Чарльзе было что-то очень юное, очень свежее и кипуче жизнерадостное. Потрясающее чувство юмора, чего так не хватало Гаю. Чарльз умел дурачиться. Гай на это был не способен.
        - Люсия, ты?
        - Да.
        - Можно говорить?..
        - Да, думаю, да. Ты где?
        - Там, где ты просила меня быть.
        - Я так и подумала, тебя так хорошо слышно…
        - Ты можешь приехать?
        - Да, - сказала она дрожащим от счастья голосом. - Сейчас приеду.
        - Люсия…
        - Потом, - перебила она его. - Подожди несколько минут, дорогой.
        Она положила трубку. Кровь гудела у нее в жилах. Она была уже не той подавленной, отчаявшейся женщиной, которая предавалась мрачным размышлениям. Она ожила, воспряла духом и телом. В Люсии появилось какое-то сияние; тем, кто видел ее в такие минуты, казалось, будто она находится во власти чарующего сна.
        Она быстро подошла к туалетному столику, аккуратно припудрилась, чуть подкрасила ресницы тушью и освежила помаду на губах. В шкафу нашла пиджак из верблюжьей шерсти, накинула его на плечи и, схватив сумочку, выбежала из комнаты.
        В коридоре она столкнулась с Элизабет Уинтер, которая выходила из детской.
        Они посмотрели друг другу в глаза. Сердце у Элизабет упало - она сразу поняла, что Люсия идет на свидание к Чарльзу Грину. Она слышала, как звонил телефон, и уже не раз видела это сияющее выражение лица Люсии Нортон, когда та шла на встречу с мужчиной, который внес такую сумятицу в ее жизнь.
        Люсия с вызовом посмотрела на гувернантку:
        - Пойду пройдусь, подышу свежим воздухом. Я недолго.
        Элизабет кивнула и направилась в ванную постирать чулки. По дороге девушка подумала: «Врет. Она идет на свидание с тем мужчиной. Бедные, бедные детки!»
        Люсия сбежала по широкой парадной лестнице в холл. Вестибюль в их доме был отделан мрамором, как в старинных особняках, высокие окна выходили на реку. Стены украшали фламандские гобелены. В центре стоял полированный столик, на нем - серебряная ваза с букетом полевых цветов.
        Люсия прошла через холл в гостиную. Гардины еще не были задернуты, и вся комната была окрашена золотистым заревом заката. Интерьер был изысканный - полированный паркет, старинные персидские коврики с выцветшим красно-синим рисунком, высокая темная мебель времен королевы Анны, тщательно подобранные шерстяные покрывала темных цветов и куча вышитых подушек. Пастельные стены и черные стропила под потолком. Картин не было, кроме двух цветочных натюрмортов в позолоченных флорентийских рамах.
        У одной стены комнаты был устроен большой камин. У другой, напротив двери, стояла самая ценная вещица - комод, тоже времен королевы Анны, украшенный дорогой фарфоровой вазой, в которую Люсия каждое утро ставила свежие розы, срезанные в саду.
        В мягком кресле, обложившись подушками, сидел Гай - ноги на табурете, в руке сигара, на столике рядом кофе и бренди. Он был погружен в чтение вечерней газеты. Рыжеватые кудри, когда-то густые и непокорные, уже заметно поредели, на макушке начинала просвечивать лысина. И несмотря на это, в свои сорок восемь Гай Нортон был еще вполне привлекательным мужчиной.
        Высокий, коренастый, в молодости он слыл неплохим спортсменом, у него была отличная фигура с тонким намеком на животик. Он всегда выглядел очень импозантно. Люсия отдавала ему должное - Гай никогда не терял достоинства и представительного вида. Одежда сидела на нем превосходно, даже домашний халат очень шел ему. Люсии всегда казалось, что Гай занимался в жизни не тем, к чему у него было истинное призвание. Вместо того чтобы тратить время в Сити, занимаясь ценными бумагами, ему надо было заседать в парламенте. У него был внушительный вид и важные манеры. Он без труда получил бы место от консервативной партии. У него были устоявшиеся, очень консервативные взгляды. Гай любил воображать, как бы он управлял страной. Он возмущался правительственными чиновниками, которые не разделяли его воззрений. Но полное отсутствие у него чувства юмора совершенно убивало Люсию. Сама она, несмотря на неудачный брак, разочарования и тревоги, никогда не теряла способности шутить.
        Гай Нортон повернул голову и увидел жену. Она стояла, засунув руки в карманы, радостная, сияющая.
        Он отметил про себя, что она в пиджаке, а на выражение лица не обратил никакого внимания - наблюдательность не входила в список его талантов. Он никогда не замечал, что его жена или еще кто-нибудь выглядит усталым или больным.
        - А, это ты, - сказал Гай. - Куда собралась?
        - Прокачусь на машине. Голова разболелась, хочу подышать свежим воздухом.
        Он снял очки и удивленно захлопал на нее глазами. Его голова еще была занята курсом акций и газетными новостями.

«Какой у него глупый вид, - подумала Люсия, - да он вообще человек неумный, разве что в своем бизнесе». Гай был успешным биржевым маклером, впрочем, она не могла уважать его даже за то, что он сам сделал карьеру. Фирма, в которой он работал, -
«Нортон, Брюс и Нортон» - была основана его отцом, так что и тут все лавры принадлежали не ему. Просто Гаю повезло - отец взял его партнером в бизнес сразу после окончания Кембриджа, где Нортон-младший особыми успехами не отличался, разве что хорошо играл в регби, за что получил приз. А потом он унаследовал отцовский бизнес.
        - Я хотел с тобой поговорить, - сказал Гай.
        - О чем?
        - Есть о чем. Ты так странно вела себя за ужином…
        - Только давай не будем сейчас об этом, - сразу перебила Люсия.
        - А почему не сейчас? По-моему, самое время.
        Она нервно дернула головой и посмотрела в окно, не видя ни сада, ни спокойной реки, ни красот летнего вечера, а лишь белую дорогу, ведущую к Чарльзу.
        Гай снова заговорил:
        - Послушай, Люси, я хочу знать, почему ты мне нагрубила и с чего ты так раскричалась, стала рыдать и отказалась ехать в Корнуолл.
        Она посмотрела на него с презрительной холодностью, которая в последнее время посещала ее каждый раз, когда ей приходилось говорить с мужем. Она терпеть не могла, когда ее называли уменьшительным именем Люси. Только Гай звал ее так.
        - Тебе прекрасно известно, почему я разрыдалась. Ничего удивительного, что я не хочу с тобой никуда ехать, особенно в моем теперешнем состоянии.
        Гай Нортон выпятил грудь под накрахмаленной рубашкой, возмущенный донельзя, и посмотрел на жену поверх очков. Во взгляде его читалось неподдельное изумление. Люсии его реакция показалась смешной, хотя и разозлила. Гай даже представить себе не мог, чтобы кто-то осмелился желать чего-то другого, кроме как немедленно кинуться исполнять его приказы. Когда они только поженились, Люсия была совсем юной, а он - взрослым, опытным мужчиной, и она послушно исполняла все, что он ей велел. Но с тех пор она повзрослела и больше не хотела быть безропотной, послушной женой. Она не понимала, почему Гай все должен решать сам: выбирать место их семейного отдыха, заказывать еду, которая нравится ему. Почему в их доме бывают только его друзья, а все ее знакомые и приятели кажутся ему скучными. Кроме работы, его страстью был гольф. По выходным дом наводняли его приятели по гольф-клубу со своими женами. Еще он любил бридж, поэтому все в доме играли в бридж. С дочерьми он всегда обращался самовластно, не допуская никакого снисхождения к их детским слабостям. Хотя Гай считал себя великодушным и добрым отцом, на самом
деле он никогда ничем не пожертвовал бы ради детей.
        Таким был этот человек, и он часто уверял ее в своей любви. Он очень гордился красотой жены и ее популярностью в светском обществе. Он любил, когда она сидела с ним за столом или лежала в его объятиях. И все.
        Впрочем, Люсия готова была мириться с такой жизнью, потому что с ее стороны это был брак по расчету, и она собиралась выполнить свои условия сделки. В первую очередь она думала о детях. Но так было до того, как в ее жизнь вошел Чарльз. Теперь она уже не могла терпеть Гая, а он не понимал, что с ней вдруг случилось. Она видела, что муж злится, недоумевает - ведь до сих пор у него не возникало с ней никаких хлопот.
        Ледяным голосом Гай произнес:
        - Не желаешь ли ты объясниться? Что все это значит? И что такого особенного в твоем «теперешнем состоянии»?
        Люсия сжала челюсти так, что скрипнули зубы. Только не сейчас! Сейчас ей меньше всего хотелось затевать скандал с Гаем. Чарльз ждет ее в отеле, и она сгорает от нетерпения.
        - Я тебе потом все объясню, Гай. А сейчас я не хочу оставаться дома, чтобы затевать очередной скандал. Я же тебе сказала, у меня болит голова.
        Он поднялся с кресла и встал перед ней, как статуя - аллегория праведного гнева.
        - Дорогая моя Люси, у тебя все время болит голова, по крайней мере всякий раз, когда я хочу серьезно с тобой поговорить. Ты злоупотребляешь этой отговоркой. Долгое время я терпел твое поведение…
        - Прошу тебя, не сейчас, - перебила она, и румянец выступил у нее на скулах.
        Гай прищурился. Люсия знала, что это значит - он решал, как унизить или наказать ее.
        - Сними пиджак и сядь, - приказал он.
        - Гай, перестань мной командовать.
        - Я твой муж, и позволь тебе сообщить, что если я решу, что мы с детьми едем в Корнуолл, то ты поедешь вместе с нами как миленькая.
        - Я не хочу продолжать ссору. Мы и так уже поругались за ужином - при Элизабет и девочках. Так не годится. Они скоро догадаются, что у нас с тобой плохие отношения.
        - Да, причем по твоей вине.
        Она одарила его колкой усмешкой:
        - Ну разумеется, виновата всегда я.
        Он подошел ближе и вдруг схватил ее за запястье.
        - Мне давно уже внушает подозрения твое странное поведение. А не замешан ли тут мужчина? В последнее время ты стала сама не своя. Начинаешь раздражаться, даже когда я просто пытаюсь тебя поцеловать.
        - Думаю, тебе давно уже пора было догадаться, что мне неприятно, когда ты меня целуешь, Гай.
        Он побагровел от гнева и схватил жену за другую руку.
        - Ara, значит, здесь и правда замешан другой мужчина! Ты с кем-то встречаешься. Кто он? Я не потерплю никаких амуров у себя за спиной!
        Люсия попыталась высвободиться, но он крепко держал, так, что ей стало больно. Она готова была сделать безумный шаг - выложить ему всю правду, но сдержалась: ее слова могли навредить многим людям, а они с Чарльзом еще ничего окончательно не решили.
        - Пусти меня, Гай, - сказала она тихо. - Я не стану с тобой ссориться и не потерплю, чтобы ты мне приказывал. Если я хочу уйти из дома, я это сделаю.
        Он процедил сквозь зубы:
        - Хорошо, я узнаю, с кем ты встречаешься, и тебе придется несладко, если ты мне изменяешь.
        Люсия закрыла глаза. В лице ее не было ни кровинки, голова горела как в огне. Она знала, что долго не выдержит. У нее внутри все ныло от нетерпения, осталось лишь одно желание: скорее вырваться к Чарльзу.
        - Так ты меня отпустишь или нет? - процедила она сквозь зубы. - Убери руки!
        - А ты скажи, куда уходишь!
        - Не скажу. Я больше не подчиняюсь твоим приказам. Я и так слишком долго это терпела, всю жизнь делала только то, что ты мне говорил, лишь бы сохранить мир в семье, лишь бы никто не узнал, ни в этом доме, ни за его пределами, что ты на самом деле за человек!
        Гай не сдержался, гнев ослепил его, он выпустил руку жены и с размаху ударил ее по лицу.
        Наступила мертвая тишина. Люсия прижала ладонь к горевшей щеке с розовыми пятнами. Он молча смотрел на нее, не понимая, как это вышло, и страшно смутился.
        - Гай, этого я тебе никогда не прощу, до конца жизни.
        С этими словами Люсия развернулась и вышла из комнаты. Сначала шагом, потом бегом бросилась к гаражу. Открывая дверь, почувствовала, как слезы градом катятся у нее по щекам. Она уселась в свою маленькую «хилманн-минкс», которую купила этой весной, и, включив зажигание, чуть слышно прошептала:
        - Все, это конец. Больше не могу. Целует он меня или бьет - все равно я его ненавижу. Я больше так не могу. Я… больше… так… не могу!
        Минуту Люсия сидела, закрыв лицо руками, без движения; едкие горячие слезы струились сквозь пальцы. Но вскоре она собралась с духом, припудрила лицо и платочком аккуратно вытерла черные потеки туши под глазами. Она решила не говорить Чарльзу, что Гай ударил ее. Он и без того относился к ее мужу враждебно, а если ему станет известно об этом, чего доброго, приедет к ней домой и устроит скандал, станет требовать у Гая сатисфакции. Этого нельзя допустить. Но она чувствовала, что настал конец ее терпению, что сегодня же она попросит Чарльза увезти ее.
        Люсия выехала из гаража, промчалась по дорожке, миновала ворота усадьбы и вырулила на главное шоссе Марлоу.
        Она думала о том, как человек меняется с годами. Напомнила себе, что много лет назад, принимая предложение Гая Нортона, она, должно быть, любила его. Но это было совсем не то чувство, которое она испытывала теперь к Чарльзу. Впрочем, тогда ей было девятнадцать… всего на четыре года старше, чем сейчас ее маленькая Барбара, а она ведь совсем дитя, еще школьница. Люсия была уверена, что в девятнадцать лет девушка не может сделать осознанный выбор, и теперь вдруг поняла, что с годами люди, и мужчины и женщины, очень меняются. Все их идеалы, все эмоции претерпевают полную трансформацию. И при этом они обязаны по-прежнему жить с тем человеком, которого выбрали много лет назад, сохранять преданность и любовь, так, словно чувства их нисколько не изменились.
        Конечно, это прекрасно, если выбор был сделан правильно. Люсия не сомневалась, что, встреть она Чарльза тогда, в дни своей молодости, она сохранила бы любовь к нему до могилы.
        Люсия была единственным ребенком в семье, и в тот год, когда она познакомилась с Гаем, жила с родителями в Лондоне. Ее отец, врач-дерматолог, держал частную клинику. Она тогда только что вернулась из Парижа, где закончила школу. Ей не хотелось идти обычным путем - становиться праздной светской дамой, хотя могла легко это сделать, стоило лишь захотеть, - ее тетя, леди Оден (ныне покойная), готова была представить ее лондонскому светскому обществу. Но Люсия в ранней молодости была склонна к драматическому искусству. Как и отец, она имела страсть к книгам и музыке, но гораздо сильнее ее влекло к театру. Она мечтала играть на сцене, вместо того чтобы часами просиживать, зевая, в скучных светских гостиных. Поэтому, приехав из Парижа, она уговорила родителей позволить ей учиться в Королевской академии драматического искусства.
        Несколько месяцев она со свойственным ей пылом отдавалась своему увлечению. Впрочем, очень скоро и она, и учителя ее поняли, что ей не стать второй Сарой Бернар, что она просто хорошенькая юная девушка, которая может рассчитывать на небольшие роли второго плана.
        Люсия училась в академии с удовольствием, там она пережила пару бурных романов со своими однокурсниками. Впрочем, все они закончились крахом, потому что студенты либо уходили из академии, либо пристрастия кого-то из них менялись.
        И вот как-то вечером Люсия пошла на танцевальную вечеринку, которую у себя дома устраивала ее тетя. Там она и встретила Гая Нортона.
        Он был одним из самых перспективных, с точки зрения леди Оден, холостяков. Выходец из хорошей семьи, он уже добился успеха на поприще биржевого маклера.
        В то время Гай был в расцвете сил - крупный, красивый, спортивный, рыжие непокорные кудри, квадратный упрямый подбородок… Люсия помнила, что тогда, в романтическом порыве юности, она сравнивала его со скульптурами Микеланджело. То, что позже оказалось нестерпимой напыщенностью, в то время представлялось ей величественной, полной достоинства манерой держаться, которая покоряла собеседника. Гай был начисто лишен артистической жилки, зато в сравнении с неоперившимися, восторженными юнцами, каких она встречала в академии, выглядел светским львом и галантным кавалером. И как часто бывает с молоденькими девушками, он показался Люсии ее героем. Ей льстило, что взрослый, на одиннадцать лет старше ее, мужчина так явно оказывает ей знаки внимания.
        Гай Нортон влюбился в первый раз в жизни, а когда ему что-то нравилось, он шел к своей цели напролом. Ему приглянулась эта изящная, симпатичная девушка с лучистыми глазами и узкими пальчиками, начинающая актриса. Он не оставлял ее в покое, пока она не согласилась выйти за него замуж, отказавшись от своей мечты о сцене.
        Сейчас, в теплый летний вечер, ведя машину в пурпурных сумерках, Люсия поражалась, как она могла настолько потерять голову, чтобы поддаться уговорам Гая. Должна же она была почувствовать, что они совсем не подходят друг другу. Он совершенно не понимал ее творческой, художественной натуры… Хотя, с другой стороны, Гай появился как раз вовремя.
        Пока Люсия раздумывала над его предложением, внезапно умер ее отец, оставив им с матерью лишь небольшой пенсион - двести фунтов в год, - которого хватило бы только на скромную квартирку и самую простую жизнь. Мать ясно дала ей понять, что придется бросить академию и искать работу. Тут предложение Гая Нортона резко повысилось в цене. И в один прекрасный день, с помощью матери и тетки Люсии, он получил долгожданную награду.
        Уже в первую неделю медового месяца Люсия поняла, какую ошибку совершила. Физическая сторона отношений с Гаем вызывала у нее отвращение, общности интересов у них не было никакой. Он даже не пытался чем-то развлечь ее в тот месяц, что они провели в Египте. Сам он занимался египтологией, а ей это было скучно. Потом они вернулись в Лондон и поселились в роскошной современной квартире в Найтсбридже. По всем меркам, у Люсии было все, чего только можно было пожелать. Все, и в то же время ничего. Люсия в свои девятнадцать лет была утонченной, страстной женщиной, готовой дарить любовь и заботу. Она помнила, как старалась тогда стать хорошей женой Гаю и сделать их брак счастливым. Но шли недели, месяцы, и холодность мужа стала наконец подтачивать ее бодрый настрой.
        Перед рождением Барбары Люсия уже почти ненавидела Гая. Но она имела философский склад ума и решила, что лучше примириться с тем, что есть, учитывая, что скоро должен был появиться на свет ребенок и отступать было некуда. Она любила детей и надеялась, что обретет счастье в материнстве.
        И когда Барбара родилась, отвращение к мужу переросло в вялую антипатию, Люсия стала относиться к нему по большей части равнодушно, хотя порой он ее пугал. Едва оправившись от послеродовых осложнений, она все свои силы, всю душу принялась вкладывать в материнские заботы. Гай стал ей совершенно чужим человеком. Она надеялась, что хотя бы дети унаследуют от нее артистические склонности, ей было интересно следить за их развитием. Она словно начинала жить заново - уже в собственном ребенке.
        Постепенно Люсия смирилась с судьбой, и Гай привык воспринимать ее как нечто само собой разумеющееся, полагая, что она довольна своей жизнью. Вообще жить с ним было нелегко, но когда Люсия во всем потакала ему, он был вполне терпим. И так, год за годом, он неуклонно убивал в ней все живое.
        Она стала замечать, что временами на нее накатывает какая-то нервозность; ей хотелось выплеснуть все те эмоции, которые она долго подавляла, потому что Гаю они были не нужны. Она страстно завидовала тем супругам, которые через много лет супружеской жизни были, казалось, по-прежнему влюблены друг в друга.
        Гай купил это поместье, где они устроили свое гнездышко и жили в теплое время года. Еще у них была квартира в Лондоне на Слоан-стрит, куда они перебирались на зиму. У них был широкий круг знакомств. Они играли в бридж. Ходили на премьеры. Ездили на машине в Марлоу каждую неделю, и зимой и летом. Они путешествовали. Но никогда и нигде не была Люсия счастлива, только рядом с дочерьми.
        Ее нервное напряжение принимало опасный характер, у нее сложилось стойкое отвращение к мужу, грозившее перерасти в ненависть. Все произошло накануне Рождества. Они всей семьей поехали в Сан-Мориц.
        Гай любил зимние виды спорта, Люсия с удовольствием вставала на лыжи, поэтому они решили, что детям полезно будет побывать на горнолыжном курорте. Тогда они не взяли с собой Элизабет. Во-первых, это было слишком дорого, а во-вторых, Люсии хотелось хоть недолго побыть с дочками наедине.
        В целом поездка оказалась очень удачной. Гай был доволен - он обожал Швейцарию, - дети пришли в восторг от гор и лыж. А Люсия встретила там Чарльза.



        Глава 2



1
        В тот теплый августовский вечер в отеле «Комплит Англер» было много народу.
        Чарльз Грин стоял у большого открытого окна возле бара, в одной руке у него была сигарета, в другой - бокал пива. Он ждал Люсию Нортон и, зная, сколько времени занимает путь от ее дома до отеля, отсчитывал минуты.
        Молодой человек уже рисовал в воображении их встречу, и при этом у него сладко замирало сердце. Впрочем, Люсия всегда вызывала у него волнение, как никакая другая женщина. За его спиной, в баре, стоял непрерывный веселый шум, гомон и смех. Сюда любили заглядывать отдыхающие, когда выезжали за город. Смех смешивался со звяканьем кубиков льда в бокалах, шипением кофеварочной машины, обменом любезностями между гостеприимным хозяином заведения и его посетителями.

«Да, - подумал Чарльз Грин, обежав взглядом зал. - Вот такая жизнь. Интересно, есть ли среди них люди, которые по-настоящему счастливы? Кто их них приехал сюда на тайное свидание, как мы с Люсией? Кто жалеет, что не может вымолить у судьбы немного счастья, как мы?»
        Чарльз отпил немного пива. Он добрался сюда из Лондона с большим трудом. Пришлось тащиться в тесном потоке машин, все стремились поскорее вырваться из города, чтобы найти хоть немного покоя и прохлады у реки. На работе выдался тяжелый день. Но когда Люсия попросила его приехать, он даже не колебался, хотя они не собирались встречаться до выходных.
        Он повернулся и посмотрел в сад. Уже опустилась ночная тьма. Гирлянды фонариков, обвивающие деревья, смутно освещали кусты роз в буйном цвету. При таком освещении река казалась пурпурной, а старый церковный двор напротив бара был словно окутан туманом. Но небо было усыпано звездами. Скоро взойдет луна, и все вокруг станет сияющим и волшебно прекрасным.

«Сияющая и волшебно прекрасная» - ему казалось, что эти слова очень подходят Люсии. Влюбленный мужчина швырнул окурок в темный сад, поставил бокал на стол и закурил новую сигарету. Быстро взглянув на часы, он решил, что Люсия должна быть здесь минут через пять.
        Юная хорошенькая девушка в белом вечернем платье протиснулась мимо него. Он чуть отодвинулся, извинившись. Она посмотрела на него, приподняв бровь, и сказала:
        - Ничего-ничего.
        Девушка явно заигрывала с ним, хотя на улице в машине ее ждал приятель. Она подумала, что этот высокий, стройный мужчина с бокалом пива очень симпатичный. Ее быстрый женский взгляд сразу оценил отлично сидящий серый фланелевый костюм, изысканный галстук в тонкую полоску… Итон или Харроу? Гладко причесанные каштановые волосы, смуглое лицо с тонкими чертами, мощная линия челюсти, широкий выразительный рот и прозрачные светло-карие глаза. Он вполне годился в киногерои-любовники.
        Она отошла от него с легким сожалением.
        Чарльз Грин посмотрел вслед стройной фигурке в белом, скрывшейся в ночи, и усмехнулся про себя. Он заметил ее игривый взгляд - не раз видел это выражение в глазах женщин. Он был очень привлекателен, нравился прекрасному полу, и ничего не мог с этим поделать. Он тоже любил женщин. Еще полгода назад он наверняка заговорил бы с этой девушкой, повез бы ее куда-нибудь на реку, где они приятно провели бы час-другой.
        Впрочем, полгода назад он мог затеять флирт с любой хорошенькой женщиной, которая дала бы ему повод. Но все это было несерьезно. Только один раз, еще до встречи с Люсией, он позволил себе увлечься по-настоящему, но и тогда это было совсем не то, что сейчас. Такого в его жизни раньше не случалось.
        Та, другая его любовь, была в молодости, роман случился сразу после того, как Чарльз закончил Оксфорд и начинал карьеру книгоиздателя.
        Он тогда поехал в Австрию. Лисл была венкой, намного старше его. Он всегда тяготел к взрослым женщинам. С молоденькими девушками ему было тяжело, и обычно они казались ему пресными и неинтересными. Он давно понял, что обращает внимание скорее на матерей, чем на их взрослых дочек.
        Лисл была австрийской баронессой, вдовой, из трагического рода Габсбургов. Это она открыла ему глаза на то, что такое любовь, что это очень серьезное чувство, а не только волшебные моменты, удовольствия и радости, которые легко приходят и легко забываются. Вся сила его первой страсти была отдана Лисл - женщине с огненно-рыжими волосами, огромными голубыми глазами и очаровательным картавым акцентом, с которым она говорила по-английски. Три недели Чарльз блаженствовал в Вене, жил с Лисл и обожал ее. Навсегда память о ней осталась у него, связана с чарующими вальсами, когда Лисл свободно скользила по бальному залу в его объятиях, со звездным небом…
        Ему вдруг захотелось узнать, что с ней сталось, с Лисл.
        Тогда он даже хотел на ней жениться, но она поступила благородно, показала, насколько жертвенной и бескорыстной может быть любовь женщины. Она не позволила ему погубить свою жизнь - жениться на вдове, на десять лет старше, с далеко не безупречным прошлым.
        Когда Чарльз вернулся в Англию, какое-то время он очень страдал без Лисл, но вскоре утешился. Это было для него еще одним открытием - что все можно пережить, стоит только захотеть. А он этого хотел - не только потому, что так решила Лисл, но и потому, что знал, каким ударом будет для его матери, если ее единственный сын в самом начале жизненного пути, в двадцать два года, свяжет себя с вдовой австрийкой.
        Чарльз так и не смог забыть Лисл. Он помнил все так, словно это было вчера. Однако образ той страстной неистовой любви как-то потускнел в его сознании.
        Потом в его жизни были и другие женщины, разные увлечения, которые почти не оставляли следов ни в сердце, ни в памяти. И так продолжалось до тех пор, пока в прошлое Рождество он не повстречал Люсию.
        И снова это была взрослая женщина, старше его, при том, что в отеле горнолыжного курорта Сан-Мориц была тьма-тьмущая симпатичных молоденьких девушек.
        Минуло уже десять лет с той поры, как он собирался жениться на Лисл. За эти десять лет Чарльз не встретил ни одной женщины, которая пробудила бы у него хоть малейшее желание жениться. Он посвятил себя целиком работе, стал младшим партнером в книгоиздательской фирме, которую основал сорок лет назад его дядя, сэр Джордж Грин. За эти годы Чарльз многому научился и не забывал развлекаться в свое удовольствие.
        Его фирма специализировалась на выпуске художественной литературы и славилась дешевыми изданиями. Книжки в блестящих зеленых обложках с белой полосой стояли на видных местах во всех крупных магазинах. Руководство постоянно помещало рекламу в воскресных газетах и журналах, расхваливая своих авторов, среди которых были все более или менее известные англоязычные писатели, мастера любовных романов и детективов. Чарльз, как младший партнер, не только сидел в здании издательства на улице Анриетт, но часто выезжал за границу на переговоры. Иногда он забирался очень далеко, бывал даже в Австралии, а два года назад установил деловые отношения с американскими издателями и книготорговцами.
        Примерно лет с двадцати пяти Чарльз стал зарабатывать тысячу фунтов в год. Он унаследовал ум и деловую хватку своего дяди, отлично справлялся с работой, умел оказывать влияние на людей и добиваться своего в любых спорах. В прошлом году издательство получило большую прибыль, так что скоро его зарплата должна была удвоиться.
        Сам сэр Джордж уже умер. Были еще Томас Парслоу, который почти не принимал участия в делах издательства, и Роберт Грин, престарелый родственник, тоже один из дядьев Чарльза. Здоровье дядюшки Боба стало в последнее время ухудшаться, и он начал поговаривать о том, чтобы уйти на покой, и тогда Чарльз становился официально главой фирмы. Приятная перспектива.
        Отец Чарльза погиб на Первой мировой войне. С той поры они с матерью жили вдвоем в маленьком очаровательном особнячке в Челси на Милберри-Уок.
        А в прошлое Рождество на горнолыжном курорте в Сан-Морице состоялась незабываемая, как он уже понял, а может быть, и роковая встреча с Люсией.
        Чарльз прекрасно помнил, как они встретились в первый раз. Это произошло в баре, где все туристы собирались после захода солнца, полные впечатлений от дня, проведенного на свежем воздухе.
        Люсия сидела на высоком табурете у барной стойки рядом с ним. С другой стороны от нее Чарльз увидел крупного рыжеволосого мужчину, в котором сразу же с некоторой долей цинизма определил ее мужа - так как они не обмолвились друг с другом ни словом. Прежде всего Чарльза поразила необычная красота женщины. Она была в черных лыжных штанах, канареечном свитере на «молнии» и красивом черном пиджаке. У нее была идеальная фигура, которую не испортило даже рождение двоих детей. Что Чарльз особенно ценил в женщинах - это красивую внешность, а Люсия не терялась даже на фоне роскошных дам, наводнивших дорогой зимний курорт.
        В тот вечер, в баре, он подметил в ней нечто такое, что заинтриговало его, - тонкие, изящные руки с длинными пальцами и остро отточенными ногтями и то, как она жестикулировала, желая обратить на что-то внимание собеседника. Потом он не раз говорил ей, что у нее самые выразительные руки на свете. Белые, очень маленькие ушки с неизменными жемчужными сережками. Печаль на лице, когда она задумывалась, и милое оживление, когда была чем-то увлечена.
        Ее спутник, высокий рыжий господин ушел, не дожидаясь, пока она допьет свой коктейль. Уходя, он сказал:
        - Здесь такая жара, просто невыносимо. И все эти люди… Не сиди здесь долго, дорогая.
        Тогда Чарльз сразу решил (он и потом не изменил своего мнения), что Гай Нортон - напыщенный осел.
        Оставшись одна, Люсия нечаянно задела локтем бокал Чарльза и повернулась, чтобы извиниться. Он до сих пор помнил свое потрясение, когда она подняла на него большие блестящие глаза и посмотрела прямо в лицо. Он, заикаясь, что-то пробормотал в ответ и покраснел, как школьник. Оба тут же рассмеялись и принялись болтать, как старые приятели.
        Им казалось, будто они давно знакомы, и оба соглашались, что это не первая их встреча, что они были знакомы в другой жизни, где тоже любили друг друга.
        Чарльз влюбился в Люсию так же отчаянно и безоглядно, как когда-то был влюблен в Лисл. Только на этот раз он уже был взрослым, опытным мужчиной, и это чувство оказалось намного глубже и трепетней.
        Они танцевали. Люсия прекрасно двигалась, была изумительно красива, но не только это привлекало в ней Чарльза. Он был очарован ее личностью. С ней можно было поговорить - и не только о лыжах, детях и погоде. Она была в каком-то смысле художественной натурой и в молодости хотела стать театральной актрисой. Прекрасно разбиралась в искусстве, много читала. Проявила большой интерес к работе Чарльза. Сказала, что ей очень интересно познакомиться с книгоиздателем и приобщиться к тайнам книгопечатания.
        Он помнил, как был поражен, когда она нервно посмотрела на часы и сказала, что ей пора, иначе муж будет «недоволен», что она задержалась. Чарльз тогда спросил:
        - Неужели можно еще встретить женщину, которая, как в былые патриархальные времена, повинуется приказам сурового мужа?
        Люсия рассмеялась в ответ:
        - Нет, дело не в этом. Просто Гай любит, чтобы я была на виду.
        На что Чарльз тут же отреагировал:
        - О, за это его трудно винить!
        Тогда они посмотрели в глаза друг другу, и лица обоих стали серьезными. Потом Чарльз вернулся к Джимми Маршаллу, с которым приехал на курорт, и тот заметил, что у приятеля какой-то ошарашенный вид, словно он пережил потрясение.
        - Ты знаешь, в каком-то смысле так оно и есть.
        И это действительно было так. Та первая встреча с Люсией стала потрясением для него - мужчины, который считал себя неуязвимым для женских чар и был уверен, что в отношениях с женщинами лучше всего придерживаться легкого и необязательного флирта, оставляя эмоции при себе.
        С Люсией так не получилось. Он очень скоро это понял. Она в корне перевернула все его представления о любви.
        Следующим ударом для Чарльза стало знакомство с двумя маленькими девочками - Барбарой и Джейн, с которыми Люсия не расставалась все три недели, что они провели на курорте.
        В ту первую, волшебную встречу он не мог представить себе эту изысканную светскую красавицу матерью семейства. И вдруг увидел, как она заботливо относится к детям, учит их кататься на коньках, поит чаем, укладывает в постель. Он быстро подружился с девчушками, оказавшимися очень забавными, и они вместе много смеялись.
        Таким образом, Чарльз оказался в совершенно новой для себя ситуации. Он любил замужнюю женщину, которая явно отвечала ему взаимностью, и ему приходилось еще иметь дело с ее мужем и детьми. Это было совсем не в его привычках. Чарльз Грин был человеком чести. Он совсем не хотел становиться между мужем и женой. Он терпеть не мог таких мелодраматических поворотов и отлично понимал, что ситуация очень рискованная, но они с Люсией уже ничего не могли поделать с тем захватывающим водоворотом чувств, в котором оба оказались.
        Чарльз и его оксфордский приятель Джимми Маршалл стали постоянными спутниками семейства Нортон. Гай как будто ничего не имел против. Чарльз видел, что он поглощен главным образом собой и своими делами, что не мешало ему, впрочем, довольно раздражительно порой разговаривать с женой и детьми.
        - У парня дурной характер, - заметил как-то про него Джимми. - С ним, наверное, чертовски тяжело ладить. Мне ее даже жалко.
        Чарльз гадал, как получилось, что Люсия, возвышенная, блистательная Люсия, оказалась женой такого мрачного, скучного сноба. Потом он все узнал. Это была одна из тех ловушек, которые судьба частенько устраивает простым смертным. Чарльзу оставалось только поражаться, как это шестнадцать лет семейной жизни с Гаем Нортоном не убили в Люсии человеческих чувств и темперамента.
        И действительно, ей удалось сохранить живость, теплоту, острый ум. Просто все это было под спудом и не находило себе применения. Чарльз, с его остроумием, тонкостью, светскостью, возродил все это в ней. Она ему потом говорила, что никогда не смеялась так со времен своей театральной молодости, как тогда, на курорте.
        К тому времени, как все возвратились в Лондон, семена непреодолимого притяжения между ними уже были посеяны и принесли богатые плоды. Чарльз понял, что не может расстаться с Люсией, хотя каникулы уже подошли к концу. Они продолжали встречаться. И когда настала весна, Люсия призналась, что любит его.
        Он был глубоко потрясен этим, польщен, взволнован. К тому времени у него развилась такая антипатия к Гаю Нортону, что он едва мог спокойно слышать это имя. Чарльз почти уже ненавидел Гая за то, что он сделал Люсию несчастной.
        Пока Нортоны жили в своей лондонской квартире, Чарльз и Люсия могли встречаться часто. Это были торопливые, лихорадочные свидания, на которые обречены все любовники, вынужденные скрываться от посторонних глаз. У Джимми Маршалла, его давнего приятеля и поверенного во всех делах, была холостяцкая квартира на Сент-Джеймс. Вот там, в затененной маленькой гостиной, Чарльз ждал ее, если удавалось вырваться с работы. Небогатая, скудно обставленная комната друга, казалось, вся освещалась и преображалась, когда туда входила Люсия. Он жадными руками расстегивал ее шубку, вдыхал аромат ее кожи, чувствуя, что все тревоги и неправедность этих встреч стоят риска.
        Их свидания продолжались всю весну и в начале лета. Чарльз Грин понимал, что с каждым днем неизбежная беда надвигается все ближе.
        Для него были открыты лишь два пути: либо порвать с Люсией, либо увести ее у мужа. О первом он даже не мог подумать - это не только обрекало его на пустое, бессмысленное существование, где не останется ничего, кроме работы, но и приговаривало Люсию к мученичеству неудачного брака.
        Однако нельзя было забывать про детей. Хотя они были симпатичны Чарльзу, порой он жалел, что девочки вообще появились на свет - ведь они были главным препятствием к тому, чтобы они с Люсией были вместе. Он знал, что Люсия их любит, и еще понимал, что Гай Нортон не остановится перед тем, чтобы отобрать их у нее в случае развода.
        Потом, надо было подумать и о самой Люсии. Чарльзу невыносима была мысль о том, что ей придется столкнуться со всей грязью и позором бракоразводного процесса в суде. Правда, в этом деле он сам выступал в неблаговидной роли, но это был первый и единственный случай в его жизни, когда он завел роман с замужней женщиной. Впрочем, Чарльз нисколько не раскаивался в том, что полюбил Люсию. Это была удивительная взаимная любовь, которая, по его глубокому убеждению, стоила любых жертв. Он убеждал Люсию, что ему вызов в суд ничем не грозит: он не врач и не общественный деятель, чтобы упоминание его имени в бракоразводном процессе могло повлиять на репутацию. Его карьере это тоже ничуть не помешает. Несколько верных друзей, он знал, будут на его стороне. Он недавно приехал из Америки, где разводились все кому не лень, и никто не делал из этого сенсации. Чарльз не понимал, почему у них, в Англии, разводу придается такое значение, считал это лицемерием и ханжеством со стороны людей, закрывающих глаза на тайные интрижки, боящихся только огласки и предпочитающих скрытые измены честному разводу.
        Но при этом он должен был подумать и о своей матери. И о матери Люсии, кстати, тоже. Это были две совершенно разные женщины, друг с другом не знакомые, но обе они вздрогнут при слове «развод».
        Чарльз мрачно размышлял о том, что их связь неизбежно скажется на многих людях. Он не хотел, чтобы кто-нибудь пострадал из-за этого, но все же главным для него было то, чтобы сама Люсия наконец была избавлена от страданий.


