Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / СТУФХЦЧШЩЭЮЯ / Шелдон Сидни: " Незнакомец В Зеркале " - читать онлайн

Сохранить .
Незнакомец в зеркале Сидни Шелдон

        Встретить свою настоящую любовь…
        Найти женщину, готовую спасти тебя от смерти…
        Какой мужчина не мечтает об этом!
        И похоже, самому известному американскому комику Тоби Темплу это удалось!
        Но… можно ли доверять этой женщине?
        Она явно что-то скрывает и готова пойти на все, лишь бы ее тайна так и осталась нераскрытой…
        Еще шаг  — и жизнь Тоби окажется под угрозой. Но сможет ли он остановиться?..
        Сидни Шелдон
        Незнакомец в зеркале
        Sidney Sheldon
        A STRANGER IN THE MIRROR
        Печатается с разрешения Sidney Sheldon Family Limited Partnership и литературных агентств Morton L. Janklow Associates и Prava I Prevodi International Literary Agency.

* * *

        К читателю

        Искусство смешить других  — несомненно, чудесный дар богов. Автор с любовью и от всей души посвящает эту книгу комедиантам, мужчинам и женщинам, обладающим этим даром и разделяющим его со зрителями, и особенно одному из них  — крестному отцу моей дочери  — Граучо.

    С. Шелдон

        Если стремишься познать себя, не в зеркало гляди, ибо не увидишь там ничего, кроме тени…
        Незнакомца…

    Силений. Оды правде.

        Пролог

        Эти странные, необъяснимые события произошли однажды в субботу, прохладным ноябрьским утром 1969 года на пассажирском лайнере «Бретань» водоизмещением пятьдесят пять тысяч тонн, готовящемся отплыть из нью-йоркского порта в Гавр.
        Клод Дессар, заведующий хозяйственной частью «Бретани», аккуратный, педантичный человек, управлял подчиненными, как он сам любил выражаться, «железной рукой». За все пятнадцать лет службы на корабле он сталкивался со многими сложными ситуациями, которые и улаживал без излишнего шума и суматохи. Если учесть, что «Бретань» была французским судном, это действительно считалось огромным достижением, и начальство высоко ценило способности Дессара. Однако именно в этот день словно тысяча дьяволов объединилась против него. Для галльской гордости Дессара послужило малым утешением то обстоятельство, что даже совместная американо-французская бригада Интерпола и судовая служба безопасности так и не смогли найти хоть сколько-нибудь разумного объяснения невероятным происшествиям того дня.
        Лица, ставшие участниками этих событий, были настолько известны, что газеты всего мира кричали о невероятной трагедии, но тайна так и осталась нераскрытой.
        Что касается Клода Дессара, то он мирно удалился на покой и стал владельцем бистро в Ницце, где часто рассказывал любопытным клиентам о том зловещем ноябрьском дне.
        Как вспоминал Клод, все началось с доставки цветов от президента Соединенных Штатов.
        За час до отплытия черный лимузин с правительственными номерами подкатил к причалу реки Гудзон. Из машины вылез мужчина в костюме цвета маренго. Он держал в руках три дюжины роз сорта «Стерлинг силвер». Мужчина подошел к сходням и обменялся несколькими словами с Аленом Сэффордом, вахтенным офицером «Бретани». Цветы были торжественно переданы Жанену, младшему палубному офицеру, который и доставил их по назначению, а потом отправился на розыски Клода Дессара.

        — Я решил, что вам следует знать об этом,  — доложил Жанен.  — Только что прибыли розы для мадам Темпл. От президента!
        Джилл Темпл. За последний год ее фото постоянно появлялось на обложках журналов и во всех газетах от Нью-Йорка до Бангкока и от Парижа до Ленинграда.
        Клод припомнил, что она занимала далеко не последнее место в опубликованном недавно списке наиболее почитаемых женщин мира. Американцы всегда стремились поднять какую-либо соотечественницу на пьедестал, и Джилл Темпл стала одной из таких героинь. Множество новорожденных девочек были названы в ее честь. Ее мужество и одержанная с неимоверным трудом победа, которая в итоге обернулась трагическим поражением, поразили воображение всего мира.
        История великой искренней любви… помимо истинного чувства, содержащая все элементы классической драмы и трагедии.
        Клод Дессар не очень-то жаловал американцев, но в этом случае рад был сделать исключение. Редко кем он так восхищался, как мадам Темпл. Она… и тут Дессар наградил ее высшим комплиментом, на который был способен. Она  — поистине благородная женщина. Уж он позаботится о том, чтобы путешествие запомнилось ей на всю жизнь!
        Заведующий хозяйством отвлекся от приятных мыслей о Джилл Темпл и вновь занялся проверкой списка пассажиров. Обычный набор  — все те, которых американцы обычно именуют ВИП  — очень важная персона[1 - От англ. Very Important Person.  — Примеч. ред.]. Дессар ненавидел эту аббревиатуру особенно потому, что американцы имели совершенно варварские критерии оценки того или иного человека. Отметив, что жена богатого предпринимателя путешествует одна, он понимающе ухмыльнулся, поискал в списке имя Мэтта Эллиса, знаменитого чернокожего футболиста, и, обнаружив его, удовлетворенно кивнул.
        Дессар не преминул также обратить внимание на то, что известный сенатор и Карлина Росса, латиноамериканская звезда стриптиза, чьи имена несколько раз появлялись рядом в газетных статьях, занимали соседние каюты.
        Взгляд Дессара скользнул ниже. Дэвид Кеньон. Деньги. Огромное богатство. Он уже путешествовал на «Бретани». Дессар хорошо помнил Кеньона, высокого, красивого, загорелого мужчину со стройным тренированным телом атлета. Спокойный и немногословный, но обладает свойством внушать уважение окружающим. Клод поставил около его фамилии пометку «СК», что означало «стол капитана»  — этот пассажир удостоился чести обедать с самим капитаном.
        Клифтон Лоренс. Каюта зарезервирована чуть ли не перед самым отплытием. Дессар слегка нахмурился. Весьма деликатная проблема: что делать с месье Лоренсом?
        В прежние времена никаких вопросов не возникло бы  — этого человека немедленно усадили бы за стол капитана, где он, как всегда, развлекал бы всю компанию забавными анекдотами. Клифтон Лоренс  — агент, представлявший когда-то множество самых великих звезд на театральном небосклоне. Но увы, теперь это в прошлом… Раньше месье Лоренс всегда занимал один из самых роскошных люксов, а на этот рейс забронировал одноместную каюту на нижней палубе: первый класс, конечно, но… И Клод Дессар решил воздержаться от каких-либо выводов, пока не дойдет до конца списка.
        Один из представителей пришедшей в упадок королевской династии, знаменитый оперный певец и отказавшийся от Нобелевской премии русский писатель.
        Раздавшийся стук в дверь прервал течение мыслей Дессара. Вошел Антуан, один из носильщиков.

        — Да? Что?  — спросил Клод.
        Антуан недоуменно заморгал слезящимися глазками.

        — Вы приказывали закрыть кинозал?

        — О чем ты?  — нахмурился Дессар.

        — А я думал, вы. Кому еще это понадобилось? Несколько минут назад я пошел проверить, все ли в порядке. Двери были заперты, но похоже, кто-то там смотрит фильм.

        — Мы никогда не показываем фильмы на стоянках,  — твердо заверил заведующий хозяйством,  — и двери всегда открыты. Я сам пойду взгляну.
        При обычных обстоятельствах Клод Дессар занялся бы этим немедленно, но сейчас навалилось множество мелочей, как всегда одолевающих в последнюю минуту перед отплытием.
        Имеющаяся в наличии сумма американских долларов еще не была подсчитана, кассир по ошибке дважды продал билеты в одну из лучших кают, а свадебный подарок, заказанный капитаном Монтенем, доставили совсем на другое судно. Капитан лопнет от злости. Дессар, остановившись на минуту, прислушался к знакомому рокоту мощных корабельных двигателей. «Бретань» медленно отвалила от причала и двинулась задним ходом в канал. Но Дессар тут же забыл обо всем, поглощенный неотложными проблемами.
        Через полчаса его нашел Леон, старший стюард прогулочной палубы.

        — Ну что еще, Леон?  — нетерпеливо спросил Дессар.

        — Простите, что беспокою, но, по-моему, вам лучше знать об этом.

        — Да?  — почти не слушая хмыкнул заведующий хозяйственной частью, целиком поглощенный деликатной задачей: как разместить всех почетных гостей за капитанским столом.
        Капитан вовсе не принадлежал к светским людям, и для него было тяжким испытанием каждый вечер вести изящную беседу и развлекать дам. Поэтому Дессару постоянно приходилось брать на себя нелегкую обязанность  — подбирать не слишком раздражающее общество.

        — Это насчет мадам Темпл…  — начал Леон.
        Дессар поспешно отложил ручку и, мгновенно насторожившись, поднял маленькие черные глазки.

        — Говори!

        — Я только что проходил мимо ее каюты и услышал громкие голоса и крик. Через дверь почти ничего не слышно, но она вроде бы повторяла: «Вы убили меня, вы убили меня!» Я подумал, что не имею права вмешиваться, но решил немедленно рассказать об этом вам.

        — Ты правильно поступил, Леон,  — кивнул Дессар.  — Я сам проверю, все ли у нее в порядке.
        Он посмотрел вслед уходящему стюарду. Невероятно! Неужели кто-то осмелился причинить неприятности такой женщине, как мадам Темпл?! Рыцарские чувства Дессара были глубоко уязвлены. Он надел форменную фуражку, мельком взглянул в зеркало и направился к двери. Но тут зазвонил телефон, и Дессар, секунду поколебавшись, все же поднял трубку.

        — Клод?  — раздался голос третьего помощника.  — Ради Бога, пришли кого-нибудь в кинозал, пусть захватят ведро и швабру. Там все в крови.
        Сердце Дессара ухнуло куда-то вниз. Так он и знал.

        — Сейчас,  — ответил заведующий хозяйством; повесил трубку, позвал матроса, отдал приказания и, подумав немного, набрал номер судового врача.

        — Андре? Клод,  — представился он, стараясь говорить как можно небрежнее.  — Скажи, к тебе никто не обращался за помощью?.. Нет-нет, я не о таблетках от морской болезни… Не пришлось тебе, скажем, зашивать рану, останавливать кровотечение и тому подобное? Понятно… Спасибо.
        Охваченный дурными предчувствиями, Дессар, закончив разговор, зашагал к каюте Джилл Темпл, но на полпути случилось очередное происшествие. Ритм движения огромного судна явно изменился. Глянув в сторону океана, Дессар заметил, что корабль подошел к плавучему маяку Эмброз, где оставит буксир и направится в открытое море. Но внезапно шум двигателей «Бретани» смолк. Судно остановилось. Произошло нечто из ряда вон выходящее.
        Дессар поспешил к поручню и глянул вниз. Буксир подошел к грузовому отсеку «Бретани», и двое матросов начали перегружать багаж с лайнера.
        Дессар увидел, как по шторм-трапу в маленькое суденышко спустился пассажир. Клод успел разглядеть только его затылок, но был уверен, что ошибся. Этого просто не может быть. Сам по себе тот факт, что кто-то покидает корабль подобным образом, пробудил у Дессара чувство смутной тревоги. Повернувшись, он поспешил в каюту Джилл Темпл. На стук никто не ответил. Он снова постучал:

        — Мадам Темпл, это Клод Дессар, заведующий хозяйственной частью. Не могу ли я чем-нибудь помочь?
        Молчание. К этому времени «система сигнализации» в душе Дессара бушевала вовсю. Инстинкт подсказывал: что-то неладно, случилась беда, и ужасное предчувствие говорило, что неприятности каким-то образом связаны с этой женщиной. Совершенно дикие, невероятные предположения теснились в мозгу Дессара. Она убита… похищена… или…
        Клод взялся за ручку двери. Незаперто. Он медленно приоткрыл дверь. Джилл Темпл стояла спиной к нему в дальнем конце каюты, глядя в иллюминатор. Дессар открыл было рот, пытаясь заговорить, но что-то странное в неподвижной оцепенелости этой фигуры остановило его.
        Он постоял, неуклюже переминаясь, не в силах решить, что лучше  — уйти или остаться, но тут до него донесся нечеловеческий пронзительный вопль, словно исходящий от бьющегося в агонии раненого зверя. Не зная, что делать, ошеломленный приоткрывшейся ему глубиной чужого горя, Дессар потихоньку вышел, осторожно притворив дверь. Он подождал немного, прислушиваясь к бессловесным рыданиям, и, глубоко потрясенный, спотыкаясь, побрел к главной палубе, где находился кинозал. Матрос затирал шваброй кровавую дорожку, тянувшуюся от самых дверей.

«Господи,  — подумал Дессар,  — неужели еще что-то?..»
        Он толкнул дверь  — створки приоткрылись. Дессар оказался в просторном помещении, где могло разместиться шестьсот пассажиров. Зал был пуст. Повинуясь непонятному импульсу, Дессар подошел к аппаратной. Замок заперт. Только у двух человек были ключи  — у самого Дессара и киномеханика. Клод открыл дверь своим ключом. На первый взгляд все тут было в порядке. Подойдя к двум стоявшим в центре проекторам, он притронулся ладонью к каждому. Один из аппаратов был еще теплым.
        Дессар не поленился отправиться на нижнюю палубу и разыскать киномеханика, который поклялся всеми святыми, что не знает, кто еще совсем недавно был в кинозале.
        Возвращаясь к себе, Дессар решил сократить путь и прошел через кухню. На его пути встал разъяренный шеф-повар.

        — Взгляните-ка,  — завопил он,  — что наделал какой-то идиот! Попадись он мне только!
        На мраморном столике стоял восхитительный свадебный торт, увенчанный изящными сахарными фигурками жениха и невесты. Кто-то раздавил голову невесты.

        — И в этот момент,  — повествовал Дессар завороженным завсегдатаям бистро,  — я понял: должно случиться нечто ужасное!

        Книга первая
        Глава 1

        Детройт в 1919 году был одним из самых богатых и процветающих промышленных городов мира. Первая мировая война закончилась, и Детройт сыграл значительную роль в победе союзных войск, поскольку именно его заводы снабжали фронт танками, тягачами и аэропланами. Теперь, когда угроза нашествия гуннов миновала, автомобильные заводы вернулись к производству мирной продукции, выпуская до четырех тысяч машин в день. Квалифицированные и неквалифицированные рабочие стекались сюда со всего света, чтобы найти работу, и приток итальянцев, ирландцев и немцев не ослабевал.
        В числе новоприбывших были новобрачные  — Пауль Темплархаус и его жена Фрида.
        Пауль был учеником мясника в Мюнхене. Женившись на Фриде и получив приданое, он эмигрировал в Нью-Йорк, где на деньги жены открыл мясную лавку. Через несколько месяцев, почти разорившись, семья переехала в Сент-Луис, затем в Бостон и наконец в Детройт. Причем в каждом городе повторялось одно и то же: в эру процветания, когда люди не экономили на еде, а мясники и бакалейщики обогащались со сказочной быстротой, Пауль Темплархаус ухитрялся прогореть в любом месте, где открывал лавку. Он был хорошим мясником, но абсолютным профаном в бизнесе, и, по правде сказать, гораздо больше любил писать стихи, чем увеличивать капитал.
        Пауль проводил долгие часы, подыскивая рифму, оттачивая слог, воплощая на бумаге поэтические образы. Свои творения он отсылал в газеты и журналы, но бессердечные издатели ни разу не напечатали даже строчки из его бессмертных произведений. Однако для Пауля подобные вещи значения не имели. Он отпускал товар в кредит любому, и жители всей округи знали: хочешь получить лучшее мясо бесплатно  — иди в лавку Темплархауса.
        Жена Пауля, Фрида, некрасивая женщина с невыразительным лицом, совершенно не разбиралась в мужчинах: до встречи с Паулем никто ни разу не пригласил ее даже на свидание. И вот появился человек, который сделал ей предложение, вернее, попросил ее руки у отца. Фрида умоляла родителей согласиться, но старика не нужно было долго уговаривать  — он сам смертельно боялся, что дочь повиснет на нем тяжким грузом до конца дней. Отец даже увеличил сумму приданого, чтобы Фрида с мужем смогли уехать из Германии в Новый Свет.
        Фрида полюбила мужа с первого взгляда  — робкой, нерассуждающей любовью. Никогда раньше ей не приходилось встречать настоящего поэта. Худой, лысоватый, со светлыми близорукими глазами и мечтательным лицом, Пауль стал для нее всем. Только через несколько месяцев Фрида наконец поверила, что этот красивый молодой человек в самом деле принадлежит ей.
        Она не питала иллюзий относительно собственной внешности  — неуклюжая глыбоподобная фигура, толстые ноги. Самым красивым в ней были ярко-синие глаза цвета горечавки, но прочие черты ее лица, казалось, принадлежали разным людям  — большой нос картошкой, унаследованный от деда, дядюшкин лоб, высокий и покатый, отцовский квадратный жесткий подбородок. Но где-то в этом уродливом теле, полученном от Господа словно в жестокую насмешку, была заключена, как в тюремной камере, молодая прекрасная девушка. К несчастью, люди никогда не пытались узнать, что скрывается в душе Фриды, и замечали только уродливую оболочку.
        Все, кроме Пауля. Ее Пауля. Впрочем, Фрида так и не узнала, что мужа привлекло лишь ее приданое, в котором тот видел единственное средство избавления от кровавых кусков говядины и бараньих мозгов. Мечтой Пауля было начать собственное дело и, заработав много денег, целиком посвятить себя любимому занятию  — поэзии.
        Медовый месяц молодожены провели на постоялом дворе в окрестностях Зальцбурга, в прекрасном старом замке, на берегу живописного озера, в окружении лугов и лесов. Фрида сотни раз представляла себе первую брачную ночь: Пауль закроет дверь, страстно обнимет ее и, шепча нежные слова, начнет раздевать. Губы возлюбленного найдут ее губы, он покроет поцелуями ее обнаженное тело, точно так, как описывается в маленьких зеленых книжечках, которые Фрида читала тайком от родителей. Его фаллос поднимется, гордый, набухший желанием, прямой, как древко копья. Пауль подхватит ее на руки, понесет к кровати (хотя, может быть, безопаснее, если просто поведет), осторожно положит на постель и снова обнимет.

«Мой Бог, Фрида,  — скажет он,  — как я люблю твое тело! Не то что у этих тощих заморышей. У тебя тело женщины, настоящей женщины!»
        Но Фриду ждало жестокое разочарование. Пауль действительно запер дверь. Но потом… Жестокая реальность разрушила прекрасные мечты. Фрида с удивлением наблюдала, как Пауль быстро скинул рубашку, обнажив худую безволосую грудь, спустил брюки, открыв крохотный вялый пенис, почти скрытый складками крайней плоти. Ничто в этом человеке не напоминало волнующих картинок в книжках. Пауль растянулся на кровати, ожидая жену. Фрида поняла, что он предоставляет ей самой раздеться, и начала медленно стягивать платье.

«Ну что ж,  — думала она,  — размер  — это еще не все. Пауль может оказаться великолепным любовником».
        Через минуту трепещущая молодая жена оказалась на брачной постели рядом с мужем, ожидая услышать романтическое объяснение в любви. Но Пауль лишь молча лег на нее; последовало несколько вялых толчков, и муж быстро откатился. Для ошеломленной новобрачной все закончилось, еще не начавшись. Что же касается Пауля, до сих пор тот привык иметь дело с мюнхенскими потаскушками, и только теперь, потянувшись за бумажником, он вспомнил, что отныне может не платить. С этой минуты услуги подобного рода он будет получать даром.
        После того как Пауль уснул, Фрида еще долго лежала с широко открытыми глазами, пытаясь не думать о пережитом разочаровании.

