Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / СТУФХЦЧШЩЭЮЯ / Хан Ольрика: " Пока Майдан Не Разлучит Нас " - читать онлайн

Сохранить .
Пока Майдан не разлучит нас Ольрика Хан

        Кристина - докторант университета Колорадо. Её карьера в незнакомой и чужой стране понемногу складывается, чего нельзя сказать о её муже Лёшке. Профессия видеокомпозитора в Колорадо никому не нужна, а потому ему приходится довольствоваться работой снегодува на горнолыжном курорте в Скалистых Горах.
        У Лешки есть мечта - Голливуд. Но для того, чтобы туда попасть, нужно вложить немало сил и денег, которых вечно не хватает. А тут ещё травма ноги Кристины вынуждает её обратиться в больницу, где всего за несколько дней прожорливая американская медицина «съедает» последние сбережения, привезённые молодыми людьми с родной Украины. Ситуация отчаянная. Горнолыжный сезон заканчивается, и Лёшке грозит безработица. Надежда только на то, что сбудется волшебный сон Кристины, и чудо произойдёт. Так оно и случается. Звонок из Голливуда, приглашение на собеседование, решение ехать. Это будет долгая дорога к мечте: через горы Колорадо и пустыни Невады, туманы Пенсильвании и дюны Атлантического океана. Дорога-испытание любви. Дорога, которой суждено будет оборваться 2 мая 2014 года, в день, когда над Одессой выгорят звезды.

        Ольрика Хан
        Пока Майдан не разлучит нас

        Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельца авторских прав.

        Глава 1. Сон

        5 апреля 2013 года я сказала Лешке: «Мы едем в Лос-Анджелес. Завтра». Говорить твердо мне было легко. Накануне я видела сон. Я бродила по темному лесу и не могла найти выход. А когда, наконец, нашла, то увидела озеро. В нем отражались звезды. Такие большие, каких я никогда не видела в жизни. И из этих большущих звезд складывались фигуры двух лебедей. Они прижимались друг к другу, переплетаясь шеями. Проснувшись, я знала: теперь все должно получиться. Время пошло. А на следующий день Лешке позвонили.
        - Здравствуйте, видели ваши работы. Сколько хотите в час?
        - Пятнадцать.
        - Пятнадцать??? - На том конце провода кашлянули. - Простите, не могли бы вы повторить?
        Кажется, там, в Калифорнии, не верили в то, что человек, умеющий работать, мог попросить так мало. На это и был расчет. Иначе нам ничего не светило. С непрофильным образованием, практически самоучка, Лешка не мог конкурировать с местной пацанвой, у которой к четвертому курсу университета за плечами по три лета практических стажировок. Его резюме блистало безукоризненной пустотой, поражающей воображение обитателей прерий. А ведь ему было уже за тридцать - возраст, когда, по понятиям расчетливых американцев, давно пора подумать о следующем карьерном скачке.
        Единственный Лешкин козырь - готовность работать за нули. Но козырь ли? Готовность трудиться за пятнадцать долларов в час не говорит об уверенности в себе. Неуверенный в себе профессионал? Невозможно. Наверное, так думали рекрутчики, читавшие резюме. Отбрасывали в сторону и не звонили. Не звонили с июля по апрель. Сотни отправленных аппликаций на объявленные вакансии, тысячи просмотров объявлений онлайн. Ничего. Ни одного звонка. Ни даже кашля в трубку.
        К апрелю мы стали терять надежду. На горнолыжном курорте заканчивался сезон, и Лешке грозила безработица. Мы не американцы - пособия ждать не приходилось. На тот момент Лешка уже работал оператором подъемника за семь с половиной долларов в час. После вычета налогов это было ничто - в день только на еду невозможно тратить меньше десяти долларов на человека. Это нижний предел. А еще страховка, жилье, одежда. Выручала моя стипендия и деньги, привезенные из Украины. Но они стремительно таяли, и новых вливаний ждать было неоткуда.
        До работы на подъемнике практически весь сезон - с октября по март - Лешка отпахал сноумейкером, то есть «делателем снега». Адский труд за девять пятьдесят в час.
        Вообще-то я не думала, что он выдержит. Типичный geek - так здесь называют шизиков, потерянных в компьютерных лабиринтах, - он был не очень приучен к физическому труду. Взяли на работу, потому что похвастался - когда-то был альпинистом.
        Работать приходилось по двенадцать часов то ночью, то днем. Сутки работаешь - сутки отдыхаешь. При минус двадцати-тридцати - нормальная температура для Колорадских гор зимой - и сшибающем с ног ветре, работали на износ. Задача проста: обеспечить лыжников и сноубордистов снегом. Нет снега - нет любителей снежных развлечений. Уйдут на другие курорты. Прощай, прибыль, прощай, буржуазное счастье. Страх его лишиться заставлял хозяина курорта лично контролировать ход работ. По ночам он, конечно, спал, но утром материализовывался снова. И даже, бывало, топал ногами - как в старых советских мультиках о толстых буржуях с сигарами в хищных пастях. Только этот был мало похож на капиталиста из «старых» - подтянутый, спортивный и, конечно же, без вредных для здоровья причуд.
        Работа сноумейкеров - как работа двух альпинистов в связке. Только связаны они не веревкой, а шлангом. Пока один возится со снегопушкой, второй контролирует давление воздуха и воды. Если шланг вырывает из рук, задача напарника - немедленно отключить систему. Промедление смерти подобно. Под сильным давлением шланг, как раненная змея, движется хаотично и с бешеной скоростью, круша все на своем пути окованной металлом «головой». Уже по окончании сезона, когда испытание горой было позади, Лешка признался, что однажды шланг все-таки пролетел в миллиметре от его лица. Я пришла в ужас.
        Впрочем, в ужас я пришла уже после первой ночи его работы. Не находя себе места, я еле дождалась появления Лешки на пороге нашего апартамента. Радостно бросилась ему на шею, но тут же отступила, не узнав. Передо мной стоял белый холодный человек, не умеющий улыбаться. Мне казалось, за ту первую ночь он похудел килограмм на десять.
        - Леша, что с тобой? Леша?
        Я заглядывала ему в глаза, прыгая вокруг, как собачонка, а он не находил в себе сил даже для того, чтобы меня приласкать… Я плакала и кричала:
        - К чертовой матери! Не поедешь больше туда!
        А потом плакала молча, глядя на Лешкино скрюченное во сне тело, закутанное в одеяло с ног до головы, - как будто он все никак не мог согреться. Я была уверена в том, что он не сможет пойти на гору еще раз. Кто бы его осудил? Но он смог. Наверное, потому что верил: пройдет это - пройдет и дальше. Через горы Колорадо и пустыни Невады. До самого океана. В Голливуд.

* * *

        Лешка - мое все. Или почти все. Есть еще дядя Павлуша, его родня и моя любимая подруга Женька. Родителей я потеряла в детстве. Мой папа был португальцем с примесью африканской крови - потомок европейских колонизаторов Мозамбика. Мама - русской. Познакомились в мамином родном Харькове - оба учились в медицинском. Они очень любили друг друга - так мне рассказывала бабушка. Когда в Мозамбике произошла революция, мама поехала туда вслед за папой - строить счастливое социалистическое будущее далекой южноафриканской страны. Там родилась я. А потом началась гражданская война, и меня чудом успели переправить к бабушке - маминой маме - в Харьков, столицу Слобожанской Украины. Там я росла и привыкала к мысли о том, что, кроме бабули, меня никого нет. А еще к тому, что я не такая, как другие дети.
        - Бабушка, а почему я негритоска? - спрашивала я, расчесывая перед зеркалом копну своих неподдающихся гребню кучерявых волос.
        - Негритоска? Кто это тебе сказал? - бабушка всматривается в мое лицо, пытаясь рассмотреть обиду.
        Но я не обижена. Я просто не понимаю.
        - Дети в садике говорят. Говорят, что я негритоска. Потому что моя кожа темнее, чем у других. Но Рома считает, что это очень красиво…
        Успокоившись, бабуля смеется:
        - Ты красавица, Кристя. У тебя лучистые глаза, красивая смуглая кожа и красивые каштановые волосы. Ты просто немного не такая, как все. Твоя кожа чуть-чуть темнее. Разве это плохо? Наоборот - очень красиво! Просто многие боятся других, не похожих на них людей. Не сердись на них, дорогая. Не их вина в том, что они видят мир в одном цвете. Но дружить старайся с другими людьми - с теми, кто любит разноцветность и кто способен ее оценить. Тогда ты будешь счастлива.
        Я очень любила бабушку - за то, что она любила меня, а еще за то, что она была такой мудрой. Как старая черепаха Тортила, о которой я любила смотреть кино. Я так хотела, чтобы бабушка была рядом со мной вечно! Но в жизни так не бывает. Она оставила меня совсем одну, когда мне исполнилось десять. Перед смертью бабушка попросила дядю Павлушу - дальнего родственника моего покойного дедушки - за мной присмотреть. Так десятилетней девчонкой я оказалась в селе под Харьковом, на самой границе с Россией. Там моя деревенская родня учила меня заново приспосабливаться к жизни - такой, какой они ее знали и понимали. Придя домой со школы, я помогала доить коров, готовила корм свиньям, кормила гусей и кур. А потом до глубокой ночи готовила уроки и читала библиотечные книги под светом карманного фонаря.
        В селе меня никто не обижал, наоборот, жалели. Жалели, что сирота, что «мавра», и что «малеха не в себе». Помню, как дивились моей нелюдимости сельские старухи и как страдала я от своего неискоренимого статуса иноземца. Спрятавшись в сарае или убежав в поля, мечтала о том, что когда-нибудь у меня наступит другая реальность, не заточенная в границы хуторских представлений о нормах - и жизни, и цвета кожи. И она наступила. Это было мое первое жизненное чудо. В день шестнадцатилетия дядя Павлуша торжественно сообщил, что бабушка завещала мне свою харьковскую квартиру и что, раз у меня теперь есть паспорт, я могу выбирать, где дальше жить.
        От радости я онемела. Своя квартира!! Целых пять комнат! И - главное - библиотека! Огромная профессорская библиотека моего покойного дедушки, с которой я теперь могу жить и учиться. Бросаюсь к дяде Павлуше на шею, не в силах высказать своих чувств…
        Пару раз в месяц дядя Павлуша или его сыновья завозят мне продукты: картошку, сало, яйца, крупы. Дают и деньги - мне хватает на все. И на себя, и на Женьку - единственную подругу моего одинокого детства. Женька - соседка по лестничной площадке нашего исторического дома: и ее, и мой дед были из советской научной элиты. Спасаясь от своих вечно воюющих родителей, Женька практически у меня живет. Жуя яблоки с дяди Павлушиного сада, мы вместе читаем книги, а потом давимся смехом, швыряя огрызками с профессорского балкона в проходящих мимо очкариков-студентов. А перед очередной школьной вечеринкой рассматриваем в зеркале свои мордахи, пытаясь избавиться от «изъянов». Я - от непослушных завитушек, закрывающих лоб, Женька - от подростковых прыщей. «Одним все, другим ничего», - горько причитает она, завистливо переводя взгляд с моей ровной матовой кожи на свои розовые девичьи угри. Ей хочется быть такой же смуглой, как я. Мне хочется иметь такие же ровные волосы, как у Женьки. Прислушиваясь к нашей доброй обоюдной зависти, теперь я точно верю в то, о чем когда-то мне рассказывала бабуля: разноцветность
прекрасна. Главное, чтобы было кому ее оценить.
        Женька всегда рядом: и в школе, и в университете, и в редакции местных новостей, куда мы вместе пришли делать телевизионную карьеру. Разлучили нас с Женькой Штаты. Интервьюируя как-то важных американцев, я узнала о том, что для учебы в магистратуре США можно получить стипендию, пройдя конкурс. Уговаривала на эту авантюру и Женьку, но ей не хотелось на родину Натаниэля Форреста. «Уж если куда-то ехать, то в Москву», - заявила она безапелляционным тоном потомственного славянофила, и я отправилась в свой большой жизненный путь без любимой подруги. Вернувшись через два года с дипломом магистра, объявила: «Даешь Киев, Жень! Не для того я училась, чтобы снова жить в захолустье». «В захолустье?? - возмутилось мое второе белокудрое «я». - Харьков, конечно, провинциальнее, чем Москва, но уж куда как столичнее, чем мещанский Киев!» На самом деле я не считала Харьков захолустьем. Я любила этот город - за его ироничный интеллектуальный дух и дружелюбный приграничный характер. Но мне же уже тридцать! Позади чуть ли не целая жизнь. Пора двигаться. Пора шевелиться. Вперед, Кристина, вперед! Так я пришпоривала
себя, собирая чемоданы в Киев.
        В дурной гонке за успехом в столичном PR-агентстве проходит пятилетка. Лешку я встречаю в самом финале - на последнем рекламно-телевизионном проекте перед отбытием за океан. Подтверждение того, что мне дают финансирование из университета, уже пришло. Осталось получить визу, продать машину, оформить доверенность на управление киевской квартирой на Женьку - и в путь. Три месяца, и я в Штатах.
        Но у ангелов свои планы и свое видение моих идей. Устроив протест организма против напряжения трех сверхурочных недель, они швыряют меня в обморок прямо Лешке в руки во время генеральной сдачи телевизионно-рекламного действа. К тому времени, как мне кажется, у нас с Лешкой, видеокомпозитором местной телевизионной компании, определенно вырисовывается роман. Но мы живем только проектом, и наши нежные отношения ограничиваются ланчами, бесконечными кофепитиями и прочими атрибутами совместной офисной жизни.
        Проходя мимо телевизионной аппаратной, я всегда останавливаю взгляд на Лешкиных руках и любуюсь ими - они так уверенно руководят сложным технологическим процессом! Я восхищаюсь его профессионализмом, непоколебимым спокойствием, умением разруливать студийные конфликты с легкой и едва-едва насмешливой улыбкой на лице. «Леша незаменим на проекте», - делюсь я как-то с симпатичной девушкой Боженой в курилке, где мы усердно втягиваем в себя сигаретный дым. «На проекте? - удивляется Божена. - Думаю, он хорош не только в телевизионных реконструкциях!» Она хихикает и, полностью погрузившись в сигаретную дымку, с сожалением добавляет: «Жаль, что такой неприступный. Многие уж пытались. Результат - ноль». Божена передергивает плечами, как будто недоумевая: «И чего только этим мужчинам от жизни надо?»
        Смотрю на Лешку новым взглядом. Многие пытались? Неприступен? Интересно, я ему действительно нравлюсь, или наши бесконечные кофепития - ничего не значащий офисный ритуал?
        Бросая мое бездыханное тело в Лешкины крепкие руки, ангелы по-дружески помогают нам обоим экстренно рассмотреть этот жизненно важный вопрос. Придя в себя, вижу ответ в Лешкиных близоруких глазах, которые совсем рядом. Ответ очевиден, и он пугает меня. Мне - отшельнику и дикарке - трудно поверить в искренность чьих-то чувств. Еще труднее поверить в себя. Делить жизнь с кем-то? Наверное, я не сумею.
        До моего отъезда в Штаты восемьдесят восемь вечеров. Каждый из них Лешка рядом. Ошарашенно пытаюсь понять: что это? Почему мне так тепло и томно, когда он со мной? Почему так холодно и пусто, когда нет близости его тела? Как жить дальше? Как уезжать в Америку без него? Мне это только кажется, или на самом деле - когда я говорю о своем скором отъезде, стекла его очков покрываются росой?
        До отъезда семьдесят вечеров. «Ты хочешь ко мне приехать, Леш?» - «Конечно». - «А ты сможешь?» - «Наверное». - «А если не дадут визу?» - «Посмотрим…» Черт, в этом весь Лешка. Чего смотреть?
        Шестьдесят вечеров. Дорога в загс. Заявление о регистрации брака. «Подтверждаем взаимное добровольное согласие…» Подтверждаем… Свидетели? Свидетелей нет. Наш брак - наша тайна. Наш золотой ключик к потайной двери. Если получится. Если мы не струсим. Если захотим.
        Две недели до отъезда. Регистрация брака. «Вы согласны взять в жены Кристину?» «Да, конечно!» Работница загса улыбается. «Конечно - это лишнее», - наверное, думает она. Но мне Лешкино «конечно» лишним не кажется. Оно будет согревать меня три года - до того, как мы окончательно решим, что не можем жить друг без друга. Три года совместной жизни в скайпе. Три года урывчатых встреч на конференциях в Европе. Три года моих сомнений, метаний, неуверенности в том, что умею любить, что смогу не разочаровать нас обоих. Три года, по истечении которых, обхватывая родное тело в Денверском аэропорту, я знаю точно - наша любовь навечно.
        Хорошо, что были эти три года. Хорошо, что нужно было терпеть и ждать. Хорошо, что было время поверить. Хорошо. Теперь нет никаких сомнений. «В горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас».

        Глава 2. Молитва

        Вообще-то, оглядываясь на нашу жизнь в Колорадо, хочется себя одернуть: на самом деле все было не так плохо. Работа на горнолыжном курорте не приносила денег, но зато давала возможность спускаться с гор. Лешке пропуск на подъемник полагался бесплатный, мне с огромной студенческой скидкой. Когда мои свободные дни совпадали с его выходными, мы наслаждались горным раем. Почти как те буржуи, что сновали мимо нас в красивых разноцветных курточках и умопомрачительных шлемах.
        У нас таких нарядов не было. И я, и Лешка катались в старых куртках, привезенных из Украины. У Лешки были черные горнолыжные штаны, сшитые когда-то его мамой. Были даже ботинки и лыжи - тоже из той, доамериканской, жизни. У меня не было ничего - ни штанов, ни ботинок, ни лыж, ни даже умения всем этим добром пользоваться.
        Взвесив плюсы и минусы ситуации - все равно ничего не умею - решила: буду сноубордистом. В местном стоковом магазине были приобретены штаны, ботинки, шлем и сноуборд - все вместе долларов за двести. Огромные для нас деньги, но философия была проста: жизнь одна, и ею нужно наслаждаться.
        Наслаждаться жизнью на горе в свободное от работы время было нетрудно. Катались мы обычно в рабочие дни, так что людей было немного. Сорок минут автобусом по невероятно красивой горной дороге, и мы наверху. Скрипящий подъемник, слепящее солнце, кусающий щеки мороз и тишина. Абсолютная горная тишина. Жмурюсь. Вот оно - счастье.
        Хотя счастье подъемника далось мне не сразу. Сначала был госпиталь, которому предшествовал бугель. Я цеплялась в него своими негорнолыжными варежками, и он честно пытался тащить мое тело в горную высь. Тело сопротивлялось. Сейчас даже теоретически мне трудно понять, как я всякий раз я оказывалась упавшей. Мне было стыдно: вокруг разноцветная шпана выделывает горнолыжные выкрутасы, а на их пути, мешая спускаться, ползаю я.
        Задача отползти от бугеля и, не отстегивая сноуборда, снова стать на ноги, была неподъемной. Толстый червяк с пристегнутыми к доске ногами - такой я виделась себя глазами колорадских подростков, со свистом пролетающих мимо меня. Было обидно. Хотелось быть изящной, изворотливой и, как они, легко двигая попой, красиво выкручивать повороты вниз. А вместо этого я, всхлипывая, ползала по снегу, ожидая, пока на своих чудо-лыжах подоспеет Лешка и поможет мне снова обрести человеческий облик.
        Лешка всегда был нарочито дружелюбен. Как Чип и Дейл, он спешил на помощь, устанавливая со мной связь с помощью рации.
        - Медведь вызывает Белку! Медведь вызывает Белку!
        Это наш позывной. Лежа в очередном сугробе с выкрученными набекрень ногами, я, задыхаясь от злости, пытаюсь вытащить из кармана застрявший там аппарат. С трудом нащупав нужную кнопку, хриплю:
        - Белка слушает! Белка в сугробе!
        Теряя надежду, отбрасываю аппарат и тут же вижу: откуда-то сверху красивыми зигзагами несется Медведь с радостной готовностью вытащить меня из любого катаклизма.
        Злило меня Лешкино унизительное дружелюбие невероятно. Хотелось стукнуть его сноубордом, чтобы он свалился в сугроб и тоже пополз. Но стукнуть я не могла. Для этого нужно было обрести равновесие, а как раз это мне и было не под силу. Поэтому я кричала. Безжалостно я бросала ему в лицо все: свой лишний вес, свою неповоротливость, свое упрямство и тупость. Все лепилось в снежный ком и летело в голову этому негодяю, умеющему - вжик-вжик - выписывать лыжные пируэты. Негодяй покорно соглашался - да, конечно, во всем был виноват он…
        И вот однажды я решила ему доказать. Уселась на подъемник покруче, поднялась повыше, не свалилась - о чудо! - при высадке на вершине и, воодушевленная достигнутым, бесстрашно рванула вниз - вслед за стайкой несущихся к подножию горы сноубордистов.
        Те несколько секунд, что я мчалась за ними, были прекрасны. Деревья, подростки и их разноцветные шапочки проносились мимо, как на ускоренной прокрутке голливудского кино… Потом я взлетела. До сих пор вижу этот полет: облака, солнце, застывшие лица… Все как в том же кино, темп которого вдруг стал вялым-вялым… А потом треск. Это, кажется, лопнула моя голова, разлетевшись от удара о заснеженную землю. Но нет. Голову спасает шлем. Ногам везет меньше. Пристегнутые к доске, они изворачиваются, и в одной из них от ужаса застывает кровь. Образовывается то, что называется тромбом. Засел он у меня под коленкой, и я не сразу поняла, что же там так болит.
        Прошло несколько дней, прежде чем я попала в больницу. Ходить к тому времени я уже не могла, а правая моя конечность размерами напоминала слоновью. Она горела и была бурого цвета. К врачам я идти панически боялась. Страховка-то у меня была, но… Блажен кто верует, будто она оплачивает все. Нет. Даже при самом лучшем коллективном «пакете» несчастный больной сначала платит deductible (нестрахуемый минимум) и out of pocket (деньги из собственного кармана). Только после этого (да и то если пациент будет достаточно умным и не обратится случайно к врачу, которого нет в его страховой сети) страховка оплатит остальное. И вот за эту обманчивую уверенность в завтрашнем дне, как студент, я каждый месяц плачу двести тридцать - просто за то, что страховка у меня как бы имеется.
        В моем случае нестрахуемый минимум равнялся двумстам пятидесяти долларам, а из собственного кармана я должна была выложить пять тысяч. Такая сумма у нас была. Это был остаток денег, которые мы привезли из Украины. Но это была большая их часть. Я боялась отдавать последнее. Я боялась остаться ни с чем - Лешка дорабатывал последние дни, а я жила на стипендию. Но когда нога стала необъятной, а боль нестерпимой, я сдалась. Что было делать? Мы отправились в госпиталь. В кабинет неотложной помощи - emergency.
        Туда мы ехали на своей машине. Вызвать «скорую» в Штатах может только бессознательный человек - в прямом или переносном смысле. Дорого. Я была в сознании, и оно меня не подвело: видя, что я не могу даже стоять, в имедженси все же первым делом спросили про страховку. Не знаю, что было бы, если бы ее у меня не оказалось - наверное, дали бы подписать бумаги, что обязуюсь расплатиться no matter what. Во что бы то ни стало. Ну, и подписала бы, конечно. Когда такая боль, еще не то подпишешь. А потом будешь бездомным, как те несчастные, что живут под скамейками в парковом раю.
        Пока специальные люди проверяли действительность моих страховочных бумаг, меня переодевали в халат и укладывали в кровать на колесах. Я как будто попала в кино. Инопланетные пришельцы в зеленом. Один вкалывает иглу в вену, другой подключает к аппарату с бегающим пульсом, третий делает обезболивающий укол. Не разрешая ходить, меня везут к еще одному зеленому человеку, сидящему перед монитором. Он долго и молча исследует мои сосуды… Хмурясь, выходит. Мне никто ничего не говорит.
        Через какое-то время в комнату входит доктор. Строго глядя в глаза, произносит:
        - Ситуация серьезная. Тромб большой, и он в любой момент может сорваться. Вам нужно оставаться в больнице.
        - Но я не могу! - шепчу я, и глаза наполняются слезами. - Я пишу диссертацию… У меня встреча с профессорами… Deadline…
        - Это ваш выбор, - поднимая брови, равнодушно отвечает доктор. - Вы можете не оставаться. Но я вас должен предупредить: речь идет о жизни и смерти.
        Его взгляд безучастен, а голос спокоен. Ничего личного. Ничего человеческого. Маска лица. Лик бездушия.
        Позже я встречала в Америке разных докторов. Среди них были по-настоящему чудесные люди. Но этот первый запомнился. Он стал для меня олицетворением американской страховой медицины - уравновешенной и беспощадной. Я закрываю глаза, чтобы не видеть, и молча плачу. Через какое-то время чувствую: никого в комнате уже нет. Дышать становится легче.

* * *

        В палате я не одна. Судя по звукам, за широкой ширмой есть еще один человек, но кто это, я могу только догадываться по кряхтенью. Кажется, женщина. Сказать трудно. Время от времени за ширму заносят судно, из чего я делаю вывод, что человек там все-таки есть, и этот человек неподвижен. В общем, мне это на руку - палатный туалет полностью мой. Прыгаю туда на одной ноге - ступить на вторую сил нет. Слишком больно.
        Время от времени меняющиеся медсестры просят оценить боль по воображаемой десятибалльной шкале.
        - Представьте, что максимальная боль - это десять баллов, а минимальная - на единицу. На сколько у вас болит?
        - Не знаю, - боюсь ошибиться я. - Наверное, на шесть? На десять - это уже когда совсем перед смертью?
        Сестрам мой юмор непонятен, но зато понятна цифра шесть - надо давать обезболивающее. После укола мне становится легче, и тогда я почти что радуюсь своему временному жилищу.
        Больничная кровать особенно хороша. Кнопка вызова сестры, регулировка подъема головы и ног, управление телевизором. Наушники, выбор программ… Чем не жизнь? К тому же здесь можно выбирать еду. Вечером приносят длинный список блюд, из которых определяю, что буду есть завтра. Когда заказ привозится на специальном столике в палату, возникает ощущение гостинично-ресторанной фиесты - того, что мы с Лешкой в Америке уже успели хорошо позабыть. Как мне хочется поделиться c ним этим праздником! Но Mедведь на горе. Он зарабатывает деньги на то, чтобы оплатить мой больничный банкет.
        Из госпиталя меня выписывают через три дня, после того как минует опасность срыва тромба. А первые счета приходят через месяц, под Новый год. К тому моменту я уже почти нормально передвигаюсь, но продолжаю сдавать кровь. Анализы нехитрые, делают в университетской клинике, а потому бесплатны - то есть оплачиваются страховкой автоматически, по каким-то неведомым мне схемам. На мои расспросы о том, во сколько может обойтись трехдневное пребывание в госпитале, работники университетской клиники пожимают плечами, произносят магическое «you never know» - никогда не знаешь - и отводят взгляд.
        Пребывание обходится в восемь тысяч: палата - полторы тысячи в день, УЗИ, анализы, медсестры… Перед глазами до сих пор отдельная цифра 1200 - за визит специалиста. Того самого. Выносящего приговор… Наверное, так надо. Врачебная ошибка стоит дорого, и за правильный диагноз нужно платить. Но в висках стучит крамольная мысль: а нужно ли? Разве можно стоимость жизни оценить бумажками? Нет денег - нет жизни? Больше денег - ты больше человек? Мотаю головой, стараясь не зацикливаться. Что я могу изменить?
        Итак, лично с меня deductible и out of pocket - пять тысяч двести пятьдесят. Глотаю слезы. Пять тысяч. Почти все, что у нас есть. В памяти всплывают доктора моего советского детства. Внимательные лица, склонившиеся над детской кроваткой. Борьба за маленькую, но бесценную жизнь. Как же все это теперь далеко! Мечты и грезы.
        Спрашиваю университетскую подругу: что будет, если не заплатить? Ответ и успокаивает, и настораживает одновременно: тюрьмы не будет, но будет суд. Если денег действительно нет, могут отстрочить. Или обязать выплачивать каждый месяц небольшие суммы, которые мне по карману. Все хорошо, кроме… Нарушается история кредита. Credit history, говоря местным языком. На тебя ставится клеймо - неплатежеспособен. Без кредитной истории ни машину купить, ни дом, ни просто снять приличное жилье. Без кредитной истории ты в Америке недочеловек. Плохая история - плохой человек. Хорошая история - человек хороший. Хорошие - к хорошим, плохие - к плохим. Очень плохие - под мосты и лавки.
        Мне страшно. Страшно платить, не платить еще страшнее. Что делать? Американская подруга дает дельный совет: звонить в больницу и просить об оплате счета по частям. Если просишь заранее - ты еще не мальчиш-плохиш. Ты ответственный и законопослушный лузер. И тебе дают шанс. Звоню. Объясняю ситуацию: я студентка, живу на стипендию, денег нет. Можно по частям? Можно. На какой срок? Выбор за мной. Главное не ошибиться - взятые обязательства нужно выполнять. Иначе ты аутсайдер, и дальше все по кругу: клеймо неплатежеспособности и социальное днище.
        Договариваюсь о рассрочке на год. Надеюсь на чудо: вдруг Лешка снова найдет работу? Но уже тает снег, и с ним тает наша надежда. Вечерами, когда у Лешки выходной, мы гуляем вдоль горной реки, протекающей через Болдер, и подолгу молчим. Еще пару месяцев назад, прогуливаясь мимо милых ресторанчиков в downtown - городском центре Болдера - мы мечтали о том, как когда-нибудь в одном из них обязательно посидим у камина. Теперь мы обходим стороной даунтаун и глушим в себе даже воспоминания о тех каминных мечтах.
        Мы молчим, и я поднимаю глаза к небу. Вижу одну звезду. Остальные за тучами. Вот выглянул полумесяц. Вспоминаю: бабушка говорила, что когда одна звезда и месяц, можно загадать мечту. Мечта теперь одна - чтобы Лешка нашел работу. Смотрю на звезду, не отрывая глаз, и они наполняются слезами. Я не знаю, как Лешка видит их в темноте. Иногда мне кажется, что в него вшит датчик, сигнализирующий о том, что со мной что-то не так. Он останавливает меня, обнимает своими медвежачьими лапами и надтреснувшим голосом говорит:
        - Белка, пожалуйста, не плачь. Я обещаю - все будет хорошо. Слышишь? Я обещаю.
        Я чувствую его боль. Боль ангела, у которого связаны крылья. Боль мужчины, не могущего помочь. Я прижимаюсь к моему Медведю-Мишутке-Мишке, и молитва моя летит к звездам: «Господи, я его так люблю! Сделай так, чтобы у него все получилось! Сделай так, чтобы ушла его боль!» Мы долго стоим обнявшись. Мы погружаемся в болдерскую темноту, но на нашей общей душе светлеет.

        Глава 3. Невадское ралли

        О том, что Лешке позвонили из Лос-Анджелеса, я узнаю вечером во вторник, придя домой с занятий. Казалось, он потерял рассудок: говорит о происшедшем отстраненно, как будто речь не о нем.
        - Они пригласили меня на собеседование в пятницу, но я сказал, что смогу приехать только в понедельник.
        - А они?
        - Сказали, что перезвонят…
        - А почему ты сказал в понедельник?? Почему в понедельник??? Ты что, не понимаешь, что они могут больше никогда не позвонить???
        - Я понимаю… Но я же работаю… Мне нужно все обдумать… Мне нужно какое-то время, чтобы собраться с мыслями…
        Я смотрю на обезумевшего Лешку и не верю своим ушам. Время? Думать??
        - Так. Звони им прямо сейчас. Говори, что в пятницу будешь. Выезжаем на машине завтра. Вдвоем. Я еду с тобой.
        Лешка смотрит на меня не мигая. Кажется, он не понимает смысла того, о чем я говорю.
        - Леша, очнись! Звони и говори!! Срочно!!! У нас шесть, значит, у них пять. Есть еще шанс дозвониться!
        - Белка, мне трудно говорить по телефону. Мне трудно понимать их английский. Я вообще не уверен, что правильно тебе пересказал…
        - Вот заодно и уточнишь!! - уже кричу я. - Давай! Звони!!
        Не оставляя места для маневра, тычу аппарат Лешке в руки. «Господи, спасибо! Спасибо, что услышал мои молитвы! Спасибо, что помог глупому человечеству изобрести умные телефоны! Спасибо, что они умеют запоминать номера!!!»
        Лешка звонит, а я боюсь слушать. Трусливо спрятавшись в ванной, опускаюсь на пол и, сцепив пальцы рук в молящийся комок, неистово повторяю: «Господи! Господи! Господи!» Мысль о том, что в последний момент Лешка может сдрейфить, подбрасывает меня и швыряет обратно к порогу - туда, где я оставила его и телефон. Вижу Медведя - опершегося спиной о стену, смотрящего в никуда.
        - Леш… Леш… Тебе плохо?
        Подхожу ближе и вижу, как по его вискам стекает пот.
        - Нет. Мне не плохо, - тихо отвечает Мишка. - Меня там ждут в пятницу к десяти утра. Я думаю, что теперь делать.
        - Леша, ну ведь это же прекрасно!! Это же то, чего мы так хотели!! Это же мой сон!! Господь посылал нам знак!!! Два лебедя, выход из леса, звезды!! Это же об этом!! У нас все получится, вот увидишь!!! Очнись, Лешка!!! Мы едем!!!! В Калифорнию!! Через Лас-Вегас!! Это же наша мечта!!
        Лешка смотрит на меня отстраненно, и я отступаю. Я понимаю его взгляд. Деньги. Деньги. Деньги. На счету чуть больше тех самых пяти тысяч, которые нужно отдать. Что, если Лос-Анджелес не состоится? Это будет потеря всего: денег, мечты, друг друга. Если Лос-Анджелес не состоится, Лешка улетит прямо оттуда. На Украину, домой. Туда, где есть работа. А я продам машину и останусь дописывать докторскую. Я не брошу ее. Я дотяну. Даже если будет очень больно.
        Этот сценарий мы проговаривали много раз. Казалось, мы давно к нему готовы. И вот момент настал. Не поехать - оставить маленькую надежду на чудо. Надежду на то, что работа найдется и в Болдере. Очень маленькую надежду. Потому что в Болдере работы для видеокомпозитора нет и быть не может. Эта работа есть только там, в Голливуде, а на другие работы - попроще - длинные очереди из своих. Поехать в Лос-Анджелес - поставить на кон все. Aut vincere aut mori. Победа или смерть. В нашем случае победа или долгая-долгая жизнь в разлуке.
        Лешка смотрит на меня, и я понимаю его молчание. Мы вообще понимаем друг друга. Я подхожу к нему и говорю, обнимая:
        - Мишутка, все будет хорошо. Я знаю. Вот увидишь.
        Я обнимаю Медведя, и его тепло наполняет меня злостью. Почему мы должны бояться?? Сколько можно бояться?? Надо ехать! Надо рисковать. Надо. Все у нас обязательно получится. Я знаю. Я верю.
        Выезжаем в полдень. С утра Лешка едет на гору - вернуть обмундирование и сообщить о том, что больше на работу не выйдет. Я в это время варю и жарю все, что есть в холодильнике - в дорогу. Слава Богу, в субботу были в Wallmart - накупили дешевой еды на неделю. Вспоминая свое детство, проведенное в украинском селе, критически оглядываю свой «тормозок» по-американски, Размышляю о цене модерна: замороженные куро-бедра, выцветшие желтки, водянистый огурец без намека на овощной привкус. Ах, Жан Бодрийар, как же ты прав! Симулякр. Один сплошной симулякр. Мертвечина с претензией на натуральность.
        Складываю продукты в корзинку - память о прошлогодней Пасхе. Первый раз в жизни я пекла пасхальные куличи сама, обпекши руки. Раздобыла рецепт в Интернете и весь день провела с тестом, выстаивая его, вымешивая, распределяя по чашечкам и кастрюлькам. Миксера не была - месила вручную. Когда увидела, что верх куличей пригорает, чуть сама не стала черной. Бросилась резать кружочки из бумажечек. Намочив, накрывала ими подгоревшие шапочки из теста - так делала моя бабушка. Вынимала пасочки в салфетки, как детей. Потом пеленала их и укладывала на подушку. Когда закончила, не поверила, что сделала все сама: политые глазурью и присыпанные разноцветными точечками, передо мной красовались миниатюрные пасхальные крепыши!
        На сайте русской православной церкви Денвера нашла расписание богослужений. Оказывается, куличи здесь святят перед всенощной, в одиннадцать вечера. В десять выезжаю. Церковь нахожу не сразу, но при подъезде к ней понимаю - я на правильном пути. За два года жизни в Болдере я впервые увидела, чтобы машины были припаркованы на пешеходных тротуарах. Кажется, все наши - православные Колорадо - съехались к церкви в эту пасхальную ночь.
        Захожу на церковный двор. Под навесом много столов, и на них выставляются пасхальные корзинки. Моя явно скромнее других: в ней нет вина и колбас, а только маленькие куличи и крашеные яйца. Зажигаются свечи. Много свечей. Люди делятся спичками и зажигалками, улыбаясь друг другу. Улыбаюсь и я. Праздник.
        Выходит батюшка. Обращается к пастве со словом Божьим. Напрягаюсь, услышав: «Жертвуйте деньги на церковь. Деньги с неба не падают!»
        Как по мне, звучит двусмысленно. Оглядываюсь на прихожан - они улыбаются по-прежнему светло. Ну, ладно. Проехали. В конце концов, церковники тоже люди. Errare humanum est. Человеку свойственно ошибаться. Кладу деньги в общую корзину, радуюсь, попав под брызги святой воды, и ухожу, провожаемая напутствием батюшки: «Вкушать яства и пить вино до окончания всенощной грех!» Слышу вздох коллективного огорчения. Или мне это кажется? Сама я до утра точно не ем и не пью - не хочу грешить, прося Господа о том, чтобы ко мне приехал Лешка.
        Наполняю свою пасхальную корзинку дорожной снедью и думаю, как все не случайно. Пасха, корзинка, сон… Думая о нем, снова радуюсь: у нас все получится. Все. Улыбаясь, собираю летние вещи. Калифорния же.

* * *

        По расчетам поисковика до Лас-Вегаса - места нашей ночевки - одиннадцать часов езды. Навигатора у нас нет, поэтому все карты проезда прокладываем и распечатываем дома. Выезжать в полдень поздновато, но другого выхода нет. Радуемся тому, что горы проедем днем. Дальше пустыня. Наверное, там будет не так тяжело ехать. Святая наивность! Мы не думаем о том, что не очень-то приучены к дальним путешествиям за рулем. Не понимаем, что дороги через пустыню не всегда прямые и ровные. Что «Виба» - наша старушка на колесах - не очень-то скоростная штучка, и что она не любит ни быстрые трассы, ни крутые горные подъемы.
        Страшно мне становится сразу. На семидесятую магистраль, ведущую на Запад, мы едем по наикратчайшему пути, нарисованному поисковиком. На мониторе лэптопа этот путь выглядит значительно прямее. На самом же деле он оказывается извилистым горным маршрутом, пролегающим вдоль обрывистой реки. Один неуклюжий поворот, и мы уже там, внизу. От этой жуткой мысли постоянно торможу. За нами скапливается дюжина машин, и это только добавляет отчаянья. Спасибо, водители в Колорадо не гудят на неумех. Но мне это и не нужно. Я умею гудеть на себя сама, громко обзывая себя идиоткой, крепко впиваясь в руль. Когда, наконец, появляется возможность остановиться, Лешка говорит:
        - Или ты берешь себя в руки, или мы возвращаемся. Так ехать нельзя.
        Я передаю Лешке руль и твердо беру себя в руки. Но крепости моих нервов хватает ровно на световой день.
        За спиной остается Колорадо и восемь часов езды вместо рассчитанных шести. По нашим подсчетам, до Лас-Вегаса часов пять. Оставляя горы позади, надеемся, что дальше будет легче. Но наступает ночь, и нас окружают фуры. Несущиеся со скоростью сто тридцать километров в час - разрешенная скорость на пятнадцатой магистрали - эти гиганты ослепляют не только украшенными фонарями мордами, но и сверкающими боками. Летящие огни. Гудящие огни. Дезориентирующие и сводящие с ума. Слева и справа. Вверху и внизу. Задача удержаться на повороте и не въехать в одного из этих сверкающих монстров.
        Поворот за поворотом. Невадское ралли. Я скулю и закрываю глаза руками. Причитаю и молю Бога пощадить нас. Воплю и чертыхаюсь… Лешка молча терпит. Впившись руками в руль, прокладывает путь на Запад. Как первопроходец, окруженный индейцами. На этом отрезке нашего большого пути я - наседка, вырванная из домашнего гнезда. Реву в кибитке, отдаваясь на волю Провидения и Кормильца.
        Лешка на меня очень сердит. Я понимаю это, когда мы съезжаем с магистрали заправиться и выпить кофе. Остановив мотор, он молча уходит внутрь строения, оставляя меня всхлипывать и приходить в себя.
        - Ну? - спрашивает с нажимом, вернувшись и подавая мне кофейный стаканчик. - Ночуем здесь?
        - А… Лас-Вегас? - шмыгая носом, лепечу в ответ.
        - Белка, так нельзя ехать. Это очень опасно. Ты кричишь, и я не знаю, как реагировать. Одно неправильное движение…
        Я молчу. Я понимаю, что Лешка прав. Но что я могу поделать? Только виновато сопеть и ковырять пальцем в откуда ни возьмись взявшейся дыре между машинной обивкой и дверью.
        - Ладно, поехали. Я не буду больше, - насупившись, произношу я, и впервые с наступление ночи мои глаза встречаются с глазами Лешки. Поймав мой виноватый взгляд, он тут же добреет.
        - Белочка, мы доедем, - усаживаясь передо мной на корточки, ласково уговаривает он. - Просто постарайся мне не мешать, ладно?
        Лешка берет мои беличьи лапки и целует их. Я вздыхаю и опускаю голову на его медвежью башку. Ах, Лешка, Лешка. Я вообще могу остаться здесь, посреди пустыни, Лишь бы ты доехал.
        - Хочешь? - отрывая от него голову, я с деланной покорностью заглядываю Лешке в глаза.
        - Жулик! - восхищается он.
        Мы оба смеемся. На щеках моих высыхают слезы.
        Какое-то время едем молча. Сначала я изо всех сил стараюсь не издавать ни звука, потом потребность в насилии над собой отпадает сама собой. Дорога выравнивается. Жуткий участок с бесконечными поворотами остается позади, и есть время осмотреться.
        - Лешка, Лешка, смотри!!! - кричу, я, тыкая пальцем в небо. На небе звезды. Они огромные, как в моем сне. Никогда раньше я не видела таких гигантских звезд. Позже я узнаю, что в пустыне они как раз и бывают таких размеров. Но сейчас мне это кажется чудом - очередным чудом нашей большой дороги в Голливуд. Как завороженная я не отвожу взгляда со звездных фигур, пытаясь найти среди них моих длинношеих птичек. Мешает Вегас. По мере приближения к нему звезды стремительно выцветают, и небо на глазах становится блеклым. Столица Невады приветствует искусственным блеском, грандиозность которого затмевает божественный небосвод.