2
        - Вот видишь, дорогой, - говорила Люсия, - в каком я положении. Я пошла на открытое неповиновение впервые за все время, и Гай заподозрил неладное. Так что теперь, если я перестану ему подчиняться, все раскроется.
        Они с Чарльзом сидели в машине. Встретившись в баре, они тут же уехали из отеля. Люсия остановила «хилманн-минкс» на узкой проселочной дороге, где никто не ездил. Верх машины был откинут - над ними шелестел зеленый купол старого каштана.
        Люсия прильнула к Чарльзу, он прижимал ее к себе правой рукой, в другой сжимая ее ладонь. Первый безудержный восторг от их встречи уже погас, но губы у нее все еще горели от его поцелуев, а в сердце разлилось безмолвное блаженство, которое всегда посещало ее, когда они были вместе.
        - Понимаю, - произнес он. - Что ж, рано или поздно и так все станет известно, правда ведь, моя радость?
        - Да, конечно. В последнее время Гай пытается уговорить меня уехать в Корнуолл. - Она снова с болью вспомнила их ссору в гостиной и возмутительное поведение мужа, но ничего не сказала Чарльзу.
        - А ты не хочешь туда ехать?
        Люсия взглянула на него с удивлением:
        - Но как я могу ехать? Мне же придется ехать с ним! Если бы я могла взять с собой только Элизабет и детей, тогда бы еще перенесла разлуку с тобой. Но провести целый месяц, весь август, в приморском отеле с Гаем… Господи!.. К тому же мы не можем жить в отдельных комнатах, а в одной… Сам понимаешь, что это значит.
        Чарльз крепче сжал тонкую талию Люсии, затянутую черным вечерним платьем. Ее запах, ее прекрасное лицо, поднятое к звездному небу, как всегда, вызывали в нем безумный восторг.
        - Ты себе представить не можешь, как меня злит, что он тобой распоряжается… приходит к тебе в спальню.
        - Но, знаешь, он имеет на это право. Он ведь мой законный муж.
        - Он просто свинья!
        - Да, поэтому я не могу его больше выносить. У нас с ним решительно нет ничего общего. Даже будь он моим братом, я не смогла бы найти с ним общий язык.
        Люсия посмотрела на профиль своего спутника. Он был всего на три года моложе ее, но в нем чувствовалось что-то свежее, юное, почти мальчишеское. Таким он, наверное, и останется.
        Она поднесла руку к щеке, на которой еще горел след пощечины, и прошептала:
        - Боюсь, что я долго так не выдержу, дорогой.
        - Ты попросила меня приехать сегодня, чтобы сказать мне это?
        - Наверное, да, - тихо ответила она.
        Чарльз крепче обнял ее, наклонился и поцеловал в губы долгим, страстным поцелуем.
        Люсия закрыла глаза и отдалась этому наслаждению со свойственной ей страстностью. Она думала - как странно, даже легкий поцелуй законного мужа мог довести ее до слез, а в объятиях этого человека она парила, как на крыльях, и казалось, небо открывалось перед ней.
        - Только давай не будем терять голову, дорогой. Нам надо все обговорить и решить, что делать дальше.
        Он отодвинулся от нее и достал из кармана сигареты.
        - Ну, если ты хочешь, чтобы я сохранил трезвый рассудок, мне лучше не целовать тебя. Возьми сигарету, дорогая.
        Он закурил и отдал сигарету ей, потом зажег еще одну для себя. Два тусклых огонька тлели в темноте.
        - Ситуация сложилась так, Люсия: ты больше не можешь вести свою прежнюю жизнь, а я не могу тебе позволить жить так, как ты жила раньше. Да и сам я не могу больше жить без тебя.
        - Да, - кивнула она. - Я все понимаю, хотя меня это пугает. Я пыталась бороться с собой, но все равно боюсь последствий, которые возникнут, если я уеду с тобой.
        - Помнишь, еще несколько дней назад, когда я заговорил об этом, ты сказала, что не можешь согласиться - из-за детей.
        Люсия похолодела. Тонкие пальцы, державшие у губ сигарету, задрожали.
        - Верно. Я до сих пор так считаю. Я их очень, очень люблю. Чарльз, ты ведь понимаешь меня, правда?
        - Да, дорогая, я все понимаю.
        - И тебя это не смущает?
        - Господи, да с какой стати? Это же твои дочери, и совершенно естественно, что ты их любишь. Было бы странно, если бы ты их не любила, хотя, видит Бог, я жалею, что это не мои дети, а… его.
        - О, я стараюсь не думать об этом… Это просто сводит меня с ума! Я не хочу с ними расставаться, но боюсь, у меня нет другого выхода… Если Гай меня вынудит… мне придется… Я просто не могу больше жить с ним, не могу быть его женой!
        - Люсия, ты даже не представляешь, как мне тяжело это слышать!
        Она сжала его руку:
        - Пожалуйста, не расстраивайся.
        - О господи!
        - Чарльз, я вот о чем подумала. Мы с Гаем никогда раньше не говорили о разводе. Я даже не представляю, как он отреагирует на это. Скорее всего, начнет кричать, что он столько для меня сделал, а от меня даже благодарности не дождешься - за наш прекрасный дом, бриллиантовые украшения, жемчужные ожерелья и прочее. Но к детям он не очень привязан. В нем нет отцовского инстинкта. С маленькими девочками ему скучно. И вот я думаю, захочет ли он брать на себя заботу о Барбаре и Джейн, если я от него уйду? Тем более, что у него нет родственников, к которым можно было бы их пристроить.
        - А может он запретить тебе с ними видеться, просто из вредности?
        - В принципе может. Этого-то я и боюсь. Гай такой человек, что захочет получить все причитающееся ему по закону, не важно, нужно ему это или нет. И потом, не забывай про Элизабет. Она воспитывала девочек много лет и готова за них умереть. Она превосходная гувернантка, редкая…
        - Сама ты у меня редкая, - нежно шепнул Чарльз. - По-моему, ты была просто идеальной женой этому угрюмому, самодовольному ворчуну столько лет и так долго терпела и страдала, что страшно подумать. И девочкам ты была нежной, заботливой матерью.
        - Если я замараю свою репутацию, на это никто не посмотрит. Все чистые страницы останутся незамеченными, и обсуждаться будут только пятна.
        - А какое нам дело, что о тебе подумают? Мне, например, все равно. Единственное, что меня беспокоит помимо нас с тобой, - это благополучие твоих детей и наших мам.
        Люсия издала отчаянный вздох.
        - Вот так всегда! Стоит нам что-то решить, и тут же приходится думать о других людях!
        - Никуда не денешься! - поддакнул Чарльз Грин.
        - А все потому, дорогой, что мы с тобой не имеем права любить друг друга - в глазах общества.
        - Ну, тебе известны мои взгляды на этот счет. Я вообще не понимаю, что мешает двум людям, независимо от того, в какой они находятся ситуации, любить друг друга.
        - Ты же сам понимаешь, что в таких ситуациях приходится думать не только о себе. Ты знаешь, как говорят: нельзя строить счастье на несчастье других, особенно тех, кто от тебя зависит.
        - Гай Нортон не из их числа. Он должен дать тебе свободу и права на детей.
        - О, дорогой, ты слишком многого от него хочешь. Впрочем, мне скоро придется самой выяснить, что он думает по этому поводу.
        Пульс у Чарльза участился. Он внимательно посмотрел на женщину:
        - Люсия, ты серьезно?
        Она медлила, зная, что вся их дальнейшая жизнь зависит от ее ответа. В памяти мелькнул особняк… знакомый вид на реку… Гай! Барбара и Джейн, мирно спящие в своих кроватках. Элизабет Уинтер… И Люсия, словно стирая все эти образы одним словом, ответила:
        - Да.
        Чарльз помолчал некоторое время. Он тоже понимал, что сейчас решается их судьба. Долгие недели и месяцы они встречались, были пылкими любовниками, переходя от блаженного восторга к бездне боли и страданий, но еще ни разу не подбирались так близко к тому моменту, когда требуется принять окончательное, роковое решение. Впрочем, Люсия уже все для себя решила. Она готова была пережить развод, если рядом будет Чарльз, - только с ним и ради него.
        - Ты ведь понимаешь, дорогая, - произнес наконец он, - что, если ты скажешь об этом Гаю, он примет как факт, что ты ему изменила, и ты окажешься в ситуации, из которой будет сложно выбраться?
        - Думаю, выбраться будет почти невозможно.
        - Значит, ты будешь просить у Гая развод, я правильно понял?
        - Да, речь идет о разводе.
        - Хотя у тебя мало шансов на то, что он согласится отдать тебе детей.
        - Да. Впрочем, я не имею права этого требовать, поскольку виновата сама. - Люсия нервно засмеялась, голос ее дрогнул, и она вдруг с силой схватила его за руку: - Боже, Чарльз! Как это все ужасно! Ну почему мы не встретились и не полюбили друг друга при других обстоятельствах? О, если бы я была свободна!
        - Да, это было бы гораздо лучше, дорогая, но, раз уж все сложилось по-другому, нечего об этом и говорить. Давай лучше обсудим, что мы можем сделать, чтобы ты стала свободной. Есть у тебя хоть малейшая надежда, что Гай поведет себя благородно, как джентльмен?
        - Вряд ли. Этого трудно ожидать от человека, который бывал со мной порой почти жесток и проявлял собственническое отношение самым возмутительным образом. Разумеется, его тщеславие будет задето. Из-за одного этого он наверняка захочет мне отомстить и заставить страдать.
        - Вот что странно, - усмехнулся Чарльз Грин. - Я все твержу себе, что твой муж свинья, хотя большинство моих знакомых сочли бы, что в этой истории именно я выступаю в самой предосудительной роли. Однако мне почему-то совсем не стыдно. Знаешь, если бы Гай Нортон был приличным человеком или, к примеру, моим другом, - тогда у меня бы проснулась совесть. Если бы я считал, что вы были с ним счастливы, тогда я бы сто раз подумал, прежде чем врываться в твою жизнь. Но я-то знаю, как ты с ним несчастна, знаю, что он не заслуживает той многолетней верности, которую ты хранила. Признаться, в глубине души я мечтаю только об одном - чтобы у меня появилась хотя бы надежда увидеть тебя когда-нибудь своей женой, Люсия.
        - Господи! Твоей женой! Это звучит как сказка. Твоей женой! Что это будет за блаженство после моего теперешнего брака!
        - Твоя жизнь с Нортоном и не была, по сути, браком. Это было сплошное мучение, самопожертвование с твоей стороны. Но ты такая импульсивная, Люсия, я не хочу, чтобы ты наделала глупостей, в которых потом будешь раскаиваться. Я и сам довольно импульсивный, но хотя бы кто-то из нас двоих должен сохранять хладнокровие. Так что я прошу тебя - не говори пока ничего Гаю, если только ты не решилась твердо и окончательно на развод.
        Она ответила тихо, едва слышно:
        - Я готова на все, я смогу все вынести, лишь бы у меня не отняли детей.
        - Ты должна быть готова к тому, что это случится.
        - Господи, как это несправедливо! Если бы их спросили, я уверена, они выбрали бы меня, а не Гая!
        - Но, дорогая, их никто не станет спрашивать, так же как и тебя.
        Чарльз наклонился и поцеловал ей руку. Люсия улыбнулась и сказала:
        - Такого не случилось бы, если бы мы жили с тобой, Чарльз.
        - Дорогая, скажи только слово. Я же говорил - я твой, если ты готова пережить развод. Конечно, может быть, я слишком самоуверен, но главное для меня - чтобы ты была счастлива.
        Она запрокинула голову и посмотрела в ночное небо, на мерцающие звездочки, проглядывавшие сквозь густую крону старого каштана, и вдруг смутилась от той безоглядной, горячей любви, которую предлагал ей этот прекрасный человек. Ее терзали мучительные сомнения, из головы не выходили две кроватки, в которых спали сейчас Джейн и Барбара… Если Гай и правда отберет их у нее… это катастрофа… им будет плохо с ним. Это беспокоило ее больше всего. Она могла бы еще выдержать разлуку с дочерьми, но мысль о том, что они будут несчастливы, была ей не по силам.
        Люсия наконец сказала:
        - Знаешь, что не дает мне покоя? Что я послужу плохим примером для моих девочек.
        - Дорогая, они ничего не поймут. Если только твой муж не станет нарочно наговаривать им на тебя. А когда они подрастут, ты сможешь им объяснить, почему тебе пришлось так поступить, почему ты ушла от их отца.
        - Да, наверное, ты прав. Мне так не хочется оказывать дурное влияние на моих девочек…
        - Как ты можешь на кого-то оказать дурное влияние, моя прелесть? Ты такая милая, такая добрая. И я уверен, что до нашей встречи ты вела безупречную жизнь.
        У нее на глаза внезапно навернулись слезы.
        - Господи, какой ты хороший, Чарльз, ты так меня утешаешь. Я надеюсь, что все в конце концов уладится.
        - Будем надеяться, у Гая хватит здравого смысла и совести дать тебе развод. Но обещай мне - с сегодняшнего дня ты не позволишь ему прикасаться к тебе, чего бы это ни стоило. Мне иногда убить его хочется. Ты должна мне это обещать!
        - Обещаю. Я больше не позволю ему прикоснуться ко мне. Я скажу ему, что хочу от него уйти. У меня нет выбора. Дальше так продолжаться не может! - Люсия прильнула к возлюбленному и с тревогой заглянула в глаза. - А твоя мама, Чарльз… что она на это скажет?
        Он нахмурился:
        - Честно говоря, даже не представляю. Мы с ней никогда не говорили на эту тему. Но скорее всего, она разделяет взгляды всех людей ее поколения. Ей ведь уже за шестьдесят, так что вряд ли она одобрит развод.
        - Ты ведь очень привязан к ней, да?
        - Да, очень. Мы с ней стали еще ближе с тех пор, как отец погиб.
        - Мне не хочется, чтобы она расстраивалась из-за меня.
        - Дорогая, давай пока не будем думать об этом. Понятно, что никто никого не хочет расстраивать, но если ты решишься на развод, этого не избежать.
        - Знаю! Знаю! Для нас обоих это будет большое испытание.
        - Но с другой стороны, нынешнее положение еще невыносимее.
        Она посмотрела ему в глаза:
        - А стою ли я этого, Чарльз? Ты правда хочешь, чтобы я сказала Гаю, что люблю тебя и намерена получить свободу?
        Он не колебался ни секунды:
        - Да. Я хочу этого, Люсия. И знай, что я всегда буду рядом, через что бы нам ни пришлось пройти.
        Она взяла его руку и прижалась к ней щекой.
        - Дорогой, любимый мой, я знаю!
        - Тогда решено, - заявил Чарльз.
        Люсия глубоко вздохнула.
        Они еще немного посидели, прижавшись друг к другу, щека к щеке, взволнованные только что принятым решением.
        - Чарльз, дорогой, если я уйду к тебе, нам нужно будет начинать все сначала. Куда мы пойдем и что будем делать?
        - Ну, снимем какой-нибудь коттедж на первое время, я так думаю. Ты любишь сельскую местность, я терпеть не могу Лондон, особенно летом. Думаю, можно будет найти симпатичное местечко за городом, но не очень далеко, чтобы я мог каждый день ездить на работу. Как ты думаешь?
        Она часто заморгала, не зная, что ответить. Решение уйти от Гая и начать жизнь с Чарльзом было таким внезапным, после многих месяцев сомнений и колебаний оно грянуло как гром с ясного неба. Люсия никак не могла прийти в себя, переключиться со своей повседневной, привычной жизни на какой-то мифический коттедж, который они будут снимать с Чарльзом. Мысль об этом доставляла ей несказанное счастье… Господи, если бы не дети!..
        Но она не хотела больше упоминать о девочках, особенно в такой чарующий, романтический момент, и не стала портить удовольствие себе и Чарльзу, когда он с энтузиазмом принялся строить планы на будущее.
        - Не знаю, какой доход у Нортона, - рассуждал молодой человек, - хотя подозреваю, что он богаче меня, так что тебе придется пока обходиться без некоторых вещей, к которым ты привыкла, скажем, без бриллиантов. Хотя, надеюсь, со временем я смогу тебе дать все это. Наша фирма процветает.
        Люсия улыбнулась:
        - Дорогой, если бы ты знал, как мало для меня значат бриллианты. Я готова жить с тобой и в бараке.
        - Только не в бараке, милая. Там мужчинам и женщинам не разрешают спать в одной комнате.
        - Ну, тогда в шалаше, как в пословице.
        Он поиграл ее тонкими пальцами и капризно выпятил губы.
        - Даже не знаю, понравилось бы мне это… Знаешь, моя радость, я ведь человек практичный. По-моему, рай в шалаше - не самое лучшее. Мы с тобой оба привыкли к комфорту. Мы же не подростки, которые начинают жизнь с нуля. Мне нравятся моя машина, прочие удобства, мимолетные наезды в Париж, Монте-Карло, Швейцарию и тому подобное. А ты привыкла, что стоит позвонить в колокольчик, и служанка принесет тебе чашку чаю. Не думаю, что мы были бы счастливы, живя где-нибудь на задворках цивилизации и перебиваясь на жалкие гроши!
        Люсия вздохнула:
        - Ах, дорогой, женщины такие романтичные существа! Знаешь, нам, наверное, приятно считать, что любовь в жизни - главное, а житейские заботы - на втором месте.
        - Дорогая, я тоже не чужд романтики, и ты отлично знаешь, что, случись мне выбирать между тобой и состоянием, я выбрал бы тебя не колеблясь. Но только я не верю в то, что любовь может перенести любые лишения, вплоть до нищеты, и при этом остаться такой же сильной и горячей. По-моему, ужасно, когда постоянно не хватает денег, приходится на всем экономить… Кстати, особенно тяжело это дается женщинам. Мне было бы стыдно видеть, что ты живешь без той роскоши, какой заслуживаешь. Я, например, не могу представить тебя, мою Люсию, в образе измученной домохозяйки, которая бьется за пару грошовых носков на какой-нибудь распродаже.
        Она рассмеялась:
        - Ой, а я представила себе эту картину - ужас! Мне тоже было бы неприятно наблюдать, как ты подбираешь окурки на улице.
        - К счастью, нам нет нужды рисовать себе такие мрачные перспективы. Я просто хотел сказать, что не так богат, как Нортон, но, слава богу, не бедствую и смогу тебя обеспечить всем необходимым.
        - У меня тоже кое-что есть - двести фунтов в год, оставленные отцом, - на чулки, булавки и прочие мелочи.
        - Все эти «мелочи», которые ты носишь, такие изысканные. Не дай бог тебе опуститься до дешевых магазинов!
        - А как у тебя с носками, дорогой? - озабоченно спросила Люсия и тут же прыснула от смеха.
        - Мм, я куплю самую дорогую пряжу, и ты сама свяжешь мне носки, а я в это время буду читать тебе вслух очередной бестселлер.
        - Ужас какой! Я ненавижу вязание.
        - Ну, тогда наш брак под большим вопросом! Я поклялся жениться только на той женщине, которая будет вязать мне носки!
        В полумраке лучистые глаза Люсии весело блестели.
        - Ах вот как, значит, нам придется расстаться навсегда, и все из-за вязаных носков! Подумать только, какая трагедия!
        Чарльз взял ее руки в свои и прижал к груди.
        - Страшно подумать, что было бы, если бы мы с тобой не встретились! Ты хоть представляешь, как я тебя люблю, дорогая? Безумно!
        - Знаешь, мне тоже нравится быть с тобой, болтать, смеяться, вообще делать что угодно, даже вязать тебе носки, наконец!



        Глава 3



1
        Через некоторое время, открывая тяжелую дубовую дверь своего дома, Люсия чувствовала себя на удивление спокойно, даже как-то отстраненно. Словно она уже не была Люсией - нервной, взвинченной, импульсивной, разрываемой тысячами сомнений и страхов. Она как будто смотрела на все со стороны, после того как пришла наконец к бесповоротному решению просить Гая о разводе. Она уже ничего и никого не боялась. Она знала главное - что любит Чарльза Грина больше всех на свете.
        Ее лицо еще горело от его поцелуев. Он любит ее - в этом она не сомневалась, так же как и в долговечности его любви. На этот счет ей опасаться было нечего. Чарльз настоял на том, чтобы на своей машине проводить ее до дому, - хотел убедиться, что она благополучно добралась.
        Люсия думала об этом, закрывая за собой массивную дверь особняка. Старые дедушкины часы пробили двенадцать. Она с ужасом поняла, что отсутствовала три часа. Теперь Гай потребует у нее объяснений. Что ж, сегодня он их получит, и будь что будет. Она, еще горячая от объятий Чарльза, не остывшая от его нежности, имела в себе достаточно сил и храбрости, чтобы поднести спичку к костру, который мог вспыхнуть гибельным пожаром и погубить их всех.
        Медленно, не глядя по сторонам, Люсия прошла через холл, выключила свет, потом зажгла люстру на втором этаже и поднялась по дубовой лестнице. В доме стояла тишина. Все замерло в этот полуночный час, однако под дверью спальни Гая она заметила полоску света.
        Ее сердце дрогнуло, но она тут же сказала себе, что ничто не сломит ее дух, не победит ту силу, которую придал ей Чарльз. Только теперь, с его помощью, она смогла наконец совершить тот шаг, который так давно хотела сделать и которого страшилась, прежде всего из-за детей.
        Эти три часа, проведенные с Чарльзом, странным образом отодвинули две маленькие фигурки дочерей на задний план. Люсия каким-то шестым чувством поняла: если она хочет пройти через все, что ей предстоит, она должна на время отодвинуть их в сторону.
        Она нарочно не смотрела на двери детской.
        Тут на лестничную площадку вышел Гай. Он встал перед Люсией, величественный даже в теплом халате, который носил дома зимой и летом, потому что у него были слабые легкие и он панически боялся сквозняков.
        Засунув руки в карманы, Гай посмотрел на жену:
        - Итак, ты вернулась! Скажу тебе честно - мне хотелось бы знать, где ты была, Люсия. Ты хоть знаешь, что ушла из дому в девять, а сейчас уже полночь?
        - Тсс! Не кричи так, Гай. Детей разбудишь.
        Он хотел еще что-то сказать, но Люсия молча прошла к себе в спальню. Муж устремился за ней, закрыл за ними дверь и привалился к ней спиной. Люсия видела, что он в бешенстве.
        - Я не позволю тебе шляться невесть где по ночам и держать меня в неведении о том, куда ты ходишь и что делаешь! - взорвался он.
        Она сняла пиджак, бросила его на стул, подошла к туалетному столику и включила бра. Лак на одном ногте облупился. Она взяла пилочку и осторожно подпилила ноготь.
        Разгневанный и ошеломленный, муж молча взирал на нее. Люсия казалась совершенно спокойной, как будто ничего не случилось. Она была сказочно хороша в облегающем вечернем платье. Растрепавшиеся волосы шелковистыми кудрями выбивались из-под шелковой косынки, щеки разгорелись румянцем.
        - Где ты пропадала столько времени, Люсия? - сквозь зубы процедил Гай.
        Наконец она повернулась и посмотрела на него.
        - Ты не любишь, когда я ухожу из дому без тебя, да, Гай? - спросила она. - Тебе не нравится, что я оставила тебя одного на три часа? Но если бы я осталась дома, что бы ты делал?
        - То есть как что… - растерялся он. - Что значит, что бы я делал?
        - То и значит. Что бы ты делал, если бы я осталась дома?
        Он уставился на жену, сдвинув брови:
        - Черт возьми, не знаю… Ничего бы я не делал.
        - Вот именно, - кивнула Люсия. - Ты просто сидел бы и читал газету или слушал радио. Ну потом, может быть, сказал бы мне пару слов, пожаловался на что-нибудь, выразил неудовольствие по какому-нибудь поводу. Потом мы бы с тобой поссорились, а вечером ты пошел бы получить утешение - наверху, у меня в спальне.
        - Что за чушь ты несешь?
        Она посмотрела на него с загадочной улыбкой, которая озадачила его еще больше. Он не мог этого вынести и закричал:
        - Где ты была?
        - Ты что, хочешь, чтобы Элизабет или дети проснулись и пришли сюда?
        Гай метнулся к жене, замахнувшись так, что Люсия отшатнулась от него, и улыбка сошла с ее лица.
        - Если ты посмеешь меня хоть раз ударить, я тут же уйду из дома, но прежде позову Элизабет и объясню ей, почему я это делаю.
        Гай попытался совладать с собой. Он провел пальцем по воротничку пижамы, словно она его душила.
        - Да, согласен, я не должен был поднимать на тебя руку, но ты вывела меня из себя. Ты никуда не годная жена. Ты только берешь, а взамен ничего не даешь.
        Она посмотрела ему прямо в глаза:
        - Это неправда, Гай, и ты это знаешь. Я делала все, чтобы быть тебе хорошей женой с самого первого дня.
        - Ну и что? Ты сама была счастлива пойти со мной под венец, разве нет?
        Губы Люсии презрительно скривились.
        - Ты тоже очень хотел на мне жениться - вспомни, как ты уговаривал меня выйти за тебя замуж. Я была тогда совсем юной, неопытной девочкой.
        - О, эта старомодная невинность в наши дни не ценится, - фыркнул Гай.
        Люсия гордо вздернула подбородок и не сводила пронзительного взгляда с его злого, побагровевшего лица.
        - Ты знаешь, что я была невинна, - тихо сказала она.
        - Ну… да… но разве я не заботился о тебе? Разве не был хорошим мужем?
        - Да, в твоем понимании, наверное, был. Но ты даже не пытался понять меня, выразить мне сочувствие. Тебе достаточно было просто считаться моим, и все. А мне этого всегда было недостаточно.
        - Послушай, - сердито сказал он. - Сейчас уже не тот час, чтобы затевать такие дурацкие разговоры. По-моему, я всегда обходился с тобой порядочно. Хотя в последнее время ты стала такой надменной, что к тебе просто невозможно подойти!
        - Извини. Ты знаешь, как я к тебе отношусь, - я ничего не могу с собой поделать.
        - Я начинаю подозревать, что ты лишилась рассудка!
        - Ты так говоришь, потому что привык, что я беспрекословно исполняю любое твое желание и при этом ничего от тебя не требую. Я ненавижу скандалы и всегда шла у тебя на поводу, лишь бы избежать очередной ссоры. У меня все-таки есть дети… и чувство юмора, наконец! Так вот что я тебе скажу: ты довел меня до отчаяния - да, до отчаяния! - своим деспотизмом и чудовищным эгоизмом. Я не знаю другого такого человека, который был бы настолько увлечен собой и не замечал окружающих, как ты. Ты такой… такой самодовольный, надутый и черствый!
        Гай поджал губы.
        - Да это оскорбление, черт возьми!
        - Нет, это то, что я на самом деле о тебе думаю - наконец-то ты все знаешь!
        Он шумно запыхтел:
        - Эй, полегче! В последнее время ты ведешь себя подозрительно.
        Люсия стояла перед ним как натянутая струна, собранная и напряженная. Она знала, что это переломный момент ее жизни, поворотный пункт в отношениях с Гаем, и чем скорее она ему все скажет, тем лучше.
        - Прости, Гай. Дело в том, что я уже все решила. Я не хочу, чтобы наш брак продолжался. Я не могу больше этого выносить. Это меня убивает. Гай, я прошу тебя дать мне свободу.
        Наконец эти слова прозвучали. Она произнесла их, и ей стало страшно. Сердце у нее бешено колотилось, огромные, лихорадочно блестевшие глаза смотрели в сторону комнаты, где спали ее маленькие дочери. Люсия испугалась того, что сделала, - она сама, своими устами, произнесла слова, которые грозили разлучить ее с этими двумя созданиями, самыми дорогими на свете, с ее плотью и кровью.
        Она повернулась и посмотрела на Гая. Вид у него был удивленный, растерянный и довольно глупый. Он всегда легко краснел, но сейчас его лицо сделалось багровым.
        - Ты сошла с ума.
        - Уверяю тебя: я в здравом рассудке.
        - Ты просишь у меня свободы? То есть ты хочешь сказать - развода?
        От оглушительных ударов сердца у нее сотрясалось все тело.
        - Да, я прошу тебя именно об этом.
        - Так, значит, ты мне все-таки была неверна! - взревел Гай. - Не зря я тебя подозревал. У меня за спиной ты крутила роман с каким-то проходимцем. Кто он? Как его имя?
        - «Крутила роман» - какое вульгарное выражение!
        - Да мне наплевать! Как его зовут?
        - А зачем тебе? Главное, что я хочу с тобой развестись.
        Его бледно-голубые глаза вылезли из орбит. Люсия всегда подозревала, что Гай склонен к апоплексическому удару. Когда он приходил в бешенство, у него бывал такой вид, будто он в любой момент может лопнуть, как накачанный кровью пузырь.
        - Ты… хочешь… со мной… развестись? - медленно, с трудом сдерживая ярость, проговорил он.
        - Да. Хочу получить свободу.
        - И бросить детей?
        - Нет, этого я не хочу.
        - Тогда позволь мне спросить: как же ты намерена получить свободу?
        Она посмотрела ему в глаза:
        - А что, разве я слишком многого прошу, Гай?
        Сначала он оторопел, потом рассмеялся. Но от его смеха Люсии стало жутко.
        - Дорогая моя, ты же не думаешь, что я просто так возьму и разведусь с тобой? Только из-за того, что тебе в голову пришла такая прихоть - стать свободной?
        Сердце у нее упало. Она вспомнила о давешнем разговоре с Чарльзом. На самом деле она и раньше понимала, что Гай не захочет отпустить ее, тем более что в его глазах она была преступницей. Поэтому, несмотря на долгие тяжелые годы неудачного брака, закон велит ей оставаться с ним и терпеть эту муку до конца.
        - Нет, это не прихоть, Гай. Я давно мечтала об этом. Тебе никогда не приходило в голову, что я не была с тобой счастлива? Или ты настолько сосредоточен на себе, что у тебя даже не было времени об этом подумать?
        - Какая несусветная чушь! - возмутился он. - Ты сама не понимаешь, что говоришь.
        - Нет, Гай, я все понимаю. Ты должен, обязан был заметить, как я несчастна.
        Он развел руками:
        - Ну, надо признаться, мы не всегда, конечно, ладили, всякое бывало… Я тебя ужасно избаловал, и поэтому…
        - Не смеши меня! - перебила Люсия. - Это я, я тебя избаловала! С самого первого дня, как мы поженились, я только и думала, как бы тебе угодить! Ты приходил ко мне в спальню, когда хотел, нисколько не заботясь, нравится мне это или нет!
        Он покраснел и отвел глаза.
        - Я же твой муж, это естественно… Никто не может обвинить меня в том, что я был с тобой груб…
        - Не соглашусь.
        - Ну, я ведь извинился за то, что ударил тебя, разве нет?
        - Бить женщину непростительно, но ты сделал много такого, что гораздо хуже. Только об этом не говорят в суде, вот в чем дело. Женщина может без стыда освободиться от уз брака, только если муж бросит ее или нарушит верность. Ты же не сделал ни того ни другого, Гай, так что закон будет на твоей стороне.
        - Разумеется, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше!
        Люсия вдруг почувствовала себя опустошенной, уставшей и измученной. Будущее ее пугало. Если они начнут разводиться через суд, Гай уж позаботится о том, чтобы вылить на нее побольше грязи. Она отчаянно пыталась найти опору, вспоминая Чарльза. Если бы не он, она не стала бы даже заикаться ни о какой свободе.
        Без особой надежды на успех Люсия завела разговор о кузене Гая - Мартине.
        - Я ведь ничем не хуже, чем жена Мартина, правда? Я никогда не вводила тебя ни в какие долги, никогда ни в чем тебе не отказывала. Ты же помнишь, какая была Бетти. Ты мне сам говорил, что она отвратительно вела себя с Мартином и поступила с ним очень подло. Однако он согласился на развод и при этом оставил ей обоих сыновей. И не он один так поступил. Почему же я не могу рассчитывать, что ты дашь мне свободу за шестнадцать лет верности и преданности? Как бы я ни относилась к тебе, все эти годы я была верной женой, Гай, ты не можешь это отрицать.
        Он не отрывал взгляд от пола.
        - Нет, но я не понимаю, с какой стати я должен марать ради тебя свою репутацию и выступать в суде как неверный муж. Мартин, конечно, поступил как Дон Кихот, как благородный болван, но я не собираюсь следовать его примеру. Если мы будем разводиться, то на основании твоей измены. Я первым подам заявление.
        Люсия затаила дыхание. Отвернувшись от мужа, прошлась по комнате. Глядя в окно на залитую лунным светом реку, она думала: «Вот то, чего я боялась! Чарльз, Чарльз, милый мой, поддержи меня!»
        Вслух она сказала:
        - Прекрасно. Тогда завтра утром я уйду из дома.
        - Могу я спросить, как зовут того, к кому ты уходишь?
        Она колебалась не больше доли секунды и, вспомнив, что Чарльз выказал твердую решимость поддерживать ее во всем, что бы она ни предприняла, ответила:
        - Чарльз Грин.
        Последовало минутное молчание. Гай ошеломленно уставился на жену, потом произнес:
        - Как, тот молодой парень, издатель? Тот самый, с которым мы познакомились на Рождество?
        - Да.
        - Так это с ним ты вела шашни у меня за спиной?
        - Если угодно, да.
        - Мне это совсем не угодно! - повысил голос Гай.
        Люсия видела, что он снова на грани бешенства.
        Но теперь, произнеся вслух имя своего возлюбленного, она уже готова была встретить любую бурю. Никогда еще не чувствовала она себя такой сильной и с гордостью ответила:
        - Мы с Чарльзом полюбили друг друга еще тогда, на курорте. Мы старались подавить это чувство, но безуспешно. Оно было сильнее нас.
        - Так, значит, все эти месяцы… - прошипел сквозь зубы Гай, - все эти месяцы ты мне изменяла?
        - Боюсь, что так.
        - И теперь ты стоишь передо мной и совершенно спокойно в этом признаешься? Как ни в чем не бывало заявляешь, что развлекалась, при живом муже, с этим… этим… мальчишкой?!
        - Ну, не такой уж он и мальчишка, - перебила Люсия. - Всего на каких-то три года моложе меня.
        - Щенок, что говорить! Нахальный юнец! Втерся в доверие, пил со мной, угощался за мой счет, курил мои сигары и вдруг… нате вам! Соблазнил мою жену!
        - Гай, перестань говорить, как в мелодраматических спектаклях. И не ори на меня. Надеюсь, мы сможем все обсудить без крика.
        Тут уж он завопил, окончательно потеряв контроль над собой:
        - Да как ты смеешь указывать мне, что делать, а что не делать?! Может, я и ору на тебя, но, по крайней мере, я чист перед тобой, это ты передо мной виновата. Ты хоть понимаешь это? Ты передо мной виновата!
        Люсия сделала шаг к нему:
        - Прошу тебя, тише. Тебя могут услышать дети и Элизабет.
        - О, только вот не надо волноваться за Элизабет и детей. Скажите, какая заботливая мать! Ты опорочила мое имя, ты не смеешь даже взглянуть в лицо Барбаре и Джейн. На что ты вообще надеешься?
        Эти слова вошли как нож в сердце, и мужество снова стало покидать ее. Когда разговор заходил о детях, она сразу чувствовала свое уязвимое место. Люсия готова была выдержать все, что угодно, только не это. Она подошла к кровати и села - колени у нее дрожали.
        - Никто на свете не может сказать, что я была плохой матерью. Я чуть не умерла, когда рожала Барбару. А Джейн я родила только потому, что знала: ты хочешь сына. Я жила только ради них и тебя. Так что совесть моя перед вами чиста.
        - У тебя совесть чиста?! - вскричал Гай и делано расхохотался. - И это при том, что ты с самого Рождества встречаешься на стороне с этим Грином?!
        - Я же тебе сказала - мы ничего не могли с этим поделать.
        Гай в бешенстве посмотрел на нее.
        - Отлично! - прошипел он. - Тогда можешь отправляться к своему Грину, а я подаю на развод.
        Люсия подняла на него глаза, полные немого ужаса:
        - Гай, но ты ведь не отнимешь у меня детей, правда?
        Муж посмотрел на нее так, что она потом до конца жизни вспоминала этот взгляд - в нем были только холодная ненависть и самодовольная жестокость.
        - Прости меня, Люсия, - осклабился он, - но прошу тебя не забывать, что в этом деле ты преступила закон. Так что опеку над детьми дадут мне.
        - Нет! - взмолилась она. - Нет, Гай, ты не можешь поступить так жестоко!
        - А при чем тут жестокость? Это всего лишь вопрос справедливости.
        - Но ты же знаешь, как я обожаю девочек.
        - Да, мне так казалось… до недавнего времени.
        - Но послушай, Гай, сейчас же двадцатый век, - быстро, отчаянно заговорила Люсия. - Ну, мы же с тобой цивилизованные люди. Многие сейчас разводятся, и сохраняют нормальные отношения, и не ссорятся из-за детей… Разумеется, поначалу девочкам придется жить с тобой… пока я снова не выйду замуж. Но Элизабет может иногда привозить их ко мне, и потом, мы будем с ними вместе проводить каникулы. Ты, надеюсь, позволишь мне участвовать в их жизни - решать, что им носить, где учиться и все прочее… Гай, я ведь только ими и жила последние пятнадцать лет. Ты не можешь просто взять и отобрать их у меня! Пожалуйста, не делай этого!
        Гай молча смотрел на нее - горячая мольба его не тронула. То, что жена призналась ему в неверности, больно ударило по мужскому самолюбию, тщеславие его было уязвлено, и прежние чувства к ней - привязанность, нежность - моментально превратились в ненависть. Все самое дурное, самое гнусное, что было в его натуре, сейчас обратилось против нее. Он сказал:
        - Если бы ты их любила, не стала бы связываться с этим Грином и марать свою репутацию. Нет, я считаю, что ты не имеешь права их воспитывать. Полагаю, к такому же выводу придет и судья, когда наше дело будет рассмотрено в суде.
        Люсия прижала ладони к вискам и повалилась на кровать, сраженная невыразимым ужасом. Она боялась, что муж не даст ей развода, но что он будет настолько бесчеловечен, даже не предполагала.
        - Нет, это нечестно! Почему мне нельзя их воспитывать? - с трудом выговорила она. - Я в первый раз за все эти годы увлеклась другим мужчиной. Я не из тех, кто любит заводить интрижки на стороне, хотя ты сам прекрасно знаешь, сколько женщин встречаются с любовниками за спиной у мужей, делая из них посмешище. Они без зазрения совести позволяют себе мимолетные увлечения, не относясь к этому серьезно. У нас же с Чарльзом все по-другому. Мы с ним не хотели тебя обманывать или порочить твое имя. Просто вышло так, что мы встретились и полюбили друг друга. Бог свидетель, как я переживала… страдала… мучилась…
        - Что ж, отныне тебе не придется больше страдать и мучиться, - сухо сказал Гай. - Можешь уложить свои вещи и хоть завтра отправляться к нему. А сейчас уже поздно, и мне пора спать.
        Он направился к двери, но Люсия проворно соскочила с кровати и опередила его. Ее так трясло, что она еле держалась на ногах.
        - Гай, поверь, тебе без меня будет даже лучше, ты найдешь другую женщину, которая подойдет тебе гораздо больше, - бормотала она как в лихорадке, плохо соображая, что говорит. - А девочек оставь, пожалуйста, мне. Я сама их воспитаю. Гай, маленьким девочкам нужна мама, а не отец. Давай с тобой разведемся тихо, без огласки. - Люсия чувствовала, что на нее накатывает истерика. Хладнокровие и выдержка покинули ее.
        - Детей ты сможешь увидеть только по постановлению суда, и то лишь с моего согласия, которое я могу и не дать, - заявил Гай.
        Люсия почувствовала, как горло сжимает страх. Она попятилась от мужа, лицо ее стало пепельно-серым.
        - Господи, господи, Гай! - залепетала она. - Ты не можешь быть таким бессердечным. Ты забываешь, что я их мать!
        - Это ты забыла, что у тебя есть дети, в тот день, когда сошлась со своим любовником Чарльзом Грином. А сейчас прошу меня простить, я иду к себе. - Он открыл дверь.
        Люсия с тупым удивлением смотрела в его широкую спину. Перед ней вдруг предстала вся чудовищная картина их развода. Гай станет мстить ей за счет детей, и это самое ужасное. Он будет ей чинить препятствия к встрече с девочками, говорить им всякие гадости про мать. Возможно, даже постарается воспитать их в презрении и ненависти к ней. Конечно, Барбара уже через год станет взрослой, выйдет из-под опеки и тогда уже сможет решать сама. Но Барбара всегда была ближе к отцу. А ее милая, сладкая, маленькая Джейн… ей всего одиннадцать… ей придется хуже всех. Она так любит свою мамочку! Но если им не позволят встречаться, она скоро от нее отвыкнет и вообще перестанет считать матерью.
        Вдруг из самых глубин ее существа вырвался крик:
        - Гай! Вернись, давай все обсудим! Гай, не отбирай у меня детей, прошу тебя, Гай!
        Но, словно не слыша этой горячей мольбы, Гай Нортон решительно затворил за собой дверь ее спальни.