«Секс  — это еще не все,  — сказала она себе наконец.  — Пауль может оказаться прекрасным мужем».
        Но, как выяснилось, она и в этом ошиблась.
        Уже через несколько недель Фрида увидела Пауля в истинном свете. Она была воспитана в немецких традициях, провозглашавших, что место женщины либо на кухне с детьми, либо в церкви, и поэтому подчинялась мужу беспрекословно. Но глупой Фриду назвать было нельзя. Она не могла не заметить, что муж оставляет желать лучшего и как человек, и как бизнесмен. Там, где Пауль колебался, Фрида стояла на своем. Когда Пауль пытался совершить очередную глупость, Фрида ловко выходила из положения. В самом начале их совместной жизни она не вмешивалась в дела, только молча страдала, видя, как из-за мягкосердечия и идиотизма мужа летят по ветру ее денежки. Но к тому времени как семья перебралась в Детройт, Фрида, не в силах выносить происходящего, ворвалась как-то в лавку мужа, уселась за кассу и первое, что сделала,  — повесила табличку «В кредит не отпускаем».
        Пауль был потрясен, но это оказалось только началом. Фрида подняла цены на мясо и начала рекламную кампанию, рассылая красочные проспекты по всей округе; вскоре бизнес начал процветать. С этого момента Фрида взяла все дело в свои руки, принимала решения, вела бухгалтерию, а Пауль только подчинялся.
        Разочаровавшись в муже, Фрида превратилась в тирана. Она обнаружила, что обладает талантом повелевать людьми, и отныне ничто не могло отвлечь ее от намеченной цели. Именно Фрида указывала, во что и как лучше вложить деньги, где они будут жить, отдыхать и когда заведут ребенка.
        Она объявила Паулю о своем решении родить и заставила его трудиться над продолжением рода, пока бедняга не оказался на грани нервного срыва. Он боялся, что подобная сексуальная активность подорвет его здоровье, но Фрида была неумолима.

        — Возьми меня!  — приказывала она.

        — Но как? Мне ничего не хочется,  — протестовал муж.
        И Фрида оттягивала крайнюю плоть сморщенного жалкого пениса, пытаясь пробудить его к жизни, а когда это ей не удавалось, брала в рот, не слушая негодующего бормотания мужа:

        — Господи, Фрида, что это ты делаешь?..
        Добившись того, чего хотела, она сама вводила член и ждала, когда муж закончит.
        Через три месяца еженощных мучений Фрида объявила мужу, что тот может отдохнуть: она забеременела. Пауль хотел девочку, а Фрида  — мальчика, поэтому никто не удивился, что ребенок оказался мальчиком.
        Фрида настояла на том, чтобы рожать дома, и пригласила только акушерку. Роды прошли прекрасно, без осложнений, но когда младенец появился на свет, присутствовавшие у постели роженицы были потрясены. Новорожденный оказался обычным ребенком, нормальным во всех отношениях, кроме… Между красными ляжками, словно странный, огромный отросток, висел пенис размером почти как у взрослого мужчины.

«Не то что у его отца!»  — с неистовой гордостью подумала Фрида.
        Она назвала малыша Тобиасом в честь жившего в их округе олдермена[2 - Член муниципалитета.  — Примеч. ред.]. Пауль объявил Фриде, что сам займется воспитанием мальчика,  — в конце концов, дело отца следить, чтобы сын рос настоящим мужчиной.
        Фрида выслушала, улыбнулась и после этого разговора близко не подпускала мужа к малышу. Именно она растила Тоби, правила им тевтонским железным кулаком, даже не заботясь о бархатной перчатке. В пять лет Тоби был тощим заморышем, с худыми ножонками, задумчивым личиком, на котором сияли большие ярко-синие материнские глаза. Тоби обожал мать и делал все, чтобы заслужить ее похвалу. Малыш очень хотел, чтобы она подняла его, усадила на пухлые теплые колени так, чтобы можно было прижаться головой к ее груди. Но у Фриды не было времени на подобные глупости  — вся энергия уходила на то, чтобы обеспечить семье сносное существование. Она любила маленького Тоби и была полна решимости вырастить сына сильным, мужественным, не то что его папаша-слабак. Фрида требовала, чтобы Тоби никто не мог превзойти, а когда мальчик пошел в школу, следила за его занятиями и увещевала, если тот не мог справиться с заданием.

        — Ну-ка, парень, не сиди без дела, а засучи рукава и принимайся за работу.
        Она стояла рядом, пока Тоби не находил нужного решения. Чем строже была мать, тем больше Тоби любил ее и дрожал при мысли о том, что вызовет ее гнев. Наказание следовало неотвратимо, на похвалы Фрида скупилась, но знала, что строгость  — только на благо Тоби. С первой секунды, когда ребенка положили ей на руки, Фрида знала: настанет день  — и ее сын будет знаменитым, известным всему миру человеком, и, хотя не ведала, как и где это произойдет, была твердо уверена в том, что так обязательно случится, словно сам Господь Бог объявил ей об этом.
        И даже когда мальчик был еще слишком мал, чтобы понимать ее слова, Фрида не уставала твердить об ожидающей его славе. Поэтому маленький Тоби рос в убеждении, что в один прекрасный день станет звездой, хотя и не представлял себе, как и почему. Он знал только  — мать никогда не ошибается.
        Самыми счастливыми минутами в жизни мальчика были те, которые он проводил на огромной кухне, делая уроки. Мать стояла у большой старинной печки, готовя восхитительно пахнувший густой суп из цветной фасоли с плавающими в нем сосисками, сочную жареную кровяную колбасу и поджаристые пирожки с картошкой, или месила тесто на широкой колоде для рубки мяса, энергично разминая упругую массу сильными мускулистыми руками, а потом превращала белый мучной ком в тающие во рту пироги с яблоками или сливами. Тоби подбегал к матери, обхватывал руками широкую талию и прижимался к ней лицом. Пряный мускусный запах женщины смешивался с заманчивыми ароматами кухни, и в Тоби нарастало странное возбуждение сродни сексуальному, и в такие минуты он с радостью умер бы за нее. Всю жизнь, до самой смерти, запах печеных яблок мгновенно вызывал в его памяти живой нестареющий образ матери.
        Как-то раз, когда Тоби было двенадцать лет, к ним пришла миссис Деркин, местная сплетница, тощая ведьма с черными бегающими глазками. Она без устали молола языком. Когда миссис Деркин ушла, Тоби изобразил ее, да так, что Фрида зашлась от смеха. Тоби казалось, что он в первый раз увидал, как радуется мать, и с тех пор всячески старался ее развеселить, то имитируя покупателей, приходивших в лавку, то учителей и одноклассников, а мать громко хохотала. Наконец-то он нашел способ заслужить ее одобрение!
        В школе ставили пьесу. Тоби попытал счастья, и ему дали главную роль. В вечер премьеры мать сидела в первом ряду и аплодировала громче всех. Именно в тот день Фрида поняла, что Господне пророчество обязательно сбудется.
        Время было тяжелое, тридцатые годы, начало Депрессии, и владельцы кинотеатров по всей стране из кожи вон лезли, чтобы заполнить пустующие места: раздавали призы, устраивали турниры бинго и кено[3 - Азартные игры.  — Примеч. пер.], нанимали таперов и проводили конкурсы актеров-любителей. Фрида внимательно изучала раздел театральных объявлений, чтобы узнать, в каком из кинотеатров ожидается очередной конкурс. Потом вела туда Тоби и сидела среди публики, пока сын имитировал известных комиков того времени. Ему всегда доставался первый приз.
        Мальчик подрос, но по-прежнему оставался худым ребенком с личиком херувима, на котором сияли безгрешным светом ярко-синие глаза,  — само воплощение невинности. Когда люди видели Тоби, их немедленно охватывало желание обнять его, прижать к себе, утешить и защитить от тягот жизни. Они любили мальчика, охотно ему аплодировали. Тогда Тоби тоже осознал, что все сбудется, как говорила мать, и он станет звездой ради нее и только потом ради Господа Бога.
        Впервые влечение к женщине проснулось в Тоби в пятнадцать лет. Он мастурбировал в ванной комнате  — единственном месте, где мог остаться один,  — и почувствовал, что этого ему недостаточно. Тоби решил, что пришла пора стать мужчиной.
        Как-то вечером Клара Коннорс, замужняя сестра одноклассника Тоби, предложила подвезти его домой. Сидя рядом с хорошенькой большегрудой блондинкой, юноша почувствовал непреодолимое желание и нерешительно положил руку ей на колено. Не встретив сопротивления, он осмелел и полез под юбку, готовый сразу же отдернуть руку, если та закричит. Клару больше забавляло, чем сердило поведение юнца, но когда Тоби расстегнул ширинку и она увидела размер его пениса, то сразу пригласила его к себе домой и на следующий же день посвятила Тоби в радости секса и восторги взаимного обладания.
        Это было незабываемым приключением в жизни Тоби. Вместо намыленной ладони он обнаружил влажную пульсирующую плоть, теплую расщелину, поглотившую вздрагивающий от нетерпения фаллос. Стоны и вскрики Клары возбудили его до такой степени, что оргазм следовал за оргазмом, а пенис вновь и вновь твердел и набухал, не покидая уютного гнездышка. Размеры члена всегда были источником тайного стыда для Тоби, но теперь неожиданно обернулись его достоинством и гордостью. Клара не умела держать язык за зубами, и вскоре Тоби не щадя сил обслуживал с полдюжины живущих по соседству матрон…
        В течение следующих двух лет он ухитрился лишить девственности чуть не половину одноклассниц. Его сверстники могли прекрасно играть в футбол, иметь больше денег или обладать красивой внешностью; но там, где они терпели поражение, Тоби одерживал победу за победой. Девушки никогда не видели более забавного, остроумного существа и не могли устоять перед этим синеглазым юнцом с личиком херувима и повадками опытного обольстителя.
        Тоби уже исполнилось восемнадцать, и годы учебы близились к концу, когда в один прекрасный день его вызвали к директору школы. В комнате находились мать Тоби, мрачная, как грозовая туча, всхлипывающая шестнадцатилетняя девушка по имени Эйлин Хенеген из католической семьи и ее отец, сержант полиции, тучный мужчина в мундире. Тоби понял, что попал в беду.

        — Перейдем прямо к делу, Тоби,  — объявил директор.  — Эйлин беременна и говорит, что ты  — отец ее будущего ребенка. Это правда?
        У Тоби внезапно пересохло во рту. Сейчас он помнил только одно: как извивалось и билось под ним юное тело Эйлин, как она стонала от наслаждения, умоляя его:

«Еще, Тоби, еще, глубже, сильнее…»
        И вот теперь это.

        — Отвечай немедленно, ты, сучонок!  — проревел отец Эйлин.  — Ты осмелился прикоснуться к моей дочери?!
        Тоби украдкой взглянул на мать. Больше всего юношу огорчало то, что она сидит здесь и стала свидетельницей его стыда. Он опозорил, подвел мать, оттолкнул ее своим поведением.
        Парень решил, что, если ему удастся выпутаться, если Бог хотя бы на этот раз поможет и сотворит чудо, он в жизни больше не подойдет ни к одной девушке. Отправится прямо к доктору и попросит кастрировать его, чтобы уже никогда не думать о сексе и…

        — Тоби!  — сухо, холодно окликнула мать.  — Ты был в постели с этой девушкой?
        Тоби сглотнул, набрал в грудь воздуха и промямлил:

        — Да, мама.

        — Тогда ты должен жениться,  — не допускающим возражений тоном объявила Фрида и оглядела рыдающую девушку, нос которой распух от плача.

        — Ты этого хочешь?

        — Д-да!  — радостно вскрикнула Эйлин.  — Я люблю его. О, Тоби, они заставили меня все рассказать. Я не хотела выдавать тебя.
        Полицейский, отец Эйлин, возвестил, ни к кому конкретно не обращаясь:

        — Моей дочери всего шестнадцать! Это преступление подпадает под статью об изнасиловании несовершеннолетних. Он мог бы провести в тюрьме весь остаток своей жалкой жизни! Но если речь идет о свадьбе…
        Все присутствующие как по команде уставились на Тоби. Он снова сглотнул и промямлил:

        — Да, сэр! Я… Простите, что так вышло.
        Всю дорогу домой оба молчали. Тоби сидел рядом с матерью, униженный, жалкий, сознавая, какую рану ей нанес. Кроме того, теперь придется искать работу, чтобы содержать семью, скорее всего помогать отцу в мясной лавке. Прощайте все мечты и все планы на будущее!
        Когда они вернулись, Фрида коротко приказала:

        — Пойдем наверх!
        Тоби последовал за ней в свою комнату, заранее готовясь к неприятному разговору, но оказалось, он ошибся. Мать молча вынула чемодан и начала укладывать его одежду. Тоби в полном недоумении уставился на нее:

        — Что ты делаешь, мама?

        — Я? Ничего. Это ты уезжаешь, и как можно скорее.  — Выпрямившись, она взглянула сыну в глаза:  — Думаешь, я позволю тебе проиграть свою жизнь, выбросить ее на ветер из-за этого ничтожества?! Ну переспал ты с этой девицей, теперь у нее будет ребенок, и что из того! Это доказывает только, что ты мужчина, а она просто глупа! О нет, моего сына никому не завлечь в ловушку дурацкого брака! Господь предназначал тебя для блестящей карьеры, Тоби! Ты поедешь в Нью-Йорк, а когда станешь знаменитостью, вызовешь меня.
        Тоби сморгнул навернувшиеся на глаза слезы, бросился матери на шею, и она прижала его голову к груди, убаюкивая, как младенца. При одной мысли, что придется оставить мать, Тоби внезапно почувствовал себя одиноким и потерянным в этом огромном мире. Но все же какое-то странное волнение зародилось в душе, радостное возбуждение разгорелось пламенем: начиналась новая, неизвестная жизнь. Он будет работать в Шоу-Бизнесе! Он станет звездой, великим комиком! Ведь так сказала мать, а она никогда не ошибалась.

        Глава 2

        В 1939 году Нью-Йорк был актерской Меккой. Годы Депрессии подошли к концу. Президент Франклин Рузвельт заявлял, что отныне людям нечего бояться, кроме самого страха, и обещал, что Америка станет самой процветающей страной в мире. Так и случилось. У всех были деньги, все тратили не считая. В театрах на Бродвее шло тридцать шоу одновременно, и свободных мест нигде не было.
        Тоби приехал в Нью-Йорк с сотней долларов, которые дала на дорогу Фрида. Он знал, что станет богат и знаменит, вызовет мать, они будут жить вместе, в прекрасно обставленном пентхаусе, и она будет приходить каждый вечер в театр, садиться в первый ряд и наблюдать, как публика аплодирует сыну. Но пока нужно найти работу.
        Тоби обошел все бродвейские театры, перечисляя любительские конкурсы, на которых получил призы, уверяя директоров, что очень талантлив, но ничего не добился. Ему повсюду отказывали.
        Безуспешно пытаясь устроиться, Тоби прокрадывался в кабаре и ночные клубы и жадно наблюдал за выступлениями лучших комиков страны. Он знал, что когда-нибудь станет таким же известным, нет, гораздо более знаменитым.
        Деньги кончились; пришлось устроиться мойщиком посуды. Тоби звонил матери каждую субботу, по утрам, чтобы платить по сниженному тарифу. Фрида рассказывала Тоби, какой переполох вызвал его побег.

        — Посмотрел бы ты на них! Полисмен каждый вечер приезжает сюда на патрульной машине и ведет себя так, словно мы гангстеры. И все время допрашивает, куда ты делся.

        — Что ты ему сказала?  — встревожился Тоби.

        — Правду. Что ты удрал из города, ночью, как вор, и если я когда-нибудь доберусь до тебя, удушу собственными руками.
        Тоби громко расхохотался.
        Летом Тоби удалось найти работу ассистента у фокусника, бездарного шарлатана, толстяка с бессмысленными глазками-пуговками. Он выступал под псевдонимом Великий Мерлин. Они работали во второразрядных отелях, и главные обязанности Тоби состояли в том, что он затаскивал в фургон, а потом разгружал тяжелый реквизит Мерлина, да еще ухаживал за животными, которых фокусник на представлениях вытаскивал из цилиндра: шестью белыми кроликами, тремя канарейками и парой хомяков. Поскольку Мерлин все время боялся, что кроликов съедят, Тоби был вынужден жить вместе с подопечными в крохотной, чуть больше стенного шкафа комнатке, и юноше казалось, что он насквозь пропитался омерзительным запахом.
        Он все время чувствовал, как ужасно устал  — оттого, что приходится перетаскивать тяжеленные ящики с двойным дном и потайными отделениями, ловить постоянно разбегающихся зверюшек. Больше не осталось никаких иллюзий. Он часами сидел в убогих унылых комнатенках, ломая голову над тем, как пробить дорогу в шоу-бизнес, непрерывно упражняясь перед зеркалом, имитируя комиков, а единственными зрителями были вонючие зверьки.
        Однажды в конце лета, в субботу, Тоби, как всегда, позвонил домой. На этот раз трубку взял отец.

        — Это Тоби, папа. Как поживаешь?
        В ответ гробовое молчание.

        — Алло! Ты слышишь?

        — Слышу, Тоби.
        Что-то в голосе Пауля заставило Тоби похолодеть.

        — Где мама?

        — Вчера увезли в больницу.
        Тоби так стиснул трубку, что хрупкая пластмасса, казалось, вот-вот лопнет.

        — Что с ней?

        — Доктор сказал, сердечный приступ.
        Нет! Только не мать!

        — Она выздоровеет?  — отчаянно борясь со страхом, воскликнул Тоби.  — Ведь правда?  — Сам того не замечая, он почти кричал:  — Скажи, с ней все будет хорошо? Скажи, черт бы тебя побрал!
        И далеко, за миллион миль, услышал отцовский плач:

        — Она… она умерла несколько часов назад.
        Слова ударили в лицо, словно поток раскаленной лавы, сжигая, уничтожая, впиваясь в Тоби, пока тот не почувствовал, что все тело охвачено огнем. Отец лжет! Не может она умереть, не может! Они ведь заключили договор! Тоби станет звездой, а мама всегда будет рядом, ее ждут великолепный пентхаус, лимузин с шофером, меха и бриллианты…
        Рыдания душили Тоби, он не мог набрать в грудь воздуха и, как сквозь сон, услышал далекий голос:

        — Тоби! Тоби!

        — Я еду домой. Когда похороны?

        — Завтра. Но тебе нельзя приезжать. Они ждут. Эйлин вот-вот родит, а ее отец объявил, что убьет тебя. Появишься здесь  — все пропало.
        Значит, он не имеет права даже попрощаться с единственным на земле человеком, которого любил.
        Тоби весь день пролежал в постели, вспоминая мать. Образ ее так живо представал перед глазами: вот она на кухне, готовит и рассказывает сыну, какое прекрасное будущее его ожидает; а вот в театре, в первом ряду, аплодирует со слезами на глазах… Смеется над его пародиями и шутками… Складывает вещи в чемодан: «Когда станешь великим человеком, вызовешь меня…»
        Тоби лежал не двигаясь, оцепенев от горя. В мозгу настойчиво билась одна мысль: «Никогда мне не забыть этот день, пока я жив. 14 августа 1939 года. Самый важный день в моей жизни».
        Он оказался пророком. День этот повлиял на всю его дальнейшую судьбу, но не по причине смерти матери, а из-за событий, происходивших в этот момент в маленьком городе Одесса, штат Техас.
        Госпиталь, унылое безликое здание, невыразительного цвета, цвета благотворительности, был погружен в тишину. Внутри он был поделен на крохотные палаты-клетушки, где доктора пытались по мере сил облегчить страдания несчастных.
        Четыре утра  — время тихой смерти, беспокойного сна, час долгожданного отдыха для персонала перед каждодневной неустанной битвой.
        Бригада акушеров в операционной номер четыре лихорадочно пыталась найти выход. То, что началось как обычные роды, превратилось в катастрофу. До этой минуты все шло прекрасно. Роженица, миссис Цински, здоровая молодая женщина с широкими крестьянскими бедрами, мечтой каждого акушера, не доставляла никаких неприятностей. Промежутки между схватками становились все реже, и ничего не вызывало опасений. Даже когда доктор Уилсон объявил, что ребенок идет ножками вперед, никого это не обеспокоило. Подобные роды либо проходят, как обычные, и помощи врача не требуется, либо врачу все-таки приходится вмешаться. Самый тяжелый случай  — когда ребенка намертво заклинивает в матке.
        Доктор Уилсон с удовлетворением заметил, что роды скорее всего будут легкими. И в самом деле, вскоре показалась ступня новорожденного, потом две крохотные ножки. Еще схватка  — появились бедра.