        Глава 4. Огни Вегаса

        На подъезде к Лас-Вегасу останавливаемся - надо поменяться местами. Для езды по городским магистралям, когда нужно быстро прыгать из линии в линию и перестраиваться на выезд, я гожусь лучше. Реакция быстрее. Пока Лешка два раза отмерит, мы можем не успеть вписаться в нужный поворот. Лешка же лучше оперирует как штурман. Разложив распечаток нашего маршрута на коленях, командует: третий по счету выезд наш. Сахара-авеню.
        - Сначала повернешь направо, на развилке займешь левый ряд. Повернешь налево. Переедешь через магистраль…
        - Леша!!! Не спеши!!! Дай сначала повернуть!!! - в ужасе кричу я, подхваченная неистовым потоком лас-вегасской ночной жизни. Сомневаюсь, что кто-то из окружающих нас джигитов абсолютно трезв, и это пугает еще больше. Так, выезд на Сахару. Вижу. Уже скоро. Сначала Грэгсон-хайвей, потом наш. Перестраиваюсь вправо. Еще. Черт! - вот он, почти уже наш съезд, а вдруг прямо передо мной как из-под земли выскакивают новые полосы, которые еще нужно успеть перепрыгнуть.
        - Перестраивайся! Перестраивайся! - кричит Лешка, и я стараюсь изо всех сил. Эх, добавить бы «Вибе» немножко мощности! Давлю на газ, подрезаю слева, прыгаю через ряд. Фух, успела.
        Е-мое, да кто ж придумал эти эстакады!!! Горная дорога Колорадо уже не кажется страшной. Не снижая скорости, держу руль круто вправо. Чертова спираль. Я в неиссякаемом потоке. Водилы выжимают газ. Перед глазами у каждого воображаемый джек-пот. Изо всех сил стараюсь держать их ритм. Развилка.
        - Налево, налево! - орет Лешка. - Теперь направо! За магистралью направо!!
        - Почему ты не сказал мне об этом раньше?? - визжу в ответ, прыгая вправо прямо перед мордой какого-то лимузина. Еще прыжок. Поворот. Стоп. Мы на месте. Переводим дух.
        Гостиницу мы заказали вечером накануне отъезда. Критерий выбора был прост: центральная улица Вегаса Strip и дешевизна. В смысле второго наш отель вне конкуренции. В смысле первого до самых популярных в Вегасе мест пешком идти минут двадцать. Но оказалось, что дешевизна проживания объяснялась вовсе не отдаленностью от центральных фонтанов.
        Припарковав машину на огромной многоэтажной стоянке, заходим внутрь. Разглядеть что-то трудно. Гостиничный холл окутан густым сигаретным дымом. Дымят, кажется, все: бабушки, дедушки, их дети и внуки. Большинство этих дымных фигур богатырских размеров и не отличаются опрятностью одежд. Сомневаться не приходится - мы на социальном дне Стрипа.
        Присев в стороне на наши сумки, с усталым любопытством наблюдаю за Лешкой, пристроившимся к хвосту длинной очереди желающих поселиться. Измученный дорогой, в спортивных шортах и неизменной кепке, прикрывающей его раннюю лысину, интеллигентного вида Медведь сильно выделяется среди прокуренной толпы, жаждущей сыграть с судьбой в рулетку. Как почтенного бюргера, случайно зашедшего не в ту дверь, его встречает непонимающий взгляд большого черного человека. «Your reservation???» «Ваша бронь???»
        Направляемся в «башню №…» Где-то в ее лабиринтах расположена наша берлога. Дорога пролегает через задымленные игровые залы. Расчет понятен, но не на того медведя силок. Лешка мрачнеет и набирает ход. Ему явно не по душе это задымленное царство тьмы. Я семеню следом, ворочая головой. Пытаюсь разглядеть лица тех, кто отчаянно борется за иллюзорное лас-вегасское счастье. Меня завораживает их дешевая, но неподдельная страсть. Мне интересно.
        Борьба за право войти в номер. Пластиковый ключ не открывает дверь. Снова поход через дым - обратно на выход. Чтобы сообщить о неполадке, нам нужно заново отстоять в толпе. Других вариантов, похоже, нет - проход к ресепшен перегорожен веревками. Очередь огромна, и я начинаю закипать. Понимая, что с интеллигентного Лешки толку нет - порядочно и обреченно он снова приклеивается к хвосту - иду напролом.
        Перешагиваю через веревки, игнорируя шипение дисциплинированных американцев. Сообщаю о неполадке, отодвинув в сторону старушку в звездно-патриотической панамке. Пораженный моим напором и академическим английским, работник ресепшен вызывает штатного медвежатника, и сбитой колонной мы движемся назад - через прокуренные залы к месту нашего предполагаемого ночлега. Лешка в арьергарде. Его силы сходят на нет.
        Борьба за право постельной ночи в задымленном царстве тьмы завершается капитуляцией ада. Добро побеждает, номер взят, и он наш. Заходим. Огромная кровать, принимающая падающее тело Лешки. Он даже не идет в душ.
        - Как? - пытаюсь протестовать я. - А как же Стрип?? Как же ночной Лас-Вегас?? Мы же так хотели его увидеть!! Леш…
        Я снижаю уровень требований и подхожу к кровати. Слышу «сейчас» от проваливающегося в спячку Мишки и понимаю - я осталась одна.
        Одиночество - не то, что меня может испугать. Я, конечно, тоже устала, но когда еще я увижу ночной Вегас? Решительно распахнув сумку с вещами, на ощупь ищу летний сарафан и напяливаю его на свое закоченевшее в машине тело. Тело растекается по легкой одежде, и ему становится веселей. Кое-как причесавшись, выскальзываю в полумрак коридора, и он радостно зажигается, приветствуя меня. Мне нравится это лас-вегасское кокетство.
        Вот он, Стрип! Напротив сверкают «Сахара» и «Хилтон», налево - огромная башня «Стратосферы». Красиво! Но все еще не то. Хочу огни Белладджио! Хочу Сизар-Палас, Палас Империал! Хочу, хочу, хочу!! Хочу сказки! Хочу радости! Хочу веселья!!! Одурманенная разноцветным отсутствием ночи, решительно поворачиваю направо - по направлению наибольшего скопления огней. Ошибиться невозможно - лас-вегасская сказка там, и идти до нее минут двадцать. Прохожу одну пятую пути и понимаю, что дорога к фонтанам Белладжио не усыпана розами.
        Слева через дорогу огромный алкогольный магазин - liquorstore. Справа стройка. Чуть в стороне, за легким строительным забором, верзила в цепях что-то эмоционально внушает растрепанной девице. Присев на корточки, она, кажется, плачет. Рядом лужица. Похоже, кровь. Я притормаживаю. Притормаживает и верзила. Пробиваясь сквозь изуродованный наколками фэйс, его взгляд спотыкается о мою придурковатую улыбку. Ею, по привычке университетского выкормыша, я одариваю все человечество без разбора. Рычание застревает в глотке великана, и из нее вываливается окольцованный железом язык. Наверное, так замирают злобные и хищные инопланетяне при виде глупцов-землян. Все как в кино, только мы не актеры. Я посреди пустыря на северном Стрипе, и на глазах у меня разворачивался криминальный сюжет.
        Наверное, я должна броситься бежать. Но кто-то командует: этого делать не нужно. Взяв меня за ухо, этот «кто-то» волочет мое безвольное тело вперед, мимо Reality Vegas Show. Душа взлетает, продолжая следить за сюжетом с высоты ангельского крыла. Ведомое невидимой для верзилы силой, мое тело продолжает прокладывать путь, изумляя наглостью показного бесстрашия. Степень нарастания эмоции определяет медленно распахивающийся рот гиганта. К моменту, когда я доволакиваюсь до перекрестка, пасть великана раззевается так широко, что девица легко может просунуть в нее свою голову и растерзать мучителя изнутри. Но девица деморализована, и верзила успевает сомкнуть челюсть до того, как ее посетит хоть какая-то освободительная идея. Лязг великанских зубов возвращает мою душу в тело. Получив ангельский подзатыльник, оно бросается бежать на другую сторону Стрипа - к переливающемуся огнями и красками лас-вегасскому ликерс-стор - ликероводочному парадизу.
        Понимая, что это единственное, чем я еще могу украсить безнадежно изуродованную ночь, несусь к порогу. От проезжей части парковки его отделяют невысокие цементные плиты - чтобы какой-нибудь пьяный идиот не въехал в витрину своим расплавленным от алкоголя мозгом. В это время из всех лас-вегасских идиотов на парковке, похоже, я одна. На ускорении, задыхаясь от перевозбуждения от пережитого, я спотыкаюсь о заградительную плиту, лечу головой в мусорный бак, опрокидываю его на витрину, успеваю увидеть изумленное лицо магазинного попрошайки, и, тормозя ладонями по асфальту, вхожу в игру своего школьного детства «Я - Луноход 1»…
        Кажется, я жую витринное стекло. Сплевываю. Нет, витрина на месте. Наверное, кусочек зуба. Поднимаю глаза к небу. «Ну, зачем? Всего-то бутылочка вина…» Под веселый ангельский смешок меня окружают местные алкаши и алкашки. Как тараканы, они выползают из всевозможных щелей и организовываются в плотное сочувствующее колечко. Кто-то сует салфетки, кто-то протягивает водичку, кто-то пытается поднять, подставив нетвердое мужское плечо. Как можно более радостно улыбаясь человечности ликероводочных коллег, но твердо мотаю «нет-нет-нет» в ответ на предложения о продолжении дружбы.
        Встреча с полицейскими неизбежна. На велосипедах, они появляются быстрее, чем я могу унести свои конечности, ушибленные об алкогольную мечту. К моменту их приезда меня уже успевают усадить на лавчонку, всунуть в руки бутылку с водой, и поместить под неусыпный надзор менеджеров торговой точки. В их опрятных улыбках читается тревога - а вдруг я террорист, и моя голова начинена взрывчаткой? Не каждый день витрину магазина таранят прохожие без автомобильных колес.
        Разговор с полицейским длится недолго. Кто? Что? Откуда и куда? Продолжая улыбаться губами, распухающими от мусорного поцелуя, рассказываю. Я - студент докторантуры, университет Колорадо, еду в Лос-Анджелес. Сама? Нет. Муж спит в отеле… Захотелось прогуляться… Вот, заскочила в магазинчик…
        Если лас-вегасского полицейского что и может удивить, то только трезвость того, кто несет чушь. Оставила мужа в отеле? Прогуляться по окраине Стрипа одна? Я трезва, и в этом они не видят нужды сомневаться. Скорее, переусердствовала с учебой - такой приговор я читаю в их глазах. Но, слава Богу, они не доктора. Предложив вызвать мне такси и услышав решительное «No!», полисо-педы неодобрительно качают головой, но все же оставляют меня в покое. Пожелав напоследок приятного отдыха в Лас-Вегасе и счастливой дороги на Голливуд.
        Да уж, приятный отдых. Как старая боевая лошадь, хромаю в конюшню, издавая горестные хрипы. Лас-Вегас по-прежнему в огнях, но они меня больше не зажигают. Звездочки в голове складываются в одну связную вопросительную мысль - что я буду рассказывать Лешке?
        В гостиницу вхожу без победных фанфар. Смотрю строго под ноги, пытаясь избежать взглядов. Порванный сарафанчик, разбитое колено, подпухшая губа - так, наверное, и должна выглядеть бабочка, обжегшаяся праздничным фейерверком.
        Обвожу взглядом прокуренный зал. Игроков в нем осталось немного, и радостных лиц среди них нет вообще. Рассвет отбирает мечту, возвращая сознание в уныние будней. Утро - не время дерзких ставок и блистательных побед.
        Бредя к башенному лифту и размышляя о диалектике света-тьмы, снова наталкиваюсь на винную витрину. Еще один ликерс-стор - «о, Вегас, ты неутомим!» Минуя преграды, направляюсь к стойке. В конце концов, какое кому дело до моей распухшей губы? В кошельке у меня по-прежнему теплится неизрасходованный кредит, и по стандартам Лас-Вегаса я еще очень далека от дна, на которое уже погрузились застывшие у автоматов тени-люди.
        Осторожно открываю номер. Удивительно - ключ все еще со мной! Лешка спит. Представляю, как можно было бы заверещать, если бы все это происходило в голливудском фильме:
        - Пока ты тут безмятежно дрыхнешь, твою жену чуть дважды не убили и один раз не ограбили!
        Можно было бы еще запустить бутылочкой вина, чуть-чуть мимо головы заспавшегося супруга. Для эффекта. Представляю, как Мишка медленно бы поднял свою башку, медленно-медленно надел очки, медленно-медленно на меня посмотрел, щурясь, а потом медленно произнес: «Дорогая, ты же только что была рядом!»
        Хихикаю своей незатейливой придумке. Ничем я, конечно, швыряться не собираюсь, а тем более вином. Его лучше использовать для отвоевывая у надвигающегося утра кусочка волшебной ночи.
        Шторы плотно закрыты, и зарождающийся свет не имеет шанса проникнуть в мое царство мечтаний. Сажусь на пол, опираюсь спиной о стену. Нащупывав в сумке штопор, привычно вонзаю его в пробку. Ббик - вход в волшебную потусторонность откупорен, и я блаженно просачиваюсь внутрь…
        Внутри тепло и беззаботно. Там будущее и прошлое вместе. Там я. Большая и маленькая. Дурашливая и умная. Добрая и злая. Все в одном. Там не нужно притворяться, меняя маски. Там я такая, какая я есть - сумасбродная и свободная. Невыдуманная и странная. Реальная нереальная я.
        Вижу себя крошечной малышкой на руках у папы. Раскачивая меня вправо-влево и подкидывая вверх-вниз, он хохочет, радуясь моему детскому восторгу. Папины сильные руки подбрасывают меня в африканскую высь, и я вижу оттуда - из-под синих небес Мозамбика - мою красивую маму, бегущую по саванне навстречу моим восторженным воплям. «Ренато, осторожно! Не урони!!» - слышу ее встревоженный крик. «Не бойся, дорогая! - кричит папа, несясь навстречу любимой и с разбегу принимая ее в наш маленький, но крепкий союз. - Не бойся! Жена революционера не может трусить! Она должная смело смотреть вперед, в прекрасное будущее человечества!» Прижимая маму к себе, папа объятиями пытается задушить страх, перенесшейся в африканский мир леди. Мамины русые волосы путаются в черных кудрях отца, и небо уже не видится мне монотонно синим - я смотрю на него сквозь разноцветные пряди родительских волос. Обласканная и защекоченная ими, смеюсь. Беззубо и счастливо.
        А потом небо взрывается багряно-красным. Вижу мечущихся в огне людей, слышу выстрелы и крики. Пытаясь вырваться из огненного плена, зову: «Мама!! Папа!!!» Я кричу и кричу, но ни папа, ни мама не приходят мне на помощь. Чужие руки подхватывают меня, чужие запахи наполняют меня тошнотой… Я замолкаю и погружаюсь в темноту…
        - Бабушка, где моя мама? Где папа? Почему их нет здесь, с нами? Почему они остались в Мозамбике? Ты обещала, что они вернутся, а их все нет и нет!
        Я сижу в своей детской кроватке бабушкиной квартиры, и по щекам моим катятся горькие слезы. Меня снова разбудил мой мозамбикский кошмар. Я снова кричала, пытаясь выбраться из огня. А вокруг кружился пепел и извивались в огненном танце люди…
        Бабашка целует мои перепутанные волосы, и лихорадка, трясущая меня, отступает.
        - Мама с папой обязательно вернутся, - шепчет бабуля, обнимая меня. - Вот сделают жизнь в Мозамбике лучше и обязательно вернутся. Твой папа - герой. Он борется за счастье людей…
        Под бабулины хорошие рассказы я засыпаю. И мне снова снится Африка - но уже другая. Синее небо, пальмы, розовые деревья, много нарядных и счастливых людей. И среди них мои мама и папа, одетые в яркие африканские одежды. Они очень любят друг друга и очень любят меня. Мы снова все вместе. И я снова счастливо смеюсь…

* * *

        - Белка, Бельчонок, Белка! Пора просыпаться! Девять утра!! Проснись!
        В комнате по-прежнему темно, я лежу на кровати, а Лешка склоняет надо мной, подпирая голову локтем. Открывать глаза страшно не хочется, но если этого не сделать, то Медведь начнет первым протаптывать дорогу к ванной и первым обнаружит опустошенный винный сосуд…
        - Привет!
        Жмурясь, приоткрываю глаз и изо всех сил вылепливаю улыбку. Лешка улыбается в ответ.
        - Мы что, не раздевались? Так и завалились спать?
        - Вы - да. Но мы… - Я подползаю к Лешке поближе, заглядываю ему в глаза снизу вверх и ласково сообщаю: - Мы гуляли по Стрипу!!
        - Как это… гуляли? - Лешка отодвигается от моей головы. - Что значит гуляли?? Ты гуляла по Стрипу одна??
        Голос его угрожающе скрипит, и я моментально устаю от предстоящей схватки. Началось… Утро Лас-Вегаса. У меня раскалывается голова, губа и колено ноют, душа требует сна, а Лешка скандалит.
        - Ну, Медведь, - хнычу я. - Что мне оставалось делать? Ты уснул, а я хотела посмотреть Стрип.
        - Белка! Но это же окраина Лас-Вегаса! Дешевый отель! Ты в своем уме? А если бы что-то случилось??
        - Ну, не случилось же…
        Спотыкаюсь на полуслове, вспомнив странную ночь, но, отмахнувшись от видений, повторяю: «Не случилось же!!»
        Лешка сопит, всем видом протестуя. Я - нехороший человек. Понятно. Ну да. Действительно, могло случиться. Но не случилось же!!
        Опустошенная надвигающейся неизбежностью, отворачиваюсь к стене и пытаюсь сосредоточиться на бутылке. Где? Где она? Сейчас он встанет и ее найдет… Опасность еще можно избежать, но голова противится следственным экспериментам. А, пусть находит! Чего я должна прятаться?? Пусть находит! Что я такого сделала? Подумаешь, вино! Не водка же! Лешка отрывается от постели, и вместе с ним от меня уходит сон. Становится безнадежно тоскливо… Сейчас он впустит солнечный свет…
        Комната наполняется золотистой желтизной, и я вижу сквозь щелки глаз, как на этом желтом фоне лицо Медведя багровеет. Неистовость его взгляда упирается вглубь комнаты, на пол. Там увядает костер моих ночных страстей: обгорелым поленом валяется недопитая бутылка; пеплом кукурузных чипсов присыпан ворс несвежего ковра… Как по углям, Лешка тяжело проходит к ванной и прячет в ней свою неожиданную боль.
        Я знаю Медведя. Умытый и унылый, он скоро появится и начнет меня терзать, взывая к рассудку. Будет говорить, что так нельзя. Что он знает, чем может закончиться мое одиночное пьянство, что у меня подвижная психика, что он любит меня больше всего на свете и никогда не простит себе, если со мной что-то случится… Все это я слышу уже три года, и каждый раз не могу слышать с новой страстью. Да, я люблю выпить вина. Люблю забыться. Люблю помечтать о другой жизни - хорошей и счастливой для всех людей. «А если ты любишь меня, то люби такой, какая я есть!!» Я вышвыриваю себя с кровати и, прихрамывая, прокладываю к ванной тропу войны. Нет, все-таки надо было его огреть по голове ночью!
        Схватив бутылку с пола, вливаю в себя ее остатки и со злостью швыряю опустошенный сосуд в мусорное ведро. Опустившись на ковер, нервно собираю чипсовые крошки. Крошка к крошке… Рядочек к рядочку… Стеночка к стеночке… Появляется маленький домик. Наш с Лешкой домик. А крышка от бутылки - наш «Наутилус» - летательно-водный аппарат. На нем мы может подниматься в горы и опускаться в океан. Пересекать пустыни и зарываться в пески… Растворенная в выдумке, с улыбкой тянусь навстречу выходящему из банного пара Лешке и тут же опрокидываюсь назад, сбитая мощью звуковой волны:
        - Белка!! Что у тебя с лицом??
        Охнув от треска в колене, вскакиваю и бросаюсь к зеркалу. Епппи-и-инн!!
        Я закрываю себя в ванной, присаживаюсь на край ванны и обхватываю голову руками. Нужно собраться. Прийти в себя. Ты без году доктор наук, дорогая. Доктор наук с расквашенной губой. Куда тебя несет? Боже, как перед Лешкой стыдно… Я выпрямляюсь, подхожу к зеркалу вплотную, внимательно смотрю себе в глаза. Мое провинившееся «я» не выносит этого визуального допроса. «Хватит!» - требует оно, и глаза послушно захлопывают кричащие чувства…
        Обновленная, выхожу на порог, спокойно и холодно говорю Лешке:
        - Не переживай. Ничего не произошло. Я просто упала. Споткнулась. Больше ничего. Потом, чтобы успокоиться, купила бутылку. Пила в номере. Ты спал… Все, проехали и забыли. Давай завтракать.
        Достаю из холодильника еду, засунутую туда перед ночным гуляньем, выкладываю на стол. Лешка не ест. Мне тоже ничего не лезет в горло. Посидев минут пять в тишине, укладываю все обратно в сумку, собираю разбросанные по комнате вещи и снова скрываюсь в ванной - чтобы снять, наконец, растерзанный сарафан. Натянув шорты и майку, выдвигаюсь. Насупленный Лешка выволакивается с сумками вслед за мной.
        Из гостиницы выходим молча. Не глядя, проходим мимо новой партии оптимистов, атакующих игральные островки. Садимся в машину. Лешка за рулем. Меня никто ни о чем не спрашивает. Ну и слава Богу. Вот хорошо бы только проехать через центр! Хоть краешком глаза на Белладжио взглянуть… Когда еще доведется попасть в Лас-Вегас? Озвучивать свое желание не решаюсь. Лешка не в духе - не хочу усугублять.
        Но Лешка и сам не сворачивает на магистраль. Выруливает «Вибулю» к центру, и я понимаю, что делает он это ради меня. Осторожно скашиваю глаза, пытаясь разглядеть настроение Медведя. Он сосредоточен. Толпы людей. Тысячи. И все норовят прыгнуть под машину. Разных людей. Черных и белых, веселых и злых, богатых и бедных, удачливых и не очень. Объединенных чем-то одним… Чем? Всматриваюсь в проплывающие мимо нас лица. Американцы… Вроде те же, обычные, к которым мы уже привыкли. Но нет, совсем не они! Не те, кого я знаю по университету. Не те, с кем работал Лешка на горе… «Они нереальны!» - догадаюсь я. Это ведь не их настоящая жизнь. Все настоящее оставлено в Кентукки и Айове, Колорадо и Вайоминге, Орегоне и Миннесоте… Здесь только вымышленные страсти… Только тени реальных людей…
        Крыши отелей украшают каменные изваяния каких-то мифических идолов, и они только усугубляют ощущение дьявольского зазеркалья. Его объятья душат меня. Почти задыхаясь, я снова кошусь на Лешку. По лицу его стекает пот, и я понимаю, что он чувствует то же. Добавляю холодного воздуха из кондиционера и тихо говорю:
        - Ладно, Леш, сворачивай. Мне уже хватит. Поехали на хайвей.
        Впереди пять часов пустыни. Нужно заправиться и выпить кофе. Съезжаем к ближайшей «Хлое» - так мы называем сеть популярных американских кофеен из-за их - судя по логотипу - ирландских корней. От Лас-Вегаса нас отделяют минут пятнадцать. В холле заправочного центра еще стоят игральные автоматы, но дышать уже значительно легче. Пьем кофе, обсуждая трассу - нигде до этого мы не видели такого количества мигающих полицейских машин. На выезде из Лас-Вегаса хлопают всех джигитов, не успевающих протрезвиться. Судя по количеству воющих сирен, их немало. Многие из торопыг в надежном седле: то и дело нас обгоняют разноцветные «Ламборджини» и «Феррари». Сомнений нет: мы на верном пути. Впереди ЛА.
        Опустошенные лас-вегасским потрясением, едем молча. Указатель направо - Долина Смерти. Удивляюсь. А что, вокруг бурлит жизнь? Вслух рассуждаю:
        - Если местность, окруженная пустынями, зовется Долиной Смерти, то, наверное, выжить там, действительно, шансов нет.
        Позже мы узнаем, что название это долине дали первопроходцы, прокладывающие путь в Калифорнию. Не в состоянии преодолеть вторую горную гряду, они вынуждены были зимовать в долине. На самом деле не вышел оттуда по весне только один из переселенцев - остальные остались живы. Но страх того, что зимовка станет их могилой, отпечатался в названии местности на века. Говорят, выходя из ловушки, один из авантюристов произнес: «До свидания, Долина Смерти!» Так и пошло…

        Глава 5. Бог ЛА

        С двумя остановками на туалетно-кофейный «перекур», к Лос-Анджелесу подъезжаем часа в четыре. На подъезде снова делаем остановку. Последняя стоянка перед финальным броском. Нужно изучить карту - впереди три лос-анджелесские магистрали. Важно не проехать повороты. Выписываем номера съездов с хайвеев и прикидываем, сколько ехать по каждому из них. В гостинице надеемся быть не позже семи. Чтобы снова не попасть в окружение к сверкающим фурам.
        За рулем я. С трудом прорываюсь в машинный поток - в Калифорнии не принято уступать полосу для въезда. Протискиваюсь в средний ряд. Здесь поспокойнее, но ухо нужно держать востро - подрез не считается подрезом. Вцепившись в руль, стараюсь держаться в местном ритме.
        Дорога тянется в гору. Забравшись на самый верх, видим ЛА, ангельский город. Сердце из небоскребов и магистральные сосуды, качающие в него человеческую кровь. Мы - капля нескончаемого человеко-машинного потока, несущегося свои жертвенные дары богу ЛА. Божество нежится в лучах солнца, свет которого выедает глаза. По моему лицу стекают слезы…
        Еще полчаса езды, и небоскребы остаются слева - наш путь лежит в Сильмар. Там, в одном из пригородов ЛА, населенного южанами - мигрантами из южных стран - нас ждет дешевенький мотель. Его служителям еще предстоит удивиться - не каждый день у них останавливаются европеоиды с академическими синяками вместо глаз. Но туда еще нужно попасть. По карте все выглядит просто - один хайвей упирается в другой, и в этом месте нам нужно повернуть налево. Карта показывает «на восток».
        О приближении развилки знаки предупреждают заранее. Только ни о каком Востоке эти знаки не повествуют. Есть Юг и есть Север. Востока нет.
        - Где Восток?? - исступленно ору я. - Нет Востока!!!! Лешка, куддда-а-а?????
        Боковым зрением вижу, как у Лешки выпучиваются глаза и медленно приоткрываются челюстные кости, но, кроме неуместного интеллигентного кряхтения, никакой полезной информации он не выдает. Мое требовательное «кудада-а-а??» перерастает в безвольное «А-А-А-А-А!», и с этим отчаянным воплем я неистово торможу у самого разветвления магистрали. «Вибуля» подпрыгивает дважды: сначала от визга собственных тормозов, потом от накрывающего нас полногабаритного гула.
        - Еппи-нн! - визжу я, перекидывая ногу с тормоза на газ. Успеваю уйти от несущейся на нас сзади фуры, кинув «Вибу» мордой в каменный забор. Еще раз тормоз, «Вибин» возмущенный визг, фурин возмущенный гул, Лешкин возмущенный вопль «Белка-а-а-а!!!»… И тишина. Тишина и блаженство. Остров безмятежности в океане есть…
        - Белка! Белочка! Белка!
        Прихожу в чувства. Моя дверь открыта, и в ее отверстии я вижу Лешку, склонившегося над моим потерянным во времени и пространстве телом.
        - Что с машиной? - пытаюсь подняться. - Леша! Что с машиной?? Мы ехать можем?? - повторяю, приходя в себя.
        - С машиной? - теряется Медведь. - С машиной не знаю… Ты как?
        Страшный сон нищего переселенца - застрять в каком-то дерьме в двух шагах от парадиза. Отодвигаю Медведя, выбираюсь наружу. Оглядываюсь. Не доверяя своим глазам, ищу поддержки:
        - Так ведь… Нет вроде ничего? - боюсь ошибиться. - В порядке все?
        Лешка подходит ко мне, и я понимаю, что он осматривает «Вибу» впервые. До этого он осматривал меня.
        Мы вместе глазеем на машину и вместе боимся поверить - от каменного забора, разгораживающего южную и северную части магистрали, ее нос отделяют ровно два сантиметра. Молча переглядываемся, молча возвращаемся на свои места. Я включаю мотор. Вроде гудит. Смотрю на Лешку: «Поехали?» «Вылазь», - рукой показывает он. Не сопротивляясь, уступаю.
        Разобравшись, в какую сторону ехать, выворачиваем на магистраль. Слава Богу, машин на дороге немного - выруливаем. Налево, еще налево, резко направо, разворот под мостом, проселочная дорога, мотель. В общем, приехали. Остановившись, продолжаем сидеть.
        - Как ты? - не поворачивая головы, тихо спрашивает Лешка.
        - Да нормально вроде, - отвечаю, уткнувшись взглядом в мотель. - Невероятно… Каких-то два сантиметра и целая жизнь… Ведь все могло быть совсем по-другому…
        Поворачиваю голову, смотрю на Медведя.
        - Не пойму - я что, отключилась? Без сознания была? Отчего? Мы же, слава Богу, ни с чем не столкнулись?
        - От нервов, наверное. Тебе ж нельзя волноваться… - вяло отвечает Медведь. Кажется, он все-таки от меня устал…
        - Леш, ты чего? - останавливаю его я Лешку на пороге нашего временного жилища, заглядывая в потускневшие медвежьи глаза. - Мы же доехали! Все хорошо же!
        - Что хорошо? - отвечает Мишка. - Хорошо будет, когда возьмут на работу…
        - Лешка, ну ты всегда так! Ты всегда мне портишь настроение! Всегда!! Все хорошо, так нет - надо испортить! Ну, откуда ты такой нудный взялся??
        Терпеть не могу, когда Лешка нагнетает. В такие минуты мне хочется исчезнуть и побыть одной. А потом вернуться - и как ни в чем не бывало. Так я обычно и делаю. Но на этот раз исчезать некуда. Мы в малюсенькой комнатке в каком-то пригородном чистилище на въезде в лос-анджелесский рай, и места хватает только на то, чтобы с трудом разминуться на тропе в ванную. Отодвигаю штору, проверяю - балкона нет. Да и какой может быть балкон? Это же мотель. Окно выходит во двор - прямо к «Вибиной» морде, пришвартованной у нашего временного жилища.
        Пока Лешка перетаскивает в комнату свой стационарный компьютер, беру из машины йоговский коврик и усаживаюсь, скрестив ножки, возле входа у стены. Знаю Лешку - его сейчас лучше не трогать. Пока не выполнит программу, контакт установить не удастся. Оглядываю мотельный двор. Темно и никого не видно. Внутридворовое пространство заставлено машинами, которые, как и наша «Виба», пришвартованы мордами у комнатных дверей. Без излишеств в виде балконов и колоннад, но вполне удобно.
        Смотрю на звезды. Вижу Медведиц, Большую и Малую. Вижу Млечный Путь. Не вижу своих Лебедей. Всматриваюсь до боли в глазах, растворяя взгляд в звездах. Нет, не вижу…
        - Леша, я хочу кушать, - канючу в темноту. - У нас из еды уже ничего не осталось. Пойдем куда-нибудь? Отпразднуем приезд…
        Лешка возникает на пороге - сосредоточенный и серьезный.
        - Белка, завтра тяжелый день. Нужно еще проложить маршрут до места, где у меня будет интервью. Надо посмотреть, нельзя ли доехать не по магистралям…
        - Нет, ну я все понимаю, конечно, - возмущаюсь я, - но мы же не можем не кушать??
        Лешка вздыхает и, оценив риски намечающейся конфронтации, делает обходной маневр:
        - Ладно, давай покушаем, но потом мне нужно будет время подготовиться и подумать. А ты будешь отдыхать.
        - Ну, и прекрасно, - радуюсь я быстрой капитуляции противника. - Значит, кушаем, покупаем мне винчик, потом ты готовишься к интервью, а я праздную. За двоих.
        Подскакиваю с коврика и, повиснув у Мишки на шее, чмокаю его куда попаду: в нос, щеки, губы…
        - Белка, прекрати! Какое вино? Завтра такой тяжелый день!
        Я сникаю и, показательно потеряв интерес к разговору, шествую в комнату.
        - О Господи! Снова… Ну зачем тебе это вино??
        - Ты будешь ковыряться в своем компьютере, а я что должна делать?? - мигом реагирую я на обозначившуюся возможность. - Мы проехали такой путь, мы чуть не разбились, и что, даже отпраздновать, как люди, не можем??
        - Можем, можем. Купим. Отпразднуем. Ладно, - Мишка машет на меня рукой, а я вытанцовываю африканскую юмбу. Так, как я себе ее представляю.
        Ехать в поисках еды долго не приходится. Вывернув из двора мотеля, тут же за поворотом утыкаемся «Вибиным» носом в вывеску одного из сетевых кафе. Странно, что не увидели раньше. На хайвеях их огромные билборды видны издалека - так, чтобы проголодавшийся путник не проехал голодать дальше. С красными кожаными лавками вокруг вытянутых столов, размещенных в кабинках, эти заведения у меня прочно ассоциируются с фильмами про Дикий Запад, бесстрашных ковбоев, золотоискателей и прочих авантюристов. Вот и сошлось. Бесстрашно промчавшись по долинам смерти и взгорьям мечтаний, два любителя приключений - Лешка и я - добрались наконец до золотых приисков. Дело осталось за малым - нащупать жилу и подставить карманы для самородков.
        Скромно поужинав супом и начо, спрашиваем у официанта, где ближайший ликерс-стор. Углубляемся в латиноамериканский квартал, который по мере нашего в него погружения ветшает и темнеет. На улицах ни души, и настроение становится тревожным. Ага, вот он - стор. Как в кино про дорожных бандитов: одинокий продавец, подозрительно оглядывающий чужеземцев. Чем докажете, что вы не Бонни и Клайд? Под пристальным взглядом потомка ацтеков находим на полках мое вино - недорогое, но сносное M. - и, делая вид, что не замечаем неприязни, двигаемся к прилавку. Попытка расплатиться кредиткой пресекается на корню - только cash. Наличные. Обычно мы не пользуемся наличными, но перед дорогой - на всякий случай, «мало ли что?» - Лешка мудро снял денег с банкомата. Расплачиваемся и в абсолютной тишине двигаемся к машине.
        Рядом со стором заправка, и Лешка решает залить бензин - утром снова в дорогу. Вставляет шланг в «Вибу», карточку в колонку. Бензин идет, но очень неторопливо. Капает. Как будто кто-то замедлил бег пленки, на котором прокручивается наше кино. Опершись на машину, Лешка погружается в свои мысли, а я с нарастающим напряжением прислушиваюсь к звукам, надвигающимся на нас из темноты. Звуки рокочущие и, как мне кажется, не предвещающие добра. Так и есть. На заправку въезжает огромный пикап с невероятного размера колесами. Из пикапа вываливается пузатый крепыш с цепями на могучей шее, банданой на голове и наколками на всех частях тела.
        «Мигель». Именно так, по моей перепуганной догадке, должны были бы звать этого людоеда. Боясь посмотреть прямо, продолжаю рассматривать чудище из-под ресниц. Вижу огромную руку в рисунках, протянутую к шлангу, вижу разрисованные ногти на ней. Каждый из них длиной с палец, каждый заточен и, как оружие, готов к бою. Чувствуя на себе взгляд обладателя этих грозных боевых единиц, не могу сопротивляться. Как кролик, поднимаю глаза и встречаюсь с его улыбкой. Как и положено для удава, рот его растянут до ушей. «Именно так они и заглатывают жертвы», - догадываюсь я.
        - Хай! - машет он мне своей могучей рукой-кувалдой.
        - Хай! - машу дрожащей лапкой в ответ.
        «Наш мотель - наша крепость», - стучит в висках, пока Лешка заводит мотор. Нервно оглядываюсь. Все вроде в порядке. Никто за нами не идет, ничего подозрительного не происходит. Отъезжаем.
        - Леша, мне очень страшно, - говорю я, продолжая трястись и блокируя на всякий случай дверь. Держа руль левой рукой, Лешка кладет правую руку мне на ладонь и слегка ее сжимает.
        - Все хорошо, Белка. Не переживай. Ты просто устала, и тебе мерещатся ужасы.
        Я перевожу взгляд на Лешку и смотрю на него с подозрительным любопытством. Интересно, он и правда не понимает, что мы на окраине ЛА - одного из самого криминального города Штатов? Или так хорошо делает вид, что спокоен, чтобы успокоить меня? В любом случае мне действительно становится легче. К тому же вон он - наш мотель. Целую Лешку. Я люблю тебя, дорогой Мишутка. Как же я люблю тебя!
        В семь утра он меня тормошит. Не знаю, спал ли он вообще, но выглядит вполне бодро. Умыт, побрит, одет. Сидит на краю кровати и улыбается, как будто не было ни гор, ни магистралей, ни продымленного Вегаса, ни подлой развилки с каменным носом, ни страшного Мигеля у магазина для полуночников-алкашей. Я мутно соображаю: что, уже пора? Который час?
        - Давай, Бельчонок, умывайся и по коням. Нам ехать минут двадцать пять, там я нашел «Хлою». Попьем кофе и все проговорим.
        Стоя под душем, вспоминаю вечер и поражаюсь Медведю: и когда он успел все продумать? Лично я ушла из реальности сразу. Как только добралась до кровати. Растворилась в бокале вина и сладких грезах. О! Вспомнила! Мне снилась корова и навоз!
        - Лешка! К чему снятся корова и навоз??? - выбрасываюсь из душа, обматываясь на ходу полотенцем.
        - Не знаю, наверное, устроюсь работать на ферму, - смеется Медведь, принимая меня в свои лапы. Я растекаюсь по его телу. Стоя на цыпочках, утыкаюсь беличьей мордочкой в медвежью шею. Сладострастно шепчу:
        - Леш, а что, уже прям так надо ехать прямо сейчас??
        По-киношному соблазнительно улыбаюсь… Лешка решительно отодвигает мое оголенное тело подальше от греха.
        - Белка! - грозничает он. - Одевайся!
        Ах, вот значит как! Ну, что ж… Я покорна и согласительна. Как боевая подруга, привыкшая подчиняться приказам.
        Выезжаем. За рулем я. Таков замысел Лешки. Я должна запомнить дорогу - на случай, если ему придется оставаться на работе, а мне возвращаться в отель. Налево, еще раз налево, выезд на магистраль. Максимальная скорость шестьдесят пять миль в час, но калифорнийским водилам плевать на ограничения. Шестьдесят пять держу только я. Я стою, все бегут. Такие тихони, как я, держатся среднего ряда. Кому надо, обгонит - справа или слева. Вообще-то нас в машине двое, и мы можем ехать в отдельной полосе, самой скоростной - carpool. Придумка тех, кого волнует загрязнение атмосферы. Попытка расчистить дороги от автомобильных колес. Особенно выручает в часы пик, когда магистраль стоит, а ехать надо. Но мы игнорируем эту возможность. Во-первых, пробок нет. Во-вторых, страшно. Полоса реально скоростная, а слева от нее каменный борт. Одно неверное движение… Отгоняю дурную мысль и память о вчерашнем отбойнике.
        - Держись левее, - командует Лешка. - Скоро развилка - полосы уйдут вправо, а нам нужно только прямо, на даунтаун.
        С моей недоскоростью и «Вибиной» недомощностью влево перестраиваюсь с трудом. В последний момент. Прямо перед тем, как моя полоса улетает куда-то в сторону от нашей вожделенной цели. «Фух», - выдыхаю, и тут же слышу новую команду.
        - Скоро съезд на сто тридцать четвертый хайвей, на восток. Все время держись крайней правой. Как только въедешь на хайвей, будет наш съезд. Номер 7b.
        - Да подожди ты со своим 7b!!!! - ору я, пытаясь не уехать на Запад. - Восток, Восток, Восток, - повторяю вслух, боясь снова заметаться, как вчера, перед неожиданностью развилки.
        Слава Богу, здесь сюрпризов нет. Восток называется Востоком, а не Севером или Южной Флоридой. Крутой разворот, иду почти пешком. Боюсь ударить «Вибулю» о бортик. Сзади сигналят.
        - Да пошли вы!! - ору я и нажимаю на газ. Выезд. Нужно разогнаться, но скорости после торможения нет. Машины, подпиравшие сзади, уже вырвались на хайвей, а я, деморализованная схваткой, доезжаю до конца разгоночной полосы и останавливаю колеса.
        - Белка, ты что? - теряется Лешка.
        - Не могу, - с вызовом отвечаю я, нажимая на кнопку аварийки. - Не могу, и все. Мне страшно.
        Кладу голову на руль. «Господи, ну пожалуйста, пусть я открою глаза, и нет никаких магистралей…»
        - Белка, послушай, здесь нельзя стоять, - как можно более спокойно давит на меня Лешка. - Давай меняться местами.
        - Ты не выедешь. Нужна скорость. Или мощный мотор. У нас нет ни того, ни другого.
        Я в тумане. Слова идут как будто не из меня… Но Лешка уже открывает мою дверь.
        - Вылазь.
        Он спокоен и решителен. Я раздавлена и уничтожена. Ненавижу его.
        Молча перехожу на другую сторону, молча сажусь, молча пристегиваю ремень. Лешка поправляет зеркала, подстраивает сиденье, выворачивает колеса… Ощущение, как перед запуском «Востока-1» с Гагариным на борту. Должен взлететь. «Поехали!» Лешка немилосердно давит на педаль газа, «Виба» визжит и взлетает. Я закрываю глаза и съеживаюсь, ожидая удара. Секунда-две-три… Полет нормальный. «Фух», - выдыхаю, открывая глаза, и вижу предупреждение о выезде на Санчес-драйв.
        - Лешка, скоро выезд! - кричу, указывая рукой, и столбенею: справа от нас, нечистой силой, будто из-под земли, материализуются новые полосы магистрали. Раз, два, три… Чтобы добраться до нашего выезда, их, как в «Жестоких играх», нужно немедленно перепрыгнуть. Или мы это сделаем, или вылетим к чертовой матери из игры.
        - Лешка, вправо! Вправо!!
        Снова зажмуриваюсь, ожидая столкновения с астероидами, кометами и прочей космической дрянью. Но, вместо ускорения от их ударов, чувствую торможение, поворот, еще поворот… Открываю глаза и улыбаюсь - от счастья. Мы на Централ-авеню.
        Пришвартовавшись на стоянке, Лешка торжествующе чмокает меня в щечку: «Как там наша перепуганная белочка?» Улыбается, гад. Опять обошел на повороте. Уделал. Обиженно суплюсь.
        - Что, миф о Белке - лучшем в мире Шумахере - развенчан? - не унимается наглючий Медведь.
        Дать бы в морду! Отворачиваюсь.
        - Ну, ладно-ладно, шучу, - съезжает тот и, обняв мою шею лапой, тянет голову к своим губам. Я смягчаюсь, но не подаю вида.
        - Говнисты й ты, Алексей Медведевич! Нет в тебе благородства! Нет великодушия. Одна только медвежья грубость!
        - Да уже куда нам, грубым медведям, до симпатичненьких бельчушек! - смеется Лешка, целуя меня в обиженную макушку.
        Я отбиваюсь от его звериного нахальства и прокладываю себе путь к кофейному парадизу.
        Если денег мало, а хочется кушать, то лучшая еда - bagel. По-нашему бублик. Доллар двадцать пять. Его жарят в тостере и подают с упаковочкой мягкого сыра. Прекрасное утреннее начало для чудесного калифорнийского дня! Усаживаюсь за круглый каменный столик во дворике кафе и снова улыбаюсь от счастья. Ах, эта солнечная Калифорния! Она прекрасна даже если это просто Глендэйл, а не Санта-Барбара или Малибу!
        Лешка сидит напротив и тоже сияет. Удивительно - через час собеседование, на кон поставлено буквально все, будущее - туманная неизвестность, а мы лучимся счастьем. «Ну, не придурки?» - ухихикиваюсь я, и только заинтересованные взгляды сидящих неподалеку южан заставляют меня затолкать смешинки вместе с бубликом назад в ротовую полость.
        До места Лешкиного интервью ехать минут пять. Железнодорожные пути, какие-то павильоны…
        - Это и есть студии, - вслух догадывается Лешка, и в его голосе слышится напряжение. Мое сердце тоже тук-тук. Стучит, застукивая Лешкино напутствие:
        - Бельчонок, стой тут. Не знаю, сколько это займет времени, но по-другому не получится. Или стой тут, или едь снова в кафе… Нет, лучше тут.
        - Лешенька, дорогой, не волнуйся. Мы делаем все, что в наших силах. Остальное - как Бог даст. Как будет, так будет. Иди. Я тебя очень люблю.
        Мы прижимаемся друг к другу лбами. Он выхлопывается из машины, идет к проходной и исчезает за дверью. Еще минуту смотрю на место, где только что было Мишкино тело - вдруг оно материализуется снова? - потом отвожу взгляд и оглядываюсь вокруг. Надо осваиваться.