2
        На следующее утро Люсия проснулась неожиданно - от того, что Клара отдернула занавески на окнах. В комнату внезапно хлынул солнечный свет. Люсия присела на постели и закрыла лицо руками - свет резал ей глаза, красные, опухшие, заплаканные. Всю ночь она то и дело просыпалась и принималась рыдать, а под утро впала в какой-то ступор и теперь пыталась встряхнуться.
        Клара, как обычно, поставила на столик у кровати горячую воду с лимоном. Люсия всегда пила этот напиток вместо обычного чая - считалось, что от этого молодеет и свежеет кожа.
        - Доброе утро, мадам, - сказала служанка. - Сегодня такой замечательный день.
        Люсия с трудом изобразила улыбку. Клара была милой девушкой и очень хорошей горничной.
        - Да, день прекрасный!
        Люсия вспомнила события минувшей ночи и поежилась. Она даже слегка позавидовала Кларе. У той в жизни было все просто и ясно, никаких трагедий. Она была помолвлена с почтальоном Альбертом, который каждый день приносил в их поместье газеты и письма. Он уже подарил Кларе колечко, и следующей весной она собиралась выйти за него замуж и оставить работу.
        - Что будете на завтрак, мадам? - поинтересовалась девушка.
        Люсия провела пальцами по воспаленным векам.
        - Принеси мне только кофе и грейпфрут. И задерни, пожалуйста, занавески. У меня голова болит.
        Горничная сделала, как ей велели, хотя про себя подумала, что хозяйка напрасно отгораживается от мира в такое чудесное утро.
        - Река так и блестит на солнце, - заметила она. - Какая жалость, мадам, что у вас болит голова. В такой день хорошо пойти на прогулку.
        Люсия ничего не ответила и откинулась на подушки, радуясь полутьме в спальне. Клара тихо вышла, гадая, что могло случиться с миссис Нортон. Обычно миссис Нортон жизнерадостно откликалась на ее утренние приветствия. Клара считала ее «безумно красивой леди» и была уверена, что ей очень повезло с хозяйкой - та обращалась с горничной почти как с равной и всегда интересовалась, остается ли у нее свободное время, чтобы встречаться с Альбертом.
        Люсия с трудом выбралась из полудремы. «Боже! Как раскалывается голова!» Она пыталась разобраться со своими мыслями, но у нее это плохо получалось. Она помнила только, что сегодня настал роковой день, когда она решилась бросить мужа, дом и главное - детей. Ее мутило при одной только мысли об этом, во рту пересохло, сердце бухало кузнечным молотом.
        А ведь она могла бы чувствовать себя сейчас совсем по-другому! Ей почему-то казалось, что все должно было произойти, как в стародавние времена - тайное бегство в безумном порыве, женская фигура с прикрытым вуалью лицом, любовник сажает ее в карету, за ними гонится обманутый муж с пистолетами… В наше время все так прозаично, так неинтересно. Надо собрать чемодан и уйти из дома как можно быстрее и незаметнее, а потом попросить Элизабет переправить ей остальные вещи.
        В голове у Люсии немного прояснилось. Она отпила глоток горячей воды с лимоном, потом сняла трубку и набрала домашний номер Чарльза - впервые в жизни. Раньше она всегда ждала, пока он приедет на работу, и шла звонить из телефона-автомата, чтобы никто не мог ее подслушать. Но сегодня ей уже не нужно было притворяться и оглядываться. Все это осталось позади.
        К телефону подошел Чарльз. Услышав его голос, Люсия почувствовала, как горячая волна любви затопила сердце. У нее сразу поднялось настроение, и боль утихла.
        - Дорогой, - сказала она, и голос ее слегка дрогнул. - Все, дело сделано. Я сегодня приеду в Лондон. Где мы с тобой встретимся? Давай пообедаем вместе.
        - Если хочешь, можно встретиться и раньше.
        - Нет, тебе же надо работать… Да, в отеле «Лэнгхем», там закажем себе столик… В час дня? Хорошо. До свидания, любимый.
        Люсия повесила трубку. Сердце ее учащенно билось, в ушах звучали последние слова Чарльза: «Береги себя, дорогая, и ни о чем не беспокойся». Снова откинувшись на подушки, она попыталась вспомнить тысячу разных дел, за которые ей предстояло взяться теперь, когда жизнь ее так круто изменилась.
        Она услышала за стеной в ванной плеск воды, потом жужжание бритвы и скрипнула зубами - это Гай бреется. О чем он, интересно, думает сегодня утром?
        Зайдет ли он к ней сказать что-нибудь на прощание или молча уедет в город, так и не повидав ее?
        В этот момент дверь с треском распахнулась, и в спальню влетела маленькая фигурка в голубой ночной рубашке.
        - Мама! Мама! Как сегодня хорошо на улице! Поедешь с нами к ветеринару за Бискит? Врач сказал, что сегодня ее уже можно забирать. - Не дожидаясь ответа, Джейн с размаху плюхнулась на постель и стала чмокать маму в щеку.
        Люсия обняла толстенькое, упругое тельце с особенной теплотой. Она тут же забыла про головную боль и заплаканные глаза.
        - Солнышко мое! Отдерни занавески, что-то у меня здесь потемки.
        Джейн влепила в мамину щеку сочный поцелуй, сползла с кровати и понеслась к окну. Через мгновение спальня осветилась золотым сиянием летнего утра.
        - Мама, ну посмотри, какое утро хорошее! А можно мы сегодня будем купаться? Либби говорит, что мне нельзя, потому что я недавно болела. Но мне так хочется, правда-правда!
        - Ну конечно можно, деточка, - ответила Люсия.
        Джейн снова забралась на кровать и села в ногах у Люсии. Какое-то время она молчала, прислушиваясь к звукам, доносившимся из ванной.
        - А папа что, моется в ванной?
        - Да.
        - А ты тоже пойдешь в ванную?
        - Да, дорогая, через минуту.
        - А ты сегодня утром занята чем-нибудь или будешь с нами?
        Люсия сцепила руки, хотя на губах у нее все еще каким-то чудом удерживалась улыбка.
        - Я… да… я сегодня очень занята, милая моя… Либби съездит с вами за Бискит.
        Джейн скорчила недовольную рожицу.
        - А тогда ты после обеда побудешь с нами, да, мамочка? Мы тебя вчера весь день не видели.
        Люсия облизнула сухие губы. Никогда в жизни ей не было так плохо. Она молчала, не в силах ничего ответить, глядя на свою маленькую дочку.
        - Мама-пижама. А Либби говорит, что сегодня у нас будет пикник на реке. Ты тоже должна с нами пойти.
        В этот момент Люсия Нортон страдала, как никогда в жизни. Джейн, сама того не зная, била ее в самое больное место. Потому что мама расставалась с ней - и не на день, не на неделю, а навсегда.
        Люсия почувствовала, как вся кровь отхлынула от щек, ей стало трудно дышать. Она в отчаянии закрыла лицо руками. «Господи! - думала она. - Господи! Если это будет так невыносимо, как же я это переживу?»
        Джейн, не замечая, что с мамой творится неладное, продолжала весело болтать. Бискит, их собака, которую дети обожали, на днях пошла охотиться и лапой попала в ловушку для кроликов, поэтому и оказалась у ветеринара - мистера Камбера. Барбара решила, что теперь надо гулять с Бискит на поводке. А она, Джейн, считает, что на поводке Бискит не понравится. А как мама думает? Пусть мама скажет Барбаре, чтобы она не брала Бискит на поводок.
        Люсия слушала вполуха, едва понимая, о чем речь, пребывая в полном отчаянии, чувствуя, что еще минута - и она разрыдается прямо при ребенке. Она хотела уже попросить Джейн сбегать за Элизабет, но тут гувернантка сама вошла в комнату, и это спасло положение.
        - Джейн, милочка, почему ты еще не одета? - строго и спокойно спросила она, переступая порог спальни Люсии.
        Джейн обеими руками обняла мать за шею.
        - Я просто разговаривала с мамой. Я сейчас оденусь, Либби. - Она кубарем скатилась с кровати и припустилась вскачь по коридору, вопя во весь голос - звала сестру.
        Люсия попросила Элизабет задержаться. Гувернантка с тревогой покосилась на нее. Она слышала вчера голоса в спальне хозяйки и уже обо всем догадалась.
        - Вы плохо выглядите, Люсия. Все в порядке?
        - Нет, - ответила та едва слышно. - Мне так тяжело сейчас. Джейн хочет, чтобы я поехала с вами на пикник. Но… я ухожу к Чарльзу Грину. Мы с мужем разводимся. Я сегодня уезжаю. Навсегда. Уже ничего нельзя изменить. У меня просто сердце разрывается… но я ничего не могу сделать. Вам придется как-то сообщить об этом девочкам… придумайте что-нибудь. Что угодно. Скажите, например, что бабушка… то есть моя мать… что она заболела и я уехала ее проведать.
        Элизабет с сомнением покачала головой:
        - К чему вся эта ложь?
        Люсия отвернулась и уткнулась лицом в подушку.
        - Поздно идти на попятный. Прошу вас, не мучьте меня, поверьте, я и так уже измучена до крайности.
        Элизабет вышла и закрыла дверь.
        Люсия чувствовала, что держится из последних сил. Увидев Джейн, она расстроилась. Как та ее целовала, прижималась к ней, болтала о всякой милой ерунде… А как она просила мамочку поехать с ними на пикник! От всего этого у Люсии щемило сердце, у нее было такое ощущение, словно Чарльз тянет ее за одну руку, а дети - за другую, и она разрывается между ними. Да, видимо, так будет и впредь, после развода, а Гай станет безжалостно наблюдать за этим и указывать ей, что она получила то, что заслуживает, раз больше не хочет жить с ним под одной крышей.
        Ее вдруг охватил панический страх. Чем быстрее она уедет из дома, тем будет легче, иначе она просто сойдет с ума. Надо попросить Либби увезти куда-нибудь детей, чтобы она их не видела и не слышала.
        За стеной было тихо. Гай, наверное, уже ушел к себе. Люсия выскользнула из постели, набросила халат, вошла в ванную и включила горячую воду. Она недовольно сморщила нос - здесь было много пару, жарко, всюду чувствовалось присутствие Гая. Запах его любимого мыла, мужской одеколон - все, что напоминало о муже, было ей отвратительно.
        Когда она вернулась в спальню, дверь открылась и вошел Гай. Люсия сидела перед туалетным столиком и осторожно протирала лицо тампоном, смоченным косметическим молочком. Боже, как она бледна! Под глазами темные круги. Вид у нее просто ужасный. Нет, нужно привести себя в порядок, хотя бы ради Чарльза. Нельзя выглядеть на свой возраст, тем более ощущать себя старой.
        Сзади на нее упала тень Гая, и Люсия увидела его отражение в зеркале - он был в деловом костюме, темно-сером, в тонкую полоску. Как всегда, тщательно выбрит, напомажен и подтянут. Она быстро взглянула ему в лицо и сразу поняла, что он тоже плохо спал эту ночь. У него был измученный вид.
        - Доброе утро, Гай.
        Муж не ответил на ее приветствие. Сунув в нагрудный карман шелковый платочек, откашлялся и сказал:
        - Я все обдумал, Люсия, и хочу поговорить с тобой.
        Она замерла, с тампоном и стеклянным флакончиком в руках, повернулась и посмотрела ему в лицо. Ей стало невыносимо тошно, ее вдруг охватила слабость.
        - Я все обдумал, - с трудом выговаривая слова, повторил Гай. - Дело в том, что для моей репутации развод крайне нежелателен. Надо уладить это дело как-то по-другому.
        Сердце чуть не разорвалось в груди Люсии. Она поставила флакончик на стол, встала, прошла мимо мужа и вынула сигарету из маленькой фарфоровой шкатулки, стоявшей у кровати. Ей нужно было срочно закурить.
        - Боюсь, что по-другому это дело уладить не удастся, - сказала она наконец.
        Гай негодовал. Он был беспредельно возмущен поведением этой женщины, из-за которой в одночасье потерял душевный покой. Он был из тех, кто любит спать спокойно, а сегодня ночью ему это не удалось. Он все время просыпался, вспоминая, что сказала ему Люсия. Его распирало бешеное желание ударить ее, унизить, причинить ей боль… Но за этим стояло другое желание - неодолимая страсть к ее телу, которая нисколько не притупилась с годами, а, напротив, только еще больше распалялась от ее недоступности и холодного презрения.
        - Люсия, вчера ты меня оскорбила, оскорбила глубоко, когда заявила, что уходишь от меня к Грину. Я даже не знаю - понимаешь ли ты, что это будет значить для нас… для нас всех.
        - Да, я все понимаю. И никто не скорбит об этом больше, чем я сама.
        - Тогда тем более ты не можешь допустить этого. Не можешь своими руками разрушить наш дом, нашу жизнь, не говоря уж о том, как болезненно это скажется на детях.
        Люсия глубоко затянулась сигаретным дымом. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось слышать упреки из-за дочерей. Она посмотрела прямо в глаза мужу:
        - Гай, мы все это обсуждали вчера вечером. Тебе известно, что я не хочу навредить девочкам… и очень не хочу с ними расставаться, но после того, как ты узнал про нас с Чарльзом, развод стал неизбежен. Вчера, кстати, ты высказался на этот счет совершенно определенно. Ты сказал, что со мной свяжутся твои адвокаты, и не пожелал пойти мне навстречу в отношении детей.
        Гай старательно избегал ее взгляда, вдумчиво разглядывая свои ногти.
        - Вчера вечером я был расстроен. И у меня, согласись, были на то причины. Но я же тебе говорю - потом я все как следует обдумал и…
        - Что ты хочешь мне предложить, Гай?
        - Ну, в общем, я считаю, что развод - дело слишком громкое, вызовет много шуму, общественный резонанс, будет запятнано не только твое честное имя, но и моя репутация пострадает. Ведь никому неприятно признавать, что жена бросает его ради другого.
        Люсия посмотрела на мужа с презрением. Она знала этого человека как свои пять пальцев и прекрасно понимала, что его беспокоит - нет, не то, что он теряет ее, и даже не сочувствие к дочерям, нет, он просто боится, что пойдут разговоры… боится огласки, сплетен, дурной молвы. Ведь услышав о разводе, люди всегда начинают говорить: «А-а, она ушла от него, значит, с ним что-то не так, должно быть, у нее была на то причина» и тому подобное.
        - Я совершенно уверена, что твои друзья все поймут и проявят к тебе сочувствие.
        - И вполне оправданно!
        - Ты же не хочешь сказать, что готов смотреть сквозь пальцы… на мои отношения с Чарльзом?
        Гай снова нахмурился:
        - Нет, конечно. Я готов свернуть ему шею… впрочем, и тебе тоже.
        Люсия присела на край кровати, сгорбилась, поникла - она была совсем без сил.
        - Что толку об этом говорить, Гай? Я уже все решила, я же тебе еще вчера сказала. И мне на все наплевать, единственное, что меня тревожит, - это судьба моих дочерей.
        Гай мрачно покосился на нее. Белки глаз у него слегка пожелтели. Видимо, сегодня у него шалила печень.
        - Ну что ж, если тебе на самом деле так не хочется с ними расставаться, ты должна быть готова к капитуляции.
        Жена устало подняла на него глаза:
        - Чего ты от меня хочешь?
        Он подошел и сел рядом с ней на постель. Шея и лицо у него налились кровью. Люсия настороженно поерзала, не зная, чего от него ждать. Но к тому, что произошло дальше, она оказалась не готова. Он взял ее за руку и, потянув к себе, зашептал глухим от волнения голосом:
        - Люси, ты не должна меня бросать. Послушай, не делай этого! Я ведь тебе когда-то нравился. Мы с тобой уже столько лет вместе. Знаешь что, давай я все забуду про этого Грина, только перестань с ним встречаться. Возвращайся ко мне, прошу тебя… только по-настоящему… и мы начнем все сначала, а, Люси?
        Она чувствовала у себя на шее его горячее неровное дыхание. Он начал покрывать ее страстными поцелуями, говорил, что не может без нее жить, что сходит по ней с ума так же, как много лет назад, когда они только познакомились, твердил, что страшно ревнует ее к этому молодому парню, но пересилит себя, все забудет, если только она готова ему помочь. Теперь у них все будет хорошо. Они поедут куда-нибудь отдыхать, одни, без детей, у них будет второй медовый месяц. Он повезет ее, куда она только захочет.
        На мгновение Люсия замерла, не в силах ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь. Она была потрясена этим всплеском страсти и нежности. Этого она ожидала от Гая меньше всего - что он захочет с ней помириться после того, что выслушал вчера ночью. Его прикосновения казались ей омерзительными. Хотя она прожила с ним шестнадцать лет, он казался ей чужим, посторонним мужчиной, который пытается чуть ли не силой овладеть ею. Она вся без остатка, душой и телом, принадлежала Чарльзу Грину.
        - Перестань ко мне прикасаться, я не хочу… Не хочу! - в отчаянии закричала она.
        Гай смертельно побледнел, и страсть в его глазах погасла. Он был уверен, что Люсия раскается, бросится ему на шею, станет благодарить за великодушие, за то, что он дал ей шанс вернуться к прежней жизни. А вместо этого… Боже, какая неблагодарность! Какая вопиющая неблагодарность! Его тщеславие было уязвлено сверх всякой меры.
        - Прекрасно, - сказал он сдавленным от эмоций голосом. - Раз так, больше нам не о чем говорить.
        Люсия истерически расхохоталась.
        - Ты же пытался уговорить меня вернуться не потому, что любишь меня. Ты никого не любишь, кроме себя! Ты сделал это даже не ради детей, потому тебе и на них наплевать. Ты просто боишься того, что скажут люди - твои партнеры по бизнесу, приятели, их жены - или как в свете отнесутся к тому, что я от тебя ушла. Ты хочешь заполучить меня обратно как привычную вещь, украденную из твоего дома. Тебе не нужны, ни моя дружба, ни моя любовь, так ведь, Гай?
        - Я достаточно уже наслушался подобной чепухи вчера!
        Люсия поплотнее запахнула халат, глаза ее сверкали.
        - Ладно, докажи, что ты хороший отец! Я останусь с тобой - ради дочерей, но только если ты больше никогда не будешь приходить ко мне в спальню! Только на этом условии! Я согласна на компромисс. Ты отказываешься от близости со мной, а я отказываюсь от Чарльза! Мы квиты! Я готова вернуться, но не на твоих условиях - на равных!
        Минуту царило молчание. Люсия не отрываясь смотрела на мужа, ожидая его ответа, чувствуя, что вся ее жизнь зависит от того, что он сейчас скажет. Если он согласится на ее условие - прощай Чарльз, если же нет - ей придется распрощаться с детьми. Как бы ни обернулось дело, в любом случае сердце ее будет разбито.
        Наконец Гай откашлялся и заговорил:
        - Я нахожу непревзойденной наглостью с твоей стороны выставлять мне какие-либо условия в подобной ситуации, моя дражайшая Люси. И если ты считаешь, что нужна мне только в качестве украшения интерьера, то ты чертовски ошибаешься.
        Трагический момент миновал. Она поняла, что все кончено.
        - Так я и думала. Тебе дела нет ни до детей, ни до моих чувств. Ты как был тупым самодовольным собственником, так им и остался.
        Гай направился к двери.
        - Больше мне нечего тебе сказать, кроме того, что сегодня же ты уедешь из моего дома, а я свяжусь с тобой через адвокатов.



        Глава 4



1
        Миссис Флоренс Грин принадлежала к тем женщинам, которые ни за что не станут завтракать в постели, если только не больны. В свои шестьдесят четыре она оставалась по-прежнему энергичной и деятельной, у нее было множество различных интересов в жизни, и именно это, как она часто говорила Чарльзу, позволяло ей чувствовать себя молодой. Это и еще ее единственный, безоглядно обожаемый сын.
        Когда-то Флоренс точно так же относилась к его отцу Эдуарду. Она была еще довольно молодой женщиной, когда майор Грин скончался от ран во время Первой мировой войны. Он был прекрасным человеком и мужем, с которым у нее всегда сохранялись самые нежные отношения. Потеря подкосила ее, она так и не оправилась до конца от этого удара. Но Эдуард продолжал жить для нее в их сыне. Чарльз унаследовал все лучшее от отца. Внешностью он, правда, пошел больше в материнскую линию, но душевный склад у него был отцовский - то же непобедимое чувство юмора, миролюбивый нрав и незаурядный ум.
        Когда Чарльз уезжал за границу, он всегда писал оттуда матери, когда был в Лондоне, не забывал уделять ей время и часто водил куда-нибудь развеяться или приглашал на свои домашние вечеринки. Флоренс знала, что сын гордится ею. Она отлично сохранилась: стройная, как в юности, фигура, тонкая талия, белоснежно-седые волосы всегда аккуратно уложены. А глаза у нее были как у Чарльза - яркие, карие, веселые.
        Тем утром она закончила свой туалет и спустилась в столовую.
        Кейт, служанка, внесла и поставила на столик у стены поднос с завтраком, накрытый салфеткой, и серебряный антикварный кофейник.
        Через пять минут появился Чарльз. Флоренс с удивлением отметила, что сегодня мальчик какой-то задумчивый и печальный. Он показался ей бледнее обычного, что ее слегка встревожило. Конечно, в Лондоне стоит ужасная жара, а он много работает… Нет, определенно что-то случилось: он даже не подошел к ней, чтобы поцеловать в щеку, как у них было заведено, а сразу направился к подносу.
        - Сегодня на завтрак почки, дорогой, - весело сообщила Флоренс. - Как ты любишь.
        - Нет, спасибо, что-то я не хочу есть, - сказал Чарльз и сел за стол с одной только чашкой кофе.
        Миссис Грин приподняла бровь.
        - Печень пошаливает, милый? - спросила она с легкой улыбкой. - Ты вчера поздно вернулся. Может, рассольчику?
        Он сосредоточенно мешал ложечкой кофе в чашке.
        - Нет, все в порядке. Просто аппетит пропал.
        Мать не стала больше ни о чем спрашивать. Она знала - лучше подождать, пока он все расскажет сам.
        Наконец Чарльз поднял взгляд от чашки кофе.
        - Мне надо тебе кое-что сказать… Даже не знаю, с чего начать. Я так боюсь тебя расстроить…
        Сердце у миссис Грин застучало быстрее. На минуту ее охватила паника. Еще до того, как он произнес эти слова, она каким-то шестым чувством угадала, что здесь замешана женщина… Скоро что-то произойдет, скоро будет положен конец их мирной счастливой жизни, которой они наслаждались двадцать три года.
        - Что случилось, Чарльз? - спросила она тихо.
        - Я давно уже собирался тебе все рассказать, мама, - начал он. - Но раньше не мог, потому что дело касается не только меня. Собственно, еще и рассказывать было нечего, я не хотел раньше времени тебя волновать. Однако теперь обстоятельства изменились, и пора во всем признаться. Только прошу, не надо расстраиваться. Это для меня главное.
        Мать грустно улыбнулась, услышав наивную просьбу сына.
        - Милый мой, - сказала она, - мне кажется, мы с тобой всегда понимали друг друга, и надеюсь, это взаимопонимание не исчезнет. Если то, о чем идет речь, касается твоего счастья, все остальное для меня безразлично. Я расстроюсь, только если ты будешь несчастлив.
        Он подарил ей исполненный благодарности взгляд:
        - Мама, как это на тебя похоже! Только… Я со временем буду очень счастлив, но сначала мне предстоит пройти через некоторые трудности. И меня это не пугает, если только ты не станешь так переживать.
        Тут сердце у Флоренс Грин на мгновение замерло, а потом заколотилось пуще прежнего.
        - Может, все-таки расскажешь, в чем дело? - мягко попросила она.
        И он ей все рассказал, сидя в маленькой уютной столовой, где они столько раз вместе завтракали, беспечно болтая и обмениваясь милыми шутками.
        Да, Флоренс оказалась права - в его жизни появилась Женщина. Причем замужняя женщина. Это не могло ей присниться даже в самом страшном сне. Она так идеализировала своего сына, так верила в чистоту его помыслов, в его безупречную порядочность, что ей трудно было представить, что он полюбит женщину, которая принадлежит другому мужчине.
        Постепенно, слово за словом, перед ней раскрылась вся история отношений ее сына и Люсии Нортон: первая встреча в отеле в Сан-Морице, мгновенное чувство притяжения друг к другу, долгие месяцы борьбы и сомнений. Она узнала, как, наконец, любовь захватила их обоих и они не могли больше сопротивляться ей. И вот теперь жребий брошен. Эта женщина, Люсия Нортон, во всем призналась мужу и ушла от него. И сегодня она должна переехать к Чарльзу.
        - Ты же знаешь, мама, - продолжал он, - я старался тебе никогда не врать, и теперь ты понимаешь, почему я так долго скрывал от тебя эту историю. Я тогда еще не знал, согласится ли Люсия стать моей женой, и, пока она не приняла решения, не хотел тревожить тебя. Но я же тебя не обманывал, понимаешь?
        - Да, - ответила миссис Грин. - Да, конечно.
        - Тогда ты должна мне поверить - это не преходящее увлечение, не просто влюбленность… это очень серьезно. И Люсия относится ко мне так же. Она в своей жизни никого не любила, кроме меня, вышла за Гая Нортона еще совсем молоденькой и никогда не была с ним счастлива. Но она очень хорошая, правда, мама, можешь мне поверить! Она просто ангел, и кроме этого… то есть измены мужу, я уверен, она не сделала ни одного дурного поступка.
        Миссис Грин сидела неподвижно, сложив белые руки на коленях. Еда на тарелке оставалась нетронутой. Сердце матери разрывалось от боли… такой боли она не испытывала с того дня, как получила конверт из Военного комитета с сообщением о гибели отца Чарльза, ее любимого Эдуарда. Тогда для нее это означало конец жизни. Сейчас, казалось, она умирала во второй раз - как мать Чарльза. История, которую он поведал, прогремела для нее как гром с ясного неба, гром, сотрясший ее мирный дом, основы ее существования.
        Флоренс видела, что Чарльз по-настоящему любит эту женщину, иначе не позволил бы их отношениям зайти так далеко. Она даже готова была поверить, что эта миссис Нортон действительно так хороша, как говорил сын: умна, красива, благородна, добра… Действительно, в девятнадцать лет еще рано выходить замуж, особенно девушке утонченной и импульсивной, а жить с нелюбимым мужем - что может быть ужаснее! Сама Флоренс Грин не знала с мужем ничего, кроме безоблачного счастья, поэтому вполне могла пожалеть женщину, которая не обрела счастья в браке. Но присутствовал еще очень важный момент, который в корне менял дело. У нее были дети! Если бы у миссис Нортон не было детей - это еще полбеды, хотя сам по себе развод - дело неприятное, и миссис Грин его не одобряла. Но оставить двух маленьких дочек - сколько им?.. пятнадцать и одиннадцать, кажется, - это вызывало у нее такое возмущение, которое она не могла в себе преодолеть.
        Чарльз продолжал расточать хвалы Люсии и выражать ей всяческое сочувствие.
        - Я знаю, мама, ты полюбишь ее сразу же, как только увидишь! Ее нельзя не полюбить. Не бойся, она не из легкомысленных красавиц и не из прихоти оставила мужа и уходит ко мне. Кстати, и меркантильные соображения тут ни при чем - на самом деле Гай Нортон богаче меня. Но Люсия такая наивная, она еще верит в рай в шалаше. Она даже романтичнее, чем я, представляешь?
        Глаза миссис Грин округлились и наполнились ужасом.
        - Боже мой, - только и смогла произнести она, - боже мой. Я даже не знаю, что сказать. Если честно, для меня это удар. Ужасный удар. Я всегда так надеялась…
        - …что я женюсь на очаровательной юной девушке и пойду с ней к алтарю под звуки свадебного марша? - подхватил Чарльз. - Да, дорогая мама, знаю. Прости, что разочаровал тебя. Но я никогда не интересовался молодыми девушками. Меня от них одолевает зевота. На самом деле Люсия - единственная на свете женщина, которая мне нужна, просто так уж получилось, что она замужем.
        - Ты говоришь, ей тридцать пять? Она старше тебя, Чарльз.
        - Всего на три года! Этим можно пренебречь. А выглядит она на двадцать пять, когда у нее хорошее настроение и она счастлива. Хотя в последнее время она столько пережила, бедняжка. И все равно она похожа на ангела.
        Флоренс Грин нахмурилась. Она чувствовала, что уже начинает немного ревновать сына к незнакомке по имени Люсия. Ее стало раздражать то, что он через слово называет эту женщину «ангелом».
        Чарльз с тревогой наблюдал за матерью.
        - Значит, я тебя все-таки расстроил, да, мам? Боже, ну ты же знаешь, как ты мне дорога… Я так благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Мне страшно не хочется тебя огорчать. Но я знал, что так будет, я тебя предупреждал!
        Миссис Грин достала надушенный платок и поднесла к губам. В горле у нее пересохло, а в глазах подозрительно защипало.
        - Милый мой, - вздохнула она, - я знаю, сейчас другие времена, у молодежи другие представления, всякие новые идеи, и сегодня развод уже не так страшен, как бывало в наши дни. Но я уверена, что еще найдется достаточно людей, которые не разделяют такие передовые взгляды, и…
        - Мамуля, - перебил он, - я тоже не разделяю такие взгляды. И Люсия не разделяет. Нас с ней это очень и очень беспокоит, мы много раз это обсуждали, бесконечно, снова и снова, и не считаем развод легким или пустяковым делом. К тому же Люсии будет гораздо тяжелее все это пережить, чем мне. Но в наши просвещенные времена я все же считаю, что мы должны относиться к этому, как, например, в Америке - просто как к факту, объективной необходимости. Когда муж и жена не хотят больше жить вместе, они понимают, что развод - это совсем не преступление.
        - Но, мой милый, нельзя же нарушать священные брачные обеты…
        - А разве мужчина и женщина должны ради них до конца своих дней жить в постоянных ссорах, несчастливые, озлобленные?
        - Ну, не знаю, не знаю… - Миссис Грин глубоко вздохнула.
        Чарльз подошел и положил руки ей на плечи.
        - Прости, мам. Знаю, ты потрясена. Но поверь, для меня все это очень серьезно, так что остается лишь примириться с обстоятельствами. Я прошу у тебя совсем немного: познакомиться с Люсией и поддержать меня.
        - Не знаю, удастся ли мне это…
        - Мама, послушай, мы с тобой навсегда останемся близкими людьми. И потом, ты ведь знала, что в один прекрасный день я все-таки женюсь.
        Флоренс нервно сплетала и расплетала длинные аристократические пальцы. В этот момент она всей душой ненавидела Люсию Нортон. Но ее сын, ее любимый Чарльз, молил о поддержке. Она никогда не могла устоять перед его просьбами, даже когда он был еще маленьким. Сильный материнский инстинкт всегда подсказывал ей, что нужно поступать так, как будет лучше для ребенка.
        С видом мученицы она подняла на сына трагический взгляд, посмотрела в бледное, серьезное лицо и постаралась улыбнуться.
        - Я сделаю, как ты хочешь, Чарльз. Разумеется, я приму миссис Нортон, если она когда-нибудь станет твоей женой, - приму как родную дочь, но только ради тебя.
        Лицо молодого человека прояснилось, с его плеч словно упал тяжкий груз. Он наклонился и обнял мать с горячностью, которая одновременно и обидела, и утешила ее.
        - Ты просто ангел, мамочка! Я говорил Люсии, что ты все равно будешь на моей стороне, даже если тебе это не понравится. И я не ошибся! Благослови тебя Бог!
        Флоренс потрепала его по щеке и вышла из-за стола.
        - Так что, эта миссис Нортон… приедет сюда, к нам? - спросила она, не оборачиваясь. Перед глазами у нее плыло, ноги не слушались, пришлось опереться на спинку стула.
        - Мы с ней встречаемся за обедом, а потом я привезу ее сюда и познакомлю с тобой!
        - Хорошо, милый, я буду вас ждать.
        - У тебя были другие планы?
        - Я отложу их.
        Чарльз подошел к матери и снова порывисто обнял ее.
        - Мамочка, ты просто прелесть!
        Все еще не в силах смотреть ему в лицо - от страха, что не удержится и даст волю слезам, - она спросила:
        - И когда ты уезжаешь из дому, Чарльз?
        Он потянул себя за мочку уха, слегка задумавшись.
        - Наверное, сегодня. Я же не могу оставить Люсию одну.
        - А она не может пока поехать к своей матери?
        - Мать у нее вдова, инвалид, она живет с какой-то компаньонкой и почти не выходит из дому. К тому же Люсия разводится из-за меня, так что нам лучше не расставаться и держаться вместе. У ее матери, миссис Кромер, совсем маленькая квартирка в Хэмпстеде, и, я думаю, Люсии там будет неудобно.
        - Значит, вы с миссис Нортон намерены уехать немедленно?
        - Ну, в общем, да. И прошу тебя, дорогая, зови ее Люсия. Если бы ты только знала, как мне противно слышать эту фамилию - Нортон!
        - Хорошо, Люсия так Люсия, - послушно кивнула миссис Грин. - Довольно редкое имя, очень красивое.
        - Ты ведь понимаешь, что нам с ней лучше сейчас жить вместе, раз уж это дело станет достоянием гласности?
        - Не знаю, мне как-то не очень нравится, что вы будете жить вместе до свадьбы. Все-таки это грех, что ни говори…
        Слова матери впервые в жизни вызвали у Чарльза раздражение.
        - Дорогая, это же мещанство! - возмутился он. - Никакого греха тут нет. То есть да, я нарушаю закон тем, что увожу Люсию от мужа, но зачем притворяться и жить отдельно ради какого-то общественного мнения?
        - Делай, как считаешь нужным, сынок.
        Чарльз посмотрел на часы.
        - Господи, я на работу опаздываю! Надо бежать. Прошу тебя, не переживай слишком сильно, мама. Я буду часто к тебе приезжать, - пообещал он и добавил: - Если, конечно, ты захочешь меня видеть… - и так обезоруживающе улыбнулся, что миссис Грин, посмотрев на него, невольно улыбнулась в ответ. Она не могла устоять перед его улыбкой - мальчишеской, искренней и задорной, от которой он сразу делался таким юным…
        Пожилая женщина усилием воли поборола желание броситься сыну на шею, обнять и зарыдать у него на груди. Она не могла себе этого позволить - Чарльз ненавидел мелодраматические сцены, да и она тоже их не выносила.
        - Конечно, я всегда буду рада тебя видеть, дорогой, - сказала она дрогнувшим голосом.
        Он чмокнул ее в щеку:
        - Пока, мамуль, увидимся днем. Я приеду с Люсией примерно в половине третьего, не раньше.
        Флоренс смотрела на его высокую удаляющуюся фигуру сквозь пелену слез.
        - А как насчет сегодняшнего вечера, Чарльз? У нас будут гости…
        Он обернулся, уже у самой двери, и виновато улыбнулся:
        - Боюсь, вечером я не смогу.
        - Хочешь, чтобы Кейт собрала твои вещи?
        - Да, если успеет. Один чемодан - все, что она обычно укладывает, когда я уезжаю на неделю. А остальное я заберу потом.
        - Хорошо, - кивнула миссис Грин и прокашлялась. - Нам с тобой надо будет еще многое обсудить. Сейчас, конечно, не время, но когда-нибудь потом… ведь теперь наша жизнь изменится. Сейчас я не буду тебя задерживать, раз ты опаздываешь, но прежде чем ты от меня уедешь, нам непременно надо будет поговорить.
        - Ну конечно, поговорим. И он ушел.
        Прибежала Кейт, чтобы забрать поднос. Ровным, бесцветным голосом миссис Грин велела ей собрать вещи мистера Чарльза, но смотрела она при этом не на служанку. Сквозь тюлевые занавески мать следила за высокой фигурой сына, шагавшего по улице. Сердце у нее болело. Теперь, оставшись одна, она всем своим существом ощутила боль от удара, который постиг ее, и терпеть не было сил. Уже сегодня вечером Чарльз уедет от нее. Скоро все его вещи исчезнут из этого дома, и она станет такой же одинокой, как ее подруга Гертруда Маршалл, у которой не было ни мужа, ни детей. Флоренс всегда втайне жалела бедняжку Гертруду и всех несчастных старых дев, обреченных на одиночество, а теперь сама уподобится им.
        Миссис Грин вздрогнула от этой страшной мысли, хотя жаркое летнее солнце грело ее своими лучами. Она не сможет жить в этом доме одна, без Чарльза. Она продаст дом, а сама поедет к своей сестре-близняшке Бланш, которая живет на острове Уайт. Каждый год миссис Грин проводила там один летний месяц - у сестры и ее мужа Арнольда, бывшего преподавателя Оксфорда. У них был очаровательный домик в Сандауне. Флоренс и Бланш всегда были искренне привязаны друг к другу, к тому же Флоренс неплохо ладила с Арнольдом, который, хоть и стал к старости нудноват и болтлив, был довольно добродушным и в целом вполне сносным.
        Она сегодня же обо всем напишет Бланш и спросит, можно ли ей приехать. Как ей хотелось, чтобы в этот тревожный момент сестра была рядом! Хотя страшно даже подумать, что Бланш и Арнольд, глубоко религиозные люди, подумают о Чарльзе, своем единственном любимом племяннике, который собирается участвовать в бракоразводном процессе, а потом жениться на разведенной женщине!