        — Ну вот, почти все!  — ободрил доктор Уилсон.  — Потужьтесь сильнее.
        Роженица послушалась, но ничего не произошло.

        — Попытайтесь еще раз, изо всех сил,  — нахмурился доктор и легонько потянул ребенка за ножки. Никакого движения.
        Протиснув руку через узкий проход, Уилсон начал осторожно обследовать плод. На лбу появились крупные капли пота. Тут же подбежала сестра с салфеткой.

        — Небольшое затруднение,  — тихо объявил он, но миссис Цински услышала.

        — Что случилось?  — встревожилась она.

        — Все в порядке!
        Доктор Уилсон дотянулся до головки, осторожно пытаясь вытолкнуть ребенка, но малыш явно застрял. Пальцы ощутили пуповину, зажатую между телом ребенка и тазовыми мышцами матери, полностью перекрывшую новорожденному доступ воздуха.

        — Фиброфотоскоп,  — велел он.
        Акушерка приложила инструмент к животу матери, пытаясь услышать биение сердца плода.

        — Около тридцати в минуту,  — пробормотала она,  — и явная аритмия.
        Пальцы доктора Уилсона целиком скрылись в чреве матери, исследуя, ощупывая…

        — Пульс замедляется!  — вскрикнула акушерка.  — Сердце не бьется!
        Ребенок умирал. Почти не было шансов на то, что его удастся оживить, даже если они смогут извлечь его как можно быстрее. Оставалось всего-навсего минуты четыре на то, чтобы принять малыша, сделать ему искусственное дыхание, так чтобы сердечко вновь забилось, иначе повреждение мозга будет необратимым.

        — Засеките время!  — приказал доктор Уилсон.
        Все в комнате инстинктивно взглянули на электрические часы: большая минутная стрелка остановилась на двенадцати и вновь начала торопливый бег по кругу.
        Акушерская бригада лихорадочно принялась за работу. В операционную вкатили еще одну кислородную установку, а доктор Уилсон пытался в это время сдвинуть ребенка с тазовой диафрагмы. Он начал проводить ручной прием Брехта, стараясь повернуть плечики новорожденного, чтобы очистить вагинальный проход. Но ничего не помогало. Медсестре-практикантке, впервые присутствовавшей при родах, внезапно стало плохо. Она выбежала из комнаты.
        А под дверью операционной нервно переминался Карл Цински, терзая шляпу большими мозолистыми ручищами. Сегодняшний день был самым счастливым в его жизни. Карл был плотником, человеком, верившим в счастливые ранние браки и считавшим, что семья должна быть большой. За этой стеной рождается его первый ребенок! Карл никак не мог скрыть волнения. Он очень любил жену и знал, что не смог бы жить без нее.
        В этот момент, заметив выбегающую из операционной сестру, Карл бросился наперерез:

        — Ну как она?!
        Почти обезумевшая девушка, не в силах забыть ужасное зрелище, закричала:

        — Она умерла, умерла!
        И отвернувшись, пытаясь сдержать позывы рвоты, помчалась по коридору.
        Лицо мистера Цински побелело. Задыхаясь, он схватился обеими руками за грудь и рухнул на пол. К тому времени как несчастного доставили в операционную, ему уже ничто не могло помочь.
        В родовой палате в лихорадочной безнадежной схватке со временем, наперекор бегущей стрелке, трудился доктор Уилсон. Ему удалось добраться до пуповины, но высвободить плод не было никакой возможности. Внутренний голос умолял, приказывал просто вытащить ребенка, применив силу, но он видел, что происходит с детьми, появившимися на свет подобным образом.
        Миссис Цински, почти обезумев от боли, громко стонала.

        — Тужьтесь, миссис Цински! Сильнее! Еще!..
        Все напрасно. Доктор Уилсон взглянул на часы. Две драгоценные минуты потеряны, доступа крови к мозгу ребенка не было. Перед акушером встала еще одна проблема: что делать, если ребенка удастся спасти, но пройдет больше, чем четыре минуты?! Позволить ребенку жить, зная, что тот навсегда останется умственно неполноценным? Или даровать безболезненную милосердную смерть?!
        Выбросив тревожные мысли из головы, доктор Уилсон снова заспешил. Он закрыл глаза и заработал на ощупь, сосредоточившись только на том, что происходило в теле женщины. Акушер попытался провести прием Морисо  — Смели  — Вейта, комплекс сложных движений, предназначенных для того, чтобы ослабить давление и высвободить тельце ребенка. И внезапно почувствовал, как под ладонью что-то сдвинулось.

        — Скорее щипцы,  — скомандовал он.
        Акушерка быстро подала инструмент. Доктор Уилсон ввел щипцы и захватил головку ребенка. Через секунду все было кончено. Ребенок появился на свет. Для акушерской бригады рождение нового человека всегда было триумфом, чудом рождения, сотворенным их руками, радостью при виде появления маленького краснощекого создания, громко негодующего против того, что его вынуждают покинуть тихое темное уютное чрево и выйти на холод и беспощадный, бьющий в глаза свет.
        Но этот ребенок… Синюшный, неподвижный, молчаливый. Девочка.
        Время! Осталось полторы минуты! Каждое движение бригады было быстрым и чисто автоматическим  — результат долгих лет практики. Обмотанным бинтом пальцем доктор очистил дыхательные пути малышки от слизи, чтобы открыть доступ воздуху, потом положил ее на спинку. Акушерка подала ему маленький ларингоскоп, соединенный с электрическим аспиратором. Вставив аппарат, доктор кивнул, и акушерка щелкнула выключателем. Послышался ритмичный хлопающий звук.
        Уилсон взглянул на часы. Осталось двадцать секунд. Пульса нет. Пятнадцать… Четырнадцать… Сердце не бьется.
        Наступил момент, когда необходимо принять решение. Вполне возможно, уже слишком поздно и произошло значительное повреждение мозга. Но никто не может быть уверен в таких вещах. Доктор Уилсон видел больничные палаты, заполненные жалкими созданиями: в телах взрослых людей таился ум трехлетнего ребенка, а бывали случаи и похуже.
        Десять секунд  — и ничего, ни малейшего признака жизни. Пять секунд. Доктор принял решение и молился только об одном: чтобы Господь понял его и простил.
        Он отключит аппарат и скажет, что ребенка нельзя было спасти. Никто не усмотрит в его действиях ничего незаконного.
        Доктор еще раз приложил руку к коже ребенка. Холодная и липкая.
        Три секунды.
        Одна секунда. Сокращений сердечной мышцы нет.
        Конец.
        Доктор уже протянул руку к выключателю, но в этот момент почувствовал, как сердце ребенка дрогнуло  — нерешительно, слабо, потом еще и еще. Постепенно удары становились сильнее и ритмичнее. В комнате послышались радостные крики, присутствующие поздравляли друг друга с победой. Но доктор Уилсон не слушал. Он неотрывно смотрел на большие настенные часы.
        Мать назвала ее Жозефиной в честь бабушки, жившей в Кракове. Второго имени ей не дали  — это считалось бы слишком претенциозным для дочери польки-швеи из техасского городка Одессы.
        По причинам, непонятным миссис Цински, доктор Уилсон настоял, чтобы Жозефину каждые шесть недель приносили в больницу на обследование.
        Заключение, которое раз за разом делал врач, оставалось неизменным: ребенок, по-видимому, вполне нормален.
        Только время могло расставить все по местам.

        Глава 3

        В День труда летний сезон в горах Катскилл окончился, и Великий Мерлин остался без работы, а заодно с ним и Тоби. Он обрел свободу и теперь мог идти на все четыре стороны. Но куда? Он остался без дома, семьи и гроша в кармане. Но тут одна из постоялиц отеля предложила Тоби двадцать пять долларов, чтобы тот отвез ее и ее троих детей в Чикаго.
        Тоби уехал, не позаботившись даже попрощаться с Великим Мерлином и его вонючими питомцами.
        Чикаго в 1939 году был процветающим, быстро разраставшимся городом, где всякий, кто знал нужные ходы и выходы, мог купить все  — от женщин и политических деятелей до наркотиков. На каждой улице сверкали вывески ночных клубов, где были готовы угодить любому самому извращенному вкусу. Тоби обошел все: от большого шумного заведения «В Париже» до маленьких баров на Раш-стрит, но везде получал один ответ. Никому был не нужен юный бродяга, называющий себя комиком. В песочных часах осталось совсем немного песчинок. Пришло время осуществить материнскую мечту.
        Тоби было почти девятнадцать.
        Одним из клубов, где постоянно отирался Тоби, был «Ни хай». Там гостей развлекало вечно усталое, безразличное ко всему трио музыкантов, пожилой, выгнанный отовсюду пьяница-комик и две стриптизерки, Мэри и Джери, выступавшие под псевдонимом «Сестры Перри». Как это ни странно, но они действительно были сестрами  — двадцатилетние девушки, довольно привлекательные, отмеченные печатью дешевой вульгарности. Как-то вечером Джери зашла в бар и села рядом с Тоби. Он улыбнулся и вежливо сказал:

        — Мне нравится ваш номер.
        Подняв голову, Джери увидела наивного юнца с детским лицом, слишком молодого и плохо одетого, чтобы оказаться легкой поживой. Она безразлично кивнула и уже хотела было отвернуться, но тут Тоби встал, и Джери увидела, что ширинка на его брюках едва не лопается. Девушка снова заглянула в невинные синие глаза.

        — Господи Боже! Это все твое?

        — Существует только один способ убедиться, не так ли?
        Этой же ночью Тоби оказался в постели с обеими сестрами.
        Все было тщательно спланировано. За час до начала шоу Джери привела клубного комика, заядлого игрока, в квартиру на авеню Дайверси. Игра в кости была в самом разгаре. Увидев происходящее, комик возбужденно облизал губы:

        — У нас всего несколько минут! Я сейчас!
        Через полчаса Джери потихоньку улизнула, а комик лихорадочно тряс стаканчик с костями, целиком уйдя в фантастический мир грез, где успех, слава и богатство заключались в одном удачном броске.
        В это время Тоби сидел наготове в «Ни хай»  — чистенький, аккуратно причесанный  — и выжидал.
        Когда началось вечернее представление, а комик так и не появился, владелец клуба метался за кулисами, вне себя от злобы и ярости.

        — С этим ублюдком покончено, ясно вам?! Пусть и близко к моему клубу не подходит!

        — Я вас так понимаю!  — промурлыкала Мэри.  — Но нам повезло  — в баре сидит новый комик. Только сейчас приехал из Нью-Йорка.

        — Что?! Где?!
        Владелец помчался в бар.

        — Ради всего святого, где его нянька? Ведь это ребенок!

        — Он просто великолепен!  — заверила Джери, причем совершенно искренне.

        — Дайте ему возможность показать себя,  — добавила Мэри.  — Все равно вам терять нечего.

        — Кроме этих сволочей посетителей!  — пробормотал хозяин, но все же, пожав плечами, подошел к Тоби.  — Значит, вы и есть комик?

        — Ну да,  — небрежно ответил Тоби.  — Только недавно отработал сезон в Катскиллских горах.
        Хозяин снова смерил его взглядом.

        — Сколько тебе лет?

        — Двадцать два,  — солгал Тоби.

        — Черта лысого! Ну ладно, пойдем. И запомни: если провалишься, не доживешь и до двадцати двух!
        Так все и началось. Мечта Тоби Темпла наконец-то сбылась  — он стоял на сцене, в кольце света, оркестр играл в его честь приветственный марш, а публика, его публика, собралась здесь, чтобы специально послушать и поаплодировать новому комику.
        Тоби почувствовал такой прилив нежности к этим людям, что ощутил комок в горле. Ему показалось, будто он и зрители стали единым целым, будто невидимый магический шнур связал их. Он на мгновение вспомнил о матери, надеясь, что она видит сына, где бы ни находилась сейчас.
        Музыка смолкла. Тоби начал говорить:

        — Добрый вечер, счастливчики! Меня зовут Тоби Темпл. Думаю, свои имена вы твердо знаете!  — Молчание. Тоби решил продолжить.  — Слыхали о новом главе чикагской мафии? Он голубой. С этого дня в программу «Поцелуй смерти» включен еще ужин с танцами.
        Ни единого смешка. Они смотрели на Тоби холодно, враждебно, и юноша почувствовал, как острые когти страха раздирают внутренности. Тело покрылось липкой испариной. Волшебная связь с публикой внезапно исчезла. Но он не сдавался:

        — Я недавно работал в Мэне. Театр стоял в таком густом лесу, что директором там был медведь.
        Тишина. И почти ощутимые волны неприязни.

        — Никто не предупредил меня, что здесь собрались одни глухонемые. Или это вечеринка на «Титанике»? Корабль тонет, а спасательных шлюпок нет.
        Раздались шиканье, свист, и через две минуты после начала номера владелец клуба лихорадочно замахал музыкантам, которые громко заиграли, заглушив звук голоса Тоби. Он стоял как прикованный, с широкой улыбкой на лице, но слезы жгли веки.
        Как хотел юноша закричать, выплеснуть на врагов гнев и разочарование!
        Миссис Цински проснулась от воплей  — громких, пронзительных, звучавших так зловеще в ночной тишине… Только вскочив с постели, она сообразила, что это плачет малышка, и поспешила в другую комнату, где была устроена детская. Жозефина, с посиневшим лицом, билась в судорогах.
        В больнице врач-практикант ввел ребенку транквилизатор, и девочка мирно уснула. Доктор Уилсон, принимавший роды у миссис Цински, еще раз тщательно обследовал Жозефину, но никаких отклонений не нашел. И все же ему было не по себе. Доктор никак не мог забыть часы, висевшие на стене в родовспомогательной палате.

        Глава 4

        Варьете было любимым развлечением американцев с 1891 года до закрытия театра «Палас» в 1932 году. Все начинающие комики пробовали силы на этом поле битвы, где оттачивали свое остроумие на враждебно настроенной богатой публике. Однако те, кому удалось победить, завоевать расположение зрителей, получали в награду известность и славу.
        Десятки самых знаменитых комиков прошли школу варьете. Но с упадком этого жанра пришлось искать другие способы заработка. Звездам было легче  — их приглашали на радио, в концертные залы и лучшие ночные клубы страны, а начинающим актерам, таким как Тоби, приходилось нелегко. Они тоже выступали в ночных клубах, но совсем иного сорта.
        Сеть подобных заведений была известна под названием «Туалет», и это слово было еще слишком мягким  — грязные салуны, разбросанные по всей стране, где небритые пьяные посетители звенели кружками, громко рыгали, приставали к стриптизеркам и освистывали комиков просто так, для забавы.
        Гримуборными служили грязные клетушки, провонявшие гнилыми объедками, спиртным, мочой, дешевыми духами, но над всем царил едкий запах страха  — страха провала, липкого пота, выступающего в минуту поражения. Туалеты были в таком состоянии, что женщины предпочитали пользоваться раковинами. Гонорары тоже были различными  — от совершенно несъедобных обедов до пяти  — десяти, а иногда даже пятнадцати долларов за ночь в зависимости от приема зрителей.
        Тоби Темпл прошел через все эти заведения, они стали его школой. Только названия городков отличались друг от друга, а клубы и салуны были совершенно одинаковы: такие же запахи, еда, музыка, та же ненависть зрителей. Если им не нравился артист, в него летели пивные бутылки, раздавались выкрики, топот, исполнителя прогоняли со сцены свистом.
        Обучение давалось нелегко, а правила были безжалостными, но те, кто выжил,  — закалились и возмужали. Тоби научился справляться с пьяными туристами и трезвыми гангстерами, никогда не путая одних с другими, опытным глазом выделять скандалиста и крикуна и успокаивать его, неожиданно попросив глотнуть пива из его кружки или салфетку, чтобы вытереть лоб.
        Он работал в таких Богом забытых дырах, как Лейк-Кьямеша, Шаванга-Лодж, Эйвон и Уайлдвуд, не пропустил ни одного, самого жалкого мюзик-холла. И продолжал учиться.
        Его собственный номер состоял из пародий на известных певцов и киноактеров  — Гейбла, Богарта, Гранта и Кэгни, а также сценок и монологов, украденных у известных комиков, которые могли позволить себе нанять талантливых писателей. Все начинающие комики без зазрения совести использовали чужие скетчи и сценки, да еще имели наглость этим хвастаться, утверждая, что превосходят самих первоначальных исполнителей.
        Тоби не останавливался ни перед чем, обезоруживая равнодушную или неприязненно настроенную публику ангельским лицом и невинными синими глазами. Он мог спросить:

        — Видели, как мочится эскимос?
        Потом расстегивал ширинку и, подставив ладони, показывал зрителям горсть ледяных кубиков.
        Иногда Тоби надевал тюрбан, завертывался в простыню и объявлял:

        — Абдул, заклинатель змей.
        Он играл на дудочке, дергая одновременно за нитки, и из корзинки, раскачиваясь в такт, появлялась кобра  — резиновая спринцовка с наконечником вместо головы.
        В публике всегда находились люди, считавшие подобные вещи забавными.
        У него в запасе были сотни подобных трюков, чтобы всегда успеть переключиться с одной темы на другую, прежде чем в воздухе замелькают пивные бутылки. Но где бы ни работал Тоби, всегда во время его выступлений слышался звук спускаемой в туалете воды.
        Тоби объездил всю страну на автобусе. Добравшись до очередного городка, он находил самую дешевую гостиницу или меблированные комнаты и начинал обходить ночные клубы, бары и игорные дома. Он втискивал картонки в туфли, чтобы скрыть дыры на подметках, белил мелом воротнички сорочек, чтобы сэкономить на стирке. Все подобные местечки были одинаково унылыми, а еда несъедобной, но самое страшное было не в этом  — его постоянно грызло одиночество. У Тоби не осталось ни одного родного человека на земле  — всем было абсолютно безразлично, жив он или умер. Время от времени Тоби писал отцу  — скорее из чувства долга, чем потому, что любил его. Юноше отчаянно хотелось поговорить с кем-то, найти друга, который поймет его, разделит мечты.
        Тоби наблюдал, как преуспевшие собратья по профессии выходили из дверей первоклассных клубов, в сопровождении телохранителей и ассистентов, под руку с прелестными девушками, садились в блестящие лимузины, и мучительно завидовал им. Когда-нибудь…
        Самыми худшими мгновениями были те, когда он проваливался и его шиканьем прогоняли со сцены посреди представления или просто вышибали, прежде чем Тоби успевал начать.
        В эти минуты Тоби ненавидел публику и желал одного  — перестрелять зрителей. Дело было не в самом провале, а в том, что он потерпел неудачу на самом дне, на первой ступеньке, ведь ниже опускаться было некуда. Он запирался в убогом гостиничном номере, плакал и просил Бога оставить его в покое, отнять это ненасытное желание стоять на сцене перед людьми и развлекать их.