        Глава 6. Золотая рыбка

        «Виба» припаркована у большой круглой клумбы. Выйдя из машины, изучаю всевозможные знаки на предмет разрешения здесь стоять. Штраф за неправильную парковку - одно из самых неприятных сюрпризов американского образа бытия. Не успеешь оглянуться - зеленый конвертик с билетиком внутри уже под твоим дворником. Потом хочешь не хочешь, а плати. Иначе будет хуже - вольница не пройдет. Внимательно осмотревшись, успокаиваюсь: мин нет. Зато есть жара. На дворе апрель, всего десять утра, а солнце припекает.
        Открывают двери. Достаю лэптоп. Впервые с момента отъезда из Болдера. Учеба отсюда кажется чем-то нереально далеким, но я борюсь с соблазном расплавиться в калифорнийской неге. Надо работать. Через неделю comprehensive exam - финальный экзамен перед допуском к защите. Открываю файлы по любимой теме - постмодернизм. Забавные ребята. «Объявим войну тотальности!» Жан-Франсуа Лиотар. Так… И чего это он ее объявлял? Читаю. «Философия постмодернизма возникает как реакция на духовный кризис западной современности, нашедшей свое выражение в фашизме и прочих тоталитарных явлениях». Да уж. Нужно было приехать учиться в США, чтобы окончательно убедиться в том, что истоки тоталитаризма не замурованы в кремлевских стенах. Итак, постмодернизм - бунт против тоталитаризма западных просветительских идеологем. Против всех порабощающих «измов»: и марксизма, и либерализма. Против любой обобщающей тотальности, уничтожающей разность. Против традиции. «Но разве общество возможно без традиции?» - размышляю я, поднимаю глаза от книги, и вздрагиваю, видя крупный план Лешки, нависшего надо мной.
        Медведь смотрит на меня и как будто не видит.
        - Что? - пугаюсь.
        - Я остаюсь до вечера, - произносит он куда-то мимо. Я молчу. В голове Лешке прорабатываются программы, и нужно подождать пока они не выдадут на-гора результат.
        - Ты доедешь сама до гостиницы?
        - Конечно, доеду…
        Снова пауза.
        - Ну, что там? - не дождавшись продолжения, решительно требую я. - Как собеседование? Как??
        - Да… - тянет Лешка, и я окончательно понимаю, что он не со мной. - Нормально вроде все… поговорили… Но им важно увидеть, что я могу… Вот надо поработать… Вечером, наверное, что-то станет понятно…
        - А когда вечер-то? Когда за тобой приезжать?
        - Приезжай к шести. И будь на телефоне. Если что, я позвоню.
        - Давай, удачи.
        Я смотрю уходящему Лешке вслед, и мне становится грустно. Вот так, без всяких сантиментов: «Если что, позвоню». И без поцелуя… Стараюсь не поддаться обиде. Лешку можно понять. Он так долго к этому шел… Победить или умереть… Не до нежностей. А все равно грустно. И страшно. «Доеду, не волнуйся», - это я, конечно, героическая женщина. Только доеду ли? Нужно еще раз просмотреть маршрут.
        В поисках Интернета снова возвращаюсь к «Хлое». Есть контакт. Итак, где я? Открываю карту, проезжаю маршрут от гостиницы до места, где сижу. Нечаянно не туда кликнув, увеличиваю масштаб карты до незапланированного размаха. Вижу океан. И вижу прямой путь к океану. Не по магистралям - по бульварам и авеню. Сердце замирает от открывающихся перспектив. Приглядываюсь повнимательнее - маршрут прост. Гранд-бульвар - Хаперион-авеню - Хувер-стрит - Санта-Моника бульвар. Через Западный Голливуд и Беверли-Хиллз - ах! - до самого океана. Проверяю время проезда - один час шестнадцать минут. Ну, понятно, что будет дольше, но успею же! Сейчас одиннадцать. Пусть в час дня я там. Пару часиков на океане. Два часа назад. Как раз!
        Возбужденная, еще раз проверяю маршрут. Выписываю все повороты на бумажку. Их реально немного: раз, два, три. Оправдание готово: чем ехать по этим жутким магистралям в мотель и страдать там от переживаний за Лешку, уж лучше двигать на океан и не иметь времени ни на какие переживания! Пусть всегда будет солнце! Откладываю в сторону постмодернистов, решительно завожу мотор. Поехали!
        По сравнению с магистралями дорога прекрасна. Больше стою, чем еду - светофор на светофоре. Успеваю рассматривать людей. В основном они сосредоточены на автобусных остановках. В большинстве своем черные и латино. Улыбаюсь задорным мыслям, проносящимся в голове. «Эх, жаль, что мой папа был только на четверть африканцем - я бы вписалась в эти дружные черные ряды. А так ни то ни се…» На очередном светофоре пытаюсь посмотреть на себя в зеркало. Мда… На латино тоже не похожа. Выгляжу как хорошо загоревшая европейка - не обманешь. Ну и ладно. «Не очень-то и хотелось, - гордо реагирую на воображаемое презрение местной братвы. И тут же переключаюсь на другую мысль: - Интересно, а как они здесь без машины?» И действительно - как здесь без машины? Этот простой вопрос не приходил мне в голову раньше. Что если Лешка все же останется здесь работать? Задумываюсь…
        По мере приближения к океану картина меняется и меняются люди. Вот Западный Голливуд. Уже лучше. Ага, а вот и они - продуктовые магазинчики. «Светлана», «Ирина», «Одесский гастрономчик»… Ресторан «Трактир»… И, конечно же, наши лица, массово уехавшие из СССР при падении железной перегородки. С любопытством всматриваюсь. Нашли ли они то, что искали? «Наверное, здесь трудно быть несчастным», - думаю, гладя на пальмовые аллеи, надвигающиеся на меня справа. Невероятно! Я в Беверли-Хиллз.
        Слева высотки, справа - гигантских размеров пальмы и таких же размеров дома. За дорогой следить трудно - голова тянется к цветочной роскоши, прячущейся за громадными зелеными изгородями. Царство роз, в котором Герда забыла о своей любви к Каю. Отгоняя мысль о свойстве женщин быстро забывать о любви, возвращаю взгляд на дорогу и упираюсь в очередную надпись. Родео-драйв. Это же та улочка, где не обслужили «Красотку» - героиню Джулии Робертс! Видит Бог - я не планировала эту остановку! Руль сам поворачивает вправо.
        Я на Родео. Нужно развернуться. Мне на другую сторону - туда, где небоскребы. Развернусь на перекрестке… Нет, проеду еще чуть-чуть. Боже, какая красота! Дома в испанском колониальном стиле - черепичные крыши, кованые ворота, дворики с фонтанами, светлые стены, орнаментная плитка во дворах… И зелень. Огромное количество зелени. Лилии, маки, магнолии, пальмы… Ароматы дурманят, и «Вибуля» сбавляет ход.
        Сансет-бульвар. Через дорогу справа роскошный отель. Ах, можно себе только представить, кто там сейчас нежится в спа! Поворачиваю руль. Разинув рот, пялюсь на гостиничный оазис моего реального сновиденья. Отель «Беверли-Хиллз». Тот самый, в котором провела свою последнюю ночь Уитни Хьюстон…
        Напротив отеля парковый оазис. Паркуюсь. Читаю знаки - два часа могу стоять. Два часа в Беверли-Хиллз? Остановись, мгновенье! Иду к фонтану, склоняюсь над водой. Увидев отражение, жмурюсь. Я ли это? Вижу себя маленькой девчушкой в стоптанных сапожках и выцветшем пальтишке. Волосы заплетены в косички, в косичках унылые бантики. В руках у меня кленовый листочек, а на лице виноватая улыбка. Я виновата перед фотографом в том, что моя шапочка слишком ненарядна для школьного праздничного фото. Бабулечки моей уже нет, и мне некому шить красивые наряды. Грустная фотография моего грустного детства… Но при чем здесь она? Шлепаю рукой по воде, отгоняя неуместное виденье.
        Боже, как же здесь хорошо! Нащупав в кармане центы, бросаю в бассейн - чтобы обязательно снова сюда вернуться. Но монета не успевает улечься на дно. Огромная золотая рыба перехватывает ее своим отвратительным хищным ртом, и я легко представляю, как этот медно-никелевый кружочек оседает на дне ее желудочной слизи. «Ну, поздравляю. Ты сдохнешь, алчная тварь!» - ахнув от неожиданной наглости пучеглазого чудовища, выношу свой вердикт. И тут же понимаю его наивность. Умеющий глотать чужие деньги да не сдохнет и да будет жить в Беверли-Хиллз. Новым взглядом обвожу округу. Вздыхаю. В смысле богатства чудес все-таки не бывает. Царство хищных и алчных золотых рыб.
        Смотрю на часы - с момента моего отклонения от маршрута прошло около часа. Недурственно здесь летит время! И правда - как в розовом саду Герды. Пора ехать дальше. Черт с ним, с этим Родео-драйв. В магазины я все равно не пойду, чтобы не выперли, как бедную Робертс. Да и не люблю я по магазинам. В общем, как-нибудь в другой раз. В другой раз? А будет ли этот раз? Вспоминаю о Лешке. Хоть бы у него все получилось! Ну думать об этом боюсь - не отпугнуть фортуну какой-нибудь нелепой мыслью… Говорят, они умеют материализоваться.
        Снова сажусь за руль. На Санта-Моника бульвар поворот вправо. А что если… Распахиваю лэптоп, надеясь, что сохранила открытой карту. Ура! - есть. Смотрю. Сансет-бульвар тоже ведет к океану. Маршрут, кажется, не намного длиннее. Но Сансет, наверное, красивее - карта показывает изгибы, и я догадываюсь, что дорога будет горной. А, была не была. Выворачиваю колеса.
        Сансет действительно красив. Рассекая Беверли-Хиллз, он обнажает его нарядные особняки, освобождая их от пальмовых прикрытий. Скульптуры в фонтанах, дворецкие в ливреях… Но дорога виляет, и рассмотреть что-то толком возможности нет. Обреченно вздыхаю. Нужно сосредоточиться на маршруте. Кажется, кроме «Мерседесов» и «БМВ», здесь ездят только «Феррари» и «Ламборджини». Красивые девицы и лысые дядьки за рулем. «Как Лешка!» - смеюсь я и снова мрачнею. Как он там, мой Мишутка? Помнит ли он еще о своем сумасбродном грызуне?

* * *

        Увидеть океан и умереть. Глядя на сверкающую синеву океана с высоты очередного горного поворота, вспоминаю слова умирающего Руди из когда-то поразившего меня фильма «Достучаться до небес»: «Я понял - бояться глупо». Слышу его и Мартина последнюю песню «Knockin’ On Heaven’s Door»… Бояться действительно глупо. Стучи, и тебе откроют. Не бойся стучать, и ты достучишься. До самых до небес.
        Перед океаном поворачиваю налево. Припарковываюсь возле стоящих на кромке обрыва машин. Обрыв небольшой - пару минут спуска. К океану ведет тропа. Оглядываюсь на знаки. Запретов нет, есть предупреждение: Этот участок побережья не контролируется спасателями, волны могут полностью заливать пляж. Будьте бдительны, дорогие товарищи туристы. Я бдительна, даже очень. Перед тем как скатиться с горы, проверяю, закрыты ли окна. И тут же забываю обо всем.
        Зайдя по щиколотку в ледяную воду, раскидываю руки и распахиваю рот. Глотаю соленый воздух. Людей нет - только птицы. Закрываю глаза и представляю себя одной из них. Взмываю и лечу, расправив крылья. А потом стремительно бросаюсь вниз, чтобы цапнуть клювом зазевавшуюся рыбеху. Ту самую, золотую, с чужими денежками во рту… Улыбаюсь придумке. «Отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела…» Ну, а это тут при чем?? Отмахиваюсь от волжского призрака Катерины. Здесь же совсем другая вода! Завороженная, смотрю на ее глубины… Преодолевая притяжение, заставляю себя отойди. Сажусь на песок, обнимаю колени. «Господи! Как же хорошо! Спасибо тебе, Господи!»
        Океан искрится солнцем, в его отражении купаются белые паруса яхт. Они далеко, и людей на них не видно. Но они там есть. И мы там будем. На качелях волн будем с Лешкой встречать под парусом рассветы… Обязательно будем. У меня нет в этом никаких сомнений. Сомнения в другом: смогу ли я сейчас встать и уехать? Вернуться туда, где дома без цветов и где нет запаха магнолий. Где липко воняет потом и люди толкаются, чтобы выжить? Философски грущу. Экскурсия в рай завершена; пора возвращаться в реальность.
        Вздыхая и оглядываясь, возвращаюсь к «Вибуле». «Ну, что? Понравилось тебе здесь?» Открываясь, «Вибуля» подмигивает веселым огоньком: «А то!» Смеюсь. «Слабовата ты для здешних магистралей, подружка! - Ласково поглаживаю «Вибулины» бока. - Ну, ничего, дорогая. Прорвемся! Не горюй».
        Возвращаюсь по Сансету. Тот же маршрут, чтобы не заблудиться. Останавливаюсь на заправке - купить для белочки орешков. Хорошо утоляет голод, если запить водой. Смесь разбухает в желудке, и некоторое время он думает, что сыт. А там и до ужина недалеко. До ужина с Лешкой! Радуюсь мысли…
        Около студии я в половине шестого. До предполагаемого выхода Медведя на свободу остается двадцать минут. Что делать? Читать о постмодернизме? Что я там успею прочитать? Над одной фразой Делезе и Гваттари минут двадцать думать придется. Нет, посмотрю-ка я лучше не выходящих в студии девиц! А то вдруг Лешке все же придется здесь работать?
        Окапываюсь и веду наблюдение. Вижу дам в реквизитных костюмах, что-то жующих на траве. Этих опасаться не стоит - молодые и глупые. Точно знаю - ни одна из них Лешке не придется по душе. Вижу офисную распорядительницу с телефоном в руке. Преисполненная собственной важности, она напористо объясняет трубке, куда ехать и что хватать. Начальница. Нет, это тоже не то, что может заинтересовать Лешку - хамовата и самовлюбленна. А вот эта? Нет. Распахнутые ресницы, поставленно-наивный взгляд… Фальшивка - Лешка таких тоже не любит…
        «Любит - не любит… Откуда ты знаешь?» - протестует мое второе «я». Его голос нарастает, наполняя меня тревогой. «А ведь действительно. Откуда я знаю, что Лешка так уж хочет быть со мной? Может, ему просто хочет в Голливуд?» Открываю затворку верхнего зеркальца, рассматриваю себя. Белизна моих когда-то красивых глаз тонет в красных прожилках. Вокруг глазниц отечность и морщины. Растрепанные волосы, на висках легко просматривается седина - все-таки мне уже давно не двадцать. Думать о реальном возрасте тоскливо - формулировка «давно не…» устраивает больше. Вид измученный - как будто и не было радости океана каких-то пару часов назад. «Все-таки красота и докторская степень плохо совместимы», - вздыхаю я и снова перевожу взгляд на голливудских девчонок. Ни седых волос, ни воспаленных глаз, ни мешков под глазами - ухоженные и уверенные в себе… Настроение уверенно портится.
        А вот и Лешка. Идет, улыбаясь. Садится в машину, и улыбка исчезает с его лица.
        - Что-то случилось?
        - Нет. Просто устала.
        - Ты что, не отдохнула в мотеле?
        - Леш, послушай, давай начнем с тебя, ладно?
        Лешка слышит мое раздражение, и это мешает ему говорить.
        - Я не пойму… Ты какая-то не такая… Ничего не случилось?
        - Нет, не случилось. Я просто увидела свое отражение в зеркале и ужаснулась. Вот и все.
        Лешка смеется и тянется ко мне с поцелуем. Я отклоняюсь.
        - А еще я подумала: вот я такая страшная, а дамочки здесь такие красивые… С кем ты там работал весь день??
        - Белка, ты шутишь? - изумляется Лешка. - Во-первых, ты самая красивая в мире. Во-вторых, работал я весь день с компьютером. А в-третьих, какие еще дамочки? Ты чего, ошалела от калифорнийского солнца??
        Лешке удается-таки притянуть мою голову к себе, но я не сильно и сопротивляюсь. Лешкины слова наполняют меня теплом, и я чувствую, как моя измученность исчезает, вместе с сединой и морщинами. Я снова становлюсь дурашливой бельчушкой. Веселой, беззаботной - той, которой на самом деле я никогда не была. Но рядом с Медведем я снова счастливый и капризный ребенок. Когда он рядом, я забываю обо всем.
        - Ну, ладно, проехали. Что у тебя? - придя в себя, требую отчета.
        - С понедельника на работу! - сияет Лешка, и я ахаю, распахивая в восхищении свои африканские глазищи.
        - Ты сделал это… Лешка, ты это сделал!! Невероятно…
        Всплескивая руками, качаю головой, и из глаз выкатываются слезы.
        - Боже мой, Лешка, это свершилось… Озеро, лес, лебеди… Вот оно - чудо!
        - Чудо - это ты, Белка. Без тебя нас бы сейчас здесь не было, - вытирает мои счастливые слезки Лешка. Из него исходит свет. Он счастлив. Его взяли. Он смог. Он доказал. Что бы там ни было дальше, он это сделал. Смотрю на Лешку, не в силах ничего произнести. У меня нет слов.
        - Так, подожди, - прихожу понемногу в себя. - С понедельника на работу… С понедельника… Слушай. Так надо же срочно искать жилье! Ты ж не можешь в гостинице…
        Я не договариваю. И так понятно. В гостинице дорого - даже в самой дешевой, как у нас. Мы не потянем. Нужно срочно что-то решать.
        - Короче, давай так. Сейчас заезжаем в какой-нибудь супермаркет купить замороженную пиццу - в холле мотеля есть микроволновка - и будем искать жилье. До понедельника нужно постараться переселиться.
        Говорю и сама себе не верю. Переселиться до понедельника? Нереально. «Да ладно тебе, - спорю сама с собой. - А реально было проехать через пол-Америки в Голливуд и найти работу? Стучи и достучишься!» Нажимаю на газ.
        Замороженная пицца. Тонкий краст, с пепперони. Три пятьдесят штука. Очень вкусно. Двоим наесться тяжело, но можно. С трудом заставляю себя произнести:
        - Я больше не хочу, ешь!
        С еще большим трудом заставляю Лешку поверить в то, что я действительно больше не хочу. Мы в мотеле. Валяемся в кровати, просматривая craiglist - электронную доску объявлений. Ищем комнату, сдающуюся в районе студии.
        - Смотри, вот предлагают маленькую совсем рядом от моей студии. Два мужчины-дизайнера ищут roommate. Семьсот долларов в месяц. Звони! - командую я, протягивая Лешке телефон. Тот не сопротивляется - отступать некуда.
        В трубке долгие гудки. Понятно - пятница, вечер. Все на вечеринках. «Оставьте свое сообщение после сигнала». Лешка сообщает: я - видеокомпозитор, буду работать в Глендейле, мне интересна ваша комната, хотел бы посмотреть. Перезвоните, пожалуйста, мой телефон такой-то». Слушаю Лешку и удивляюсь - как быстро прогрессирует его английский. Еще каких-то полгода назад он мог изъясняться, только приставляя слово к слову - как неотшлифованные камешки на бусах у туземцев. Сейчас же речь льется. Да, с ошибками, да, с плохим произношением, но льется. А у кого в Америке хорошее произношение? Разве что у профессоров. Да и то - смотря у каких.
        Смотрим дальше. В Глендейле по интересующей нас цене больше ничего нет. Расширяем радиус поиска. То, что дешевле, выглядит неудобоваримо. Спасибо Интернету - не нужно даже ехать. Вижу Лешку, живущего в картонной кибитке с мигелями в цепях, и отмахиваюсь от кошмара. Мы, конечно, готовы сражаться за жизнь, но не в этом смысле. Нет, самые дешевые варианты категорически отпадают. Вот подальше - минут пятнадцать езды - есть неплохой райончик с комнатой за восемьсот. Дороговато, но что делать? Выбор невелик. Звоним. Там берут трубку. Пожилой женский голос с азиатским акцентом. Договаривается на завтрашнее утро. В десять утра мы должны быть там.
        Обзваниваем еще пару более или менее пригодных мест - глухо. Оставляем сообщения. Все. Больше ничего нет. Осталось проложить завтрашний маршрут и договориться о продлении мотеля еще на два дня - до понедельника. А вдруг все-таки повезет?
        Демонстративно захлопываю крышку лэптопа. Делаю объявление:
        - Я в душ, потом массаж. Медведь массажирует Белку.
        Лешка кивает головой. Кивает, как тюлень, но светится изнутри, как глубоководный многощетинковый червь - тот самый, что умеет стрелять гемолимфой. Обычно такими бомбочками черви-бомбисты атакуют врага, но Лешка использует люминесценцию в совершенно других - мироточивых целях. Чмокаю его в нос, исчезаю в ванной. Хорошо, что здесь душ - вместе со струями воды с меня стекает усталость. Вода смывает тревогу и наполняет уверенностью. Мы сможем. У нас получится. Столько проехать и столько пережить - нам уже не остановиться.
        - Подвинься, - слышу Лешкин голос, пробивающийся сквозь пар. - Мойдодыр пришел!
        Под падающей водой нас теперь двое. Как противоположно заряженные частицы, мы накаляем пространство, приютившее нас. Сверкают молнии и выбрасывается энергия, разрывающая меня в миллион маленьких, наполненных сокрушительной энергией искр. Когда перезаряженные частички снова соберутся вместе, меня будет не узнать - свежая и обновленная, я снова буду готова к борьбе. Как инопланетный трансформер в каком-нибудь фильме о пришельцах. Но это будет завтра. А пока спать. Нужно хорошенько отдохнуть. Обнимая Медведя, ухожу в ночь. Пусть мне снова приснятся звезды!

        Глава 7. Розовый закат

        Просыпаемся в восемь, быстро собираемся и без завтрака двигаем в путь. Найдем где-нибудь «Хлою» по дороге. Снова магистрали, но я уже начинаю к ним привыкать. К тому же в субботу утром американцы, как правило, отсыпаются после обязательных пятничных вечеринок, поэтому дороги сравнительно пусты. Особенно если едешь не к океану, а от него. Мы едем в Альтадену - небольшой пригород Лос-Анджелеса, расположенный неподалеку от Глендейла. К пожилой азиатке, сдающей комнату внаем. Съезжаем в магистрали, оглядываем округу. Выглядит Альтадена как наше добротное украинское село - небольшие белые домики, аккуратные крыши… Разве что не бегают куры от двора к двору и цветов значительно больше - почти каждую изгородь (если она есть - чем богаче дом, тем больше изгороди) украшает какой-нибудь цветущий куст. Нищетой не воняет, но и богатством не пахнет. Все скромно и без прислуги в ливреях. «В общем, не Беверли-Хиллз», - резюмирую я, не произнося вердикт вслух. О том, что я была у океана, Лешке боюсь даже заикаться. А то бы мой глубоководный червь вмиг превратился бы в черную каракатицу и стал бы метать в меня не
светящиеся бомбочки, а какую-нибудь зловонную дрянь.
        Нужный дом находим быстро - одноэтажная постройка из традиционной для Калифорнии фанеры. Ничего примечательного. На изгороди цветущий куст, во дворе старенький «Форд Фокус». Видать, не от хорошей жизни комнату сдают. Переглядываемся. Ну, что? Домик, конечно, не вдохновляет, но выбирать не приходится. До назначенной встречи еще целый час, поэтому, не выходя из машины, уезжаем. Снова едем по направлению к магистрали - там на выезде мы запеленговали кофейню. Традиционным бубликом отмечаем еще одно солнечное утро ЛА. Сколько их будет, этих утренних радостей на океанском берегу? Нужно ловить момент и радоваться счастью. Сколько бы оно ни продлилось.
        Ровно в десять, снова стоя под домом, набираем телефон хозяйки. «Хай, мы на месте». В ответ - приглашение зайти в дом. Заходит один Лешка. Чтобы не путать - все же, мы говорим, что жить будет он один. Лешки нет минут пятнадцать. Выходит напряженный.
        - Что? - пугаюсь я.
        - Ничего. Она не одна. Есть еще муж-азиат, но тот совсем плох. Ей лет семьдесят, ему под сто, - вещает Лешка.
        - Ну? Как жилище? Что там есть?
        - Жилище так себе, но это мне как раз все равно. Плохо то, что я им, кажется, не понравился. Расспрашивали, что и как. Не понравилось, что я иностранец, что работу только нашел, что плохо говорю по-английски…
        - Что, так и сказали - не нравишься ты нам? - недоверчиво переспрашиваю.
        - Нет, так они не сказали, но было видно. Переглядывались. Записали мои банковские реквизиты, сказали, что что-то проверят и перезвонят.
        - Ой, ну что они могут проверить, да еще и в субботу? Это ж не агентство!
        - Ну, не знаю. В любом случае нужно ждать звонка.
        - Черт. А больше никто нам так и не перезвонил… Что будем делать?
        - А что делать? Делать нечего - надо ехать в мотель. Там Интернет. Посмотрим - не появились ли еще варианты.
        Снова выезжаем на магистраль. Лешка сосредоточен, я тоже не весела. Ну, не может же все сорваться только из-за какого-то жилища??
        - Леш, послушай, даже если мы ничего до понедельника не найдем, ты все равно здесь останешься. Я отдам тебе все, что у меня есть и оставлю машину. Мне вроде работу исследовательскую на лето обещали - тысяч шесть-семь будет. Как-то выкрутимся.
        - Да, но из этих шести-семи тысяч ты уплатишь налоги и заплатишь за свое жилье. Останется не больше трех тысяч, а у тебя еще висит больничный долг.
        Я замолкаю. Думаю.
        - Ну, даже если так. На пропитание мне хватит тысячи, значит, две я смогу тебе прислать.
        - Белка… - Лешка подбирает слова. - Я даже не буду тебя отговаривать из соображений того, что не хочу, чтобы ты отдавала мне последнее. Просто скажу: летние деньги ты получишь не раньше начала июня. А нам они нужны сейчас.
        Я в тупике, но пребываю в нем недолго.
        - Ну, и что ты хочешь этим сказать? - почти кричу. - Что мы можем все вот так бросить только из-за какого-то жилья?? Да в парке жить можно, в палатке!! Палатка же есть - вон она, в машине валяется! И спальные мешки есть!! Лешка, не надо мне говорить, что ты можешь уехать. Нужно бороться. Стуч ать. Бултыхать лапками. Ты же знаешь - если бултыхаешь, то дерьмо обязательно превратится в масло, и мы сможем выпрыгнуть из него!!!
        Лешка косится на меня, не отрываясь от руля. Качает головой. Молчит, удерживая в себе рациональные аргументы. Медведь знает - я не верю в рациональность. Я верю в Бога и чудеса. И противопоставить этому он ничего не сможет.
        В комнату заходим молча. Лешка усаживается за компьютер, я укладываюсь на кровать читать постмодернистов. Фуко идет плохо. Точнее совсем не идет. Его теория микровласти как тотальной тюрьмы, в которой мы все обитаем, не замечая ее, находит во мне сильный отклик и вызывает революционный протест.
        - Леш, ты только подумай, насколько все несправедливо! Ведь жизнь и право жизни на Земле человеку дает не другой человек, а Бог. Разве не преступление против Бога то, что один человек отнимает у другого это право, устанавливая частную собственность на землю? Ведь где человеку жить, если у него нет своего несчастного земельного кусочка? Почему человек не может спать там, где ему заблагорассудится? Кто сказал, что этого нельзя? Не Бог ведь? Всего лишь другой человек сказал? Кто дал ему на это право?
        Меня дергает от возмущения, я буравлю Лешкину спину взглядом, и он отрывается от поиска ночлежки.
        - Белка, ты лучше меня знаешь ответ на этот вопрос. Зачем спрашиваешь?
        Лешка звучит подавленно, и мне хочется своей революционной энергией разнести в трамтарарам все то, что его огорчает, - что заставляет нас тратить жизнь не на созидание и творчество, а на выживание и бесконечные оглядки.
        Лешка видит, что расстроил меня, и пересаживается со стула на кровать. Берет мою лапку в свою лапищу. Гладит. Задумчиво и отстраненно. Я принимаю сигнал - никаких новых комнат Лешка не нашел. Подползаю, кладу голову ему на колени. Некоторое время Лешка сидя поглаживает ее, затем отодвигает в сторону и ложится рядом. Обнявшись, мы лежим в тишине и слышим, как по ту сторону дверного проема работает газонокосилка. «Интересно, где обучают косить траву?» - отвлекаюсь я от тупиковых мыслей. Догадываюсь: наверное, Хосе и Мигели учатся этому с детства у своих пап, братьев и дядь. Тут же отмахиваюсь: зачем это мне? Лешка же нашел работу. Теперь нужно найти жилье…
        Комнатную тишину разрывает визг телефона. От неожиданности мы вздрагиваем. Лешка тянется к трубке.
        - Хелло… Да-да, это я… Да, интересует. Еще свободна?.. Да, могу сегодня посмотреть… Через час. Годится?.. Ок. Какой точный адрес?.. Ок… Ок… Да, понял. Через час буду. Бай.
        Лешка нажимает на сброс, переводит на меня взгляд.
        - Что? Куда?
        Я уже давно вскочила и сижу на коленках в ожидании стартового сигнала. Я готова бежать. Но бежать, как оказывается, никуда не нужно. Позвонили дизайнеры из Глендейла - наш первый выбор. Ехать туда минут двадцать.
        Подъезжаем на полчаса раньше. Дом как дом. Вполне симпатичный. Три этажа. «Наша» квартира на последнем. Пытаемся понять, какой из балконов тоже «наш». Пока неясно. Ждем назначенного времени, Лешка подходит к калитке, нажимает кнопки телефона, говорит. Из машины вижу, как с другой стороны к нему подходит человек, открывает решетку, и Лешка исчезает. Оглядываюсь по сторонам. Напротив дома школа. Хороший знак. Должно быть безопасно. Да и сам дом выглядит вполне. На балконах зелень, есть подземный гараж. Рядом еще пара таких же домов. Похоже, район вполне пристойный. «Господи, пусть Лешке повезет! Ну, пожалуйста, Господи!» Закрываю глаза, пытаясь убедить Всевышнего - Лешка хороший человек. Ему нужно помочь.
        В разговоре с Богом проходит чуть ли не полчаса. Лешки нет. «Наверное, это хорошо, - думаю. - Значит, говорят о чем-то предметном». Вспоминаю, как снимала свое университетское жилье. Бронировала по Интернету, как только стало известно, что меня приняли в докторскую программу. За полгода до начала учебы. Месяца за два сообщили, что готовы будут предоставить жилье к моему приезду, но для окончательного бронирования я должна уплатить security deposit - залоговый депозит - и стоимость первого месяца. Восемьсот плюс восемьсот. Сколько залога попросят с Лешки? Учитывая нашу ситуацию с деньгами, вопрос архиважный.
        Есть и другие не менее важные вопросы. Будут ли проверять кредитную историю? Если бы Лешка снимал полноценную квартиру, ответ был бы однозначным. Без кредитной истории нормальную квартиру в США не снимешь. Но Лешка снимает комнату. Какой потребуется background check - проверка биографии и наведение справок? Будут ли проверять criminal history - криминальное досье? С криминалом у Лешки все в порядке. А вот история проживания и история кредита - проблемы. Ни той ни другой почти не имеется. Проживал в Колорадо со мной - я была квартиросъемщик. Кредитная карточка у него одна и всего на тысячу долларов. Это почти что ноль. Такие карточки выдают студентам - для начала. Если есть постоянный доход, расплачиваешься вовремя и задолженностей нет, кредит со временем увеличат. Если не срастется - закроют и тот, что был. Замкнутый круг: чтобы работать в Лос-Анджелесе, нужно жилье. Чтобы было жилье, нужна история кредита. Чтобы была история кредита, нужно иметь работу. Чтобы иметь все, нужно родиться в Штатах. Или надеясь на Бога и верить в чудеса.
        В чудеса я верю. И верю в Лешку. Потому надеюсь: сейчас откроется калитка, и я увижу его на пороге. Счастливым и радостным. С ключами от нового жилья и стопкой газет из нового почтового ящика.
        Лешка появляется. Без ключей, газет и счастливой улыбки, но с походкой калифорнийца. Или мне это всего лишь мерещится?
        - Ну, что? Что? - швыряю я в Лешку вопросами, не дожидаясь его возвращения в машину. Оставаясь верным себе, Лешка по провокации не поддается. Молча открывает дверцу, молча садится.
        - Давай отъедем, - говорит.
        - За нами что, наблюдают?? - возмущаюсь я.
        - Белка… - Лешка морщится, и мое возмущение тут же тает. Ок, ок, отъезжаю.
        - Куда?
        - Ну, давай к «Хлое» - там за кофе и поговорим.
        «Черт те что», - думаю я, но не сопротивляюсь. Бесполезно.
        У «Хлои» Лешка сообщает:
        - Ребята хорошие, комната годится, в понедельник нужно встречаться с менеджером.
        - В понедельник? - огорчаюсь. - А раньше никак?
        - Менеджер будет только в понедельник, и ее одобрение - обязательно. Но я объяснил ребятам ситуацию, и они не против, чтобы я въехал завтра.
        - А-А-А-А-А!!!!!!!!!! - зажимаю ладонями вырывающийся радостный вопль. - Лешка!!!! Это же невероятно!!!!
        «Боже! - это я уже к Богу про себя. - Спасибо тебе, Господи!» Закрываю глаза и вновь распахиваю, уже по-новому глядя на Лешку.
        - Ты понимаешь, что это значит? - ошарашенно спрашиваю его. - Все сошлось? - Спрашиваю шепотом, боясь спугнуть удачу.
        - Да подожди ты, Белка. Ведь неизвестно еще, что скажет эта менеджер. А вдруг потребует проверку моих историй? Что я покажу?
        - Но ведь они же разрешили тебе въезжать! Значит, уверены, что договорятся…
        Говорю и боюсь верить тому, что произношу. А вдруг не договорятся? Мотаю головой, отгоняя дурную мысль.
        - Лешка, все будет хорошо. Вот увидишь. У нас все получится. Все УЖЕ получилось!
        Убеждаю сама себя и не верю. Неужели получилось? Лешка остается? Замолкаю. Медведь понимает, о чем я молчу. Он берет мои лапки в свои, подносит к губам и целует. В его дыхании тепло, а у меня в сердце холод. Лешка почти что устроен, а это значит, что мне пора возвращаться в Колорадо.
        - А поехали к океану! - бойко произношу я и, не давая Медведю возразить, поднимаюсь.
        - К океану? - теряется от неожиданности Медведь.
        - Да, к океану. А что? Ты остаешься, и мне еще неизвестно когда получится здесь побывать.
        - Белка, прекрати. Что значит неизвестно?
        - А что, разве известно? - с вызовом смотрю Лешке в глаза. - Ничего неизвестно! Неизвестно даже, захочешь ли ты, чтобы я здесь еще побывала!
        Хихикая, изображаю веселье, но Лешка знает меня не первый день.
        - Белка, - останавливает он меня. - Белка, ну что ты такое говоришь? Ты же знаешь, как я люблю тебя! Весь этот Голливуд - все это только для нас с тобой. Ты же знаешь. Пожалуйста, перестань так говорить. Когда ты так говоришь, мне становится ничего не нужно.
        Лешка сбивается, повторяется и начинает заикаться. Поражаюсь своей способности портить людям жизнь. Раз, и уже нет радости, солнца и грез мечты. Есть ревность, темнота и невыносимость разлуки.
        - Ладно-ладно, поехали, - снисхожу я, беря Лешку за руку. - Серьезно. Поехали. Ты был когда-нибудь на океане??
        Торжественно сообщаю Лешке, что прокладывать маршрут не имеет смысла - я его знаю наизусть.
        - Откуда? - удивляется он.
        - Из прошлой жизни! В прошлой жизни я была кошкой, которая гуляла по Голливуду сама по себе. И - заметь! - была счастлива! А потом злая фея заколдовала меня, я стала Белкой и я попала к злому Медведю в неволю. Теперь он останется в Голливуде, а меня отправят в снега Колорадо. Туда, где никогда не бывает солнца…
        - Белка, прекрати врать! В Колорадо триста солнечных дней в году! - возмущается Лешка.
        - Да. Триста солнечных снежных дней, - упираюсь я, доводя Медведя до абсолютного расстройства.
        - Ты что, теперь меня все время будешь упрекать в том, что я остался в Калифорнии??
        - Конечно, буду! - смеюсь я. - И не только за то, что остался! А еще и за то, что забрал мою машину!!
        - Какую машину? Никакую машину я у тебя не забирал и забирать не собираюсь!
        - Ты, может, и не собираешься, а я собираюсь. Собираюсь оставить тебе «Вибулю». И не спорь. Я тебя здесь одного не оставлю. За тобой нужен присмотр!
        На этих словах я выворачиваю на Санта-Моника бульвар, и недоумение Лешки зашкаливает:
        - Да откуда ты знаешь дорогу??
        - Секрет! - смеюсь я. - У тебя есть Голливуд, а у меня есть секреты!!!
        Лешка машет рукой. Он верит - я знаю секреты. Он верит, а я знаю. Но ведь у меня и правда есть секрет. Секрет Золотой Рыбки.
        С океана возвращаемся поздно, отстояв закат на обрыве Санта-Моники. Закат здесь необычайно красив. С прибрежного парка, возвышающегося над океаном, хорошо видна бесконечная океанская даль. В распахнутые волнующиеся широты садится огромный огненный круг. Обычно небо становится красным, оранжевым или желтым. Для нас, по прихоти невидимой силы, закат разукрашивается в редкий розовый цвет. Как будто в волшебных очках Гудвина, мы смотрим на небо, не замечая ни обрыва, ни тех, кто туда уже сорвался: завернутых в одеяло бродяг, нашедших себе приют у парковой ограды. Отделяя парк от провала и в то же время соединяя одно с другим, ограда предупреждает: крутой подъем - это всегда не менее крутой спуск. Но мы глухи к предупреждениям. Наше общее сердце выстукивает одно: хотим жить на этих бескрайних качелях волн, утопающих в солнце.

        Глава 8. Зазеркалье

        Я ужасно боюсь летать. Страх заглушает разум. Разумно было бы возвращаться в Колорадо на самолете. Но я выбираю автобус. Смотрим в Интернете - и самолет, и автобус стоят чуть больше ста долларов. Самолет летит два часа: автобус едет сутки. Ну и что, что сутки? Пусть сутки, но зато по земле. Автобус отправляется в пять вечера, и это нас абсолютно устраивает - есть еще время побыть вдвоем и перевезти вещи Лешки на новую квартиру. Мебели в его комнате нет - ситуация стандартна - так что нужно еще что-нибудь раздобыть.
        По крейглисту смотрим, есть ли завтра garage sale - распродажа домашних вещей - где-нибудь в округе. Может, удастся купить матрас? Матрасов не видим, но находим на сейле компьютерные стол и стул. Матрас решаем купить в одном из огромных хозяйственных магазинов. Надувной - они самые дешевые. Пока Лешка будет спать так, а потом что-нибудь обязательно подвернется. Хозяйственные магазины хороши тем, что в случае чего матрас можно будет вернуть. Главное не срывать ценник. Мы проговариваем эту возможность, но оба знаем: Лешка ничего возвращать не будет. Не будет высчитывать копейки. «Голубых кровей человек», - завожусь я, видя, как Лешка в очередной раз не пнул кого-то локтем. «При чем здесь кровь?» - защищается Лешка. «Я такой, какой есть. Ты хочешь сказать, что любила бы меня больше, если бы я умел толкаться локтями?» Лешка прав. Я не любила бы его больше. Я вообще не любила бы его. Но ведь выживать-то как-то надо?
        Засыпая, думаю о том, как Лешка будет выживать в царстве Золотых Рыбок. Что за компания, куда он попал на работу? Лешка говорит, что это небольшая частная студия, обслуживающая телесериалы. Майкл - владелец студии - заверил Лешку, что paycheck - зарплату - ему будут выплачивать каждые две недели. Не обманут ли? Кто такой этот Майкл? По Лешкиным словам, итальянец. Это, конечно, ни о чем не говорит, но мой личный опыт общения с итальянцами подсказывает - всякое бывает. Опыт у меня в этом плане небольшой - университетская дружба с пост-марксистом Паоло. Прекрасный представитель свой нации - блистательно умный, красивый и обаятельный. Но воришка. Уносит из универсамов все, что может унести, объясняя это борьбой за социальную справедливость. Мол, универсамы принадлежат большим корпорациям, а в них весь корень социального зла. Кто знает? Может, Лешкин Майкл тоже с чем-нибудь борется, принося в жертву общепринятые нормы? Например, не платит работникам зарплату? Интересно, а это возможно в США? И даже если Лешку не обманут, сколько продлится этот проект? Майкл говорит, что до конца июня работа точно
будет. А потом? Что будет потом? Мысли не убаюкивают, но усталость берет свое. Я засыпаю…
        Все запланированное до моего отъезда успеваем сделать. Матрас куплен, вещи из машины перенесены в комнату. Она совсем крохотная: как раз, чтобы разместить матрас и столик. Зато есть два встроенных шкафа. Туда можно побросать лишние вещи. Например, спальные мешки и палатку, которые Лешка приволок из Украины в Колорадо и которые мы прихватили из Колорадо с собой - на случай, если бы пришлось останавливаться где-нибудь в кемпинге. Впрочем, один спальный мешок я решаю взять с собой в дорогу. Американцы больны кондиционерами - жить без них не могут - а я больна от их холодного воздуха. Моментально заболеваю. Вспомнилось, как когда-то ехала на ночном поезде из Денвера в Чикаго. Если бы не добросердечная американка, сидевшая рядом со мной с огромным пледом, околела бы. Не слушая моих глупых интеллигентских возражений, она отдала мне половину шерстяного тепла и тем самым спасла от окоченения.
        Чтобы отогнать от себя грустные мысли о разлуке, уверенно рассказываю Лешке о своих планах на автобусный маршрут - прочитаю, наконец, своих постмодернистов. Потому как по возвращении в Болдер времени на подготовку к экзамену уже не будет. С корабля на бал. Может, даже удастся в автобусе что-то написать. Лэптоп со мной - почему бы и не поработать?
        К автовокзалу подъезжаем за два часа до отхода автобуса. Хотя билет уже оплачен по Интернету, его бумажный вариант еще нужно получить в кассе. Никогда раньше на таких автовокзалах я не была. Автобусами мы пользовались, но только в Колорадо. Там они безукоризненно чистые - такие же чистые, как и автовокзалы. Автобусами в Колорадо пользуются все - студенты, профессора, клерки, и прочий разношерстный люд. Покупая билет на автобус по Интернету, я имела в виду идеалистическую картинку, к которой привыкла в своем консервативном горном штате. В Лос-Анджелесе все, как оказалось, не так. Переполненная огражденная парковка, охраняемый выезд-въезд. Вдоль ограды снуют темные личности - внимательно всматриваясь в оставленные машины, они напоминают хищников, готовых к прыжку. Вдруг кто-то из незадачливых путников забудет прикрыть окошко?
        По моей голове начинают ползать мурашки.
        - Ч-черт, - только и могу выдавить из себя я, в ужасе оглядывая открывшееся перед нами антропологическое пространство. Лешка нахмурен. Понимаем, что вляпались. Убедившись, что машина на замке и окна закрыты, осторожно отправляемся внутрь вокзала. На входе снова охрана, дальше какие-то веревки, разделяющие скопления людей. Каждая из человеческих кучек ждет своего дилижанса. Присматриваюсь - нет, профессорами и клерками мультинациональных корпораций здесь не пахнет. Пахнет совсем другим. Стараюсь взять свое волнение в руки - с этим запахом мне ехать. Через пустыни и прерии. В мир благополучия и чистоты.
        Перед тем как отправиться к стойке, Лешка неуверенно спрашивает:
        - Может, все-таки полетишь?
        В голове быстро мелькают варианты: (1) полет-страх-потеря денег и (2) автобус-страх-потери денег нет. Выбираю второе.
        Оформив билет, выходим на воздух, который даже на загазованной стоянке по сравнению с вокзалом кажется свежим. Оглядываемся - вообще-то мы планировали где-то покушать… Думалось, что рядом с автовокзалом что-то приличное обязательно должно быть. Но нет. Из «приличного» только «Макдоналдс» на другой стороне авеню. Почему бы и нет? Еще целый час до отъезда. Выруливаем «Вибулю» из парковки, чтобы не дразнить бродяг палаткой и спальными мешком, до сих пор валяющимися в машине. Переезжаем во двор через дорогу - с запахом жареной картошки фри. Паркуемся и тут же видим бродягу, который только был в другом дворе. Снова проверяем окна и защелкнутые замки. С тяжелым сердцем оставляем «Вибулю» на заднем дворе - в компании попрошайки. Войдя внутрь, обнаруживаем, что у центрального входа есть другая стоянка. Она просматривается из окна кафе. Оставляю Лешку общаться с людьми в фастфудной униформе, возвращаюсь к машине, завожу мотор. Пытаюсь выехать, но не тут-то было. Выезд мне преграждает «Форд» пикап с растерзанной мордой. Там, где должен быть бампер, вываливаются разноцветные провода, а из незастекленной
кабины торчит несметное количество черных косичек. Их чернокожей хозяйке нравится стоять у меня на пути. Ей забавно: что будет делать это бледнолицее недоразумение (а на фоне ее смоляного лица я действительно выгляжу бледнолицей) в районе, где Золотые Рыбки не купаются в пруду? Ее рот растянут в улыбке, и оттуда сверкает хищная зубная белизна.
        Я не люблю, когда меня дразнят. Терпеть не могу, когда надо мной смеются. В такие моменты я перестаю соображать. Понимая, что черная пантера может дернуть свою колесницу в любой из моментов и что ей ее абсолютно не жаль, я тем не менее выкручиваю колеса «Вибы» так, чтобы проскользнуть мимо разбойницы. Как ни странно, мне это удается. Под насмешливыми взглядами исследователей помойных урн я протискиваюсь в узкое пространство возможности и даю газ. Растерзанно-растрепанное чудовище остается позади.
        Припарковавшись на новом месте, захожу внутрь и сталкиваюсь с Лешкой на пороге. Думая, что со мной случилось то, что всегда случается в таких районах в кино, он оставил на столе еду и бросился мне на помощь. Слава Богу, гамбургеры сцапать еще никто не успел.
        - Леша, - без смеха говорю ему я, - я тебя очень прошу: доведи меня до внутренней охраны вокзала и езжай домой. Не жди. А то я буду волноваться, как ты доедешь по темноте. Хорошо?
        Лешка слышит, что я не шучу. Он понимает. Это тыльная сторона лучезарного божества ЛА, и нам ее видеть совсем не нужно.
        Прощальный ритуал скомкан. Объятия не ко времени и не к месту. Нежности в присутствии бдительных попрошаек кажутся извращением. Замерев на секундочку в легком намеке на объятие, мы тут же отрываемся друг от друга. Наполнив глаза слезами, я прошу Лешку:
        - Пожалуйста, позвони сразу же, как только доедешь. Я буду волноваться.
        Лешка кивает головой, я перехожу границу из охраны. Я внутри вокзала. В смысле жуликов и бродяг здесь уже не так напряжно. Но напряжно в другом смысле. Все незнакомо: как будто я в других Штатах. Другие люди, другие повадки, другие правила.
        По расписанию я уже должна садиться в автобус. Но мой рейс не указан ни на главном табло, ни на дверях, ведущих на платформы. В какой-то момент мне кажется, что я провалилась в глухое зазеркалье, из которого нет исхода. Мне придется вечно бродить между бесконечными чемоданами и сумками, стоящими вместо людей в очереди на полу. Люди сидят на стульях, а чемоданы выполняют их миссию. Ставлю в очередь свои сумки и я. Только в ту ли очередь ставлю? Верчу головой - спросить не у кого. Решаюсь обратиться к охраннику. На мое удивление, тот знает о существовании моего рейса. Говорит, что он будет позже. Ну, спасибо и на этом.
        Никакой уверенности в том, что охранник знает предмет разговора, у меня нет. Наворачиваю круги от одной двери к другой: а вдруг появится объявление о моем рейсе? В этом долгом походе меня застает Лешкин звонок. Слава Богу, он доехал до своего нового дома, и его даже впустили переночевать. Слава Богу. Потому что на этот счет у меня тоже были сомнения. Рассказываю Лешке про пропавший автобус. Пусть выполнит свою традиционную миссию по дерадикализации моей паранойи, а то мне уже кажется, что автобуса этого нет и не было никогда. Мне все приснилось. Нет на самом деле никакого океана, солнца и цветов магнолии. Есть вонь и темнота этой клоаки, откуда мне уже никогда не вырваться…
        В телефонно-терапевтическом сеансе с Лешкой я провожу три долгих шестидесятиминутки с перерывами на туалет и общение с персоналом. «Пока нет, но будет», - таков общий ответ. «Когда будет?» - «Не знаем». И все заново по кругу. Приезжают и уезжают автобусы, отворяются и закрываются двери, рассасывается одна толпа и создается другая, а мои сумки все на том же месте. В какой-то момент я перестаю их переставлять. Так они и стоят посреди зала - никому не интересные, кроме меня. Как никому не интересна и моя персона, брошенная в темницу и забывая там.
        Но, как говорила моя бабуля, все в конце концов заканчивается. Закончился и этот кошмар. Так думаю я, радостно прыгая в автобус. Сумки беру с собой в салон. Во-первых, они не большие. Во-вторых, все лежащее в них мне нужно. В сумках еда и питье. Бутерброды из псевдоколбасы, напоминающей нашу «варенку», вода. Как опытный путешественник, знаю: много воды в походе не бывает. Бывает мало алкоголя. Об этом я тоже позаботилась. В автобусах, конечно, пить запрещено. Но автобус ночной, дорога длинная, а я совершенно разбита. Усталостью, разлукой, и невозможностью представить что-то наперед. Мне нужно перестать думать. Нужно расслабиться и забыться. И помогут мне в этом четыре маленьких сосуда, не требующих штопорной возни. Крышки-закрутки. Сделано с пониманием и любовью. С пониманием и любовью мне эти бутылочки в сумку собственноручно уложил Лешка. Господи, я его так люблю!
        Ангелы все видят. Они делают так, что рядом со мной никто не садится. Автобус полупустой, и пассажиры разбросаны по разным углам салона. О том, что я и винные бутылочки из моей сумки образуют один неразъединяющийся сосуд, в автобусе не догадывается никто. Вытянув ноги через соседнее сиденье в проход, я наслаждаюсь покоем. В голове ни одной мысли - только покачивания от дороги и отблески волн. На них качается яхта. Над яхтой небо. Огромное небо с огромными звездами. Среди них - лебеди. Лебеди моей мечты…
        Просыпаюсь от объявления водителя - мы в Лас-Вегасе, стоять будем сорок минут, всем покинуть салон и забрать свои вещи. Щурясь свету, оглядываюсь - пассажиров в салоне заметно прибавилось. Но я спала, и меня никто не будил. Огромное всем спасибо. Присматриваюсь к проходящим на выход пассажирам. Усатый латиноамериканец в сомбреро и вышитой жилетке; пожилая латиноамериканка с большой корзиной в руках: молодой бледнолицый разгильдяй с гитарой… Никого страшного, вполне человеческие лица.
        Беру пожитки, выхожу в ночной двор. Тут же понимаю, что это вовсе не двор, а подземная стоянка - под одним из лас-вегасских небоскребов. Нас высаживают, автобус уезжает. Оглядываюсь. Тот же Лас-Вегас, что мы видели с Лешкой два дня назад, только значительно хуже. Мы видели тех, кто еще верил в рулеточное счастье. Здесь, в подземелье, собрались те, кто веру уже потерял. Мутные взгляды, протянутые за милостыней руки, потная одежда, размазанный макияж… Нужно сходить в туалет, но мне страшно. Вспоминаю об уверенном в себе красавце в сомбреро. Ищу глазами и вижу, что пожилая латиноамериканка с корзиной уже под его протекторатом. Кажется, и ей в этом смрадном подвале не по себе.
        Решительно направляюсь к попутчикам.
        - Хай! - говорю. - Я ваша соседка по автобусу. Можно с вами? Мне страшно.
        Ничуть не удивившись, попутчики сияют радушием в ответ. Особенно доволен усач. Расправляет плечи, поправляет усы, произносит радушное приветствие европеоидной гостье. Наверное, точно так же его гордые предки приветствовали европейцев, которые впоследствии поработили их. «Ничему жизнь людей не учит, - комментирую про себя радушие латиноамериканца и тут же осекаюсь: - Ну, и к чему это здесь? Я ведь никого порабощать не собираюсь».
        К концу нашего пребывания на стоянке в Лас-Вегаса усача обступают все ехавшие в автобусе - держаться отрядом куда спокойнее: и телегу не пропустишь, и отобьешься от отчаявшихся лас-вегасских лузеров. За исключением меня, все собравшиеся в кучку живо общаются на испанском. Даже бледнолицый товарищ с гитарой, оказывается, владеет этим языком. Я - нет. Я оказываюсь выпавшей из их праздника жизни. Присев на сумки, дремлю в ожидании экипажа. Под сенью сомбреро мне спокойно и хорошо. Спокойно и моим сумкам - оставленные на время посещения туалета, они, к моему счастью, так и остаются стоять у вышитого ковбойского сапога обладателя мексиканской шляпы. Спокойно всем, кто доверился Сомбреро. Красивый и мужественный, в моих глазах он как пришелец из другого мира. Из мира, где ценится смелость, отвага, великодушие и доброта - все то, что не переваривается в желудке у алчных золотых монстров.
        Мы снова в автобусе. Сначала запускают «старожилов», потом «новеньких». Как старожил, усаживаюсь на свое место. Слабо надеюсь, что останусь сидеть одна. Но нет. Автобус наполняется «туристами» до отказа, и рядом со мной оказывается миловидная и общительная смуглянка. На непостижимом английском она рассказывает мне, куда и зачем держит путь. Из всего рассказанного ею я понимаю только то, что она и ее родственницы - они сидят на соседних сиденьях - из Перу, что работали они в Калифорнии в поле, что с ними не расплатились, и что теперь они едут к другим родственникам в Северную Каролину. Рассказывая свою грустную историю, Карла жестами показывает, как берут за шиворот и дают пинка, как протягивается рука, когда нечего кушать… Я качаю головой и вижу, что сочувственно кивают и другие слушатели девчушки, рассевшиеся вокруг. Ее история для них не экзотическая новелла. Это их жизнь. Привычная повседневность.
        В автобусе снова гасят свет. Рассказ соседки о том, как в Калифорнии с ними не расплатились, падает зерном на удобренную переживаниями почву. Что, если с Лешкой не расплатятся тоже? Что если… Как маленькие сперматозоиды, множественные «если» сливаются в один липкий поток мерзопакостных сновидений. В дверь стучат. Заглядываю в глазок и вижу бандитов. Пытаясь сдержать натиск, упираюсь спиной в дверь и вижу, что огонь. Он наступает из комнат. Горит все: книги, иконы. Выхватываю из огня одну - монастырскую, подаренную мне Настей. Прижимаю к груди, опаливая себя огнем. Понимаю: надо взлететь, расправив, наконец, крылья. Но что делать с иконой??
        Просыпаюсь от тормошения соседки. Карла будит меня, спасая от моего собственного крика. Я виновато улыбаюсь.
        - Ничего, я понимаю! - говорит она на своей абракадабре, но я чувствую смысл ее слов. Мы в одной лодке и говорим на одном языке.
        К утру в нашей лодке сильно холодает. Как я и предвидела, включен жестокий кондиционер. Вижу, как скукожилась от холода моя симпатичная соседка. Достаю свой спальный мешок. Разворачиваю, превращая в одеяло. Протягиваю, предлагая укрыться. Карла по-детски радуется и восторженно благодарит. Дальше едем два в одном, чуть ли не обнявшись: без пяти минут профессор-европеоид и перуанская девчушка, вряд ли осилившая алфавит.