2
        - Ты почти ничего не ела, дорогая. Выпей хотя бы кофе с бренди, я настаиваю! - В голосе Чарльза Грина звучала тревога.
        Люсия взяла его за руку и вымученно улыбнулась.
        - Ах, да ты уже начинаешь мне приказывать? - с притворной веселостью проворковала она.
        - Ну конечно, дорогая! Час назад, войдя в этот отель, ты перестала быть женой Нортона и стала моей, - заявил молодой человек.
        Вид у него при этом был такой счастливый, он так этим гордился, что у Люсии сразу отлегло от сердца. Она очень нуждалась в утешении. Ей не хотелось признаваться в этом Чарльзу, но она пережила самое страшное утро за всю жизнь.
        Они сидели в вестибюле отеля «Лэнгхем», за столиком в тихом уголке. Люсия действительно почти ничего не съела - в таком состоянии ей кусок в горло не лез. Поэтому, хотя она редко позволяла себе даже бокал вина за обедом, сейчас согласилась на предложенный Чарльзом бренди - ей, как никогда, нужно было взбодриться и подкрепить силы.
        Она томно откинулась на спинку кресла, стараясь ни о чем не думать, отбросить все воспоминания о прежней жизни. Ах, если бы можно было просто стереть прошлое из памяти, предать забвению, как будто его никогда не существовало!
        Чарльз смотрел на нее и думал о том, какая она красивая и необыкновенная. Бедняжка! Она была бледна, под глазами залегли глубокие тени. Она ничего не рассказала ему о прощании с Нортоном, но он по ее виду догадывался, что сцена была не из приятных. То, что ее муж не согласился развестись с ней иначе, как через суд, и не хотел отдавать детей, его ничуть не удивило. Он и не ожидал от этого надутого индюка такого великодушия.
        На самом деле в этот момент Чарльз не мог думать ни о чем, кроме того, что Люсия наконец - боже, наконец-то! - принадлежит ему. Ликование горячей волной смыло все чувства. Она разбила свои оковы, пришла к нему, и от этой мысли у него радостно трепетало сердце, он был благодарен ей за это свидетельство любви и доверия. Ведь он прекрасно понимал, чего ей стоило оставить двух обожаемых дочерей.
        Что ж, он уже сотни раз говорил ей, что сделает все, чтобы она никогда не пожалела об этом.
        Чарльз с нетерпением ждал момента, когда сможет привезти возлюбленную в свой дом и познакомить с матерью. Той достаточно будет один лишь раз взглянуть на Люсию - и она мгновенно поймет, почему ее сын решился на такой важный шаг в жизни. Несмотря на бледность и усталый вид, Люсия выглядела великолепно и изысканно в прекрасно сшитом черном костюме, который ловко облегал ее высокую, стройную фигуру. Через плечо у нее была переброшена темно-синяя меховая накидка из лисьих хвостов. Голову венчала крошечная шляпка с белыми цветами, слегка сдвинутая на одну бровь.
        Чарльз быстро наклонился и поцеловал ее тонкие нервные пальцы.
        - Дорогая, дорогая моя! Я так счастлив. Я даже не могу поверить, что сегодня вечером нам уже не придется расставаться. Больше не надо тайком пробираться в квартиру Джимми и выходить оттуда украдкой. Сегодня мы впервые будем с тобой вместе, как муж и жена!
        От этих слов на щеках женщины вспыхнул румянец, а глаза засияли.
        - Да, я знаю! Это будет волшебно!
        - Ты уже решила, куда хочешь поехать?
        - Куда угодно, лишь бы подальше от города, и… чтобы не было реки.
        - Я тебя понимаю, дорогая.
        Он выпустил ее руку и, пока прикуривал сигарету, думал, где им можно было бы остановиться. Теперь им не нужно скрываться и бояться, что их увидят вместе. Скоро их «секрет» станет всем известен, об этом узнают друзья и родственники, сегодня утром он рассказал обо всем матери, так что терять им нечего. Но не стоит уезжать далеко от Лондона - ему надо каждый день успевать на работу. Сейчас он никак не мог взять отпуск - дела в издательстве этого не позволяли. Но все равно он был счастлив. Ему невероятно льстило то, что эта красивая женщина, которая сейчас сидит рядом, ради него готова отказаться от всего - семьи, детей, роскошной жизни. И он не чувствовал за собой никакой вины. Этот сварливый осел Нортон заслужил, чтобы она его бросила, а что касается дочерей - что ж, она вернет их потом, когда они подрастут.
        Люсия думала о том же. Последние четыре часа тянулись для нее как четыре недели. В девять утра она уехала на машине из дома с одним чемоданом, попросив Элизабет собрать остальные вещи и переслать ей по почте. Она ни с кем не попрощалась, кроме гувернантки, да и с той обменялась лишь парой слов. Потом Элизабет расскажет детям, что маму срочно вызвали к бабушке, потому что та заболела. А потом кто-нибудь - Гай или Элизабет - сообщат им, что на самом деле мама больше не вернется.
        Каждый раз, когда Люсия вспоминала Гая, ее переполняли горечь и отвращение. Она вздрагивала всем телом при воспоминании о том, как он пытался навязать ей свою любовь тогда, в спальне, как пытался восстановить былую власть, заманить в клетку, шантажировал детьми… Она никогда, ни за что не простит ему этого! Она была огорчена, но у нее тоже не было к нему жалости… жалость она испытывала только к Барбаре и Джейн… ну, может быть, немного жалела себя, потому что ей было трудно расставаться с девочками. Трудно, даже несмотря на то, что она любила Чарльза всем сердцем. Но, как она сказала перед отъездом Элизабет, есть два вида любви - любовь к мужчине и любовь к ребенку. Они равны друг другу по силе и глубине, обе одинаково важны для женщины, и лишить ее одной из них - означает попрать ее самые исконные права.
        Люсия жестоко страдала все время, пока ехала из Марлоу в Лондон. Кроме того, ей еще предстояло рассказать обо всем матери.
        Как она и ожидала, миссис Кромер восприняла новость спокойно. С годами ей стало ясно, что она совершила ошибку, отдав дочь за Гая Нортона. Зять почти не обращал на нее внимания. Старушки наводили на него тоску, и он частенько обижал тещу или выказывал неуважение.
        В последние десять лет недолгие периоды улучшения здоровья сменялись у Вайолетт Кромер неделями недомогания, и болезнь постепенно подтачивала ее силы. Она почти безвыходно сидела дома вместе со своей компаньонкой, мисс Аткинс, которая самоотверженно ухаживала за ней.
        Люсия была очень признательна мисс Аткинс за ее преданность и терпение. А тем утром она даже не знала, как выразить благодарность своей доброй мамочке, которая выслушала ее рассказ с полным пониманием.
        Миссис Кромер слегка всплакнула при упоминании о разводе и громком судебном процессе, но укрепила дочь в ее решении бросить мужа. Она считала зятя грубияном и невежей и сказала, что Люсия и так слишком долго с ним мучилась. Впрочем, несмотря на это, пожилая дама засомневалась, прилично ли Люсии жить с другим мужчиной. Дочь попыталась уверить ее, что Чарльз - полная противоположность Гаю и с ним у нее будет подлинный брак, единство душ.
        В общем и целом для Люсии утро выдалось не очень веселым и довольно утомительным, потому что от матери ей пришлось еще ехать в нотариальную контору, чтобы проконсультироваться по некоторым юридическим вопросам.
        По старой памяти она отправилась к адвокатам, которые вели когда-то дела ее отца. Они до сих пор исправно выплачивали Люсии ежегодные проценты с капитала, который она унаследовала, а также вычитали с него налоги и оформляли все документы.
        Мистер Дагдейл, владелец конторы, был уже пожилым человеком и редко появлялся на работе, поэтому Люсию принял его сын, Джон. Этот высокий белокурый юноша, казалось, готов был пялиться не отрываясь на красивую молодую женщину, которая тем временем принялась рассказывать, что ушла от мужа и хочет узнать, как предъявить ему уведомление о разводе. Увидев на его мальчишеском лице щенячий восторг, Люсия чуть не рассмеялась, забыв на мгновение обо всех своих бедах.
        Опомнившись, Джон, немного заикаясь, пробормотал несколько сочувственных слов, потом зарделся до корней волос и поспешил поздравить с принятым решением, окончательно смутился и, приняв очень деловой вид, выложил ей все, что она хотела узнать.
        Люсия сообщила ему имя адвоката Гая. Джон заверил ее, что свяжется с ним немедленно. В доказательство близости Люсия и Чарльз должны предоставить счет за номер в отеле, а он, Дагдейл, позаботится о том, чтобы противная сторона его получила без задержек.
        Когда Люсия спросила, как долго может затянуться дело, молодой адвокат ответил, что разбирательство в суде займет от девяти месяцев до года. Сейчас все суды закрыты на каникулы. К слушанию накопилось огромное количество дел о разводе, и еще сотни таких дел остались с предыдущей сессии, так что обещать он ничего не может, но в любом случае кто-то - он сам или его отец - свяжется с адвокатами мистера Нортона и попросит их предоставить все материалы как можно скорее.
        Вот и все, что ей удалось выяснить. Когда позднее она рассказала об этом Чарльзу, тот вздохнул: «Ну что поделаешь, дорогая… Знаешь, пусть Дагдейлы представляют и мои интересы в суде, и чем скорее все это кончится, тем лучше. Если все пойдет хорошо, к весне мы сможем пожениться».
        Люсии показалось, что это будет еще очень не скоро. Долгие месяцы ожидания наверняка окажутся нелегкими. Они с Чарльзом превратятся в изгнанников, потому что до тех пор, пока официально не поженятся, не смогут видеться с друзьями и появляться в свете, а главное, она не сможет видеть детей. Боже, как невыносимо знать, что она не увидит Барбару и Джейн долгие девять месяцев!
        За обедом Люсия не переставала думать о том, что сейчас происходит у нее в доме. Она представляла себе, как Элизабет ведет девочек на пикник к реке. День они проведут весело, будут смеяться и купаться, но к вечеру загрустят, потому что мамы не окажется рядом…
        Она пыталась вообразить, что будет, когда им скажут, что они ее больше не увидят, по крайней мере в ближайшее время. И если Гай захочет очернить ее в глазах дочерей и заявит, что мать «предала их», Барбара вполне может принять сторону отца, а вот Джейн… маленькая толстушка Джейн станет по ней скучать, будет плакать… Тут у самой Люсии на глаза навернулись слезы, и она постаралась поскорее отогнать эту мысль.
        Выйдя из адвокатской конторы, она наспех поболтала со своей лучшей подругой Барбарой Грей, актрисой, в честь которой назвала старшую дочь. Мисс Грей была крестной матерью ее Барбары, они дружили еще с тех пор, когда Люсия училась в Королевской академии драматического искусства.
        Барбаре-старшей удалась артистическая карьера, сейчас она уже играла ведущие роли в самых шумных лондонских постановках, а за последнюю работу в театре ее стали называть в прессе одной из самых выдающихся английских актрис.
        Люсия души не чаяла в Барбаре, и, когда та приезжала к ним в поместье на выходные, они очень славно проводили время все вместе, если, конечно, дом не был наводнен приятелями Гая - любителями гольфа.
        Хотя женщины были близкими подругами, характеры у них сильно отличались, и каждая могла дать другой то, чего ей недоставало. Люсия была нежная, мягкая, эмоциональная. Барбара, напротив, жесткая, уверенная, практичная; мощный темперамент, необходимый хорошей актрисе, сочетался в ней со стальной волей и твердостью, доходящей почти до непреклонности, без которой невозможно добиться успеха в этом мире. «Если ты будешь слишком уступчивой, люди начнут тебя использовать, - частенько говорила она Люсии. - Вместо этого ты сама должна иметь твердую волю и использовать их».
        Барбаре никогда не нравился муж подруги, хотя она умела с ним ладить. Умная, очаровательная, искушенная в делах житейских, она знала, как найти подход к мужчинам, а Гай был очень податлив на лесть. Но ей не нравилось, что он так самовластно присвоил себе Люсию и ничего ей не разрешал. Она всегда говорила, что Люсия ему «поддалась» и слишком многое позволяет.
        Сама Барбара за всю жизнь «поддалась» только одному кавалеру. Это было в юности, когда она начинала карьеру на подмостках. Тот человек ее бросил, и с тех пор у Барбары накопилась целая коллекция бурных романов, причем она всегда зорко следила, чтобы ее любили сильнее и отдавали больше, чем брали.
        Сегодня она прибежала с репетиции специально, чтобы встретиться с Люсией после ее отчаянного телефонного звонка. Узнав обо всем, что случилось, она полностью одобрила поведение подруги.
        - Я всегда знала, что рано или поздно Гай тебя потеряет. Ты была к нему слишком добра - совсем его разбаловала, и давно пора это прекратить, - заявила она. - Благословляю тебя - наслаждайся свободой и ни о чем не переживай… А твой Чарльз мне нравится… Помнишь, когда ты нас познакомила, я еще сказала, что в такого мужчину и сама не прочь запустить коготки. Так что будьте счастливы, и давай за это выпьем!
        Они выпили, и Люсия немного развеселилась. Впрочем, вскоре Барбара посерьезнела и, глядя на подругу красивыми, проницательными глазами, принялась давать очень дельные советы.
        - Теперь главное для тебя, - говорила она чарующим, хрипловатым голосом, который сводил с ума публику от Лондона до Нью-Йорка, - чтобы проблема с детьми не отравила тебе жизнь.
        Люсия призналась, что для нее это самый больной вопрос. Тут сочувствие Барбары иссякло.
        - Ты, конечно, скажешь, что я бесчувственная и все такое, но раз уж ты решила порвать с Гаем, наверняка понимала, что это будет означать расставание с детьми. Так что теперь нет смысла сидеть и горевать по этому поводу. Невозможно обойтись без потерь. А если ты станешь убиваться и каждый день рыдать из-за детей, это будет только раздражать Чарльза. Да, да, я знаю, он в тебя без ума влюблен и полон сочувствия. Но не забывай: все мужчины одинаковы, и твой чудесный Чарльз такой же, как и остальные. Первый восторг от того, что вы вместе, скоро пройдет, страсти улягутся, и тогда тебе придется быть очень внимательной и крайне осторожной, чтобы не потерять его. Если ты начнешь бродить по дому как привидение, с красным носом и опухшими от слез веками и причитать «Ах, бедные мои малютки, на кого ж я вас покинула», ему это не понравится. Это лишь оттолкнет его от тебя. Не надо пугаться! Я тебя просто предупреждаю. Я понимаю, что ты переживаешь. Конечно, ужасно, что Гай не согласился отдать тебе дочерей. Но я человек практичный и считаю, что тебе даже лучше начать совместную жизнь с Чарльзом без детей - ты
ведь была матерью пятнадцать лет, а он вел холостяцкую жизнь. Так что будь умницей, моя милая, крепись, ни в чем не сомневайся и не переставай улыбаться.
        Люсия часто потом вспоминала эти слова. Уже не в первый раз она позавидовала здравому смыслу и железному характеру подруги. Конечно, сама она не могла так просто избавиться от эмоций, к тому же Барбара, у которой не было детей, не вполне понимала, что значит для Люсии разлука с ее милыми крошками, однако Люсия оценила ее совет, потому что он был очень мудрым.
        Поэтому за обедом с Чарльзом она избегала опасной темы. Выпила бренди, выкурила две сигареты и ловко уводила разговор в сторону всякий раз, когда он приближался к критической точке, не упоминала имени мужа и старалась не думать о своих девочках.
        Когда они ехали в машине по дороге в Челси, Люсия снова была прежней - той самой веселой и очаровательной светской красавицей, которую Чарльз встретил в отеле в Сан-Морице и которую боготворил.
        Они уже все обсудили. Молодой человек решил, что сразу после встречи с его матерью они поедут в Тенбридж, деревушку в графстве Кент. Там есть старинная гостиница, где Чарльз часто обедал со своим дядей, приезжавшим в те края поохотиться. Это очаровательное местечко, владеет им отставной морской офицер вместе с женой. Кормят там превосходно, пейзажи великолепны, а в лесу сейчас сказочно хорошо. Как только они приедут к нему домой, он оставит Люсию поговорить с матерью, а сам пойдет звонить лейтенанту Виллету, тому самому владельцу гостиницы, и спросит, можно ли снять у них номер.
        - Поживем там недельку, - предложил Чарльз, немного отдышавшись после того, как разрекламировал Тенбридж. - Это будет что-то вроде нашего медового месяца, хотя, к сожалению, я не смогу проводить с тобой все дни напролет - мне придется ездить на работу. А потом ты присмотришь нам какой-нибудь коттедж, хорошо? Нам же нужен собственный дом!
        Люсия не возражала. Приятно будет пожить недельку в Тенбридже, хотя вообще-то она терпеть не могла гостиницы, так же как и Чарльз.
        Уже через несколько минут, не без сердечного трепета, она входила в дом Чарльза, чтобы впервые встретиться лицом к лицу с его матерью.


3
        Флоренс Грин была потрясена. Первое впечатление от женщины, которую выбрал ее сын и которая, как она считала, собиралась разрушить его жизнь, поразило пожилую леди до глубины души: Люсия Нортон действительно отличалась красотой и благородством. Миссис Грин мгновенно пришла к выводу, что эта высокая, стройная дама в изысканном черном костюме - не из дешевых соблазнительниц, которые сбивают с пути молодых людей и используют их в своих корыстных интересах. На самом деле Люсия Нортон вполне соответствовала описанию Чарлза. «Да, надо признать, у мальчика есть вкус и он разбирается в людях», - с материнской гордостью подумала Флоренс. Несмотря на то, что в целом положение было крайне неприятным, она, тем не менее поняла, что ей не придется стыдиться своей невестки.
        В просторную гостиную, располагавшуюся вдоль всего фронтона первого этажа, Люсия вступила с королевским достоинством, одной рукой опираясь на руку Чарльза, в другой держа сумочку и перчатки. Но глаза ее, как заметила Флоренс Грин, окинув гостью долгим внимательным взглядом, больше походили на глаза не гордой женщины, а несчастной девочки - наивной, романтичной девчушки, которую сильно обидели. Это были яркие, лучистые, очень выразительные глаза, и в сочетании с сочными, пухлыми губами они производили неотразимое впечатление - это Флоренс вынуждена была признать. Она собиралась держаться холодно и с достоинством - хотела дать понять этой миссис Нортон, что не одобряет сложившегося положения, но ради своего дорогого мальчика готова принять у себя его избранницу. Она намеревалась отдать долг вежливости, не более, но вместо того, сама не понимая, как это получилось, порывисто взяла Люсию за обе руки и крепко сжала их.
        - Так вы и есть моя будущая невестка?
        Люсия ответила чуть охрипшим голосом:
        - О, очень мило, что вы уже рассматриваете меня в этом качестве. Я очень благодарна, что вы согласились меня принять… Признаться, я боялась, что вы будете шокированы и рассержены, и…
        Флоренс Грин отступила на шаг и вздохнула.
        - Что ж, от шока я, кажется, уже оправилась. В конце концов, новость мне преподнесли за завтраком, а я успела пообедать с тех пор, так что у меня было время прийти в себя и примириться.
        Люсия посмотрела в проницательные карие глаза пожилой дамы и отметила, что у нее такое же очаровательное чувство юмора, как у Чарльза, чье остроумие служило отличным подспорьем в самой сложной ситуации. И миссис Грин сразу показалась ей очень человечной и простой в общении.
        - Но вы наверняка еще сердитесь, - сказала Люсия с легкой улыбкой, за которой чувствовалась крайняя нервозность. Сняв меховую накидку, она перекинула ее через ручку кресла и оглядела комнату. Обстановка ей понравилась.
        - Прошу вас, присаживайтесь, - предложила миссис Грин. - Хотите кофе с бисквитами?
        - Нет, мам, спасибо, мы уже подкрепились в ресторане, - вмешался Чарльз, которого тоже охватило легкое чувство неловкости и волнения - ведь только что состоялось знакомство двух женщин, в равной степени дорогих его сердцу. Это был невыносимо опасный момент, но ему показалось, что все прошло хорошо.
        Извинившись, он направился к выходу, чтобы позвонить в гостиницу в Тенбридже, но прежде чем уйти, наклонился и поцеловал руку Люсии.
        - Мама, смотри не обижай моего ангела, - шутливо бросил он, - сегодня у нее был очень тяжелый день, а она такая славная!
        Оставшись наедине с миссис Грин, Люсия почувствовала, что на глазах у нее выступают слезы. Она опустилась в кресло и рукой, которую только что поцеловал Чарльз, коснулась лба. Действительно, у нее выдался очень тяжелый день, а в довершение ко всему она не спала почти всю ночь, была измучена и теперь едва сдерживалась, чтобы не зарыдать.
        - Не хотите ли снять шляпку, дорогая? - предложила пожилая дама.
        Люсия сняла шляпку. Миссис Грин посмотрела на ее гладко причесанную темноволосую головку и подумала, что на вид этой женщине не дашь больше тридцати. Трудно было поверить, что у нее пятнадцатилетняя дочь.
        Мысль о детях Люсии снова повергла миссис Грин в ужас, который она испытала во время разговора с Чарльзом.
        - А может быть, подниметесь ко мне и приляжете ненадолго? Я принесу вам аспирина, - сказала она, подумав.
        Люсия подняла на нее взгляд и улыбнулась, хотя глаза оставались тревожными и в них стояли слезы.
        - Нет, нет, что вы! Я просто немного устала, вот и все. Вы позволите закурить?
        - Конечно, дорогая.
        Люсия открыла маленький золотой портсигар и сначала протянула его матери Чарльза.
        - Не желаете?
        - Да, пожалуй.
        Люсия откинулась на спинку кресла и посмотрела на пожилую даму, сидевшую напротив нее. Как они с Чарльзом похожи! Те же живые карие глаза… квадратный подбородок… цепкий взгляд. Ей хотелось полюбить мать Чарльза и заслужить ее любовь.
        И вдруг, сама не заметив как, она начала рассказывать миссис Грин обо всем - слова хлынули потоком, их невозможно было остановить:
        - Я так люблю Чарльза! Мне страшно подумать, что я могу причинить ему неприятности или огорчение… или вам… О, прошу вас, постарайтесь меня понять, мы не можем жить друг без друга! Мы несколько раз пытались расстаться, но не вынесли разлуки. Да, да, я знаю, в таких случаях считается, что последнее слово остается за женщиной. Да, наверное, будь я посильнее духом, сумела бы прогнать Чарльза, но… я не смогла этого сделать. Жизнь без него стала бы невыносимой. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть за это, и, умоляю, не думайте дурного о вашем сыне из-за того, что все так получилось. Чарльз вас обожает - он так переживал, что из-за меня принесет в вашу жизнь скорбь.
        Флоренс Грин сидела молча, глядя на дым от сигареты. Она испытывала самые противоречивые эмоции, никак не могла преодолеть чувство неприязни, все еще страдала от укола ревности, вызванного известием о том, что Чарльз уходит из дома. Для нее это была страшная потеря. Кроме того, ее беспокоило, что сын будет втянут в судебное разбирательство. Развод, публичная огласка, толки и пересуды - боже, как все это неприятно!
        Однако Люсия успела покорить ее сердце - и скорее благодаря этому искреннему, идущему из самых глубин души признанию, нежели красотой и шармом.
        - Что вы, Люсия, мне не за что вас ненавидеть, - искренне сказала миссис Грин. - Тем более, что вы - избранница моего сына. Напротив, я весьма расположена к вам. А что касается Чарльза… он всегда был таким славным мальчиком, прекрасным сыном… После смерти его отца я только им и жила. Теперь я его теряю, и для меня это, не скрою, сильное потрясение.
        - Как я вас понимаю! Мне очень жаль…
        - Тут не о чем жалеть - главное, чтобы вы действительно сделали его счастливым. Конечно, развод приводит меня в ужас, но лучше уж Чарльзу пройти через этот кошмар, жениться на вас и стать счастливым, чем попасться на удочку какой-нибудь молоденькой девицы, которая заставит его страдать. Но позвольте мне быть откровенной до конца, раз уж мы говорим начистоту. Поймите меня правильно, мне не хотелось бы, чтобы в это дело были замешаны дети…
        Люсия покраснела до корней волос. Миссис Грин наблюдала, как пунцовый румянец сошел, сменившись смертельной бледностью. Она сразу поняла, что удар пришелся по больному месту.
        - Если бы вы знали, - произнесла Люсия глухим, сдавленным голосом, - как мне тяжело! Это самое страшное. Я всегда так любила моих девочек, отдавала им всю себя, а теперь мне хочется, чтобы их вообще не было на свете! Представляете? Просто ужасно, когда имеешь детей от нелюбимого мужа. Вы не знаете, что мне пришлось пережить. Мне так не хочется, чтобы они пострадали из-за меня. Но я не могла принести себя в жертву и остаться ради них с Гаем, просто не могла. Любовь к Чарльзу оказалась сильнее.
        Остатки антипатии, которую Флоренс Грин питала к Люсии, мгновенно испарились, когда она услышала эти исполненные муки слова. Она видела за ними живую боль, мучительный выбор этой женщины. Бедная, бедная - так любить своих детей и при этом испытывать такую непримиримую ненависть к их отцу, что приходится его бросить и уйти к другому! На мгновение Флоренс Грин освободилась от всех своих предрассудков, религиозных, внушенных с детства взглядов и задалась вопросом: а можно ли ожидать от женщины, что она способна выдержать такое испытание? Это должно быть убийственно, это иссушает душу, отравляет всю жизнь. Какой страшный выбор: любовник или родные дети!
        - Расскажите мне о муже и дочках, - мягко попросила она. - И не думайте, что я вам не сочувствую. Просто раньше мне никогда не приходилось сталкиваться с такой ситуацией. Я всегда считала, что женщина, ни при каких обстоятельствах не имеет права нарушать брачные обеты и бросать детей.
        Люсия прошептала:
        - О, прошу вас, не говорите так - я их не бросаю. Это немыслимо. Мне невыносимо думать, что я «бросаю» Джейн и Барбару…
        - Простите, милочка. Я не хотела вас обидеть. Пожалуйста, расскажите мне о них.
        Когда Чарльз вернулся в гостиную, он застал Люсию в слезах, миссис Грин стояла рядом с ней, обнимая ее вздрагивающие плечи.
        Потрясенный, Чарльз кинулся через всю комнату к Люсии.
        - Оставь ее пока в покое, милый, она сейчас успокоится. Ей просто нужно побыть одной. - Флоренс взяла сына под руку, потянула его в холл и плотно закрыла за ними дверь гостиной.
        Стоя перед дверью, в темном прохладном коридоре, Чарльз заметил, как у матери на глазах тоже блеснули слезы.
        - Господи! - воскликнул он. - Что у вас тут происходит?
        Она повела его вниз, в столовую.
        - Мы с твоей Люсией о многом успели поговорить. Она рассказывала мне о своей жизни с мужем, про детей и не могла сдержать слез. Чарльз, у нее очень нежное сердце. Я теперь вижу, что для нее это было невероятно тяжело - уйти из семьи, оставив маленьких дочерей.
        Чарльз сунул руки в карманы и хмуро посмотрел на мать:
        - Мама, как будто я сам этого не знаю! Но теперь ты понимаешь, какая она славная и почему я ее так люблю. Она очень нежная, добрая, великодушная. Она совершенно не может справиться с такой сложной ситуацией, в которой оказалась. Ей это просто не под силу.
        - Да, согласна.
        - Я так рад, что ты с ней поговорила, мама!
        - Я тоже рада, сынок. Теперь ситуация стала мне чуть яснее.
        - Значит, ты ее не винишь?
        - Ох, Чарльз, я все-таки не могу одобрить развод! Уволь! Я остаюсь при своих принципах. И в силу этих принципов все равно считаю, что она должна была пересилить себя, остаться с мужем, а связь с тобой порвать, как незаконную и порочную. Хотя, с другой стороны, я не представляю, как она могла это сделать - по крайней мере, если верить всему, что она мне рассказала про мужа.
        - Да, про мужа - чистая правда. Он довел ее до полного отчаяния. Она столько лет мирилась с унижением, была несчастна, и все ради детей и из чувства долга. И если бы мы с ней не встретились, она до сих пор мучилась бы. Я очень рад, что увез ее прежде, чем она совсем сломалась.
        Миссис Грин покачала головой:
        - Все равно, милый, то, что вы совершили, - ужасно неприлично.
        - Но, мама, другого пути у нас не было! Мы должны были это сделать.
        - Да, наверное, - сдалась наконец миссис Грин.
        - Она ведь тебе понравилась, правда?
        - О, ее просто нельзя не полюбить, мой дорогой.
        Он вздохнул с облегчением:
        - Ну что ж, вот и славно. Вы обе мне очень дороги.
        - Все равно меня не радует, что тебе придется участвовать в судебном процессе.
        - Но ты должна теперь признать, что это неизбежно.
        - Да, милый, - кивнула миссис Грин.
        Мысль о скандальном судебном процессе уже не пугала ее так, как раньше. Она понимала, что это неизбежно и что через это придется пройти. Но единственное, что не давало ей покоя, - судьба маленьких девочек. Она никак не могла смириться с тем, что ее Чарльз, ее славный мальчик, увел из семьи мать двоих детей, но все равно твердо решила встать на его сторону и защищать влюбленных до конца.
        Поэтому, уезжая из дома миссис Грин, Чарльз и Люсия знали, что приобрели в ее лице надежную союзницу. Молодой человек был очень доволен, горд и счастлив: мама в очередной раз доказала свою преданность и мудрость. Люсия тоже была благодарна и утешена.
        - Я могу обещать вам только одно - что всегда буду любить Чарльза и постараюсь сделать его счастливым, - сказала она на прощание.
        Флоренс Грин наклонилась и поцеловала Люсию в бледную щеку.
        - Я в этом не сомневаюсь, милая. Желаю вам обоим счастья.
        Чарльз подошел и обнял мать.
        - Мамочка, ты просто прелесть. Я не забуду этого до конца жизни.
        Тут взор Флоренс затуманился, хотя плакала она редко.
        - Береги себя, мальчик мой. Позвони мне как-нибудь… к тете Бланш. Не забудешь?
        - Буду звонить каждый вечер, мам, еще надоем! - улыбнулся он и обнял Люсию за плечи. Она тоже улыбалась, снова довольная и спокойная, хотя лицо у нее было еще очень бледным, а глаза - красными от недавних слез.
        Через несколько минут они уже ехали в машине Люсии по шоссе, ведущему к Тенбриджу.
        За рулем сидел Чарльз. Люсия была так обессилена, что он не позволил ей вести машину. Она сама рада была передать руль в надежные мужские руки и сидела рядом с ним, погрузившись в состояние, близкое к прострации. Молча глядя на мелькавшие за окном пейзажи, она старалась забыть водоворот событий и эмоций, которые остались в прошлом.
        Ей хотелось забыть обо всем на свете и думать только о Чарльзе и об их бесконечной любви - ведь это был первый день их совместной жизни. Что бы ни ждало их в дальнейшем, они все переживут вместе. «Мы пойдем вперед, держась за руки, - думала она, - и тогда нам ничего не будет страшно, мы все выдержим, все перенесем». Она вычеркнула Гая из своей жизни, когда уехала сегодня утром из его дома. Теперь наступила эпоха Чарльза… Чарльза и Люсии.
        Пока все шло хорошо. Миссис Грин была мила, как ангел, проявила столько сочувствия и понимания - Люсия на это даже не надеялась. Она скорее ждала от матери Чарльза осуждения, суровости. А вместо этого встретила неожиданную сердечность, совершенно искреннюю - она это видела.
        Как только они выехали за город, Чарльз откинул верх машины. Люсия сняла пальто, шляпку и позволила ветру играть волосами, обдувать лицо и воспаленные от слез веки.
        Она начинала постепенно приходить в себя. Спокойная, с чувством защищенности и уверенности в будущем, она сидела рядом с мужчиной, которого обожала и который беззаветно любил ее.
        - Так хорошо знать, что эти тяжелые шесть месяцев позади, с прежней жизнью покончено и мы вместе, правда, Чарльз?
        Он положил руку ей на колено.
        - Мне кажется, это сон, дорогая. Еще вчера в это же время я сходил с ума от беспокойства, не зная, что происходит у тебя дома, хотел даже примчаться в Марлоу, чтобы украдкой встретиться с тобой в гостинице.
        - Да, а я думала о том, как бы все устроить, не уходя из семьи, - призналась Люсия. - А теперь… теперь нас уже ничто не может разлучить.
        - Только смерть, моя радость.
        - Столько всего случилось со вчерашнего вечера, как будто прошел целый год.
        - И очень хорошо, что тебе так кажется. Пусть твое прошлое отойдет как можно дальше, на задворки памяти. Помни только о том, что ты теперь моя жена, почти законная… Миссис Чарльз Грин, начиная с сегодняшней ночи и до конца жизни. И знай, что я люблю тебя больше жизни!
        Она накрыла рукой его ладонь и чуть пожала ее. Взглянула ему в глаза, и он ответил ей быстрым, полным желания взглядом, потом снова отвернулся, сосредоточив внимание на залитой солнцем дороге.
        - Какое счастье - не надо больше украдкой встречаться, спешить, оглядываться, бежать на квартиру Джимми, как преступники, которых в любой момент могут поймать с поличным… О, Чарльз, ты не представляешь, как все это отравляло наши свидания!
        - Да, мне тоже это не нравилось, Люсия. Я рад, что все так разрешилось. Сегодня мы с тобой будем вместе, и пусть хоть весь свет знает об этом - мне дела нет. А как только Нортон даст развод, мы сможем пожениться.
        Некоторое время Люсия сидела молча, закрыв глаза и подставив лицо теплому летнему солнцу, крепко держа Чарльза за руку. Свадьба казалась ей такой далекой - столько еще предстояло пережить, пока наступит этот счастливый день. Но она была бесконечно счастлива оттого, что положен конец мучительной неопределенности, лжи, изменам, а главное - отвратительному фарсу, который ей приходилось разыгрывать перед Гаем, притворяясь, что она по-прежнему его жена. Ей казалось, что на всю жизнь у нее останется на сердце шрам от тех дней… Возвращаться домой к ненавистному мужу прямо из объятий любовника - это было для нее гораздо тяжелее морально, чем физически, это медленно, но неуклонно убивало ее, но она все терпела… ради детей.
        Люсия быстро отогнала прочь мысль о дочерях, открыла глаза и улыбнулась Чарльзу.
        - Милый, - сказала она, - я хочу это выбросить.
        Чарльз покосился на «это». Обручальное кольцо!
        Он скрипнул зубами. Остановив машину на обочине, снял кольцо с пальца Люсии и закинул его далеко за придорожную изгородь.
        - Пусть его найдет какой-нибудь бродяга или фермер и продаст - хоть кому-то оно принесет пользу, - мрачно сказал он.
        Люсия закусила губу и засмеялась.
        - О, милый… теперь у меня не будет кольца.
        - Ничего страшного, никто не заметит. А завтра я тебе привезу другое из города. Только на этот раз это будет мое кольцо! Не хочу, чтобы ты носила его подарок.
        - Я оставила все драгоценности дома, у Гая в комнате. Написала записку - попросила положить их на хранение в банк, для девочек, они будут носить мои украшения, когда вырастут. А брошка с бриллиантом, которая сейчас на мне, - она моя, принадлежала еще моей бабке.
        - У тебя будет столько бриллиантов, сколько я смогу купить, - пообещал Чарльз и обнял ее.
        Она прильнула к нему, ласково касаясь длинными тонкими пальцами его смуглой, нагретой солнцем щеки.
        - О, Чарльз, дорогой, мне не нужны бриллианты. Мне ничего, ничего не нужно, кроме твоей любви. И немного покоя. Я так устала, Чарльз… так устала от этой борьбы.
        - Больше тебе не надо будет бороться, милая, по крайней мере в одиночку. Просто будь счастлива. Теперь ты со мной, ты моя. Больше ты не принадлежишь ему. Всегда об этом помни, любимая…


4
        Люсия полулежала в шезлонге в маленьком садике на задворках гостиницы
«Тенбридж-Армс». Сад был ухоженным и цветущим - лейтенант Виллет и его супруга почти все свободное время посвящали садоводству; особенно рьяно они занимались разведением роз.
        Люсия, в темных очках, длинных брюках и открытой майке, нежилась на солнышке, томная, спокойная, подставляла лицо жарким августовским лучам. Она никогда не боялась загорать и часто, еще в прежней, семейной жизни, гуляла в самую жару без шляпы.
        Всю неделю, что они провели здесь с Чарльзом, этот садик был ее убежищем, она полюбила приходить сюда, садилась под вишней и смотрела в сад на розы - радость и гордость лейтенанта. Розы росли на четырех клумбах, разделенных узкими дорожками.
        За ними возвышались пики дельфиниумов - их разводила миссис Виллет. Дальше простиралась зеленая лужайка перед гостиницей, сама же гостиница была очаровательным домиком старой постройки из розового кирпича. Фасад был наполовину скрыт под вьющимися растениями, над портиком каскадом свисали пурпурные цветы клематиса.
        В это время года гостиница была заполнена постояльцами, хотя обычно там останавливались в основном, как говорили сами хозяева, лишь «случайные заезжие». Тенбридж находилась вдали от больших дорог, однако эта местность в графстве Кент славилась своими лесами, и многие специально приезжали сюда из города на машинах. Только в августе все номера бывали заняты. Кроме «Гринов» (добрые хозяева считали, что Чарльз и Люсия проводят у них медовый месяц), там еще жила семья с двумя детьми, одинокая пожилая дама - неизменный персонаж, из тех, кого можно встретить в любой провинциальной гостинице, - и молодые супруги, которые приезжали сюда каждый год в отпуск.
        Люсия и Чарльз не общались ни с кем, кроме хозяев. Когда Чарльз возвращался из Лондона, - обычно около половины шестого, - они с Люсией ужинали вдвоем, а потом шли гулять по окрестностям или ехали кататься на машине.
        Сейчас Люсия сидела в саду и с нетерпением ждала, когда вернется Чарльз. Она думала о том, как странно прошла эта неделя - все казалось каким-то нереальным, кроме ее любви к Чарльзу и его любви к ней. Живя здесь вместе, как муж и жена, они еще сильнее привязались друг к другу. Как это восхитительно, как дерзко - взять и показать язык всему миру и быть вместе, не боясь, что их застанут или разлучат. Люсия не могла нарадоваться тому, что больше никогда ей не придется возвращаться к Гаю, подчиняться ему, выполнять его прихоти и приказы. Всю неделю она полностью и безраздельно принадлежала Чарльзу. Она отдавалась ему целиком - душой и телом. Он, в свою очередь, оказался безукоризненным любовником. До сих пор она наслаждалась его любовью лишь урывками, но теперь, когда никаких преград между ними не существовало, он стал ей еще дороже. Их союз был очень счастливым.
        Однако, начиная анализировать их отношения, Люсия понимала, что Чарльз принадлежит ей целиком, всем существом, в то время как она ему - лишь отчасти. Это было понятно - ей пришлось пожертвовать ради него слишком многим. Он же принес в жертву только свою репутацию, но это мало его волновало. По натуре он был очень независимым, чтобы прислушиваться к мнению посторонних. А единственный человек, мнение которого он ценил - мать - была на его стороне.
        Почему-то развод всегда приносит больше позора женщине, чем мужчине. Так устроен мир - мужчину могут уличить в измене, и все равно его будут считать «славным парнем». Женщине это тоже могут простить, ее не станут изгонять из общества, продолжат принимать в светских гостиных, хотя еще поколение назад это было немыслимо, но, несмотря на это, она будет негласно заклеймена позором.
        Люсия Нортон понимала, что, бросая мужа, подвергает себя открытому осуждению и презрению тех, кто будет на стороне Гая.
        Старые друзья, такие, как Барбара Грей, конечно, не покинут ее. Ну еще, пожалуй, мама и миссис Грин. Все они смогут ее понять, простить и поддержать - кто из симпатии, кто в силу сложившихся обстоятельств. Но даже для них она навсегда останется разведенной женщиной, бросившей мужа и детей.

«Подумай только, милая, - сказал ей Чарльз как-то вечером. - Ты больше не сможешь украсить своим присутствием королевские трибуны на скачках в Эскотте. Какой ужас!» Он рассмеялся тогда, и Люсия вслед за ним. Однако теперь, когда она думала об этом, ей было не до смеха.
        Впервые со времени рождения девочек она так долго была в разлуке с ними. И в то время как Чарльз наслаждался неомраченным счастьем, над ней висела мрачная тень, грозившая со временем скорее сгуститься, чем рассеяться. Она обрела любимого человека и свободу от несносной диктатуры Гая, но при этом потеряла детей. Она не имела с ними никакой связи, что наводило на нее ужас. Раньше, если Люсия куда-нибудь уезжала, она каждый день звонила дочкам или писала и получала от них в ответ записочки. Но всю эту неделю царило полное молчание. И вот наконец лейтенант Виллет вручил ей долгожданный конверт - послание от Элизабет.
        Это письмо, пришедшее в «Тенбридж-Армс», было адресовано миссис Грин. Люсия вздрогнула, увидев знакомый четкий почерк и представив себе, как неприятно было Элизабет выводить это имя, на которое у нее, Люсии, пока не было законных прав. Но никогда в жизни она еще не радовалась так письму. Она истомилась по известиям о дочерях.
        В письме гувернантка была очень сдержанной, создавалось впечатление, что она старается сохранять нейтралитет и позволяет себе сообщать лишь очень скупые сведения. В ответ на отчаянную короткую записочку, которую послала ей Люсия, надеясь узнать что-нибудь о девочках, Элизабет написала, что все в порядке, они здоровы и думают, что мама гостит у бабушки - Гай пока еще не сказал им правды.
        И вот Люсия снова погрузилась в состояние напряженного, томительного ожидания. Кроме этого письма, весточек из Марлоу больше не было, хотя Люсия еще пару раз писала Элизабет отчаянные послания, умоляя держать ее в курсе дел.
        Люсия была счастлива, более того - блаженствовала, когда Чарльз был с ней рядом. Они проводили все вечера вместе, и она могла посвящать ему все свое внимание. Это скрашивало любые превратности судьбы. Но днем, когда она оставалась одна, ничем не занятая, у нее было слишком много времени на размышления, что нагоняло на нее тоску и мрачные мысли.
        Раньше ей никогда не приходилось подолгу бывать одной. Рядом всегда были родственники, дети, слуги. Правда, Барбара жила в школе-интернате, но Джейн была дома, и у нее всегда находилось для мамы много дел.
        А здесь Люсии делать было совершенно нечего - только ждать возвращения Чарльза. И ей не оставалось ничего другого, как погружаться в воспоминания.
        Она понимала, как это опасно, как губительно - оживлять в памяти образы из прежней жизни. Нужно во что бы то ни стало следовать совету Барбары Грей - не позволять тревоге о детях разрушить свое только что обретенное счастье. Поэтому она за неделю ни разу не заговорила с Чарльзом о дочках, даже виду не подала, как жестоко страдает без них. Но ей это стоило нечеловеческих усилий.
        Уже скоро им должны были прислать документы на развод. Гай знал их адрес в Тенбридже от своих адвокатов, с которыми по распоряжению Люсии связался Джон Дагдейл. Влюбленные решили задержаться в гостинице Биллетов еще на некоторое время - мечта о собственном доме пока что оставалась мечтой. Чарльзу должны были дать три недели отпуска летом, и он собирался непременно увезти Люсию за границу, считая, что им обоим будет полезно развеяться и сменить обстановку. Он планировал отправиться в путешествие по Франции на машине. Так что сейчас не было смысла подыскивать коттедж, начинать ремонт, нанимать слуг, раз они скоро собирались уезжать.
        Люсия уже стала смотреть на «Тенбридж-Армс» как на свой временный дом. Элизабет прислала туда целый грузовичок с ее вещами. И потом еще один - с зимней одеждой, книгами, картинами, любимыми безделушками, бумагами. Остальные личные вещи по просьбе Люсии гувернантка перевезла в квартиру миссис Кромер.
        Люсия с нетерпением ждала, когда же придут необходимые документы, чтобы можно было начать бракоразводный процесс. Чем скорее он начнется, тем скорее она сможет увидеть Джейн и Барбару. Еще так долго оставалось ждать разрешения суда видеться с ними. Она знала, что Гай ни за что не позволит девочкам встречаться с ней, пока она не станет законной женой Чарльза. До окончания развода она вынуждены будет жить, что называется, «во грехе». Не самая приятная ситуация для порядочной и гордой женщины.
        Люсия сняла темные очки и взяла книгу, которую дала ей Джоан Виллет. Она попробовала читать, но продвинулась недалеко - была слишком обеспокоена, чтобы сосредоточиться на романе.
        Пять часов! Еще полтора часа до возвращения Чарльза из Лондона. Каждый вечер она ездила на машине на станцию Тенбридж встречать его.
        Решив, что пора уже переодеться и собираться на станцию, Люсия вошла в холл гостиницы - помещение с низким потолком, темное и прохладное после залитого солнцем сада. За барной стойкой колдовал над коктейлями лейтенант Виллет. Несколько человек сидели за столиками и пили аперитив.
        Джоан Виллет, симпатичная женщина лет тридцати, в аккуратной темно-зеленой форме из льна, которую носила, как она выражалась, «при исполнении», встретила Люсию, когда та поднималась по лестнице к себе в номер.
        - Миссис Грин, вам два письма, внизу, у стойки.
        Люсия еще не привыкла к своему новому имени - ведь долгих шестнадцать лет она была
«миссис Нортон». Все это вдруг показалось ей сценой из какой-то странной пьесы. Она поспешно спустилась за письмами. Может быть, наконец отозвалась Элизабет?
        Но ее ждало разочарование. В одном конверте лежал счет, присланный из дома, на втором она увидела знакомый, с сильным наклоном почерк матери.
        Миссис Кромер никогда не писала ради того, чтобы сообщить приятную весть. Она всегда жаловалась либо на недомогание, либо на то, что в последнее время ей трудно сводить концы с концами. Поэтому Люсия вскрыла конверт без особого энтузиазма, но тут сердце ее замерло и в следующую секунду еще сильнее заколотилось от радости - из конверта выпал маленький квадратик, надписанный «миссис Нортон» корявым детским почерком. Люсия немедленно узнала руку младшей дочки.
        Весточка от Джейн! Она бросилась к себе в комнату, закрылась на ключ, села на кровать и, развернув драгоценное послание, прочла приписку матери:

«Джейн отправила письмо на мой адрес, видимо решив, что ты у меня, поэтому пересылаю его тебе».
        Люсия жадно пробежала глазами детское послание - наивное, сумбурное, с кучей ошибок, но каждое слово в нем стоило для матери всех на свете орфографических словарей:



«Мамулечка дорогая!
        Скорее возвращайся! Мне скучно без тебя. Мы с Либби два раза ходили на пикник, а на озере видели уток, у одной было шесть маленьких утят. Барбара опять меня дразнит, а Либби говорит, что я плакса-вакса. Неправда, я не плакса! Либби сказала, что нам нельзя тебе писать, потому что ты очень занята и не можешь нам ответить. Но у меня есть марка и остался пенни от карманных денег, а Клара мне дала еще полпенни. Я очень по тебе скучаю, мамочка, скорее приезжай! Люблю тебя, люблю, люблю, люблю!
        Джейн».