«Господи,  — умолял он,  — внуши мне стремление стать продавцом или мясником. Всем, кем угодно, кроме этого!»
        Мать была не права. Бог не выделил его из толпы. Никогда, никогда ему не достичь вершины. Завтра же поищет другую работу, будет трудиться с девяти до пяти и вести жизнь нормального человека.
        Но на следующий вечер Тоби опять стоял на сцене, пародировал кинозвезд, шутил, гримасничал, пытаясь завоевать расположение зрителей, прежде чем те ополчатся на него. Обезоруживающе улыбаясь, Тоби начинал:

        — Жил-был человек, у которого была ручная утка. Он ее очень любил и как-то взял с собой в кино. Но билетер его не пропустил, поэтому он сунул утку в брюки, предъявил билет и прошел в зал. Утка забеспокоилась, хозяин расстегнул ширинку, и птица высунула голову. Но рядом сидела дама с мужем. Леди повернулась к мужу и пожаловалась, что сидящий рядом человек показывает ей пенис. Но муж невозмутимо велел ей не обращать ни на что внимания. Через несколько минут дама окончательно расстроилась:

        — Ральф… его пенис…  — пролепетала она.

        — Я же сказал, не обращай внимания,  — раздраженно прошипел муж.

        — Не могу,  — ошеломленно охнула женщина,  — он… он ест мои кукурузные хлопья!
        В его репертуаре было много подобных историй. Тоби работал на банкетах, крестинах, свадьбах, юбилеях. И все время учился.
        Иногда у него бывало по пять-шесть выступлений в день в крохотных кинотеатрах с пышными названиями. Но Тоби не сдавался. Наконец он понял самое главное: можно до конца дней играть в маленьких городишках и убогих заведениях, оставаясь неизвестным и непризнанным. Нужно было что-то предпринять. Но проблема неожиданно решилась сама собой.
        В холодное декабрьское воскресенье сорок первого года Тоби выступал в нью-йоркском театре «Дьюи» на Четырнадцатой улице. В программе было восемь номеров, и в обязанности Тоби входило их объявлять. Первое шоу прошло хорошо, но во время второго, когда Тоби представил публике «Летающих Каназава», семью японских акробатов, публика засвистела и затопала ногами. Тоби поспешно ретировался за кулисы.

        — Какого дьявола они вопят?  — удивился он.

        — Ты что, не слышал? Япошки несколько часов назад бомбили Перл-Харбор,  — объяснил кто-то.

        — Ну и что?  — удивился Тоби.  — Взгляните на этих парней. Классно работают!
        На следующем представлении, когда наступила очередь акробатов, Тоби вышел на арену и объявил:

        — Леди и джентльмены! Имею честь представить вам группу известных акробатов, только что приехавших из Манилы,  — «Летающие Филиппинцы»!
        Но как только зрители увидели японцев, тут же начали шикать. Потом Тоби поочередно представлял японцев как «Счастливых гавайцев», «Сумасшедших монголов» и даже «Порхающих эскимосов». Но выручить их так и не удалось. Более того, он, как выяснилось, не смог спасти даже себя: позвонив вечером отцу, Тоби узнал, что дома его ждет повестка в армию. Шесть недель спустя его призвали.
        В тот день, когда Тоби приводили к присяге, в висках стучало так, что он с трудом выговаривал слова.
        Приступы головной боли повторялись все чаще, и маленькая Жозефина чувствовала себя так, словно кто-то огромными ручищами безжалостно стискивал череп, но старалась не плакать, потому что это раздражало мать. Миссис Цински открыла для себя религию. В глубине души она всегда чувствовала, что каким-то образом вместе с Жозефиной повинна в смерти мужа. Как-то днем она попала в молитвенный дом на религиозное собрание и услышала гневные обличения проповедника.

        — Все вы тонете в грязи и пороках! Господь Бог, который держит вас над адской пропастью, как неких мерзких насекомых над огнем, отвергает столь гнусные создания. Вы висите на тонкой нити, проклятые грешники, и пламя Его гнева пожрет всех, если не раскаетесь и не отречетесь от деяний своих.
        Миссис Цински почему-то стало легче: она поняла, что слышит слова Бога.

        — Это Господне наказание за то, что мы убили твоего отца,  — повторяла она Жозефине, и хотя девочка была слишком мала, чтобы понять истинное значение этих слов, она знала, что совершила некий дурной поступок, и всем сердцем желала искупить свою вину и объяснить матери, как сожалеет о том, что сделала.

        Глава 5

        Первые дни армейской службы Тоби обернулись кошмаром.
        Тут он был никто: облаченный в полевой мундир рядовой, затерявшийся среди миллионов других, таких же безликих людей без имени и фамилии.
        Тоби послали в учебный лагерь в Джорджии, а затем переправили в Англию, в Суссекс, где было расквартировано его подразделение. Тоби доложил сержанту, что хочет поговорить с бригадным генералом. Но дальше капитана пробиться не удалось. Капитана звали Сэм Уинтерс. Он оказался темноволосым мужчиной лет тридцати с умным лицом и проницательными глазами.

        — В чем проблема, рядовой Темпл?

        — Дело в том, капитан,  — начал Тоби,  — что я артист, комик. На гражданке работал в шоу-бизнесе.
        Он говорил так важно и серьезно, что капитан Уинтерс невольно улыбнулся.

        — Что же вы делали?

        — Все понемногу. Пародии, подражание, скетчи,  — начал Тоби, но, заметив выражение глаз капитана, смешался.  — Все в этом роде.

        — Где работали?
        Тоби начал было перечислять, но тут же замолчал: все равно надежды нет. На офицера произведут впечатление только такие места, как Нью-Йорк и Голливуд. Он только зря время тратит.

        — Вы о таких местах и не слышали,  — произнес он наконец.

        — Не в моей компетенции решать подобные вещи,  — объяснил капитан,  — но я подумаю, что можно сделать.

        — Понятно,  — кивнул Тоби.  — Большое спасибо, капитан.
        Отдав честь, он ретировался. А капитан Уинтерс еще долго сидел за столом, думая о мальчике, с которым сейчас разговаривал. Сэм пошел в армию, потому что считал: справедливую войну с фашизмом необходимо выиграть, но в то же время не выносил мысли о том, как военщина расправляется с молодыми парнями вроде Тоби Темпла. Правда, если этот молодой человек действительно талантлив, значит, раньше или позже пробьется, ведь талант подобен хрупкому цветку, растущему под булыжником, но в конце концов его ничто не остановит  — он обязательно расцветет.
        Сэм Уинтерс оставил прекрасную должность  — продюсера художественных фильмов в Голливуде, чтобы пойти на фронт. До войны он успешно поставил несколько картин для компании «Пан-Пасифик» и встречал десятки молодых, подающих надежды людей, похожих на Темпла. Каждый из них по меньшей мере заслуживал шанса.
        Поэтому Уинтерс решил поговорить с полковником Бичем.

        — Думаю, неплохо будет, если его прослушают в службе специального назначения. По-моему, парень не так уж плох. Бог видит, наши солдаты нуждаются в развлечениях, и хорошо, если бедняги хоть немного порадуются.
        Полковник Бич, смерив взглядом Сэма, холодно ответил:

        — Вы правы, капитан. Пришлите мне докладную записку.
        Он долго смотрел в спину уходящему Уинтерсу. Полковник был профессиональным военным, выпускником Уэст-Пойнта и презирал всех штатских, а капитан Уинтерс в его глазах был именно таковым. Мундир и капитанские нашивки еще не делают из штатского солдата. Получив докладную записку, полковник взглянул на нее, размашисто начертал поперек листа: «В просьбе отказать»,  — и расписался. После этого он сразу почувствовал себя лучше.
        Больше всего, как оказалось, Тоби не хватало зрителей. Ему было необходимо постоянно практиковаться, чтобы не утратить уже приобретенных навыков. При каждой возможности Тоби сыпал шуточками, пародировал начальство и кинозвезд, не заботясь о том, кто его слушает: скучающие часовые, солдаты в автобусе, отправляющиеся в город, или дневальные на кухне. Тоби заставлял их хохотать до слез, веселиться, аплодировать.
        Однажды капитан Уинтерс попал на такое представление. Дождавшись, пока Тоби закончит, Сэм подошел к нему.

        — Жаль, что ничего не получилось с вашим переводом, Темпл. Думаю, у вас есть талант. Если после войны попадете в Голливуд, загляните ко мне.  — И, ухмыльнувшись, добавил:  — Конечно, если там согласятся дать мне работу.
        На следующей неделе батальон Тоби послали на передовую.
        Но впоследствии, вспоминая о войне, Тоби рассказывал не о боях, а о том, какой имел успех в Сен-Ло, когда подражал Бингу Кросби. Во время пребывания в Ахене он пробрался в госпиталь и два часа развлекал раненых героев, пока наконец медсестры не выпроводили его, и с удовольствием повторял, что у какого-то рядового от хохота полопались швы.
        В Меце он провалился, но только потому, что публика нервничала: фашистские самолеты летали над головами.
        Сражаться Тоби почти не пришлось, хотя он получил медаль за храбрость при захвате немецкого командного поста. По правде говоря, он и понятия не имел о том, что происходит, поскольку именно в этот момент изображал Джона Уэйна и так увлекся, что не успел испугаться по-настоящему, как все было кончено.
        Главным для него было умение развеселить публику. Как-то в Шербуре он с друзьями отправился в бордель, и пока все остальные были наверху, оставался в гостиной, развлекая мадам и двух девушек, а когда, окончательно утомившись, замолчал, хозяйка объявила, что все обслуживание  — за счет заведения.
        Вот такой была война для Тоби. Как оказалось, жилось ему совсем неплохо, и время летело быстро.
        Когда в сорок пятом Германия капитулировала, ему было уже двадцать пять, но лицо оставалось таким же детски наивным, будто ни на день не постарело, а ярко-синие глаза по-прежнему беспомощно и задумчиво взирали на мир.
        Все только говорили о возвращении домой. У одного в Канзас-Сити осталась невеста, у другого  — старенькие родители в Бейонне, у третьего  — бизнес в Сент-Луисе. Только Тоби никто не ждал. Кроме Славы.
        Он решил поехать в Голливуд. Настало время осуществить мечту, и Господу пора бы уже помочь ему в достижении заветной цели.

        — Знаете ли вы Бога? Видели ли когда-нибудь лицо Иисуса? Я узрел его, братья и сестры, и слышал голос Его, но Он говорит только с теми, кто склоняется перед Ним, припадает к ногам Его и исповедуется в грехах. Господь отвергает нераскаявшихся грешников. Лук ярости Господней натянут, а стрела огненная Его праведного гнева направлена в ваши порочные сердца, и в любой момент Он отпустит тетиву, и оружие Его возмездия уничтожит бренную плоть вашу. Обратитесь к Нему, пока не поздно!
        Жозефина в ужасе взглянула на потолок палатки, ожидая увидеть летящую в нее пылающую стрелу, и судорожно сжала руку матери, но та ничего не замечала: лицо ее раскраснелось, глаза лихорадочно блестели.

        — Слава Иисусу!  — взревели прихожане.
        Религиозные собрания проходили в огромной палатке, на окраине Одессы, и миссис Цински всегда брала Жозефину с собой. Кафедра проповедника  — деревянный помост  — возвышалась на шесть футов над землей, перед ней  — огороженная низкой решеткой «площадка грешников», где кающиеся публично признавались в совершенных дурных делах и выходили из молитвенного дома просветленными и обращенными в истинную веру. Дальше шли ряды жестких деревянных скамеек, куда ежедневно усаживались десятки религиозных фанатиков, стремящихся к спасению, потрясенных и трепещущих. И конечно, нервы шестилетнего ребенка не выдерживали воплей и постоянных угроз о неотвратимости кары и Господнем проклятии.

        — На колени, жалкие грешники, и трепещите перед всемогуществом Иеговы! Ибо гнусные деяния ваши разбили сердце Иисуса Христа, и за это гнев Отца Его да падет на вас! Вглядитесь в лица детей ваших, зачатых в похоти и исполненных порока!
        И малышка Жозефина горела от стыда, чувствуя, что все на нее глазеют. Когда голову вновь охватывал железный обруч боли, Жозефина знала  — это Бог наказывает ее. Каждый день она молилась, чтобы приступы прекратились, и это будет знаком Господнего прощения, и желала знать только одно  — какое преступление совершила.

        — И я воспою: «Аллилуйя», и вы воспойте: «Аллилуйя», и все воспоем хвалу Господу, когда очутимся в Доме Его.

        — Спиртное  — это кровь дьявола, табак  — дыхание его, а плотские утехи  — удовольствие, радость. Виновны ли вы в том, что вошли в сговор с сатаной? Если да, то будете вечно гореть в аду, заклейменные вечным проклятием, и Люцифер придет за душами вашими.
        Жозефина, дрожа, в ужасе оглядывалась, изо всех сил прижимаясь к деревянной скамье, чтобы дьявол не смог забрать ее.
        После громовых проповедей начинались чудеса. Жозефина в зачарованном оцепенении наблюдала, как процессия калек, мужчин и женщин, хромая и охая, направлялась к «площадке для грешников». Некоторых везли в инвалидных колясках. Проповедник возлагал им руки на головы и молил, чтобы силы небесные исцелили скорбящих. Они отбрасывали палки и костыли, некоторые в религиозном трансе начинали что-то бормотать на неведомых языках, а Жозефина вся сжималась от страха.
        Собрания всегда заканчивались сбором пожертвований и напутствием проповедника.

        — Иисус смотрит на вас. Помните, Он ненавидит скряжничество!
        Наконец паства расходилась. Но Жозефина не чувствовала себя свободной  — ужас по-прежнему сжимал душу и сердце.
        В 1946 году жители техасского города Одесса ощущали во рту маслянисто-горьковатый привкус. Давным-давно, когда на этой земле обитали индейцы, на губах оставалась только песчаная пыль пустыни.
        В Одессе жили два рода людей: Нефтяные магнаты и Остальные. Первые относились ко вторым отнюдь не высокомерно, наоборот, жалели и сострадали им, потому что Господь, конечно, предназначил каждому личные самолеты, «кадиллаки», бассейны и хотел бы, чтобы все могли рассылать сотням гостей приглашения на балы и празднества, где шампанское лилось рекой. Именно поэтому Он даровал нефть Техасу.
        Жозефина Цински еще не осознавала, что относится к племени Остальных. В шесть лет она была прелестным ребенком с блестящими черными волосами, огромными карими глазами и овальным личиком с фарфоровой кожей.
        Мать Жозефины была хорошей портнихой, обшивавшей многие богатые семьи в городе, и часто брала девочку с собой в роскошные дома, где примеряли платья богатые дамы. Она умела превращать отрезы тканей, переливающихся всеми цветами радуги, в великолепные вечерние туалеты.
        Женам нефтяных магнатов нравилась Жозефина  — вежливый, милый ребенок, а кроме того, им доставляло удовольствие быть великодушными. Они чувствовали, что проявляют огромную доброту, разрешая бедной малышке из нищего квартала играть со своими детьми.
        Жозефина была полькой, но совсем не похожей на остальных выходцев из этой страны, и ей позволили играть с хорошо одетыми девочками и мальчиками, кататься на их велосипедах, пони, укладывать спать их дорогих кукол. Постепенно она начала вести двойную жизнь  — дома, в крохотном убогом коттеджике с поцарапанной мебелью, туалетом во дворе и скрипучими осевшими дверьми, и в богатых загородных поместьях с солидными домами в колониальном стиле.
        Если Жозефина оставалась ночевать у Сисси Топпинг или Линди Фергюсон, ей отводили большую спальню, а завтрак в постель приносила горничная.
        Девочка любила вставать ночью, когда весь дом спал, спускаться вниз и рассматривать великолепные вещи, которыми был обставлен дом, замечательные картины, тяжелое серебро с монограммами и потемневшие от времени античные безделушки. Она изучала их, ласкала, гладила и давала клятву, что в один прекрасный день тоже станет владелицей такого дома и красивых вещей.
        Но и в том, и в другом мире она была ужасно одинока.
        Жозефина боялась рассказывать матери о мучительных жестоких приступах мигрени из страха перед Богом, потому что миссис Цински стала мрачной религиозной фанатичкой, одержимой мыслями о Божьем наказании. В то же время девочка не хотела открывать душу перед избалованными разряженными детьми нефтяных королей, ведь те привыкли в ней видеть веселую беспечную девчонку, какой были они сами, поэтому ей приходилось хранить в душе изматывающие кошмары.
        Незадолго до дня рождения Жозефины, когда ей исполнилось семь лет, универмаг Брубейкера объявил фотоконкурс на самого красивого ребенка в Одессе. Снимки делались в отделе фотопринадлежностей магазина, а победитель получал приз  — золотую чашу с выгравированным именем счастливчика. Чашу выставили в витрине, и Жозефина каждый день ходила на нее смотреть. Никогда еще ничего она не хотела так сильно, как стать первой. Мать никогда бы не позволила Жозефине участвовать в конкурсе, считая, что тщеславие  — это зеркало дьявола, но одна из богатых клиенток, покровительствующая девочке, заплатила за фото. Жозефина была уверена: чаша достанется ей. Она уже представляла себе, как будет выглядеть безделушка на комоде в их комнате. Жозефина будет каждый день стирать с нее пыль, любоваться по ночам.
        Когда наступил решающий день, девочка так волновалась, что даже не смогла пойти в школу и весь день пролежала в постели. Слишком велик, почти невыносим был груз счастья. Впервые в жизни в ее руках окажется прекрасная драгоценность, и эта чудесная вещь будет принадлежать только ей одной.
        На следующий день Жозефина узнала, что победительницей стала Тина Хадсон, дочь одного из самых богатых в городе людей. Ей было далеко до Жозефины, но мистер Хадсон, как оказалось, был одним из членов совета директоров компании, во владении которой находился универмаг Брубейкера.
        Когда Жозефина услышала новость, у нее так разболелась голова, что девочка едва удерживалась от крика. Она очень боялась, что Бог узнает о ее желании получить приз, но Всемогущий Господь, должно быть, действительно видел все, потому что приступы участились. По ночам она тихо плакала в подушку, чтобы не разбудить мать.
        Через несколько дней после того, как были объявлены результаты конкурса, Жозефину пригласили в дом Хадсонов на уик-энд. Золотая чаша стояла на каминной полке в комнате Тины. Жозефина долго смотрела на нее. Когда девочка вернулась домой, чаша была спрятана в ее сумке под ночной рубашкой. Она все еще лежала там, когда появилась мать Тины и забрала украденную вещь.
        Мать Жозефины обломила длинный прут с дерева и жестоко избила дочь. Но девочка не злилась на нее. Те несколько секунд, когда Жозефина держала в руках сверкающую драгоценность, стоили перенесенных боли и унижения.

        Глава 6

        Голливуд сороковых был мировой столицей кино, магнитом, притягивавшим талантливых и бездарей, жадных и благородных, красивых и безумцев. Он был землей высоких пальм и грез о Рите Хейуорт, Меккой для всех, кто стремился стать первым в волшебном царстве снов. Для одних Голливуд был городом, который мог в одну ночь сделать тебя звездой, для других  — гигантским казино, разорявшим доверчивых, или публичным домом, апельсиновым садом, даже святилищем, но для всех он становился магическим калейдоскопом: каждый, заглянув в него, видел свой, не похожий на другие узор.
        Для Тоби Темпла Голливуд был местом, куда он всегда стремился. Тоби прибыл сюда с армейским рюкзаком и тремя сотнями долларов. Устроившись в дешевом пансионе на бульваре Кахуэнга, он стал думать, что делать дальше. Тоби понимал, что должен как можно быстрее найти работу, иначе вскоре останется без гроша. Он знал, что в таком городе, как Голливуд, встречают по одежке, и поэтому сразу отправился в магазин мужской одежды на Вайн-стрит и заказал новый гардероб. В кармане осталось двадцать долларов. Тоби, беспечно насвистывая, устремился в ресторан «Браун дерби», где обедали все кинозвезды. Стены зала были покрыты карикатурами на самых знаменитых голливудских актеров. Тоби чувствовал волнующую атмосферу шоу-бизнеса, ощущал присутствие магической силы.
        К нему подошла официантка, хорошенькая рыжеволосая девушка лет двадцати двух с великолепной фигурой.