        Глава 9. Снега Колорадо

        На рассвете останавливаемся в Green River. Любопытное местечко - память о том, как заселялся Запад. История расцвета и упадка. Судьба тысяч других заброшенных селений, разбросанных по горам и прериям США. Когда-то важный полустанок, где поезда, везущие переселенцев на Запад, заправлялись водой и углем, теперь это городок - типичное придорожное захолустье с двумя стратегическими заездами с магистрали на единственную городскую улицу. На одном въезде расположена заправка; на другом - несколько мотелей для любителей дальних дорог и ютовских пейзажей. Совсем недалеко от этого места находится знаменитый горный парк Моаб, и, похоже, только его близость не дает Зеленой Речке стать городом-призраком, каких немало на американских просторах.
        Все население автобуса сбитой кавалькадой направляется в туалет. Туалеты на дорогах Америки редко стоят отдельно. Они либо на заправках, либо в придорожных кафе. Как правило, где есть одно, есть и другое. Рациональность прежде всего. Зайдя в магазинчик, чтобы пройти к туалету, редко кто удержится, чтобы не купить какую-нибудь муть. Никто из моих попутчиков не удерживается - все выходят кто с кофе, кто с орешками, кто с шоколадкой - и меня это искренне удивляет. Бедные заробитчане с сомнительным легальным статусом, а денег на всякую ерунду не жалеют. Я лично ничего не покупаю. Запах мутного кофейного пойла отталкивает, а съеденный ночью бутерброд еще не переварился.
        - Хочешь? - протягивает мне свой бургер моя перуанская соседка.
        - Нет-нет, - отрицательно мотаю головой. - Я не хочу!
        Улыбаюсь, чтобы не обидеть. Соседка озадачена. Консультируется с родственницами. Те неодобрительно качают головами. «Они же не видели, что я ночью ела», - догадываюсь я. Думают, наверное, что голодаю… Смешно. «Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать», - вспоминаю своих сельских родичей, вырастивших меня. Улыбаюсь. Хоть украинской крови во мне практически нет, повадки прижились: пока соседи спали, я поедала съестные запасы.
        Снова едем. Автобус погружается в сладкий рассветный сон, а я принимаюсь за работу. Поглотив еще пару бутербродиков для энергетической зарядки, готовлюсь к тесту. Франкфуртская школа. Диалектика просвещения Хоркхаймера и Адорно и одноразмерный человек Маркузе. Потеря здравого смысла как следствие иррациональной веры в прогресс. Обесчеловечивание человека инструментальной рациональностью. Уничтожение свободы через отрицание сомнения. И все это о западном мире. Отрываюсь от книжки, смотрю в окно. Почему все эти книги я читаю только сейчас? Почему я ничего не знала о них раньше? Почему этих авторов изучают в Штатах, несмотря на то, что именно Штаты они критикуют беспощаднее сего? Сам себя отвечаю на вопрос. Для воспитания элит, способных думать. Принимать нестандартные решения. Запрещать глупо. Тогда почему этих авторов не изучают у нас? Размышляю, глядя в окно на желто-красный горизонт Юты.
        Еще одна большая остановка - мы в Glenwood Springs. Это уже Колорадо, и здесь меня снова пытаются накормить. Силы кормильцев укреплены. Помочь сердобольным южанкам берется народный лидер Сомбреро. Его жесты, в отличие от непонятных слов, красноречивы. «Надо кушать», - показывал он руками, и автобусное собрание одобрительно кивает: «Дда!» После съеденных на рассвете бутербродов кушать я решительно не хочу, но объяснить свое нежелание по-испански не умею. Обессиленная давлением противника, на чьей стороне численное и моральное превосходство, сдаюсь. К народной радости, принимаю кусок какого-то гамбургера и под одобрительный гул засовываю его себе внутрь. Как я объясню этим добрым людям, переживающим по поводу моих воображаемых страданий, что ночью я тайком от всех пожирала бутерброды? Представляю на месте моих попутчиков свою родню из деревни. Нет никаких сомнений, что они поступили бы точно так же. Разве что вместо гамбургера накормили бы домашней котлетой или колбасой. Не оставили бы голодной городскую дурочку. То, что я именно так выгляжу в глазах моих новых друзей, я не сомневаюсь. С книгой в
руках и неумением изъясняться по-испански, в их представлении я наверняка кажусь недотепой, не умеющей жить.
        Отойдя в сторонку от своих сердобольных попутчиков, делюсь наблюдениями с Лешкой. Удача - он позвонил как раз во время остановки. У меня девять - у Лешки восемь. Собирается на работу. Желаю удачи и прошу сразу же позвонить. Наверное, нужно сказать, что переживаю, но не могу. Ощущение, что все получится. К тому же по мере приближения к Денверу краски калифорнийских эмоций тускнеют. В фокус возвращается моя жизнь: учеба, профессора, друзья, книги. Переключаюсь на другую волну.
        По моим подсчетам, перевал мы должны были бы проехать в полдень. Но на подъеме нас неожиданно накрывает снежная буря. Дороги практически не видно. Моя соседка сжимается, тревожно всматриваясь в непроницательную пелену. В автобусе уже не так холодно, как ночью, но девчушку трясет, как на зимнем ветру. Снова накрываю ее пледом. Мне невыносимо жаль этого ребенка. Найдут ли она в Каролине то, что ищет? А мы? Какая длинная дорога… Какие тяжелые мысли…

* * *

        Чтобы выбраться из Денвера, нужно перескочить с одного автовокзала на другой. Спрашиваю у прохожих, как лучше добраться в Болдер и вижу, что люди шарахаются от меня. Возвращаюсь в здание автовокзала - здесь, слава Богу, он не под охраной - направляюсь в туалет. Господи! Ну и видок у меня! Не удивительно, что я вызываю брезгливые чувства у добропорядочных буржуинов. Жвачки нет, но есть остатки бутерброда. Запихиваю себе в рот, жую - все же запаха меньше. Впрочем, вонь не только изо рта. Снимаю пропитанную потом футболку. Хорошо, что есть чем сменить. Переодеваюсь. Рубашка мятая, но чистая. Хорошо. Смотрю на свое помятое отражение в зеркале. Волосы перехватываю резинкой, приглаживаю ладонями, намоченными водой. Умываюсь. Уже не так плохо. Можно в путь. Снова выхожу на улицу, снова к прохожим. Оказывается, до следующего вокзала совсем недалеко. Три квартала пешком, потом пару остановок на бесплатном трамвае, курсирующем вокруг огромного торгового центра, раскинувшегося вдоль главного авеню Денвера.
        Смотрю в окно трамвая, с трудом сдерживая слезы умиления. Я снова в моем любимом Колорадо. И пусть у меня нет денег. Пусть я не знаю, чего ждать от завтрашнего дня. Но я вырвалась из потусторонности, из которой, как мне казалось, выхода нет. Я вижу солнце, опускающееся за горы. Оно завтра снова взойдет. И будет новый день. Со свежим горным воздухом, а не затхлостью лас-вегасских подвалов. Все еще будет. Я верю.
        Чистый вокзал. Люди в костюмах, возвращающиеся с офисов в свои съемные апартаменты в окрестностях Денвера. Мало кто из молодых специалистов, рассаживающихся вокруг меня, имеют свои дома - пусть даже купленные в кредит. Многие отдают займы, взятые на учебу. Тысячи тысяч. Только один семестр обучения в моем университете с учетом проживания и прочих расходов обойдется не менее пяти десятков тысяч. А сколько их, этих семестров? Правда, если ты резидент штата, оплата за учебу будет значительно дешевле, но ведь еда и проживание в цене никак не упадут.
        К окончанию университета большинство студентов в огромных долгах. А еще нужно найти работу. О высокооплачиваемой должности, которой хватит и на долги, и на выплату процентов по кредиту за собственное жилище, свежеиспеченный выпускник можно только мечтать. Если ты, конечно, не учился на экономического факультете какого-нибудь престижного вуза. За такими гоняется работодатель. Есть и другие привилегированные секты - врачи, юристы. Но подавляющему обладателей свежих дипломов долго придется приспосабливаться к взрослой жизни - с долгами, безработицей и прочими прелестями эпохи глобальных сетей. Золотое время беби-бума в прошлом. Что бы там ни говорили иноземные революционеры, рассказывающие о бессмертном величии США, рассуждения на эту тему местных жителей имеют гораздо большую ценность. Родину они свою, конечно, очень любят, но степень их раздражения по поводу уровня жизни растет пропорционально снижению последнего.
        До Болдера добираюсь около десяти. До своего апартамента иду пешком - благо одна из сумок на колесах. Во-первых, недалеко. Во-вторых, безопасно. В-третьих, на полпути есть магазинчик, и он закрывается только в одиннадцать. Ухватив бутылочку М., бреду по направлению к студенческим жилищам. Смотрю на окна Паоло - не спит. Улыбаюсь, предвкушая завтрашнюю встречу. Хорошо было бы прямо сейчас, но не могу - сеанс скайп-связи с Лешкой.
        Наша первая скайп-сешн Калифорния-Колорадо. Впереди их будет сотни, а пока, бросив у порога пожитки, несусь подключать к интернет-проводу свой ни разу не открытый в автобусе лэптоп. Есть контакт! Звонок. Лешка берет трубку сразу. Ждал.
        - Ну, как ты?? - одновременно спрашиваем мы и смеемся этой скайп-толкучке.
        - Ты первый! - командую я.
        - Ладно, - не сопротивляется Лешка.
        - Судя о тому, что ты в комнате, а не на улице, тебя не выгнали, да? - возбужденно хихикаю. - Как прошла встреча с менеджером?
        - Да нормально. Она сказала, что, поскольку главный квартиросъемщик Ади, то это его проблемы. За квартиру отвечает он.
        - Ади? А что это за имя такое? Он откуда?
        - Из Индонезии. В Штатах давно, уже гражданин. От него ушла жена, она была домохозяйкой, и по американским законам он ее теперь должен содержать. А там еще дети. Короче, денег бедняге не хватает, вот и приходится комнаты сдавать.
        - Ну, и хорошо, что приходится, - смеюсь. - Нам это на руку. До сих пор не могу поверить в это чудо - что мы так быстро и так хорошо сняли жилье. Так как вы с ним договорились по деньгам? Сколько он взял денег в залог?
        - Семьсот. Стоимость комнаты. В общем, стандартно.
        - А как второй сосед?
        - Да я с этим Дереком толком и не пообщался. «Хай!» - «Хай!», на этом и закончили - убежал на работу. Ади сказал, что Дерек очень много работает, часто внеурочные, поэтому видеться мы будем редко, причем наверняка в туалете - мы делим ванную.
        Лешка усмехается.
        - Ты же говорил, что он дизайнер? Почему внеурочные?
        Лешка не знает. Пока не знает. Потому как работает в этой системе всего один день. Не пройдет и недели, как он поймет: Голливуд - это сплошные сверхурочные. Бесконечные сдачи проектов и жесткие дедлайны.
        - Ну, ладно, хватит уже о квартире! - командую я. - Давай вываливай о главном! Как там в студии? - Спрашиваю и чувствую, как замирает сердце.
        - Тяжеловато, - неуверенно сообщает Лешка, и сердце мое летит камнем вниз.
        - Как тяжеловато? Чего?
        - Они работают в других программах. Делают то же, что делаю я, но в другой программе. Я когда по телефону разговаривал, сказал, что в ней работал. Но на самом деле не работал никогда - ночью перед поездкой разбирался. В принципе, сложного ничего нет, но надо набить руку. А когда идет проект, то руку набивать некогда - нужно давать результат. Пока я вроде справляюсь, но Майкл говорит, что на следующей неделе начнется жара… - Лешка замолкает, морщась. Нервничает.
        - Да ладно тебе! Никуда ты не денешься. Сможешь! - командую я и неожиданно наталкиваюсь на сопротивление.
        - Белка! - обрывает меня Лешка, превращаясь в угрюмого Медведя. - Это дело случая. Могу не смочь. Все может быть.
        Он подавлен, и меня это злит.
        - Слушай, прекрати. Мы ехали-ехали, доехали, и теперь все будет хорошо! - Всем видом даю понять, что возражений не принимаю. Лешка качает головой. Он тоже дает понять…
        - Ладно, посмотрим. Сегодня не уволили, и ладно. Значит, день не зря прожит. А там видно будет. Как ты? Как доехала?
        Голос Лешки смягчается. Свирепый Медведь превращается в ласкового Мишутку.
        - Ой… - тоже смягчаюсь я. - Да доехала как-то, и слава Богу. Как ты говоришь, день прожит…
        - Ну, хорошо, что все хорошо, - закругляет разговор Лешка. - Давай, ложись спать, а я еще поколдую в компьютере. Поразбираюсь с программой.
        - Ладно, - не упорствую я. - Удачи тебе. Позвони завтра, как проснешься - я уже не буду спать. У меня же время на час вперед.
        - Хорошо, позвоню. Спи спокойно.
        Вспышка черного поля, Лешки в кадре больше нет. Странное ощущение. Вот он есть, и вот его нет. Есть и нет. Так есть или нет? Отгоняю ненужные мысли…
        Принимаю душ, откупориваю вино. Не включая свет, усаживаюсь на диван под окно и смотрю в окно - на горы. Они совсем рядом - полчаса ходьбы. Время от времени оттуда приходят медведи и горные львы. А на оленей вообще редко кто обернется, встретив на улице. Райское место. Повезло, что приняли в эту программу. Документы я подавала в четыре университета, но полную финансовую поддержку - стипендию и возможность на полставки преподавать - предложили только здесь. Соглашаясь, я не понимала, насколько будет чудесно. Теперь понимаю. Смотрю в окно и радуюсь возвращению. Это очень странно. Лешка остался там, а мне все равно неплохо… Наверное, потому, что все как-то утряслось и концы сошлись с концами. Кто мог поверить в это еще неделю назад? Блаженно улыбаюсь. Над горами горят звезды, но они здесь совсем другие - не такие, как в пустыне. Далекие и холодные. Среди них ярким светом выделяется только одна. Та самая, которой я загадывала, чтобы Лешка нашел работу. «Спасибо, звездочка, - шепчу я ей, поднося к стеклу бокал. - Спасибо! Все будет хорошо, правда?»

        Глава 10. Амира

        Утро другой жизни. Без Лешки и Калифорнии с ее смрадной потусторонностью в виде воришек, попрошаек и нелегальных мигрантов. Как Беверли-Хиллз отличается от даунтауна ЛА, так Болдер отличается от всей колорадской округи. Под горой черепичными крышами краснеет университет. По летоисчислению Дикого Запада, университет чуть ли не старинный - основан в 1876 году переселенцами, жаждущих не только колорадского золота, но и знаний. Первый набор насчитывал сорок четыре человека; обучали их три инструктора. Сейчас здесь обучается двадцать пять тысяч студентов, и университет входит в элитный клуб так называемых исследовательских вузов: здесь не только учат, но и делают науку. Работа в таком университете считается престижной: меньше преподавательской нагрузки и больше времени заниматься написаниями статей, публикациями, посещением конференций и семинаров. В общем, всем тем, что может принести славу и, соответственно, деньги.
        Студентов Болдер привлекает еще и другим - горнолыжным курортом, кемпингами, трейлами, велосипедными дорожками и, конечно же, тем, что здесь легализована марихуана. Каждый год 20 апреля в четыре часа двадцать минут студенты и им сочувствующие собираются на главном университетском поле перед библиотекой и закуривают траву. В народе этот праздник непослушания так и зовется - 4:20. Четвертый месяц, двадцатое число, 4:20 горное время. Студентов охраняет полиция и без надобности никого не обижает.
        Через дорогу от кампуса, рядом с огромным количеством студенческих апартаментов, расположены клубы и бары. В 2011 году, по версии журнала «Плейбой», болдерский кампус стал лидером среди американских университетов по количеству и качеству вечеринок. Университетские власти, борющиеся за имидж передового научного учреждения, так огорчились этой дурной славе, что уже в 2013 году в этом рейтинге кампус опустился на две позиции и стал третьим. Как по мне, так ничего за эти два года не изменилось - как гуляли студенты, так и продолжали гулять. На денежки добросердечных родителей или одолженные у всяческих заемных компаний под проценты.
        13 апреля 2013 года, ровно через неделю после того, как Лешке позвонили из Голливуда, я снова на родном кампусе. Сижу у фонтанов за круглым каменным столом, ожидая Амиру. Моя подружка родом из Алжира, ведущего священную войну с неоколониализмом. От Амиры я узнаю о страданиях алжирцев от колониальной оккупации Франции, об их борьбе за освобождение, о пытках и концлагерях - зверствах, чинимых в Африке белым человеком. Я ей в свою очередь рассказываю о Мозамбике, о национально-освободительной армии ФРЕЛИМО, в которой сражался мой пропавший без вести отец, увлекший за собой в неизвестность и маму. С Амирой мы бесконечно спорим по поводу Франца Фанона с его оправданием жестокости тех, кто сражается за свободу. Амира жестокость оправдывает, я - нет. Но при этом мы обе любим Эдварда Саида, Пьера Бордью, Мишеля Фуко, Теодора Адорно и множество других критических мыслителей - всех тех, кто помог нам понять внутреннюю логику тоталитарности европейского образа мысли.
        Я люблю Амиру и боюсь за нее. Бескомпромиссная и злая в своем желании вернуть миру справедливость, она использует любой случай для того, чтобы напомнить «европеоидной расе»: богатства белого человека - это богатства колонизированных земель. Результат грабежей и насилий над коренными жителями Азии, Африки и Американских континентов. Не то чтобы это была запретная тема - напротив, ни один из университетских курсов не обходится без изучения радикальных критических теорий - но Амира часто переступает черту.
        Болдерский университет считается одним из самых интеллектуально свободных. Здесь поощряется критика. Но критика толерантная, взлелеянная на почве западной академической культуры, а не страстный протест, рвущийся из пылающей Амиры. Страсть, а не суть того, о чем она говорит, выдает в ней «чужую». Студенты и профессора к Амире снисходительно великодушны. Что возьмешь с нецивилизованного человека, не умеющего держать себя в рамках общепринятых приличий? Споров с ней предпочитают избегать, взглядами тоже стараются не встречаться. Если что и может довести Амиру до полного бешенства, то это именно это отношение отстраненного превосходства.
        А вот и она - миниатюрная худышка, с развевающимися на ветру блестящими черными волосами. Бежит, размахивая руками над головой и всем видом давая понять: ей стыдно за то, что опоздала. Я смеюсь ее смешному размахиванию руками. Амира опаздывает всегда - даже тут она не американка. Но при этом так очаровательно просит прощения, так щебечет, так радуется встрече, так приветливо душит в объятиях, что я легко прощаю. Сама-то я никогда не бываю опоздавшей.
        Ахая и всплескивая руками, Амира слушает мой незамысловатый рассказ. Ей интересно все: дороги, фуры, мотели, пальмы, океан. Но особенно впечатляет повествование о бедных мигрантах, делящихся со мной едой. Огромные черные глаза Амиры наполняются слезами, она смахивает их рукой и тут же смеется моему рассказу о том, как в Денвере от меня шарахались буржуины.
        - Всех этих чистюль нужно принудительно заставлять ездить на таких вот автобусах - с простыми людьми. Тогда и жизнь станет лучше! - безапелляционно резюмирует Амира, и мы обе смеется. Представляем зажатый от запахов нос нашей однокурсницы Адель, и взрываемся новым приступом веселости.
        - Вам бы только похохотать! - слышим голос Паоло. Маленького, кругленького, но чертовски обаятельного Паоло с лицом Нерона и задиристым умом Диогена - того самого, любившего «топтать спесь».
        - Hi! What’sup? - швыряет он свою видавшую сумку на стол. - Как Калифорния? Все получилось?
        - Да, все нормально. Оставила Лешку там. Работает.
        - Круто, - кивает головой Паоло, но мне совершенно ясно, что дела ему нет ни до Калифорнии, ни до Лешки. Пялясь на грудь Амиры, пышность которой не скрывают традиционные одежды - она их не носит - Паоло интересуется: - Ну, что, Амира? Что там у тебя с Линдой? Выяснили отношения?
        - С Линдой? - переспрашиваю я. - А что у тебя с Линдой?
        - А, не стоит разговора, - отмахивается Амира, краснея, но Паоло настойчив.
        - Амира назвала Линду расисткой, и теперь Энтони и Крис будут решать, что с этим делать.
        Продолжая показательно улыбаться, Паоло переводит взгляд с груди Амиры на ее пунцовое лицо, и Амира вспыхивает: «Shut up, Paolo!» Амира предпочла бы, чтобы я не знала о происшедшем.
        - Да что случилось-то? - расстраиваюсь я.
        - Ничего особенного, - досадливо морщится Амира. - Паоло не было в классе, и Линда решила пошутить. То есть сказать глупость, как всегда. Заявила, что рада отсутствию Паоло, потому что на семинаре, как правило, говорит один он, и все, что он говорит, ей непонятно. Ну, я и сказала, что она расистка.
        - Почему расистка? - изумляюсь я.
        - Потому что она, видите ли, не понимает итальянского акцента. Так что теперь, отказать Паоло в праве говорить? Только потому, что он не американец? Это расизм!
        - Shit! Амира, во-первых, это не расизм, - мотая головой, как тюлень, и цокая языком, перебивает пламенную речь Амиры Паоло. - Во-вторых, мне вообще до одного места, что там эта Линда про меня говорит - понимает она мой английский или нет. В-третьих, ты же знаешь американцев. Теперь у тебя будет репутация скандалистки, и они никогда не напишут тебе хорошее рекомендательное письмо!
        - Ну, и плевала я на их письма! - упирается Амира. Ее лицо пылает, а грудь рвется из тесного блузочного каркаса.
        - Как это плевала? Ты что, не будешь искать работу? И как же ты ее без рекомендательных писем найдешь? - Паоло снова цокает языком, всем своим видом давая понять - Амира глупая девчонка.
        Амира нравится Паоло. Видно, что он искренне расстроен.
        При всех склонностях Паоло к авантюризму - а именно на это я списываю его мелкую магазинную клептоманию - наш итальянский друг прагматик. Насмехаясь над всеми и вся - а с его знаниями и интеллектом это можно себе позволить - он никогда не переходит невидимую грань, отделяющих «своих» европеоидов от «чужих» варваров. Паоло в прекрасных отношениях с профессорами, и те, конечно же, будут рады дать ему хорошие рекомендации. Без них работу действительно не найти. Ее и с ними найти трудно - за одно место профессора в исследовательском университете сражаются до трехсот аппликантов и даже больше - смотря что за университет и что он предлагает. Без рекомендательных писем твою кандидатуру даже к рассмотрению не примут. Такая вот «Уловка-22». Хочешь свободы? Пожалуйста, говори! Выкладывай все как на духу. Но только знай - заплатить за это все равно придется.
        Уж кто-кто, а я это точно знаю. Под Новый год поругалась с Энтони, нашим с Паоло научным боссом. На новогодней факультетской вечеринке, когда уже все изрядно разговелись, хорошо пьяненький Паоло гнойненько сообщил мне о том, что Энтони передумал делать со мной исследование в следующем семестре, потому что решил поработать с ним. Я расстроилась. По большому счету мне было все равно, с кем работать: с Энтони или с кем-нибудь другим из профессоров. Но проблема была в том, что Энтони, объявляя мне о своем решении, мотивировал это необходимостью курировать студентов-новичков. Паоло новичком не был. Зачем Энтони было от меня скрывать, что делать исследование он собирается с ним?
        Расстроенная, я ушла с вечеринки, но по дороге домой зашла в ликерс-стор, и дома продолжила погружение в обиду. Лешка в тот вечер дежурил на горе, и погружение удалось на славу. Напившись в дупель, я написала Энтони письмо, состоящее из двух фраз: «Как же ты задолбал меня своим бесконечным враньем!» и «Как же вся ваша прогнившая Alma mater меня достала!» Удовлетворенная мыслью о реванше, свалилась спать. Проснулась от кошмара. Я летела в самолете, радуясь облакам и солнцу, как вдруг воздушный аппарат резко вошел в пике и понесся к земле что было мочи. Взрыв. Сижу на кровати, пытаясь сообразить: во время удара об землю я была на борту или мне как-то удалось спастись?
        В висках стучит, сердце вырывается наружу. Иду на кухню, шумно глотаю воду. По дороге обратно вижу лэптоп. Замедляюсь. Сажусь на диван… Вспоминаю. Энтони. Письмо. В надежде, что это тоже был сон, открываю компьютер. Вижу месседж от босса. Типичная писулька типичного карьериста, не оставляющего следов: «Не принимаю обвинений». За окном становится светлее, а внутри у меня темно. Зачем было так мучиться с этой учебой, чтобы в один момент все растерять? Не видать мне хороших рекомендательных писем, не видать хороших работ…
        Программу я не бросила тогда только потому, что верила в Лешкин Голливуд. Я не могла лишить нас этих жизненно важных фантазий. Переступив через свое раздутое до невероятности Эго, я сделала все, чтобы снова подружиться с Энтони. Унижения и смиренная, я пришла к нему в офис и рассказала историю об академической любви к нему и ревности к Паоло. Энтони предпочел поверить. Во-первых, он нарцисс. Нарциссы убеждены в своей неотразимости, и этим их легко можно купить. Во-вторых, Энтони интриган. Поскольку мы с Паоло посвящены в некоторые его факультетские интрижки, Энтони, возможно, боялся, что в случае усиления конфронтации я могу его сдать. В-третьих, Энтони боялся моей дружбы с Амирой и ее священной борьбы с европеоидной расой - я могла к ней окончательно примкнуть, и тогда Энтони уж точно бы пришлось несладко. В-четвертых, Энтони, как и Паоло, был итальянец. Они прекрасно ладили, частенько выпивали вместе в окрестных барах, очаровывая молоденьких студенток. Во все их взрослые игры я тоже была посвящена и могла использовать это посвящение в своих интересах.
        Так или иначе, но мы оба сыграли в поддавки, пойдя на попятную. Энтони заверил меня, что понимает мои эмоции, я заверила его, что осознаю глупость своего письма. Оба мы не врали, но вкладывали в свои заверения только часть того смысла, который они реально несли. Энтони действительно понимал мои эмоции, но вынужден был их принять только с учетом репутационных рисков; я действительно осознавала глупость содеянного, но только в смысле риска получить плохое рекомендательное письмо. Соответственно, я только частично сожалела, а Энтони только частично принимал. Все эти маленькие недомолвки и большое недоверие, которое они порождали, как мне казалось, навсегда останутся между нами. Мне было трудно поверить в то, что письма, которые Энтони будет писать и отправлять в запечатанных конвертах, будут действительно хорошими.
        Отмахиваюсь от воспоминаний. Качаю головой, возвращаясь к рассказу Амиры. Паоло прав. Ее положение куда как печальнее - страстную пассионарию и до этого на факультете не очень-то жаловали. Теперь ей нужно серьезно подумать, как быть. Как минимум сменить руководителя диссертации на такого, которому будет все равно. Есть один такой - Ларри. У самого репутация не очень: одна из студенток пожаловалась в специальные органы на то, что он ее sexually harassed - сексуально домогался. Официальное разбирательство вины Ларри не установило, но широкая общественность не сомневалась: нет дыма без огня. Ларри на эту общественность было начхать, поскольку он давно уже был «в законе» - то есть отслужил в университете много лет и получил tenure, бессрочный контракт. Просто так его уволить не могли - должны быть очень жесткие основания. Раз расследование ничего не показало, Ларри мог на общественное мнение плевать вполне демонстративно. Что он и делал.
        Кандидатура для Амиры превосходная. Есть только одно «но». Если самому Ларри на свою репутацию было уже действительно начхать, то для Амиры она все же имела значение. Личность подающего рекомендательное письмо важна. Взвешенную характеристику уважаемого всеми профессора оценят гораздо выше, чем письмо профессора-авантюриста, который будет превозносить тебя до небес. Все серьезно - как допуск в средневековую гильдию. Но Амире не из чего выбирать. Теперь Ларри - ее единственная надежда. К тому же нужно найти еще трех человек комиссии с такими же расплывчатыми моральными установками. В общем, это не так уж сложно - начинающие профессора жаждут записать себе в резюме, что руководили диссертацией в качестве консультантов. Но в случае с Амирой все простое становится сложным - придется хорошо поискать. С этим выводом, целуясь, расстаемся.
        Вечером снова сеанс скайп-связи с Лешкой - к этому теперь придется привыкать. Еще утром мне казалось, что его проблемы отошли на второй план, но к вечеру мне уже очень одиноко. Мне так не хватает Медведя!
        Лешка появляется в «эфире» как по часам - ровно в восемь. Он уже закончил работать, съездил в продуктовый магазин, приготовил ужин, поел. Втягивается в холостяцкую жизнь.
        - Что ел-то? - спрашиваю.
        - Макароны.
        - А на обед?
        - Готовый суп. Удобно - заехал в перерыв домой, разогрел, и готово.
        - Здорово как! - выражаю я притворное восхищение. Готовый суп - не то, что, по-нашему представлению, люди едят в Голливуде. Наверняка ходят в кафе. Но об этом пока не приходится мечтать. Все будет. Потом.
        - Ну, а как работа? Легче было сегодня? - осторожно спрашиваю я о главном.
        - Да нет, не легче. Все время в напряжении. Белка, так долго будет. Если не выгонят, конечно. Нужно привыкать.
        - Не выгонят, - как мантру, повторяю я и снова отпускаю Лешку в компьютерные лабиринты - выуживать из их сетей недостающие знания. «Целую». - «Целую». «Люблю». - «Люблю». Это все. Такая теперь формальность перед тем, как погрузиться в ночь.
        Впрочем, полное погружение не получается - мешают думы. «Готовый суп» - это символ. Символ того, что денег нет. Питаться так можно, но недолго. А с зарплатой Лешки - той, о которой он договорился, чтобы попасть в систему - еще долго придется жить на искусственных супах. Да и у меня ситуация не такая уж радостная. Все деньги ушли на поездку и Лешкино жилье. Новый чек со стипендией придет только 1 мая - еще две недели. Прожить, конечно, можно - спасибо кредиткам - но этот больничный долг… И что будет, когда у Лешки закончится проект? Будет ли новый? Понятно, что он будет питаться сомнительного происхождения супом - чтобы не тратить ни одного лишнего цента. Но все же долго так жить нельзя. Что делать?
        Ворочаясь, засыпаю на рассвете. Еще одна бессонная ночь. Утром в бассейн. Посещение университетского спортивного комплекса покрывается стипендией, и это для меня истинное благо. Плавая, прихожу в себя. Настраиваюсь на работу. До окончания семестра двадцать дней. Три курсовые, две статьи - нужно брать себя в руки.
        Брать себя в руки легче всего в университетской библиотеке. Я обожествляю ее. Прохладные библиотечные залы с тысячами книг - каждая на своем месте - воспринимаю как внутренности огромного божества, спустившегося зачем-то с небес на землю. В этом чреве мне так хорошо, что наружу я бы могла никогда и не выходить. Это - другая потусторонность, которую, так же как и социальное дно, видит мало кто из туристов. Но это прекрасная потусторонность, где я прячусь от повседневщины. Здесь я не помню о плохом супе, скудной стипендии и боязни завтрашнего дня. Здесь нет лживости Энтони, циничности Ларри и высокомерия Паоло. Здесь только положительные стороны умных людей - их мысли, оторванные от бессмысленной матрицы тщеславия. Здесь я провожу большую часть своей университетской жизни - бродя между полками в поиске очередной книги, укладываясь на диванчике и делая карандашные пометки на книжных полях, усевшись в позе лотоса в каком-нибудь углу и набрасывая в компьютер то, что позже обретет форму эссе - для университетских экзаменов и академически журналов.
        По вечерам мы созваниваемся с Лешкой, но разговоры наши становятся все короче - их кинопроект приближается к финалу, и начинаются сверхурочные часы. Я не знаю, как Лешка тянет. Я отхожу ко сну - он еще на работе, я просыпаюсь - он уже ушел. Общаемся урывками, по телефону, но я по Лешкиному голосу слышу, что ему не до меня. Мне горько, но не обидно. Задача у нас на одна на двоих - выжить. Но выжить ради чего? Ради паруса и океанского горизонта? Но есть ли смысл нашей долгой разлуки ради этого призрачного «потом»? А что, если оно так никогда и не наступит? Тогда зачем мы так далеко друг от друга? Одинокими вечерами, тоскливо глядя в окно, я спрашиваю об этом свою звездочку все чаще.

        Глава 11. Настя

        2 мая звоню Насте. День рождения. Нужно поздравить. Подруга из прошлого - вместе работали на харьковском ТВ. Красивая и когда-то очень веселая Настя с некрасивой и грустной судьбой. Так часто бывает - красивым достается больше других. У Насти получилось особенно тяжело.
        Миндалевидная зелень глаз, роскошные русые волосы, стройное тело - она всегда нравилась мужчинам. Разным мужчинам: богатым и бедным, в возрасте и молодым, большим начальникам и студентам-лоботрясам. Их этой огромной разности Настя выбрала птицу наиярчайшего оперенья - свободного художника неопределенного места жительства и образа жизни. Плененная его артистической магией, Настя сводила с ума свою маму, смотрящую на жизнь через монокль потомственной дворянки. Наталья Всеволодовна не умела понять дочериного безрассудства. Прожив жизнь с известным авиаконструктором и безвременно похоронив его, она растворила себя в мечте о блестящем будущем Анастасии. Мечтала о прекрасном принце с алыми парусами, который сделает красавицу и умницу Настю состоятельной и счастливой.
        Смириться с нищебродской любовью дочери Наталья Всеволодовна не хотела и не могла. «Я отравлюсь, если ты его не оставишь», - услышала Настя утром первого января, заехав в отчий дом поздравить маму с Новым годом. «Мам, ну пожалуйста, перестань. Пойми: я однолюбка. У меня это на всю жизнь», - убегая, весело отмахнулась Настя.
        Вечером того же дня Натальи Всеволодовны не стало. О том, что мамы нет, Настя узнала только через несколько дней - позвонили соседи, почуявшие беду.
        Похоронами Настиной мамы занималась вся новостная редакция - Настя заниматься ничем не могла. Она смотрела в одну точку, была белого цвета и, кажется, не понимала ничего из того, что происходит. Чтобы вывести ее из состояния комы, директор телекомпании отправил Настю к озерам и соснам - в санаторий соседствующего с Харьковом Донбасса. Туда же отправилась и я - присмотреть за телесной оболочкой того, что осталось от Насти.
        Выйдя из санатория, она никогда больше не вернулась ни к нам в редакцию, ни к своей сумасбродной любви. Она исчезла из нашей жизни. Растворилась, как будто и не было ее никогда. Встретились мы снова случайно - через несколько лет в женском монастыре Полесья. Монастырь был недавно отреставрирован, и на его воскресную службу я ехала специально из Киева. Настя же, как оказалось, была там своей. Большая часть денег на восстановление обители была пожертвована Настиным мужем - богатым и влиятельным человеком из Полесских краев.
        Увидев меня в храме, Настя замерла. И замерло время. Она смотрела не мигая, потом подошла и обняла. Я почувствовала Настину тоску - перенесенную из старой в новую жизнь.
        Если бы жива была Настина мама, она бы порадовалась за дочь. Дом Насти был полная чаша. После монастыря мы отправились туда - знакомиться с Олегом Нестеровичем. Это был муж. Он был ненамного старшее Насти, но она называла его по имени-отчеству. Как в старые дореволюционные времена. И дом у них выглядел как дореволюционный - с большими белыми колоннадами и фонтаном, укрощающим внутридворовый пруд.
        Никогда до этого я не бывала в таких домах. Мне не нравился дворцовый интерьер - мебель с позолотой, камин из полудрагоценных камней, картины в стиле неоклассицизма. Мне не нравился ОН. Успешный и высокомерный, Олег Нестерович, кажется, снисходил до общения с нами, то и дело отвлекаясь на важные телефонные звонки. Мне не нравилось, что Настя, как мне показалось тогда, была не более чем красивым украшением этого холодного дома. Я не узнавала ее. Где ее серебристый смех? Где искрящаяся радость? Казалось, смысл ее теперешней жизни состоял в одном - искуплении греха и служении какой-то неведомой мне идее. За деньги Олега Нестеровича она помогала детдомам, храмам и просто тем, кто обращался с нуждой.
        Обнимая меня на прощание, Настя тогда сказала: «Кристина, у меня очень мало близких людей. Я очень благодарна тебе за то, что ты была рядом. Я всегда помнила о тебе. Не звонила, потому что тяжело было возвращаться в прошлое. Хорошо, что мы встретились. На то Божья воля. Не пропадай». Я и не пропадала. С тех пор - вот уже несколько лет подряд - мы созваниваемся на Рождество, Пасху и дни рождения друг друга - пожелать счастья и сказать «многие лет…» А еще, куда бы я ни ехала и ни летела, Настина икона теперь всегда была со мной - тогда, в Полесском храме, она подарила мне ее на счастье.
        Звоню. Настин голос в трубе.
        - Кристина, дорогая, как хорошо, что ты позвонила!
        - Конечно, хорошо! Значит, память еще не отшибло, - смеюсь. - День рождения все-таки! Вот и звоню, чтобы поздравить. Многие лета и тому подобное пожелать!
        - Спасибо большое, Кристиночка. Спасибо огромное, что не забываешь. Только на этот раз просьба у меня к тебе есть.
        - Просьба?? - изумляюсь я. - Что же ты у меня попросить-то можешь?
        Перед глазами мелькают камины из сверкающих камней и дивные люстры из заморских стекол…
        - Могу-могу, - смеется Настя. - Скажи, пожалуйста, ты могла бы к нам прилететь?
        - К вам?? Прилететь??? - теряюсь…
        - Ты же еще докторант, насколько я понимаю? В прошлый раз ты мне говорила, что защищаться будешь только в следующем году. Ничего не изменилось?
        - Ну, почти ничего. Защищаться планирую осенью. А что?
        - Осенью? А летом ты свободна? Занятий же летом нет?
        - Ну, как сказать? Занятий нет, но диссертацию нужно писать. К тому же я договорилась об исследовательской работе…
        - А отговориться можешь?
        - Да что случилось-то, Настя? Лететь-то зачем??
        - Понимаешь, Олег Нестерович решил политикой заняться. В парламент хочет идти. Ну, в общем, помочь ему нужно. Ты же по политическому PR в Америке магистерскую свою защищала? Вот он и хотел бы получить от тебя консультации. Тебя здесь никто не знает, я тебе полностью доверяю - в общем, идеальный для него вариант. Да и преподаешь ты курс по идеологическому критицизму, то есть манипуляциям общественного сознания…
        - Настенька, дорогая, но ведь я анализирую манипуляции и учу студентов, как их распознавать, а не даю рекомендации, как их лучше воплотить в жизнь! Чувствуешь разницу?
        Настя замолкает, и я понимаю, что моя отповедь прозвучала обидно.
        - Послушай, Настя, я не люблю PR. Да, я хорошо понимаю, как он работает, но именно поэтому его и не люблю. Это же обман. Та самая манипуляция, о которой ты упомянула. Ты изучаешь свою потенциальную жертву с тем, чтобы заставить ее поступить так, как нужно тебе. Ты же верующий человек, Настя. Зачем тебе это?
        - Понимаешь, - тихо отвечает она, - если он сможет стать успешным политиком, я смогу больше помогать людям. Ты же знаешь…
        Да, я знаю. Жизнь - сложная штука. У каждого свой крест, своя вера и своя блаженность.
        Обещая подумать и перезвонить, кладу трубку. Подумать есть о чем. Во-первых, деньги. Мне неудобно обсуждать этот вопрос с Настей, но для меня этот вопрос, по сути, главный. Если он заплатит больше, чем я могу заработать летом здесь, то почему не поехать? Во-вторых, университет. Сначала просила об этой летней работе - теперь отказываюсь… Ладно, это не страшно. Придумаю что-нибудь. И, наконец, Лешка. Если я улечу, то увидеться мы сможем только в августе… Два месяца. Трудно даже представить. Хорошо, а если останусь? Как часто мы будем видеться, если он в Калифорнии, а я в Колорадо? К тому же есть опасность того, что какое-то время он будет без работы. Нужно что-то иметь про запас. Нужно. Поднимаю глаза к иконе, подаренной Настей. Вспоминаю слова: «Хорошо, что мы встретились. На все Божья воля».