        Люсия дважды перечитала письмо и, во второй раз остановившись взглядом на подписи, горько разрыдалась - слезы градом брызнули из глаз, размывая чернила.
        Милая малышка Джейн! Такая маленькая, такая сладкая мамина дочка! Надо же, догадалась сама послать письмо, несмотря на нелепый запрет Элизабет - что за ерунда, будто дети не должны ей писать, поскольку у нее якобы нет времени им ответить!
        Барбара - та вся в отца, взрослая и рассудительная, она наверняка поверила объяснению гувернантки и спокойно ждет возвращения матери. А Джейн совсем другая - порывистая, нетерпеливая и ради мамочки готова на все.
        Когда Люсия читала письмо, ей казалось, будто дочка стоит перед ней и сама рассказывает про речку, про уток, про свои детские обиды. Подумать только - бедной малышке пришлось просить полпенни у Клары на конверт! Наверняка Клара, добрая душа, понимая ситуацию, сама отправила письмо с почты, без ведома мисс Уинтер!
        Значит, Барбара снова дразнит Джейн, а ее, Люсии, нет с ними, чтобы защитить младшую дочь!
        Сжимая письмо в руке, она повалилась на постель. Грудь затопила волна отчаяния и горького раскаяния.
        - О, Дженни, малышка! - простонала Люсия. - Барбара… Доченьки мои!
        Невыносимо было думать о том, что их разлучили, что она не может с ними увидеться, поговорить, приласкать. Она знала, что будет дальше. Джейн больше не сможет отправлять ей письма - Гай и Элизабет об этом позаботятся. Скоро девочкам объявят, что мама никогда не вернется. Барбара немного расстроится, поплачет, но быстро утешится, а Джейн будет этим сражена - она почувствует себя брошенной, преданной.
«И это самое ужасное, - думала Люсия. - Джейн перестанет мне доверять».
        Хотя письмо Джейн расстроило ее, возбудив мучительные воспоминания и страстное желание обнять дочерей, Люсия все равно не жалела о том, что совершила. Это чувство вины и раскаяния скоро пройдет без следа. В глубине души она знала, что, появись у нее сейчас возможность вернуться домой, к своей прежней жизни, она бы этого не сделала. О, теперь она уже ни за что не согласится вернуться к Гаю и оставить Чарльза!
        Наконец поток слез иссяк, Люсия положила письмо дочери в сумочку и встала. Нельзя, чтобы Чарльз видел, что она плакала. Надо быстро привести себя в порядок.
        Люсия бросилась к туалетному столику и приложила к горящим векам ватку, смоченную прохладным лосьоном. Стягивая брюки, она размышляла, что ей делать с Джейн. Бедняжка будет ждать ответа на свое письмо. Может быть, попытаться послать ей весточку? Но позволят ли ей Гай и Элизабет прочесть письмо от матери?
        Она закончила переодеваться, накинула белый льняной пиджак поверх красно-белого платья в марокканском стиле, повязала волосы голубым шарфом и быстро спустилась в вестибюль.
        Она уже решила, как поступить. Возможно, это немного опрометчиво с ее стороны, но после письма Джейн она была сама не своя. С лихорадочным румянцем, решительно закусив губу, Люсия заперлась в телефонной кабинке и заказала разговор с Марлоу.
        Она знала, что Гай вряд ли возьмет трубку - ответит ей либо Элизабет, либо кто-то из горничных. Тонкая изящная рука, державшая трубку, слегка дрожала - Люсия страшно разволновалась оттого, что сейчас, возможно, ей удастся поговорить с кем-нибудь из детей. Она понимала, что не переживет этот вечер, если не сможет с ними как-то связаться - так сильно расстроило ее короткое трогательное письмо Джейн.

«Только ни в коем случае нельзя плакать или говорить глупости, - твердила себе Люсия. - Надо быть спокойной и рассудительной».
        Наконец длинные гудки прервались и раздался голос Клары.
        Люсия сказала:
        - Клара, это… миссис Нортон… Я хочу поговорить с мисс Уинтер.
        Если горничная и удивилась, она этого ничем не выдала - была отлично вышколена - и спокойно ответила:
        - Боже, я так рада вас слышать, мадам. Надеюсь, у вас все в порядке?
        - Да, все хорошо, спасибо, Клара.
        - Мы все так скучаем без вас, мадам.
        - Спасибо. Спасибо тебе большое. - Люсия была очень тронута. Сейчас позову к телефону мисс Уинтер, мадам, она в саду с мисс Барбарой.
        - А где мисс Джейн?
        - Она в постели, мадам. У нее сегодня немного поднялась температура, поэтому мисс Уинтер не велела ей вставать.
        У Люсии сжалось от страха сердце. Малышка Джейн лежит в постели с температурой. Плохие новости. Она больше не стала ничего спрашивать и с трепетом ждала, когда к телефону подойдет мисс Уинтер.
        Наконец раздался голос Элизабет - спокойный, вежливый, до боли знакомый:
        - Я не ожидала, что вы позвоните. Не знаю, разумно ли это…
        - Разумно или нет, мне все равно, я должна знать, как там мои дети. Вы же мне об этом и двух слов не написали.
        - Я не знала, что писать, собственно говоря…
        - Элизабет, мне нужно знать только одно: как дела у детей.
        - Я вам отправила второе письмо сегодня утром - вкратце сообщила о том, что у Джейн подскочила температура. Скорее всего, это просто на нервной почве, но доктор Фрейзер считает, что ей нужно удалять миндалины.
        - И вы согласились на операцию?
        - Нет пока, мы еще ничего не решили. Доктор Фрейзер просил меня поговорить об этом с Гаем. Я сообщу вам, что он решит.
        Люсию пронзила острая жгучая ревность. Только сейчас ей стало ясно, какой она стала бесправной, теперь с ее мнением никто не считается, даже по таким важным вопросам, касающимся здоровья детей. Их здоровье, образование - вообще их судьба отныне целиком зависит от отца… и гувернантки.
        - Боже, какой ужас - Джейн будут делать операцию, а я даже не смогу ее утешить, ободрить!.. Но, разумеется, если это необходимо, пусть делают.
        Помолчав, Элизабет сказала:
        - Знаете, вам лучше сюда не звонить. Гай может взять трубку.
        Люсия не стала скрывать своего возмущения:
        - Я буду звонить еще, если сочту нужным, мисс Уинтер. Меня беспокоит Джейн. Она прислала мне письмо на бабушкин адрес. Мне показалось, девочка без меня ужасно скучает.
        - Не похоже, - ответила Элизабет. - Я не заметила, чтобы она тосковала. У нас эта неделя прошла очень весело. Погода выдалась отличная, и девочки купались по два раза в день. Вчера к нам приезжали в гости братья Уоллесы, и миссис Уоллес покатала всех детей на машине, а потом они вместе пили чай. Мне показалось, что Джейн веселилась как ни в чем не бывало.
        Люсия до боли закусила губу. Неужели Элизабет говорит ей все это нарочно? Хочет показать, что дети без нее вовсе не скучают? Нет, не может быть, Элизабет не такая. Она рассудительна и говорит только правду. А может быть, в самом деле у Джейн все хорошо? Маленькие дети так переменчивы, так быстро все забывают. Сейчас им грустно, а вот, пожалуйста - они уже хохочут вовсю. Наверное, то письмо было написано в минуту печали, когда Джейн затосковала по маме, а через пять минут уже весело играла с кем-нибудь.
        - Что ж, я рада, что Джейн не скучает, - сказала наконец Люсия. - Мне хочется, чтобы обе девочки были веселы и счастливы. С Барбарой все хорошо?
        - Абсолютно.
        - А что им сказали про меня?
        - Э-э… мне неловко говорить об этом по телефону. Вчера Гай приехал домой в первый раз после вашего ухода. Все это время он ночевал в городе. Мы с ним обсудили положение, и он сказал, что теперь ему нельзя жить в доме… вдвоем со мной, понимаете? Люди могут сделать неправильные выводы только из-за того, что я не старая седовласая дама, а Гаю теперь надо быть вдвойне осторожным.
        - Понятно. И что он решил?
        - Он решил, что будет жить в Лондоне, а сюда приезжать только на выходные, со своими друзьями и знакомыми. Я буду здесь одна с девочками до конца летних каникул. Потом Джейн пойдет в школу-интернат.
        Люсию эта новость повергла в шок. Она впервые выслушивала от чужого человека планы на будущее своих детей. Планы, которые с ней никто не обсуждал. Люсия не хотела, чтобы Джейн отправляли в интернат - малышке там не понравится, она домашняя девочка, не любит дисциплину и строгие порядки, которые царят в подобных учебных заведениях.
        Люсия глубоко вздохнула:
        - Наверное, это единственное верное решение, не знаю, но мне так не хочется, чтобы дети остались без вас.
        - Да, мне это тоже не нравится, но Гай обещал приглашать меня на время каникул.
        - О, Элизабет, я очень рада! - воскликнула Люсия. - Я знаю, как вы их любите и как преданы им. Все-таки в школе с ними никто не будет так заниматься.
        - Я же вам обещала, что пробуду с ними столько, сколько смогу, и обещание свое выполню.
        - Значит, Джейн надо покупать школьную форму?
        - Да, если она поправится, то в понедельник мы поедем в Лондон и купим все, что ей нужно.
        - О, Элизабет, - проговорила Люсия упавшим голосом, - я так без них скучаю! Мне так тяжело. Как вы думаете, когда я смогу с ними встретиться? Можно мне им написать?
        - Я лично считаю, что вы обязательно должны им писать - надо же вам как-то общаться, - высказала свое мнение гувернантка. - Но я не знаю, как к этому отнесется Гай.
        - О, Элизабет, пожалуйста, поговорите с ним, прошу вас, постарайтесь его убедить! Ради детей. Джейн написала, что очень ждет моего возвращения.
        - Господи, как все это ужасно, - пробормотала гувернантка. - Я постараюсь, сделаю все, что смогу, но вы же знаете - Гай такой упрямый. Пока не пишите девочкам - подождите, когда он им все скажет.
        - А когда это будет?
        - В эти выходные.
        - Он обсуждал с вами, как собирается им это преподнести?
        - В общих чертах. Он считает, что Барбара уже достаточно взрослая и ей можно сказать все как есть. А Джейн услышит только то, что она сможет понять.
        - О, Элизабет!.. Как вы думаете, он станет меня очернять?
        - Он настроен весьма сурово.
        - О боже! Хоть бы он не настроил детей против меня! Постарайтесь его убедить, что девочкам будет плохо, если меня от них изолируют.
        - Постараюсь.
        - О, вы моя единственная надежда! Что бы я без вас делала!
        - Простите, мне надо идти, - сказала вдруг Элизабет совсем другим тоном. И прибавила тише: - Гай приехал.
        При упоминании этого имени по спине Люсии побежали мурашки. Неприязнь к человеку, который шестнадцать лет был ее мужем, вдруг обратилась в горячую, непримиримую ненависть, потому что он стал препятствием между ней и ее нежно любимыми детьми.
        - Передайте привет Джейн и Барбаре, - торопливо попросила она.
        - Не могу.
        - Тогда не надо. Господи, господи!.. Ну хотя бы напишите мне, расскажите, как чувствует себя Джейн. До свидания. - Люсия повесила трубку. Сердце так колотилось, что сотрясалось все тело. Лицо горело, на ладонях выступил пот. В телефонной кабинке было очень душно. Она задыхалась, в груди нарастала тупая боль. Если Гай запретит ей переписываться с девочками, это будет бесчеловечно, жестоко, подло с его стороны!
        Она вытерла ладони и покрытый испариной лоб шифоновым платком, который вынула из кожаной сумочки. Она понимала, что надо взять себя в руки, как-то преодолеть это отчаянное состояние до того, как приедет Чарльз. Он не должен ни о чем догадаться, не должен узнать, что она получила письмо от дочери, звонила домой и расспрашивала о детях. Он может неправильно это истолковать и решить, что она уже начала жалеть о том, что ушла к нему. Но ведь это не так! Она никогда не пожалеет, как бы Гай ни старался ее унизить.


        Люсия встретила Чарльза на станции, и вечер прошел очень приятно. Когда после ужина они поднимались вдвоем к себе в номер, оба остро почувствовали, что сейчас влюблены друг в друга еще больше, чем вначале.
        В комнате Люсия сняла платье и надела халатик. Сев перед зеркалом, принялась вынимать шпильки из высокой прически и расчесывать волосы.
        - Ты выглядишь просто великолепно, - не удержался Чарльз, глядя на ее отражение. - Я без ума от тебя, дорогая. Да и можно ли тобой не восхищаться?
        - Какая грубая лесть, милый, - улыбнулась она. - А я скажу чистую правду: ты лучший мужчина на свете.
        Он отступил на шаг, задумчиво склонив голову.
        - Ты знаешь, я часто думаю о твоем первом браке, о том, что ты когда-то была влюблена в Гая… О нет, ничего не говори, я знаю, что это была ошибка, и постараюсь, чтобы в твоей жизни не случилось третьего замужества, моя милая.
        Люсия обернулась и посмотрела ему в глаза:
        - Вот это я могу обещать тебе твердо - третьего брака в моей жизни не будет.
        - А я собираюсь ограничиться всего одним: женюсь на тебе - в первый и последний раз! - весело сказал Чарльз.
        Он снял пиджак и теперь развязывал галстук. Люсия увидела в распахнутом воротничке рубашки его загорелую шею. Сердце, охваченное нежностью к нему, сладко заныло, она протянула руки навстречу любимому:
        - О, Чарльз, дорогой мой…
        Он крепко прижал ее к себе и потянул за собой на кровать.
        Потом они некоторое время лежали молча, тесно прижавшись друг к другу.
        - Ты счастлива со мной? - нарушил блаженную тишину Чарльз. - Правда? Ты никогда, никогда не станешь раскаиваться, что ушла от мужа?
        - Никогда!
        - А как же дети?
        Люсия напряглась в его объятиях, но глаза, устремленные на него, сияли по-прежнему. Она покачала головой:
        - Я не позволю никому на свете помешать нашему счастью, за которое мы с тобой так долго боролись.
        Чарльз поцеловал ее в лоб.
        - Люсия, я не понимаю, за что ты меня любишь и почему ради меня готова на такие жертвы, но твердо знаю одно: я сделаю все, чтобы быть достойным этих жертв. Я боготворю тебя и, чем дольше мы с тобой вместе, тем меньше стыда испытываю от того, что увел тебя от этого кровососа! Я не понимаю, как мужчина мог быть с тобой грубым… как можно тебя обидеть… для меня это загадка.
        - Гай такой, какой есть. Таким родился.
        - Что ж, больше он не будет тебя обижать, дорогая.
        Люсия все еще старалась отогнать от себя мысль о детях. Ведь Гай Нортон мог не просто обидеть ее, но и отравить ей жизнь только одним способом: лишив возможности общаться с дочерьми. Сейчас, когда Чарльз был рядом с ней, ей не хотелось думать ни о чем, кроме своей страстной любви к нему. Он нежно погладил ее по спине. Она запустила пальцы в его густые каштановые волосы и вдруг почувствовала себя предательницей, изменницей - ведь еще несколько часов назад она лежала ничком на этой самой кровати и рыдала над письмом маленькой Джейн.
        - Чарльз, - прошептала Люсия, - Чарльз, дорогой, ты всегда будешь любить меня так, как сейчас?
        - Всегда, - решительно ответил он.
        - И я тебе никогда не надоем?
        - Господи, конечно нет! А я тебе?
        - Нет, что ты!
        Он улыбнулся и поцеловал ее в кончик носа.
        - Ну тогда, моя птичка, наше будущее кажется мне вполне радужным.
        Опьяненная этой близостью, зная, что отныне никто не сможет разлучить их, Люсия притянула его к себе.
        Позже, когда Чарльз крепко спал, она вдруг проснулась, сразу вспомнила, что Джейн весь день лежала в постели с высокой температурой, и снова начала сходить с ума от беспокойства.


5
        Субботним утром - к тому времени они прожили в Тенбридже уже две недели - Люсия поехала на машине в Тентерден на встречу с юным Джоном Дагдейлом, своим адвокатом. Встреча была назначена на одиннадцать часов. Накануне он позвонил Люсии и рассказал, как идут дела. Адвокат Гая, Джордж Батлер, уже передал дело в суд. Соответствующие документы на днях перешлют Чарльзу в его контору, а бумаги, касающиеся Люсии, привезет помощник Батлера, чтобы избавить ее от лишней поездки в Лондон.
        Накануне ночью внезапно разразилась страшная гроза, и теперь живописная местность в районе Кента была припорошена зябкой взвесью моросящего дождя. Небо низко нависло над землей, мрачные тучи медленно ползли к западу, сливаясь в черную полосу, угрожавшую очередным разгулом стихии ближе к вечеру.
        Люсия не отличалась крепким здоровьем и всегда чувствовала магнитные колебания в атмосфере. Она заранее реагировала на приближение грозы - становилась нервной и страдала от головной боли.
        Сейчас голова у нее была полна самыми разными мыслями. Ей не удавалось насладиться безмятежным счастьем - только урывками и только когда Чарльз был рядом. А оставшись одна, Люсия немедленно предавалась мрачным размышлениям. Она завидовала Чарльзу и его жизненной философии - он обладал счастливым даром отгораживаться от любых неприятностей, забывать о них на время и наслаждаться сиюминутным счастьем. Он никогда не беспокоился из-за грядущих напастей, и даже мысль о предстоящем участии в бракоразводном процессе не омрачала его жизнь. Собственно, единственным обстоятельством, которое могло вывести Чарльза из недавно обретенного блаженства и гармонии с собой, были тревоги и слезы Люсии. Однако ради Чарльза и его спокойствия она старалась не подавать виду, как ей тяжело. Время от времени он спрашивал, нет ли новостей из дома, и она отвечала ничего не значащими отговорками.
        Например, она не стала ему говорить, что ее снедает беспокойство - новости о состоянии здоровья Джейн, которые она узнала от Элизабет, были неутешительными. Температура спала, но воспаленное горло еще болело, и доктор Фрейзер порекомендовал показать девочку сэру Дональду Браунли, считавшемуся лучшим отоларингологом в Лондоне. И вот, после осмотра сэр Дональд настоятельно посоветовал удалить Джейн миндалины, причем без отлагательств. По словам Элизабет, Гая это мало заботило - он только поморщился при виде суммы, указанной в счете от врача. Он оставил детей полностью на попечение гувернантки. В понедельник она собиралась ехать с обеими девочками в Лондон класть Джейн в клинику сэра Дональда на десять дней. В это время Элизабет с Барбарой будут жить в квартире в Найтсбридже, чтобы следить за здоровьем Джейн и навещать ее каждый день. Сэр Дональд утверждал, что к середине сентября она будет здорова и сможет начать учебный год в школе-интернате.
        По телефону голос Элизабет звучал сочувственно, но, как всегда, строго.
        - Мадам, вам нельзя навещать ее в больнице. Гай будет против. И потом, она вас не ждет - в воскресенье Гай объявил девочкам, что вы не вернетесь домой.
        На встревоженные вопросы Люсии о том, как дети восприняли эту новость, Элизабет отвечала уклончиво. Похоже, Барбара была обижена и явно смущена этой новостью - больше всего ее беспокоило, что неприятная история станет известна в школе и от этого пострадает ее репутация. Элизабет сказала, что постаралась объяснить ей все, как могла, - мол, мама была несчастна с папой, что ей лучше было уехать туда, где она будет счастлива, - но Барбару это не успокоило. Прежде всего она думала о том, чего лишится из-за того, что мамы больше не будет с ними. Гай не стал очернять Люсию в глазах детей, он вообще не упоминал о Чарльзе, но ясно дал понять своим отношением, что поведение матери непростительно и что они увидят ее еще очень не скоро.
        Джейн, как и боялась Люсия, расстроилась больше всех. Она проплакала весь день, когда узнала, что мама уехала и больше не вернется. Девочка была еще слишком мала, чтобы понять, что такое развод и его последствия. Она понимала только, что потеряла свою любимую мамочку навсегда.
        Впечатление, которое произвел на Люсию этот разговор с Элизабет, трудно передать. Он вызвал у нее целую бурю душераздирающих эмоций и поток слез. К счастью, впереди у нее был целый день, чтобы успеть прийти в себя до возвращения Чарльза, и к тому времени она была уже, как всегда, весела и безмятежна, по крайней мере внешне. Она всегда отличалась мужеством, но в тот момент ей понадобились почти героические усилия, чтобы болтать с Чарльзом как ни в чем не бывало, улыбаться и шутить.
        Часами она надрывала себе сердце, представляя, как маленькая Джейн всхлипывает в своей постельке, как Барбара осуждает свою мать, не в силах простить ее поступка. Впрочем, Люсия уповала на короткую память юности, когда все раны быстро заживают. В одиннадцать лет можно утром плакать от горя, а к вечеру полностью забыть о своей обиде. Невероятно, чтобы Джейн долго горевала о ней, пусть даже поначалу она будет скучать. Только когда человек взрослеет и чувства его становятся глубже и серьезнее, нанесенные раны долго ноют и не заживают.
        Люсия боялась, что сама уже никогда не сможет утолить боль от разлуки с детьми, с которыми всегда была рядом - со дня их рождения.
        Сегодня утром она решилась написать Гаю. Сначала она собиралась общаться с ним только через его адвокатов, но мысль о Джейн и грядущей операции заставила ее прибегнуть к более решительным действиям.
        Люсия отправила письмо Гаю прямо на работу. В нем она просила разрешения навестить Джейн в больнице, умоляла, чтобы в связи с особыми обстоятельствами - операцией дочери - он проявил великодушие и пошел на уступку. «Возможно, - писала она, - это поможет Джейн быстрее поправиться».
        Теперь она ждала его ответа. Ей оставалось мучиться еще два дня - операция дочери была назначена на утро понедельника.
        На деловой встрече в отеле Тентердена Люсии было уготовано новое испытание. Вместе с Джоном Дагдейлом ее там встретил низенький человечек в поношенной одежде и шляпе-котелке. Джон представил его как мистера Смита. Мистер Смит протянул ей руку, довольно замызганную, и заверил, что чрезвычайно счастлив с ней познакомиться. Потом он попросил Джона Дагдейла засвидетельствовать, что она действительно является миссис Гай Нортон, и, когда это было сделано, с медоточивой улыбкой вручил ей лист бумаги, густо покрытый напечатанным текстом, попросив прочесть и подписать в его присутствии.
        Люсия взяла документ слегка дрожащей рукой. Ей не понравилась усмешка на плохо выбритом лице мистера Смита. Джон Дагдейл смущенно откашлялся и, извинившись, отвел ее в сторону.
        - Мне очень жаль, но это придется сделать, миссис Нортон. Простая формальность. Мистер Смит представляет… э-э… адвокатов вашего мужа.
        Она с трудом изобразила улыбку:
        - Да, я понимаю. Я рада, что дело сдвинулось с мертвой точки…
        Люсия решительно пересекла вестибюль, села за журнальный столик и внимательно прочла документ. Но еще, прежде чем она добралась до последней строчки, щеки запылали румянцем, нахлынуло острое чувство вины. Как это было написано… Какие формулировки! Люсии казалось, что ее швырнули лицом в грязь, она чувствовала себя чуть ли не преступницей.
        Столько всего скрывалось за частоколом юридических терминов. Да, закон не отличается ни терпимостью, ни деликатностью.
        Итак, теперь она была «ответчиком» по иску своего мужа. В документе излагалась суть иска, рассказывалась ее биография, были приведены дата свадьбы с Гаем, имена и даты рождения девочек, зафиксирован факт «измены».
        Люсия несколько минут посидела за столиком, сцепив руки, сжав зубы; в глазах заблестели слезы.
        Она чувствовала себя униженной этим документом, который прислали ей на подпись адвокаты Гая.

«Наверное, это глупо, - говорила она себе, - сейчас не время для сантиментов. В глазах закона я изменившая жена и должна принимать это кротко, обязана подписать признание в собственном грехе. Но все это так… так чудовищно… бесчеловечно!.. Боже, как это гадко! И Чарльзу придется подписывать такую же бумагу. Они выставят на всеобщее обозрение его действия, станут называть его гнусными именами, заставят расписываться в неблаговидных поступках…»
        К ней подошел Джон Дагдейл.
        - Вам чем-нибудь помочь, миссис Нортон?
        Она подняла голову:
        - Нет, нет, спасибо. Только прошу вас, не называйте меня больше так. Мне неприятно даже звучание этого имени. Мне все это кажется чудовищным… такой ценой получать свободу… в этом есть бессмысленная и бесчеловечная жестокость… это так унизительно…
        Молодой адвокат вспыхнул и закусил губу.
        - Совершенно с вами согласен. Я всегда считал, что развод в суде гибельно сказывается на женщинах вашего склада. Простите, но я не могу избавить вас от этого.
        Она усмехнулась и решительно поставила свою подпись на документе.
        - Вот, прошу! Я признаю свое преступление. Отдайте бумагу этому гнусному человеку в котелке, я не хочу его больше видеть.
        - О, вы его больше не увидите, в этом нет необходимости, - грустно заверил Дагдейл.
        Люсия смахнула слезы с глаз, закурила, потом предложила молодому адвокату посидеть в ресторане отеля. Он отказался - ему надо было немедленно возвращаться в Лондон и заодно отвезти мистера Смита. Джон заверил ее, что теперь дело пойдет без проволочек. Если им повезет, оно будет передано в суд еще до Рождества.
        - Как только постановление о разводе вступит в силу, вы сразу почувствуете себя спокойнее.
        Люсия глубоко вздохнула:
        - Наверное, самое худшее - то, что приходится так долго ждать. Жаль, что, когда два любящих человека хотят соединиться, это нельзя сделать более прилично и без такой огласки.
        - Согласен, - кивнул Джон. - Но, боюсь, мы еще не дошли до реформы законодательства в этой области. Понимаете, люди старшего поколения, такие, как мой отец, считают, что развод и не должен быть легким делом. Поэтому время между вынесением судом постановления о разводе и вступлением его в силу предусмотрено для того, чтобы дать возможность мужу и жене одуматься и восстановить отношения.
        - А что, бывали такие случаи - что люди мирились уже после постановления о разводе?
        - Бывали, но, признаться, не часто.
        - Со мной этого точно не будет. Я лучше умру, чем вернусь к мужу, - заявила Люсия. - Лучше пройти через все эти унизительные процедуры, чем снова стать женой Гая Нортона. Хотя я ужасно скучаю по детям.
        - Вам будет разрешено с ними общаться, не сомневаюсь.
        - Общаться! - с горечью воскликнула Люсия. - Вот, еще одна жестокость закона! Как это возможно, чтобы женщина, которая в течение пятнадцати лет была преданной матерью, вдруг стала отверженной? У нее отнимают детей только потому, что она, будучи несчастлива с мужем, отважилась оставить его! Почему ей разрешают только
«общаться» с собственными детьми, хотя на самом деле она имеет на них гораздо больше прав, чем их отец? Я чуть не умерла - два раза, когда рожала дочерей. Я сделала для них неизмеримо больше, чем Гай. Неужели из-за того, что я ушла к мужчине, которого по-настоящему люблю, опека над детьми будет поручена такому человеку, как Гай Нортон, а мне дано лишь право «общаться» с девочками… и то с его разрешения?
        Юный Дагдейл не знал, куда деваться от этих вопросов. В глубине души он был согласен с каждым словом Люсии. Законодательство о разводе всегда казалось ему не слишком справедливым, и больно было видеть, как эта красивая молодая женщина, которую он знал много лет и которой восхищался, подвергается такому унижению, как ей отказывают в ее исконных материнских правах.
        - Надеюсь, мистер Нортон позволит вам часто видеться с детьми, - пробормотал он.
        Люсия невесело рассмеялась:
        - О, вы не знаете Гая! Он сделает все, чтобы не дать нам встречаться - просто из вредности.
        - Но он же порядочный человек, и…
        Она не дала ему договорить:
        - В каком-то смысле его нельзя считать порядочным человеком, поэтому я от него и ушла. И все, чего я теперь прошу, - чтобы вы передали Гаю через его адвокатов мою просьбу. Я умоляю его пойти хоть на небольшие уступки в том, что касается детей. Я прошу об этом не только ради себя, но и ради девочек.
        - Я сделаю все, что в моих силах, - пылко пообещал Джон.
        Люсия вышла из отеля, даже не взглянув в сторону маленького человечка в котелке, с масляной улыбкой на жирных губах.
        Никогда еще ее так не оскорбляли, как сейчас, вынудив подписать этот документ.
        Она выпила чаю в кафе Тентердена, погруженная в свои мысли, отнюдь не веселые, хотя сегодня в два часа ее ждало радостное событие - по субботам Чарльз приезжал с работы рано, - и вернулась в «Тенбридж-Армс».
        Обитая дубом столовая гостиницы была пуста. Хозяева обычно садились за стол за полчаса до основного наплыва посетителей, и Люсия вошла как раз, когда они доедали десерт.
        Джоан Виллет поймала взгляд Люсии, когда та проходила мимо их столика, и спросила:
        - Как насчет партии в теннис, миссис Грин? Помните, мы собирались сразиться? Можем сыграть парами - мы с Питером и вы с мужем. Надеюсь, мы сможем освободиться где-то около трех, на часок-другой, до открытия бара.
        - О, отличная мысль, - откликнулась Люсия.
        Она очень любила теннис и неплохо играла, а Чарльз был настоящим мастером. Только ее ракетки остались в Марлоу. Она специально не стала их забирать - пусть Барбара тренируется. К счастью, лишняя нашлась у миссис Виллет. «Да, поиграть в теннис было бы неплохо, - еще раз подумала Люсия, - это разгонит тоску».
        Сев за столик, который обычно занимали они с Чарльзом, она с легкой завистью покосилась на Джоан Виллет. Вот у нее в жизни нет никаких проблем. В свои двадцать девять она счастливая жена человека лет на пять или шесть старше ее, которого очень любит. Детей у них нет. Они живут друг для друга. К тому времени, как Питер Виллет вышел в отставку - раньше он служил на флоте, - у него скопилось достаточно денег, чтобы купить эту гостиницу. И теперь все их интересы в жизни были сосредоточены здесь - и друг в друге.
        Люсия задумалась о том, будет ли у нее когда-нибудь такая жизнь, где все ровно, гладко, никаких сложностей. Даже если они с Чарльзом поженятся, все равно остаются дети… да и память о годах, проведенных с Гаем, никогда не сотрется из ее сердца.
        Джоан перегнулась через столик и прошептала на ухо мужу:
        - Питер, мне кажется, миссис Грин неважно выглядит. Когда она вошла, я сразу подумала, что с ней что-то стряслось - такой у нее был убитый вид.
        - Не знаю, не заметил, - бодро отозвался лейтенант Виллет.
        - Ты никогда ничего не замечаешь, - фыркнула жена.
        - Нет, я все замечаю. Вот у тебя на левой щеке пятно.
        - Нахал! - засмеялась она и поспешно смахнула со щеки капельку соуса.
        Лейтенант усмехнулся:
        - Не волнуйся, милая, ты мне и такая нравишься.
        - Нет, правда, Питер, мне даже иногда кажется, что эти Грины какие-то странные. Нет, конечно, Люсия очень красивая, даже глазам больно, а одевается так, что завидки берут. А Чарльз тоже очаровательный, симпатичный и так хорошо воспитан. Но иногда… - она понизила голос, - я, честно говоря, сомневаюсь, что они женаты…
        Виллет удивленно заморгал. «Ох уж эти женщины, - растерянно подумал он. - Вечно у них какие-нибудь интуитивные прозрения». Ну с какой стати Джоан пришло в голову, что Грины не женаты? Он бы до такого даже не додумался.
        - Ты сочиняешь, милая, - сказал он. - И совершенно напрасно.
        - Ну, не знаю, - покачала головой Джоан. - По-моему, они какие-то загадочные. Ведут себя как молодожены, а Люсия не так уж и молода. А еще на днях, когда я помогала Дейзи застилать кровати у них в номере, я заметила, что на ее одежде вышиты инициалы «Л.Н.».
        - Ну, тогда дело раскрыто, мой дорогой Ватсон, - заговорщически подмигнул Питер.
        - О, ты безнадежен! - вздохнула Джоан.
        - Представь себе, я так аморален, что мне совершенно все равно, женаты они или нет. На самом деле, я не удивлюсь, если мы приютили немало таких парочек под нашей мирной крышей. А Грин, кстати, отличный парень. Так мы играем сегодня в теннис?
        - Играем.


        Грозовые тучи рассеялись, деревья посвежели, умытые дождем, и сияло яркое солнце, когда Люсия и Чарльз ехали со станции в гостиницу. К Люсии уже вернулось хорошее настроение, и она твердо решила забыть о неприятном утреннем эпизоде, чтобы не позволить своим тревогам испортить выходные.
        Переодеваясь в номере, Чарльз сказал, что ему уже прислали документы, касающиеся развода, с утренней почтой.
        - У моего дяди случился бы удар, если бы он их увидел, но, слава богу, сегодня его не было на работе, - усмехнулся он.
        Люсия натягивала серые брюки и бледно-желтую рубашку, не глядя на него.
        - Тебе было очень неприятно?
        - Нет, дорогая, все было очень по-деловому, правда, черным по белому меня обвиняют в совершении нескольких преступлений - вместе с тобой! Кстати, я говорил с одним человеком, он тоже связан с издательским бизнесом. Так вот, его брат как раз недавно развелся. Суды, оказывается, завалены делами о разводе, и парню пришлось ждать полтора года, пока все закончилось.
        У Люсии заныло сердце. Но это ужасно, если она полтора года не сможет видеть Барбару и Джейн! Нет, это просто немыслимо! Барбаре будет почти семнадцать… взрослая девушка… О нет, она не сможет столько времени жить без них!
        Интересно, что ответит Гай на просьбу разрешить ей навестить Джейн в больнице?