        — Чем могу помочь?  — улыбнулась она.
        Тоби не смог устоять. Вытянув руки, он сжал упругие, круглые, как спелые арбузы, груди. Девушка ошеломленно отпрянула и уже открыла рот, чтобы закричать, но Тоби уставился в одну точку затуманенными, словно покрытыми пленкой глазами:

        — Извините, мисс… я… я ничего не вижу…

        — О, мне так жаль,  — покаянно воскликнула она, всей душой сочувствуя несчастному.
        Она взяла Тоби под локоть, подвела к столу, помогла сесть и взялась заказывать обед. Вернувшись через несколько минут, девушка застала Тоби за странным для слепого занятием: тот рассматривал карикатуры на стене и, увидев, что пойман, расплылся в улыбке:

        — Произошло чудо! Я снова прозрел!
        У негодника был такой невинный взгляд, что девушка не смогла удержаться от смеха. Она хохотала над шутками Тоби, пока он обедал, и даже позже, в постели.
        Тоби устраивался на любую работу, лишь бы только быть поближе к шоу-бизнесу. Как-то он работал на платной стоянке и, когда подъезжали знаменитости, лихо распахивал дверцы автомобиля и отдавал честь. Но никто не обращал на него внимания. Он был всего лишь очередным мальчиком на побегушках, и всем было наплевать  — жив он или умер. Тоби смотрел вслед выходившим из машины красивым, в дорогих облегающих платьях девушкам и думал: «Если бы вы только знали, кем я стану в один прекрасный день, тут же бросили бы этих жлобов!»
        Он обошел всех агентов, но быстро понял, что зря тратит время. Это не он, а они должны бегать за ним. Чаще всего Тоби слышал имя Клифтона Лоренса. Он представлял только самых талантливых актеров и заключал невероятные контракты. И Тоби решил, что когда-нибудь Клифтон Лоренс будет его агентом.
        Он подписался на две священные газеты шоу-бизнеса: «Дейли вэрайети» и «Голливуд рипортер». Открывая их, Тоби чувствовал себя членом актерского братства. Как-то, просматривая рубрику «Новости кино», он обнаружил заметку, от которой лихорадочно забилось сердце:

«Продюсер Сэм Уинтерс назначен вице-президентом по производству фильмов на студии «Пан-Пасифик».

        Глава 7

        Сэм Уинтерс, вернувшись домой, обнаружил, что его должность в «Пан-Пасифик» никем не занята. Через полгода начались перемещения. Глава студии был уволен, и Сэма попросили вести дела до назначения нового директора. Но Уинтерс настолько хорошо справлялся, что никто и не подумал искать другого человека. Сэм был официально назначен вице-президентом по производству художественных фильмов. Это была нервная, выматывающая, суматошная работа, но Уинтерс любил свое дело больше всего на свете.
        Голливуд напоминал цирк с тремя аренами, на которых теснились, вертелись и плясали безумцы, идиоты и просто сумасшедшие, минное поле, на котором можно было каждую секунду взлететь на воздух. Большинство актеров, режиссеров и продюсеров были невероятными эгоцентристами, страдающими манией величия, неблагодарными, злобными ничтожествами. Но как считал Сэм, если они обладали талантом, остальное значения не имело. Талант  — вот магический ключ, открывавший сердца зрителей.
        Дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Люсиль Элкинс, секретарь Сэма. Она принесла утреннюю почту. Люсиль, постоянная фигура на студии, была из тех компетентных профессионалов, которые остаются навсегда и могут пережить с десяток боссов.

        — Пришел Клифтон Лоренс, хочет вас видеть,  — объявила она.

        — Попроси его войти.
        Лоренс нравился Сэму. У этого человека был свой неподражаемый стиль. В городе, где чести, совести и искренности днем с огнем нельзя было сыскать, Клифтон был самым порядочным из агентов. Он стал легендой Голливуда, а список его клиентов напоминал справочник «Кто есть кто в шоу-бизнесе». Лоренс не держал большого штата, справлялся со всем один и постоянно был в пути, обслуживая клиентов в Лондоне, Швейцарии, Риме и Нью-Йорке. Клифтон был в близких отношениях со всеми влиятельными лицами в Голливуде и еженедельно встречался за карточным столом с главами трех студий. Дважды в год он нанимал яхту, собирал с полдюжины красивых моделей и приглашал студийных руководителей и администраторов «порыбачить недельку».
        У Клифтона был благоустроенный пляжный домик в Малибу, который он охотно предоставлял в распоряжение приятелей. Лоренса и Голливуд связывала символическая, выгодная для обеих сторон дружба.
        Сэм поднялся навстречу подтянутому, стройному, элегантно одетому Клифтону. Агент подошел к столу, протянул руку с безупречным маникюром.

        — Забежал на минутку поздороваться. Ну как дела, дорогой?

        — Как получше выразиться?  — ответил Сэм.  — Если бы дни именовались по названиям кораблей, сегодняшний следовало бы назвать «Титаником».
        Клифтон Лоренс сочувственно хмыкнул.

        — Ну что думаешь о вчерашнем предварительном показе?  — поинтересовался Сэм.

        — Сократи фильм на двадцать минут, с самого начала, сделай другой конец, и ты получишь шедевр.

        — Черт возьми!  — ухмыльнулся Уинтерс.  — Именно это мы и делаем. А как насчет клиентов? Собираешься кого-нибудь продать сегодня?

        — Извини, все работают,  — усмехнулся агент.
        И это было чистой правдой. В круг клиентов Клифтона Лоренса входили избранные  — блестящие режиссеры, продюсеры, талантливые кинозвезды,  — и они всегда пользовались большим спросом.

        — Увидимся в пятницу, Сэм. Приходи обедать. Чао!  — попрощался Клифтон и зашагал к двери.
        В переговорном устройстве послышался голос Люсиль:

        — К вам Даллас Берк.

        — Проси.

        — И Мел Фосс хотел бы вас видеть. Говорит, по срочному делу.
        Мел Фосс был главой телестудии «Пан-Пасифик».
        Сэм сверился с настольным календарем:

        — Попроси его прийти завтра, к восьми. Позавтракаем вместе в «Поло лонж».
        В секретариате зазвонил телефон; Люсиль подняла трубку.

        — Офис мистера Уинтерса.

        — Привет!  — объявил незнакомец.  — Великий человек у себя?

        — Извините, кто звонит?

        — Скажите, старый приятель Тоби Темпл. Вместе были в армии. Сэм велел разыскать его, если когда-нибудь попаду в Голливуд. И вот я здесь.

        — У него совещание, мистер Темпл. Может, попросить его позвонить вам?

        — Прекрасная мысль!
        Тоби назвал номер, и Люсиль тут же выбросила записку в корзину для мусора. Это был не первый случай, когда назойливые посетители, пытаясь пробиться к Уинтерсу, представлялись старыми фронтовыми товарищами вновь назначенного вице-президента.
        Даллас Берк был одним из зачинателей американского кино, выдающимся режиссером. Фильмы Берка в качестве великолепного учебного пособия показывали во всех колледжах, где обучали будущих мастеров киноискусства. Многие ранние работы Берка считались классикой, но и остальные были блестящими фильмами истинного гения. Но теперь Далласу было уже под семьдесят; когда-то могучие плечи согнулись, костюм висел на иссохшем теле как на вешалке.

        — Как хорошо снова увидеть вас, Даллас!  — приветствовал Сэм старика.

        — Привет, малыш!
        Даллас показал на своего спутника:

        — Знаешь моего агента?

        — Конечно. Как поживаете, Питер?
        Все уселись.

        — Слышал, у вас для меня новый сценарий,  — начал Уинтерс.

        — Просто шедевр!  — взволнованно перебил старик.

        — Не дождусь, пока начнете рассказывать. Давайте, Даллас, не медлите!
        Берк, наклонившись вперед, начал говорить:

        — Чем интересуются люди больше всего на свете, малыш? Конечно, любовью, ведь так? И самое святое, самое чистое в мире чувство  — любовь матери к своему ребенку.
        Голос его окреп, зазвучал громче, словно Берк на мгновение помолодел.

        — Начало истории такое: девятнадцатилетняя девушка работает секретарем в богатой семье. Старые деньги. Тут-то мы и можем завязать интригу, ясно? Высшее общество и все такое. Парень, у которого она работает, женат на чопорной аристократке. Черствая, злая, холодная как лед, словом, голубая кровь. Хозяину нравится секретарша, и он ей симпатичен, хотя намного старше.
        Слушая вполуха рассказ гостя, Сэм лениво думал, что подобные сюжеты ему приносят по крайней мере раз в неделю. Но как бы ни был плох сценарий, Уинтерс твердо знал, что все равно купит его. Прошло почти двадцать лет с того времени, когда кто-то поручал Берку ставить картину. Последние три фильма Далласа были старомодными, дорогими и совершенно невыносимыми. Публика уходила с середины сеанса. Карьера Далласа Берка была окончена. Но он был еще жив и упорно цеплялся за воспоминания о прошлой славе, а кроме того, нуждался в уходе и заботе  — старик ухитрился растратить все, что заработал, и не имел ни цента за душой. Берку предложили комнату в доме призрения для престарелых актеров, но тот с негодованием отказался.

        — Не нужна мне ваша вшивая благотворительность!  — орал он.  — Вы говорите с человеком, который работал с Дугом Фэрбенксом и Джеком Барримором, Милтоном Силсом и Биллом Фарнумом! Я гигант, жалкие вы пигмеи, сукины дети!
        И Берк был прав. Он стал легендой, но даже гениям нужно есть. Когда Сэма назначили продюсером, он позвонил знакомому агенту и попросил привести Далласа Берка с сюжетом для нового фильма. С тех пор Уинтерс постоянно покупал очередные бредовые истории, причем платил столько, что старику хватало на жизнь, а пока был в армии, попросил заместителя делать то же самое.

        — Итак,  — продолжал Даллас Берк,  — малышка растет, не зная матери. Но та не забывает ребенка, следит за каждым ее шагом. В конце фильма, когда дочь выходит замуж за богатого доктора, можно дать сцену венчания. Роскошные платья, важные господа. И знаешь, Сэм, в чем гвоздь сюжета? Слушай внимательно, это просто потрясающе! Мать не пустили в церковь! Ей приходится прокрадываться через боковую дверь, чтобы посмотреть, как венчают ее дочь! Представляешь? Публика будет рыдать, поверь, рыдать и биться в истерике. Вот и все. Ну как?!
        Сэм взглянул на агента, но тот отвел глаза и в полнейшем смущении принялся изучать носки дорогих туфель.

        — Великолепно!  — воскликнул Уинтерс.  — Именно такой сценарий нужен сейчас студии.  — И, обратившись к агенту, добавил:  — Позвоните в юридический отдел, составьте контракт, Питер. Я их предупрежу.
        Агент кивнул.

        — И скажи, пусть отвалят хороший куш, иначе отнесу сценарий в «Уорнер бразерс»,  — вмешался Даллас.  — Я сюда пришел только потому, что мы друзья!

        — Поверь, я очень это ценю,  — ответил Сэм.
        Даллас и агент распрощались. Строго говоря, Уинтерс не имел права тратить деньги компании на подобные вещи и вряд ли смог бы объяснить владельцам правомерность столь сентиментальных поступков. Но киноиндустрия все-таки была многим обязана таким людям, как Даллас Берк, потому что без него и ему подобных вообще не было бы никакого кино.
        На следующее утро ровно в восемь Сэм Уинтерс подъехал ко входу в отель «Беверли-Хиллз» и через несколько минут уже лавировал между столиками «Поло лонж», кивая на ходу друзьям, знакомым и конкурентам.
        В этом зале за завтраком, обедом и коктейлем заключалось больше сделок, чем в офисах административных зданий всех студий вместе взятых.
        Завидев приближающегося Уинтерса, Мел Фосс кивнул:

        — Доброе утро, Сэм.
        Мужчины пожали друг другу руки, и Сэм уселся в кабинке напротив Фосса. Восемь месяцев назад Сэм нанял Фосса на должность директора отдела телефильмов студии «Пан-Пасифик». Телевидение, это новорожденное дитя индустрии развлечений, росло с поразительной быстротой. Все студии, ранее смотревшие на телевидение сверху вниз, теперь наперебой снимали телефильмы.
        Появилась официантка, приняла заказы и отошла.

        — Ну, рассказывай, Мел, надеюсь, у тебя добрые вести,  — начал Сэм.
        Но Фосс покачал головой:

        — Какие там добрые вести! У нас крупные неприятности!
        Сэм молча выжидал.

        — Придется снимать «Налетчиков» с эфира.

        — Почему?  — удивился Сэм.  — Рейтинг прекрасный и фильм неплохой. Сам знаешь, трудно найти настоящий хит! Публика нынче капризная.

        — Дело не в фильме,  — вздохнул Фосс.  — Это Джек Нолан.
        Нолан играл главную роль в «Налетчиках» и пользовался неизменным успехом как у критиков, так и у публики.

        — Что с ним случилось?  — нетерпеливо спросил Сэм. Он не выносил манеры Мела  — никогда ничего не рассказывать самому, вынуждая начальство вытягивать из него все сведения.

        — Читал последний выпуск журнала «Пик»?

        — Я его вообще не читаю. Помойка какая-то!  — И, неожиданно поняв, к чему клонит Фосс, охнул:  — Они накрыли Нолана!

        — Правильнее сказать, поймали с поличным. Психованный ублюдок надел вечернее кружевное платье и в таком виде отправился на вечеринку. Кто-то догадался сделать снимки.

        — Совсем паршиво?

        — Хуже не бывает. Начальство то и дело звонит. Спонсоры и директора требуют расторгнуть контракт с Ноланом. Кому охота связываться с педиком, да еще к тому же не скрывающим своих пристрастий!

        — Трансвестит,  — снова вздохнул Сэм.
        В следующем месяце в Нью-Йорке должно состояться заседание совета директоров, и он очень рассчитывал, что сможет представить телестудии благоприятный отчет. Происшествие с Ноланом положило конец всем надеждам. Закрытие «Налетчиков»  — сокрушительный удар. Если… если только он не найдет выхода. И как можно быстрее.
        Когда Сэм вернулся к себе в офис, Люсиль помахала пачкой записок.

        — Очень срочно,  — начала она.  — Начальство просит вас…

        — Позже. Немедленно свяжитесь с Уильямом Хантом в «Ай-би-си».
        Через две минуты Сэм уже говорил с директором «Интернэшнл бродкастинг компани». Он знал Ханта много лет, и хотя они никогда не были особенно близки, Уильям ему нравился. Хант начинал карьеру как способный молодой член корпорации адвокатов, поднялся по служебной лестнице с самого низа и наконец оказался на самом верху.
        Между Уинтерсом и Хантом не было никаких деловых отношений. Теперь Сэм пожалел об этом.
        Услышав голос Уильяма, Сэм постарался говорить как можно спокойнее и небрежнее:

        — Здравствуй, Билл!

        — Какой приятный сюрприз!  — вежливо ответил Хант.  — Давно не виделись, Сэм.

        — Слишком давно. Беда с этим бизнесом, Билл! Никогда не хватает времени поговорить с людьми, которые тебе нравятся!

        — Совершенная правда.

        — Кстати,  — как бы между прочим спросил Сэм,  — вы не читали эту идиотскую заметку в журнале «Пик»?

        — Читал, сами понимаете,  — спокойно ответил Хант.  — Поэтому и снимаем фильм с эфира.
        Говорить, по всей видимости, больше было не о чем. Но Сэм сделал последнюю отчаянную попытку:

        — Билл, что вы скажете, если я докажу, что Нолана подставили?
        На другом конце послышался смех:

        — С такой фантазией вам следовало бы стать писателем, Сэм.

        — Да нет, я говорю правду,  — торжественно поклялся Сэм.  — Я хорошо знаю Джека Нолана. Никакой он не извращенец. Снимок сделан на костюмированном балу. Это был день рождения его подружки, вот Джек и решил подшутить.
        Сэм почувствовал, как на лбу выступили капли пота.

        — Я не могу…

        — И чтобы доказать мое доверие к Джеку,  — продолжал Уинтерс,  — я собираюсь дать ему главную роль в «Лоредо», полнометражном вестерне, который мы начинаем снимать с будущего года.
        Последовало молчание.

        — Вы это серьезно, Сэм?

        — Вот именно. Бюджет картины три миллиона долларов. Если окажется, что Джек Нолан  — голубой, нас ждет оглушительный провал. Прокатчики близко не подойдут к этой картине! Неужели вы думаете, я пойду на такой риск?!

        — Ну…  — нерешительно протянул Хант.

        — Бросьте, Билл, неужели вы собираетесь позволить вшивому бульварному листку уничтожить карьеру порядочного человека? Вам ведь нравится сериал?

        — Очень! Прекрасный фильм. Но спонсоры…

        — Это ваша компания. У вас больше спонсоров, чем экранного времени. Мы дали вам хит-шоу. Не стоит испытывать судьбу, в следующий раз такого успеха может не быть.

        — Вообще…

        — Мел Фосс еще не говорил вам о том, что мы собираемся сделать с «Налетчиками» в следующем сезоне?

        — Нет…

        — Наверное, хотел сделать сюрприз,  — бросился в атаку Сэм.  — Подождите, вы еще всего не знаете! Известные сочинители вестернов, съемки на натуре, пригласим кинозвезд! Если «Налетчики» не выйдут на первое место по рейтингу, значит, я занимаюсь не своим делом.
        Билл Хант, явно колеблясь, пробормотал:

        — Хорошо, пусть Мел мне позвонит. Может, мы слишком рано ударились в панику.

        — Обязательно,  — пообещал Уинтерс.

        — И вот еще, Сэм… вы, конечно, понимаете мое положение. Я не намеревался никого оскорбить.

        — Ну конечно, понимаю,  — великодушно ответил Уинтерс.  — Я достаточно хорошо знаю вас, Билл, чтобы зря обижаться. Поэтому и хотел рассказать, как все было на самом деле.

        — Поверьте, я ценю ваше отношение.

        — Может, пообедаем вместе на следующей неделе?

        — С удовольствием. Позвоню вам в понедельник.
        Мужчины распрощались. Повесив трубку, Сэм, совершенно опустошенный, откинулся на спинку кресла. Джек Нолан был пустым ничтожным ублюдком, и, по правде говоря, вся эта мерзость должна была всплыть уже давно. Подумать только, что все будущее Сэма зависит от подобных психов! Управлять студией  — все равно что идти в метель по проволоке, натянутой над Ниагарским водопадом. Только безумец мог согласиться на подобную должность.
        Сэм, вздохнув, поднял трубку прямого телефона и набрал номер Мела Фосса.

        — Съемки «Налетчиков» продолжаются,  — объявил он.

        — Что?!  — ошеломленно воскликнул Фосс.

        — То, что слышишь. Немедленно поговори с Джеком Ноланом. Скажи, что, если он когда-нибудь позволит себе нечто подобное, я лично вышвырну его из города! И поверь, я не шучу. Если ему необходимо что-то сосать, пусть купит банан!
        Сэм швырнул трубку и опустил голову на руки. Придется внести все изменения, обещанные Ханту, да еще и найти сценариста для вестерна «Лоредо».
        Дверь широко распахнулась, на пороге стояла Люсиль с белым от ужаса лицом.

        — Скорее на десятую площадку! Кто-то ее поджег!

        Глава 8

        Тоби много раз пытался связаться с Сэмом Уинтерсом, но уломать сучку-секретаршу так и не удалось, и пришлось наконец сдаться. Он обошел ночные клубы и студии, но нигде не добился успеха. Пришлось опять заниматься тем, что подворачивалось. Весь следующий год Тоби продавал страховые полисы, недвижимость и даже мужское белье, а по вечерам работал в дешевых барах и ночных клубах. Но ворота студии так и не распахнулись перед ним.