* * *

        - Как в Украину?
        Лешка не готов к такому повороту событий.
        - Ну, а почему бы и нет, если есть возможность заработать? С Женькой повидаюсь, к бабушке на могилку съезжу…
        Лешка молчит. Молчу и я. Да, два месяца. Но это шанс. Господь дает шанс. От этого нельзя отказаться. Нужно лететь. Ничего этого мы вслух не произносим. Все и так понятно. Я еду.
        Никогда раньше я не летала в бизнес-классе. Чувствую себя полноценным буржуем. Мне даже не так страшно пронизывать облака своим телом, помещенным в железный сосуд! Вытянув ноги и потягивая шампанское, смотрю в иллюминатор и не могу поверить в то, что это не мираж. Всего месяц, а как все изменилось! Перед глазами дешевые мотели, прокуренные игровые залы, замызганные попрошайки, униженные мигранты, презрение добропорядочных горожан… «Какая ирония судьбы», - думаю я. К социальному дну мне было суждено прикоснуться в процветающих Штатах. А встреча с богатством, наоборот, ждет в бедной Украине. Только встреча. Потому как богатой я от нее, конечно, не стану. Но стану спокойнее. Через Настю я договорилась с Олегом Нестеровичем о сумме в два раза больше той, что мне заплатили бы в университете.
        В Борисполе меня встречает Настя и ее охранник. С аккуратно приглаженными волосами, в строгом классическом платье, элегантных туфлях и безупречным маникюром под цвет убийственно актуальной сумки-кошелька, Настя представляет собой мою полную противоположность. Я в видавших виды джинсах, университетской футболке, летних шлепанцах и с растрепанной шевелюрой наэлектризованных от перелета волос.
        - Ах, какая красотка! - искренне восторгаюсь я, целуя Настю. - А я как бомж.
        Критически оглядываю собственную персону.
        - Не дурачься. Ты прекрасна в любом наряде. Пойдем, - отвечает мне поцелуем Настя и, мягко обняв за плечи, ведет на выход. Так мы и идем обнявшись. Следом за нами шествует охранник, таща за собой мой нехитрый трансатлантический груз.
        Обитать я буду в гостевом домике, при «дворце». В переводе на общепринятый язык, именно так звучит информация, которой делится со мной Настя за обедом. Я и не знала, что в Киеве могут быть такие необитаемые рестораны: кроме нас, посетителей больше нет, но зато повсюду расставлены фигуры с белыми салфетками через руку наперевес. То ли люди, то ли манекены. Стесняюсь спросить.
        В меню смотреть тоже стесняюсь - наверное, мне станет не по себе, когда увижу цены.
        - Это цены или телефонные номера? - скрываю смущение за дурацкой шуткой.
        - Да хватит тебе, - смеется Настя. - Не смотри на цифры. Просто выбирай, чего хочется, и все. Я угощаю.
        - Ну, ясно, что угощаешь. Надо ж будет за этот пир как-то расплатиться! А то еще отправят в долговую тюрьму… Слушай, а сделай за меня выбор ты, ладно? Честно говоря, я плохо понимаю, что все эти названия значат. Мне все равно, что есть.
        Есть пришлось рыбу. То есть то, чем начинили тушку этой несчастной твари перед тем, как отправить ее в духовой шкаф. Увидев мертвые рыбьи глазища, вспоминаю золотую хищницу из Беверли-Хиллз. Sic transit gloria mundi. Диалектика тщеславия и смерти.
        - Кристина, я хочу тебя немного подготовить, - прерывает мои философские размышления Настя. - Олег Нестерович… специфический человек… - Она мнется. - Я знаю, он не понравился тебе в прошлый раз. Ты ничего не говорила, но это было видно. Да, действительно, в нем есть то, что в девяностые называлось «новый русский».
        Настя усмехается. Вздыхает. Есть в этом вздохе грусть, но есть и нежность. «Неужели она его действительно любит?»
        - Есть в Олеге Нестеровиче самодовольство. Есть высокомерие, снобизм. В общем, все то, что всегда отличало парвеню, самостоятельно добившихся успеха, от наследных дворян.
        Не верю своим ушам. Да это же ее мама, Наталья Всеволодовна, говорит в Насте! Переселение душ…
        - Да откуда ж мне, Настенька, знать об отличиях между столбовыми дворянами и прочей швалью? Меня-то крестьяне растили, - иронично прерываю поток геральдических наблюдений, изливающийся из прекрасных уст.
        - Да я не об иерархии сословий, - отмахивается Настя. - Просто дело в том, что потомственным дворянам редко приходилось пробиваться наверх с помощью интриг и локтей. Им это было не нужно. Они могли позволить себе упиваться собственным благородством и предаваться размышлениям о нравственности. Место под солнцем для них было гарантировано - за него не нужно было драться. Сейчас все не так…
        Приближается человек с белой салфеткой, и Настя замирает. Официант доливает вина в Настин бокал, спрашивает, не нужно ли еще чего.
        - Нет, спасибо, все хорошо, - освещается улыбкой Настя, и я улыбаюсь вместе с ней. «Какая же она все-таки красивая! И хорошая… - размышляю. - Не может она быть замужем за абсолютным монстром», - перекидываю мостик от Настиной солнечной улыбки к тому, что она только что сказала.
        Встреча с Олегом Нестеровичем назначена на следующий день. Хоть мы и живем на территории одного дворцового ансамбля, встретиться просто так шанса нет. Мой гостевой домик находится в противоположной стороне от хозяйских покоев, и если не брести туда с целью намеренной встречи, то пересечься невозможно. Намерения брести куда-то у меня нет. Полулежа в плетеном кресле, я наслаждаюсь умиротворенностью окружающей среды. Вид с веранды прекрасен: березовая роща, озеро, рукотворный водопад. Бабочки, птички, пчелки… Я снова в волшебном саду, убаюкивающем Герду.
        Закрыв глаза, думаю о Лешке. Интересно, понравилось бы ему здесь? Вряд ли. Лешкина мечта - океан и парусная яхта. И никаких позолот. Здесь мы с ним точно заодно. Особенно мне не нравится присутствие прислуги. Одетые в униформу, горничные то и дело появляются на горизонте, и у меня складывается неприятное ощущение, что за мной следят. Почему-то уверена, что телефоны и скайп-разговоры здесь тоже под контролем.
        Утренний перезвон с Лешкой - у него вечер - проходит напряженно.
        - Белка, как ты?
        - Да все хорошо. Здесь очень красиво. Огромный дом…
        Жалобно улыбаюсь в экран. Лешка чувствует фальшь, и мой искусственный голос наполняет его тревогой.
        - Все в порядке? Как тебя встретили?
        - Встретили прекрасно. Настя очень душевная…
        - А с ним… С ее мужем ты еще не встречалась?
        - Нет, встреча с Олегом Нестеровичем сегодня в три часа…
        Замолкаю. Глазами показываю Лешке, что говорить свободно не могу. Он понимает.
        - А как ты там, в Голливуде? Осваиваешься?
        - Да все так же. Работы стало побольше, но, в принципе, справляюсь.
        - Ну, хорошо. Ложись спать. Позвони, как проснешься, хорошо?
        - Конечно, позвоню, Бельчонок…
        Лешкина рука тянется ко мне - погладить по шерстке. Но упирается в экран. Мы оба смеемся. Сеанс связи окончен.
        Ровно в три я у кабинета Олега Нестеровича. Встрече предшествует завтрак с Настей, которая снова пытается настроить меня на рабочий лад. Я вижу ее серьезность, и это пугает меня.
        - Я что, в ответе за будущее страны? - пытаюсь шутить, но шутка зависает.
        - Кто знает? - задумчиво отвечает Настя. - Пути Господни неисповедимы.
        Настя смотрит мимо меня, и из глаз ее лучится свет. Большой свет. Свет большой веры. Слишком большой, как по мне.
        Олег Нестерович энергичен и дружелюбен. Увидев меня в дверях, он встает из-за рабочего стола в глубине кабинета и мощно двигается мне навстречу. Спортсмен - подтянут и мускулист. Выглядит на свои сорок пять, но это хорошие сорок пять - здоровые и перспективные. Те, у которых впереди запланирована большая и прекрасная жизнь. Энергичное пожатие руки, предложение присесть.
        - А у вас тут… красиво…
        Оглядываюсь, рассматривая углы роскошного кабинета. Белые кожаные кресла с золотыми прожилками, белая с инкрустацией мебель. Под стать этой царской обстановке ОН блистает собственной белизной: выделяясь на фоне загорелого тела, брюки, поло и туфли цветом сливаются с мебелью.
        Чувствую себя замарашкой.
        - Ничего, что я в джинсах? - усаживаясь в кресло, иронично-насмешливо спрашиваю я. Маскирую смущение.
        - Ничего-ничего, политологам можно, - парирует ОН, усаживаясь в кресло напротив.
        - Олег Нестерович, я не политолог. PR - это несколько другое. Настя говорила, что вас интересует именно PR. Ведь так? - Пытаюсь скрыть академический снобизм за маской профессионального дружелюбия.
        - По правде говоря, я не слишком хорошо разбираюсь в тонкостях этого дела, - усмехаясь, произносит Олег Нестерович. Но смысл сказанного не подтверждается выражением его холеного лица. Хитрый прищур серых глаз под изогнутыми бровями, искривленная ухмылкой тонкая линия губ, орлиный нос, сморщенный в насмешливой гримасе… Даже ежик стильно выстриженных волос - и тот, кажется, подхихикивает в унисон хозяйским кривляньям.
        Кажется, я понимаю. Пригласить меня для консультаций было Настиной затеей. Похоже, ОН уверен в том, что прекрасно обошелся бы и без них. «Все равно все решают деньги», - легко читается в его насмешливом взгляде.
        - Олег Нестерович, в этих нюансах у нас вообще мало кто разбирается, - добавляя железа в голос, я откидываюсь на спинку кресла и одариваю его взглядом, в котором больше нет и намека на девичью простоту. - Поэтому давайте начнем с того, что определимся в понятиях. Вы мне расскажите, что под PR понимаете вы, а я откорректирую. Только избавившись от иллюзий и нереальных ожиданий, мы сможем работать. Годится?
        На мгновение мой собеседник теряет контроль над лицом: его брови ползут вверх, а улыбка передергивается нервическим тиком. Но длится растерянность всего миг. Уже в следующую секунду ОН возвращает на лицо усмешку и принимает вызов: «Годится!» Откидывается на спинку кресла, смотрит мне прямо в глаза. Помимо привычного высокомерия, на этот раз в его взгляде читается интерес: «Ну-ну, давай, удиви». Я понимаю насмешку. В конце концов, в жизни он всего добился сам, без академических подсказок. Кто я такая, чтобы чему-то его учить? Но мне абсолютно безразлична юношеская ирония закомплексованного нувориша. Еще вчера я получила через Настю первый «транш» его денег, и теперь задача одна - дожить в этом царском раю до отъезда к Лешке. 60 дней. 60 ночей. 1440 часов. 86 400 минут. 5 миллионов секунд. Вечность.

        Глава 12. Женька

        В течение недели с Олегом Нестеровичем мы встречаемся ежедневно. Сначала я рассказываю ему, что такое PR - стратегическое выстраивание имиджа в соответствии с поставленной задачей. Проблем с пониманием теории нет. Есть проблемы с поставленной задачей. Она проста - ОН хочется в парламент. Зачем? «Влиять». Власть ради власти? С такой формулировкой слона не продашь. Вот здесь-то и нужна красивая PR-обертка, в которую интерес этот примитивный можно завернуть. Но если создавать обертку из абстрактных фантазий, ничего не выйдет. Лепить нужно из чего-то реального - из того, что интересует ОНого в жизни, помимо желания быть богатым. Истинный PR высокое искусство: не лубочного вранья, а тонкого кружева из реальности, грез и экономических интересов. Из забытой детской мечты и не менее забытых юношеских устремлений. Не верю, что ОН никогда не мечтал ни о чем красивом, кроме столовых подсвечников или кожаных сидений в салоне эксклюзивного авто. А что, если немного подняться в уровне желаний? Неужели ему совершенно безразлично, как живут люди за высоким забором его засекреченного поместья? Ведь эти люди - его
страна. Нежели не хочется сделать ее хоть немного лучше? Что-то же свело его с блаженной Настей. Зачем он дает ей деньги на церкви и обездоленных детей? Тоже замаливание грехов? Или, может, что-то другое, большее?
        Задавая вопросы, прошу быть искренним. Записываю ответы на диктофон. Два-три часа ежедневно. В перерывах между встречами прослушиваю запись. Формулирую новые вопросы. Новая встреча - новый разговор. В основном, говорит он. Вроде тот самый ОН, но уже не совсем. К концу рабочей недели вижу перед собой другого человека. Он виден в запинках, остановках, задумчивости. Он виден в том, что не идет легко. В том, о чем обычно некогда и незачем думать. О чем не принято говорить. В некомфортных вопросах и попытках ответа на них. Постепенно мне открывается другой ОН. Человек, которого мне интересно слушать.
        «Общество не может жить по закону джунглей, где выживает сильнейший, - пишу комментарии по поводу сказанного Олегом Нестеровичем в наших импровизированных интервью. - Общество цементируется не только общей историей и культурой, но и легитимностью власти, доверию по отношению к ней. Если нет общественного доверия, то есть война всех против всех, право силы, беспросветный обман и извечная надежда на приход Мессии. Мессии приходят и уходят, а счастливая демократическая даль отдаляется все дальше…» Останавливаюсь. К чему это я? Зачем я это пишу? Нужны ли ОНому все эти истины? Нужна ли ему вечность? Или речь все же только о том, чтобы ухватить мгновение? А вдруг? Ведь бывают же чудеса? Я же в них верю! И Настя тоже. Ведь верит же она в то, что может помочь людям? А вдруг он тоже захочет сделать что-то хорошее для страны? Пишу…
        Наша следующая встреча через две недели. Тайм-аут. Осмысливаю то, что услышала, и пишу предложения о том, как выстроить имидж: что затушевать, на чем сделать акценты. ОН и Настя улетели в Европу. Настя хочет ребенка, и там они проходят лечебный курс. Наша последняя встреча была теплой. Было видно: ему нравится копаться в себе и отвечать на сложные вопросы. Ему нравится думать о том, о чем у нас не принято думать. Прощаясь, он улыбается другой улыбкой - без спесивой насмешки. Оказывается, он умеет быть другим. Кажется, я начинаю понимать Настю…
        Понимаю, но комментарии пишу жестко. Особенно жестко убиваю разглагольствования ОНого о том, как глупы журналисты. Журналисты глупы - не спорю. Но не глупее бизнесменов при власти. У каждого свой ум и своя глупость. И свой способ сколотить капитал на вранье. Менять нужно систему взаимоотношений, а не отстреливать друг друга. Нельзя хамить. Нельзя быть высокомерным. Нельзя презирать. Нужно в людях - даже самых-самых не таких как ты - видеть себе равных, находить общий язык, убеждать, делать союзниками. Сложно, но нужно. Если речь, конечно, идет о том, чтобы сделать Украину лучше. Поднимаю голову от лэптопа. А идет ли об этом речь?
        Неделя на написание комментариев. Отсылаю по электронке. Замысел такой - ОН читает написанное мной, осмысливает, и на нашей следующей встрече мы обсуждаем, какие предложенные мной варианты для него приемлемы, а какие нет.
        Оставшееся до встречи время гуляю по огромному дворцовому парку, плаваю в бассейне, пишу диссертацию. О мифологии просвещения и кризисе современности. О том, как иррациональна вера в прогресс. Как губит она человечность. О негативной диалектике модерна.
        По утрам и вечерам созваниваюсь с Лешкой. Такой теперь у нас ритуал: кто просыпается, тот и нажимает первым кнопку. Дальше звучат позывные: «Медведь вызывает Белку!» Или наоборот: «Белка вызывает Медведя». Обычно я звоню сразу же, как только открываю глаза - еще до того, как иду умываться. Лешка звонит уже умытым и одетым. В этом коренное различие между нами. Он - типичный протестант, хоть и с украинскими корнями. Я - русская душа. Хочу всего и сразу.
        «Привет, Медвед!» - радуюсь я Мишке, и обычно он тоже расплывается в улыбке. Уже два месяца как Лешка в Калифорнии. Понемногу привыкает. Чеки с оплатой получает раз в две недели - как и было обещано. Без надувательств. Хватает зарплаты на то, чтобы оплатить жилье, пропитаться и даже немного отложить. Совсем чуть-чуть. На случай провала - то есть летнего перерыва в работе. Провалиться в смысле увольнения Лешка уже не боится. Набирает профессиональный темп.
        Сегодня он без улыбки.
        - Что? - распахиваю неумытые глаза я. - Что-то случилось? - привстаю на постели.
        - Да ничего особенного. То, что и должно было случиться. Закончили один проект, а другого пока нет. Перерыв. Летний перерыв. О котором так долго кричали большевики. - Лешка старается быть веселым, но нервозность выдает неровный сбивающийся голос.
        Я понимаю Лешкино расстройство, и мне его ужасно жаль. Но ведь ситуация изменилась!
        - Лешка, но ведь у нас есть деньги теперь!! Мне же уже заплатили!! - кричу в экран и тут же спохватываюсь. Я не хочу, чтобы кто-то здесь знал, в каком плачевном состоянии были наши с Лешкой финансы, и как отчаянно мы нуждались в Олега Нестеровича деньгах.
        - Лешенька, дорогой, но ведь все в порядке уже! Ты найдешь другую работу!! Обязательно найдешь! А даже если не найдешь, то в сентябре твой Майкл начнет новый проект! Главное, что ты уже там! Что у тебя есть крыша над головой! Что есть деньги!! И - главное-преглавное - что я скоро приеду!!! Через каких-то несчастных тридцать девять дней!! Тридцать девять, Лешка!! Это же совсем скоро!!! А если сегодняшний день не считать, то уже тридцать восемь!!! - Вскочив на коленки, я строю веселые рожицы, и Лешка смеется.
        - Ладно-ладно, ты права. Все не так плохо, - идет на попятную.
        - Не так плохо?? - делаю я возмущение в ответ. - Ах ты, наглая голливудская морда!! Да все же прекрасно на самом деле!!! Лешка!!! Жизнь прекрасна!!!!!
        Я распахиваю руки, летя навстречу Медведю. Я правда лечу. На верных ангельских крыльях.
        Вопреки договоренностям, с Олегом Нестеровичем мы не увиделись ни через неделю, ни через три. После месяца пребывания в замке-темнице, я собираю свои нехитрые пожитки и, зайдя на территорию «хозяев», оставляю у домоправительницы письмо. «Уважаемый Олег Нестерович, прошел месяц с того момента, как мы виделись последний раз. Судя по Вашему затянувшемуся молчанию, Вы больше не нуждаетесь в моих услугах, и я могу считать себя свободной от обязательств. Никаких обид - так бывает. Желаю Вам удачи в реализации задуманного. Всего доброго, Насте сердечный привет». Выйдя с пожитками за «проходную», улыбаюсь воздуху свободы. Одного жаль - не удалось получить вторую часть «транша». Но и так хорошо. Билет назад куплен, денежки в кармане. В конце концов, в университете с учетом уплаты налогов я бы получила ровно на треть меньше того, что получила здесь. Не моя это судьба - накапливать богатства. На сегодня деньги есть - ну и ладненько.
        До Киева добираюсь маршруткой, до Харькова еду на поездном экспрессе. К бабушкиной могиле и Женьке. Моей дорогой Женьке. Поднимаюсь на седьмой этаж. Звоню в дверь. Слышу звуки метаний по квартире, крик «сейчас-сейчас», приближающийся к двери топот… Р-раз - дверь распахнута, и на пороге она. В каком-то жутком бесформенном халате и со всколоченной головой, она какое-то время пялится на меня. То ли не узнавая, то ли не решаясь поверить в то, что я - не призрак. «А-а-а-а-а-а!!!» - крик замирает в звонком поцелуе. «А-а-а-а-а!!!!» - еще один. «Боже, это ты?? Не верю!! Откуда?? Или мне это снится??»
        В Женькиной радости таю.
        - Ой, дорогая, я отовсюду. Расскажу - не поверишь. Не жизнь, а дамский роман. Все расскажу - дай только с дороги умыться.
        Вырываюсь из объятий. По дороге в ванную, не останавливаясь, скидываю одежду и обувь - так и остаются лежать мои вещи на полу, нелепой инсталляцией современного искусства. Хорошо, что у Женьки можно все и нет горничных. Потом уберу. Слишком хочется отмыться от дорожной пыли. Струи прохладной воды… Как хорошо! Оглядываю ванные хоромы. Ха, сколько лет прошло, а здесь все как всегда. Старая плитка, треснувший унитаз, ржавые подтеки над ванной… Узнаю. Радуюсь. Вот оно счастье - когда нет прислуги, но есть друзья. Настоящие друзья. Проверенные. И напастями, и запоями, и интригами против общих врагов.
        Улыбаюсь. Вспоминать, как помогала мне Женька преодолеть мой хуторской страх перед важными чинами и раскрепоститься в телевизионном кадре, как оберегала меня от ненужных переживаний и отвозила на «скорой» в больницу, когда со мной приключались приступы удушья после проваленных программ. Как помогала мне продавать квартиру и перебраться в Киев, когда мне захотелось столичных перемен, как вместе со мной училась водить машину, купленную на остаток квартирных денег. Как мы открывали для себя Крым, как ездили поклоняться святой горе на Донбассе, как хохотали в Амстердаме, надышавшись смешинок, как спасала я ее от пьяных депрессий, когда не получилась у Женьки ее большая любовь… Целая жизнь. Та, что была до Лешки.
        Стоя под струями душа, смываю с себя воспоминания об Олеге Нестеровиче и моей странной работе на него. Что это было? Пожимаю плечами. Как говорят американцы, I am over it. Проехали. Деньги получила, знаниями поделилась - остальное не моя беда.
        - Кристя, это твой телефон разрывается? - Женькин голос пытается перекричать водяной поток.
        Перекрываю воду.
        - Что?
        - Твой телефон разрывается, спрашиваю?
        - Не знаю. Сейчас выйду.
        Телефон? Мой? Разрывается? С чего бы это? Набрасываю халат, выхожу из ванной. Восемнадцать пропущенных звонков. Восемнадцать. Я уже знаю, от кого они. Обреченно нажимаю на телефонную кнопку.
        - Алло, мне звонили с этого телефона.
        - Кристина? Здравствуйте! Охрана Олега Нестеровича беспокоит. Вы можете перезвонить не с мобильного? Олег Нестерович хочет с вами поговорить.
        - Нет, с немобильного не могу. Я вообще бы предпочла поговорить позже. Дело в том, что я стою в ванной голая. Вас устроит, если я перезвоню через пятнадцать минут?
        - Хорошо, ждем.
        - Тьфу ты, - чертыхаюсь, захлопывая телефон-складушку.
        - Что случилось? Кто это? - оглядывается на меня через плечо Женька. Она занята откупориванием бутылки. Пока я была в ванной, уже успела смотаться в магазин.
        - Ой, Жень, подожди. Дай с мыслями собраться. Сейчас поговорю, потом уже усядемся, и я тебе все спокойно расскажу.
        На том конце провода Олег Нестерович.
        - Алло, Кристина? Куда это вы пропали? Мы возвращаемся из поездки, а вас и след простыл… - голос босса напряжен. Слышно, как его искусственно делают игривым.
        - Здравствуйте, Олег Нестерович. Я в Харькове, у родных. Мы ведь договаривались, что встретимся ровно через неделю, а уже три недели прошло. Ну, я и подумала, что вас не устроило написанное мной и что вы общаться больше не хотите. Я же написала в записке…
        - Да нет, если бы я не хотел продолжать работать, я бы вам так прямо и сказал…
        - Да? А я подумала, что вы размышляете, как меня выпроводить, не обидев, - смеюсь в трубку и чувствую, что собеседник обескуражен.
        «Сказали ждать - надо ждать! Что еще за холопские выбрыки??» - хихикаю про себя. Неловкая пауза.
        - Так мы что, продолжаем работать? - меняю тон на серьезный.
        - Ну да! Вы когда сможете снова приступить?
        - Ну, сегодня четверг. Вечер четверга. Завтра пятница. В субботу выеду - в воскресенье буду у вас.
        - Кристина, давайте адрес. За вами завтра заедет машина, завтра же ночью вы у нас. Времени-то до вашего отъезда немного осталось. Идет?
        - Ну, хорошо, - неохотно соглашаюсь. - Буду ждать звонка.
        «Хорошо, - размышляю, нажимая сбой. - Конечно, хорошо. Значит, мне еще дадут вторую половину денег. Чего ж плохого?» Возвращаюсь на кухню к Женьке.
        Разговор за разговором. Слово тянется к слову, а рука за бокалом. Женька, как и я, давно уже пьет только красное сухое - быстро не охмелеешь. Как раз для долгих девичьих вечеров.
        - Ну, что дорогая? Как родина? Как Харьков?
        - Да как? Как всегда. Ничего не меняется. То красные, то белые. Сейчас Лелек и Болек рулят. Два в одном: мэр и губернатор. Сжатые в один громящий кулак, как говорил незабвенный Маяковский. Бывший губер Арсенка в итальянских бегах, Дева Мария в тюремной больнице.
        - Но это ладно, - Женька машет рукой. - Тебе-то про этих честных фраеров рассказывать не нужно. Сама понимаешь. Пусть себе сажают друг друга - на здоровье. Ребят только жаль. Тех, кто в арсеновских СМИ работают. Без эфира, без зарплаты который месяц сидят. Всех прижали, всем заткнули рты… А у всех дети. Тяжело думать.
        Женька вздыхает, и ее голубые глаза наполняются печалью. Вижу перед собой крестьянку кисти Аргунова. Не хватает только кокошника и вышитого сарафана. Русская красавица. Женьке бы халат этот жуткий сбросить да волосы причесать. Но моя дорогая подруга считает, что это не нужно. Главное не то, что снаружи, а то, что внутри. Внутри у Женьки любовь. Огромная любовь к своему восьмилетнему Сашуне - памяти о неудавшейся семейной любви. Сейчас Сашуни дома нет. Время дачных каникул у бабушки и дедушки - Женькиных родителей.
        Отмахнувшись от неприятной темы, Женя снова наполняет бокал. Я понимаю. Журналисты только на экране по разные стороны баррикад. В жизни все гораздо сложнее - все друг друга знают, обмениваются информацией, помогают. В основном, понимают - это не их война. Но когда нечем кормить детей, от этой правды не легче.
        - Кристя, ну а в Америке как? Есть там свобода слова? - затягивается сигаретой Женя.
        - Жень, ну какая может быть свобода, если СМИ принадлежат корпорациям, а интересы корпораций представляют политики? Крупные СМИ так или иначе играют в одни ворота. Сколько книг на эту тему написано… Забудь. Нет никакой свободы. Вернее, не совсем так. Она есть. В альтернативных медиа, которые в Интернете. В хороших университетах и колледжах. Там есть свобода мысли - чтобы будущие элиты умели думать и управлять. А все, что под соусом «свободы» для массового потребления - это ГМО. Правды там не отыщешь.
        - Вот гадство, - огорчается моя белокудрая подруга. - А чего ж тогда все как в Америке хотят?
        - Жень, это сложный разговор. Америка не такая уж плохая, как может показаться из того, что я говорю. Мне-то вообще грех ее не любить - она мне дала возможность учиться. Но Америка очень разная. Я восхищаюсь их университетами, библиотеками, национальными парками, порядком - да многим, очень многим восхищаюсь. Мне нравятся простые люди, с которыми работал Лешка в Колорадо на горе - честные, открытые… Мне нравятся мои однокурсники, студенты… При этом я ненавижу их страховую медицину, бездушность системы по отношению к бездомным, нищим, больным.
        - Ну, и чего ж они такие бездушные? - заинтересованно прерывает Женька, не давая разогнаться.
        - А они не считают бездушием то, что бездушием называем мы. Другая история, другая система координат. Даже сейчас, спустя столько лет после кончины Союза, нам ведь с тобой трудно смириться с тем, что кто-то живет под забором. Нам до сих пор кажется нормальным, что государство должно помочь. А там нормальным считается то, что каждый кузнец своего счастья, и государство тут ни при чем. Государство должно осуществлять правопорядок и защищать от врагов. Другая история. Другое общество. Как можно хотеть, как они? Это все равно что мне захотеть быть Джулией Робертс. Стать как они - это прожить их историю. Заново вылепиться из чрева. Невозможно это. Не стану я Джулией Робертс, если увеличу рот, удлиню ноги и сдую грудь. Не станет Украина США, даже если мы наших Лелека с Болеком выкрасим в красно-белые полоски и нарисуем на них звезды. Нужно жить своей жизнью. Думать самим, как обустроить свою жизнь, чтобы она была справедливой не в том смысле, в котором это понимают за океаном, а в нашем родном смысле. Не нужно искать рецептов от добрых заморских дядь. К тому же таких не бывает. Заморские дяди добры
только по отношению к своим заморским богатствам. Впрочем, как и наши дяди…
        Рассказываю о Настином муже. Рассказываю о Насте. Женька, конечно же, прекрасно помнит и ее, и ее страшную историю. Рассказываю о том, как она помогает людям на деньги своего набитого деньгами супружеского кошелька.
        - Молодец какая! - первое, что восторженно произносит Женька, засовывая в рот пельмень. Прожевав, задумчиво произносит: - Вообще-то неудивительно. Настя всегда из благородных была. Удивительно другое. Лелек, оказывается, тоже помогает. Не афиширует только.
        - Лелек??? - от изумления у меня на сигарете застывает пепел. - Кому?
        - Один случай наверняка знаю. Иру Давыдову помнишь? У нее опухоль злокачественную обнаружили, так вот он ей кучу денег на лечение в Германии дал. И просил никому не рассказывать, чтобы другие не приходили просить. Так и сказал.
        Смеемся. Да, Лелек в своем репертуаре. Даже в добром деле показал себя как Лелек. Имя харьковского мэра давно приобрело нарицательный смысл.
        - Непонятные они люди, Кристина. С одной стороны, как ни крути, а под их чутким руководством жить лучше не становится. Мягко говоря. Все по блату, везде свои, в ментовку или суд не сунешься - полный размен понятий по пятакам. С другой стороны, как ближе присмотришься, так вроде и ничто человеческое им не чуждо.
        - Это потому, наверное, что остатки человеческого у них еще с советского детства остались. От мам и пап. А всему остальному уже постсоветская жизнь без правил научила. Лихие девяностые, разграбление госпредприятий. По сути ведь ничего не изменилось. Стало выглядеть чуть респектабельнее. «Респектабельнее» в смысле костюмов от Бриони - не более. Ну, и потом, даже если и есть среди них отдельные элементы человеколюбия и добра, то в бессовестной системе управления, выстроенной ими, это все равно частности, которые ни на что не влияют.
        - Кристин, ну вот опять. Говорят же, что это просто эпоха первоначального накопления капитала. Что в Америке тоже так было…
        - В Америке было по-другому. Бандиты, накапливающие первичный капитал, не вывозили его в оффшорные банки. Какими бы грязными ни были их деньги, они работали на экономику США. У нас вывозится все или почти все. Это африканская модель - моя родная. Эксплуатация местного населения и вывоз капитала. Так было в колониальные времена, так есть и сейчас. Только раньше эксплуатировали белые колонисты, а сейчас местные царьки - даже если они и играют якобы в демократические игры. Но проблема в том, что демократия - это не погружение бюллетеней в урны. Все эти наши избирательные кабинки - пустой ритуал, не наполненный никаким смыслом. По сути ни от какой эксплуатации он не освобождает.
        - Ну, ты, Кристина, даешь! Надо было в Америку уехать учиться, чтобы левой стать! Все у тебя не как у людей!
        Женька смеется, а я чувствую усталость. Опять обвинения в левизне. А что такое эта самая левизна? Кто-нибудь из тех, кто употребляет это слово, знает? Ладно, проехали. Не буду зацикливаться.
        - Ну, а ты-то как, Жень? Как между местными удельными князьками лавируешь?
        - Да че мне лавировать? Я ж на Россию пишу. Мне, в принципе, наши местные авторитеты до лампочки. Хотя при всей их мерзопакостной гнусности мне Лелек-Болек и их компания все же ближе, чем противоположный лагерь. В демократические устремления Арсенки, Девы Марии и им подобных я, как ты понимаешь, не верю - слишком хорошо знаю этих радетелей за общечеловеческое счастье. А вот то, что они в одной компании со всякими нациками, ненавидящих русских - это факт. А я, как ты знаешь, русская. Мои предки еще харьковскую крепость возводили - под руководством русского царя, когда тот Слобожанщину обустраивал. Это мои исконные земли, и нечего меня учить, как мне на них жить и общаться. Ничего не имею против своего украинского гражданства, раз уж дедушка Ленин так решил, - Женька кривится, не любит она Ильича за то, что сделал Слобожанщину украинской. - Но только до тех пор, пока меня не заставляют по-украински говорить, Бандере поклоняться и Россию ненавидеть. Так что, как ни крути, а я с этими мерзавцами Лелеком и Болеком в одной телеге. Как там говаривал старина Рузвельт? Они, может, и сукины сыны, но наши.
        Женька смеется, я качаю головой. Грустно.
        На следующий день, проснувшись в шесть утра, еду к бабушке на могилу. Она ухожена и даже украшена цветами - наверное, дядя Павлуша приезжал. Жаль, что не повидались. Улыбаюсь, вспоминая, как говорили обо мне у дяди Павлуши в деревне: «Отакэ воно нэруськэ». В этой диковинной фразе отражалась вся специфика этих приграничных мест - ни то, ни се. Гибридная идентичность, как сказал бы просвещенный мыслитель.
        Опершись на могильную оградку, думаю о том, как всегда любила я своих сельских родичей - за то, что вырастили, как родную - и как никогда не умела эту любовь высказать. В селе, которое меня воспитало, не принято говорить о любви. Принято «пэрты плуга», как говорит мой дядя. Вот они и «прут».
        Думаю о том, какая у меня странная жизнь. Другие люди годами живут на одном месте, обзаводятся семьями, рожают детей, растят внуков… А я перекати-поле. Без роду, без племени… Дикарка. Спасибо, нашелся Лешка - второй альпинист в моей жизненной связке бесконечного карабканья наверх. Эх, Лешка… Не сорваться бы…
        Оставив бабушке гвоздики - ее любимые цветы - возвращаюсь. В полдень за мной заедет машина. Перед отъездом я крепко обниму Женьку. Машина будет нести меня к новым жизненным поворотам, а перед глазами старой кинопленкой будет прокручиваться прежняя жизнь. Та, что была еще до Лешки…Та, что, казалось, уже давно осталась позади.

        Глава 13. Олег Нестерович

        Встреча с Олегом Нестеровичем. Беседка в саду. Он напряжен и, кажется, растерян. Встает в приветствии, но, похоже, не уверен в том, как себя вести.
        - Здравствуйте, Олег Нестерович! Рада видеть!
        Сияю, излучая дружелюбие. Я понимаю смятение ОНого. Наверное, никто и никогда в жизни не говорил ему ничего похожего на то, что написала я в своих комментариях - жестких и нелицеприятных. Возможно, он думает, что его обманули, воспользовавшись доверчивостью: раскрутили на искренность и растоптали ее.
        - Как отдохнули? Где Настя? - выписываю соловьиные трели, давая шанс ОНому настроиться на легкую разговорную волну.
        - Настя снова улетела. Наверное, будет только в сентябре.
        Разговор уже светский, но еще далеко не дружеский. До того уровня, на котором мы расстались три недели назад, нам еще улыбаться и улыбаться.
        - Только в сентябре? Так мы с ней и не увидимся?
        Искренне огорчаюсь, не пытаясь скрыть расстройство. С Настей я так толком и не пообщалась. Она все время в разъездах: то медицинских, то гуманитарных.
        - Не увидитесь? Почему не увидитесь? - вопрос возвращает меня к Олегу Нестеровичу. - Я думал, вам у нас понравилось, Кристина, и вы останетесь со мной работать.
        Неожиданный поворот. Смотрю ОНому прямо в глаза, пытаясь понять: шутит?
        - Нет, Олег Нестерович, поработать не получится, - решаю твердо и бескомпромиссно очертить границы возможного я. - Билет взят на 15 августа. Спасибо, кстати, за бизнес-класс. Так что давайте используем оставшиеся двадцать дней с максимальным коэффициентом полезного действия. Предлагаю начать с обсуждения комментариев, которые я выслала вам три недели назад.
        ОН не упорствует в своем предложении остаться. Человек, сделавший богатство в постсоветском социальном пространстве, может не знать, что такое демократия и либерализм, но он уж точно разбирается в людях. ОН не понимает мотивов моего отказа остаться работать, но чувствует - давить смысла нет.
        - Ну, что ж… - протягивает ОН вполне бесстрастно, немного помолчав. - Америка так Америка. Каждому свое. Вернемся к нашим баранам. Итак. Ваши комментарии и предложения. Я прочитал. Согласен на восемьдесят процентов.
        - Да?? - даже не пытаюсь скрыть удивление я. Великовата цифра как для трех недель отчаянного молчания. - На восемьдесят? Тогда давайте обсудим оставшиеся двадцать. С чем конкретно вы не согласны?
        Лицо моего собеседника снова передергивает судорога, и я понимаю, что ему неприятен этот разговор. «Гордыня», - уверенно диагностирую я.
        - Кристина, а давайте не обсуждать. Я же не ребенок. Еще все перечитаю, осмыслю, сделаю выводы. Что-то приму, что-то нет…
        Жду, когда он соберется с мыслями и продолжит. Лицо мое не выражает ничего, кроме дежурного добродушия, но под маской профессионального дружелюбия окончательно оформляется уничижительный диагноз: «Бедняга. Как же оно тяжело - бремя величия».
        - Кристина, а что если мы поступим так? С учетом всех ваших рекомендаций, не могли бы вы придумать воображаемую пресс-конференцию? Вот представим себе, что у меня первая пресс-конференция, где меня спрашивают обо всем: зачем я иду в политику и так далее. Не могли бы вы придумать всевозможные вопросы журналистов и мои ответы - так, как их хотели бы видеть вы. Это возможно?
        В моей внутренней борьбе между радикальным социалистом, испытывающим неприязнь к зарвавшемуся нуворишу, и врачом, пытающимся помочь одержимому манией, побеждает психиатр. Вслух произношу поучительное:
        - Не проблема, Олег Нестерович, это самое легкое из заданий, которые вы могли мне придумать. Сочинять - моя слабость. Я напишу. Только лучше бы вам проникнуться логикой моего сочинения. Иначе фальшь будет бить людям в уши. Проблем ведь не в том, что человек говорит. Прощают все - и заблуждения, и ошибки. Не прощают фальши. Если ее чувствуют, конечно.
        Теперь уже моя очередь насмешливо улыбаться, изгибать брови и высокомерно кривить губу. Жду реакции на мои глубокомысленные сентенции. ОН кивает головой, но непонятно - согласен ли он с тем, что я так величественно изрекаю. Взгляд Олега Нестеровича становится отрешенным. Пытаюсь проникнуть в суть этого неожиданного отчуждения. Наши взгляды встречаются, и на лице всемогущего нувориша я отчетливо вижу мальчишескую обиду. От догадки застываю. Неужели все так просто? Неужели он просто чувствует, как я его не люблю, и ему это неприятно? «Конечно, чувствует, - осеняет меня, - ведь он же человек! Хоть и богатый». Мое снисходительное высокомерие, моя плохо скрываемая интеллектуальная брезгливость, моя оскорбительная насмешливость - все это ему по-человечески неприятно! Точно так же, как было неприятно мне, когда кривился он. Значит, он не единственный в этом замке самовлюбленный маньяк? Похоже, мы оба - каждый по-своему - видим себя выдающимися умами современности, а собеседников недостойными нашего интеллектуального царизма. Как же легко давать советы кому-то и как нелегко следовать им самой!
        Открытие ошарашивает меня. Пораженная, останавливаюсь на пороге, и, обернувшись, еще раз смотрю на обиженного бизнес-воротилу. Мой взгляд упирается в спинку кресла - лицо Олега Нестеровича уже повернуто к окну, к каким-то дальним далям. Что он там видит? Не могу разглядеть. Я сама отвернула его от себя. Почему до сих пор я не видела в нем равного себе человека? Потому что богат? А разве ты не хочешь богатства? Разве яхта и океан - мечта другого порядка? Чем ты лучше? Чем твоя гордыня не так грешна? Неприятные мысли как будто бьют меня по лицу - оно становится красным. Притворяю за собой дверь.

* * *

        Я снова в своем царском беличьем дупле. Утром с Лешкой поговорить не получилось - его не было на связи. Волнуюсь. Смотрю на часы. В Калифорнии вот-вот утро. Если, не дай Бог, не позвонит по скайпу, буду набирать телефон. Работать не получается - каждые пять минут смотрю на часы. В Калифорнии восемь, восемь тридцать, девять… Степень волнения зашкаливает. Чувствую, что начинаю задыхаться. Набираю телефон. Гудки. Неимоверно долгие гудки. Ответа нет. Кладу трубку. Забираюсь с лапками в кресло на веранде, смотрю на небо. Звездочка, ты где? Найди мне Лешку, дорогая! Куда он пропал?? Что с ним?? Ну, пожалуйста, найди его! Сползаю со стула на пол, накрываю голову пледом, заглушая всхлипы…
        Лешкин позывной раздается в десять. По-Калифорнийски двенадцать дня. Пробиваюсь в реальность. Соединяюсь. Без видео. Чужим слышу свой надтреснувший голос:
        - Алло…
        - Медведь вызывает Белку! Белка, ты где?
        - Я здесь. Что ты хочешь?
        - Что я хочу? - теряется Лешка. - Тебя хочу! Ты где? Появись!
        - Леш, у меня нет настроения. Скажи, как дела, и я буду укладываться спать.
        - Ты получила мое письмо?
        - Письмо? Какое письмо? - Я в тумане.
        - Я послал тебе вечером письмо, что уезжаю работать на ночь.
        - Работать на ночь… - механически повторяю я… - Хорошо, завтра поговорим. Я хочу спать.
        - Белочка, что с тобой? Ничего не случилось? - Голос Лешки встревожен.
        - Случилось. Твоя ночная работа.
        Слезинка за слезинкой скатываются по моему лицу, и вот я уже снова рыдаю, пытаясь заглушить рев подушкой.
        - Белка, ты можешь включить видео? - закипает Лешка. - Я хочу тебя видеть! Что ты там уже придумала? Что значит твой тон? Что значит твоя работа ночью?? Я действительно работал, и я написал тебе перед тем, как уехать. Я клянусь, что написал! Я уверен, что письмо где-то в ящике - оно не могло пропасть. Белка, включись немедленно!
        Постепенно Лешкины слова приводят меня в чувство. «Работа ночью… Работа ночью… Что за работа ночью? Почему ночью???» Включаюсь.
        - Ну, слава Богу! - выдыхает Лешка, и его вброшенная в экран добрая энергия моментально успокаивает меня. - Ну, что ты придумала, Бельчушка? Родная моя, ты что, плакала? Ну, прости, пожалуйста. Нужно было отправить тебе еще и смс - я не подумал.
        Я молчу, уткнувшись взглядом в клавиатуру. Вижу, как она покрывается кляксами моих слез, и решительно смахиваю эту вредоносную для компьютера влагу.
        - Ладно, проехали. Забыли. Что за работа?
        - Нет, так дело не пойдет. Открой, пожалуйста, почту и найди там мое письмо.
        - Слушаюсь, - бурчу я, но почту открываю. - Нет тут никакого письма.
        - Белка, это невозможно. Оно бы вернулось. Посмотри спам.
        Смотрю. Да, вот оно.
        - А почему оно в спаме? - всхлипываю.
        - Ну, ты что, правда думаешь, что я его специально зафутболил в спам, чтобы ты его там не могла обнаружить??
        - Откуда я знаю??
        - Белка!! - сердится Лешка. - Ну, пожалуйста, перестань. Ты же уже поняла, что это какая-то идиотская случайность.
        Я уже не слушаю Медведя. Вытерев слезы, читаю письмо. «Дорогой мой шустрый Бельчонок. Нежданно-негаданно отправляюсь на работу. Одной большой студии нужны люди на несколько дней работать в ночные смены. Я позвонил, меня пригласили приехать. Если получится, вернусь только поздним утром. Студия в Беверли-Хиллз - долго ехать. Надеюсь, что все будет хорошо, и я заработаю денежек на орешки для Белочки. Позвоню, как только смогу. Расскажу смешную историю. Целую ушки-кисточки, твой влюбленный Медведь». Слезы снова капают на клавиатуру. Какой же он все-таки хороший, Мишка. И какая же я все-таки глупая и злая. Как легко я умею обидеть!
        Слушаю Лешкин рассказ. Отправил по объявлению в студию свои работы. Они перезвонили. Спросили сколько. Лешка ответил - двадцать пять в час.
        - Сколько-сколько??
        - Двадцать пять.
        Голос на том конце провода крякнул.
        - По договору с профсоюзом мы не можем платить в час меньше чем шестьдесят. Надеемся, вы согласны?
        Очередь крякать Лешке.
        - Согласен.
        - Ничего себе! - восхищаюсь я. - Слушай, если это минимум - шестьдесят долларов в час - то как же мало ты получаешь у Майкла! Всего пятнадцать! - возмущаюсь.
        - Да, маловато. Но, во-первых, не забывай, что только поэтому он меня и взял на работу. Если бы я попросил больше, он бы предпочел американцев. Надежнее как-то. Мы же, работая над сериалом, подписываем бумаги, что ничего никому разглашать не будем. Американцы в этом смысле вышколенные. Кто знает, кто я такой и как себя поведу? Да и образования у меня специального нет - я же самоучка. Ну, а во-вторых, я не думаю, что шестьдесят - это минимум по всему рынку. Просто эта студия уж очень крутая. Видишь, даже профсоюз имеется, а это большая по нашим временам редкость. К тому же речь идет о ночных сменах, а на них расценки выше. Это уже закон. Калифорнийский закон, как мне объяснили. В любом случае мне это на руку. Правда, из этих шестидесяти долларов в час порядка тридцати процентов налогов вычтут, но все равно хорошо.
        - Конечно, хорошо! - восторженно пялюсь на Лешку, не веря тому, что вижу. В экран улыбается счастливая физиономия уверенного в себе голливудского прощелыги. Того самого, что успевает перед началом трудового дня покататься на серфе, в перерыве позаниматься йогой, а вечером покушать в рыбном ресторанчике с видом на океан. И пусть этот голливудский негодяй все еще спит на надувном матрасе и питается дешевыми супами. Сериф, йога и океанский пейзаж уже отчетливо маячат на горизонте. Go, Лешка, go!!