6
        Выходные прошли чудесно. Погода была прекрасная, и в субботу Люсия и Чарльз с удовольствием поиграли в теннис. В воскресенье они пообедали и уехали на целый день в лес. Ни разу за эти два дня Люсия не упомянула о детях. Чарльз ничего не знал о предстоящей операции Джейн. Но как только в понедельник утром он уехал на работу, Люсия тут же вернулась в свое обычное состояние напряженного тревожного ожидания. Гай не ответил на ее письмо. Это было так похоже на него, так неоправданно жестоко. Надо ехать в Лондон и там, на месте, решить, что делать. Она как раз успеет вернуться, чтобы встретить поезд Чарльза.
        Первым делом Люсия отправилась к матери. Она застала миссис Кромер в постели, с приступом артрита. Старушка была очень рада увидеть дочь.
        - Ты так загорела и очень хорошо выглядишь, дорогая. Надеюсь, ты счастлива?
        - Да, очень, - кивнула Люсия. - Но я страшно переживаю за Джейн.
        Она присела на постель к матери, сняв шляпку и пиджак. Лондон показался ей суетным и душным, в спаленке матери было жарко и тесно после приволья и свежего воздуха, к которому она привыкла, живя за городом.
        Люсия рассказала матери про предстоящую операцию Джейн по удалению миндалин, про то, как она написала письмо Гаю, на которое он не удосужился ответить.
        - Ну ты представляешь, какой подлец, мам? - возмущалась она. - А операция будет сегодня утром, возможно даже, уже закончилась, а я не могу узнать, как моя малышка ее перенесла.
        Грустные тускло-голубые глаза миссис Кромер внимательно смотрели на Люсию. Старуха вдруг поняла, что и загар, и благополучный вид - это лишь маска, а на самом деле с ее девочкой не все так благополучно, как кажется.
        Миссис Кромер покачала головой:
        - О, детка, я знала, что все плохо кончится. Напрасно ты…
        - Прошу, не надо об этом, мама, - перебила Люсия. - Я и так уже на нервах, не хватало еще твоих нравоучений! Я ушла от Гая, и все, и больше тут говорить не о чем. И я никогда об этом не пожалею!
        - Да что ты, милая, я не собиралась читать тебе нравоучений, - жалобным голосом проговорила миссис Кромер. - Я себя сегодня неважно чувствую.
        - Ну, если мои проблемы ухудшают твое состояние, то я лучше пойду… - вздохнула Люсия.
        - Нет, нет, детка, останься, давай поговорим! - торопливо остановила ее миссис Кромер. - Просто, ты же понимаешь, я хочу, чтобы ты была счастлива. Ты ведь у меня столько всего натерпелась в жизни.
        - А может, мне не судьба быть счастливой? - с горечью сказала Люсия. - Впрочем, что касается Чарльза - тут все в порядке, мы с ним обожаем друг друга.
        - Ох, боже мой, жалко мне Джейн.
        Люсия сжала кулаки.
        - Мама, мне надо узнать, как у нее дела, и ты должна мне в этом помочь.
        - Все, что угодно, дорогая.
        - Тогда позвони Гаю. Прямо сейчас - ты еще застанешь его в квартире. Попроси его, чтобы позволил мне поехать в больницу к Джейн. Скажи, что он не должен мне в этом отказывать, тем более когда ребенок болен.
        Миссис Кромер колебалась. Она с опаской покосилась на телефон, стоявший на столике рядом с кроватью. Это чудо техники почему-то всегда вызывало у нее опасения, она боялась к нему прикасаться и держала его у кровати только на крайний случай - вдруг придется позвонить врачу, в аптеку или родственникам, а мисс Аткинс, ее компаньонки и сиделки, не окажется рядом. А уж звонить Гаю… Она никогда не ладила со своим зятем.
        - Да он не станет со мной разговаривать…
        Красные пятна выступили на высоких скулах Люсии. Она привыкла к маминой нерешительности и, как правило, бывала с ней терпелива, прекрасно понимая, что миссис Кромер прежде всего думает о себе и своих болезнях. Она никогда ничем не жертвовала ради дочери, даже когда та была совсем маленькой. Они вообще не имели почти ничего общего. Но теперь Люсия была воинственно настроена заставить мать помочь ей в беде.
        - Нет, ты должна позвонить Гаю, мама! - упрямо повторила она. - Должна, и все! Мне необходимо увидеть сегодня Дженни!
        Наконец миссис Кромер сдалась. Она немного побаивалась своей дочери, когда та приходила в такое возбужденное состояние.
        Тяжело вздохнув, старуха сняла телефонную трубку.
        Люсия, сдерживая волнение, замерла в ожидании, пока мать набирала номер, и не сводила с нее взгляда огромных блестящих глаз. У Люсии участился пульс, когда миссис Кромер сказала в трубку:
        - Это вы, Гай?
        Люсия с напряжением слушала и ждала. Она уперлась взглядом в бледные щеки матери, которые вскоре порозовели. Потом миссис Кромер издала целую серию отрывочных восклицаний:
        - Ах, вот как… О!.. Но, Гай… Нет, послушайте меня… Нет, ну почему же… - Наконец она положила трубку и с видом оскорбленного достоинства повернулась к дочери: - Что ж, я сделала за тебя грязную работу, но меня никогда в жизни еще так не оскорбляли! Как он со мной разговаривал! Словно я грязь под ногами! А я, между прочим, пока еще его теща, да! Какие ужасные манеры, а я-то считала его воспитанным человеком!
        - Не обращай внимания, - нетерпеливо перебила ее Люсия. - Что он сказал?
        - Ну, как только он услышал мой голос, тут же заявил, что ждал моего звонка. Он сказал так: мол, я был уверен, что Люсия заставит вас позвонить, но только все бесполезно - он, видишь ли, не отвечает на твои письма, не собирается на них отвечать и просит впредь связываться с ним только через адвокатов. Вот. Что касается Джейн, то он запрещает тебе к ней ехать, потому что от этого она только расстроится, и, пока ты живешь с Чарльзом Грином в гражданском браке, ты не имеешь права видеть дочерей, а что ты переживаешь - это твое дело, не надо было от него уходить. Вот что он сказал, деточка, а когда я попыталась возразить, просто бросил трубку.
        Люсия сидела не двигаясь. Лицо ее превратилось в пепельно-серую маску с красными пятнами на скулах. Костяшки сцепленных пальцев побелели. Она пыталась совладать с собой. Внутри у нее бушевал ураган эмоций.
        Миссис Кромер украдкой кинула взгляд на дочь, покачала головой и приложила к глазам платочек.
        - Как все это ужасно. Мне кажется, Гаю не следует так варварски разлучать мать с детьми. Теперь я вижу, какой он бессердечный. Ты, наверное, так страдала, когда жила с ним, что трудно даже представить!
        Люсия вскочила.
        - Нет, я не буду его слушать! Я выясню, где находится эта больница! Он не сможет мне помешать. Я поеду к Джейн, что бы ни говорил Гай. Даже если он предупредил персонал, чтобы меня не пускали, они не пойдут на скандал и не станут меня оттуда выдворять силой, если я приеду. Я не позволю Гаю диктовать, что мне делать! Я этого не заслужила, что бы я ни натворила! Я всегда была хорошей матерью!
        - Но, дорогая, - удивленно возразила миссис Кромер, - ты должна все-таки признать, что сама ушла от Гая и девочек. Гай, конечно, очень суров, я не одобряю его поведение, но многие сочли бы, что он имеет на это право.
        - А вот и нет! Ни один человек, как бы глубоко он ни был оскорблен, пусть даже сам он - образец добродетели, ни один человек не имеет права лишать маленькую девочку матери! А Джейн еще совсем маленькая, ей всего одиннадцать. Ей нужна мама, и я собираюсь к ней поехать!
        - Но, милая…
        - Да, да, знаю - я преступаю границы закона! - в истерике закричала Люсия. - Но закон несправедлив! Мне приходится выбирать: или быть с Чарльзом и наслаждаться счастливой жизнью, или мучиться с Гаем, но быть с детьми. Так вот, это несправедливо! И я больше не позволю Гаю издеваться надо мной!
        Миссис Кромер скривилась, словно от боли.
        - Дорогая, что-то у меня сердце прихватило. Где моя нюхательная соль?.. Ох, мне вредно так расстраиваться…
        Люсия безропотно принесла нюхательную соль, потом надела шляпку, пиджак и вышла из квартиры.
        Было ясно, что от матери ждать помощи бесполезно. Невыносимо было сидеть в ее душной спальне и слушать жалобы.
        Теперь все мысли Люсии были устремлены к младшей дочери, ее переполняло неодолимое желание увидеть девочку. В каком-то отчаянном порыве, почти в беспамятстве она села в такси и поехала на Уэлбек-стрит. Прежде чем уйти от матери, она нашла в справочнике адрес клиники сэра Дональда Браунли. Добравшись до места, расплатилась с таксистом и направилась к зданию, но в дверях столкнулась с Элизабет Уинтер.
        На мгновение Люсия остолбенела от неожиданности при виде маленькой знакомой фигурки гувернантки.
        Сама Элизабет была, судя по всему, потрясена не меньше. Она с тревогой уставилась на бывшую хозяйку, бледно-голубые глаза тревожно сверкнули за толстыми стеклами очков.
        - Люсия! Боже мой! Что вы здесь делаете?
        - Хочу навестить Джейн, - с вызовом ответила она. - И никто меня не остановит. Гай запретил мне ее видеть, но мне до этого дела нет. Я ее мать и буду с ней встречаться, когда захочу!
        Элизабет бросила взгляд на закрытую дверь клиники, потом снова посмотрела на Люсию. Господи! Какой у нее больной вид! Ее никак не назовешь счастливой, беззаботной женщиной. Однако она предпочла мужу любовника, предала детей… Элизабет схватила Люсию за руку и потянула ее вниз по ступенькам на мостовую.
        - Идемте прогуляемся со мной, - сказала она решительно. - Вы же не станете устраивать сцену прямо в клинике. Это неразумно.
        - Я не собираюсь устраивать никаких сцен. Я просто хочу увидеть Джейн.
        - Но, Люсия, послушайте, это очень эгоистично с вашей стороны. Простите, если я резко выражаюсь, но вы совершенно не думаете о Джейн, только о себе. Вы, похоже, не понимаете, что с ней будет, если она увидит вас сейчас, когда еще не оправилась от наркоза. Она ведь только начала привыкать к тому, что вас нет рядом. Она расстроится, будет плакать, а сейчас ей это очень вредно.
        Люсия стояла, дрожа всем телом, внутренний голос настойчиво убеждал ее отбросить увещевания Элизабет и подняться по ступеням к дверям клиники. Но постепенно вразумления гувернантки подействовали на нее, и она изменила свое первоначальное намерение. Истерика прошла, Люсия вдруг обмякла и стала равнодушной и опустошенной. Вялым, безжизненным голосом она спросила:
        - Операция уже закончилась?
        - Да, операция была в восемь утра. Все прошло хорошо. Я полчаса назад звонила дежурной сестре в отделение, она сказала, что все прекрасно, Джейн хорошо перенесла наркоз. Уже сегодня к обеду она будет садиться в кровати, и ей дадут мороженого.
        Внутри у Люсии что-то вдруг прорвалось - слезы градом покатились из глаз. В душе теснилась масса противоборствующих эмоций, но все затмевало громадное чувство облегчения. С Джейн все в порядке, а это главное. Остальное уже не имеет значения.
        Элизабет Уинтер сжала ее руку. «Как, должно быть, ужасно, - думала девушка, - для такой гордячки, как Люсия, которая всегда сама распоряжалась всем в доме, в том числе воспитанием детей, оказаться в столь унизительном положении… Ее даже не пускают к ребенку в больницу».
        - Идемте, дорогая, - сказала она вслух. - Давайте прогуляемся.
        Люсия как слепая пошла за ней. Потом она даже не могла вспомнить, где они гуляли. Уимпул-стрит, площадь Кавендиш, Харли-стрит… довольно длинный маршрут. Наконец они оказались в Риджент-парке и сели на скамью.
        Люсия уже успокоилась, слезы высохли. Гувернантка самоотверженно поддерживала беседу и говорила большей частью сама. Она была намного моложе Люсии, но обладала даром убеждения и здравым смыслом, которые позволяли ей встречать самые трудные испытания, не теряя головы. Люсия готова была признать, что, хотя Элизабет подчас казалась ей ханжой, пуританкой, невыносимо добродетельной, у этой девушки были свои замечательные качества, и они в полной мере проявились сегодня.
        - Я прекрасно знаю, как вам сейчас тяжело, но, поверьте, для Гая и девочек это тоже нелегкий период, - говорила Элизабет.
        - Для Гая это ничего не значит, просто пострадало его самолюбие, вот и все, - возразила Люсия.
        - Возможно, и тем не менее, ваш уход был для него большим ударом. А как это скажется на детях - невозможно предугадать. Пока они ничего не понимают, но потом, с годами, им станет недоставать матери, и тогда они поймут, чего лишены.
        - Ну, тогда, я надеюсь, они уже будут знать правду и поймут, почему я ушла от их отца.
        - Может быть. Но вы должны быть готовы и к неприятию, особенно со стороны Барбары, вы же знаете, какая она порой бывает упрямая и неуступчивая. Знаете, подростки могут быть такими жестокими… они все критикуют и не прощают ошибки взрослым. Они хотят видеть родителей людьми без недостатков, а когда узнают, что это не так, у них рождается презрение, которое никак не способствует милосердию.
        - Барбара все поймет, когда подрастет, я верю. И даже если Барбара отвернется от меня, Джейн этого никогда не сделает. Она великодушная.
        - О, сейчас невозможно предугадать, какой станет Джейн через год. Ведь девочкам придется жить и расти с отцом, который, надо признать, настроен к вам очень враждебно.
        - И вы считаете это похвальным?
        - Нет. Я не одобряю мстительность.
        Люсия посмотрела на зеленые деревья, на маленького мальчика, который вприпрыжку бежал по лужайке за мячиком, и вздохнула:
        - Разумеется, вы на стороне Гая и сочувствуете ему. Вы никогда, никогда не поймете, что заставило меня уйти от него.
        - Какое это имеет значение? Какая вам разница - пойму я или нет? Я думаю прежде всего о девочках. Вас они тоже должны заботить в первую очередь - особенно сейчас, когда Джейн в больнице. Но, Люсия, разве вы не понимали, уходя из дома, что такое может случиться? Что вам не избежать осложнений в отношениях с детьми?
        Люсия повернулась и посмотрела с открытым презрением в бесцветное, заурядное лицо гувернантки.
        - О, вы все так четко раскладываете по полочкам, как в математике! - воскликнула она. - Вы, конечно, правы, я не спорю, потому что дважды два - всегда четыре. А вам, наверное, кажется, что я думаю, будто дважды два - три. Разумеется, я знала, что разлука с детьми разобьет мне сердце, но я дошла до последней черты отчаяния и не могла больше оставаться с Гаем.
        - Но ведь если бы вы не встретили Чарльза, могли бы до сих пор быть вместе со своей семьей.
        - Да, наверное. Приговоренная к жизни, полной самоотречения. Кстати, в последний момент я предложила Гаю компромисс: сказала, что останусь, если наши супружеские отношения прекратятся, но он на это не согласился.
        Элизабет нервно поерзала. Она чувствовала себя крайне неловко, когда речь заходила об интимных отношениях.
        - Ну что теперь об этом говорить, - пробормотала она. - Дело сделано. Сейчас главное - уберечь детей от неприятных последствий.
        - Гай, видимо, считает, что им полезно быть в изоляции от матери?
        Элизабет опустила взгляд на сумочку, лежавшую у нее на коленях; в глазах ее мелькнула тревога.
        - Да, он считает, что пока так лучше. Когда вы выйдете замуж, все будет по-другому.
        - А вы хоть понимаете, что до вынесения решения суда может пройти целый год?
        - Ну, год - это еще не так много.
        - Что вы такое говорите, Элизабет! Да это же вечность, особенно для детей. Это целых три семестра в школе. И все это время они не получат от меня даже письма! Гай запретил мне писать им. Это просто чудовищно, вы же должны это понимать!
        - Люсия, послушайте, я ему говорила, что он действует слишком строго, но он ничего не хочет слушать. Гай считает, что, если бы вы любили детей, никогда бы их не бросили, и убежден, что ради спокойствия самих девочек вам следует воздержаться от общения с ними. По правде говоря, фамилия «Грин» действует на него, как красная тряпка на быка. Он даже думать не хочет, что девочки станут выводить на конвертах слова «миссис Грин», говорит, что это неприлично, и потом, он уверен, что дети гораздо быстрее успокоятся и забудут вас, если вы не будете им напоминать о себе.
        В огромных увлажнившихся глазах Люсии появилось затравленное выражение.
        - Вы тоже так думаете, Элизабет?
        Гувернантка снова вздохнула:
        - Ну, в каком-то смысле, да. Я считаю, что, пока Джейн и Барбара не привыкнут к тому, что вас нет рядом и не смирятся с потерей, их лучше не тревожить, не напоминать о вас, о мистере Грине и вообще обо всем, что связано с разводом. А когда все закончится и вы опять начнете с ними встречаться, что ж - тогда все будет уже позади, тогда им придется привыкать к новой обстановке.
        - Значит, вы считаете, что если я обойду запреты Гая и стану писать дочерям, то им от этого будет только хуже?
        - Ну, вы же сами должны это понимать, дорогая.
        Люсия уронила голову на грудь. Элизабет украдкой покосилась на нее и быстро отвернулась. Ей больно было видеть свою бывшую хозяйку такой подавленной и несчастной. Она так и не поняла, почему Люсия пошла на столь отчаянный шаг и покинула своего мужа, дом и детей ради Чарльза Грина. Если разлука причиняет ей такую боль, вряд ли она сможет обрести то счастье, на которое рассчитывала, совершая этот поступок.
        После минутного молчания Люсия снова заговорила:
        - Значит, мне опять надо принести себя в жертву и ради детей отказаться от радости общения с ними?
        - Боюсь, что так, - мягко сказала Элизабет.
        - И я даже не смогу послать Барбаре подарок на день рождения в октябре?
        Девушка покачала головой:
        - Люсия, ну что вы, конечно нет! Гай же запретил. Он велел мне перехватывать все письма и посылки от вас.
        - И вы считаете это своим долгом? - тихо спросила Люсия.
        - Простите, но теперь мой хозяин - Гай, и, если я хочу служить ему и детям, я не могу обманывать его. Это против моей совести.
        Люсия поднесла руку к глазам.
        - Да, понимаю, я не должна вас об этом просить.
        Гувернантка ласково коснулась ее плеча.
        - Но он же не запрещал мне писать вам. Я буду по-прежнему посылать вам письма, обещаю, как можно чаще. Вы будете в курсе всех новостей и дел.
        Люсия схватила руку Элизабет и пылко пожала ее.
        - Значит, я буду знать, что с ними происходит, с моими милыми девочками? А они меня забудут… Как это ужасно…
        - Не бойтесь, не забудут. Я скажу им, чтобы они не упоминали о вас при отце. Но они смогут поговорить о вас со мной. Я придумаю какую-нибудь историю - например, скажу, что вы за границей, путешествуете, а через год приедете и они вас снова увидят.
        - Через год! - выдохнула Люсия. - Боже мой!
        Элизабет посмотрела на часы.
        - Ой, простите, Люсия, но мне пора. Меня медсестра ждет в клинике. Я хотела подежурить в палате, когда Джейн очнется от наркоза.
        Люсия с удивлением взглянула на девушку - она казалась в эту минуту очень взрослой и усталой.
        - Я провожу вас немного, Элизабет.
        Они вместе пошли по дорожке парка.
        - Не надо так расстраиваться, - попросила гувернантка, взяв Люсию под локоть. - Постарайтесь смотреть на это философски. Вас должно утешать, что девочки не так отчаянно страдают, как вы. Не думайте, что своим отъездом вы разбили им сердце. Вы же знаете, как дети все воспринимают. О, они бывают такими бессердечными… Конечно, временами на них находит грусть, им вас не хватает, но это ненадолго. В целом они вполне счастливы. Например, отец сегодня поведет Барбару в кино, и она очень ждет этого события - только о нем и говорит.
        Губы у Люсии задрожали. Ага, значит, Гай решил стать заботливым папочкой? Раньше он никогда не водил Барбару в кино. Ну что ж, может быть, хоть сейчас его отцовские чувства начнут пробуждаться. Или же он просто хочет внушить детям, что у них хороший отец и дурная мать.
        Она была ужасно несчастна и обижена на собственных детей, но понимала, что Элизабет права: ей некого винить в этом, кроме самой себя. И если Гай намерен отплатить ей сполна и заставить помучиться, то нет никаких законных оснований помешать ему. Закон не на ее стороне.
        Что ж, раз Элизабет действительно считает, что детям будет лучше, если она не станет с ними встречаться, остается только примириться. И не из-за Гая, нет, а ради дочерей. Сейчас она должна ответить себе на самый главный вопрос: стоит ли счастье с Чарльзом таких страданий? Если нет, она должна признать, что совершила страшную ошибку, уйдя от Гая.
        Шагая рядом с гувернанткой по Харли-стрит по направлению к клинике, где лежала маленькая Джейн, Люсия вдруг поняла явственно и отчетливо, как при свете вспыхнувшей молнии: да, стоит! Стоит! Пусть ей приходится страдать из-за разлуки с детьми, зато она навсегда освободилась от тирании Гая и может жить открыто с мужчиной, которого любит. Просто она должна заплатить за свое счастье самую высокую цену.
        Люсия остановилась, когда они подошли к Уэлбек-стрит, где располагалась клиника, - она не хотела снова туда идти. Они встали на углу. Но Элизабет видела, что ее спутница улыбается. Это была смелая, полная жизни улыбка, и Элизабет почувствовала, что восхищается этой женщиной. Она всегда высоко ценила мужество, а ведь только сегодня утром, когда она встретила Люсию на пороге клиники, та была на грани нервного срыва.
        - Ну, пора прощаться, Элизабет. Спасибо вам за все, что вы сделали, и за ваши утешения.
        Гувернантка от всего сердца сочувствовала несчастной матери. Она вдруг схватила ее руку и крепко сжала.
        - Дорогая моя, простите, что не могу больше ничем вам помочь.
        - Вы и так сделали очень много. Только обещайте мне еще раз, что будете присматривать за девочками так долго, как сможете. И пишите мне почаще.
        - В этом можете на меня положиться.
        - И не дайте им совсем забыть обо мне.
        - Не дам. Наберитесь терпения. Вы их еще увидите - ведь эта разлука не навечно.
        - Поцелуйте от меня Джейн, когда она придет в себя.
        С таким трудом обретенное спокойствие снова стало изменять Люсии. Голос ее предательски дрогнул. Она высвободила руку, повернулась и быстро пошла прочь.
        Некоторое время Элизабет Уинтер стояла на перекрестке, глядя на удалявшуюся элегантную фигуру. «Ни у кого больше нет такой легкой, красивой походки, как у Люсии, - думала она, - как же она хорошо сложена и как отлично смотрится в черном облегающем костюме, с голубыми песцами, перекинутыми через руку…»



        Глава 5



1
        Следующий месяц жизни Люсии Нортон оказался богатым на события.
        Для издательского дома Гринов настали не лучшие времена, и Чарльзу пришлось перенести отпуск почти на самый конец лета. Неделя за неделей они с Люсией откладывали поиски подходящего дома и, не теряя надежды на скорое новоселье, продолжали жить в «Тенбридж-Армс». К концу августа маленькая гостиница опустела, и Виллеты радовались, что семья «Гринов» осталась у них - они были милые люди, легкие и приятные в общении и не доставляли никаких хлопот.
        Только в конце сентября Чарльз и Люсия навсегда покинули гостеприимный кров
«Тенбридж-Армс».
        Люсия не знала, радоваться ей или огорчаться, когда, погрузив весь свой багаж в машину, они наконец отбыли в Лондон. Они переезжали в дом Чарльза. Миссис Грин перебралась к сестре на остров Уайт и предложила им вдвоем поселиться на Милберри-Уок и жить там столько, сколько пожелают.
        Мать написала Чарльзу, что не возражает, чтобы Люсия жила в ее доме, но при условии, что они наймут себе новых слуг. Их прежние слуги знали Чарльза с детства, и им никак невозможно было остаться при новой хозяйке, тем более, что бракоразводный процесс уже начался.
        Люсия прекрасно поняла, что имеет в виду миссис Грин, и была с ней полностью согласна. Впрочем, пока ей требовалась только приходящая домработница, так как через несколько дней они с Чарльзом собирались ехать во Францию.
        Оба с нетерпением ждали этого путешествия. Для Чарльза лето выдалось особенно длинным и изнурительным. Он уставал на работе, и, хотя судебная волокита не так убийственно повлияла на него, как на Люсию, все равно по-своему переживал.
        Люсии тоже не мешало развеяться и отдохнуть - последние недели были для нее очень тягостными. Вот почему она уезжала из «Тенбридж-Армс» со смешанным чувством. Ей стало трудно скрывать от Чарльза свое беспокойство и боль от мучительной разлуки с дочерьми. Шли дни, недели, а девочки все не выходили у нее из головы. Новости, которые она узнавала про них, всегда были вчерашними. Она получала обещанные письма от Элизабет, как и было условлено, раз в неделю, а за два дня до переезда в Лондон снова договорилась с ней о встрече.
        По словам Элизабет, Джейн совершенно оправилась после удаления миндалин и выглядела вполне здоровой и довольной. Она отправилась вместе со старшей сестрой в школу-интернат в Истбурн. Гувернантка сделала снимок в саду: Джейн в новой школьной форме, в галстучке, строгой блузке, гофрированной юбке и шляпе грибком. Матери показалась совсем незнакомой ее ладная, упитанная фигурка, но пухлое улыбающееся личико было прежним, родным.
        Элизабет рассказала, что в последние недели каникул в доме установилась вполне мирная атмосфера. Гай был общителен и добр с Джейн и Барбарой, хотя у него случались вспышки дурного настроения. Он, конечно, не был заботливым отцом и не привык возиться с детьми, однако дал каждой девочке по фунту стерлингов и сладостей в дорогу, когда они уезжали.
        Люсия поинтересовалась, не спрашивал ли кто-нибудь из девочек о ней, и Элизабет ответила честно. Да, и Барбара, и Джейн - обе спрашивали.
        Временами их одолевало любопытство, они забрасывали гувернантку вопросами, но в общем уже привыкли к тому, что мать за границей и что они не могут пока получать от нее писем. На самом деле, заверила ее Элизабет, когда дети заняты, они вполне довольны и счастливы.
        Люсию эти слова сразили в очередной раз. Она долго отказывалась верить, что и Барбара, и даже ее любимица Джейн постепенно свыкнутся с ее отсутствием и перестанут по ней скучать, но теперь сомнений не оставалось. И ради их блага она должна была этому радоваться. Получалось, что она, их мать, страдает отчаяннее всех, больше всех тяготится разлукой и жадно ждет вестей.
        Теперь, когда обе дочери начнут учиться в школе-интернате в Истбурне, у нее почти совсем не будет от них известий. Элизабет собиралась погостить у своей тетки в Йоркшире, а к девочкам приехать сможет только в середине семестра, так что в течение полутора месяцев Люсия будет оставаться в полном неведении, разве что гувернантка черкнет ей пару строк, ведь Барбара и Джейн непременно будут писать своей Либби.
        Гай, по словам Элизабет, вообще не упоминал имени жены. Он хотел избавиться от всего, что могло напомнить о ней. Ее портрет, написанный несколько лет назад и занимавший почетное место в столовой, отнесли на чердак. Все ее фотографии были убраны, даже из детской. Кое-какие книги, картины и драгоценности, которые она оставила дочерям, Гай велел уложить и отправить на адрес ее матери в Лондоне. Казалось, он стремился уничтожить все свидетельства того, что она когда-то жила с ним, полностью вычеркнуть ее из своей жизни.
        - Да, он совсем не похож на своего кузена Мартина Абботта, - горько заметила Люсия, садясь пить чай с Элизабет. - Мартин, тот, наоборот, поблагодарил Бетти за годы, которые она ему отдала, согласился на развод без судебного разбирательства и оставил сыновей. И почему Бетти так легко все обошлось? Она была для Мартина не такой хорошей женой, как я Гаю. Да что там, намного хуже. Настоящая транжира, вечно в долгах, а для Джина и Робина она была совсем не такой заботливой матерью, как я для Джейн и Барбары. Все это так несправедливо, просто ужас!
        Но потом она поняла всю бессмысленность подобных упреков. Они нисколько не приближали ее к детям и не могли заставить Гая проявить к ней больше милосердия. Недели шли, и Люсия все больше убеждалась в том, что Гай никогда не любил ее. Ни один мужчина, любящий женщину, не станет мстить ей за счет родных детей, как делал Гай.
        Каждый раз, проходя мимо какого-нибудь магазина и мимоходом обращая внимание на симпатичное платье или что-то другое, что можно было подарить девочке, Люсия умирала от желания купить это и послать Барбаре или Джейн. Но до сих пор ей удавалось замаскировать свои тревоги и внутреннюю боль, так что Чарльз считал, будто она совершенно довольна своей нынешней жизнью, как и он сам. У него была любимая женщина, интересная работа, о большем он и не мечтал, и никакие призраки прошлого не смущали его, не бередили сердечных ран.
        И только когда они с Люсией оставили Британские острова далеко позади и приехали на юг Франции, Чарльз осознал всю глубину нервного напряжения возлюбленной. Он понял, через что ей пришлось пройти.
        Оба были рады покинуть на время Англию. Оба испытывали облегчение и ту особенную легкость на сердце, от которой блаженно замирают все отпускники - ступая на чужую землю, они понимают, что теперь свободны, могут распоряжаться собой, ехать куда пожелают, делать, что угодно и хотя бы на время отбросить мысли о службе и домашних обязанностях.
        Для Чарльза это означало конец рабочей суете и три недели безмятежного восхитительного отдыха со своей избранницей. Для Люсии это тоже была долгожданная перемена обстановки, она тоже была охвачена восторгом в предвкушении медового месяца. В таком расположении духа пребывали они оба, проезжая на машине по дорогам Южной Франции в сторону Лазурного Берега.
        Чарльз ликовал. Он никого не замечал, кроме Люсии, которая всегда, казалось, была в праздничном настроении, весела, нежна и страстно влюблена в него. Правда, он заметил, что, когда они уезжали из Англии, вид у нее был измученный и печальный. Но теперь она выглядела лет на десять моложе - загорелая, с блестящими глазами, всегда милая и любезная с ним. Никогда еще у него не было такого чудесного отпуска. Ничто не могло сравниться с радостью постоянно быть рядом с Люсией.
        Как-то раз, на третий день пребывания в Антибах, они переодевались в своей комнате к ужину. И вдруг Чарльза пронзила догадка, что на самом деле Люсия не так счастлива, как хочет казаться.
        Они собирались поехать вечером в Монте-Карло, поужинать в ночном клубе. Ни тот, ни другая не имели пристрастия к рулетке, хотя могли пол часика посидеть для развлечения за игорным столом. Зато оба очень любили танцевать. Переодеваясь в номере отеля, Чарльз заглянул поверх плеча Люсии в зеркало, чтобы поправить галстук, и, мимоходом поцеловав ее в шею, напомнил про Сан-Мориц.
        - Я был совершенно тобой ослеплен, когда мы танцевали в первый раз, - сказал он.
        Она улыбнулась его отражению в зеркале. Чарльз выглядел невероятно привлекательно, легкий загар придавал ему совсем уж головокружительный шарм. Люсия всегда замечала, как на него поглядывали женщины, когда они вдвоем шли по улице, и чувствовала дрожь восторга от того, что этот мужчина принадлежал ей.
        - Я тоже была ослеплена тобой, дорогой, - ответила она.
        Некоторое время Чарльз молча смотрел на нее. Она сидела в нижнем белье, собираясь надеть белое бальное платье, то самое, в котором была в Сан-Морице, его любимое. Оно было тщательно отглажено и висело на плечиках на дверце гардероба в ожидании своего часа. Чарльз знал, что в этом платье она будет стройной и грациозной. Оно подчеркивало ее высокую гибкую фигуру.
        Люсия сидела перед туалетным столиком и наносила последние штрихи, доводя до совершенства макияж и прическу. Днем он купил ей букет крошечных орхидей, и сейчас она укрепляла их на своих темных кудрях.
        Чарльз обожал наблюдать за этими таинствами ее туалета, любил смотреть на нее, когда она была в одном белье, таком же дорогом и красивом, как и все ее туалеты. Будучи брюнеткой, она хорошо загорала, и сейчас выглядела юной и свежей, сидя со скрещенными ногами в шелковых чулках. Он наклонился и поцеловал ее в теплое плечо, вдохнув упоительный аромат духов.
        - Знаешь, милая, - шепнул он, - ты у меня такая соблазнительная, я даже удивляюсь, как это какой-нибудь шустрый молодец не увел тебя задолго до меня.
        Она засмеялась и, запрокинув голову, поцеловала его в губы.
        - О, многие пытались! Целые очереди выстраивались. Но я ждала тебя, любимый.
        - Ангел мой! Тебе нравится наш медовый месяц?
        - Безумно!
        - На следующий год в июне устроим настоящий отдых, хотя трудно представить, что можно быть еще счастливее.
        - Да, трудно, - задумчиво проговорила Люсия.
        - А между тем мы должны себя чувствовать как пара беглых преступников, которые попрали все моральные законы. Но мы с тобой ничего такого не чувствуем, правда?
        - Ни капельки.
        - А ты станешь счастливее, когда мы поженимся?
        - Ну, в каком-то смысле, да.
        - Конечно, хотя бы ради наших близких, моей матери, например.
        Тут Люсия немедленно вспомнила о детях и снова затосковала. Да, когда она станет женой Чарльза, сможет их видеть.
        Они отправились на машине из Антиб в Монте-Карло по извилистой горной дороге, которая белой лентой вилась в лунном свете. Поужинали в ночном клубе, где, как всегда, было много народу. Больше всего Люсии нравилось танцевать с Чарльзом под музыку превосходного оркестра, когда сильная смуглая рука любимого крепко обнимала ее за талию. Чарльз так смотрел на нее временами, что у нее кружилась голова и ей казалось, что все выстраданное ради него стоит этих минут восторга.
        - Я тебя обожаю, - прошептала она и закрыла глаза в упоительном блаженстве, танцуя с ним среди богато одетой публики.
        Потом они снова вернулись за столик, Чарльз заказал еще шампанского, посмотрел на часы и сказал, что пора уходить - было уже половина двенадцатого.
        Пока он расплачивался, Люсия взяла со стула свою меховую накидку и, улыбнувшись, сказала ему:
        - Пойду попудрю носик.
        Она направилась в дамскую комнату. Идя по залу, она чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Чарльз проводил взглядом ее фигурку в белом платье. «Господи, какая женщина», - думал он и благодарил судьбу за то, что увел ее у Нортона и теперь она принадлежала ему.
        Люсия стреляла глазами по сторонам, высматривая знакомые лица. Вдруг ее взгляд застыл на одной паре, и счастливое выражение тут же исчезло с лица. Сердце ее словно зависло в воздухе. Вот это да! Она прекрасно знала этих двоих. Это же Фред Роупер и его жена! Вот уж кого она меньше всего ожидала увидеть здесь, в Монте-Карло.
        Элисон Роупер нельзя было ни с кем перепутать. Гай постоянно восхищался этой женщиной. Как считала Люсия, Элисон одевалась хуже всех на свете, хотя тратила на наряды целое состояние, но она принадлежала к тем несчастным, которые никогда не могут выбрать наряд со вкусом, - такие люди бывают легкой добычей продавщиц магазинов женской одежды, которые сбывают им залежалый товар.
        Элисон была ровесницей Люсии. Тощая, костлявая, с острым узким носом и таким же подбородком, она выглядела старше своих лет. Волосы, когда-то ярко-рыжие, уже заметно поблекли, и ни один парикмахер, видимо, был не в состоянии придать им ухоженный вид. Руки у нее были некрасивые, все в веснушках, грудь отвислая, что любая умная женщина постаралась бы скрыть. При этом Элисон вырядилась в ярко-зеленое вечернее платье, расшитое блестками, с открытыми руками и глубоким декольте.
        Кинув нервный взгляд на эту парочку, Люсия быстрее зашагала к двери. Щеки у нее горели, веки нервно подрагивали. Она надеялась, что Роуперы ее не заметили, но напрасно на это рассчитывала. Орлиный взор Элисон подмечал все, и она с первого взгляда узнала знакомую высокую фигуру в белом платье с орхидеями в волосах.
        - Однако это же Люсия Нортон, - сказала она мужу и чуть приподнялась из-за столика. - Наверное, она здесь со своим… любовником. - Слово «любовник» она произнесла так, словно это было самое неприличное ругательство на свете.
        Фред Роупер, крупный, дебелый мужчина, посмотрел поверх очков на исчезающую за дверью Люсию.
        - Да, это она! Надеюсь, ты не будешь с ней здороваться, дорогая.
        Элисон встала, поджав губы, ее маленькие голубые глазки загорелись решимостью.
        - Она пошла в дамскую комнату, я тоже туда пойду. Не хочу упускать такой случай высказать ей все, что я о ней думаю.
        Мистер Роупер откашлялся. Он слегка побаивался своей жены и, как правило, во всем ей уступал. Он лично не одобрял поведения Люсии, тем более что Гай был его деловым партнером. Разумеется, они больше не будут принимать Люсию у себя в доме. Но он не понимал этой женской радости досадить ближней своей и попытался урезонить жену:
        - Я бы не стал этого делать, дорогая, пусть Нортоны сами разбираются, это же нас не касается…
        - Нет, касается! - перебила воинственно настроенная Элисон Роупер и так вздернула подбородок, что длинные бриллиантовые серьги закачались во все стороны. Эти серьги еще больше удлиняли и без того вытянутое лицо и подчеркивали некрасивую форму ушей. Не обращая никакого внимания на мужа, она двинулась к двери навстречу противнику.


2
        В душной, насыщенной перемешавшимися запахами духов атмосфере дамской комнаты женщины встретились лицом к лицу. После минутного молчания Люсия сказала:
        - Добрый вечер, Элисон.
        Миссис Роупер растянула губы в улыбке, которая больше смахивала на гримасу отвращения, какая могла бы появиться на ее лице, если бы она вдруг наступила на скорпиона.
        - До-о-о-брый вечер, Люсия.
        Люсия нервно открыла сумочку и снова закрыла.
        - А… вы с Фредом здесь в отпуске?
        - Да… а вы здесь с…
        - Я с Чарльзом, - кивнула Люсия.
        - Ах, так вот как его зовут! Не знала. Впрочем, я о нем вообще ничего не знаю. Да и знать не хочу. Уверена, он не идет ни в какое сравнение с таким превосходным, благороднейшим человеком, как ваш муж, которого вы, милочка, бросили.
        Люсия посмотрела ей прямо в глаза. Ей не хотелось продолжать этот разговор. Она видела, что Элисон Роупер настроена на скандал, поэтому спокойно сказала:
        - Это совершенно не ваше дело…
        Элисон Роупер сразу перешла в атаку:
        - Мы с Фредом давно знаем Гая. И сколько ни гадали, не смогли найти ни малейшей причины, почему вы его бросили, да еще оставив двоих малюток.
        Этого Люсия уже не могла вынести. Вспыхнув, она выпалила:
        - Я не спрашивала вашего мнения, Элисон, и мне кажется, с вашей стороны несусветная наглость лезть в мои личные дела!
        - Ах вот как, наглость! - взвизгнула та. - Моя дорогая Люсия, уж не вам бросать мне такие обвинения. А хотите знать, что я думаю о вас и о вашем поступке?
        - Мне это совершенно неинтересно, - отрезала Люсия и с мертвенно-бледным лицом пошла мимо нее к выходу.
        Но миссис Роупер преградила ей путь.
        - Вам это, может быть, неинтересно, но я все равно скажу, как отношусь к подобным женщинам, которые бросают детей на произвол судьбы. Мне, конечно, жаль Гая, но гораздо обиднее за Барбару и Джейн. Вот для кого это будет неизлечимая рана. И как бы потом ни сложилась их судьба, они никуда не денутся от того факта, что мать бросила их и развелась с их отцом. Да я бы скорее дала поджарить себя на костре, чем подвергнуть свою дочь такому унижению!
        Слова протеста застряли у Люсии в горле. Она молча смотрела на свою старинную знакомую и недоброжелательницу. Все грубости Элисон для нее ничего не значили, но то, что она смеет упрекать ее детьми, больно задели. Люсию не утешало даже понимание того, что эти нападки со стороны Элисон - просто результат накопившейся за годы злобы и зависти. О, она всегда смертельно завидовала Люсии - ее красоте, ее шику, ее успеху в обществе.
        Миссис Роупер не обратил внимания на измученный, затравленный взгляд собеседницы и продолжала как ни в чем не бывало:
        - А представьте, если что-нибудь случится с детьми, пока вы разъезжаете по Европе с любовником. Даже не знаю, как вы себе потом это простите. Я бы так не смогла.
        Люсия открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала. Она оттолкнула Элисон, кинулась к двери и выскочила из дамской комнаты, ничего не видя перед собой. У нее было в тот момент только одно желание - спрятаться куда-нибудь в дальний угол и рыдать, рыдать до тех пор, пока не выплачет все слезы, что накопились у нее в сердце.
        Чарльз, сжимая в зубах только что прикуренную сигарету, встретил ее шуткой:
        - Привет, милая! Теперь, когда мы оба попудрили носики, можно идти в казино и выигрывать состояние.
        Люсия ничего не ответила. Чарльз посмотрел на нее внимательнее и понял: что-то случилось, она очень расстроена. Его жизнерадостный вид сразу переменился, он забеспокоился и, вынув сигарету изо рта, спросил:
        - Что с тобой, милая? Ты вся дрожишь… и руки у тебя ледяные… что стряслось? Ты не заболела, дорогая?
        На секунду она закрыла лицо руками, пытаясь совладать с собой. Потом еле слышно прошептала:
        - Я не больна. Со мной все в порядке. Просто… я встретила одну женщину… жену делового партнера Гая… и она… она говорила ужасные вещи… Господи, Чарльз!
        Он обнял ее за плечи, побледнев от гнева.
        - Что она тебе сказала?
        - Да нет, ничего… не важно. Я… не хочу это повторять.
        - Она что, оскорбила тебя? Да?
        - Нет-нет, забудь, - покачала головой Люсия, понемногу приходя в себя. - Какая разница! Пойдем в казино.
        Чарльз повел ее к лифту, крепко держа за локоть.
        - Но, дорогая, не могу ли я чем-то помочь? Может, пойти сказать этой даме, что я о ней думаю? Как она выглядит? И с какой стати ей понадобилось нападать на тебя?
        Люсия издала то ли всхлип, то ли смех.
        - Она никогда меня не любила. Она хорошо знает Гая, они вместе играют в гольф. О, эта дама - оплот респектабельности, она просто не знает значения слова
«милосердие». Ей не терпелось сообщить мне, какое я чудовище, и она это сделала. Вот и все…
        - Ты - чудовище? Да ты у меня ангел! Господи, это же просто смешно! Не понимаю, почему ты расстраиваешься из-за таких глупостей.
        - Нет, это не глупости. Дело в том, что она стала упрекать меня детьми. Сказала, что из-за меня им плохо, что я не смогу простить себе, если с ними что-то случится, пока я «разъезжаю по Европе с любовником». - Тут голос изменил ей. Люсия откашлялась. - Да, так и сказала… и с такой злобой…
        - А! - вырвалось у Чарльза.
        Больше он ничего не сказал, задохнувшись от ярости, возмущенный поведением женщины, которая не постеснялась говорить такие вещи и умудрилась вывести из себя Люсию. Но, против своей воли, Чарльз почувствовал легкое раздражении при упоминании о дочерях Люсии. Уже не в первый раз он ловил себя на мысли, что все было бы гораздо проще, не будь у Люсии детей. Потому что из-за них она вечно расстраивалась, и это сразу все портило, а он был не в силах ничего изменить. Он ведь ничем не мог помочь ни ей, ни этим детям. Хотя иногда воспоминание о них не столько раздражало, сколько всерьез беспокоило его - он чувствовал укол совести из-за того, что увел Люсию из семьи.
        Они вошли в лифт. Оба молчали. Чарльз мрачно курил сигарету, Люсия перебирала в памяти слова, услышанные в дамской комнате.
        Ее так сильно расстроил этот эпизод с Элисон Роупер, что впервые за несколько недель мысль о Чарльзе не смогла оттеснить на задний план воспоминания о дочерях. Она никак не могла забыть того, что сказала Элисон. Погрузившись в пучину горя и отчаяния, Люсия не замечала, как ее настроение повлияло на Чарльза. Счастье, радость, нежная близость, которые были между ними за ужином и когда они танцевали, исчезли.
        Она пошла следом за ним к игорному столу, вокруг которого уже теснилась толпа посетителей казино. Смотрела, как Чарльз покупает фишки для рулетки, как ставит на нечетный номер. Он проиграл, и крупье забрал его фишки.
        Чарльз повернулся и, посмотрев на Люсию, пожал плечами:
        - Кажется, сегодня мне не везет.
        - Да, похоже, - рассеянно кивнула она.
        - Что будем делать? Что ты хочешь, дорогая?
        - Ничего.
        - Пойдем домой?
        - Нет, если ты хочешь еще поиграть, останемся.
        Молодой человек нахмурился и погремел мелочью в кармане пиджака. Он действительно собирался поиграть сегодня вечером, ему хотелось хорошо провести время, и, до того как Люсия встретила ту женщину, все шло превосходно. Он обожал свою Люсию и очень ей сопереживал, но в глубине души ему было неприятно, что прошлое оказывает на нее такое удручающее воздействие.
        - Нет, я вижу, ты не в настроении, так что нет смысла здесь оставаться.
        Она с огромным трудом улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла хоть капельку естественной.
        - Нет, почему же, я могу остаться, если ты хочешь.
        - Нет уж, - резко сказал он. - Сейчас возьмем машину и поедем в отель.
        В неловком тягостном молчании Люсия и Чарльз вышли из ночного клуба в невыразимо прекрасную, волшебную средиземноморскую ночь и направились на стоянку.