        — Не с того начинаешь,  — сказал ему как-то приятель.  — Пусть они придут к тебе.

        — И как я это сделаю? Притащу их на веревке?  — цинично хмыкнул Тоби.

        — Запишись в «Экторз уэст».

        — Театральная школа?!

        — Не только. Там ставят пьесы, и на премьеру приходят представители всех студий.
        В «Экторз уэст» царила атмосфера профессионализма. Тоби почувствовал это, едва переступив порог. На стене висели фотографии выпускников школы. Тоби узнал многих известных актеров.
        Блондинка-секретарша в приемной подняла голову:

        — Чем могу помочь?

        — Я Тоби Темпл. Хотел бы поступить в ваше училище.

        — Есть ли у вас сценический опыт?

        — Ну… как вам сказать… в общем, нет,  — признался Тоби.  — Но я…
        Блондинка покачала головой:

        — Мне очень жаль, но миссис Теннер принимает только профессионалов.
        Тоби изумленно уставился на нее:

        — Вы, надеюсь, шутите?

        — Нет. Таковы правила. Она никогда…

        — Я не об этом. Вы действительно не знаете, кто я?

        — Нет.
        Тоби грустно вздохнул:

        — Иисусе! Леланд Хэйдорд прав  — если вы работаете в Англии, Голливуд даже не подозревает о вашем существовании!
        Он улыбнулся и добавил извиняющимся тоном:

        — Я шутил. Просто думал, что вы меня знаете.
        Секретарь, окончательно смешавшись, не понимала, чему верить.

        — Вы работали в театре?

        — Совершенно верно,  — смеясь кивнул Тоби.
        Блондинка взяла анкету.

        — Какие роли вы играли и где?

        — Не здесь,  — поспешно ответил Тоби.  — Последние два года играл в Англии. В театре с постоянной труппой.

        — Понятно,  — кивнула девушка.  — Ну что ж, сейчас спрошу миссис Теннер.
        Она исчезла в другой комнате и через несколько минут вернулась.

        — Миссис Теннер примет вас. Желаю удачи.
        Тоби подмигнул блондинке, глубоко вздохнул и открыл дверь.
        Элис Теннер, темноволосая женщина лет тридцати пяти, с привлекательным аристократическим лицом, сидела за письменным столом, но даже с порога Тоби заметил, что у нее великолепная фигура.

«Тем лучше,  — решил он,  — это место мне подходит!»
        И, обаятельно улыбнувшись, представился:

        — Меня зовут Тоби Темпл.
        Элис поднялась и направилась навстречу. Левую ногу женщины обхватывал тяжелый ортопедический аппарат; она двигалась раскачивающейся походкой человека, давно свыкшегося с несчастьем.

«Полиомиелит»,  — решил Тоби, не зная, стоит ли выражать сочувствие.

        — Итак, вы желаете посещать занятия,  — начала женщина.

        — Очень хотелось бы.

        — Могу спросить почему?

        — Потому что, где бы я ни был, миссис Теннер,  — как можно более искренне начал Тоби,  — люди говорят о вашей школе и о том, какие великолепные пьесы вы ставите. Бьюсь об заклад, вы даже не подозреваете, каким уважением пользуетесь!

        — Почему же?  — пожала плечами Элис.  — Поэтому я и должна быть вдвойне осторожной, чтобы не допустить сюда мошенников.
        Тоби почувствовал, как щекам стало горячо, но жизнерадостно, по-мальчишески улыбнулся.

        — Да уж, должно быть немало таких пытается сюда устроиться!

        — Довольно много,  — согласилась миссис Теннер и взглянула на карточку, которую держала в руках:

        — Тоби Темпл? Играли с постоянной труппой в Англии?

        — Совершенно верно.
        Элис оглядела его и спокойно заметила:

        — Мистер Темпл, американцам не позволено играть в английских театрах с постоянной труппой. Профсоюз британских актеров запрещает это.
        Тоби ощутил, как замерло его сердце.

        — Нужно было с самого начала хорошенько все разузнать, тогда не пришлось бы попадать в неловкое положение. Извините, но мы принимаем только профессионалов.
        Она отвернулась и направилась к столу. Все было кончено.

        — Погодите!
        Голос Тоби был подобен удару хлыста. Женщина остановилась как вкопанная. В этот момент Тоби еще не знал, что скажет или сделает, сознавал только, что все его будущее зависит от того, удастся ли ему убедить миссис Теннер. Женщина, стоявшая сейчас перед Тоби, могла помочь ему встать на первую ступеньку карьеры, к которой он стремился, могла помочь ему достичь всего, о чем мечтал, ради чего трудился, мучился, страдал. Нельзя позволить ей уйти!

        — Нельзя судить о таланте по глупым правилам, леди! Ладно, я не играл на сцене. А почему? Потому что такие, как вы, не желают дать мне шанса! Понимаете, о чем я говорю?  — голосом У. К. Филдса спросил он.
        Элис уже открыла рот, чтобы оборвать наглеца, но Тоби не дал ей этой возможности. Он мгновенно перевоплотился в Джимми Кэгни, умоляющего позволить бедняге попробовать проявить себя, а потом стал Джеймсом Стюартом, согласившимся с Кэгни, а следом  — Кларком Гейблом, заявившим, что он умирает от желания работать с Тоби, и наконец Кэри Грантом, провозгласившим, что у парня блестящий талант. Все звезды Голливуда оказались сейчас в этой комнате, они шутили, смеялись, рассказывали анекдоты. Слова лились непрерывным потоком, и Тоби был в таком отчаянии, что сам не знал, откуда они берутся. Он был подобен человеку, утопающему во мгле безвестности и отчаянно цеплявшемуся за хрупкие соломинки пародий. И это было единственным, что держало его на плаву. Все тело покрыл холодный пот, но Тоби, ни на что не обращая внимания, бегал по комнате, имитируя движения изображаемых им персонажей. Он словно вдруг превратился в маньяка, совершенно не владеющего собой, забывшего, где он и что с ним.
        Внезапно в сознание Тоби ворвался голос Элис Теннер:

        — Прекратите! Немедленно прекратите!  — По лицу женщины от смеха лились слезы.  — Хватит!  — повторила она, задыхаясь.
        Тоби, очнувшись, медленно вернулся к действительности. Миссис Теннер, вынув платок, вытирала глаза.

        — Вы… знаете, вы просто сумасшедший.
        Тоби молча глядел на нее, охваченный чувством радостного возбуждения:

        — Значит, вам понравилось?!
        Элис Теннер потрясла головой, глубоко вздохнула, чтобы сдержать хохот:

        — Не… не очень!
        Внезапная ярость поднялась в душе Тоби. Она смеялась над ним, а не вместе с ним! Какого же дурака он свалял!

        — Тогда над чем вы смеетесь?!  — выдавил он.
        Улыбнувшись, женщина тихо ответила:

        — Над вами. Никогда еще не видела такой лихорадочной жестикуляции. Где-то за этими кинозвездами скрывается совсем еще юный, но очень талантливый человек. Вам ни к чему подражать другим артистам. У вас природный дар смешить людей.
        Тоби ощутил, как гнев куда-то улетучился.

        — Думаю, когда-нибудь вы станете великим актером, если, конечно, готовы много и упорно работать. Согласны?
        Тоби одарил Элис ангельской улыбкой и кивнул:

        — Давайте засучим рукава и примемся за дело!
        Все воскресное утро Жозефина трудилась не разгибая спины  — она помогала матери убирать дом. В полдень приехала Сисси с друзьями и пригласила девочку на пикник. Миссис Цински смотрела вслед дочери, которую увозил роскошный лимузин, полный смеющихся детей из богатых кварталов, и подумала, что когда-нибудь с Жозефиной обязательно случится несчастье. Нельзя отпускать ее с этими! Они все отродье дьявола. А вдруг и в Жозефину вселился нечистый?!
        Нужно поговорить с преподобным Демьеном. Он знает, что делать!

        Глава 9

        В театральной школе «Экторз уэст» было всего две группы: «Витрина», состоявшая из более опытных актеров, и «Мастерская», где учились новички. Именно студенты, занимавшиеся в «Витрине», ставили пьесы, на премьеры которых приходили агенты в поисках талантов со всех студий. Тоби зачислили в «Мастерскую». Элис Теннер объяснила ему, что потребуется полгода, а то и больше, пока он будет по-настоящему готов к работе в «Витрине».
        Тоби нравились занятия, но недоставало самого важного, без чего невозможно истинное искусство: публики, аплодисментов, смеха, поклонников, радующихся его появлению.
        С тех пор как Тоби начал посещать школу, он почти не видел директрису. Иногда Элис Теннер заходила в «Мастерскую» понаблюдать, как студенты разыгрывают этюды или ободрить неудачников. Порой Тоби встречал ее в коридоре. Он поймал себя на том, что все время думает об Элис. В глазах Тоби она была той, кого называют «шикарная дама», обладала прекрасными манерами и собственным стилем, и именно поэтому он чувствовал непреодолимое влечение к этой женщине. Только такая ему и нужна!
        Сначала Тоби было неприятно, что она калека, но вскоре он стал испытывать какое-то странное сексуальное возбуждение при одной мысли о ее изуродованной ноге.
        Он опять попытался уговорить миссис Теннер дать ему роль в пьесе, которую ставили студенты «Витрины», чтобы критики и представители студий смогли увидеть спектакль.

        — Вы еще не готовы,  — повторила Элис.
        Она стояла у него на пути, мешала добиться успеха! И Тоби решил, что необходимо что-то предпринять.
        На премьере пьесы Тоби сел рядом с пухленькой коротышкой Карен, тоже студенткой, характерной актрисой из его группы.
        Несколько раз он играл с Карен сцены из спектаклей и знал о девушке две вещи  — она никогда не носила нижнего белья, и изо рта у нее дурно пахло.
        Карен из себя выходила, только что не за шиворот тащила Тоби в постель, но он притворялся, будто ничего не понимает.

«Иисусе,  — думал он,  — трахнуть ее  — все равно что погрузиться в ванну теплого жира!»
        Ожидая, пока поднимется занавес, Карен возбужденно болтала, показывала Тоби критиков лос-анджелесских газет «Таймс» и «Гералд экспресс», «разведчиков», подбирающих талантливых актеров для студий «XX век Фокс», «Метро-Голдвин-Мейер» и «Уорнер бразерс», что окончательно взбесило Тоби. Они пришли сюда, чтобы открыть новые таланты, а он сидит в публике, как чучело!
        Юноша почувствовал непреодолимое желание вскочить и исполнить какой-нибудь номер из своего комического репертуара, ошеломить зрителей, показать, что такое истинный талант.
        Публике понравилась пьеса, но Тоби был одержим стремлением привлечь внимание людей, от которых зависело будущее, дальнейшая жизнь, исполнение всех грез. Ну что же, если «Экторз уэст»  — средство привлечь их внимание, Тоби сделает все и не будет ждать полгода, не вытерпит даже двух месяцев.
        На следующее утро Тоби вошел в кабинет Элис Теннер.

        — Ну как вам понравилась пьеса?  — спросила она.

        — Великолепно! Потрясающие актеры!
        Он полууниженно улыбнулся:

        — Теперь вижу, что вы имели в виду, когда говорили, что я еще не готов.

        — У них больше опыта, чем у вас, вот и все, но зато вы  — личность и обладаете выдающимся талантом. Вы станете великим актером, только наберитесь терпения.

        — Не знаю,  — вздохнул Тоби.  — Может, мне лучше забыть о сцене и снова пойти работать страховым агентом или что-то в этом роде.
        Элис вскинула удивленные глаза.

        — Вы не должны так говорить!
        Тоби покачал головой:

        — После того, что я видел вчера?! Не представляю… просто не представляю, смогу ли я когда-нибудь сыграть вот так…

        — Ну конечно, сможете, Тоби. Запрещаю вам даже думать об уходе.
        В ее голосе наконец прорезались те нотки, которые давно ожидал услышать Тоби. Сейчас перед ним была не преподавательница, наставлявшая студента, а женщина, пытавшаяся утешить, ободрить, позаботиться о мужчине. Трепет удовлетворения прошел по спине Тоби. Он беспомощно пожал плечами.

        — Я так одинок в этом городе. Даже поговорить не с кем.

        — Вы всегда можете прийти ко мне, Тоби. Я так хочу стать вашим другом,  — с чувственной хрипотцой прошептала Элис. Синие глаза юноши взирали на нее, как на чудо.
        Элис молча смотрела, как Тоби подошел к двери и повернул ключ в замке. Потом вернулся, упал на колени, зарылся лицом в подол платья Элис и, ощутив ее легкое прикосновение к своим волосам, потихоньку поднял юбку, обнажив жалкое искалеченное бедро, закованное в грубые стальные скобки. Осторожно сняв аппарат, Тоби нежно поцеловал красные следы-вмятины и медленно отстегнул подвязки, не переставая говорить Элис о своей любви, о том, как она ему нужна, покрывая поцелуями ноги, бедра, пока не припал губами к влажной теплой расщелине.
        Элис судорожно откинула голову. Тоби подхватил женщину на руки, бросил на диван и, не размыкая объятий, упал на нее. В этот же день он переехал к Элис Теннер.
        Только ночью, в постели, Тоби понял, что судьба связала его с несчастной, невыносимо одинокой женщиной, отчаянно нуждавшейся в друге, с которым можно было поговорить, признаться в своих страхах, излить накопившуюся в сердце любовь.
        Элис родилась в Бостоне. Отец, богатый промышленник, положил в банк на имя дочери солидную сумму, но не уделял ей никакого внимания. Элис любила театр, хотела стать актрисой, но еще в колледже заболела полиомиелитом, и мечтам девушки пришел конец. Она рассказывала Тоби, что болезнь изменила всю ее жизнь.
        Молодой человек, с которым Элис была помолвлена, бросил ее, когда узнал, что невеста останется калекой на всю жизнь. Элис ушла из дому и вышла замуж за психиатра, который через полгода покончил с собой. С тех пор все ее чувства и эмоции были заключены внутри, словно в клетке, не находя выхода. Теперь же произошло извержение вулкана, и огненная лава полилась через край, топя все на своем пути, а когда буря затихла, Элис ощутила, как устала, но одновременно освободилась от тяжкого бремени и обрела спокойствие и душевное равновесие.
        Тоби был ненасытен; он брал Элис снова и снова, пока та чуть не обезумела от невероятного экстаза. Он пронзал ее гигантским фаллосом, медленно вращая бедрами, и ласкал, казалось, все ее тело.

        — О, дорогой,  — стонала, извиваясь, Элис,  — я так тебя люблю! О Боже, какое наслаждение!
        Но Тоби очень скоро понял, что во всем, касающемся школы, Элис была тверда как скала. Он умолял дать ему роль в следующей пьесе, познакомить с режиссерами, поговорить с администраторами студии. Все напрасно: Элис невозможно было уговорить.

        — Поверь, дорогой, ты только испортишь свою будущую карьеру, если слишком рано возьмешься за большую роль. Запомни: первое впечатление  — самое важное. Если не понравишься агентам сразу, больше никто не придет смотреть тебя. Нужно хорошо подготовиться.
        И в тот момент, когда неосторожные слова слетели с губ Элис, она стала Врагом. Значит, и эта против него!
        Тоби постарался скрыть ярость и даже заставил себя улыбнуться.

        — Конечно, ты права. Только сил нет терпеть. Поверь, я хочу добиться успеха не столько ради себя, сколько чтобы ты мной гордилась.

        — Правда?! О, Тоби, я так тебя люблю!

        — И я тебя люблю, Элис.
        Тоби улыбнулся, нежно глядя в глаза женщины, обожавшей его.
        Теперь он знал твердо  — нужно найти способ перехитрить эту стерву, стоявшую на пути к достижению желанной цели.
        Тоби ненавидел ее и наказывал единственно доступным способом  — заставлял проделывать в постели такие вещи, о которых не осмелился бы просить последнюю шлюху. Он требовал, чтобы Элис ласкала его пальцами, губами и языком, унижал как мог, вынуждал опускаться все ниже. И каждый раз, когда Элис покорялась, соглашаясь на новую мерзость, Тоби хвалил ее, как хозяин гладит пса за хорошо усвоенный трюк, и женщина была счастлива, потому что угодила любовнику.
        Но чем глубже была грязь, в которой тот топил Элис, тем омерзительнее он себя чувствовал. У него созрел план, возможность осуществления которого представилась раньше, чем можно было предполагать. Элис Теннер объявила, что студенты «Мастерской» к следующей пятнице должны подготовить концерт для старших классов и приглашенных гостей. Каждый участник выступал со своим номером. Тоби готовил монолог и репетировал с утра до вечера.
        Наконец настал знаменательный день. Тоби подождал до конца занятий и подошел к Карен, толстушке-актрисе, осыпавшей его знаками внимания, и небрежно спросил:

        — Слушай, не можешь сделать мне одолжение?

        — Конечно, Тоби,  — обрадовалась девушка.
        Тоби отступил на шаг, чтобы не ощущать дурного запаха изо рта Карен.

        — Хочу разыграть старого приятеля. Позвони секретарю Клифтона Лоренса, представься секретаршей Сэма Голдвина и скажи, что мистер Голдвин просит прийти сегодня на концерт  — послушать молодого талантливого комика. В кассе для него оставлен билет.
        Карен ошеломленно уставилась на Тоби:

        — Господи, да старуха Теннер меня четвертует! Ты же знаешь, посторонних на спектакли «Мастерской» никогда не пускают!

        — Поверь, все будет в порядке.
        Тоби взял руку девушки, нежно сжал.

        — Ты сегодня занята?
        Карен, судорожно сглотнув, учащенно задышала:

        — Н… нет, не занята… конечно, если ты хочешь пойти куда-нибудь.

        — Очень хочу. И не только пойти.
        Три часа спустя окончательно потерявшая голову Карен позвонила в офис Клифтона Лоренса.
        Большая аудитория была до отказа набита студентами и их гостями, но Тоби не спускал глаз только с одного человека, сидевшего в третьем ряду с краю. Он смертельно боялся, что хитрость не удастся: несомненно, такой человек, как Лоренс, мог легко разгадать жалкую уловку. Но нет, Клифтон пришел. Значит, ничего не подозревал.
        В этот момент девушка и юноша играли сцену из «Чайки». Тоби молился про себя, боясь, что Лоренсу быстро наскучит все это и он просто уйдет. Наконец актеры раскланялись и ушли за кулисы: настала очередь Тоби. Рядом внезапно появилась Элис и шепотом пожелала ему удачи, не ведая, что удача находится тут, рядом, в третьем ряду.
        Тоби поблагодарил Элис, снова помолился и, распрямив плечи, шагнул на сцену, по-мальчишески улыбаясь зрителям.

        — Хэлло! Я Тоби Темпл. Странное имя, правда? По-моему, все родители немного не в себе от появления младенца, а когда мозги набекрень, любая чертовщина в голову полезет. Я как-то спросил у матери, с чего ей взбрело назвать меня Тоби? Она ответила, что, как только взглянула на мою будку, сразу вспомнила, что знакомую дворняжку именно так и звали!
        Публика не могла удержаться от смеха, глядя на эту одинокую фигурку и невинное личико с детскими глазами. Шутки, которыми он сыпал, были крайне низкопробными, но, как ни странно, не раздражали взыскательную публику. Он был таким трогательным, что зрителям хотелось защитить его, позаботиться, уберечь от беды, и этот дар любви согревал сердце Тоби, наполняя его почти непереносимым радостным возбуждением.
        Он поочередно перевоплощался в известных комиков, актеров, кинозвезд, и в зале все чаще раздавались аплодисменты и восторженный рев. Публика пришла в восторг, хохот становился все оглушительнее. Тоби уже почти не помнил себя и все больше расходился, но тут какой-то шум привлек его внимание. Он поднял глаза и увидел выходящего из зала Клифтона Лоренса.
        Остаток вечера прошел в каком-то тумане.
        После концерта к Тоби подошла миссис Теннер.