* * *

        Наша последняя встреча с Олегом Нестеровичем. Неделю назад я отправила ему свои предложения по пресс-конференции, завтра улетаю. Приглашена на ужин. О том, что он будет при свечах, не догадываюсь до последнего часа - пока позвонившая из Швейцарии Настя не спрашивает, не нужен ли мне вечерний туалет. Я удивлена - к чему? Наверное, так надо. Какой-то неведомый мне церемониал. Хотят сделать приятное. Ну, что ж? Спасибо. Вечернего туалета у меня нет, а Настино предложение одеть что-нибудь из ее гардероба отвергаю. Зачем?
        В легком красно-черном клетчатом платье до пят - мой единственный наряд, претендующий на светскость - отправляюсь на встречу. Это платье я купила в прошлом году на восьмидесятипроцентной распродаже по случаю окончания летнего сезона. Купила, чтобы было в чем отметить с Лешкой Новый год. У меня суеверие - в Новый год во всем новом. Тогда все обязательно получится. Вот и пригодилось. Из украшений - только бабушкин крестик. На ногах сандалии. Сомневаюсь, что эти хоромы когда-нибудь видали такую степень аскетизма. Но мне все равно. Я счастлива. Счастлива, что получилось добыть деньги. Счастлива, что наладила отношения с Настиным мужем и не оставляю после себя нехороший след. Счастлива, что заканчивается пребывание в райском саду. Счастлива, что золотая клетка открыта. Счастлива, что лечу. Свобода. Вот что я люблю в жизни больше всего.
        Перед выходом «в свет» осматриваю себя в огромном зеркале, установленном в моей гардеробной. Удивляюсь тому, как хорошо выгляжу. Всматриваюсь в отражение. Ну, немного полновата. И что? Как чудесно блестят и волнуются волосы! Спасибо магическим шампуням, кондиционерам и масочкам, оставленным для меня в ванной заботливой Настей. И лицо… Разве не это лицо еще совсем недавно приводило меня в отчаяние морщинами, припухлостями и прочими отметинами прожитых столетий?? Оказывается, столетия столетиям рознь. Два месяца комфортного покоя в Настюхиных хоромах, и свершаются чудеса. Морщинки, конечно, не расправились, но глаза сияют, кожа блестит и выглядит не по-летнему весенней. Видение радует. Ну, Лешка, берегись!! Поменявшая шкурку Бельчушка готова к следующему головокружительному прыжку - она летит с континента на континент, расправив пушистый хвостик!
        Прочитал пресс-конференцию. Доволен. Хотел бы работать еще. По электронке, по скайпу… Возможно? Я не уверена. Не знаю. Мы ведь так и не обсудили те двадцать процентов, с которыми ОН не согласен. А в них самое главное - идеология вхождения в большую политическую жизнь. Вопрос национализма.
        - Кристина, для меня национальный вопрос не проблема. Бизнес не любит границ, какие бы они ни были - национальные или областные. Но если мне скажут, что избиратель хочет национальных блюд, то, наверное, буду их куховарить. Разве не так поступают все политики мира?
        - Нет, не так. Вернее, кто-то так, а кто-то нет. Но дело даже не в этом. Вы готовы играться в национализм ради политической выгоды. Как же я могу в таком случае работать с вами, если я национализм не приемлю? Моя бабушка была мулаткой и говорила на языке банту; мой дедушка был португальцем; папа метисом. Прямая родня по маминой линии вся была русской, хоть кое-кто и жил в Украине - так сложилась судьба. Слобожанщина ведь не всегда была Украиной - вы, наверное, в курсе… Моя вера - православная русская. Мой родной язык - русский. Я думаю по-русски и мечтаю по-русски. Я не могу любить этнический национализм - слишком много во мне намешано кровей. Я могу понять любовь к стране, где вырос, где живешь. Могу понять, когда патриоты ставят интересы своей страны выше других интересов. Но ведь умный патриотизм к примитивному национализму никакого отношения не имеет. Умный патриотизм гордится разностью людей, составляющих нацию в политическом смысле. А этнический национализм не приемлет непохожесть. Он готов ее ограничивать, преследовать и убивать. Идеология этнического национализма, ее нетерпимость,
логически ведет к геноциду и фашизму - она освящает их.
        ОН не перебивает. Слушает внимательно. Смотрит на меня, не мигая, и я замолкаю. Отвожу глаза. Смущаюсь. Что-то в его взгляде есть такое, чего не было раньше. Что-то личное. Совсем другой интерес.
        - Кристина, а правда, что ваш папа был революционером?
        - Да, правда.
        - А вы?
        - А я против насильственного навязывания кому бы то ни было своих идей. Я против называния так называемым темным массам своего так называемого прогрессивного видения мира - хоть в коммунистическом, хоть в либеральном исполнении. Я вообще против насилия: и физического, и культурологического. Я считаю, что люди должны уметь убеждать и договариваться. Это нелегко, и для этого нужно много учиться, но это возможно. Если в это не верить, то нужно признать - побеждает сильнейший - и учить детей только тому, как правильно драться. Но при всем при этом я также против того, чтобы десять процентов населения планеты владели девяноста процентами земных богатств. Это несправедливо, и в этом смысле я с папой. Хоть коммунисткой в классическом смысле меня трудно назвать. Скорее я социалист, но в современном значении этого слова. В том смысле, который в него вкладывают теоретики радикальной демократии, такие как Шанталь Муфф.
        - Настя говорила, что вы выросли в деревне? - перебивает мой информационный поток ОН. Радикальная демократия ему, судя по всему, неинтересна. Остановленная на подъеме, резко выдыхаю. Смотрю на ОНого. Зачем ему моя деревня? Но все же, следуя установке быть вежливой, решаю не оставлять вопрос без ответа.
        - Не совсем так. До десяти лет я жила с бабушкой - она была известным в Харькове кардиологом. Потом бабушка умерла, и я переехала жить к дальним родственникам в деревню. Провела там шесть лет. Многому научилась - например, пониманию того, что простой человек далеко не обязательно глупый. У каждого своя мудрость и свое представление о добре и зле…
        - А потом? Что было потом? - не унимается ОН, снова отклоняясь от моих философствований. К чему он ведет? Что именно хочет услышать?
        - Потом? - задумываюсь… - Потом я поступила в университет, закончила иняз. Стала журналистом, научилась общаться с людьми. Как-то интервьюировала важных американцев - они рассказали о возможности учиться в Штатах. Прошла конкурс, получила стипендию, съездила. Окончила магистратуру по PR, вернулась в Украину. Продала бабушкину квартиру в Харькове - переехала в Киев. Там работала как пиарщик. Потом надоело. Слишком много сомнений возникало по поводу того, что мы делаем с общественным сознанием, манипулируя информацией. Подала документы в докторантуру. Меня приняли. Там уже училась критическому анализу капиталистической современности эпохи глобальных сетей. Вот, собственно, и все. Ничего такого, о чем можно было бы снять кино.
        Усмехаюсь. Лаконичность моих ответов недвусмысленно дает понять: с допросом пора заканчивать.
        - Вы интересный человек, Кристина… - задумчиво произносит Олег Нестерович, перекатывая коньяк по стенкам бокала. - И судьба у вас интересная… Мне неловко задавать вам этот вопрос, но…
        Я напрягаюсь. ОН явно колеблется, но решает продолжить:
        - Вам разве не нужны деньги? Разве нельзя ради благосостояния и возможности жить так, как хочется, поступиться немного этими… достаточно абстрактными принципами?
        Слушаю вопрос, а перед глазами океан, яхта, пальмовый берег… Прогоняю видение - кажется, ОН как-то умудряется его подсмотреть. Вспыхиваю. При всей нашей наметившейся «дружбе» уж что бы я не хотела с ним обсуждать, так это наши с Лешкой денежные проблемы.
        - Олег… Нестерович…
        Отвечать начинаю с нажимом, но тут же ослабляю голосовые тиски, вспомнив о своем недавнем обещании не становиться в интеллектуальные позы. Беру себя в руки и пытаюсь ответить на вопрос так, как будто бы отвечала сама себе:
        - Знаете… - пауза. «Тяжело все-таки быть искренней». - В последнее время я много думала о том, о чем вы спросили. - Снова вспыхиваю. «Понятно же, почему думала часто!» - Деньги нужны всем, и вам в том числе. Вопрос только в том, сколько их нужно, и есть ли черта, у которой следует остановиться. У меня эта черта есть. Есть вещи, через которые я не переступлю ради денег. Ну, разве что под пыткой. Вы, я надеюсь, не собираетесь меня пытать? - Улыбаясь, подношу бокал к свече, вижу в нем отражение своей улыбки и удивляюсь: в ней нет иронии.
        - Пытать? - ОН смеется. - Я не бандит, Кристина. Надеюсь, вы понимаете это.
        - Да, понимаю. После того, как я прослушала ваши ответы на мои вопросы - а прослушала я их очень внимательно и не один раз - понимаю. То есть я понимаю, что вы не совсем бандит, потому как быть совсем не бандитом и быть богатым в Украине невозможно… Ведь правда? - споткнувшись, переспрашиваю я, боясь, что снова пялю на себя судейскую мантию.
        - Допустим, - идет навстречу ОН. Кажется, он видит мою внутреннюю борьбу.
        Успокоенная поддержкой, продолжаю:
        - Но я также понимаю, что, приняв националистические правила игры - «бей жидов» или «чемодан-вокзал-Россия» - вы бандитом неминуемо станете. Как бы вам этого ни не хотелось. Вот так я это вижу. Такова моя система координат. А теперь подумайте: сможем ли мы работать вместе?
        Усмехаюсь, стараясь не выглядеть победоносно (а ведь нелегко это, оказывается, - не смотреть на людей сверху вниз!). Запиваю речь чем-то коллекционным. ОН задумчиво молчит. О чем? Не мигая смотрит на меня, и мне становится неловко наедине с симпатичным мужчиной в затемненной замковой зале. Сцена становится определенно двусмысленной: свечи, темнота, вино, молчание… Очередное зазеркалье. Очередной гердовский сад. Скорей бы уже наступило завтра!
        В аэропорт меня отвозит охранник Володя. Похоже, он принимает меня за важную птицу - отворяет дверцу машины и захлопывает ее, раскрывает надо мной зонтик и тащит мой багаж. Меня это смешит. Чувствую себя аферисткой, присвоившей чужую идентичность. Так и хочется сказать: «Володечка, дорогой, расслабься. Я сама умею открывать и закрывать двери. Не английская королева, чай». Но про двери молчу. Не молчу про зонтик. Его меховая окантовка реально злит. К тому же дождя почти нет. Так, накрапывает только.
        - Володя, я вас очень прошу, уберите от меня эти меха. Я из всемирного общества мстителей за наших пушистых братьев, пущенных в расход на шубы, шапки и зонтики.
        Драгоценный домик над моей головой немедленно складывается. Вот и слава Богу. A farewell to arms. Прощай, оружие.
        Смотрю на капли дождя, бьющего в иллюминатор. Господи, спасибо тебе! Спасибо за то, что послал мне Настю!.. Спасибо за то, что… Спотыкаюсь. Благодарить за Олега Нестеровича не поворачивается язык. Хотя… Улыбаюсь… Чего уж там? Не буду обманывать саму себя - к концу пребывания в замке все было совсем не так уж плохо. Оказывается, чтобы сделать мир добрее, нужно начать с себя. Нужно увидеть в другом человеке человека. По-человечески заговорить и по-человечески услышать. «Урок усвоен», - улыбаюсь ангелам в иллюминатор. Тайком от других пассажиров незаметно машу им рукой. Самолет отрывается от земли и несется навстречу закату. На Запад. К Медведю. К нашей безразмерной любви.

        Глава 14. Дежавю

        В Лос-Анджелес прилетаю из Европы прямым рейсом.
        - Сало везем? - с улыбкой по-русски спрашивает таможенник, увидев мой украинский паспорт.
        - Что? Сало?? Нет, конечно!
        Смеюсь. Сало везти запрещено. Но наши везут. Уверенные в своем непротестантском праве ошибаться…
        Стеклянные ворота разверзаются, выплевывая встречающим прилетевших… Лешка! Ах ты, Боже мой… Лешка! Два месяца, два месяца!! Лешка, родной! Белка… Стоим, прижавшись друг к другу. Нет тысяч людей, снующих в аэропортовской суматохе. Есть только мы. Два лебедя. И огромные звезды. Очень скоро я вновь увижу их.
        У Лешки для меня сюрприз. На заработанные в ночные смены деньги он снял гостиницу у волн. Вид с балкона волшебный - утопающие в пальмах роскошные фазенды, разноцветные лежаки и шезлонги… Запах барбекю… Приглушенная музыка… Чей-то счастливый смех… И огромное небо. Яркое, переливающееся созвездиями. Где-то там есть и наши длинношеие птицы…
        На балконе два кресла. На столике вино, оливки, сыр, сушеные помидоры, пышный ржаной хлеб и маленькая бутылочка оливкового масла. Все то, о чем мы так мечтали, прогуливаясь голодными вечерами вдоль пахнущих вкусностями болдерских кафешек!
        - Все деньги потрачены на пиршество, да?
        Смеюсь. Боже, ну как же хорошо, что мечтам иногда суждено сбываться! Укутавшись в пледы, сидим на балконе в тишине. Нам есть о чем рассказать друг другу, но нам не нужно для этого слов. Мы все понимаем. Мы молчим. И нет ничего в мире ничего более громкого, чем это отсутствие слов.
        Три дня в Манхэттен-бич. Три дня счастья. Прогулки по раскаленному песку, катание на волнах, велопробеги по многокилометровой прибрежной аллее, заглатывание устриц на рыбном рынке Редондо… Не знаю, чем лучше роскошный ресторан напротив, населенный бледнолицым людом. Нам хорошо среди людей с южными оттенками кожи. Расстелив вместо скатертей газеты, они поедают крабов и рыб, жарящихся на мангале тут же, рядом. Перенимая опыт, так же делаем и мы. Красавцы в сомбреро играют сладострастные мелодии, разогретая публика за каменными столами аплодирует и втискивает бумажные доллары под специальные повязочки на рукавах разряженных музыкантов.
        Я счастлива. Я абсолютно счастлива. Мне не нужны дворцы и дорогие рестораны. Мне не нужны водители, охранники и прислуга. Я люблю воздух, простор, океан, небо, звезды - свободу! Я люблю этих пестрых людей без намека на фальшивую элегантность, их открытую радость, их чувственные мелодии! Я люблю Лешку. За то, что он подарил мне все это. Теперь моей любви к нему стало на Калифорнию больше.

* * *

        Мое калифорнийское счастье омрачает только одно - меня подташнивает. Первая мысль - беременность. Теперь, когда отсутствие денег уже не сжимает горло, об этом - слава Богу! - можно, наконец, помечтать. Но нет. Невозможно. Два месяца в разлуке… Нет. Акклиматизация? Перелет, другая вода, другие продукты… «Ничего, так бывает. Пройдет», - успокаиваю себя.
        Но тошнота не отпускает. Ни в Калифорнии, ни в Колорадо, куда я прилетаю через три дня. Защита диссертации назначена на конец ноября. Она уже практически готова - спасибо двум месяцам покоя в Настином поместье. Осталось «причесать» - вычитать главы. Потом отослать Энтони. Если одобрит - остальным четырем членам комиссии. И ждать: завалят или нет. Завалят вряд ли, но любой нелицеприятный отзыв будет мне убийственно неприятен. Я себя знаю. Поэтому и работаю, не щадя глаз. Они, бедные, уже почти совсем не видят…
        Читая лекции, ловлю себя на том, что шутить со студентами становится все тяжелее - выражение лица излучает тошнотную муку, и они, кажется, начинают принимать это на свой счет. Это погибель. Если их не зажечь, напишут плохие отзывы о курсе. С плохими отзывами я работу не найду. Так же, как и с плохими рекомендательными письмами. Но чтобы зажечь студентов, я должна потушить свой собственный огонь - тот, что пылает внутри.
        Иду к врачу. Университетская клиника. Посещение бесплатно - радует. Что? Тошнота? Боль в правом боку? Направление на УЗИ в диагностический центр. УЗИ стоит тысячу, нестрахуемый минимум пятьсот - то, что должна я. Слава Богу, предыдущие долги уже оплачены, а Лешка (тьфу-тьфу) продолжает работать. Решаюсь. Говорят, результаты будут у врача в течение трех дней. Жду.
        Результаты приходят раньше, и доктор звонит мне немедленно. Нужно встретиться.
        - Два больших камня в желчном пузыре. Камни очень большие, есть угроза их движения со всеми неприятными последствиями.
        Голос Нэнси звучит серьезно.
        - Что это значит, Нэнси? Какие могут быть последствия?
        - Если камни выйдут из желчного пузыря, они могут разорвать протоки, и это уже будет совсем друга операция.
        - Операция? Мне нужна операция??
        Вытаращиваю глаза. Какая может быть операция? Учебный год, студенты, диссертация, защита… Чувствую, как ресницы пропитываются влагой.
        - Кристина, удалять нужно как можно быстрее. Поверь.
        Нэнси берет мою руку в свою. Я смотрю ей в глаза и вижу сострадание. «Невероятно. И это англосакс!» - проносится идиотская мысль. Нэнси под шестьдесят, я не знаю ее жизненной истории, но вижу - она у нее есть. Было в ее жизни что-то такое, что делает ее близкой. Невзирая ни на какие национальные границы, разъединяющие нас.
        Операцию назначают на следующую пятницу. Процедура начнется в десять, но в больнице нужно быть в шесть утра, чтобы заполнить все необходимые бумаги и пройти подготовку. Быть не одной - сопровождающее лицо должно расписаться в том, что после операции обязуется забрать меня из больницы. Нет росписи - нет операции. Придется просить Паоло или Амиру. Забирать меня можно будет часа через два-три. В зависимости от того, как я буду себя чувствовать. Обещают, что к работе смогу вернуться на пятые сутки. На то и расчет. Операция в пятницу - во вторник можно на работу. Кто в это поверит? Я верю. Ничего другого делать не остается. Есть статистика. Большинство выходит на работу на пятый день. Значит, и я смогу. Значит, нечего валяться на больничной койке - страховая система любит сильных людей.
        Обо всем этом мне рассказывает хирург. Молодой организм, удаляющий ненужные детали из чужих тел. Организм пышет здоровьем и не позволяет усомниться в успехе предстоящей пытки. Торжественное пожимание руки, «до субботы», занавес. За занавесом статист. Подсовывает бумаги, которые я должна подписать. Ознакомлена с возможными осложнениями… Подписываю все. Мне ничего ни от кого не нужно. Дайте только уйти!
        В четверг вечером прилетает Лешка. Мысли о том, что со мной рядом будет кто-то, а не он, Медведь не допускает. Отпрашивается с работы на один день. Назад в понедельник на рассвете. С учетом разницы во времени, должен успеть к началу рабочего дня. Замысел прост - тяжелее всего мне будет первые два-три дня, и в этом время Лешка будет рядом. Потом я начну выздоравливать, и он со спокойной совестью вернется в ЛА. Мы сидим на пороге моего апартамента, смотрим на пожелтевшие листья и думаем об океане. О том, что еще совсем недавно солнечное счастье было так обманчиво близко.
        - Бельчонок, не трусь. Все будет хорошо. Я знаю, что все будет хорошо.
        - А я и не трушу. Ты больше трусишь, чем я. Подумаешь? Тоже мне операция… Выписывают в тот же день, а на пятый день уже можно на работу…
        Показной веселостью заглушаю тревогу. Даже десна на месте вырванного зуба болит несколько дней. А это ведь даже не зуб - огромный пузырь, наполненный желчью! Так я себе представляю то, что у меня должны изъять доблестные доктора. Отмахиваюсь от страхов. Операции все равно не избежать. К тому же есть статистика. Во вторник буду как штык. Читать студентам лекции.
        В шесть утра мы в больнице. Показываю страховку - без нее никуда - и подписываю очередную кучу бумаг. О том, что все понимаю, принимаю и претензий ни к кому не имею.
        Лешке разрешается быть со мной до того, как меня усыпят наркозом. Он сидит в моей предоперационной комнатушке, забившись в угол и всем видом давая понять, что ему ничуточки не страшно. Но ему страшно, и я это вижу. Мне тоже не по себе, и это видит он. Мы все видим и понимаем - Лешка, медсестры, я… Мы делаем вид. Мы все страшно улыбчивы и дружелюбны.
        Дежавю. Все это уже было. Рубашка с прорезью на спине, вколотые в руки иглы с заглушками - на случай если придется срочно вводить какой-то непредвиденный препарат. Но на этот раз все еще более забавно - надувные бахилы на ноги для стимуляции кровообращения, одноразовый тонометр, саморазворачивающееся одеяло… Все стерильное, все на один раз. Перед глазами снова проносится больница моего советского детства. Не было там ничего такого. И не было больничных счетов. «Господи, во сколько же мне все это обойдется?»
        Анализ крови. Протромбиновый индекс все еще недостаточно приближен к норме. Вводят дополнительный антикоагулянт. Показатель выравнивается. Кажется, все. Входит анестезиолог, я перевожу взгляд на Лешку, улыбаюсь и закрываю глаза…
        Когда открываю, Лешки рядом нет. Вокруг много белого света, и мне хочется попросить, чтобы его выключили. Но людей вокруг меня тоже нет. Есть диснеевские монстры. Приговаривая «упа-упа-упа», они водят хороводы: от стены к стене, от потолка к полу, от окна к окну… Хоровод все быстрее, «упа-упа» все громче, уши Дамбо накрывают меня, мешая вдохнуть воздух. Мне плохо. Поворачивая голову, пытаюсь вырвать. Ага, все-таки есть рядом медсестра! Ловким движением рук она возвращает чистоту в заблеванное мною постельное пространство.
        - Как вы? - дежурно радуется она моему пробуждению.
        - Нормально, - отвечаю, с трудом ворочая языком.
        - Меня зовут Эшли. Я буду вашей медсестрой на период адаптации. Если все хорошо, то через пару часов вам можно будет ехать домой. Но сначала я вам сделаю укол от тошноты, чтобы стало полегче.
        Я не возражаю. Прислушиваюсь к себе и обвожу взглядом место, куда в очередной раз занесла меня судьба.
        Комната круглая. Посередине наблюдательный пункт. Вокруг небольшие кельи, отделенные друг от друга ширмами. В каждой из отсеков послеоперационный больной. Толково. Как в тюрьме-паноптикуме Фуко…
        Чувствую боль. Она мощно пробивается из пост-желчно-пузырной пустоты и решительно овладевает всем телом. В месте, где был пузырь, становится остро и горячо. Сестра видит мою боль и делает очередной укольчик. Забываюсь.
        В уколах, забвениях и отмираниях проходит часа полтора. Я уже не так недосягаема для контактов, но пока не представляю, как можно встать и куда-то пойти. Отгоняю пессимизм. Я просто трусиха. Больно всем. Но на пятый день… Это как мантра. Господи, да когда ж он настанет, этот пятый день?? Ведь больно же как!!!!!
        Перед тем как вывезти из послеоперационного закулисья, меня пытаются накормить. Яблочное пюре идет хорошо. Больше не идет ничего. Снова уколы: от тошноты и боли. Еще немного, и надо будет делать укол от бешенства - я, кажется, начинаю сходить с ума. Дюжий медбрат пересаживает меня на катящееся кресло, и каждое из движений доставляет очередное страдание. Не верю, что сама смогу выйти из больницы.
        Вывоз тела из послеоперационной. Еще одна комната, и в ней меня ждет Лешка. Он бросается навстречу и тут же останавливается, видя мою муку. На лбу Медведя крупная испарина. Мне хочется пошутить, но я не умею. Мне больно. Мне очень больно.
        - Ну, как? Вам получше? Готовы ехать домой? - старший медбрат, делавший мне последний укол от боли, изображает участие.
        - Не знаю…
        - Давайте я помогу встать.
        Лешка под одну руку, медбрат под другую - как подстреленного в бою, меня тащат на выход. Я честно стараюсь ступать, но каждый шаг наполняет меня новой мукой.
        На выходе мне становится окончательно плохо, и это видит даже видавший виды медбрат.
        - Вы побелели. Вам нехорошо?
        «Нехорошо?? Да я практически на том свете!» Молчу. Лучше буду молчать. Нужно хранить силы. Меня возвращают на больничное кресло и снова что-то колют. Я окончательно понимаю, что намерение вышвырнуть меня из больницы у них железное, а потому принимаю решение - домой. С Богом. Прописанные мне наркотики уже у Лешки - сбегал в аптеку, пока я отлеживалась под послеоперационным кайфом - так что будем выкарабкиваться сами. Не вижу смысла тянуть. Это ничего не изменит.
        Снова подбитой тройкой тащимся на выход. Лешка подгоняет машину. Прокусывая до крови губу, втискиваюсь на заднее сидение. Выдавливаю:
        - Закрой окна.
        - Что? Что?? - оглядывается ничего не соображающий Медведь.
        - Окна закрой, бля-я-ядь!!!! - ору я, и вся незензурщина моего журналистского прошлого прорывается в этом отчаянном крике. Я не в силах противостоять кошмару, рвущему меня изнутри.
        - А-а-а-а-а!!! - кричу я, и у Лешки от моего крика дрожат руки. - Едь!! Едь отсюда!!!!! Быстрее!!! Домой!!!!!
        Задыхаясь от боли, кричу, и с вырывающимися из меня воплями уходят последние силы. Я больше не могу сопротивляться.
        Мне не становится легче. Ни на следующий день, ни к Лешкиному отъезду. Каждые четыре часа я пью прописанные мне наркотики, но они не помогают. Я просыпаюсь от боли и засыпаю с ней. Сквозь наркотический туман вижу Лешку - он пытается меня чем-то накормить. Я тоже пытаюсь. Я не могу. Идет только яблочное пюре. Ничего больше. Все остальное возвращается рвотой.
        Вечером воскресенья просыпаюсь от Лешкиного взгляда. Он сидит напротив меня в кресле и, кажется, плачет. Наверное, кажется. Лешка не может плакать. Плакать - это мое. Плакса в семье должен быть один. Измученно улыбаюсь.
        - Ты чего, Медведь?
        Лешка мотает головой - ничего, все в порядке - но я понимаю.
        - А мне получше, - говорю.
        - Правда?? - Лешка пересаживается с кресло ко мне, берет мою руку в свои лапы, целует.
        - Правда, - снова улыбаюсь я. - Лети спокойно. Все будет хорошо.
        - Да как же я полечу?? Как я тебя оставлю???
        - А чего? Продукты мне привезет Амира или Паоло. Ну, а лекцию во вторник можно и отменить. Напишу студентам, чтобы сделали самостоятельную работу. Это не проблема, поверь.
        - Белка, я не знаю, что делать. Не поехать - потерять работу. Поехать…
        - Леша, ну какой может быть выбор? Работу ты не можешь потерять - мы не можем себе это позволить. Ты помнишь, во что обошелся мой прошлый госпиталь. Что, если и на этот раз придется отдавать тысячи? Опять отдадим все, что есть… Едь, не волнуйся. Я обещаю - все будет хорошо. В конце концов, всегда можно вызвать «скорую».
        Засыпаю, чувствуя тепло Лешки - моя лапка еще долго в его руках. В эту ночь он так и не ложится. В три утра закрывает за собой дверь, в четыре садится на автобус, в шесть его самолет взлетает, а в девять по Лос-Анджелесу он уже на работе. Тяжелый день. Установка - дожить до вечера и продолжать верить.
        Эта же повестка дня и у меня. До пяти вечера я терплю. Потом, задыхаясь, произношу в телефонную трубку: «Такси. Сейчас. Как можно быстрее. В госпиталь».
        Скрюченная в погибель, держась за стену, выползаю из подъезда. В тапках и ночной рубашке. Сверху куртка - то, что валялось в коридоре. Мне все равно. Мне надо выжить. Я обещала. Дверца такси распахивается, и огромного размера черная Мэмми из «Унесенных ветром» бросается ко мне, чтобы помочь.
        - Что случилось, дорогая?
        - Операция. Осложнение, - выжимаю из себя, думая, как же влезть в это адское таксо-пространство.
        - Подожди, разложу сиденье, - останавливает меня моя случайная попутчица. Бережно поддерживая, помогает погрузиться внутрь.
        - Буду ехать медленно, - сообщает. - Чтобы не трясло.
        Я не издаю ни звука. Сама себе удивляюсь - как это возможно? Внутри все стонет, воет и кричит. Взывает о помощи и требует выжить. А снаружи я как будто умерла. Ни звука. Закушенная в кровь губа. Мэмми едет медленно, как обещала. Но то и дело поглядывает на меня: довезет ли этот странный груз?
        О том, почему люди вызывают такси вместо «скорой», в Америке вопросов не возникает. По крайней мере в нашем с Мэмми социальном кругу. Кто может позволить себе услуги медбратьев на колесах, если их - не дай Бог - не оплатит страховка? Позже я узнаю, что «скорая» мне, конечно же, полагалась. Но пока я уверена в том, что такси надежнее. Если выживу от боли, хоть не умру от тоски - о бесцельно потраченных тысячах.
        Отделение «скорой». Мэмми вываливается из машины и спешно перекатывается внутрь. Еще мгновение - два зеленых человечка с креслом, подбежав к такси, пытаются меня оттуда вынуть. «Кажется, у нее шок». Помутненное сознание искривляет фигуры людей, и они кажутся мне неземными уродцами. «Меня похитили инопланетяне», - фиксирует мозг, размягченная кашица которого уже реагирует на новую дозу наркотического дурмана.
        В сознание сквозь туман пробивается голос: «Здравствуйте, меня зовут Брайан…» Пытаюсь сфокусироваться. Снова вижу инопланетян. Зеленые существа что-то делают с моими руками. Понимаю: им нужна человеческая кровь… Отдергиваю руку. «Нет», - качаю головой и уплываю в межпланетное пространство. «Увеличьте дозу…» Снова зеленые силуэты. Но они больше не пьют мою кровь. Куда-то везут. Чем-то светят. О чем-то разговаривают друг с другом на непонятном мне языке. Мне очень хочется пить.
        - Пить! Дайте пить! - прошу я зелененьких человечков, и, на удивление, они оказываются добрее, чем я могла ожидать от пришельцев.
        - Как вы? - улыбается мне один из них. - Уже лучше? Как боль?
        - По десятибалльной шкале? - спрашиваю, припоминая уроки прошлых лечебниц. - Где-то на семь сейчас… Уже лучше… А было… Не знаю… Было совсем…
        Глаза наполняются слезами благодарности. Я понимаю, что спасена. Что это никакие не инопланетяне, а добрые медбратья той самой больницы, где мне удаляли пузырь. Только теперь все совсем не так. Теперь я не на общем конвейере по удалению бракованных частей тела. Теперь у меня частный случай. Эксклюзивный. Разлив желчи.
        О том, что желчь разлилась по моим внутренностям, мне рассказывает добрый доктор Брайан. Он присаживается на стульчик рядом с моей койкой и, похлопывая меня по руке, объясняет: нужно пережить ночь. Сейчас они ищут хирурга, который утром поставит мне клапан для нормализации желчного оттока. Утром мне предстоит еще одна операция.
        - Хорошо, что вы приехали. Еще бы чуть-чуть, и все было бы значительно хуже, - улыбаясь, произносит Брайан.
        - Хуже? Еще хуже? - слабо удивляюсь. - Пожалуйста, позвоните моему мужу… Скажите, что все хорошо. Только так, чтобы он поверил… Я обещала, что все будет хорошо… Растворяюсь в растворе, мирно покапывающем мне в вену.
        Сама я смогла позвонить Лешке только вечером следующего дня. Когда пришла в себя от наркоза после второй операции. Застаю его на пороге - собирается в аэропорт.
        - Алло! Алло! Белка, это ты?? Это ты, Белка??
        Я вижу, как пот скатывается с медвежачьей морды-лица. Ловлю себя на том, что улыбаюсь.
        - Я, я, вот только от наркоза оклемалась. Извини, не могла раньше. Просила врача…
        - Да-да, он позвонил. Сказал, что все в порядке, что ты под контролем, что будет операция. Слушай, давай потом поговорим. А то на самолет опоздаю!
        - Какой самолет? Куда? Ты что, билет уже взял?
        - Нет, не взял, в аэропорту возьму. Что-нибудь обязательно будет - сегодня же вторник.
        - Леша, подожди. Послушай… - Пытаюсь собраться с силами, чтобы убедить. - Подожди. Я не вижу смысла. Я в больнице. Мне здесь спокойно. Я под контролем. Какой смысл лететь? Меня все равно не будет дома…
        Кажется, Лешка об этом не подумал. Он вообще ни о чем не подумал. Он просто хочет ко мне. В трубке молчание. Лешка осмысливает услышанное.
        - Алло, Леш, ну послушай, - слабым, но твердым голосом возвращаю Лешку в разумное русло жития-бытия. - Какой смысл уезжать посреди недели? Ты что, сказал на работе, что не выйдешь?
        - Нет, решил, что завтра утром позвоню… Скажу, что заболел… Я не могу не быть рядом, Белка…
        Я понимаю Лешку. Я тоже хочу, чтобы он был рядом. Очень. Но нам нельзя идти на поводу у эмоций. Мы не можем себе этого позволить. Нам нужно выстоять. Продержаться. Нам нельзя потерять Лешкину работу. Слишком много на кону. Я молчу, и молчание мое красноречивее слов.
        - Мишутка, дорогой, - наконец произношу я, глотая слезы. - Ты можешь прилететь на выходные. А потом снова улететь. И работу сохранишь, и я как раз выпишусь. Идет?
        - Хорошо, договорились, - коротко отвечает Лешка, помолчав, и я чувствую, что сказала что-то не то. Как же все это осточертело! Как же мне хочется бесплатной советской медицины и гарантированного трудоустройства! Черт.

* * *

        Вторая операция прошла успешно, но есть нюанс. О нем сообщает хирург, навещая меня в палате на следующее утро.
        - У вас наблюдается стабильно аномальные показатели протромбинового индекса. В истории болезни написано, что была история тромбофлебита, связанного с травмой. Но, судя по вашим показателям, не в травме дело. Скорее всего, речь идет о хронической болезни. Я заказал генетический анализ крови - послезавтра он будет готов. Посмотрим.
        Слушаю и не понимаю. Хроническая болезнь крови? Что это может быть? Отгоняю от себя дурные мысли. Мне сейчас не до них. Нужно учиться вставать, ходить и садиться.
        Ходить в привязку с капельницей учат медсестры. О том, чтобы не ходить, речи не идет. Больше ходишь - быстрее выздоравливаешь. Такова больничная установка. А если уж здесь что-то установили, то не отступят. Лучше не сопротивляться - закон сохранения энергии.
        Уйти домой мне разрешают в пятницу утром. Я уже снова умею кушать и самостоятельно передвигаться по стене. Но меня не радует мое возвращение к жизни. Накануне пришли результаты кровяных проб - генетически унаследованная мутация. Повышенное тромбообразование. Пожизненная привязка к кроверазжиживающим препаратам. Беременность? Нет. Слишком велики риски…
        Из больничного окна видны горы. Лежа в постели, смотрю на закат. Нет мыслей, нет чувств, и нет желаний. Свет уходит за горы и наступает черная пустота. Зачем? Зачем нужно было страдать и так хотеть выжить? Ради чего? Кому нужна моя ученая степень? Кому нужна вся эта суета - Калифорния, работа? Какой смысл в этой пустой жизни? Телефон звонит, но я не беру трубку. Я не могу говорить. Я не хочу говорить. Я ничего не хочу. Вообще ничего. Даже плакать.

* * *

        - Леша, не приезжай. Мне нужно побыть одной. Я тебя очень прошу. Не приезжай. Умоляю.
        Я стою у окна, опершись на подоконник, а в стекло стучит унылый осенний дождь. Все очень уныло - и за окном, и в моей убитой душе.
        Апартамент погружается во тьму, и темнота давит: не жить. Вижу силуэт Смерти. Она стоит рядом, обернутая в черный капюшон. Завороженная, протягиваю руку. Вот оно, избавление от мук. Хорошо, что сегодня нет назойливых ангелов. Наверное, даже они понимают, как я устала. С такой усталостью не живут…
        Звонок в дверь. Не надо! Не надо звонить!! Стой! Не уходи!! Куда ты??? Федора распыляется в темном пространстве и становится огромной, как сама жизнь. «Жизнь - это смерть, а смерть - это жизнь…» Пораженная открытием, плетусь к двери. Да перестаньте же трезвонить!! Я не могу слышать этот звон!!! Он разрывает мне душу…
        Заглядываю в глазок. Беснующаяся толпа, жаждущая моей крови. Факелы. Огонь. Танцующие в огне люди. Понимаю. Смерть должна быть мучительной. Чтобы наверняка. Чтобы избавление было полным. Ну что ж, я готова! Зло и решительно распахиваю дверь. Нате! Разорвите меня!
        - Белка, Белка, очнись!! Белочка, ты слышишь?? Это я - твой Медведь. Ну, пожалуйста, посмотри на меня, Белка!
        Лешка держит меня в руках, отгораживая от Преисподней. Она отступает. Лешка, зачем?

* * *

        Завернувшись в пледы, сидим на балконе. Молчим. Прошел всего лишь месяц, а как все изменилось! Ни солнца, ни океана, ни радости встреч.
        - Белка, тебе нужно постараться ни о чем плохом не думать. Забыть обо всем. Я знаю, как тебе больно. Я знаю, как ты хотела ребенка…
        Меня дергает, как от удара тока, но я продолжаю молчать. Я знаю наперед все, что Лешка скажет. Я не ошибаюсь.
        - Ты знаешь, я сделаю все, что ты захочешь. Захочешь расстаться - я уйду. Только не сейчас, ладно? Тебе нужно выздороветь. Я просто буду рядом. Кто-то же должен готовить тебе еду? Забудь обо всем. Хорошо?
        Забыть обо всем… Как раз этого я и хочу, Мишка.
        - Белка, ты слышишь меня? Ты меня понимаешь? Ну, дай хоть какой-то знак!
        Поворачиваю глаза. С них текут слезы. Изваяние начинает оживать. Лешка становится на колени, берет мои руки в свои.
        - Белка, Белочка, дорогая, поверь - все пройдет. Я знаю, ты говоришь «уйди», потому что думаешь, что мне так будет лучше. Не будет. Мне никогда не будет лучше без тебя. Без тебя мне не нужны дети. Без тебя мне не нужно ничего. Белочка, мы никогда не расстанемся. Никогда. Понимаешь?
        Лешка держит мои руки в своих, и по нашим рукам текут слезы. Они уже не такие горькие, как раньше. Лешенька, дорогой, ты правда сможешь любить меня без детей? Мы правда всю жизнь будем вместе?