3
        Люсия понимала, что испортила любимому весь вечер, но ничего не могла с этим поделать. У нее внутри все сжималось от страха при этой мысли. Еще ужаснее было думать, что такое может повториться в будущем и виной тому будут ее дети. Она с болью думала, что месть Гая все же настигла ее, она кралась за ней по пятам, медленно, неуклонно, беспощадно - ему все же удалось испортить ей жизнь тем, что он забрал у нее Барбару и Джейн.
        Чарльз сидел, погруженный в собственные мрачные раздумья, и в машине царило напряженное молчание. Заговорил он, только когда они подъехали к отелю, где радостно улыбающийся портье вышел им навстречу и выразил надежду, что мадам и месье удачно поиграли.
        - Нет, мы проиграли, - коротко бросил Чарльз холодным тоном, каким никогда не разговаривал со слугами. Потом прибавил, взглянув на Люсию: - Я отгоню машину на стоянку.
        Она усилием воли заставила себя ответить спокойно:
        - Да, дорогой.
        Поднявшись в номер, Люсия начала раздеваться. Когда вернулся Чарльз, она была в серой шифоновой ночной сорочке, которую недавно купила в Каннах. Накинула серый шифоновый пеньюар, села перед туалетным столиком и принялась яростно расчесывать волосы.
        Чарльз снял пиджак и минуту молча наблюдал за этой процедурой, которая раньше доставляла ему огромное удовольствие. Ему нравилось смотреть, как Люсия распускает волосы и зачесывает их назад, а они падают на плечи крупными темными волнами. От этого она выглядела моложе и соблазнительнее. Но сегодня вдруг он увидел в ней не только женщину, которую безумно любил, но и мать детей Гая Нортона, детей, ставших камнем преткновения на их пути к счастью. Недовольство, которое он почувствовал впервые в ночном клубе, не оставляло его.
        Он принялся молча раздеваться. Потом пошел в ванную комнату, и Люсия слышала, как он умывается и чистит зубы. Вернувшись с зажженной сигаретой во рту, он лег в постель, включил ночник на тумбочке и открыл номер «Таймс», который принесли утром.
        Люсия с болью в сердце поняла, что сегодня Чарльз, впервые за все время, что они вместе, по-настоящему сердит. Она почувствовала комок в горле, не могла заговорить, была не в силах первой нарушить то зловещее молчание, которое воцарилось между ними.
        Очистив лицо от косметики, Люсия заколола шпильками волосы, повязала вокруг головы шифоновый шарф и пошла в ванную.
        Вернувшись, она увидела, что Чарльз отложил газету и лежит с закрытыми глазами.
        У нее появилось невыносимое желание встать около него на колени, прижаться к его груди и сказать, что она его обожает, что он для нее дороже всего на свете. Но она не могла этого сделать. Язык отказывался повиноваться, впервые у нее не нашлось для возлюбленного нежных, искренних слов.
        Сбросив шифоновый пеньюар, Люсия скользнула в постель. Некоторое время она лежала и курила, пытаясь успокоить расшатавшиеся нервы.
        Потом Чарльз заворочался, открыл глаза и посмотрел на нее.
        - Не знаю, как тебе, но мне страшно хочется спать, - сказал он. - Не возражаешь, если я погашу свет?
        Она затушила сигарету в пепельнице.
        - Да, конечно.
        Он выключил лампу на тумбочке, вскочил и, подойдя к окну, раздвинул занавески. В комнату вплыла ясная, лунная ночь Средиземноморья.
        Когда он вернулся в постель, Люсия вдруг простонала:
        - О, Чарльз!
        И тут же, откликнувшись на этот крик отчаяния, на этот призыв о помощи, он кинулся к ней и заключил в объятия. Она разрыдалась, прижавшись к нему всем телом, дрожа с головы до пят.
        - Прости, я тебя расстроила. Ты на меня сердишься? Прости меня, дорогой! Я не могу этого выносить! Я не переживу, если между нами будут какие-то недомолвки и отчуждение, и…
        - Ну что ты, дорогая, не надо так, перестань! Я не могу смотреть, как ты плачешь, ты же знаешь! Нисколько я не сержусь. Просто мне все это надоело. Наверное, тебе трудно понять, но ты не должна забывать, что это дети Нортона, а не мои, и я не могу относиться к ним так, как ты относишься. Ты их мать; разумеется, ты тяжело переживаешь разлуку с ними. Я тебя в этом не виню, пойми, Люсия. Я не какой-то бесчувственный тип, но…
        - Нет, конечно нет! - перебила она. - Ты ведешь себя очень великодушно. Ты был так терпелив, так мил. Я знаю, мне надо держать себя в руках. Разумеется, с какой стати ты должен переживать из-за моих детей. Ты же их почти совсем не знаешь.
        - Вот это-то и плохо, - мрачно сказал он, задумчиво гладя ее по спине. - Они для меня совсем посторонние, твои дочери, а к их отцу я не испытываю ничего, кроме крайнего отвращения, потому что он годами издевался над тобой. Ну что я могу сказать? Будь моя воля, я бы привез сюда твоих девочек немедленно, первым же рейсом, но, увы, это не в моей власти! Они находятся под опекой отца.
        Люсия со вздохом откинулась на подушку.
        - Боже, как несправедлив закон о разводе! Он отбирает у меня детей, как будто я прокаженная. Чарльз, милый, я с тобой невыразимо счастлива, я летаю как на крыльях, и ты это знаешь. Я никогда, никогда не буду раскаиваться, что ушла от Гая, но мне кажется чудовищным, что я так долго не видела Барбару и Джейн.
        Чарльз вздохнул, приподнялся на локте и включил настольную лампу. Люсия тут же отвернулась, уткнувшись в подушку распухшим от слез лицом. Чарльз с искренним сочувствием смотрел на нее, на темные локоны, на ставший уже таким знакомым серый шифоновый шарфик. Но мимолетное чувство облегчения от примирения, от того, что он снова держал в объятиях ее желанное тело, уже прошло. Он снова стал холоден, и будущее показалось ему не слишком радостным.
        Вытащив из пачки сигарету, он закурил.
        - Давай смотреть на это философски, дорогая. Прежде всего, уходя от Нортона, ты знала, что это случится. Ты же ни на минуту не верила, что он проявит великодушие и отдаст тебе детей. С самого начала было ясно, что он воспользуется своими правами и постарается отомстить тебе как можно больнее.
        - Но, понимаешь, я не думала, что он окажется таким подлым, - простонала Люсия. - Я надеялась, что он хотя бы позволит мне с ними видеться. А на какой-то безумный миг даже поверила, что он вообще отдаст их мне - ведь они ему на самом деле не нужны.
        - Да, но он был к тебе по-своему привязан. И когда ты его бросила, разумеется, был взбешен и оскорблен. Помнишь «Сагу о Форсайтах»? Так вот, Нортон похож на Сомса Форсайта, а ты - вылитая Ирэн.
        Люсия подняла голову и впервые за время разговора улыбнулась:
        - Ирэн повезло. У нее был единственный сын, и к тому же от любимого мужчины. Ей не пришлось отдавать Сомсу детей.
        Чарльз невесело хмыкнул и погасил сигарету.
        - Жаль, что у тебя дети от Гая. - Он нежно дотронулся до ее щеки.
        - Знаешь, я временами сама об этом жалею, - сказала она, кусая губы.
        - Ничего, ты должна перебороть это, моя милая… если хочешь, чтобы наша жизнь с тобой была счастливой.
        Чувство невыразимого ужаса парализовало Люсию. Она вдруг поняла, что для нее нет ничего страшнее в этом мире, чем потерять Чарльза. Она обвила его руками за шею, с неожиданной смелостью привлекла к себе и потянулась губами к его рту.
        - Я так люблю тебя, милый! Милый мой Чарльз я обожаю тебя. Забудь обо всем на свете, и я тоже забуду.
        И он охотно и радостно склонился к ней, покрывая поцелуями закрытые глаза, шелковистые веки нежную шею. Он торопливо выключил свет, и в комнате наступила тишина, нарушаемая лишь вздохами страсти и взаимного наслаждения.


4
        Люсия и Чарльз вернулись в Лондон только в середине октября. Оба загорели, чувствовали себя здоровыми и пребывали в отличном настроении после продолжительного отдыха на Средиземном море.
        После того неудачного вечера, когда они встретили Элисон Роупер, ничто больше не омрачало их счастья. Все страхи Чарльза, что любовь Люсии к детям может помешать их счастью, постепенно испарились, и, хотя стремление Люсии увидеть дочерей нисколько не ослабло, ей удавалось скрывать это от возлюбленного так, что он ни о чем не догадывался.
        Первым делом, вернувшись в Лондон, они занялись обустройством домашнего очага. Люсия решила, что с наступлением осени, холодов и туманов Чарльзу будет затруднительно каждый день добираться до работы на поезде, поэтому им лучше переехать в Лондон. Они нашли меблированную квартиру в многоэтажном каменном доме на набережной.
        Эта квартира на верхнем этаже с видом на реку принадлежала майору, которого откомандировали на службу за границу. Комнаты были уютные, хорошо обставленные, а есть можно было внизу, в ресторане, так что не возникало необходимости тратиться на слуг, кроме горничной, которая приходила к ним ежедневно убираться. Дом был расположен очень удобно - недалеко от квартала, где находилось издательство Гринов.
        С первого же рабочего дня Чарльз с головой окунулся в дела - партнеры по фирме разъехались в отпуска, предоставив ему решать все насущные проблемы. Вечером, возвращаясь домой, он всегда находил Люсию свежей, красиво одетой, веселой и улыбающейся, готовой на любые его предложения - посидеть дома и послушать радио, пойти в театр или в кино, поехать к друзьям или поужинать в ресторане. Другими словами, она оказалась идеальной женой, и ему не на что было жаловаться.
        Итак, Чарльз был счастлив, и в душе его матери, которая тоже вернулась к тому времени в Лондон и нашла своего дорогого мальчика в состоянии безмятежной радости, наконец воцарился покой.
        Миссис Грин уже стало ясно, что Люсия не намерена вставать между нею и сыном - она могла приезжать к ним в любое время, как угодно часто и при желании пользовалась возможностью встречаться с Чарльзом наедине. Она благодарила Бога, что Люсия не оказалась ревнивой собственницей - многие матери боятся, что их сыновьям достанутся такие жены.
        Однако единственным человеком, кто не был счастлив и пребывал в постоянном беспокойстве, оставалась, конечно, сама Люсия. Твердо решив в ту ужасную ночь в Антибах, что никогда в жизни больше не станет устраивать истерик по поводу детей, чтобы не оттолкнуть этим Чарльза, она вынуждена была все свои переживания и скорбь таить в сердце и страдать в одиночестве. Она с честью держала данное себе обещание, но это загоняло проблему внутрь, все глубже и глубже, что только усугубляло ее мучения.
        Люсия начала худеть, терять жизненную силу и боялась, что скоро будет выглядеть на все свои тридцать пять. Когда она оставалась одна, - а теперь это случалось часто, - ее начинали преследовать неотвязные мысли о дочерях и терзало нестерпимое желание увидеть их. Единственным человеком, с кем она могла поделиться этим горем, была ее мать. Но всякий раз, когда Люсия навещала старушку в ее квартирке и изливала ей свои жалобы, миссис Кромер бестактно заявляла, что она «сама виновата», что теперь нечего жаловаться, и тут же заводила разговор о своих проблемах со здоровьем.
        Элизабет Уинтер регулярно посылала письма. Это была единственная связь с детьми, и Люсия всегда с жадностью проглатывала послания гувернантки. Элизабет, гостившая у тетушки в Йоркшире, переписывалась с Барбарой и Джейн. Некоторые письма девочек она пересылала их матери, и та с волнением читала и перечитывала каждое слово.
        Обе девочки были как будто в полном порядке, учеба шла с обычными подъемами и спадами. Маленькая Джейн подхватила сильный кашель и три дня провела в изоляторе. Барбара, обычно сдержанная и невозмутимая, признавалась во внезапной любви к своей учительнице французского. Тексты писем пестрели словом «мадемуазель» и восклицаниями о том, как «мадемуазель» хороша, и как она восхитительно мила, и как она играет на фортепиано, и как они с Барбарой вместе поют французские песенки. Последние пять или шесть посланий были наполнены подобными дифирамбами в честь молодой француженки. Девочки часто боготворят своих учительниц, но Люсия разволновалась - все-таки в этом чувствовалось что-то нездоровое.
        Прочтя письма Барбары, адресованные Элизабет, Люсия с неприятным холодком вспомнила упреки Элисон Роупер. В ней снова ожили прежние сомнения и болезненно зашевелилась совесть. Терзания эти были тем невыносимее, что ради Чарльза ей приходилось притворяться счастливой и довольной, чтобы не расстраивать его.
        И вот в результате всех этих переживаний Люсия заболела.
        Где-то в середине декабря они с Чарльзом пошли прогуляться по набережной вечером, после ужина. Он любил смотреть, как по Темзе проходят баржи, озаренные огоньками, и снуют туда-обратно маленькие лодки, как густые клубы дыма поднимаются от труб порохового завода. Была ясная звездная ночь, однако дул прохладный восточный ветер. Люсия, несмотря на меховое манто, из-за ослабленности организма сильно продрогла, а к тому времени, когда они вернулись домой, промерзла до костей.
        На следующий день у нее поднялась температура, щеки лихорадочно зарделись, и Чарльз, глядя в неестественно блестящие глаза, заставил ее пообещать, что она останется в постели. Он дважды звонил ей с работы, потом прислал фрукты и цветы. Но Люсия, успешно прятавшая от него свои душевные переживания, с физическим недугом справится уже не могла. У нее не было для этого ни сил, ни желания. В результате дело дошло до острого приступа плеврита, а потом началось воспаление легких.
        Однажды ночью ее увезли на «скорой помощи» в больницу. Обезумевший от беспокойства Чарльз, которого не пустили в палату, поехал к матери и несколько отчаянных часов всерьез боялся потерять свою избранницу. Он долго сидел у матери в гостиной, в их старом доме в Челси, и все не мог забыть страшного, как маска смерти, лица Люсии, когда ее увозили. Нервно шагая по комнате, он курил одну сигарету за другой и винил во всем случившемся себя.
        - Надо было больше о ней заботиться, - бормотал молодой человек. - Нельзя было вести ее гулять в тот вечер на таком ветру. Мне давно следовало обратить внимание, как она похудела за последнее время, и нервы у нее были не в порядке. Но она никогда ни на что не жаловалась, казалась такой живой, красивой, здоровой.
        Флоренс Грин смотрела в осунувшееся от горя лицо сына, слушала несвязную речь и жалела его. Она-то прекрасно понимала, в чем причина тяжелого состояния Люсии, и сказала об этом сыну напрямую.
        - Люсия разрывает себе сердце из-за детей. С той самой поры, как она их оставила, не перестает от этого страдать - вот тут и надо искать причину ее истощения.
        Чарльз остановился и сурово посмотрел на мать:
        - Да, я знаю, сначала она очень переживала, и, когда мы были во Франции, у нее случился нервный срыв из-за этого, но мне показалось, что с тех пор она уже успокоилась - в последнее время вообще о них не говорила.
        Миссис Грин печально улыбнулась, глядя на сына:
        - Ты удивительно наивен, мой мальчик. Я думала, что ты более проницателен. Люсия сильная женщина. И она очень любит тебя. Я наблюдала за ней и сделала кое-какие выводы. Совершенно очевидно, что она вся извелась от тоски по детям, но только держит это в тайне, потому что боится тебя расстроить.
        Чарльз покачал головой:
        - Ничего не понимаю.
        - А что тут понимать, милый мой? Это Любовь, которую всякая женщина испытывает к своим детям, к родным существам, которых она девять месяцев носила в себе, а потом родила на свет с болью и трудом и растила долгие годы. Что тут непонятного?
        Он нахмурился:
        - Да, я могу себе представить, как женщина относится к своим детям. Но сам я не таков - боюсь, во мне нет сильного отцовского инстинкта.
        - О, он у тебя появится, как только ты возьмешь на руки собственного ребенка.
        Флоренс Грин отложила свою вышивку. Какое-то время она молча разглядывала усталое, заросшее щетиной лицо единственного сына. На ее лице читались тревога и жалость.
        - Милый мой, - сказала она, - для Люсии это было мучительное решение - бросить своих детей ради тебя. Но она понимала, что, если останется с ними и вычеркнет тебя из своей жизни, это будет означать для нее конец. К счастью, мне незнакома ее ситуация, потому что твой отец был настоящим джентльменом, но ничего не поделаешь, такие люди, как Нортон, тоже существуют на свете. Он не давал ей спокойно жить и как-то раз даже ударил ее. И это все решило. В один прекрасный день она от него ушла и потеряла детей.
        Лицо Чарльза побагровело от гнева. Он схватился руками за голову.
        - Даже сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне хочется его убить! - проговорил он сквозь зубы.
        - Даже я, со своими религиозными взглядами, наверное, не выдержала бы подобных издевательств.
        - Я рад, что ты так считаешь, мама. Для меня много значит, что ты прощаешь мою бедную Люсию.
        Миссис Грин воткнула иголку в вышивку, над которой трудилась. Взор ее за толстыми стеклами очков заволокло слезами.
        - Я не смела говорить с ней о детях, Чарльз, но видела, как она терзается. Мне ее очень жаль. И тебя тоже жаль, мой мальчик, ты еще так молод, полон сил и никогда не переживал подобных трагедий. Естественно, для тебя это большое потрясение.
        - Потрясение - это точно, - согласился он, - но все равно я ни на секунду не переставал любить Люсию, даже когда меня раздражала ее привязанность к детям.
        - Я уверена, что она довела себя до болезни этими душевными муками. Что ж, теперь главное - решить, что делать дальше.
        Чарльз беспомощно пожал плечами.
        - Мама, честно говоря, я не знаю. Я, конечно, не слепой и видел, что с ней что-то происходит. Но что я мог поделать?
        - Мне очень жаль.
        Молодой человек бросил на мать тревожный взгляд:
        - Мам, как ты думаешь, Люсия опасно больна?
        - По крайней мере, когда я звонила в больницу, врач мне сказал, что положение серьезное.
        - Но она ведь не умрет? Боже милостивый, страшно даже подумать об этом! Я не могу остаться без Люсии. Она не должна умереть!
        Флоренс Грин отложила свое вышивание.
        - Чарльз, дорогой, я не могу тебе сказать, умрет Люсия или нет. В таких случаях все решает кризис - если организм справится, она пойдет на поправку. Но у Люсии помимо пневмонии тяжелое нервное расстройство. Она, видимо, не могла пережить, что на Рождество останется без детей. Вот если бы можно было что-нибудь придумать…
        - Ты хочешь сказать, - вмешался Чарльз, - что, если у нее появится надежда увидеться с дочерьми, она выздоровеет?
        - Думаю, это очень положительно скажется на ее состоянии.
        - Тогда, черт побери, она должна их увидеть!
        - И как ты думаешь это устроить?
        - Надо как-то найти подход к этому человеку, ее мужу, и объяснить ему, что речь идет о жизни и смерти.
        - Но ты же сам не пойдешь к нему, Чарльз.
        - Надо попросить гувернантку девочек, Элизабет Уинтер. Она в хороших отношениях с Люсией и сочувствует ей, хотя тоже не одобряет ее ухода из семьи.
        - А где она сейчас?
        - Кажется, где-то за городом.
        - А дети уже приехали из школы на рождественские каникулы?
        - А-а… нет, вряд ли. Сегодня ведь только пятнадцатое декабря, да?
        - А мы можем как-то связаться с этой мисс Уинтер?
        - Да, она живет где-то в Йоркшире.
        - Она имеет влияние на мистера Нортона?
        - Не знаю. Но мне известно, что во время каникул дети находятся под ее присмотром.
        - Но если она сейчас в Йоркшире, чем же она может нам помочь?
        - Не знаю, - мрачно признался Чарльз. - Да в любом случае Люсия всегда говорила, что Элизабет - девушка принципиальная и с ней нелегко договориться. Она, например, считает совершенно справедливым, что Люсии не разрешают видеться с детьми, пока она не станет законной миссис Грин.
        Флоренс Грин моргнула. Ей больно было слышать горькие нотки в голосе сына, хотя она сама отчасти разделяла взгляды мисс Уинтер. Вся ситуация была такой запутанной и скандальной… Несмотря на все страдания Люсии, многие сочли бы предосудительным и нежелательным, чтобы девочки школьного возраста встречались с матерью, которая разводится с их отцом.
        - Послушай, - заговорил вдруг Чарльз. - Если вечером Люсии станет хуже, надо будет что-то предпринимать. Что угодно, даже если мне самому придется идти к этому Нортону!
        - Нет, Чарльз, это невозможно. Учитывая твою роль в деле о разводе, об этом не может быть и речи. Хорошо, я сама пойду с ним поговорю, попрошу его проявить милосердие, в порядке исключения.
        Чарльз вспыхнул.
        - О, мама, какая же ты у меня! Ради меня готова на все, что угодно! Но я не позволю тебе вмешиваться в эту историю.
        Флоренс Грин криво усмехнулась:
        - О, не волнуйся, я смогу поговорить с мистером Нортоном, как бы мне это ни было неприятно.


5
        Гай Нортон стоял перед электрическим камином в гостиной своей квартиры в Найтсбридже и думал, чем заняться вечером - остаться дома и пораньше лечь спать, заглянуть в клуб и сыграть пару партий в бридж или поехать в гости к своему деловому партнеру Фреду Роуперу и сразиться в бридж с ним.
        На самом деле ему совсем не хотелось развлекаться. На работе был тяжелый день - финансовый рынок бурлил, и, несмотря на Мюнхенский мирный договор, предвоенные тучи уже сгущались на горизонте Европы, так что в скором времени будут создаваться или теряться целые состояния. Помимо накопившейся усталости давала о себе знать простуда, а когда Гай подхватывал насморк, он становился вялым и обиженным на весь мир. Он был не в духе и не хотел ехать в клуб, еще меньше - к настойчиво приглашавшим его Роуперам. С Фредом он еще ладил, но вот Элисон… Гай уже не был к ней так благосклонен, как раньше, когда ему нравилось сравнивать ее с Люсией в пользу последней. Элисон, вернувшись из Франции, бестактно выложила ему, как она случайно столкнулась с Люсией в Антибах, и Гаю это очень не понравилось.
        Ему было неприятно, что какая-то тощая сплетница напоминает ему, что Люсия ездит по Европе со своим «кавалером», к тому же Элисон подробнейшим образом описала, как та была одета - в изящном платье, с белыми орхидеями в волосах, с бриллиантами, которые подарил ей Грин.
        Элисон, конечно, возмущалась Люсией изо всех сил, но в памяти Гая вдруг всплыла до боли знакомая картина: как его жена, обворожительно прекрасная, идет по многолюдному залу ресторана, грациозная, гордая, великолепная. Он вдруг ясно вспомнил ее точеную гибкую фигуру, царственный наклон головы, сияющие, лучистые глаза и темные волосы, крупными завитками обрамляющие идеальный овал лица.
        Когда-то это красота принадлежала ему, а теперь она была ему недоступна. В каком-то смысле Гай всегда чувствовал, что никогда по-настоящему не обладал этой женщиной. С самой первой минуты, лаская ее юное податливое тело, он чувствовал, что она отдается ему физически, но духом остается чужой.
        И эта мысль часто мучила его, буквально сводила с ума. В Гае, под маской респектабельности, всегда таилась искорка безумия. Когда они играли свадьбу, он понимал, что Люсия - неопытная девочка, которую глупая мать уговорила на этот брак в момент разочарования в артистической карьере и которой льстили настойчивые ухаживания взрослого мужчины. Поначалу он пытался вызвать в Люсии ту же безудержную страсть, какую испытывал к ней, но вскоре оставил свои попытки и довольствовался только физическим обладанием.
        Но он никогда, ни на минуту не мог заподозрить, что Люсия способна бросить его. Мало того, что его тщеславие было уязвлено, а к имени привлечено нежелательное внимание, - Гай приходил в бешенство оттого, что его жена любит этого проходимца Чарльза Грина. Даже теперь, спустя полгода после внезапного бегства Люсии, он вздрагивал при мысли об интимной стороне ее любви к его счастливому сопернику, молодому, красивому мужчине. Поэтому рассказ Элисон Роупер о том, как она столкнулась с Люсией на юге Франции, вызвал в нем неожиданно сильную волну ностальгии. Тогда, вернувшись от Роуперов, Гай заперся дома один и стал глотать виски, стакан за стаканом, позволяя своему и без того разнузданному воображению разыграться вовсю. Он мысленно проследил, как эти двое возвращаются в отель, как падают друг другу в объятия, оказавшись наедине в номере, причем Люсия делает это со страстным желанием.
        Постоянные размышления о жизни Люсии наполняли Гая бессильной яростью, которую он пытался заглушить спиртным. Кончилось тем, что всеми уважаемый Гай Нортон превратился в заядлого алкоголика, которого не узнавали даже самые близкие друзья. Этот человек исходил жаждой мести, но гнев его был обращен не столько на мужчину, который увел у него жену, сколько на женщину, которая так оскорбила его. И отомстить ей он мог только одним способом - с помощью детей. Люсия хотела забрать девочек, но будь он проклят, если позволит ей хоть раз увидеться с ними!
        Гай твердо стоял на этом, отклоняя все ее просьбы, призывы к здравому смыслу и мольбы смилостивиться. Он отказался говорить с ее матерью, даже не стал слушать ее жалкие заискивания. Он пропустил мимо ушей мимоходом брошенное замечание Элизабет Уинтер, что «нечестно» так строго ограничивать общение Люсии с дочерьми. Что по этому поводу думали сами девочки, он не знал и знать не хотел.
        И вдруг, когда он стоял перед камином, шумно сморкаясь и проклиная жену последними словами, зазвонил телефон. Гай снял трубку аппарата на письменном столе.
        - Нортон слушает. - Он всегда так отвечал, кто бы ему ни звонил, причем произносил эти слова с такой важностью и четкостью, как диктор по радио объявляет: «Говорит Лондон».
        На другом конце зазвучал знакомый голос - писклявый, очень женственный и в то же время почти детский.
        - Гайчик, это ты, мой сладкий? А что ты не пришел? Обещал меня ужинать повести сегодня, негодник.
        - Ах да, - буркнул он и нахмурился. Назначенное свидание совершенно вылетело у него из головы. - Прости, Банни, я только что вернулся с работы, - солгал он. - Столько дел навалилось - не мог тебе даже позвонить. И потом, я приболел. У меня простуда. Признаться, я говорю с тобой, лежа в постели.
        Голос на другом конце провода немедленно проникся сочувствием и начал давать бесконечные советы, как излечить простуду народными средствами, затем последовал список лекарств, которые нужно пить.
        Гай слушал с легким нетерпением. Его собеседница, совсем юная, двадцати с небольшим лет, работала манекенщицей в маленьком элитном доме моды на Бертон-стрит. Вскоре после ухода Люсии он познакомился с Банни в ночном клубе, и они стали встречаться. Девица была неправдоподобно хороша - высокая, идеально сложенная, она очень напоминала Люсию. Но, кроме внешности, больше ей похвастаться было нечем. Уровень интеллекта полностью соответствовал ее прозвищу[Банни (banny) - кролик, зайчик (англ.).] . «Мозги кроличьи», мысленно называл ее Гай, которому быстро надоедала ее глупая трескотня. Так что его интерес к Банни ограничивался физическим влечением. Втайне он несколько стыдился того, что часто приходил в ее крошечную квартирку в Хаммерсмите, и ничто на свете не заставило бы его появиться с ней вместе на людях.
        Сегодня у него не было настроения болтать с Банни, и он быстро прекратил разговор.
        - Я позвоню тебе, когда мне станет лучше, - сказал Гай и положил трубку.
        Он еще постоял перед камином, погруженный в мрачные размышления, и тут его снова прервали - на этот раз раздался звонок в дверь.
        Гай поморщился и неторопливо пошел в прихожую. Ему сейчас было не до гостей. Он уже пожалел, что дал горничной выходной, - любил, когда ему прислуживают, и считал, что челядь всегда должна быть под рукой. Они с Люсией часто спорили из-за этого - та баловала слуг. Правда, они у нее работали с удовольствием и дорожили своей должностью, а он, с тех пор как остался один, сменил уже третью кухарку.
        Гай снял цепочку и повернул ключ в замке.


6
        На пороге стояла пожилая дама. Гай ее никогда раньше не видел и сразу обратил внимание, что она одета дорого: в добротное котиковое манто, на волнистых седых волосах - такая же шапочка. Женщина была высокая, стройная и в свое время наверняка считалась признанной красавицей.
        Она заговорила первой:
        - Вы… мистер Нортон?
        Гай галантно поклонился. Он всегда был галантен с дамами своего круга - любил производить впечатление светского человека, с хорошими манерами, достойного во всех отношениях.
        - Да, это я. Если могу быть чем-то полезен… Мы знакомы?..
        - Нет, мы незнакомы. Моя фамилия Грин. Я полагаю… - губы Флоренс Грин изогнулись в невеселой усмешке, - полагаю, она вам известна.
        Гай замер. Он тотчас изменился - стал настороженным, подозрительным.
        - Вы сказали - миссис Грин?
        - Да. Я мать Чарльза.
        - А мы… а нам есть, что сказать друг другу? - осведомился Гай в самой напыщенной манере.
        - Неужели вы будете держать меня здесь, в коридоре, пожилую женщину? - парировала она с некоторой надменностью.
        Он вспыхнул, отступил в сторону и открыл дверь пошире. Ему не хотелось, чтобы о нем сложилось дурное мнение.
        - Прошу меня извинить. Пожалуйста, проходите в дом.
        Он провел ее в гостиную. Флоренс Грин шла за ним, с опаской поглядывая на широкую спину; она сразу почувствовала к этому человеку антипатию.
        Гай не понравился ей, и неприятно было находиться в его квартире. Но ее привели сюда слишком драматичные обстоятельства, чтобы теперь отступать.
        Она села у камина. Гай Нортон остался стоять.
        Миссис Грин перешла прямо к делу.
        - Мистер Нортон, - заговорила она, - я пришла к вам, потому что речь идет о жизни и смерти.
        - Чьей жизни и смерти, миссис Грин?
        - Люсии, - произнесла Флоренс запретное имя.
        Гай приподнял бровь:
        - И что же с ней стряслось, позвольте спросить?
        - Люсия серьезно больна. У нее двусторонняя пневмония.
        Гай наморщил нос и сказал:
        - Ах, как… как неудачно.
        Бледно-голубые глаза Флоренс Грин пронизывающе смотрели на него из-под седых бровей.
        - Я не шучу - она буквально на пороге смерти, мистер Нортон.
        Он чуть наклонил голову, повернулся к каминной полке и взял с нее ониксовую шкатулку. Открыв, протянул ее миссис Грин:
        - Вы курите?
        - Нет, спасибо.
        - Тогда позволите мне?..
        Флоренс, в свою очередь, чуть наклонила голову. На его лице она прочла полное отсутствие человеческих чувств - сострадания, жалости. Теперь она понимала, с чем сталкивалась Люсия, когда жила с этим человеком.
        Пожилая женщина смотрела, как он спокойно прикуривает. Он лизнул языком кончик сигареты, прежде чем сунуть в рот, что показалось миссис Грин отвратительным. Подумав: «Я бы с ним точно жить не смогла. Бедная Люсия!» - вслух она сказала:
        - Я так понимаю, мистер Нортон, по вашему поведению, что вам глубоко безразлично, будет Люсия жить или умрет.
        - Люсия для меня умерла, когда полгода назад ушла из моего дома.
        - Совершенно верно. И так как мой сын причастен к этой трагедии, я не могу одобрить сложившейся ситуации. Однако, зная Люсию, я уверена, что она ни за что не бросила бы детей без веской на то причины.
        На щеках Гая стал проступать румянец злости. Он стряхнул пепел с кончика сигареты в камин, старательно избегая смотреть в глаза гостье. «Какой у нее пронзительный взгляд! - думал он. - Проклятье! Зачем она сюда заявилась?»
        - Думаю, не стоит углубляться в причины ухода Люсии. Вероятно, они лучше нас известны ей самой и вашему сыну. Моя совесть чиста. Я был ей преданным и заботливым мужем и не подал никакого повода к тому, чтобы она бросила меня и детей.
        - Согласна, что подобные дискуссии сейчас неуместны. Я пришла сюда не для того. К тому же против своего желания, и, поверьте, чувствую себя крайне неловко. Так вот, я пришла, чтобы сказать вам, что жизнь Люсии висит на волоске и только вы можете спасти ее.
        Гай широко раскрыл глаза.
        - Я?! - Он издал злобный смешок. - Простите, если я смеюсь над этим. Только не думаю, что мое присутствие у ее смертного одра вдохнет в нее новые силы к жизни. Очень сомневаюсь! Наверняка ваш сын в этом смысле действует на нее гораздо благотворнее.
        Флоренс Грин сгорала от стыда. Она была гордой женщиной, и никогда в жизни ей еще не приходилось переживать такого унижения. Она окончательно прониклась антипатией к этому человеку. С каждой минутой ее сочувствие к Люсии возрастало. Разве может какая-нибудь женщина полюбить Гая Нортона? Да еще такая нежная, чувствительная натура с ранимым сердцем? Наверное, все романтические порывы умерли в душе юной Люсии с первых же дней медового месяца с таким типом.
        - Мистер Нортон, - сказала она. - Думаю, вы догадываетесь, зачем я пришла. Разумеется, Люсия не ждет, что вы прибежите ее навестить. Ей нужны дети. Она мучительно переживает разлуку с ними, что, в конце концов и стало причиной ее болезни. Не знаю, правы вы или нет, не позволяя ей видеться с дочерьми. Закон дает вам такую возможность, и не мне его оспаривать. Но одно я знаю точно: Люсия была хорошей матерью, она любила своих детей и не вынесла разлуки. Тоска по ним подтачивала ее силы, и вот теперь ее жизнь в опасности. Да, она любит моего сына, но ее материнские чувства были так сильны, что она совсем пала духом. Впрочем, у нее еще есть шанс выжить, но только если вы, хотя бы на время, отмените свой запрет на свидание с детьми.
        Гай выслушал эту речь в молчании. Потом откашлялся, тщательно высморкался и пробормотал:
        - Прошу прощения. Я сильно простужен.
        Миссис Грин стиснула зубы. У нее впервые в жизни появилось желание нагрубить человеку. Ей не терпелось выложить Гаю Нортону все, что она думает о нем, о его поведении, о его натуре. Он был отвратительным хамом. Возможно, многие сочли бы, что он стал таким после измены Люсии, но это его не извиняло. И потом, Флоренс не верила, что в результате развода человек может так резко измениться. Этот Гай Нортон наверняка всегда был таким: самовлюбленным, ограниченным, эгоистичным до жестокости.
        - Мистер Нортон, - проговорила она, - прошу вас во имя милосердия позволить своим дочерям приехать из школы и навестить больную мать. Вполне возможно, что это вернет ее к жизни и поможет справиться с болезнью.
        - Не вижу никаких причин, почему я должен менять свое решение. И не уговаривайте меня. Барбара и Джейн не увидят своей матери, пока она не выйдет замуж.
        - Но вы понимаете, что Люсия может не дожить до этого?
        - Не я буду тому виной.
        - Косвенно в этом будет и ваша вина, потому что именно разлука с детьми послужила такому роковому ухудшению ее здоровья.
        Он пожал плечами:
        - Простите, но я сомневаюсь в любви Люсии к детям после того, как она их бросила и уехала с любовником!
        Миссис Грин мысленно обратилась к Всевышнему с просьбой даровать ей терпение.
        - Неужели вы совершенно не понимаете женщин, мистер Нортон? Неужели не допускаете, что женщина может разрываться между страстной любовью к мужчине и материнской привязанностью к детям? И неужели вам никогда не приходило в голову, что с вами ей было плохо?
        Гай развел руками:
        - У нее был выбор. Она могла остаться со мной, и тогда дети были бы с ней. Но она избрала другой путь. И я не могу и не стану принимать на себя вину в ее запоздалом раскаянии - даже если она от этого страдает.
        - Но вы даже не пытаетесь понять ее точку зрения, просто настаиваете на своем!
        - Точка зрения Люсии потеряла для меня всякий интерес полгода назад.
        - Настолько, что вы готовы спокойно стоять и смотреть, как она умирает?
        Гай скривил губы:
        - Ну-ну, дорогая миссис Грин, вы немного драматизируете ситуацию. Если Люсия умрет от воспаления легких, то вряд ли меня обвинят в ее убийстве.
        - И тем не менее, - яростно возразила Флоренс, - вы будете ее убийцей в каком-то смысле, если не поможете нам ее спасти!
        Во второй раз за время разговора лицо Гая налилось кровью.
        - Не хочу проявлять неуважение к даме, тем более к моей гостье, но, боюсь, должен вас просить немедленно уйти, миссис Грин. Я вообще не понимаю, почему должен стоять тут и оправдываться перед матерью…
        - Не продолжайте, - перебила его Флоренс и сама покраснела до корней волос. Она чувствовала, что ее всю трясет от гнева, на который она даже не считала себя способной. Никогда еще не испытывала она такой жгучей ненависти ни к одному человеку. Она даже не подозревала, что на свете существуют такие люди, как Гай Нортон. - Я считаю вас, - заявила она, - самым отъявленным эгоистом из всех, кого я встречала. Вы можете считать себя порядочным членом общества, мистер Нортон, и добрым христианином, хотя на самом деле у дикарей больше сочувствия и гуманности, чем у вас. Даже последний работяга гораздо терпимее отнесся бы к матери своих детей, чем вы.
        - Я больше не считаю ее матерью моих детей.
        - И тем не менее она - их мать, и это факт! Кроме единственного спорного шага в ее жизни, развода, в остальном она хорошая женщина, верная мать, и вы это знаете!
        - Если вам больше нечего сказать…
        - Мне есть, что вам сказать! Пусть вам нет дела до бедняжки, но подумайте хотя бы о ваших детях! Неужели их судьба ничего для вас не значит? Неужели вы не понимаете, что они еще маленькие, что им нужна мать… Они ведь девочки!
        - Пока они прекрасно обходятся без нее, у нас хорошая гувернантка.
        - Но гувернантка не может заменить мать! У нее своя жизнь, и она может уйти в любой момент.
        - Нет, вот она-то как раз их не бросила бы, да еще так внезапно, без предупреждения, как сделала их родная мать, - холодно усмехнулся Гай.
        Миссис Грин взяла свою сумочку и повернулась, чтобы уйти.
        - Что ж, тогда закончим на этом. Но я должна вас предупредить - у нас не остается другого выхода, - Чарльз вынужден будет поехать лично к директрисе школы, где учатся девочки, и рассказать ей о сложившемся положении.
        Гай Нортон чуть не подпрыгнул на месте. Выражение его лица изменилось.
        - В жизни не слышал ничего более возмутительного! Если вы считаете, что мисс Макдональд допустит вашего сына в школу…
        - Люсия на пороге смерти, - выпалила Флоренс, уже не сдерживаясь, - и если Чарльз знает, что можно спасти ее жизнь, он сделает это любой ценой! Он ворвется в школу силой, если понадобится, и скажет директрисе, что мать девочек при смерти.
        На лбу у Гая набухли вены, на лице проступил пот. Он начал протестовать, брызгая слюной:
        - А я сообщу в полицию! Но прежде, позвоню мисс Макдональд и скажу, чтобы не пускала вашего сына на порог!
        - В таком случае, мистер Нортон, я сама поеду в школу, заберу девочек и отвезу их в больницу.
        - По закону ими распоряжаюсь я, так что предупреждаю вас, если вы позволите себе…
        - Хорошо, мистер Нортон, звоните в полицию. Мы подадим на вас в суд и посмотрим, какими заголовками запестрят газеты. Мой сын занят в издательском бизнесе и лично знаком со многими ведущими журналистами, так что они будут на его стороне. Можете себе представить, какую репутацию вам создадут в глазах общественности?
        - Я не хочу, чтобы вы устраивали в школе безобразную сцену, - процедил мертвенно-бледный Гай сквозь зубы. - Я вынужден пустить детей к их матери в больницу.
        Миссис Грин перевела дыхание и закрыла глаза. Добившись победы, она вдруг почувствовала изнеможение и почти не верила, что все позади.
        - Полагаю, это мудрое решение, мистер Нортон. Могу я попросить у вас разрешения послать девочек к умирающей Люсии немедленно? Нельзя терять ни минуты.
        - Нет, сегодня вечером они не успеют приехать.
        - Тогда завтра утром. Если я скажу Люсии, что они приедут, ей станет лучше.
        Гай Нортон вынул шелковый платок и вытер покрытый испариной лоб. Глаза у него были красные, больные. Флоренс Грин подумала, что, если бы не чудовищное поведение этого человека, его можно было бы даже пожалеть - похоже, у него поднялась температура и ему было тяжело признавать свое поражение.
        - Сегодня вечером я свяжусь с мисс Уинтер, - прохрипел он, - и попрошу, чтобы завтра она привезла детей в Лондон.
        - Пусть детей привезут прямо в больницу. Вот адрес. - Миссис Грин протянула ему бумажку.
        Гай, не глядя, взял ее и положил на каминную полку.
        Флоренс Грин пошла к двери и открыла ее, не дожидаясь, пока это сделает он. Выйдя в коридор, она обернулась:
        - Больше нам с вами не о чем говорить. Скорее всего, мы уже никогда не увидимся. Однако я надеюсь, в вас есть хотя бы малая толика человеколюбия и вы рады, что не загнали Люсию в гроб раньше времени.
        Гай ничего не ответил и молча нажал на кнопку лифта. Так же молча он смотрел, как пожилая дама заходит в лифт и исчезает за дверцей.