        — Ты был великолепен, дорогой. Я…
        Но Тоби не мог заставить себя взглянуть на любовницу, не мог даже думать о том, что кто-то будет смотреть на него и, может быть, смеяться. Единственное, чего он хотел,  — остаться наедине с бедой, попытаться справиться с разрывающей душу болью. Все мечты развеяны в один миг, уничтожены беспощадной реальностью. Он упустил свой шанс, не смог поймать удачу. Клифтон Лоренс не пожелал досмотреть выступление Тоби, даже не подождал, пока тот закончит номер. Лоренс умел распознавать талантливых людей, профессионалов, среди его клиентов были самые блестящие актеры. И если посчитал, что не стоит иметь дело с людьми, подобными Тоби, то… Тоби почувствовал, как внутренности скрутило тошнотой.

        — Пойду пройдусь,  — выдавил он, не глядя на Элис.
        Он брел по Вайн-стрит и Гауэр-стрит, мимо зданий самых известных американских киностудий: «Коламбия пикчерз», «РКО», «Парамаунт». Все ворота были наглухо закрыты. Потом Тоби свернул на Голливудский бульвар и, подняв глаза, увидел на холме огромную, словно издевательски подмигивающую вывеску: «Голливудлэнд»  — «Страна Голливуд». Не существовало такой страны, было только бредовое состояние ума, идиотская нелепая мечта, втягивающая сотни в общем-то нормальных людей в водоворот безумных попыток стать кинозвездами, добиться мировой славы. Само слово «Голливуд» стало магнитом, символом волшебной земли, где чудеса становятся явью, ловушкой, соблазнявшей несчастных несбыточными обещаниями, песней сирены об исполнившихся надеждах, и затем безжалостно их уничтожавшей.
        Всю эту долгую ночь бродил Тоби по улицам, пытаясь решить, что же теперь делать и как жить дальше. Вера в себя была теперь необратимо разрушена, он считал себя бездарным и ни к чему не пригодным. Всю свою жизнь Тоби стремился только к одному  — стать актером, развлекать людей, доставлять им радость, и вот теперь надежды развеялись как дым  — осталась только унылая скучная жизнь, тупая бессмысленная работа, клетка, в которой он обречен просидеть до конца дней своих. Ничтожество, никому не известное ничтожество. Ни один человек не будет знать о его существовании. Тоби подумал о бесконечной череде серых дней, прожитых в горьком одиночестве, десятках безликих, безымянных городов, людях, аплодировавших ему, смеявшихся над ним и вместе с ним, любивших и презиравших его. И зарыдал, оплакивая прошлое и будущее. А еще  — собственную смерть, потому что в этот вечер он умер.
        На рассвете Тоби возвратился в белое, чистенько оштукатуренное бунгало, в котором жил вместе с Элис, вошел в спальню и остановился у постели, глядя на спящую женщину. Он надеялся, что она станет волшебным ключом, открывающим дверь в королевство грез. Значит, все зря. Нужно уходить. Но куда? Тоби не знал. Ему было уже почти двадцать семь, а будущее? Все кончено. Все.
        Совершенно обессиленный, Тоби повалился на диван и закрыл глаза, прислушиваясь к звукам пробуждающегося города. Утренние шумы во всех городах одинаковы, и он вспомнил о Детройте. Мама. Вот она, стоит на кухне, месит тесто для яблочного пирога, и Тоби почти ощущал восхитительно мускусный женский запах, смешанный с ароматом тушившихся в масле яблок, и слышал ее слова: «Господь хочет, чтобы ты стал великим человеком».
        И Тоби вдруг словно оказался один на огромной сцене; прожекторы слепили глаза, но он забыл свою роль, а слова не шли с языка. Тоби в ужасе озирался. Послышался оглушительный грохот  — это зрители вставали с мест и бежали к Тоби, чтобы напасть на него, убить, уничтожить. Их любовь превратилась в ненависть. Люди окружили его, пытаясь схватить, и скандировали:

        — Тоби! Тоби! Тоби!
        Тоби внезапно вздрогнул, проснулся; в горле пересохло, голова налилась свинцом. Элис Теннер, склонившись над ним, трясла за плечо.

        — Тоби! Скорее! Клифтон Лоренс звонит.
        Офис Клифтона Лоренса находился в небольшом элегантном здании на Беверли-драйв, к югу от Уилшира. На стенах висели картины французских импрессионистов, перед камином из темно-зеленого мрамора в живописном беспорядке были расставлены резные деревянные стулья, диван и изящный чайный столик. Тоби никогда не видел ничего подобного.
        Стройная рыжеволосая секретарша разливала чай:

        — Сколько вам положить сахара, мистер Темпл?
        Мистер Темпл!

        — Один кусочек, если можно.

        — Пожалуйста,  — еле заметно улыбнулась девушка и исчезла.
        Тоби не знал, что чай, поданный в тонких фарфоровых чашках,  — самого высшего сорта, специально для Лоренса импортируется из Англии, и ощущал только восхитительный вкус напитка. В этом офисе все было необыкновенным, великолепным, особенно подвижный энергичный коротышка, хозяин кабинета, сидевший в кресле напротив и внимательно рассматривающий гостя. Клифтон Лоренс был ниже ростом, чем представлял Тоби, но от него исходило ощущение некоей мощи, властной притягательной силы.

        — Не могу выразить, как признателен вам за то, что пригласили меня,  — начал Тоби.  — Простите, что пришлось прибегнуть к хитрости и обмануть!..
        Клифтон Лоренс, откинув голову, весело рассмеялся:

        — Меня? Обмануть? Я вчера обедал с Голдвином и пришел на концерт, только чтобы посмотреть, так ли вы талантливы, как дерзки! И оказалось, что все было не зря.

        — Но вы ушли!  — воскликнул Тоби.

        — Дорогуша, чтобы узнать, какова на вкус икра, совершенно не обязательно съедать всю банку, так ведь? Уже через минуту я понял, что вы собой представляете.
        Тоби почувствовал, как его вновь охватывает радостное возбуждение. После черного отчаяния ночи опять подняться на головокружительную высоту, сознавать, что жизнь по-прежнему улыбается тебе…

        — У меня такое предчувствие относительно вас, Темпл,  — кивнул Лоренс,  — что мы еще добьемся успеха. Я давно думал, что неплохо бы заняться делами начинающего актера и сделать его знаменитым.
        Радость, словно бурные волны, затопила Тоби. Ему захотелось вскочить, закричать на всю вселенную: «Клифтон Лоренс согласился стать моим агентом! Сам Лоренс!»

        — …работать с вами, но с одним условием,  — продолжал Лоренс,  — что будете во всем следовать моим указаниям. Я не потерплю никаких выходок! Осмелитесь ослушаться хотя бы раз  — и между нами все кончено. Понятно?

        — Да, сэр,  — поспешно кивнул Тоби,  — конечно.

        — И самое главное, вы должны твердо усвоить,  — улыбнулся Клифтон,  — все, что вы делаете,  — невыносимо плохо. Фарс самого низкого пошиба.
        Тоби словно неожиданно ударили под дых. Значит, Клифтон Лоренс пригласил его, чтобы поиздеваться, наказать за дурацкий звонок, он вовсе не собирался работать с ним. Он…
        Но коротышка-агент почему-то не торопился нанести последний удар. Вместо этого он сказал:

        — Вчера я видел любительский концерт, и вы именно такой же, как они,  — дилетант.  — Поднявшись, он возбужденно заходил по комнате.  — Я хочу объяснить, чем вы обладаете и чего вам не хватает, чтобы стать звездой.
        Тоби боялся пошевелиться. Лоренс продолжил:

        — Начнем с вашего материала. Последняя дешевка! Такие сальные шуточки, хоть оладьи на них пеки!

        — Вы правы, сэр, сценки не очень-то приличны…

        — Далее. У вас нет вкуса.
        Тоби почувствовал, как руки сами собой сжались в кулаки.

        — Но публика, по-моему…

        — Далее. Вы не умеете правильно двигаться. Размахиваете руками, как мельница.
        Тоби ничего не ответил.
        Агент подошел ближе, поглядел на Тоби сверху вниз и, словно прочтя его мысли, тихо сказал:

        — Спрашиваете себя, что делаете здесь, если настолько плохи? Я пригласил вас только потому, что понял: даже за деньги нельзя купить того сокровища, которым вы обладаете. Публика, едва увидев вас на сцене, уже готова носить на руках. Любовь зрителей нельзя завоевать просто так, значит, не зря они с таким восторгом вас принимают. Понимаете, чего это стоит?!
        Тоби набрал в грудь побольше воздуха.

        — Объясните мне.

        — Большего, чем себе представляете. Имея первоклассный материал и хорошего режиссера, вы станете великим артистом.
        Тоби зачарованно слушал, наслаждаясь волшебными словами Клифтона Лоренса, всем существом ощущая, что всю жизнь шел к этой минуте, существовал только ради нее, словно уже стал звездой, всемирной знаменитостью. Точно так, как обещала мама.

        — Ключ к успеху артиста, особенно комика,  — индивидуальность,  — продолжал Лоренс.  — Ее нельзя ни купить, ни подделать, с этим нужно родиться. Вы счастливчик, дорогой мой, с таким везением рождаются раз в сто лет.  — И, взглянув на золотые часы, добавил:  — Я обо всем договорился. Сегодня в два часа дня встречаетесь с О’Хэнлоном и Рейнджером. Это лучшие писатели-юмористы в стране. Работают только на самых известных комиков.

        — Боюсь,  — нервно пробормотал Тоби,  — у меня не так много денег…
        Клифтон Лоренс небрежным взмахом руки отмел все возражения:

        — Не беспокойтесь, дорогуша. Заплатите позднее, из первого гонорара.
        Долго еще после ухода Тоби Темпла Лоренс сидел неподвижно, думая о нем, с улыбкой представляя невинное лицо с широко раскрытыми доверчивыми синими глазами. Много лет прошло с тех пор, как Клифтон в последний раз занимался делами начинающего артиста. Все его клиенты были известными людьми, лучшие студии наперебой предлагали им контракты. Но агент давно уже не испытывал такой радости от работы. Раньше каждый день был событием, каждый новый клиент  — выигранным сражением. Лоренсу словно бросили вызов  — сможет ли он взять этого неопытного необученного юнца и превратить его в первоклассного актера?! У Клифтона было предчувствие, что это нелегкое дело доставит ему много прекрасных минут. Парень ему нравился. Очень нравился.
        Встреча проходила в офисе О’Хэнлона и Рейнджера, в студии «XX век Фокс» на бульваре Пико в западном Лос-Анджелесе. Тоби ожидал увидеть роскошную обстановку, нечто вроде того, что было у Клифтона Лоренса, но оказался в убогом бунгало позади съемочной площадки.
        Неряшливая секретарша средних лет в растянутом вязаном кардигане проводила Тоби в кабинет, выкрашенный грязновато-зеленой масляной краской. Унылые стены несколько оживляли мишень для игры в дартс и табличка с надписью: «Смотри в будущее», причем последние буквы из-за недостатка места налезали одна на другую.
        Лучи солнца, пробивавшиеся через сломанные жалюзи, падали на замызганный коричневый ковер, вытертый до дыр. Изрезанные столы были завалены рукописями, карандашами и бумажными стаканчиками с недопитым кофе.

        — Хэлло, Тоби! Извини за беспорядок. У горничной выходной день!  — приветствовал молодого человека один из хозяев.  — Я О’Хэнлон. А это  — это… как его…

        — Рейнджер.

        — Ах да, вспомнил. Рейнджер.
        О’Хэнлон оказался крупным полным мужчиной, близоруко щурившимся за большими стеклами очков в роговой оправе. Рейнджер в противоположность ему был маленьким и хрупким. Обоим было немного за тридцать: они трудились вместе уже десять лет и приобрели широкую известность в артистических кругах.
        Широко улыбнувшись, гость кивнул:

        — Насколько я понимаю, парни, вы должны написать для меня пару шуток.
        О’Хэнлон и Рейнджер обменялись взглядами. Потом Рейнджер сдержанно ответил:

        — Лоренс считает, что из вас может получиться новый секс-символ Америки. Давайте посмотрим, что вы умеете. Как насчет репертуара? Есть готовый номер?

        — Конечно,  — ответил Тоби.
        Он вспомнил, как оценил Клифтон его игру, и внезапно почувствовал, как вся уверенность куда-то улетучилась. Оба писателя уселись на диван и скрестили руки на груди.

        — Развеселите нас!  — велел О’Хэнлон.
        Тоби удивленно взглянул на партнеров:

        — Прямо здесь?

        — А что вам требуется?  — ехидно спросил Рейнджер.  — Симфонический оркестр для сопровождения?  — Он повернулся к О’Хэнлону.  — Позвони в музыкальный отдел, попроси, может, пришлют.

«Сволочи,  — подумал Тоби.  — Я еще отплачу вам, дайте срок».
        Он понимал, что они задумали. Пытаются вывести его из себя, а потом доложить Клифтону, что он бездарен и ни на что не годится. Ну что ж, он не даст им себя унизить!
        Выдавив фальшивую улыбку, Тоби начал имитировать известных комиков Эббота и Костелло:

        — Эй, Лу, не стыдно тебе? Совсем в бродягу превратился. Почему бы тебе не попытаться найти работу?!

        — У меня уже есть занятие.

        — Интересно, какое же?

        — Ищу работу.

        — И называешь это занятием?

        — Конечно. Целый день занят, с утра до вечера, и в семь исправно прихожу домой, к ужину.
        Оба писателя не сводили с Тоби глаз, изучая, присматриваясь, анализируя, и, послушав немного, начали переговариваться, словно его не было в комнате:

        — Он не умеет держаться.

        — Машет руками, словно дрова рубит.

        — Может, стоит написать для него монолог лесоруба?

        — Слишком старается.

        — А текст! Это кошмар какой-то.
        Тоби с каждой минутой раздражался все больше. Не обязан он оставаться здесь и слушать оскорбления этих двух психов! Да и писанина у них, должно быть, чушь сплошная!
        Наконец, не в силах больше выносить этой болтовни, он остановился и дрожащим от гнева голосом рявкнул:

        — Не нужны вы мне, ублюдки паршивые! Спасибо за гостеприимство!  — И ринулся к двери.
        Рейнджер, искренне изумленный, вскочил:

        — Эй! Что это с тобой?
        Тоби вне себя от ярости резко обернулся:

        — А вы, конечно, не понимаете, да? Вы… Вы…
        Он не находил слов, силясь сдержать душившие его слезы.
        Рейнджер в полном недоумении уставился на О’Хэнлона.

        — Должно быть, мы его чем-то обидели.

        — О Господи!
        Тоби глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки:

        — Слушайте, вы, оба! Мне все равно, понравился я вам или нет, но…

        — Мы просто влюбились!  — воскликнул О’Хэнлон.

        — Мы считаем, ты просто душка!  — вторил ему Рейнджер.
        Тоби, совершенно сбитый с толку, переводил взгляд с одного на другого.

        — Что? Вы вели себя так, будто…

        — Знаешь, в чем твоя беда, Тоби? Ты совершенно не уверен в себе! Расслабься. Конечно, тебе еще многому нужно учиться, но с другой стороны, будь ты Бобом Хоупом, не сидел бы здесь.

        — И знаешь почему?  — добавил О’Хэнлон.  — Боб сегодня в Кармеле.

        — Играет в гольф. А ты играешь в гольф?  — поинтересовался Рейнджер.

        — Нет.
        Оба писателя совершенно расстроились.

        — Ну вот, значит, шуточки про гольф не пройдут. Черт!
        О’Хэнлон поднял трубку.

        — Принеси кофе, слышишь, Заза?  — И обратился к Тоби:  — Знаешь, сколько народу мечтает стать великими комиками?
        Тот покачал головой.

        — Могу объяснить. Три миллиарда семьсот двадцать восемь миллионов. По ночам выползают, как тараканы из-под обоев… суетятся, копошатся. Но на самый верх пробиваются единицы. Остальные так и сидят всю жизнь в дерьме. Юмор  — дело тонкое. Быть по-настоящему смешным  — тяжелый, изнурительный труд, независимо от того, комик ли ты или комедийный артист.

        — В чем же разница?

        — Разница огромная. Комик рассказывает смешные вещи, комедийный артист совершает смешные поступки.

        — Неужели ты никогда не задумывался, почему один комик имеет успех, а в другого бросают гнилыми помидорами?  — спросил Рейнджер.

        — Наверное, все зависит от текста,  — ответил Тоби, желая польстить писателям.

        — Чушь собачья! Последняя новая острота была придумана Аристофаном. Темы шуток в основном одни и те же. Джордж Бернс может повторить все анекдоты, рассказанные другим комиком за минуту до того, и иметь гораздо больший успех. И знаешь почему? Бернс  — личность и обладает яркой индивидуальностью.
        Индивидуальность! То самое, о чем говорил Клифтон Лоренс!

        — Начинаешь с индивидуальности,  — продолжал Рейнджер,  — и превращаешь ее в характер. Возьми Хоупа. Если он выйдет на сцену и прочтет монолог Бенни, публика его освищет. Почему? Потому что у Хоупа свой образ, и зрители ждут от него именно этого: шквала острот, блестящего остроумия. Хоуп создал персонаж умницы, городского парня, наблюдательного, ехидного, подмечающего чужие недостатки. А у Джека Бенни совсем другой образ, совершенно противоположный Хоупу. То же самое можно сказать о братьях Маркс и о Фреде Аллене.
        Вернемся к тебе. Знаешь, в чем главная проблема? Ты взял от всех понемногу, имитируешь известных комиков. Все это хорошо, если намереваешься всю жизнь торчать в захудалых пивнушках. Но если хочешь стать личностью, нужно создать собственный образ. Пойми, едва ты появляешься на сцене, публика должна понять, что перед ней не кто иной, как Тоби Темпл, пусть ты еще и рта не успел раскрыть! Ясно?

        — Ясно.
        Инициативу перехватил О’Хэнлон:

        — Зато знаешь, что у тебя есть? Обаяние и симпатичная мордашка. Не будь я влюблен в Кларка Гейбла, немедленно переключился бы на тебя. Есть в тебе какая-то очаровательная наивность. Если все будет о’кей, сможешь заработать миллионы.

        — Не говоря уже о миллионах ошалевших баб,  — добавил Рейнджер.

        — Тебе сойдет с рук многое из того, что не простят другим. Знаешь, почему взрослые улыбаются мальчику из церковного хора с рожицей херувимчика, когда тот непристойно ругается? Они уверены, что тот не понимает смысла слов, которые произносит. Придя сюда, ты спросил, те ли мы парни, которые должны написать тебе репертуар? Нет. Здесь не книжная лавка и анекдотами не торгуют. Мы тут затем, чтобы создать персонаж, который ты должен представлять. Ну, что скажешь?
        Тоби вновь поглядел на соавторов и расплылся в счастливой улыбке:

        — Значит, засучим рукава и за работу!
        Каждый день Тоби обедал с О’Хэнлоном и Рейнджером в студийной столовой, огромном зале, где можно было встретить всех знаменитых кинозвезд: Лоретту Янг, Бетти Грейбл, Виктора Матьюра и десятки других. Некоторые сидели за столом в общей комнате, прочие  — в маленькой столовой для административного состава, рядом с главным залом. Тоби любил рассматривать знакомые лица. Скоро, совсем скоро он станет одним из них, и публика будет просить его автограф. Теперь Тоби никто не остановит, его ждут слава и признание.
        Элис Теннер пришла в восторг, услышав новости:

        — Так и знала, что ты всего добьешься, дорогой. Я горжусь тобой!
        Он улыбнулся и ничего не ответил.
        Тоби вместе с О’Хэнлоном и Рейнджером долго спорили, каким должен быть «герой» Тоби.