        Глава 15. От заката на закат

        Или мне кажется, или студенты рады видеть меня после недельной разлуки. Всего неделя, в сколько воды утекло! Возвращение с того света. Эдвард Херман и Ноам Хомский. Как работает пропаганда. Фильтры цензуры. Концентрация медийного капитала, госучреждения как источник информации, мобилизация страха с помощью риторики антикоммунизма. Вопросы?
        - А что, разве антикоммунизм в качестве фильтра цензуры еще актуален?
        - Спасибо, Карлос, за вопрос. А как ты думаешь? Актуален ли коммунизм и мобилизация страха, связанного с его угрозой?
        - Да ну какой может быть страх, если нет уже не то что коммунизма, но даже его призрака, который когда-то по Европе бродил?
        В классе смех.
        Карлос - классный клоун. Весельчак и балагур родом из латиноамериканского гетто. Стипендию на учебу заработал армейской службой. Бывал и в Афганистане, и в Ираке. От своих однокурсников - отпрысков благополучных семейств Калифорнии и Колорадо - отличается темнотой кожи, обильными наколками, и безудержной болтливостью. Я не возражаю против его классных выступлений. Хорошая возможность для остальных студентов хоть немножко соприкоснуться с реальностью общественного бытия.
        - Да, коммунизма нет, - веду я свою линию. - И тем не менее многие считают, что этот фильтр актуален. Мобилизация страха. С помощью чего мобилизуется страх сегодня, когда уже нет так называемой коммунистической угрозы, о которой вашим родителям так долго рассказывали политики и СМИ?
        - Ха, ясно с помощью чего! Террористы, диктаторы всякие…
        - А поконкретнее можно?
        - Да че там конкретнее? Вон Хусейна убили, Ирак разбомбили, а оружия не нашли. А кричали все: «Оружие массового поражения! Оружие массового поражения!»
        В классе опять хохот.
        - Кто кричал?
        - Да кто? Политики, медиа…
        - А зачем кричали?
        - Ну так чтобы страх этот мобилизовать, о котором эти… Хомский с Германом пишут.
        - Зачем?
        - Ясно зачем. Чтоб войну народ поддержал…
        - А зачем же нужно, чтобы народ поддерживал войну, если политики знают, что нет там никакого оружия?
        - А я почем знаю? Интересы у них там какие-то, говорят. Нефть, что ли… Только мне до этих интересов дела нет. Я рад, что из армии свалил. Поездил по белу свету, посмотрел на людей… Они, конечно, совсем другие, и жить бы я там не смог, но и мы им тоже не нравимся. Я думаю так: надо свои границы защищать, а не за чужие соваться.
        По мере того, как разогревается Карлос, смех в классе стихает.
        - А что это вы больше не смеетесь? - спрашиваю. - Кто-то согласен с Карлосом?
        Молчание и спрятанные глаза.
        - Что ты думаешь, Николас?
        Николас - антипод Карлоса. Родом из состоятельной калифорнийской семьи, на свет он смотрит не через иллюминатор каюты военного эсминца, а из окошка комфортабельного воздушного лайнера. Жизнь знает не по жизни и не по книгам. По журналу «Плейбой». Белокурый красавчик, мечта розовощеких девиц.
        - Мне трудно судить. Я не очень-то интересуюсь политикой. Скажу одно: если мой папа узнает, что мы здесь обсуждаем, он мне больше учиться не разрешит.
        Хохот. Папа у Ника смотрит исключительно телеканал FOX, который пропагандировал бомбежки Ирака яростнее других американских медиа. Все двенадцать плазм, развешанных в родительском доме Ника, показывают только новости FOX. Так рассказывает сам Николас.
        Обвожу взглядом класс. По смеху, улыбкам и понимающим кивкам вижу - не у одного Ника в доме FOX одновременно показывают все домашние кинотеатры. Качаю головой, но улыбаюсь. Когда я только начинала преподавать, Молли - старый опытный профессор - дала мне дельный совет: «Задача у хорошего педагога одна - не отбить у детей желание учиться». Лекции Молли были театральными представлениями - с розыгрышами, постановочными номерами, шумовыми и цветовыми эффектами. Я так далеко не захожу, но уровень смеха и хорошего настроения стараюсь поддерживать. Даже когда обсуждаем пропаганду в мире, где торжествует политический реализм.
        Первую неделю преподавать невыносимо тяжело. Тяжело выстаивать на ногах полтора часа классного времени, еще тяжелее таскать за собой в портфеле лэптоп. Помощник мне не положен, а просить студентов о помощи - себе во вред. Никогда не знаешь, кто потом напишет, что его эксплуатировали в личных целях. Береженого Бог бережет. Тащить самой больно, но гораздо надежнее.
        Я очень похудела. В принципе, мне это нравится - всегда хотела сбросить лишние десять килограмм. Но сильно осунулось лицо. Осунулось так, что на факультете меня не узнали. Увидев меня впервые после операционных мук, Мэри расплакалась. И даже угостила кофе. И все. Мэри - факультетский секретарь. Я рассчитывала хоть на какую-нибудь помощь. Нет. Никто мне ничего не предлагает. Никаких замен, никаких помощников, никаких развозок с лекций домой. Ничего. Америка - страна сильных людей. Выкарабкался - хорошо. Не смог - лузер.
        Хорошо, что есть Амира с ее алжирскими представлениями о жизни. В первую неделю, когда Лешка снова улетел, она неустанно снабжает меня продуктами и отказывается брать за них деньги. Амира невозможна - с ней не поспоришь. Особенно если дышишь через раз. И хорошо, что есть Паоло, подрядившийся возить меня в университет на своем стареньком «Форде». Правда, получается у него не всегда - иногда у нас совпадает лекционное время - поэтому часто пользуюсь автобусом. Удобно и выгодно - проезд по студенческому билету.
        Еще неделя, и я снова начинаю ходить в бассейн. Медленно, по-стариковски захожу в воду, расправляюсь, плыву… Как та Золотая Рыбка в фонтанном бассейне Беверли-Хиллз… Ах, Беверли-Хиллз… Мечты и грезы.
        Мечты, впрочем, вполне осуществимы. Лешке подняли зарплату, и в его студии уже заикнулись о возможности подавать документы на рабочую визу. Если получится, Лешка уже не будет зависеть от моего студенческого статуса, и я смогу перебраться к нему на океан. Такая у меня задумка - бродить по океану, писать свои собственные книги и никому не служить. Но выглядит это пока чудом. Даже если прошение о рабочей визе будет одобрено, раньше следующей осени Лешка об этом не узнает. Значит, нужно как-то дотянуть. Варианта два - отложить защиту либо найти работу преподавателя. Если преподавание оформить как практику, учебный статус продлят, и я смогу остаться в США на время работы.
        Первый вариант плох тем, что на него нужны деньги. Чтобы отложить защиту на полгода, мне нужно зарегистрироваться на следующий семестр, а это стоит несколько тысяч. Второй вариант хорош всем, кроме одного - работу найти дьявольски сложно. Вернее, найти легко. Сложно сделать так, чтобы тебя на нее взяли.
        Просматриваю варианты объявлений о вакансиях. По моей специальности их не так много, и практически все они относятся к началу следующего учебного года. Поиск профессорской работы для свежеиспеченного Ph.D. нелегкое и долгое дело. Основная масса объявлений выставляется в сентябре-октябре. В ноябре-декабре комиссии по поиску кандидатов на должность изучают присланные им документы и выбирают до десяти лучших. Потом интервью по телефону или скайпу. Затем трое финалистов приглашаются на кампус для знакомства, дополнительных интервью, презентаций и лекций. В результате остается один счастливчик, и его имя известно уже в январе-феврале. Лидера гонки извещают о победе, присылается письмо-предложение, дается время подумать. Если выбранный кандидат дает согласие, другим присылаются вежливые письма о том, что им желают всяческой удачи. Подписывается договор, и уже к марту подавляющее большинство университетов знает, кого они взяли на работу на сентябрь.
        Объявление на следующий семестр по моей специальности нахожу всего одно. Элитному колледжу гуманитарного направления на северо-востоке страны требуется профессор на весенний семестр. Работа начинается в январе, заканчивается в мае. Аппликационные документы стандартные: письмо о намерениях, транскрипт с оценками, отзывы студентов о прочитанных мною курсах, рекомендательные письма от трех профессоров.
        Отлично. То, что нужно. Пишу письмо, прикрепляю транскрипт и прошлогодние отзывы студентов. Они вполне лицеприятны - из шести возможных баллов я набрала 5.4 - неплохо для иностранца, обучающего американцев критическому взгляду на их внутреннюю жизнь. Транскрипт вообще идеален. Все профильные предметы по международным коммуникациям, демократической теории и критическому медиа-анализу на отлично. Как по мне, так я им очень даже подхожу. Особенно учитывая, что мало кто из перспективных докторов наук защищает диссертацию в декабре - основная масса выпускается в мае.
        «В общем, шансы у меня есть», - думаю я, и оказываюсь правой. Уже на следующей неделе получаю письмо о том, что моей кандидатурой заинтересовались и хотят провести телефонное интервью. В назначенное время раздается звонок. В режиме конференции меня интервьюирует человек десять - все живые и мертвые души факультета, в который я вожделею попасть. «Как бы вы преподавали этот курс? Какие еще курсы вам бы хотелось преподавать? О чем ваша диссертация? Какие дальнейшие исследовательские планы?» Запершись в кабинете Энтони, пытаюсь произвести впечатление на своих будущих коллег. Кажется, все отлично. Не сбилась ни на чем. Теперь как Бог даст. Я сделала все, что в моих силах.
        А сил у меня по-прежнему немного. Организм приспосабливается к новым условиям бытия - без накопителя желчи. Приспосабливается с боем. Спазмами давая понять, что замысел Господний был несколько иным. Подавляю внутренний протест с помощью агрессивных препаратов.
        Через три дня после интервью приходит письмо от секретаря - меня счастливы пригласить для интервью на кампус. Когда? Как можно быстрее. Возможно ли на этой неделе? На этой неделе?? Все мои внутренности скручиваются от одной мысли о необходимости немедленно куда-то лететь.
        - У меня лекция в четверг. Заканчивается в одиннадцать утра. Надо посмотреть рейсы.
        - Хорошо, пришлите мне расписание полетов, как только определитесь. Вас встретят в аэропорту. Только учтите - вам придется заплатить за билет самой, а мы потом компенсируем чеком. Годится?
        - Да, хорошо, - соглашаюсь я, радуясь, что есть кредитка. По рассказам ребят, которые уже искали работу, знаю, что мало какие университеты и колледжи в наши дни выкупают билеты сразу.
        Захожу на билетный сайт. Что?? Полторы тысячи самый дешевый?? Невероятно… Впрочем, что тут невероятного? До отлета остается всего два дня… Звоню секретарю. Спрашиваю, устроит ли их такая сумма, или, может, перенести интервью на несколько дней? Устроит. Главное - привезти все квитанции и чеки. Оплатят все: и такси, и питание в дороге. Ну, и прекрасно.
        Вечером сообщаю Лешке, что в четверг лечу. Медведь бледнеет.
        - Как?? Ты еще еле ходишь!!
        - А что делать? - изображая героику, пожимаю плечами я. - Нам же нужно продержаться до твоей рабочей визы? Разве есть варианты?
        Других вариантов действительно нет. Хорошо, что пригласили. Но раз уж приходится лететь, то хотелось бы, чтобы все получилось… Об этом пока боимся думать. Мечтать о новых рубежах будем по мере освоения плацдармов. Вижу себя на болоте, прыгающей с кочки на кочку. Оступишься - засосет. Отгоняю дурные мысли…
        Три часа полета пролетают незаметно - распахнув лэптоп, готовлю слайды. Лекцию для студентов и презентацию для профессоров. Закрыв глаза, репетирую сопроводительные речи. Чем ближе подлетаем к Нью-Йорку, тем сильнее нервничаю. Спазмы. Спасаюсь очередной таблеткой и заготовленными орешками. Проверено - помогают. Почему - не знаю. Этого мне никто так и не смог объяснить. Ну, и ладно. Главное, чтобы во время презентаций не стало так же плохо, как случалось на лекциях - когда темнеет в глазах, и нужно переждать пару минут, пока все не вернется в норму. Мои студенты знают, что я сражаюсь с организмом за послеоперационный режим. Не хотелось бы все это объяснять при приеме на работу. Они-то, конечно, люди, но понятие «лузер» в англосаксонской культуре еще никто не отменял. Игра в рулетку. Вылетишь - не пожалеют.
        Тащусь по аэропорту. Спасибо дорожной сумке на колесах - дойду. Перед тем как появиться на публике, делаю передышку в туалете. Критически оглядываю себя. Круги под глазами, волосы немного растрепаны, но в целом сойдет. Глядя в зеркало, тренирую улыбку - без нее в Америке никуда. Получается. Ну, поехали.
        Выйдя за стеклянные двери, вижу табличку с моим именем. Табличку держит мужчина. Узнаю по фотографии с сайта. Дэвид. Антропология медиа.
        - Хай, Дэвид! Я тебя сразу узнала! - излучаю радость.
        - Хай! Добро пожаловать! Как долетела? - Дэвид тоже сияет.
        Неискушенному в американском академическом этикете может показаться, что Дэвид действительно счастлив меня видеть. Это, конечно, не так. К концу обучения в докторантуре я это прекрасно понимаю. И не возражаю. Лучше ничего не значащая улыбка, чем ничем неоправданная злость. Игру принимаю.
        - Все хорошо. Полет был прекрасным.
        - Ну, и чудесно. Едем в ресторан - там будут почти все наши.
        - Как мило!
        «Ресторан? Вот так? Сразу? С самолета? Не отдохнув?» Возмущение, идущее от кишок, наносит голове сокрушительный удар. Голова реагирует искорками в глазах, но снаружи этих искорок не видно. Только радость и распахнутая улыбка. Я смогу. Я сделаю это.
        До местечка, где расположен колледж, ехать часа полтора. В машине я немного расслабляюсь. Дэвид оказывается приятным собеседником. Рассказывает о своем исследовании в Австралии - о местном радио, которым пользуются аборигены. Интересно. Говорит, что если проложить прямую линию сквозь земной шар, то она соединит нас и то место, где он живет в Австралии. Кто бы мог подумать? Удивляюсь и смеюсь. Я благодарна Дэвиду. Благодаря его расслабляющей болтовне, в ресторан я вхожу нормальным человеком. Нормальным аппликантом на профессорскую должность - улыбчивой и готовой к общению.
        В этом суть ресторанной встречи. После перелета, смены часового и климатического поясов общаться на любые темы легко и непринужденно сможет не каждый. Тот, кто не сможет - кандидат на отсев. Проверяется умение себя вести в стрессовой обстановке, которая, в общем, есть повседневной для академической среды. Когда плохо себя контролируешь, легко выдать реальные чувства. Я боюсь выдать только одно, но важное чувство - я ненавижу идею этого ужина и того, кто ее придумал.
        Разговор ни о чем и обо всем. Обсуждение документального фильма какой-то альтернативной компании, свежей статьи в Нью-Йорк Таймс о будущем печатных СМИ, только что вышедшей книги известного медиа-философа… Я не смотрела фильм и не читала книгу. Но я читала другие вещи этого автора и смотрела другие документальные фильмы этой компании. Я могу поддержать разговор. Я его поддерживаю. Я умею общаться. Но Боже, когда же этому общению придет конец?
        Ночую в старинном викторианском строении. Гостиный дом, принадлежащий колледжу. Колледж не бедный и не дешевый. Стоимость обучения - пятьдесят четыре тысячи в год. Подавляющее большинство студентов из состоятельных семей - оплачивают учебу сами, без стипендий. Завтра мне предстоит с ними встреча. Нужно спать. Звонить Лешке и спать.
        - Белка вызывает Медведя!
        - Ну, наконец-то! Слава Богу! - Лешка явно за меня дрейфит. - Как ты?
        - Да ты знаешь, тьфу-тьфу, неплохо. На удивление. Даже боюсь сглазить. В полете было не очень, и как только приземлились, тоже нехорошо, а потом, на встрече, как ни странно, уже не хватало.
        - На встрече? На какой встрече??
        - Да, дорогой, встреча в ресторане со всем факультетом сразу.
        - О Господи! Что ж они не предупредили-то?
        - Да ладно… Может, и хорошо, что не предупредили… Меньше нервничала…
        - Ну, и как? Как встреча?
        - Да вроде ничего. Я, конечно, ненавидела каждую минутку, проведенную там… Устала очень. Нужно хорошо выспаться. Завтра в бой.
        - Ой… - Лешка вздыхает. - Если бы я только мог пройти это все вместо тебя! Ты - героическая белка. Я горжусь тобой!
        Лешка мотает головой, как бы не веря в то, что я это действительно сделала, и я вижу - он таки да, гордится.
        - Да подожди ты, - смеюсь. - Ничего я еще не сделала. Еще будет завтрашний день.
        - Спи, дорогая. Пусть тебе приснится океан и я.
        - Пусть, - легко соглашаюсь.
        Даю отбой и тут же отключаюсь. Мне действительно снится океан. Но почему-то без Лешки. Я бесстрашно лечу под парусом навстречу солнцу. Но где же Медведь? Его нет рядом…
        Ровно в восемь утра, как договорено, за мной заезжает Дженнифер. Декан факультета. Преподает критический анализ стратегических коммуникаций. Я прочитала содержание курса перед прилетом - мы могли бы найти общий язык.
        - Привет!
        - Привет!
        - Как спалось?
        - Чудесно! Просто чудесно! Какой красивый особняк!
        Конечно, я не рассказываю Дженнифер о том, что мой желудок подбросил меня с постели на рассвете, и что вот уже часа три как я пытаюсь избавиться от спазмов. В Америке не принято рассказывать о своих проблемах. Кому они нужны? Никакого негатива. Улыбка, напор, уверенность, шарм, успех. Вперед, белка! Только вперед!
        После завтрака в милой кофейне с домашней выпечкой Дженнифер отвозит меня на смотрины к провосту - так называется их ректор. Готовлю очередную улыбку. Однако навстречу мне выходит могучий дедуган без намека на желание играть в светские игры. Пожимание руки, приглашение сесть в кресло. Садится напротив и, не медля, приступает к допросу.
        - Итак, вы защищаетесь через неделю. О чем диссертация?
        - Мифология Просвещения, альтернативная современность, агностическая демократия…
        - Вот как? - провост поднимает седые брови. - Мифология Просвещения? Франкфуртская школа? Как именно вы используете их идеи? Что имеется в виду?
        - Имеется в виду то, что дискурс неминуемого прогресса, лежащий в основе многих просвещенческих теорий, - не что иное, как мифологическая, но в то же время и идеологическая конструкция. Под прикрытием этого якобы прогрессивного дискурса осуществлялись и осуществляются все колониальные и неоколониальные проекты.
        - То есть ваша диссертация о дискурсе колониализма и неоколониализма?
        - Да, но не только. Просто эта тема была хорошо разработана именно постколониальными исследователями. Но вера в неминуемый прогресс лежит и в основе любого проекта по модернизации и демократизации не-западных обществ.
        - Вы считаете, что эти проекты не имеют права на жизнь?
        - Я не ставлю вопрос таким образом. Для меня проблема в другом. Обратите внимание на словосочетание «вера в прогресс». Именно вера, а не рациональные умозаключения, лежит в основе многих модернизационных предприятий. В то время как Просвещение задумывалось как борьба с верой в чудеса. В основе просвещенческих доктрин лежит убежденность в том, что человек - существо разумное. Он должен не верить, а думать и принимать рациональные решения. Этого-то как раз часто и нет. Есть слепая вера в то, что достаточно вступить, например, в Европейский Союз, и наступит процветание и демократический рай.
        - Это вы события в Киеве имеете в виду? Евромайдан?
        Удивительно. Не успел Евромайдан собраться, а прогрессивное человечество на другом конце океана уже в курсе событий. Хорошо, что утром успела пробежаться глазами по новостям - теперь я тоже в курсе.
        - Да, я именно это и имею в виду.
        - Так что, по-вашему, демократический рай от подписания соглашения Украины с Евросоюзом не наступит? - провост улыбается впервые.
        - Нет.
        - Почему вы так уверены в этом?
        - Прежде всего, потому что либерализм и демократия - это продукты долгого развития именно западного общества. Это и Реформация, и формирование буржуазии как политического класса и осознание ею своих интересов, и философия Просвещения, и тот же колониализм. Это долгий процесс формирования публичной сферы и выработки демократических механизмов по управлению государством. Это непрекращающаяся рефлексия и рождение определенной политической культуры, цементирующей общество. Все эти метаморфозы заняли около трех столетий. Но это даже не вопрос времени. Это вопрос ингредиентов - истории и культуры. Нельзя сварить то же самое блюдо, пользуясь другими продуктами. Нельзя достичь одной и той же модели современности, имея другую историю и другую культуру. Нужно придумывать что-то свое. Анализировать, учиться, думать, быть открытым к другим мнениям. Что-то заимствовать, что-то отвергать, быть в постоянной рефлексии. Когда же мы говорим о том, что нам нужно просто идти на Запад и строить демократию по западному образцу, мы закрываем дискурс и делаем его мертвым. Результат всегда будет один и тот же -
нереализованные планы и разрушенные мечты. А чтобы разрушения не было заметно, будут глушить недовольные голоса. Преследовать еретиков, подрывающим веру. То есть будет происходить возврат туда, откуда пришли - к тоталитаризму и нетерпимости. Но податься тоталитаризм будет уже под другим соусом - якобы демократии. Негативная диалектика, как писали об этом Адорно и Хоркхаймер.
        Провост слушает меня, не перебивая. Думает. Наконец, произносит:
        - То есть выхода нет? Да здравствует тоталитаризм?
        - Нет. Конечно, не «да здравствует». Но для того, чтобы это «не да здравствует» состоялось, не нужно питаться иллюзиями и верить в мифы. Их нужно деконструировать. Нужно думать. Понимать общественные процессы. Нужны грамотные, образованные элиты. Образованные в философском и социологическом - не прикладном - смысле. Они должны понимать, что общество - это не табула раса. История и культура имеют значение. Одни и те же понятия - справедливость, равенство, братство - могут интерпретироваться совершенно по-разному в разных общественных контекстах.
        Выхожу из кабинета и понимаю, что полчаса, проведенные там, у меня не было желудка. Теперь он снова со мной. Дает о себе знать острой болью. Я бледнею, и Дженнифер видит мою конвульсию.
        - Что-то не так?
        - Да нет, все в порядке, - улыбаюсь. - Просто душно немножко было в кабинете. Провост сказал, что придет послушать мою лекцию.
        - Да-а?
        Кажется, Дженнифер удивлена.
        Перед лекцией мне дают время на подготовку, и я использую его, чтобы прийти в себя. Глотаю таблетки. Жую орешки. Пью воду. Господи, дай мне сил выдержать!
        Все проходит гладко. Рассказываю о медиа фреймировании и его воздействии на восприятие аудиторий. Показываю слайды с классической работой Роберта Энтмана. Анализ того, как американские медиа совершенно по-разному конструировали два абсолютно идентичных случая. И советский военный самолет, и американский военный корабль сбили пассажирские лайнеры по ошибке. Однако в первом случае в медийном освещении превалировали слова «агрессия» и «атака»: во втором не было никакой агрессивной атаки, а была просто «трагическая ошибка». В завершение лекции даю документальное видео о том, как с помощью такого фреймирования формировалось общественное мнение, поддерживающее холодную войну. Фильм снят американской альтернативной кампанией, озвучивает голливудский актер Шон Пэн. «Война делается легко».
        Посреди лекции провост уходит, и мне кажется, что это плохой знак. Наверное, он реакционер и не любит фильмы, критикующие внешнюю политику США. Хотя как в таком случае он возглавляет элитный колледж, воспитывающий те самые критически мыслящие элиты, о которых мы с ним говорили? Ладно, посмотрим. Как будет, так будет. Я не могу врать ради того, чтобы понравиться. Не могу притворяться ради того, чтобы получить работу.
        В аэропорт меня отвозит Линда. Она исследует политически-экономические аспекты альтернативных - незаангажированных - медиа. То есть медиа, которые освещают те аспекты реальности, которые игнорируют корпоративные СМИ. Меня тоже интересует альтернативная публичная сфера. Рассказываю о том, что альтернативные медиа в бывшем СССР, критикуя местные власти, практически никогда не критикуют Запад и неолиберализм. Линда поражена. Какое разное понимание альтернативности! Расстаемся чуть ли не друзьями. Обнимаемся напоследок - еще одна ничего не значащая деталь. Легкое объятие с непременным похлопыванием по спине не означает пылкости чувств. Но и враждебности за этим жестом тоже нет. Мелочь, а хорошо.
        От заката на закат. В Нью-Йорке уже темнеет, а в Денвере еще день. К закату поспею. Хорошо! Хорошо, что все закончилось. Хорошо, что я выстояла. Хорошо, что желудок не подвел. Все хорошо. Теперь хорошо бы получить хороший результат. Но его я узнаю не раньше, чем через пару недель. Есть еще другие кандидаты. Что-то подсказывает, что все получится, но я стараюсь об этом не думать. Я сделала все, что смогла. Теперь как Бог даст. Самолет разгоняется. Закрываю глаза. «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Отрываемся от земли, летим. Спасибо, Господи! Расслабляюсь.

        Глава 16. Костры Майдана

        Предложение о работе мне сделали через неделю - 28 ноября. Сначала по телефону, затем официальным письмом. Подписываю. Отправляю обратно. Зарплата не Бог весть что, но не в нашей ситуации крутить носом. Уже пришел больничный счет - пятьдесят две тысячи. Пять тысяч - out of pocket - мне нужно заплатить самой. Почти бегу в международный отдел. Надо продлять учебный статус. Не вопрос - через три дня нужные бумаги будут готовы. Потрясающе. В философском смысле с Максом Вебером я согласна. Бюрократия - это железная клетка, где нет места человечности. Но какой же замечательной мне сейчас кажется эта их клеть!
        Защита диссертации назначена на 30 ноября, четверг. Свести профессоров в одну компанию непросто. Все заняты запредельно. Презентации и лекции расписаны на месяцы вперед. Частные встречи тоже. Нужно найти время. Вклиниться. И чтобы время это совпало у всех. Кажется, невозможно, но можно. Заводится специальная электронная страничка, рассылается пароль доступа с просьбой промаркировать все возможные временные промежутки. К концу недели картина ясна - из всего ноября профессоры смогли определиться только с двумя свободными часами, в течение которых все они могли бы собраться вместе.
        Через секретаря бронирую комнату, вместе с Амирой закупаю еду-питье. От присутствия на защите моя заводная подружка воздерживается - чтобы лишний раз не встречаться с «этими белыми свиньями». Но обещает обязательно прийти на празднование в местный бар по окончании действа. Туда же приглашены и другие студенты докторантуры моего курса. Всего пять человек. Все они изъявили желание прийти на мою защиту - послушать и посмотреть. Каждому из них все это еще предстоит в мае - я защищаюсь первой.
        Утром 30 ноября - перед самой защитой - празднование в баре отменяю. После прочитанных утром новостей. Не могу поверить, что все это происходит в Украине… Разгонять дубинками… Догонять, чтобы свалить с ног… Чтобы бить… Чтобы наслаждаться бессилием жертв… Спасение за стенами монастыря… Факела… Средневековье…
        Созваниваюсь с Лешкой. Он тоже в шоке. Молчим.
        - Это кошмар, - только и могу произнести я. - Дальше все пойдет как по нотам.
        - Что ты имеешь в виду? - напрягается Медведь.
        - Я имею в виду то, что будет протест и будет нагнетание. Революция свободы. Героический прорыв. На Запад. Вопреки желанию огромного количества людей.
        - Белка, прекрати, - голос Медведя как никогда жесткий. - О чем ты думаешь? О каком прорыве? Избили мирных людей. Студентов. Детей совсем. А ты о прорыве. Какое это сейчас имеет значение?
        - Большое. Очень большое имеет значение, - завожусь я. - Если бы этого избиения не было, то его нужно было придумать. Тем, кому так нужно подписать соглашение с Европой и свергнуть тирана, чтобы самим заполучить власть.
        - Что ты хочешь сказать? Что это чей-то расчет на возмущение людей?
        - Конечно, расчет. Ты разве не знаешь, что в политике все состоит из расчета?
        - Ну, и кто это рассчитал?
        - Ну, откуда же я знаю, кто? Тот, кому плевать и на несчастных студентов, и на тех, кто не хочет терять связи с Россией из-за союза с Европой.
        - Белка, о чем ты говоришь?? Это здесь, в США, могут рассчитывать. А там для того, чтобы кого-то избить, никаких расчетов делать не нужно. Мало ли в милиции людей бьют?
        - В милиции - да. Но чтобы вот так показательно, на площади… Увидишь - будет очень большая заваруха. Очень большая.
        - Да не будет ничего! Разгонят всех к чертовой матери - на этом все и закончится. Да здравствует диктатура.
        - Я думаю, ты ошибаешься, Леша. Но не буду спорить. Поживем - увидим.
        С гулом Евромайдана в голове ухожу защищаться.
        - Почему для анализа структуры мифов неолиберализма вы выбрали методологию Роланда Барта? Не кажется ли вам, что дискурсный анализ Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф был бы более уместен? Ведь, насколько я понимаю, по этой методологии, закрытие дискурса - это и есть структура образования мифа?
        Это Тина. Яростный критик неолиберализма и подруга Энтони. Ко мне Тина относится с подозрением. Во-первых, дружба с Амирой. Во-вторых, конфронтация с Энтони. В-третьих, в неформальном общении с Тиной я не раз ставила под сомнение искренность ее анти-неолиберальной борьбы. При всем ее антикапиталистическом пафосе во время публичных лекций Тина прекрасно уживается с мужем - биржевым спекулянтом - и за пределами университета ведет вполне комфортную буржуазную жизнь, которую в классе так яростно критикует…
        - Почему, анализируя социально-политическое поле постсоветского пространства, вы используете постколониальные исследования? Почему вы считаете, что идеи Франца Фанона, писавшего об Алжире, и Джеймса Фергюсона, исследовавшего Замбию, актуальны для изучения режимов правды внутри бывшего СССР?
        Это Томас. В отличие от Энтони и Тины, он не марксист. Лозунги борьбы с неолиберализмом его не заводят. В этом смысле Томас, на мой взгляд, честней многих университетских борцов за всемирное счастье. До пенсии ему осталось недолго, и он честно признается: хочет провести ее не в битвах за Бастилию, а на уютном ранчо в колорадских горах. Под тихую классическую музыку и чириканье птиц. По моим наблюдениям, большинство критических профессоров хотят того же. Просто не могут себе в этом признаться.
        - Насколько я знаю, Эдвард Саид не был марксистом и делал акцент не на политико-экономическом анализе, а на исследовании дискурса в стиле Мишеля Фуко. С Джеймсом Фергюсоном ситуация противоположная - у него материалистический анализ социальных трансформаций. Насколько оправдано совмещение этих двух подходов для анализа вашей темы?
        Это уже Энтони. Вопрос ритуальный, поскольку мы его не раз обсуждали во время предзащитных встреч. Отвечаю, не напрягаясь. Моя тема. Мне это легко.
        Наконец вопросы иссякают. «Молодежь» просят удалиться; «старики» остаются заседать. Оказавшись по другую сторону экзаменационной двери, сдуваюсь, как шарик. В голове гудит Майдан. Скорее бы остаться одной.
        Минут через десять дверь отворяется, нас приглашают зайти. Энтони зачитывает решение профессорского коллектива. Единогласно «за». Советуют издавать диссертацию книгой. Поздравляют. Жмут руки. Улыбаются. Радуются… Невероятно. После всех моих ссор с Энтони. После бесконечных споров с Тиной. После того, как моя подружка Амира «настучала» на Томаса в департамент надзора за общественной моралью, обвинив его в сексуальных интригах. После всего этого эти «белые свиньи», эти «мерзкие англосаксы» радуются моей защите и предлагают консультационные услуги по изданию книги! Мои ресницы намокают. Эх, Амира, Амира. Я люблю тебя, Амира. Но напрасно ты так. Жизнь - это все-таки не черно-белая кино.
        Ночью мне снится Майдан. Костры и котлы. Викинги в шлемах орков. Флаг Украины, разодранный на две полосы - голубую и желтую. Викинги бросают полосы в котел. Перемешивают, желая получить звезды. Желтые звезды на голубом. Звезды никак не выходят. Выходит месиво - пропитанная грязью кровь. Она заливает собою и синее небо, и колосящиеся поля. Майдановский котел превращается в воронку, засасывающую в себя многоцветие жизни. Грязно-алая воронка. Воронка смерти. Один цвет, одна нация, одна погибель. «Амира! Амира! Нужно сохранить краски!!!» - кричу я, срывая голос, но Амира не слышит меня. Из-под шапки с рогами виден ее хищный оскал. «Остановись, Амира! Остановись! Не убивай! Не убивай!!» Просыпаюсь от собственного крика. Опершись на спинку кровати, смотрю в звездную ночь. Господи, дай нам всем сил пережить и это…

* * *

        11 декабря на торжественную церемонию посвящения в доктора наук прилетает Лешка. Первая встреча после моей операционной эпопеи. Прямиком из аэропорта он успевает как раз к началу. Я в черном балахоне, на голове у меня симпатичный берет с золотистой кисточкой. Мне нравится этот наряд. Нравится церемония. Нравятся оркестр, университетские знамена и профессора, выстроенные в торжественный ряд. Удивляюсь собственным эмоциям - я не любитель торжеств. Но это другое. Перед глазами проносятся болезни и больницы, Лас-Вегас и Лешкина гора, Олег Нестерович и Настя… Какая долгая дорога… К знаменам, к победному маршу, к гордому Лешке - мужу ученой супруги - с цветами в руках! Стоя на сцене, ищу его глазами. Вот он, мой дорогой Мишутка. Мой самый преданный друг. «Спасибо тебе, Лешка. Ничего не было бы возможно без твоей любви». Так я написала на первой странице своей диссертации. Улыбаюсь со сцены. Мишутка расплывается улыбкой в ответ. Мы одни в этом огромном зале, наполненном знаменами и торжественным маршем побед. Это наши знамена, наша виктория. Все поровну, все на двоих. «В горе и в радости, в богатстве и в
бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас».
        Вечером после инаугурации, держась за руки, гуляем по Болдеру. Последний вечер в Колорадо.
        - Ты помнишь, как мы мечтали о том, чтобы в этом ресторане покушать?
        - А что, уже не мечтаем?
        Смеемся. Ресторан дорогой, итальянский - с белыми скатертями. Даже если бы были лишние деньги, мы бы туда не пошли. Мы с Лешкой любим поуютнее - чтобы навязчивый белый передник с салфеточкой наперевес не портил влюбленную атмосферу.
        А вот наш местный ликерс-стор. Некоторые студенты бывают здесь чаще, чем в библиотеке. Особенно людно в пятницу вечером. Студенческий поток в несколько шеренг. Отметилась здесь как-то и я. В одну из своих одиноких вечерних прогулок во время Лешкиной работы на горе почувствовала, что замерзла. Заскочила ухватить пятьдесят грамм, чтобы проглоченного тепла хватило добежать до дому. В самом ликерс-сторе пить, конечно же, запрещено. Как, впрочем, запрещено пить и на улице. Расчет был на то, что уже стемнело, и никто не увидит, как я быстренько заглотну горящую жидкость в свои еще не пострадавшие от операции внутренности. Перейди на другую сторону улицы, я осторожно отвинтила крышечку миниатюрного сосуда и осторожно влила его содержимое в свое промерзшее горло. Не успев проглотить, увидела, как из ликерс-стора через дорогу ко мне бросился человек. Оглянулась. Никого. Я, он и темнота, обволакивающая нас морозным туманом.
        - Что это, по-вашему, вы тут делаете?? - загремел на меня охранник.
        - Ой, простите… - улыбнулась ему я. - Просто замерзла очень. Нужно было согреться.
        - Вы что, не понимаете, что везде работают камеры?
        - Где?? - оглянулась я. - И на улицах тоже??
        Охранник молчит, свирепо на меня пялясь. Видно, как вздымается его грудь и раздуваются ноздри - возбужденный чувством собственной значимости, он дышит не по-человечески часто. «Маньяк», - диагностирую я, но на всякий случай еще раз изображаю улыбку.
        - Прошу прощения. Была неправа. Больше не повторится.
        Кажется, охранник разочарован. Эх, ему бы Амиру! Вот бы была схватка между двумя борцами, каждый из которых убежден в собственной правде! Но я не Амира. Изображая добродушие, провожаю взглядом странного стража трезвости из царства алкоголя. Фух, пронесло. А ведь мог бы вызвать полицию! Потом бы читала о себе в студенческой прессе…
        Лешка про эту историю знает. Качает головой. Ему даже представить страшно заметку в местной газетенке. «Без году недели доктор наук замечена пьющей в общественном месте. Какой неприглядный урок для учеников! Лишить ее всех званий и регалий!» Жутко такое представить и мне…
        - Леш, а помнишь мою самую любимую новость из местной газетенки?
        - Про то, как колорадская бабушка на горном ранчо побила медведя кабачком?
        - А, да, это тоже было круто. Но я имею в виду ночные танцы в пиццерии! Помнишь? Пекарь развлекал официанток тем, что плясал для них голым, засунув за крайнюю плоть кусочки солями!
        Я хихикаю; Лешка кривится.
        - Фу, мерзость. Не напоминай. Что, если бы мы съели эту пиццу??
        - А ты думаешь, мы никогда ничего подобного не ели?? Столько психов вокруг!
        Лешка останавливает меня, разворачивает к себе, закрывает мой рот своей медвежьей лапищей. Он не хочет о психах. Он хочет о нас. Я не против. Мы целуемся посреди болдерского тротуара. Бегущие по своим делам люди ловко нас оббегают, стараясь не зацепить. Протянув руку за Лешкину спину, я нарушаю возвышенную напряженность момента и щипаю его за задницу. Не успевает Лешка отреагировать, как мы тут же слышим: «Я видела это! Видела!!» Огибая нас, по заснеженной клумбе, прокладывает себе путь велосипедистка - разбитная бабуля лет за сто. Одна варежка на руле веломашины, другая вскинута в приветственном: «Go! Go!» Мы с Лешкой хохочем и тоже машем руками. Мы любим тебя, Болдер. Любим вас, болдерчане. Мы будем по вам скучать…

* * *

        Утро 12 декабря начинается с совсем других картинок, сантиментов и новостей. Смотрим BBC. Попытка «Беркута» очистить центр Киева от баррикад. Милиция оттесняет митингующих со стороны Михайловской, Институтской, Европейской площади… Какие родные названия… Какие неузнаваемые картинки… Штурм городской администрации… Вода в двенадцатиградусный мороз… Отступление - наступление…
        - Война… - произношу я, не отрываясь от лэптопа с новостями BBC во весь экран.
        - Белка, какая война?? Прекрати нагнетать! - Лешка вскакивает с постели, пытаясь на ходу запрыгнуть в носок.
        - А что это, если не война, Леша? Одни украинцы против других… Конечно, это еще не война, но это ее начало.
        - Какое начало? О чем ты? Одни украинцы против других? А может, Украина против зарвавшейся банды?? - Лешка взвивается, как кобра, которой наступили на хвост.
        - Леша, это очень опасно - называть тех, кто поддерживает Майдан, Украиной. Украина большая и разная. В ней есть много людей, у которых разные взгляды. А ты делаешь вид, что их нет…
        - Ты хочешь сказать, то в Украине есть много простых людей, любящих Януковича???
        Лешка шипит змеей, готовый к броску. Глаза его стреляют коктейлями Молотова, и я стараюсь быть осторожной - чтобы не загореться от летящих в меня снарядов.
        - Нет, я сомневаюсь, что Януковича и его окружение любят многие простые люди. Но еще больше, чем Януковича, многие люди на Востоке не любят идею европейской интеграции. По одной простой причине - ухудшение отношений с Россией. Ты знаешь, сколько предприятий в одном только Харькове работает на российский рынок? Что будет с людьми, если Россия закроет границу? Но дело не только в этом. Есть еще проблема языка. Почему люди должны говорить на неродном языке? Ради чего? Ради государства? Так ведь само по себе государство не может быть важнее людей. Функция государства в том, чтобы защищать интересы людей, в нем живущих. Всех людей - не только одну половину.
        - Белка, о чем ты?? При чем здесь язык?? Ты что, не умеешь говорить по-украински? Это что, для тебя проблема?
        - Я умею. И говорю, когда нужно. Как и по-английски. Но мой родной язык русский. Я вижу на нем сны, я на нем думаю, я на нем мечтаю. Язык - это ведь не просто набор символов. Это - возможность реализовать себя, свои таланты. На чужом языке реализовывать их значительно сложнее. Ты думаешь, я не предпочла бы писать свои научные статьи по-русски? Я вынуждена писать их по-английски, иначе я бы была вышвырнута из глобальных научных сетей. То, что мир так устроен, очень несправедливо. Это наследие колониализма и победы евроатлантизма в холодной войне. Но еще более несправедливо, когда мое родное государство запрещает мне реализовывать себя на родном языке. К тому же оно и себя этим существенно обедняет…
        - Да при чем здесь вообще все это?? Майдан не против русского языка. Он против Януковича и его банды.
        - Да, но «против Януковича» на языке Майдана означает и «за евроинтеграцию». А последнее означает и «против России», и «против русского языка». И это то, против чего Восток будет протестовать. Будет конфронтация. Будет война. Да она уже есть! Ты разве не слышишь, как называют тех, кто противится Майдану? Рабами, колорадами, быдлом.
        - Белка, ты прекрасно знаешь, что так называют не весь Восток, а тех, кто митингует за деньги.
        - Лешенька, даже тех, кого нанимают за деньги, не стоит называть быдлом. Это тоже «народ», как бы этого кому-то не хотелось. Видя в людей скотов, демократию не обустроишь. Демократия - это власть народа, разного народа - и образованного, и не очень. Представление людей быдлом - признак тоталитарного мышления. К тому же ты обманываешь сам себя. Называют не только тех, кого нанимают за деньги. Называют всех, кто не согласен с Майданом. Всех. Просто потому, что нашим зацикленным и ограниченным евроинтеграторам сложно представить - как может разумное существо любить Россию и не хотеть в Европу. Отсюда вывод - те, кто любят Россию и не хотят в Европу, - тупой скот, который не жалко и принести в жертву. Именно с такой риторики начинается любой геноцид. Для того чтобы уничтожить тутси в Руанде, понадобилось назвать их тараканами. Человеку трудно начать убивать, пока он не назовет свою жертву насекомым, животным, либо еще какой-нибудь дрянью, недостойной жить на белом свете.
        - Белка, ты бредишь?? Какой геноцид?? - Лешка срывается на крик. Первый крик. Первая бомба, разрыв которой по незнанию путаешь с летней грозой.
        - Нет, не брежу. Я говорю то, что знаю. В чем разбираюсь. Чему меня учили в университете и чему я учу студентов. Большие войны начинаются с маленьких слов. То, что сейчас происходит в Украине, - начало войны.
        - Белка, ты поражаешь меня…
        Лешка смотрит на меня так, как будто никогда не видел.
        - Ты согласна с тем, что Янукович - мерзавец?
        - Да, с этим я согласна.
        - Ты согласна, что Украина достойна лучшего?
        - Мы все достойны лучшего. Для человека нормально так думать.
        - Почему же ты тогда не за Майдан?
        - Потому что, Лешенька, я знаю, чем это закончится. Войной, экономическим коллапсом и большими человеческими жертвами.
        - Ну почему? Почему ты так уверена в своей правоте??
        - Потому что нельзя одну часть народа считать рабами и быдлом и при этом обустраивать демократию. Это нонсенс. Шизофрения. Нельзя кричать, что мы идем в Европу, но при этом рисовать у людей на лбу «раб» и ставить на колени. Это Европа тридцать третьего года. Туда мы и идем. Ты это поддерживаешь, Леша?
        Я лежу в постели, и мне очень больно. Мне больно, что мой дорогой Мишутка меня совсем не понимает. Еще больнее от того, что он не чувствует боль людей, униженных и оскорбленных Майданом. Это мои люди. Мой народ. Мой Восток. Моя Украина. Украина моей бабушки и моего дяди. У меня нет другой Украины. Я не могу это предать. Я не могу быть с Майданом. Я не могу быть с Лешкой. Мои глаза наполняются слезами, и Лешка тут же сбавляет тон.
        - Белочка, - садится он рядом со мной на кровать и, поглаживая мою лапку, увещевает: - Ты все преувеличиваешь. Ну, кто-то что-то делает не совсем правильно. Это пройдет. Так, наверное, всегда бывает во время революций. Все будет хорошо - вот увидишь.
        Лешка наклоняется и целует меня. Впервые я не растворяюсь от его поцелуя. Я думаю, и на душе моей горько от этих дум. «Какой же ты добрый и наивный, Лешка. Как горько тебе будет, когда развеется эта наивность. Как горько будет нам всем…»

* * *

        Новый год встречаем в пригороде Лос-Анджелеса - прибрежном городке Хермосе. Лешка сделал нам царский подарок. Переехал из комнаты в отдельный апартамент. Только он и я - никаких соседей. И все это на четвертой улице от океана. Если не сидеть, а стоять, то с нашей террасы видна водная гладь. Да, террасы! У нас теперь есть терраса! На ней традиционный для американцев гриль, два пластмассовых кресла, два лежака. И - главное!! - есть небольшой котел, где можно жечь поленья!! Всей этой утвари уже много лет. Окна в комнате не открываются вообще; окно в кухню, наоборот, закрыть невозможно. Ну, и кого это способно огорчить? Кого угодно, только не нас с Лешкой. Четыре улицы до океана! Запах его так силен, что проснуться утром трудно - действует как усыпляющий наркотик. Встать с постели тоже тяжело - в комнате по-океанскому влажный зимний холод. Утром стены нашего жилища покрыты крупной росой, и только пару часов газового обогрева дают температуру, пригодную для расслабленной жизни. Тысяча сто в месяц. За эти деньги в отдаленных районах можно снять вполне приличное жилье. Но кому нужно что-то пусть даже
трижды приличное вдали от океана? Точно не мне. Лешка знает это. Ожидает реакции. Немного трусит - а вдруг все-таки не то??
        Я отказываюсь верить… Это… наше?? Мы здесь сможем жить?? И даже курить на террасе?? Невероятно. В Америке уже не курят практически нигде. Да и я, в общем, уже давно не курю. Но если с бутылочкой хорошего вина - а в Калифорнии они все неплохие - да еще рядом с горящим поленом… Оглядываюсь на Лешку. Он стоит с чемоданами позади меня, ожидая реакции.
        - Ты мой герой, Лешка… - расчувствовавшись, произношу я. - Костер… Терраса… Океан… Ты сделал это! Боже, как я люблю тебя, Лешка!
        Я вижу, как счастлив Мишутка моим счастьем, как горд он тем, что подарил мне его. Я прижимаюсь к Медведю, обнимая. Отстраняюсь, пораженная мыслью:
        - Лешка, ты только представь… Ведь если бы не ты, мы никогда бы не увидели Калифорнии. Никогда, понимаешь??
        Смотрю на Лешку не мигая.
        - Ну, почему никогда? - тупит взор голливудский скромняга. Его довольство собой в этот момент приобретает космические размеры. - Приехали бы как туристы…
        - Тур-ристы??? Мы - ту-ур-ри-и-и-с-стты-ы-ы???? Обзор достопримечательностей??? Покупка сувениров??? Хождение за экскурсоводом гуськом???? Нет, дорогой! Мы - не туристы!!! Мы - аборигены, живущие в хижине у океанской лагуны и добывающие огонь из камня!!! Мы - неандертальцы!!! Дикие и страстные!!! Не испорченные прогрессом!!!!! Сейчас я тебе покажу!!!
        Набрасываюсь на Лешку, душа его в поцелуях.
        Лешка падает на застеленную к моему приезду постель, занимающую большую часть комнатного пространства. Я прыгаю на него сверху. Я - счастливая дикарка, дождавшаяся своего охотника в холодной пещере у еле тлеющего огня! Сейчас мы разведем костер пожарче и будем жевать хобот экологически чистого мамонта. «Наши зубы остры, не погаснут костры - эту ночь мы вдвоем проведем…» Хорошо, что нет питекантропов-соседей. Лешка, ну хорошо же!!!!!

* * *

        По набережной Хермосы могу бродить часами. Мне нравится заглядывать в огромные окна прибрежных домов. Они очень красивые. Особенно нравятся «испанцы» - черепичные крыши, беленые стены, деревянные перегородки, цветы. Как в Беверли-Хиллз: много-много цветов. За ними смотрят трудолюбивые южане - поливают, пересаживают, стригут. Как муравьи, они перемещаются туда-сюда с лопатами, ведрами и тележками. «Наверное, попасть на такую работу в богатый дом тоже непросто, - думаю я, рассматривая низкорослых трудяг. - Наверняка и здесь в ход идут рекомендации от тех, кто уже служит». Вот и все отличие от старых недобрых колониальных времен - рекомендательные письма. В остальном мало что изменилось. Белое и черное. Непересекающиеся миры.
        Вечерами, когда Лешка возвращается с работы, мы гуляем вместе. Ругаться по поводу Майдана постепенно входит в привычку. Спорить с Лешкой сложно. Как блоха, он спасается от моих хлопков, перепрыгивая с одного на другое, и это меня страшно злит. Говорю о том, что нельзя не считаться с теми, кто не хочет терять связи с Россией - рассказывает, что Янукович тоже ни с кем не считался. Да, согласна. Но ведь Майдан против Януковича? Тогда почему используется его метод? Ответ - революция без этого невозможна. Все хорошее будет потом. Когда? Когда поубиваете инакомыслящих граждан? Вы же памятники Ленину сносите. За что? За то, что он был вождем тоталитарного режима? Тогда почему делаете то же самое, что делали большевики - уничтожаете неугодных? Почему говорите о «врагах народа» от имени народа, о котором вы не имеете ни малейшего представления? Может, нужно было выслушать этот народ, а потом кричать, что Украина стремится в Европу? Что это, как не тоталитаризм - затыкание рта миллионам сограждан. Миллионам?? Лешка возмущен. Не может быть, чтобы миллионам. Наверняка противников евроинтеграции значительно
меньше. Я не спорю, а просто спрашиваю. Во-первых, почему не провести референдум? Во-вторых. Если даже окажется, что противников Евромайдана меньшинство, их разве можно убивать? Так ведь не убивает никто! Убивают, Леша, убивают. Пока только словами…
        Разговоры из пустого в порожнее. Лешка не слышит меня. Он не понимает, о чем я. Он не жил на Востоке. Он не учился тому, чему училась я. Я не могу переубедить его; он не может изменить меня. Оказывается, мы разные. В этом смысле мы типичные представители западного мира - того, что на умном языке зовется «сложным дифференцированным обществом». Обществом, в котором люди давно уже не находят общего языка. Что хорошо для радикальных феминисток, плохо для тех, кто отстаивает ценности патриархальной семьи; что хорошо для защитников животных, плохо для любителей вкусно закусить мясом; что хорошо для «зеленых», плохо для тех, кто привык к «цивилизационным» благам в виде ненужных предметов бытия. Западный мир научился управлять этой разностью взглядов. От демократии репрезентативной к демократии консенсусной и оттуда до демократии радикальной - принимающей конфликт разностей как неизбежный и необходимый. Как с этим конфликтом жить, не подавляя друг друга - центральная проблема западной политической мысли.
        Итак, открытие: мы с Лешкой разные. По логике Майдана, он должен написать у меня на лбу «раб» - я против протеста, который, прикрываясь демократической маской, на самом деле не есть ни демократичный, ни народный. По логике консенсусной демократии, мы с Лешкой должны суметь договориться. По логике демократии радикальной, мы договориться не можем. Но мы можем принять разность друг друга и с этим жить. Споря, но не убивая друг друга. При этом написание «раба» на лбу исключается. Исключается обзывание друг друга «быдлом». Исключаются «тараканы», «колорады» и прочие насекомые. Исключается возможность уничтожения друг друга. Признается, что разные люди мир могут видеть совершенно по-разному. Я думаю… Наверное, мы с Лешкой сможем. Сможем не сорваться, сможем остаться людьми. Мы сможем… Сможем ли?