        Глава 6



1
        Элизабет Уинтер ждала поезд из Истбурна.
        Она нервно шагала по платформе взад-вперед, время от времени выстукивая дробь каблуками, потому что день был морозный и здание вокзала Виктории насквозь продувал северный ветер.
        Барбара и Джейн должны были приехать после полудня. Удивительно, как все удачно получилось, размышляла гувернантка, вчера она оказалась в Лондоне, и, когда Гай позвонил ей домой, миссис Уинтер сказала ему, что дочь сейчас находится в гостях у своей замужней кузины в Эрелз-Корт. Сегодня утром Гай позвонил ей туда, и они коротко обсудили ситуацию. Элизабет узнала, что Люсия опасно больна и что Гай разрешил детям навестить ее. Судя по его голосу, он был этим недоволен. К тому же, как оказалось, он простудился и собирался провести весь день дома.
        Гай велел гувернантке связаться с миссис Грин, которая жила на Милберри-Уок в Челси. Мать Чарльза сообщила ей, что в больнице Люсия зарегистрирована как «миссис Чарльз Грин». Может быть, так действительно лучше - пусть девочки думают, что их мать уже вышла замуж во второй раз, чтобы избежать неловкости.
        Когда Элизабет спросила о состоянии здоровья Люсии, миссис Грин сказала, что она все еще в критическом состоянии, но они с сыном надеются, что встреча с детьми вдохнет в нее новые силы и она пойдет на поправку. Когда Люсии сообщили, что завтра она сможет увидеться с дочерьми, она впервые за последние дни открыла глаза и попыталась улыбнуться.
        - Поверьте мне, мисс Уинтер, - авторитетно заявила Флоренс Грин, - Люсия искренне любит Барбару и Джейн, несмотря на свой неоднозначный поступок.
        Элизабет на это ответила:
        - Я знаю. Лучше других.
        Сейчас, поджидая девочек на вокзале, она глубоко задумалась.
        Раньше, когда Люсия вела домашнее хозяйство, она всегда сама давала указания Элизабет. Гувернантка все вопросы решала с ней, поэтому ей не приходилось напрямую общаться с Гаем Нортоном. Но в последние каникулы, когда хозяином в доме стал Гай, у Элизабет на многое открылись глаза. Он был бесконечно эгоистичен, страдал приступами дурного настроения, был придирчив и жаден, даже когда дело касалось Джейн и Барбары, его родных дочерей. Несколько раз она даже спрашивала себя:
«Каково это - быть женой Гая, жить с ним вместе?» И ответ был прост и однозначен:
«Это кошмар».
        Элизабет было жаль бывшую хозяйку - она писала ей такие грустные письма, проникнутые безнадежной тоской, вымаливала новости о девочках.
        И вот наступила развязка. Люсия слегла. И тут Гай, по каким-то непонятным причинам, вдруг разрешил дочерям увидеться с ней. Элизабет догадывалась, что он сделал это не по доброй воле.
        Она всегда нежно относилась к Люсии, даже когда не могла оправдать ее поведение с моральных позиций. Поэтому после разговора с миссис Грин почувствовала тревогу. Страшно было подумать, что Люсия, такая красивая, блистательная, очаровательная и живая, находится на смертном одре.

«Мы должны ей помочь, - твердо решила Элизабет, притопывая по платформе и ежась от холода. - Мы с детьми должны вернуть ее к жизни».
        Наконец вдали показался поезд, выпускавший клубы пара.
        Две маленькие фигурки в одинаковых синих пальто и синих фетровых шапочках выпрыгнули из вагона на платформу. В следующий момент чопорная, аккуратная мисс Уинтер оказалась в осаде - ее обнимали, дергали за руки, целовали в обе щеки.
        - Либби! Дорогая Либби! - в восторге верещала Барбара.
        - Самая лучшая, самая славная Либби! - вопила Джейн, изо всех сил прижимаясь к своей бывшей гувернантке.
        Элизабет смеялась, целовала и обнимала каждую по очереди. Наконец она взяла обеих за руки и пошла к турникетам.
        Какие они обе хорошенькие! Барбара выросла на целый дюйм. Она стала высокой, с гибкой, стройной фигуркой и была невероятно похожа на Люсию, хотя цветом глаз и волос пошла в отца.
        Джейн тоже подросла, вытянулась, похудела, но щеки у нее были румяные, как спелые яблочки, и вообще вид был такой, будто школьная жизнь, морской воздух и хоккей на траве явно пошли ей на пользу.
        Дети засыпали Элизабет вопросами, так что та едва успевала отвечать.
        - Мы правда сейчас поедем к маме? - трещала Джейн.
        - А правда, что она умирает? - с другой стороны шептала Барбара. - Мисс Макдональд вызвала нас к себе после завтрака и сказала, что сегодня мы поедем к маме. Мы были ужасно рады, но эта старая Мак нас просто доконала - гладила по голове, вздыхала и говорила, как это печально, потом сказала, что, может, хоть напоследок мы порадуем маму.
        - А почему напоследок, Либби? Почему? - звонко спрашивала Джейн.
        Пока они ехали на такси в больницу, Элизабет как могла пыталась им объяснить, что происходит.
        - Девочки, послушайте меня внимательно. С мамой все будет в порядке. Раз вы приехали… Вы поможете спасти ей жизнь.
        Она сказала им, что мама так по ним скучала, что внезапно заболела и слегла; растолковала, как маме важно и необходимо увидеть их сейчас, потому что это будет для нее наградой за все страдания.
        - Поэтому не приставайте к маме с вопросами и не пытайтесь сразу все понять, - у вас еще будет на это время, - закончила свой рассказ Элизабет. - Просто вы должны знать, что мама вас очень сильно любит, хотя ей пришлось на время вас оставить.
        Вы должны быть с ней ласковы и показать, что вы ее тоже любите, чтобы она поправилась поскорее.
        - А она будет потом нашей настоящей мамой, как раньше? - спросила Джейн, тараща глаза и затаив дыхание.
        - А она приедет к нам на рождественские каникулы? - прибавила Барбара.
        - Нет, она не может сейчас жить дома, деточки. Она живет с мистером Грином.
        - А они женаты? - нахмурилась Барбара.
        Щеки Элизабет слегка порозовели.
        - Ну, в каком-то смысле да, Барбара. Они живут вместе, и теперь вашу маму зовут миссис Грин. Когда развод закончится, они смогут как следует пожениться и ваша мама уже по-настоящему станет «миссис Грин». А до того дня вы должны вести себя так, как будто она уже замужем.
        - О! - разочарованно воскликнула Джейн. - Значит, она больше не будет жить с нами и с папой?
        - Боюсь, что нет, дорогая.
        - А разве папа не возражает, чтобы мы поехали к маме? - поинтересовалась Барбара.
        - Нет, наоборот, он этого хочет.
        - А в прошлые каникулы не хотел.
        - Да, правда, но теперь он передумал.
        - А почему мама не хочет вернуться жить к папе?
        - О, это слишком сложно, я не могу тебе объяснить. Мама любит мистера Грина, и теперь они живут вместе.
        - А я считаю, с ее стороны это предательство, - заявила Барбара с жестким выражением на юном личике и сразу стала похожа на отца. - Меня Мак вызывала на днях к себе и объясняла, какой это грех, если женщина уходит из семьи, бросает мужа и детей…
        - Замолчи, - перебила ее Джейн. - Либби, а что она все время ругает маму!
        - Ничего я не ругаю!
        - Ругаешь. А эта старая дура Мак ничего не понимает. Никакая наша мама не греховная, даже если уехала от нас.
        У Элизабет щемило сердце от боли и жалости к обеим девочкам. «Это самая трагическая сторона развода, - думала она. - Дети, ничего не знающие об отношениях мужчины и женщины и вообще о взрослой жизни, не способны понять смысла происходящего». Она обратилась к старшей девочке:
        - Барбара, ты же раньше любила маму. Что же сейчас - ты ее совсем не любишь?
        Барбара, которая в душе страстно хотела увидеть маму, закусила губу и стала смотреть в окно на улицу.
        - Нет, я люблю маму… просто…
        - Забудь обо всем остальном и думай только об этом, - твердо сказала Элизабет.
        - Да, да, даже старуха Мак говорит, что мы не должны огорчать мамочку, потому что она очень-очень больна, - вставила Джейн. - Чтобы она поправилась.
        - Конечно, милая. Ей сразу станет намного лучше, ведь вы с Барбарой так нужны ей.
        В больших карих глазах Джейн сразу показались слезы, и она захлопала длинными, загнутыми, совсем как у Люсии, ресницами.
        - Как здорово, что мы ее сейчас увидим! Только жалко, что она на Рождество к нам не приедет, - вздохнула девочка.
        На Элизабет вдруг навалились тоска и уныние. Она вздохнула:
        - Пока не надо об этом думать, а главное, не говорите ничего маме про вашу Мак, чтобы ее не расстраивать. Сегодня вечером вы поедете на поезде обратно в Истбурн, а потом, когда семестр закончится вернетесь в Лондон и сможете еще раз увидеть маму.
        Такси остановилось возле большого здания на Уэлбек-стрит, с медной табличкой на зеленой двери: «Клиника доктора Браунли».
        Через минуту девочки уже входили в мамину палату.


2
        Женщина, которую в больнице называли «миссис Чарльз Грин», все утро пролежала в постели у окна, в горячечном нетерпении ожидая момента, когда увидит своих дочерей.
        О том, что девочки приедут, она узнала вчера вечером. Чарльз ей сказал. Милый, милый Чарльз! Наверное, он очень испугался за нее - последние несколько дней она была почти без сознания. Лежала без сил, без движения, далекая от всего мира, чувствуя, что у нее не осталось ни желания, ни воли к жизни. И не то чтобы она стала меньше любить Чарльза - ничуть. Мощная, все поглощающая страсть к нему не ослабела. Но тоска по детям, желание их видеть были равны по силе этой страсти.
        Уже несколько дней Люсия дышала с большим трудом, превозмогая боль, и каждый вдох стоил ей мучительных усилий. Она знала: врачи делают все, чтобы спасти ее жизнь. Ей никто не говорил, что жизнь ее в опасности, но она сама чувствовала, как слабеют мышцы, как громко и испуганно стучит сердце, с каким трудом втягивается в легкие воздух.
        Иногда к ней приезжал Чарльз, иногда приходила его мать. И вот вчера он сказал ей, что завтра утром она сможет увидеть девочек. Прижав ее руку к своей щеке, улыбнулся и сообщил ей эту невероятную, грандиозную новость.
        - Только не спрашивай, как это вышло. В основном благодаря маме. А ты постарайся сегодня заснуть и хорошенько выспаться. Ни о чем не беспокойся - очень скоро твои детки будут с тобой.
        Люсия не могла ничего ответить. Она лежала на подушках, понимая, что свершилось чудо. По щеке ее медленно покатились теплые слезы. Это были слезы бессилия и радости - радости, которую невозможно было вместить в себя.
        Барбара и Джейн завтра будут здесь… с ней… их страшная разлука хоть на время прервется… какое счастье! Какие молодцы Чарльз и его мама! Люсия подумала, что ни один мужчина не сделал для своей возлюбленной столько, сколько сделал ради нее Чарльз.
        Она спокойно спала в ту ночь. Боль, терзавшая душу и тело, немного утихла. Счастье и силы понемногу возвращались к ней.
        Утром, проснувшись, Люсия сразу поняла, что ей стало лучше. Она поняла это еще до того, как услышала слова ободрения от доктора. Она даже смогла немного приподняться на подушках и сама поела. За все шесть месяцев после ухода из дома она еще не чувствовала себя такой счастливой и спокойной. Она попросила медсестру принести ей зеркало и косметичку. Потом та помогла ей причесаться и красиво уложила ее растрепанные кудри. Люсия надела свою самую красивую ночную рубашку, не переставая выглядывать в окно. Она ждала детей, и материнские чувства с новой силой ожили в ней, распирая грудь.
        В палату принесли букет роскошных цветов, в котором Люсия нашла карточку от своей подруги, Барбары Грей. Та писала:



«Поправляйся скорее, дорогая, и помни, что весна непременно наступит!»


        Эти слова и золотистые тюльпаны в нежных зеленых листьях возродили в Люсии новую надежду. Да, весна придет и принесет ей много счастья. Ей есть ради чего жить. Вчера Чарльз сказал, что слушание их дела назначено на январь. Значит, летом они смогут пожениться.
        В палату постучали. Люсия бросила взгляд на дверь, и ладони у нее вспотели. Наверное, это дети пришли. Жалко, что она сейчас так слаба! И так трудно дышать…
        И тут она увидела две знакомые, родные фигурки в одинаковых платьицах. Они вошли в палату на цыпочках и приблизились к кровати, боясь нашуметь или побеспокоить маму. Люсия смотрела на них с нежным восхищением и бесконечным материнским восторгом. Она впивалась в них взглядом, жадно ловя любую мелочь. Барбара так выросла и повзрослела, что ее трудно узнать, а Джейн, ее милая смешная Джейн - такая важная в школьной форме; знакомое румяное личико с ямочками на щеках, две каштановые косички торчат из-под шляпки…
        Они подошли к ее постели. Улыбающаяся медсестра стояла в дверях.
        - Идите, идите, поговорите с мамой. Только недолго. Она еще не совсем поправилась.
        - Милые мои, - прошептала Люсия. - Деточки!
        Барбара хотела сохранить гордое достоинство, немного повоображать, но ей это не удалось. Тугой комок застрял у девочки в горле, когда она увидела маму. Как она изменилась - глаза запали, скулы выпирают. Однако она все равно была красивая - такая, какой Барбара ее помнила. От нее словно исходило какое-то нежное очарование. Барбара кинулась в раскрытые объятия Люсии, и Джейн следом за ней.
        Все трое принялись обниматься, целоваться и кричать срывающимися от волнения голосами:
        - Мама! Мамочка!
        - Мамулечка!
        - Девочки мои!
        Все смеялись и плакали одновременно. Дочери наперебой рассказывали школьные новости, Люсия вытирала слезы и улыбалась, сжимая детские ладошки.
        - Мама, ты ужасно похудела, - заявила Джейн.
        - У меня же воспаление легких, дочка, все от этого.
        - А теперь тебе лучше? - с надеждой спросила Барбара.
        - Да, обещаю скоро выздороветь.
        - Мама, столько времени мы тебя не видели?
        - Очень долго, слишком долго, - сказала Люсия внезапно осевшим голосом.
        Было так чудесно видеть их, болтать с ними о разных пустяках, вспоминать все их милые привычки, которые она так обожала. Нет, они совсем не изменились. Они по-прежнему были ее Барбарой и Джейн и любили ее как прежде, слава богу.
        Потом они снова принялись говорить хором, перебивая друг друга, - они ведь не виделись полгода, и им надо было многое друг другу рассказать.
        - Мама, а почему ты нам не писала все это время? - спросила Джейн. - Мы так скучали.
        - Теперь я буду вам писать, и мы сможем иногда видеться, малышка, - пообещала Люсия.
        - А раньше, почему нельзя было? - не унималась Джейн, потом вспомнила, что Элизабет не велела приставать к маме с вопросами, и замолчала.
        Люсия была еще слишком слаба, и ей трудно было переносить этот шумный визит. Ей стало трудно дышать, она покрылась испариной.
        - Мама, а почему мы должны все рождественские каникулы быть дома? Мы, конечно, обожаем Либби, но у нас так скучно. Теперь тебя нет, и никто не устраивает нам праздников, никто не приезжает в гости. А папа бывает дома только по выходным, и то целыми днями играет в гольф.
        Сердце у Люсии заныло от сочувствия к бедным девочкам, чья жизнь так изменилась с ее уходом. Она нежно улыбнулась старшей дочери.
        - Не расстраивайся, милая. После больницы я поеду куда-нибудь на море, чтобы как следует окрепнуть, и, может быть, вас отпустят ко мне дней на десять.
        - Ах, мама, вот будет здорово! - завизжала Джейн. - Пожалуйста, мамочка, ну пожалуйста, возьми нас с собой на море, ладно? Мы там будем плавать, да?
        - Не говори глупостей! - воскликнула Барбара. - Кто это плавает в середине зимы?
        - Ах, я забыла, - разочарованно протянула Джейн.
        - Ну, посмотрим, об этом еще рано говорить, - устало сказала Люсия.
        В этот момент в палату вошла дежурная сестра и, подойдя к кровати, взяла пальцами запястье Люсии и стала отсчитывать пульс. Это была их самая тяжелая пациентка, и доктор велел следить за ее состоянием с особым вниманием.
        - А теперь, миссис Грин, - бодро заявила медсестра, - пора попрощаться с этими маленькими обезьянками. Вам нужно отдохнуть.
        - Как, уже? Нет! - хрипло воскликнула Люсия.
        Она хотела схватить девочек в охапку и прижать к себе, объяснить медсестре, как они давно не виделись, но та была неумолима, и уже в следующую минуту Джейн и Барбара натягивали пальто и шляпки. Барбара была спокойна, а у Джейн дрожала нижняя губка. Люсия обняла ее и прижала к себе.
        - Не грусти, маленькая моя, все у нас будет хорошо, - шепнула она ей на ушко.
        - Правда? - сразу повеселела Джейн.
        - Правда.
        - До свидания, мамочка, - попрощалась Барбара. - Я так рада была тебя видеть. Хотя странно слышать, как тебя называют «миссис Грин».
        Люсия покраснела. Медсестра была настолько тактична, что даже бровью не повела. Она взяла девочек за руки и увела из палаты.


        Люсия в изнеможении лежала на подушках, с закрытыми глазами, пытаясь утихомирить тяжелые удары сердца. Вернувшаяся медсестра осторожно вытерла с ее лба пот и дала выпить молока с коньяком.
        Впервые за долгое-долгое время Люсия испытывала блаженный покой и мир в душе.


3
        Когда Элизабет Уинтер с детьми вышла из больницы и свернула за угол, к подъезду клиники подъехало такси. Из него выскочил молодой человек в сером шерстяном пальто и темно-зеленой шляпе. Это был Чарльз Грин.
        Возле палаты Люсии он увидел медсестру, которая сообщила ему, что миссис Грин заснула, что ее осмотрел доктор и что кризис явно позади - больная пошла на поправку. Чарльз был поражен, узнав, как благотворно подействовало на Люсию свидание с детьми. Кто бы мог подумать, что эти две смешные девчонки могут сотворить такое чудо! Но ему было все равно, кто спас жизнь Люсии, - главное, что она уже вне опасности!
        Чарльз на цыпочках вошел в затененную палату Люсии, сердце его переполняла радость - он снова мог вздохнуть спокойно. Несколько секунд постоял над кроватью, глядя на прекрасное лицо, хотя и изможденное, но все же имевшее на себе печать блаженства и покоя, за которую он был благодарен судьбе. Наклонившись, коснулся губами ее тонкой руки и вышел. Он встречался с матерью - они условились вместе пообедать.
«Черт возьми, а не заказать ли шампанское, - сказал он себе, - чтобы выпить за возвращение к жизни моей возлюбленной? Почему бы и нет?»
        Так что к Флоренс Грин, ждавшей сына в «Кафе Руайяль», подошел очень счастливый молодой человек, и она рада была видеть облегчение и надежду в его глазах.
        Улыбнувшись, Флоренс отказалась пить шампанское так рано, но с удовольствием пригубила аперитив и съела вкусный обед. Она с радостью отметила про себя, что у мальчика снова хороший аппетит. Он почти ничего не ел в последние дни.
        - О, теперь Люсия будет поправляться что ни день, - заверила она сына. - Надеюсь, мистер Нортон оставит свои средневековые деспотические замашки и позволит Люсии видеться с детьми.
        Чарльз залпом осушил свой бокал и оглянулся на подошедшего к их столику высокого белобрысого юношу.
        - Кто это - твой друг? - шепотом спросила миссис Грин.
        - Да уж, друг. Это адвокат, который ведет мое дело, - ответил ей сын.
        Джон Дагдейл, как обычно, застенчиво поздоровался с Чарльзом. Тот представил его матери. Миссис Грин благосклонно улыбнулась ему и пригласила присесть.
        - Нет, нет, благодарю вас. Я здесь обедаю с клиентом, просто увидел вас случайно и решил, что подойду и сам все скажу. Я собирался написать вам сегодня вечером. Дело в том, что процесс пошел быстрее, чем мы ожидали. Ваше дело будет слушаться в суде завтра.
        - О, спасибо! Спасибо большое! - воскликнул Чарльз. - Чем скорее это проклятое слушание закончится, тем лучше!
        Когда молодой адвокат отошел от них, миссис Грин со вздохом сказала:
        - Нет, это мне все же не нравится. Неприятно, что твое имя будут трепать в связи с таким скандальным делом, сынок.
        - Смотри на эти вещи проще, мама, раз уж их нельзя избежать. Старый папаша Дагдейл, отец Джона, - хитрая лиса. Они обещали мне сделать все как можно тише. Кстати сказать, и сам Нортон не очень-то заинтересован в афишировании, так что он тоже хочет, чтобы дело было не слишком громким.
        Расставшись с матерью, Чарльз вернулся на работу, а вечером снова поехал в больницу к Люсии. Он захватил с собой кучу новых книг своего издательства, надеясь, что они заинтересуют ее.
        Люсия лежала, закутанная в одеяла, и готовилась ко сну. С первого же взгляда Чарльз понял, что состояние ее резко улучшилось. Она стала совсем другим человеком - пока еще слабая, бледная, но уже с новым блеском в глазах. Она стала уверять его, что ей намного лучше и боль в груди почти прошла.
        - Доктор Ренни мной очень доволен, - похвасталась она.
        Чарльз присел на край кровати и поцеловал ей обе руки.
        - И я тобой очень доволен, моя радость.
        - Вы такие молодцы, Чарльз, ты и твоя мама. Я знаю, что обязана этим только вам - тем, что я видела сегодня утром Барбару и Джейн.
        - Ты больше не будешь из-за них так страдать?
        - Нет, нет! Элизабет мне обещала, что теперь я смогу с ними переписываться.
        - А у меня для тебя есть новости, ангел мой. Мы уже можем назначить день свадьбы. Ну, что? Ты рада?
        Ее глубоко запавшие глаза казались ему огромными, сияющими и невероятно красивыми.
        - О, Чарльз, ты хочешь сказать…
        - Да, представляешь, наше дело уже завтра будет слушаться в суде. «Нортон против Нортон и Грина».
        Она засмеялась:
        - О, Чарльз, милый мой, как замечательно. В это же время завтра все уже решится.
        - Значит, в конце июня моя Люсия сможет подписываться с полным правом фамилией
«Грин». Тогда, если все будет в порядке, мы с тобой поедем на Лазурный Берег уже в настоящее свадебное путешествие.
        Она прижала его ладонь к своей щеке.
        - Милый мой, это так чудесно!
        - Так будет и впредь, любимая. И прошу тебя - никогда, никогда больше меня так не пугай. Умоляю, никогда не болей!
        - Хорошо, не буду.
        Он обнял ее хрупкие плечи и нежно, очень осторожно поцеловал в лоб, в глаза, потом в губы.
        - И больше никаких неприятностей, ангел мой.
        Исхудавшими руками она обхватила его за шею.
        - Никаких, обещаю. Чарльз, прости, что я причинила тебе столько беспокойства. Я ведь не знала, что так получится - что я стану до того беспокоиться о дочках, что даже заболею. Но ведь это не значит, что я люблю тебя меньше из-за того, что скучаю без детей.
        - Конечно. Я понимаю.
        - Ты для меня самый дорогой, самый близкий человек на свете. И самый добрый.
        - Нет, милая, просто я тебя люблю.
        - И ты это доказал, Чарльз. Я тоже хочу тебе показать, как сильно я тебя люблю.
        - Тогда скорее поправляйся и возвращайся ко мне. Я безумно без тебя соскучился.
        - И я тоже по тебе скучаю. Скоро я встану, и мы будем вместе.
        Чарльз уложил ее обратно на подушку, боясь, что она переутомится. Потом, зная, что сейчас их никто не потревожит, прилег рядом с ней на кровать и обнял.
        Никогда еще он не был в такой гармонии с миром, в таком совершенном покое, как в тот момент. Он почувствовал, что теперь Люсия на самом деле принадлежит ему. Две маленькие детские фигурки в смешной школьной форме перестали маячить между ними зловещей тенью, омрачая их счастье, отдаляя от него любимую. Сегодня вечером Барбара и Джейн отодвинулись куда-то далеко-далеко. И он, любимый мужчина, снова стал для Люсии главным и единственным.
        Чарльз размечтался и стал строить планы на будущее. В этом будущем детям Люсии тоже нашлось место, но им принадлежала не главная роль. А главным было их общее, одно на двоих, счастье с Люсией.
        Он посмотрел на нее и увидел, что она уже заснула.
        Он вышел из палаты, чувствуя себя новым человеком, смело и с надеждой глядящим в завтрашний день, в тот день, когда Люсия станет его женой.


4
        Выдержка из вечерней газеты:



«Мистер Чарльз Грин, младший партнер известной издательской фирмы Гринов, выступает соответчиком в деле о разводе. Дело ведет судья сэр Альфред Минтхейвен.
        Истец, мистер Г. Нортон, Лондонская фондовая биржа, подал на развод со своей женой, миссис Гай Нортон. Как известно, они познакомились с мистером Грином во время отпуска в Сан-Морице. Соответчик обвиняется в неоднократных случаях неблаговидного поведения в обществе миссис Нортон. Истец требует возмещения ущерба в сумме 3000 фунтов стерлингов. Суд приговорил ответчика к выплате 1500 фунтов стерлингов и оплате судебных издержек. Истец получил права на двоих детей, рожденных в данном браке».



        Глава 7

        Год и десять месяцев спустя.


        Письмо Люсии Грин военному летчику Чарльзу Грину.
        Госпиталь Джордж, Норт-Кэмберли, октябрь 1940



«Родной мой!
        Спасибо за телеграмму - только что ее получила, сразу же позвонила твоей маме и все ей рассказала. Поздравляю тебя со сдачей выпускного экзамена в летной школе!
        Еще благодарю за вчерашнее письмо, на которое отвечаю только сейчас, потому что мы очень заняты в госпитале. К нам привозят много гражданских, пострадавших во время авианалетов. Их эвакуируют в Лондон по мере возможности.
        Я очень рада, что скоро тебя переведут в Оксфорд - я смогу к тебе приехать, и мы будем жить вдвоем.
        За последние десять месяцев все так изменилось, правда? Мы с тобой думали, что нас ждет беззаботное счастье, кто бы мог подумать, что через три месяца после нашей свадьбы начнется эта страшная война. Мы совсем не пожили спокойно, и ты, с твоим характером, разумеется, сразу записался добровольцем, а я пошла на курсы медсестер в Красный Крест.
        Не бойся, что я тут делаю непосильную работу. У нас много женщин моего возраста, и мы все стараемся помочь чем только можно. Но как только появится шанс, я сразу отсюда уеду к тебе, потому что ты - моя первая и главная забота в жизни, любимый. Слава богу, что ты не оказался в числе пропавших без вести. Это хуже всего - гадать, жив ты или погиб, а многим женщинам, которых я встречала, пришлось это пережить, так что мне еще очень повезло.
        Я знаю, мой черед замирать от страха еще придет, когда ты станешь летать на боевые задания. Но я постараюсь быть мужественной. Твоя мама говорит, что мы должны во всем полагаться на Бога.
        Что творится в Лондоне, Чарльз, ты не представляешь! Скоро его будет не узнать, все разрушено, на улицах хаос.
        Сегодня получила письмо от мисс Аткинс, компаньонки моей мамы. Знаешь, после смерти бедной мамы ей так одиноко и жить совсем не на что. Я посылаю ей кое-что, но это крохи, и их не хватает. Она осталась в своей маленькой квартирке в Баттерси и не хочет оттуда уезжать, несмотря на бомбежки. Она из того поколения, которое скорее умрет дома, чем покинет его.
        У девочек все хорошо. Они мне часто пишут. Им вроде бы нравится на новом месте. Конечно, директриса школы правильно сделала, что эвакуировала всех детей подальше от Лондона - и так они пережили уже несколько авианалетов.
        Я боюсь даже думать, что случилось с нашим маленьким домиком. Жалко, что он так близко от Лондона. Я слышала вчера от нашего старого викария, что недавно в поле упала бомба. Даже не знаю, увидим ли мы еще когда-нибудь наш дом и все наши вещи, остается только надеяться на лучшее.
        Ну ничего, это все не важно, главное, чтобы с тобой все было в порядке, любимый мой, я живу только ради того дня, когда мы снова с тобой увидимся.
        Не беспокойся и не пытайся мне звонить - сейчас дозвониться сюда почти невозможно.
        Я постоянно о тебе думаю и люблю тебя еще больше, чем раньше.
        Твоя Люсия».


        Письмо военного летчика Чарльза Грина жене,
        миссис Чарльз Грин.
        Отель на Восточном побережье, октябрь 1940 года



«Любимая,
        спасибо за твои письма! Ты просто ангел, так часто пишешь мне!
        Мы сейчас очень заняты. А вчера у нас был небольшой «фейерверк». Канонада не замолкала ни на минуту, но мы отбили атаку и доказали свое превосходство в воздухе!
        У меня все хорошо, просто отлично, аппетит прекрасный, и я хожу страшно гордый - мне на форму нашили «крылышки».
        На самом деле вчера ночью страшно не было, только не выспался - такой был оглушительный грохот. Слава богу, что тебя здесь нет, да я и сам был бы рад поскорее отсюда выбраться и поспать хоть немного. Надеюсь, это будет уже на следующей неделе. Уже почти решено, что нашу часть переводят в какую-то деревню под Оксфордом, и мы с тобой сможем жить в отдельной комнате.
        Господи, милая, какое блаженство думать, что скоро мы снова будем вместе! Ты даже не представляешь, как мне хочется снова тебя обнять!
        Знаешь, четырнадцать месяцев, прошедшие после свадьбы, нисколько не приглушили моих чувств к тебе. По-моему, мы с тобой сейчас даже больше влюблены, чем вначале, а это и есть настоящий семейный союз.
        Старайся пока не ездить в Лондон, боюсь, скоро там начнутся страшные бои. Но ничего, британцы не сдаются! Главное - положить конец этому проклятому фашистскому режиму раз и навсегда.
        Я рад, что мама переехала жить к тете Бланш и что у нее все в порядке.
        Пора заканчивать письмо, дорогая. Ты знаешь - я тебя обожаю.
        Чарльз.


        P.S. Рад, что твои дочурки в порядке. Передавай им привет».


        Письмо Г. Нортона Барбаре и Джейн Нортон.
        Август 1940 года



«Дорогие Барбара и Джейн,
        спасибо за ваше письмо. Барбара, я не возражаю, чтобы ты пошла учиться дальше, если так этого хочешь. Когда получишь аттестат зрелости, можешь подавать документы в любой университет. Впрочем, пока идет война, думаю, тебе следует заняться чем-то более полезным для нашей страны.
        Летние каникулы вы обе проведете с матерью, а я уезжаю из нашего дома - я сейчас служу в отряде противовоздушной обороны в чине капитана. Если будет время, надеюсь увидеться с вами где-нибудь в относительно безопасном месте.
        Отвечаю на твой вопрос, Джейн. Клара согласилась взять Бискит к себе домой. Ей там будет хорошо. Жаль, что вы не можете забрать ее к себе, но сейчас, в военное время, немыслимо везти собаку в школу через всю страну.
        У меня для вас скоро будут важные новости, но я напишу об этом на следующей неделе, когда все определится.
        С любовью,
        ваш папа».


        Письмо Джейн Нортон миссис Чарльз Грин



«Дорогая мамочка!
        Потрясающая новость! Нас с Барбарой чуть удар не хватил - представляешь, наш папа снова женился! Теперь у нас есть мачеха, и папа пишет, что после войны нам придется половину каникул проводить с тобой, а половину - с ней.
        Но Барбаре это все равно - ей главное поступить в университет. Больше она ни о чем думать не может. Дурочка! А я терпеть не могу эту мачеху. Мачехи все очень злые, пусть тогда война будет подольше, а я пока подрасту и сама буду выбирать, к кому ехать на каникулы, правда, мама?
        Конечно, я всегда рада видеть папу, особенно когда он в хорошем настроении, но больше хочу поехать к тебе, мамочка, и дяде Чарльзу.
        Представляешь, папа в письме так расписывал нашу мачеху, а на самом деле это просто ужас - она всего на пять лет старше Барбары, ей двадцать два года. А наш папа уже такой старый! Папа пишет, что она очень симпатичная и у нее золотистые волосы. Наверняка крашеные. Мне больше нравятся темные волосы, как у тебя. А зовут ее Памела. По-моему, папа с ума сошел на старости лет.
        Как думаешь, мне написать и поздравить их или лучше не надо? Так смешно, что у нас теперь есть и мачеха, и отчим, и еще родные родители. А одна моя подружка говорит, что это даже здорово - получать подарки, например на Рождество, от четырех родителей вместо двух.
        Я написала обо всем Либби - вот она, наверное, посмеется! Она прислала нам свою фотографию - ей очень идет форма.
        Так здорово, что дяде Чарльзу теперь пришили крылья на погоны, он, наверно, такой красивый в мундире! Мне так хочется увидеть его на каникулах.
        Жалко, что наш дом теперь будет стоять заколоченный. Надеюсь, туда хоть бомба не попадет.
        Мне надо идти делать уроки. Правда, война - ужасная? Но девиз нашей школы такой:
«Умереть, но не сдаваться». Хороший, да?
        Люблю тебя, мамочка, моя самая лучшая мамочка!
        Твоя маленькая (уже не очень)
        Дженни».


        Письмо Люсии Грин военному летчику Ч. Грину



«Милый Чарльз,
        у меня для тебя поразительная новость! Она свалилась как снег на голову. Я ничего не знала, пока Джейн мне не написала, - я вложила ее письмо в этот конверт, сам почитаешь, оно довольно забавное.
        Нет, не могу молчать - наш Г.Н. снова женился!
        Как только я об этом узнала, тут же позвонила моему старому доктору в Марлоу - не терпелось разведать подробности. Он всегда был со мной любезен. Так вот, он подтвердил то, о чем написала Джейн.
        Не могу тебе передать, что я думаю о Г.Н. - женился на ребенке двадцати двух лет! Я ей сочувствую. Но со стороны Гая это некрасиво - просто совращение малолетних.
        Я знала эту Памелу еще много лет назад. Она дочь одного из партнеров Гая по бирже - они вместе играли в гольф. Я, правда, ее плохо помню, только то, что она хорошенькая и глупенькая и сразу после школы начала интересоваться мужчинами. Но какая бы она ни была, мне ее искренне жаль! Гай с ума сошел. Меня от этого просто тошнит.
        Насколько я знаю Памелу, ей не нужны двое чужих детей в доме, особенно семнадцатилетняя девушка, да еще такая красавица, как наша Барбара, так что, думаю, новоявленная чета Нортон не станет возражать, если я буду забирать детей на каникулы.
        Мой милый, когда я вспоминаю прежние кошмарные годы с Гаем и развод, мне кажется, что это было в другой жизни. Я так счастлива с тех пор, как мы с тобой поженились!
        А помнишь, как вначале было трудно, дорогой? Помнишь, как подло себя вел Гай в отношении детей, да еще денег с нас хотел взыскать за моральный ущерб? Но с тех пор столько всего случилось, что все это теперь кажется мелочью по сравнению с войной.
        Как чудесно, что все закончилось хорошо. Я считаю себя самой счастливой женщиной на свете и никогда не перестану благодарить Бога за его милость ко мне!
        Береги себя, Чарльз, любимый мой. До встречи!
        С огромной любовью,
        твоя жена».


        notes

        Примечания


1

        Банни (banny) - кролик, зайчик (англ.).


 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к