        Глава 17. Туман

        В Нью-Йорк улетаю 5 января. До начала занятий неделя - нужно акклиматизироваться и войти в курс дела. Прощаясь с Лешкой в аэропорту, уже скучаю. До нашей следующей встречи полтора месяца. Лешка прилетит ко мне 21 февраля, в пятницу. Дату подгадали под оперу - хотим пойти в Метрополитен. Сердце замирает. Нью-Йорк, Метрополитен-опера и Лешка… Всего полтора месяца. Продержусь.
        Еще до моего приезда факультет помог мне найти жилье. Старинный (по американскому летоисчислению) дом в викторианском стиле. Хозяйка дома Элен - вдова лет за шестьдесят. Работает в центре для престарелых, содержать большой дом не хватает средств. Сдает комнаты. На момент моего приезда у нее живут студентка магистратуры биотехнологического колледжа Сара и финансовый консультант муниципалитета Джон. Студента живет постоянно, консультант приезжает раз в три дня.
        Ни с Элен, ни с другими жителями дома я практически не вижусь. Разве что на кухне, когда достаю йогурт и фрукты из холодильника. Это мой завтрак и мой ужин. Обедаю я в колледже - там хороший кафетерий, и мне, как преподавателю, полагаются скидки.
        Но и на кухне встретиться с кем-либо шансов немного. Джон там не появляется никогда, Сара изредка жарит гренки и яичницу с беконом. Элен, если и готовит что-то, то только салаты из овощей или кашу из ирландской овсянки. Элен - вегетарианка. Она помешана на здоровом образе жизни. Два раза в неделю посещает йогу, по утрам бегает, а по вечерам гуляет с огромным псом Бадди. Завела, когда умер муж - чтобы не бояться.
        Я понимаю Элен. Со всех сторон ее дом окружен огромным кустарником, и нет окон, которые бы хорошо пропускали свет. В комнатах царит полумрак. Тишина и полумрак. Что еще нужно для одинокой дамы, чтобы осознать кошмар одиночества?
        Не менее мрачная атмосфера вне дома. В этих северных краях мало солнца - это не пляжи Калифорния и не горы Колорадо. Редкий день выдается без дождя и тумана. Как на тех болотах, где гулял пес, приводящая в ужас жителей Баскервиль-холла. В местах, где я оказалась, не хватает только этой собаки. Все остальное - туман и страх того, что за ним, - на месте. Прокладывая вечерний путь с работы сквозь плотную бело-сизую пелену, пытаюсь понять: что здесь живут за люди? Их никогда не видно. Только дома. Красивые каменные дома без изгородей и растений. Чопорные, неприветливые и, кажется, злые.
        Уже на третий день моего пребывания здесь мое сердце начинает терзать тоска. Беспросветная и глухая - как туман, поймавший меня в холодные объятья. Новости из Украины не добавляют солнца. Столкновения, драки… «Народное вече». Народное. Народ, выдающий себя за народ, за счет исключения другого народа. Я - часть тех, кого зовут быдлом. Мой дядя Павлуша тоже колорадский «раб». Мне больно.
        Делюсь своей болью с Лешкой, но у него своя боль. Его возмущают только что принятые законы, ужесточающие режим собраний. Диктаторские законы, как их называют революционные СМИ.
        - Почему тебя это возмущает? Ты же хочешь революции? Так эти законы только приближают ее. Они будут консолидировать протест.
        - А тебя не возмущают?
        - Леша, ну будь же логичным! С первого дня вы кричите, что Янукович бандит. Так почему же вас возмущают его бандитские законы? Какие еще законы может принимать банда? Все идет по плану.
        - По какому еще плану?
        - Плану разрушения Украины, конечно.
        - Белка, прекрати!
        Снова крик. И еще. Выстрел за выстрелом. Кажется, мы начинаем привыкать к перестрелке. Но почему же мне так невыносимо тяжело?
        К началу занятий у меня отчетливо выраженная депрессия. Субботним вечером я запираюсь в комнате и пью. Я не могу видеть Лешку трезвыми глазами. Мне нужно верить в то, что это пьяный бред. В воскресенье меня осеняет. Церковь! Конечно, церковь! Она здесь обязательно должна быть!
        Захожу в Интернет. Да, есть. Русская православная. Батюшка Дэвид. Прекрасно. Пишу письмо. Только переселилась. Хочу исповедаться и причаститься. Хочу поговорить… Ответ приходит вечером. «Приходите в субботу на вечернюю молитву - исповедаться можно будет после нее». Ах, как хорошо! Спасибо, батюшка! Приеду!!
        Понедельник, первый день занятий. Несчастливое число, но я в эти номера не верю. Иду, окрыленная открывшейся церковной перспективой.
        - Здравствуйте, меня зовут Кристина. Я родом из Украины, но во мне течет разная кровь - португальская, русская, и даже советская.
        Класс смеется.
        - «Советская кровь» звучит смешно, да? А почему «португальская кровь» не так слух режет? Что значит «национальная кровь»? Что значит национальность? Можно ли нацию определить по группе крови? Нет? А тогда что же это такое - нация - если биологически ее определить нельзя? Как можно определить по-другому? Как вы определите, что человек француз? Потому что говорит по-французски? А как же тогда быть с теми жителями Люксембурга, Монако, Бельгии, Швейцарии, Канады, для которых французский язык - родной? И есть ли разница в национальном смысле между жителями тех стран и континентов, что говорят на одном языке - английском? Или португальском? Или испанском? Есть, конечно, правда? Значит, дело не в языке? А в чем?..
        Территории? Давайте думать. Как быть с палестинцами, которые считают себя народом, не имея своей национальной территории? Как быть с курдами? Басками? Каталонцами? Сотнями других сообществ, которые считают себя нациями, не имея своих национально ограниченных территориальных пространств?..
        Итак, не группа крови, не язык, не территория. Тогда что? Что еще может определять нацию и отличать ее от других национальных сообществ?.. Общая история? Близко. Общая культура? Да. Но что мы понимаем под культурой? Это очень важный вопрос, к которому мы будем возвращаться на протяжении всего семестра. А начнем все-таки не с культуры. Начнем с воображения. С теории «воображаемых сообществ» Бенедикта Андерсена. По его мнению, воображаемые сообщества - это любые коллективы, члены которых не имеют шанса знать друг друга лично. Например, нации. Говоря «я - испанец», «я - русский» или «я - американец», мы причисляем себя к воображаемому коллективу людей, которым мы приписываем определенные свойства. Воображаемому - потому что мы не имеем возможности быть знакомым с каждым членом коллектива - слишком он велик. И в этом воображении кроется большая опасность. Часто нам кажется, что другие люди такие же, как и мы. Мы не хотим или не умеем видеть их непохожесть…
        Пять рабочих дней. Шесть вводных лекций. Мировая колониальная система и рождение современности с центром в Западной Европе. Евроцентризм и создание образа «варвара». Прогрессивные «мы» и отсталые «они». Модернизация и вестернизация как средство порабощения других народов. «Бремя белого человека». Кризис западной модели современности. Возвращение «репрессированного» - месть изувеченной природы и униженных «других». Энрике Дуссе, Эдвард Саид, Чарльз Тэйлор, Иммануэль Валлерстайн, Дилип Гаонкар…
        К концу недели валюсь с ног. Не понимаю, как при такой нагрузке можно выдержать целый семестр. Начинаю понимать тех, кто хочет работать непременно в исследовательских институтах. Преподавать тяжело. Нужно увлекать и зажигать искрами своей энергии. У меня ее нет. Я зажигаю, отдавая искры, но восполнить мне их нечем. Мысль о том, чтобы зарядиться энергией от Лешки отметаю. Каждый наш разговор в последнее время - это схватка ценою в новый приступ тоски. Господи, дай мне сил выстоять!
        С ангелами разговариваю каждый вечер, но, провалявшись всю субботу в постели, я понимаю, что в церковь не попаду. На улице темно, холодно и сыро. У меня нет сил. Господи, прости. У меня просто нет сил… Лежа в постели, плачу.
        В воскресенье с утра иду в спортивный комплекс. Боже мой, сколько же здесь студентов! Чувствую на себе взгляды и не чувствую желания на них отвечать. Искриться нет сил. Пряча глаза, ищу выход. Задыхаюсь. Слишком много людей. Слишком много приглушенного света. На воздух! Скорее на воздух! Фух… Прислонившись к стене, поднимаю глаза к небу. В нем нет ничего: ни звездочек, ни солнца. Темная серость, поглотившая разноцветье жизни. Мне плохо…
        С трудом добираюсь до дома. Еле передвигая ноги, поднимаюсь к себе в дупло. Смотрюсь в зеркало… Какие измученные глаза… Что с тобой, Белка? Белочка… Закрывая глаза, представляю Лешку. Другого Лешку. Того, что был раньше. «Белочка, Белочка, ты слышишь меня? Я люблю тебя, мой Бельчонок! Пожалуйста, не плачь! Мы всегда будем вместе! И в горе, и в радости! Пока смерть…» Распахиваю глаза. Нет, только не об этом. О смерти думать не нужно. Встряхиваю головой. Решительно вытираю слезы. Хватит. Хватит ныть. Хватит себя жалеть. Нужно жить. Как бы ни было больно. Как бы ни было тяжело. Нужно приходить в себя. Завтра на работу.
        Открываю компьютер, лежа на кровати. Мне письмо. «Хелло, Кристина. Это отец Дэвид. Мне показалось, или тебя не было на службе вчера? Возможно, ты хочешь исповедоваться отдельно от всех? Тогда приезжай в церковь в четверг утром, часам к десяти. Это будет удобно? Пожалуйста, дай знать».
        Откидываюсь на спинку кровати. Кажется, или комната наполняется светом? Это моя улыбка освещает ее. Письмо. Одно письмо. Господи, как чудесно! Спасибо тебе, Господи! Спасибо, ангелы! Спасибо, что не оставили меня. Встаю с кровати, подхожу к окну. Небо по-прежнему затянуто в тучи. И только очень далеко в горах я вижу узкую полоску света. Вспоминаю сказку: «Горе! Горе! Крокодил солнце в небе проглотил!» Улыбаюсь шире. Кто там победил это вороватое зеленое чудовище? Кто освободил солнышко? «Не стерпел медведь, заревел медведь, и на злого врага налетел медведь. Уж он мял его, и ломал его: «Подавай сюда наше солнышко!» Испугался крокодил, завопил, заголосил, а из пасти из зубастой солнце вывалилось, в небо выкатилось! Побежало по кустам, по берёзовым листам…Рады зайчики и белочки, рады мальчики и девочки, обнимают и целуют косолапого…»
        Улыбаюсь, глядя в небо. Там, где только что было беспросветная серость, веселятся белочки… Целуют и обнимают косолапого… Моего косолапого. Моего дорогого и любимого Мишутку. Моего героя, отвоевавшего у крокодила солнышко. Мишка-Мишка, ты ведь отвоюешь для меня солнышко, да? Освободишь меня из этого заточенья? Я ведь тут только для того, чтобы ты получил визу, и мы снова были вместе?
        Засыпаю под хоровод счастливых зверушек. Танцую с ними в лучах ясного солнышка, но героического Мишки с нами почему-то нет… Мишка, ты где? Ты где, Мишка?? Мишка… Просыпаюсь…
        - Алло, Леш… Ты спишь?
        - Да, что-то случилось?
        - Нет, ничего. Просто… сон приснился…
        - Спи, Бельчонок, спокойно. Это всего лишь сон…

* * *

        В четверг с утра еду в церковь. Двадцать минут по магистрали, еще десять по проселочным путям. Магистрали здесь не такие, как в Лос-Анджелесе - никто никуда не спешит. Все едут размеренно, друг за дружкой. Как в Колорадо. Проселочная дорогая вообще похожа на украинскую - тихо и безлюдно. Только лучше асфальт и другие дома. Без заборов, огородов, гусей и собак.
        Поворот, еще поворот - вот она, златоглавая красавица. Церковь большая, рядом огромная парковка. Как у супермаркета. «Наверное, много прихожан», - думаю я, останавливая машину у входа. Я приехала немного раньше - не выходя из машины, жду.
        Ровно в десять появляется отец Дэвид. Он приглашает меня зайти внутрь, и я понимаю, что мы одни в храме. Свет пробивается только через окна под потолком; собор наполнен полумраком. Свечи не горят - непривычно. Проходим к аналою. «Исповедуется раба Божья…»
        Отец Дэвид не говорит по-русски. Но у него есть список грехов на двух языках - помогли составить прихожане - и он просит указывать в этом списке грех, если я не знаю его перевода на английский. Мне этот список не нужен - мой английский оказывается пригодным даже для исповеди.
        Мне нетрудно выразить по-английски свою главную печаль - я в унынии. Понимаю, что грех, но ничего не могу поделать. Хотела стать доктором наук. Хотелось докопаться до истины. Мне казалось это таким важным - учить студентов анализировать, думать… И вот моя мечта сбылась. Я - профессор. Но мне это уже не доставляет радость… Я мечтала о детях. Но теперь со мной нет и этой мечты. Болезнь…
        Отец Дэвид слушает внимательно. «Вы замужем?» Да, замужем. Рассказываю о Лешке. О том, как ссоримся из-за Майдана. О том, как уходит любовь… Я плачу. Это уже не исповедь. Это крик. Мне нужна помощь.
        - Отец Дэвид, помогите. Что делать? Как жить?
        - Говорить с Богом. Слушать его. Господь дал тебе талант. Указал путь. Направил. Все не просто так. Во всем замысел Божий. Слушай, и ты услышишь его. Молись. Открой себя для постижения истины. И приходи в воскресенье на службу. Двери церкви открыты для тебя. Причастишься, позавтракаешь с прихожанами. Станет легче.
        Из церкви выхожу другим человеком. На дворе по-прежнему мороз и нет солнца, но тяжесть ушла с души. Я улыбаюсь. Да, все не напрасно. Я прошла такой долгий путь… Я пройду все, что нужно. Мне хватит сил. Спасибо, отец Дэвид. Спасибо, Господи.
        В воскресенье я на утренней литургии. До начала службы пятнадцать минут, но церковная стоянка заполнена больше чем наполовину. Не выходя из машины, с любопытством разглядываю прихожан. Многие из них приветливо кивают друг другу. В Интернете прочитала, что храм этот был основан переселенцами из Российской Империи во время Первой мировой войны. В основном это были бедные и малообразованные люди, мечтавшие заработать денег и вернуться в Россию. Но 1917 год и Великая депрессия разрушила их мечты. «Как же им, наверное, было тоскливо», - думаю, разглядывая прихожан-потомков.
        Захожу внутрь. Ощущение, что время остановилось. Чопорные люди, раскланивающиеся друг другу, - так, наверное, церковные посещения выглядели здесь и сто лет назад. Все нарядные - как на праздник. «Да, это не Лос-Анджелес», - думаю я, вспоминая церковь в Западном Голливуде. «Согласна на любую работу», «срочно нужна комната для женщины с ребенком», «услуги гувернантки за проживание и пропитание» - здесь таких объявлений нет. Здесь ощущение комьюнити и отсутствие незнакомых лиц. Чувствую на себе взгляды, но они вполне дружелюбны. Теплею.
        Чинно рассевшись по лавкам (влияние протестантизма, отмечаю про себя я), прихожане растворяются в службе. У многих молитвенники в руках. Когда надо - встают, когда надо - садятся. Поют и читают молитвы - все коллективно, как один. До окончания службы из церкви никто не выходит.
        В очередь на причастие выстраиваются по порядку - лавка за лавкой. После причастия все снова садятся. Получив благословение, два человека передают корзинку с одного ряда в другой, и сидящие прихожане наполняют ее пожертвованиями. Деньги кладутся в заранее приготовленные конвертики - чтобы не видно было, кто сколько.
        Я расстроена. Я не знала, что здесь такой обычай. Конвертика у меня нет. «Ну, ничего, - утешаю себя. - В другой раз я все сделаю правильно». Я уже знаю - другой раз будет точно. Мне нравится церковь, нравятся люди, нравится быть среди них. Жизнь налаживается.
        Постепенно все налаживается и в колледже. К третьей неделе занятий я знаю всех студентов поименно, и общение с ребятами радует меня, хоть все здесь и совсем не так, как в Колорадо. Нет баров, нет марихуаны, нет студенческих ликероводочных буйств. Есть бесконечный туман, от которого не развеселишься и не опьянеешь. Домой студенты ездят туда только на праздник. Все остальное время в тумане грызут научный гранит.
        Меня поражает их усердие. Дети состоятельных родителей. Глядя на них, думаю: Наверное, пятьдесят тысяч в год за учебу - не последние деньги их семей. Может, можно было найти колледж, где попроще? Почему решили именно сюда - где нет тепла и солнца? Почему состоятельные люди выбирают такую невеселую судьбу для своих любимых отпрысков?
        Наверное, потому, что знания можно конвертировать в социальный капитал, а из него лепить капитал экономический. Так бы сказал Пьер Бурдье. Он изучал - знает. Я же только поражаюсь упорству тех, кому завтра придется управлять Америкой и миром - через корпорации, государственные учреждения, международные организации. На это их прицел. Поэтому мой курс по коммуникациям в глобализированном мире популярен - на курс записывается больше студентов, чем предусмотрено расписанием. Я соглашаюсь на перебор, чтобы научить всех, кто хочет. Кто хочет управлять, понимая.
        Холодная война. Смотрим фильм «Лица врага». Производство США, альтернативная телекомпания. Жестокое убийство семьи «коммунистов» фанатиком, верящим, что он творит добро. Члены семьи не были коммунистами - фанатик ошибся. Как он пришел к этой ненависти и желанию убивать? Автор фильма-исследования интервьюирует убийцу перед казнью. Как? Как вы пришли к тому, что можно убить людей за их идеологические предпочтения? Как? Убийца думает, вспоминает… Новости! Новости о том, что «русские идут». О том, что «коммунисты хотят уничтожить Америку», что «коммунизм и человечность несовместимы»… Конструирование образа врага. Исследователь - автор фильма - утверждает, что сам по себе коммунизм здесь вовсе ни при чем. Он сравнивал много случаев войн и истреблений людьми друг друга, и в каждой из них враг конструируется одними и теми же средствами. Лишение человечности с помощью метафор, сравнений, упрощения контекста - мифологизации противостояний.
        Современность. Дискурсное конструирование «терроризма». Еще один критический фильм альтернативной телекомпании. Об оккупации Израилем палестинских территорий. О жестокости израильских солдат, о страданиях палестинцев, о том, как из сопротивления конструируется «принадлежность цивилизации», «варварство», «отсталость», «терроризм». Вижу, как у студентов глаза наполняются слезами. Такие фильмы трудно смотреть. Рассказываю о разных «режимах правды», о конструировании разных версий действительности с помощью смещений акцентов. Говорю о том, что ни одна военная история не бывает простой. Простой ее делает пропаганда и невежество тех, кто ее бездумно потребляет.
        - В этой жизни нет легких решений. Поддерживать войну или нет - ваш выбор. Но для того, чтобы выбор был осознанным, вы должны уметь анализировать механизмы извращения реальности. Ее упрощения и превращения в пропаганду. Мне все равно, какую позицию вы отстаиваете за пределами класса. Но внутри этой аудитории вы должны быть нейтральными, аполитичными и аналитически мыслящими. В ваших midterms - полусеместровых работах - вы должны продемонстрировать, что умеете воссоздавать целостную картину мира, а не потреблять ее упрощенные сконструированные варианты. После того, как вы прослушали половину этого курса, вы должны это уметь.
        Половина курса… Невероятно. Через две недели приедет Лешка. Нью-Йорк, Метрополитен… Всего этого мне по-прежнему хочется, хотя события в Киеве добавили фон, от которого нам уже не уйти. Вечерние разговоры с Лешкой пропитаны недомолвками, о наличие которых каждый из нас хорошо осведомлен. Вы делаем вид, что их нет. Мы обходим стороной происходящее в Украине, сосредоточившись на своем американском бытие.
        У Лешки все хорошо. Компания по-прежнему готова спонсировать его рабочую визу, и очень надеется, что он сможет продержаться в своем нынешнем статусе до осени. Это по-прежнему означает, что Лешка зависит от меня, а я от своей работы и от договоренностей о продлении своего исследовательского статуса на все лето. Я стараюсь. Я делаю все возможное. Даже если окажется, что это не для нас, а для него одного. Даже если… Я не хочу думать об этом «если», но понимаю - у Лешки на Майдане и папа, и брат. Майдан для него - больное и личное. Все мои по другую сторону баррикад. И хоть мы молчим об этом, с каждой новостью об избитых приверженцах Майдана Лешка отдаляется от меня. С каждой новостью об униженных оппонентах я отдаляюсь от Лешки. Мы не обсуждаем это. Мы это знаем. Мы чувствуем.

        Глава 18. Свобода

        К моменту прилета Лешки в Нью-Йорк мне кажется, что между нами непреодолимая пропасть. Но с каждой милей, приближающей меня к манхэттенским небоскребам, разлом становится меньше. Утром 21 февраля я мчусь по семьдесят восьмой магистрали и думаю об одном: только бы Лешкин самолет успел приземлиться, пока снежная буря окончательно не накрыла все вокруг! Раскидывая снег, дворники машины работают так неистово, что я слышу только их визг - вжить, вжить, выжить, жить. Время остановилось. Дорога остановилась. Вокруг никого. Только я, дворники и снег.
        Удивительно, как мне удается прорваться сквозь снежную пелену. Иногда полезно не слушать прогнозы. Все вокруг замерло в предчувствии катаклизма. Ожидание бури. Рейсы отменены. Лешкин самолет вылетел раньше, поэтому есть надежда, что его успеют посадить. «Господи, пусть все будет хорошо! Пусть его самолет долетит!» Сжимая руки и клацая костяшками пальцев, я наворачиваю круги по залу прибытия аэропорта Кеннеди и надеюсь только на одно - что Господь Бог слышит мои молитвы.
        Когда табло загорается надписью «landed», я все еще не верю. Не поверю, пока не увижу. Неужели долетел? Неужели прорвался? Вот оно, очередное чудо! «Лешка!! Я здесь!!!» - бросаюсь к Медведю. Узнать его нелегко - приталенное пальто и щегольские туфли делают Лешку похожим на нью-йоркского стилягу. Впечатление добавляет изящный чемоданчик, покорно повинующийся управлению Лешкиной руки.
        «Белка!!» Сворачивая с траектории, Медведь размашисто вышагивает ко мне. Останавливаемся. Смотрим друг на друга. Я не выдерживаю незнакомого Лешкиного взгляда. Уткнувши свою беличью мордочку Медведю в грудь, обхватываю его тело. Какое же оно родное и близкое! Лешка… Слезы катятся из моих глаз, и их утереть некому и нечем. Мои руки заняты Лешкой, его лапы заняты мной.
        Мне кажется, я сейчас тресну - Лешка сжимает меня все сильнее, и я понимаю месседж. Как бы ни был силен ураган, разносящий нашу любовь в щепки, у нас есть силы сопротивляться. Мы способны друг друга удержать. Мы способны устоять, сохранив любовь. Я снова плачу. Теперь уже от счастья. Спасибо тебе, родной! Спасибо тебе, что держишь. Спасибо, что не отпускаешь. Я так люблю тебя, Медведь!
        Проехать к гостинице по заснеженному Нью-Йорку на колесах не представляется возможным. Оставив машину на стоянке у аэропорта, спускаемся в метро. До сих пор я видела его только в фильмах. Оглядывая мрачные платформы, думаю об одном: как бы от этой душной темноты быстрее освободиться.
        Манхэттен. Когда-то я здесь уже была, и это была нелюбовь с первого взгляда. «Небоскребы-небоскребы, а я маленький такой…» Точно. Маленькие люди, задавленные гигантскими каменными глыбами. В воздухе отчетливо слышался запах гари. Ощущение, что рядом пожар, о котором никто никого не считает нужным ставить в известность. Голова кружилась - мне постоянно не хватало кислорода.
        На этот раз все не так. Вынырнув из подземки, мы видим другой Нью-Йорк - белый, в снежной пелене. Кажется, вот-вот пронесется Санта в оленьей упряжке. Предчувствие праздника - как на Новый год. Предвкушение неизведанного и прекрасного. Начала новой любви.
        Мы доносим это чувство в гостиницу в пальцах рук, сплетенных в одно, и это сплетение источает новую силу. Расшвыряв наши вещи центростремительным вихрем, ее мощь поднимает нас над приземленностью манхэттенской суеты, и мы с Лешкой летим. От хмурых небоскребов и визжащих хайвеев, угрюмых сабвеев и рокочущих взлетных полос. Туда, где ясное небо и солнечный свет. Где лукоморья и избушки, где хороводы мультяшных зверят. Мы летим в страну сказки. Туда, где наша любовь. Безразмерная и удивительная. Неповторимая. Одна на века…

* * *

        По меркам Нью-Йорка наша гостиница от Метрополитен-опера в двух шагах. Когда не переставая валит снег, это более чем кстати. Не уверена, что в такую погоду вообще можно вызвать такси. И точно. В театр бредем сквозь сугробы. Но это никак не портит нам праздник: взявшись за руки, мы ощущаем себя героями Джека Лондона. Людьми, сильными духом.
        Вознаграждение за стойкость - оперный буфет. Шампанское! Как же давно я его не пила! Метрополитен прекрасен. Хрустальные люстры и золоченые зеркала в огнях, в зеркалах дамы и кавалеры - в самых неожиданных одеждах. Вот казак: человек в кубанке и длинной накидке из овцы. А это королева: бархатное платье на корсаже, шитый золотом воротник. Псевдояпонцы: кимоно, хаори. Даже подражатель Горбачеву есть: в его шляпе а-ля пирожок.
        Мы свои на этом празднике жизни. В строгом костюме, строгой белой рубашке и не менее строгой лысине Лешка ни дать ни взять Михаил Сергеевич в Рейкьявике. Да и я - в сверкающем платьице под кокетливо-приталенным пиджачком - выгляжу никак не ниже рангом его возлюбленной леди Ра. Шампанское, близость Лешки, калейдоскоп нарядов, красок и разноцветных огней - все это зажигает меня восторгом, и я свечусь, как хрустальный сосуд, искрящийся разноцветными огоньками.
        Гаснет свет, под куполами растворяется люстра… Влюбленно смотрю на Лешку. Какой же он красивый! Кладу руку ему на ладонь. Лешка перехватывает мою лапку, подносит к губам. Он рядом, но его нет. Он уже там - с голосистыми артистами на нарядной сцене. Лешка в блаженстве. В блаженстве и я. Не отбирая у Медведя руку, смотрю на сцену.
        - Граф, я закончу рассказ о незнакомке.
        - С нею в храме вы встретились?
        - Уж третий месяц…
        Таю…
        В гостиницу снова бредем пешком, утопая в снегопаде. Рядом с отелем ночной ресторанчик. Вино, утиная лапка в медовом соусе, запеченный диковинным образом баклажан… Ах, Лешка, когда же мы научимся экономить? Смех за столом, снег за окном, наполненный свечами полумрак… Остановись, мгновенье!

* * *

        Ночью просыпаюсь от жажды. Сажусь на кровати, оглядываюсь, пытаясь сообразить: есть ли в номере вода? Навожу резкость. Вода есть - нет Лешки. Осторожно открываю дверь в туалет… Нет, здесь его нет. Тогда где же? Комната одна - спрятаться негде. Бросаюсь к входной двери, выглядываю в коридор. Никого. Телефон! Набираю. Слышу Лешкины позывные. Черт, он оставил свой телефон в номере! Ошарашено сажусь на кровать. Ничего не понимаю…
        Включаю свет, оглядываю комнату. Вижу лэптоп. Он на полу - не в сумке. От предчувствия холодею. Сажусь на пол рядом с лэптопом, осторожно открываю экран. Упираюсь взглядом в заголовок. Перевожу взгляд на картинку. Дрожащей рукой нажимаю кнопку видео. Боже мой… Неужели это не сон? Убитые, раненые, снайперы… Неужели это мой Киев? Моя Украина? Разве может это быть всерьез??
        Мозг отказывается понимать. Оцепенев, сижу на полу, не в силах пошевелиться. «Этого не может быть», - стучит в висках, и этот стук заглушает стоны. Они прорываются наружу, раздирая внутренности, и те рычат в ответ. То, что из меня рвется, больше меня. Мощнее. Оно раздирает тело воплями, и они разносятся по ночной гостиничной пустоте. Пустота наполняется шепотом просыпающихся постояльцев. Спасаясь от удушья, рву на себе одежды. Стук в дверь. Свет…

* * *

        О том, что я ночью побывала в больнице, Лешка не знает. Убегая от ужаса ночных новостей, он несся по улицам ночного Манхэттена до тех пор, пока не уперся в берег Восточной речки. Взобравшись на Бруклинский мост, долго бродил под его сводами. Останавливался. Смотрел на воду. Плакал. Лешка не понимал, как ему жить дальше. Он ничего не понимал.
        Я видела Лешку на этом мосту. Когда меня везли в больницу на «скорой», моя душа выскользнула из тела и взлетела на высоту, где мы еще вчера были вместе. В воздушных потоках любви я парила над Лешкой, охраняя его от ночных бед. Душа вернулась в свою привычную оболочку, только когда наступило рассветное утро. Мимо Лешки пошли первые пешеходы, и мне больше не нужно было его охранять. Придя в себя в больнице, услышала свой обычный диагноз. Ничего нового. Успокоительные и отдых.
        Лешку встречаю уже в гостинице. Мы ничего не говорим друг другу. Мы все понимаем. В молчании проходят два дня - до его отлета. Мы вместе завтракаем и вместе гуляем по манхэттенскому парку. Вместе ходим в музеи и вместе обедаем. Взяв в номер сыра и оливок, вместе ужинаем - Лешка на кресле, я в постели. Он пьет чай, я вино. Мы оба читаем новости. Я прячу свой плач в потоках воды, омывающей меня в душе, Лешка уходит погулять, чтобы растворить свои слезы в каплях тумана.
        Страшные два дня. При расставанье в аэропорту Медведь берет мою лапу в свою, целует. Смотрит в глаза. «Береги себя», - говорит. Целует в лоб. И исчезает за ограждением охраны.
        Стою в тумане… Бреду в тумане… В тумане еду… Снова этот туман… Господи, когда же он закончится?
        В городок добираюсь под вечер. По пути несколько раз останавливаюсь - вдохнуть воздух. Зайдя домой, обнаруживаю в компьютере письмо. С десятикилометровой высоты. Лешка. «Дорогая моя Белочка! Пожалуйста, прости за то, что я не смог совладать со своими чувствами и поговорить с тобой. Я знаю - ты предупреждала. Но от этого мне совсем не легче. Погибают ребята. За что? За то, что хотели лучшую жизнь? Мне тяжело и говорить, и думать об этом. Мне нужно время, чтобы осознать. Прости еще раз. Я знаю - ты была против Майдана, но ты и не за тех, кто стреляет в людей. Я очень люблю тебя, Бельчонок. Очень. Ты - моя жизнь. Ты - все, что у меня есть. Мы все переживем. По-другому просто не может быть. Мы будем вместе всегда. До связи, родная. Твой Мишка».
        Откидываюсь на кровать. Представляю Медведя, летящего надо мной. Закрываю глаза. Я взлетаю, и мы летим вместе. Над кукурузными полями Айовы, горами Колорадо, пустыней Невады. Мы летим, туда, где океан и где всегда светит солнце. Мы летим к нашей мечте. Она уже так близко! Но чем ближе океан, тем тяжелее крылья. Я неистово ими машу, но опускаюсь все ниже и ниже. «Лешка! Лешка! Помоги, Лешка! Не оставляй меня, Медведь!!!» Просыпаюсь от удара об землю. Фух, это только сон… Встаю попить воды. Не буду открывать компьютер. Не буду читать. Если не читать, то всего этого и нет как будто. Нет разобранной брусчатки, нет горящих шин, нет остроглазых снайперов. Нет наивных мальчишек, верящих в то, что Майдан принесет им счастье. Обманутых мальчишек. Детей. Чьими жизнями распоряжаются проходимцы. Безжалостные проходимцы, чавкающие в очередях у парламентских корыт. Господи, прости, что я их так ненавижу! Господи, прости, что нет сил простить! Господи, прости, что я желаю им погибели! Господи, сделай так, чтобы гибли они, а не те, кого они еще раз обманут! Господи… Господи… Господи… Я молюсь. Я верю… Я хочу
верить в то, что такое может быть.

* * *

        Утром просыпаюсь от звонка. Мишка. Он никогда не звонит первым, даже если проснулся раньше меня - ждет, пока Белка откроет глазки. Боюсь взять трубку.
        - Алло…
        - Белочка, выходи в скайп.
        - Сейчас, хорошо… А что-то случилось?
        - Выходи… Расскажу…
        Я слышу, как старательно Медведь делает голос бодрым. Слышу, как напряжен он. Мне страшно. Что может случиться такого, что он меня разбудил?
        - Алло. Привет. Что?? - смотрю на Медведя.
        - Послушай, есть одна новость… Ты знаешь, тебе нельзя волноваться, поэтому я решил рассказать тебе сам, пока ты не прочитала в Интернете. Постарайся взять себя в руки. Настрой себя… Новость не очень… хорошая…
        Я молчу. Не понимаю: а что, до этого новости были хороши?
        - Белочка, сейчас все новости не очень веселые, но эта… Она касается людей, которых ты знаешь…
        - Кк… каких людей? - выдавливаю из себя я, борясь с холодом, замораживающим голос.
        Лешка вздыхает. Обреченно качает головой, признавая неизбежность.
        - Настя…
        - Что?? Что с Настей?? Что???
        От своего крика я подпрыгиваю на кровати.
        - Белочка, успокойся, - уговаривает Лешка. - Сожгли их дом… Тот дом, где ты жила летом…
        - Да черт с ним, с домом! Где Настя?? Она… Ее…
        Я замолкаю, в ужасе глядя в экран.
        - Нет-нет, ничего такого я не знаю. Про Настю вообще ничего не знаю. Никто ничего не знает. Я уже обзвонил всех знакомых на новостях. Про Настю никто ничего не слышал. Но если бы она… - Лешка запинается…
        - Если бы сгорела… - подсказываю я, и сама себе удивляюсь. Голос спокойный. Ледяной. Не мой как будто.
        - Да, если бы сгорела, - подхватывает Лешка, - то уже что-то бы нашли. Нет, ее там нет…
        Я молчу. Встаю с постели. Ищу телефон.
        - Белка, ты куда? Белка!
        - Сейчас, подожди. Позвоню Насте.
        Набираю. Гудки. «Абонент отключен». Сажусь на кровать. Беспомощно опускаю руки. Смотрю перед собой. Где она может быть? Что с ней могло случиться?
        - Что с ней могло случиться, Леша? - поворачиваю голову в монитор. - Как ты думаешь? И где Олег Нестерович? Он тоже? Или?… - замолкаю, глядя на Лешку. Тот прячет глаза.
        Чувствую, как шевелятся волосы на голове и морозом покрывается кожа. Чтобы заглушить всхлипы, закрываю лицо подушкой.
        - Белочка, пожалуйста, упокойся. По крайней мере я уверен, что с Настей все хорошо…
        - Все хорошо?? Уверен???? - отдираю я свою голову от мокрой подушки. - Все хорошо теперь ни у кого не будет!! Ни у кого, понимаешь?? Все то, что хорошо, закончилось! Мы перешли точку невозврата, понимаешь? Перешли!!
        Лешка молчит. Не спорит. Понимает, наверное. Или просто жалеет? Да какая мне разница: понимает или жалеет? Закрываю глаза. Все к черту. Мне все равно.

* * *

        На повестке дня «Крым наш». Восторженное письмо от Женьки. Она, конечно, за Крым российский. Ну, понятно. С ее-то родословной. Особенно теперь, когда улицы наполнились факелами. «Хоть будет куда бежать, - пишет она мне, - когда любители факельных шествий и дивизии СС «Галичина» у нас в Харькове власть возьмут». Когда-то я любила читать Лешке Женькины письма: она весело и хорошо пишет. Когда-то… Как будто все это было в прошлой жизни. Той, которая была до майдановских костров. Сейчас Лешке лучше не читать того, что пишет Женька. И не пересказывать. Лучше вообще молчать.
        Мы и молчим. Прикрывая это свое большое молчание маленькими разговорчиками о пятибалльном землетрясении в Марине дель Рей, от которого у Лешки танцевал рабочий столик; о белой акуле, напавшей на пловца в Манхэттен-бич; об очередном пожаре в лесах под Сан-Франциско. Мы молчим о главном - о том, что лед под нами трещит и что неведомая нам силища разбрасывает нас по разные стороны ледникового раскола. Посредине арктический провал. Леденящая бездна. Не то чтобы слов - даже крика в ней не услышишь.
        Чтобы заполнить пустоту, чаще переписываюсь с Женькой. Перезваниваемся по скайпу. Она в восторге от смены государственных знамен в Крыму, от зеленых человечков, от предстоящего референдума, от России. В угрозы того, что в Крым не будут пускать, не верит. Женька решительна и оптимистична. «Поезда вернут! - кричит она в экран. - Или самолеты будут. Прилетай! Май в Крыму - прекрасно! Доедем до Мелитополя, оттуда электричками. Ну, придумаем что-то».
        16 марта Женька в Крыму. Рапортует:
        - Бабушки плакали, женщины шли с прическами и в нарядных платьях, звучала музыка - хиты девяностых, типа «на белом-белом покрывале января…», люди пели и танцевали. И вдруг до меня дошло!! Кристя, но ведь это же действительно была оккупация! А я не понимала этого, как-то казалось, что так и надо. Буду переезжать в Севастополь - город русской славы! Ой, я аж взвизгиваю…
        2 марта Женька у российского консульства в Харькове:
        - В консульство не дозвониться. Решила пойти сама. Толпа на улице - как в американское посольство в Москве в годы перестройки. Все по записи, довольно четко, но очередь!!! Ушла несолоно хлебавши, решила найти адвоката…
        24 марта:
        - Референдума у нас в Харькове, к сожалению, не предвидится пока. Люди выходят на площадь каждое воскресенье и чего-нибудь требуют. Из наших общих знакомых хожу только я. Остальные либо исходят ненавистью в фейсбуке, либо тихо радуются на кухнях.
        Последнее Женькино письмо читаю 22 апреля. Она рассказывает об огромном антимайдановском митинге в Одессе и о том, что в Харькове «фашистов» заставили ползти на коленях сквозь строй. Я ничего не отвечаю на это письмо. Я очень люблю Женьку, но я не люблю, когда «сквозь строй». Я вообще никакой строй не люблю… Я не могу разделять этот восторг. Ненависть меня разрушает. У меня нет на нее сил. Я отключаюсь.
        Включения в реальность происходят только в классные часы. Дело к концу семестра. Мы говорим со студентами о глобальном сетевом пространстве Мануэля Кастельса, о сетевой шизофрении Жиля Делеза и Феликса Гваттари, об обществе риска Ульрика Бека… Говорим о том, как легко потерять ориентацию в мире стратегических коммуникаций - где нет добра и зла, а есть стратегически сконструированные гибриды. Гибриды, мешающие разобраться: где друг, а где враг, где здравый смысл, а где шизофренические разлады.
        Говорим о движениях за демократию. О том, что демократия - не обязательно ключ к гуманизму и экономическому успеху. О том, что Гитлер пришел к власти демократическим путем. О том, что экономического успеха азиатские «тигры» смогли добиться с помощью авторитарных правительств. О том, что любые реформы требуют эффективной исполнительной власти. О том, что такая власть невозможна в политически нестабильном государстве.
        Говорим о злых революциях во имя добра. О парадоксе, заложенном в каждой из них. Об их глубинной тоталитарности - о том, что невозможно обустроить демократию, не считаясь с мнением тех, кто против революционных преобразований. Невозможно говорить о свободе, попирая свободу людей, противящихся новшествам и отстаивающих привычный уклад жизни. Невозможно говорить о равенстве и братстве, не считая за людей своих оппонентов и истребляя их - физически и морально.
        Но если все это невозможно, как же можно улучшить жизнь? Сделать ее справедливее? Честнее? Когда наступает ночь, я беседую об этом с Паоло и Амирой - они слетаются ко мне на зажженные свечи. Я ставлю их у окна в знак того, что начинается другая реальность. Другое время. Время надежды. На то, что все еще может быть.
        - Невозможно! Невозможно сделать общество справедливым в условиях капитализма! - Паоло картинно возлегает на огромных ветвях старинного дуба, и те обнимают его, сплетаясь в диковинное кресло.
        - Согласна! - Вцепившись ручонками в веревочные поручни подвесной качели, Амира несется на мой ротанговый гамак, и ее черные волосы развеваются на ветру, как у ведьмы. - Долой капитализм! Долой неоколониализм! Диктатура освобожденных! Беспощадность по отношению к врагам!
        Качели уносят Амиру на арьерсцену, и Паоло снова оказывается в свете софитов.
        - Амира, какая диктатура? Перечитай Грамши! Только гегемония! Подавление ненасильственное - таким должен быть наш метод.
        - Но почему обязательно подавление, Паоло? Разве нельзя сделать так, чтобы никого не подавлять? Помнишь Фрейда? Репрессированный всегда возвращается! Подавляя, мы только оттягиваем момент мести. Рано или поздно, все вернется! - Это я. Качаюсь в гамаке, скрестив ноги по Будде.
        - Конечно, вернется! - веревочные качели снова летят на меня, но в них уже не Амирино сопрано. Качели неистово приближаются. Уклоняюсь от столкновения и немею. Настя. «Настенька!» - тяну руки к пролетающей мимо красоте. Хочу поздравить с днем рождения - 2 мая - но спотыкаюсь, вспомнив об огне. «Так ты жива??!» Гамак срывается с петель и взлетает вслед за Настей - к звездам.
        - Конечно, жива! - голосом Снежной Королевы, растянуто и торжественно, провозглашает Анастасия. Хрустальный отзвук ее ледяного альта отдается звоном в каждом из окошек погруженного в вечный туман городка. Нас можно сжечь, но убить невозможно! Мы вернемся миллионами искорок и зажжем новые пожары. Мы все сгорим. Но потом начнется новая жизнь - после конца света.
        Глаза Насти светятся огнем, и в них отражается алмазная решимость.
        - Настя! - кричу я, пытаясь не отставать от ее полета. - Подожди, Настя! А разве нельзя так, чтобы не жечь друг друга??
        - Чтобы не жечь??? - Снежная Королева хохочет, и дьявольские раскаты ее голосовых спазмов заполняют собой вселенную. - Поздно, Кристина!!! Слишком поздно!!!!
        Настя хватает меня за руку, и мы летим. Летим, взмахивая красивыми лебедиными крыльями. Через океан. К черному морю. Туда, где выгорают звезды.
        Вижу Одессу. Аркадия, Французский бульвар, Куликово поле… Здание, объятое дымом. Люди в огне. Как в страшном сне моего африканского детства. Вижу людей, выпадающих из окон. И вижу нелюдей, добивающих их. Страшно кричу, и из моего горла фонтаном бьет кровь. Но ее не хватает, чтобы спасти тех, кого поглотило пламя. Заламывая крылья, Катериной бросаюсь в омут. Только подо мной не вода - пекло. Погружаясь в его жар, успеваю увидеть Лешку. Он помогает тем, кто спасся, отбиваться от извергов, добивающих их. Он тоже видит меня. Раскидывая оборотней, алчущих человеческой крови, прочищает себе дорогу к огненным ступеням. Несется по пылающей лестнице вверх и, добравшись до крыши, пытается ухватить мою бестелесную суть, уносящуюся в небо. «Белка, остановись, белка!! Белка, не улетай!! Белка! Вернись!!! Не оставляй меня. Белка!!!! Я не могу без тебя!!! Пожалуйста, не улетай!!!!» Лешка срывает голос, но я не слышу его. Взвиваясь пеплом страшного костра, я наконец-то отделяюсь от Медведя. Я становлюсь свободной. Господи, как же это больно - быть свободной. Но как же мне нужно через это пройти. Прости меня,
Господи. Прощай, Медведь.

* * *

        Коротко об авторе

        Ольрика Хан родилась в Слобожанской Украине, в Харькове.
        В родном городе Ольрика окончила среднюю школу и получила первое высшее образование на факультете иностранных языков Харьковского Государственного Университета имени Каразина. Там же, в Харькове, работала журналистом и ведущей новостей одной из местных телекомпаний.
        В 2000 году Ольрика Хан выигрывает конкурс на получение стипендии для учёбы в США и отправляется в университет Колорадо. На факультете журналистики она изучает технологии PR. Спустя два года, с дипломом магистра, Ольрика возвращается в Украину, где работает PR-менеджером одной из киевских компаний.
        Через пять лет Ольрика Хан снова едет в Колорадо, на этот раз за докторской степенью. В университете Болдера она изучает культурологию, критическую теорию, идеологический критицизм, политэкономию медиа, структурализм и пост-структурализм. Там же Ольрика преподаёт курсы по идеологическому анализу медиатекстов. Защитив докторскую диссертацию, Ольрика переезжает в Россию, где живёт и работает в настоящее время.
        В 2015 году Ольрика Хан издаёт свою дебютную книгу «Пока Майдан не разлучит нас». В основу произведения легли автобиографические события умело переплетённые с авторскими размышлениями на социально-политические и экономические аспекты современной жизни.
        Связаться с автором можно по электронной почте:
        E-MAIL: [email protected]

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к