        — Он должен считать, что умудрен жизнью, прекрасно разбирается в людях, но каждый раз, когда доходит до дела, оказывается в дураках.

        — А где работает?  — спросил Рейнджер.  — Кроссворды составляет?

        — Этот тип, скажем, живет с мамашей. Влюблен в девушку, но боится уйти из дому и жениться на ней. Помолвка продолжается уже пять лет.

        — Лучше десять. Так смешнее.

        — Точно! Десять! И мамочку такую только врагу можно пожелать. Каждый раз, когда сынок заговаривает о свадьбе, у мамы появляется очередная болезнь. Ей всякий раз звонят из журнала «Тайм», узнать, что новенького в медицине.
        Тоби сидел как зачарованный, прислушиваясь к быстрому обмену репликами. Он никогда раньше не работал с профессионалами, и этот разговор доставлял ему истинное удовольствие, особенно потому, что он сам был предметом обсуждения. Три недели ушло у партнеров на то, чтобы создать репертуар для Тоби, и когда наконец они показали написанное, он был потрясен: впервые приходилось видеть по-настоящему хороший материал. Тоби внес несколько предложений, писатели кое-что добавили и вычеркнули с дюжину строк. Теперь Тоби Темпл был готов к выступлению. На следующий день Клифтон Лоренс послал за ним.

        — В субботу вечером начинаете работать в «Боулинг болл».
        Тоби ошеломленно уставился на агента. Он ожидал получить ангажемент в «Сайро» или «Трокадеро».

        — Что… Что такое «Боулинг болл»?

        — Маленький клуб на Уэстерн-авеню.
        Сердце Тоби упало.

        — Никогда не слышал о таком.

        — И они с тобой не знакомы. В этом весь смысл, дорогуша. Если провалишься, по крайней мере никто не будет знать об этом.
        Кроме Клифтона Лоренса, конечно.

«Боулинг болл» оказался гнусной дырой, как две капли воды похожей на десятки маленьких грязных баров, разбросанных по всей стране, помойкой для неудачников.
        Тоби выступал в сотнях подобных мест, в десятках маленьких заштатных городишек. Подобные «клубы» посещали в основном немолодые рабочие и ремесленники, свято соблюдавшие ежевечерний ритуал встреч с приятелями. В таких крохотных залах можно вести себя как хочешь  — горланить, лапать измученных официанток в узких юбках и низко вырезанных блузах, обмениваться грязными шуточками за стаканчиком дешевого виски или кружкой пива. Актеры выступали на маленькой площадке, в дальнем конце зала, под игру трех вечно усталых музыкантов.
        Первым выходил певец, известный своим пристрастием к мужскому полу, потом исполнитель акробатических номеров, и наконец появлялась стриптизерка, работающая с полуживой коброй.
        Тоби сидел за маленьким столом, недалеко от площадки, рядом с Клифтоном Лоренсом, О’Хэнлоном и Рейнджером. Он наблюдал за актерами, прислушивался к зрителям, пытаясь угадать их настроение.

        — Пивные бочонки,  — с презрением пробормотал он наконец.
        Клифтон хотел уже ответить что-то резкое, но, взглянув на Тоби, сдержался: мальчишка был до смерти напуган. Агент знал, что Тоби играл в подобных местах, но на этот раз все было по-другому. Парню предстояло серьезное испытание. Лоренс мягко заметил:

        — Если сможешь завоевать сердца этих «пивных бочонков», значит, недалек тот момент, когда любители дорогого шампанского будут ломиться на твои спектакли. Эти люди гнут спину с рассвета до заката, Тоби, а когда приходят отдохнуть, желают, чтобы каждый цент был потрачен не зря. Заставишь смеяться таких, как они, значит, сумеешь рассмешить и остальных.
        В эту секунду Тоби услышал, как конферансье скучающим тоном объявил его выступление.

        — Покажи им, тигр!  — напутствовал О’Хэнлон.
        Тоби вскочил.
        Он стоял на сцене, настороженный, напряженный, присматриваясь к зрителям, словно испуганный лесной зверек, почуявший опасность.
        Публика превратилась в многоголовое чудовище, и каждая голова была не похожа на другую. И вот этого дракона ему нужно заставить смеяться. Тоби набрал в грудь воздуха.

«Господи, пусть я им понравлюсь!»  — мысленно взмолился он и начал говорить.
        Но никто не слушал. Ни один человек даже не усмехнулся.
        Тоби чувствовал, как едкий пот провала выступает на лбу. Это конец. Всему конец. Но улыбка словно приклеилась к губам, а слова лились потоком, перекрывая громкий шум и пьяные выкрики. Привлечь внимание посетителей не удавалось: тем нужно было совсем другое  — извивающиеся под музыку голые девки.
        Каждую субботу на этой площадке сыпали вымученными остротами безымянные, безликие комедианты.
        Тоби продолжал говорить, глядя в безразличные лица,  — ведь больше ему ничего не оставалось.
        Искоса посмотрев в сторону Лоренса и писателей, Тоби заметил, что они явно встревожены, но не остановился. В зале не было публики, только люди, беседующие друг с другом о жизни и собственных проблемах. С таким же успехом Тоби мог находиться за тысячу миль отсюда или вообще исчезнуть. В горле от страха пересохло, все труднее становилось выталкивать слова. Уголком глаза Тоби заметил, как управляющий клубом направился к музыкантам. Собирается приказать, чтобы играли погромче, заглушили комика-дурачка. Он провалился. Ладони Тоби были мокры от пота, все внутри скрутило узлом. Горячая струйка мочи поползла по ноге. Нервы были натянуты до такой степени, что он начал путать текст, сгорая от стыда, не осмеливаясь вновь взглянуть на Лоренса и его спутников.
        Управляющий уже подошел к музыкантам и что-то тихо сказал им. Те посмотрели в сторону Тоби и кивнули. Но Тоби не останавливался, отчаянно жестикулируя, желая только одного  — поскорее покончить со всем этим, убежать куда-нибудь, спрятаться.
        В этот момент пожилая женщина, сидевшая прямо перед Тоби, хихикнула над какой-то его остротой. Ее соседи замолчали и прислушались. Тоби сыпал шуточками, словно в бреду, борясь с серой пеленой, застилающей глаза. Раздался смешок, потом другой. Кто-то захохотал. Люди за соседним столиком тоже улыбались.
        Постепенно выкрики стихли, разговоры прекратились, а смех становился все громче. Скучающие клиенты наконец-то превратились в публику, единое целое. И он, Тоби, победил их! Он им понравился, черт возьми! Не важно, что это произошло в дешевом салуне, наполненном работягами, грубиянами, грязнулями, единственная радость которых  — накачаться пивом до упора. Главное  — их радость, веселый смех. И любовь. Любовь, волнами накатывающая на Тоби. Сначала он заставил их смеяться, потом вопить от восторга. Эти люди в жизни не слышали ничего подобного, ни в этой дыре, ни в других местах. Они аплодировали, кричали, оглушительно свистели и под конец едва не разнесли зал! Зрители не сознавали, что присутствуют при рождении гения. Конечно, они и представления об этом не имели. Только Лоренсу и писателям было известно все. И еще, конечно, Тоби Темплу.
        Господь наконец исполнил свое обещание.
        Преподобный Демьен осветил пылающим факелом лицо Жозефины и завопил:

        — О Боже Всемогущий, испепели зло в этом грешном ребенке!
        И паства хором ответила:

        — Аминь.
        Жозефина ощущала, как пламя лижет лицо, но преподобный Демьен снова возопил:

        — Помоги грешнице изгнать дьявола, Господь Великий! Мы уничтожим его молитвами, выжжем его из души, полной мерзости, утопим в проклятиях наших!
        Чьи-то руки схватили Жозефину, сунули лицом в таз с холодной водой и удерживали ее в таком положении, пока голоса молившихся разрывали ночную тишину, умоляя Всевышнего о помощи. Девочка старалась освободиться, глотнув немного воздуха. Наконец ее вытащили, почти потерявшую сознание, обезумевшую от страха, и преподобный Демьен провозгласил:

        — Благодарим тебя, Иисусе сладчайший, за великую милость! Она спасена! Она спасена!
        И прихожане возрадовались и возвеселились. Все, кроме Жозефины. Приступы головной боли все учащались.

        Глава 10

        — Я устроил тебе ангажемент в Лас-Вегасе,  — объявил Лоренс.  — И договорился с Диком Лэндри, что тот поможет. Он лучший управляющий ночным клубом из всех, кого я знаю.

        — Потрясающе! В каком отеле? «Фламинго»? «Тандерберд»?

        — «Оазис».

        — «Оазис»?!
        Тоби недоверчиво взглянул на Клифтона, опасаясь, что тот шутит.

        — Я никогда…

        — Знаю,  — улыбнулся Лоренс.  — Ты в жизни о таком не слышал. Как и они о тебе. Все по справедливости. Никто и не подумал бы пригласить начинающего комика, не порекомендуй я тебя. Поверили на слово, что Тоби Темпл не подведет.

        — Не беспокойтесь,  — пообещал Тоби,  — все будет в порядке.
        Тоби сообщил новости Элис Теннер перед самым отъездом.

        — Я знаю, ты будешь великим актером,  — сказала она.  — Настал твой звездный час. Публика будет в восторге, дорогой.  — Бросившись ему на шею, Элис озабоченно спросила:  — Когда мы уезжаем? Какое платье лучше надеть на премьеру концерта молодого гения комедийного искусства?
        Тоби с сожалением покачал головой:

        — Я бы очень хотел взять тебя с собой, Элис. Но беда в том, что мне придется работать день и ночь над новым репертуаром.
        Элис с трудом попыталась скрыть, как разочарована.

        — Я все понимаю, милый.  — И, прижавшись к Тоби всем телом, прошептала:  — Когда ты вернешься?

        — Еще не знаю. Видишь ли, сроки еще не оговорены.
        Элис почувствовала смутное беспокойство, но тут же подумала, что все это глупости.

        — Позвони, как только сможешь,  — попросила она.
        Тоби поцеловал любовницу и, пританцовывая, вылетел за дверь.
        Оказалось, что Лас-Вегас был специально создан для удовольствия Тоби. Он почувствовал это в тот момент, как увидел город. Игорная столица Америки излучала бодрящую энергию, притягательную мощь, под стать силе, бурлящей в Тоби.
        Он прилетел вместе с О’Хэнлоном и Рейнджером, в аэропорту их уже ждал лимузин из отеля «Оазис». Наконец Тоби удалось краешком глаза заглянуть в волшебный мир, который скоро будет принадлежать ему. Как приятно сидеть в дорогом черном автомобиле, развалившись на мягком сиденье, и слышать, как шофер почтительно осведомляется:

        — Как прошел полет, мистер Темпл?
        Тоби подумал, что именно маленькие люди обладают неким чутьем распознавать успех прежде, чем он станет реальностью. Но вслух небрежно ответил:

        — Как всегда, скука смертная.
        Заметив краем глаза, как О’Хэнлон и Рейнджер обменялись улыбками, Тоби заговорщически ухмыльнулся обоим.
        В этот момент он почувствовал, как близок партнерам. Теперь они одна команда, лучшая, черт побери, команда в шоу-бизнесе!

«Оазис» располагался в стороне от главных улиц и пятизвездочных отелей. Подъезжая к отелю, Тоби окинул взглядом здание. Гораздо меньше и скромнее, чем «Фламинго» и «Тандерберд», но кое в чем превосходит их, намного превосходит: гигантская афиша на фасаде гласила:

4 СЕНТЯБРЯ ПРЕМЬЕРА!!!

        ЛИЛИ УОЛЛЕС!

        ТОБИ ТЕМПЛ!

        Тоби показалось, что его имя написано стофутовыми буквами. В жизни не видел он зрелища лучше!

        — Взгляните только!  — благоговейно прошептал он.
        О’Хэнлон посмотрел на афишу и кивнул:

        — Вот здорово! Кто бы подумал! Лили Уоллес!  — И тут же рассмеялся:  — Не волнуйся, Тоби. После премьеры твое имя всегда будет на первом месте.
        Управляющий отелем, мужчина средних лет с болезненно-желтоватым лицом, по имени Паркер, почтительно приветствовал Тоби и лично проводил в номер, рассыпаясь в любезностях:

        — Не могу выразить, как мы рады, что вы согласились выступать в «Оазисе», мистер Темпл! Если вам что-нибудь понадобится  — все, что угодно,  — только позвоните мне!
        Тоби вовремя сообразил, что все дело в рекомендации Клифтона Лоренса. В первый раз знаменитый агент снизошел до того, чтобы устроить своему клиенту ангажемент в этом отеле. Управляющий «Оазисом» надеялся теперь, что в его заведении будут выступать настоящие звезды.
        Номер оказался огромным. Он состоял из трех спален, большой гостиной, кухни, бара и балкона. На столе в гостиной были расставлены бутылки с отборными винами, ваза с цветами и большое блюдо с фруктами и сырами  — дары администрации отеля.

        — Надеюсь, вы останетесь довольны, мистер Темпл,  — лебезил Паркер.
        Тоби огляделся и вспомнил обо всех унылых, кишевших тараканами и клопами комнатенках, в которых ему приходилось жить много лет.

        — Да, все в порядке!

        — Мистер Лэндри приехал час назад. Я распорядился освободить зал миражей для вашей репетиции в три часа.

        — Спасибо.

        — Помните, если вам хоть что-то понадобится…
        И управляющий, снова поклонившись, удалился.
        Тоби стоял посреди гостиной, наслаждаясь окружающей роскошью. Отныне и до конца дней своих он будет жить только в таких местах. У него будет все: девки, деньги, аплодисменты. Главное  — аплодисменты. И люди, сидящие в зале,  — смеющиеся, радостные, отдающие свою любовь человеку на сцене. Вот что было для Тоби пищей и водой. Больше он ни в чем не нуждался.
        Дик Лэндри, довольно молодой, но уже облысевший мужчина со стройной фигурой, длинными ногами и изящной походкой, начинал карьеру танцовщика в кордебалете одного из бродвейских театров и прошел все ступени от второстепенных партий до главных, потом стал балетмейстером и наконец режиссером. Лэндри обладал безупречным вкусом и пониманием того, что необходимо публике, и хотя не мог сотворить из плохого номера хороший и превратить бездарность в звезду, но умел создать из профессионального репертуара и профессиональной игры нечто сенсационное.
        Еще десять дней назад Лэндри не подозревал о существовании Тоби Темпла и согласился втиснуть занятия с никому не известным комиком в жесткий график собственных дел исключительно по просьбе Клифтона Лоренса, которому был обязан своим нынешним положением.
        Встретившись с Тоби, Дик уже через четверть часа понял, что имеет дело с талантливым человеком. Слушая монолог в его исполнении, Лэндри с удивлением обнаружил, что громко смеется,  — такое случалось крайне редко. Дело было не столько в остротах, сколько в манере исполнения: Тоби казался таким одиноким и душераздирающе искренним, что это просто разрывало сердца зрителей, видевших милого, прелестного крошку, трепещущего перед жестокостями окружающего мира. Так и хотелось подбежать, обнять его, прижать к себе, заверить, что все будет хорошо и ему нечего бояться.
        Когда Тоби закончил, Лэндри едва удержался от аплодисментов и, подойдя к сцене, где тот стоял, восторженно воскликнул:

        — Вы просто великолепны! Клянусь, это замечательно!

        — Спасибо,  — кивнул очень довольный Тоби.  — Клиф сказал, вы можете научить меня, как стать звездой.

        — По крайней мере попытаюсь,  — пообещал Лэндри.  — Самое главное  — уметь делать все, разнообразить таланты. Пока вы просто стоите на сцене и сыплете остротами, так и останетесь второразрядным комиком. Давайте-ка послушаем, как вы поете.

        — Лучше нанять канарейку,  — ухмыльнулся Тоби.  — В жизни не пел.

        — А вы попробуйте.
        И Тоби попробовал. Лэндри удовлетворенно кивнул:

        — Конечно, не бог весть что, но у вас есть слух. Если к этому еще и песни подобрать, все можно так обставить, что люди будут вас Синатрой считать! Придется договориться с композиторами, чтобы специально для вас написали репертуар. Не стоит вам исполнять то, что поют все. Теперь пройдитесь.
        Тоби повиновался.

        — Неплохо, неплохо,  — одобрительно сказал Лэндри.  — Конечно, танцовщиком вам не стать, но я сделаю все, что смогу: будете выглядеть как солист балета.

        — Но зачем?  — удивился Тоби.  — Ведь таких исполнителей как собак нерезаных.

        — И комиков тоже,  — отпарировал Лэндри.  — А я превращу вас в настоящего артиста эстрады.

        — Ну что ж, засучим рукава и примемся за работу.
        И они принялись за работу. О’Хэнлон и Рейнджер приходили на все репетиции, дописывали монологи, создавали новые сценки. У Тоби не было ни минуты свободного времени, он работал, пока не начинала ныть каждая мышца, зато сбросил пять фунтов и стал стройным и мускулистым. Тоби ежедневно брал уроки пения и упражнялся чуть ли не во сне, повторяя новые номера, потом учил написанные для него песни, пока не наставало время снова идти на репетицию.
        И чуть не каждый день он получал от портье сообщения о том, что звонила Элис Теннер. Тоби помнил, как она пыталась не дать ему работы.

«Ты еще не готов!»
        Ну так вот, теперь он готов и добился своего вопреки Элис. Черт с ней! Тоби выбрасывал записки портье в корзинку, пока наконец не перестал их получать. Но репетиции продолжались. И неожиданно настал вечер премьеры.
        Рождение звезды всегда связано с тайной. Словно некое телепатическое сообщение одновременно передается по всем тайным каналам шоу-бизнеса. Каким-то чудом новости мгновенно долетают до Лондона и Парижа, Нью-Йорка и Сиднея, до всех театров и ночных клубов.
        Ровно через пять минут после того, как Тоби Темпл очутился на сцене отеля «Оазис», все поняли: на небосклоне взошла новая звезда.
        Клифтон Лоренс прилетел на премьеру и остался на второе, полуночное шоу. Тоби был польщен  — Клифтон пренебрег остальными клиентами ради него. После окончания шоу Тоби и Клифтон отправились в открытый всю ночь кафетерий отеля.

        — Видели, сколько знаменитостей собралось?  — спросил Тоби.  — Когда они все пришли в гримерную, я чуть не умер!
        Клифтон улыбнулся мальчишескому энтузиазму Тоби. Какой приятный контраст по сравнению с остальными клиентами, давно пресытившимися славой и успехом. Тоби был таким милым котенком! Пушистым голубоглазым котенком.

        — Они всегда чувствуют талант в человеке,  — пояснил Клифтон.  — И администрация «Оазиса» тоже. Они хотят заключить с тобой новый контракт и повысить гонорар с шестисот пятидесяти до тысячи долларов в неделю.
        Тоби уронил ложку.

        — Тысяча в неделю! Не может быть, Клиф!

        — И ко мне уже являлись разведчики из отелей «Тандерберд» и «Эль ранчо» с предложениями.

        — Уже!  — возрадовался Тоби.

        — Не разевай рот. Это только пробный шар,  — улыбнулся Клифтон.  — Старая история, Тоби. Для меня ты знаменитость, и сам ощущаешь себя знаменитостью. Но считают ли тебя звездой люди, по-настоящему добившиеся известности?!  — Лоренс встал.  — Ну что ж, пора. Нужно успеть на нью-йоркский рейс. Завтра лечу в Лондон.

        — Лондон? А когда вернетесь?

        — Через несколько недель.  — Наклонившись вперед, Клифтон добавил:  — Послушай меня, дорогой мальчик. Ты пробудешь здесь еще две недели. Считай это школой. Каждый вечер, стоя на сцене, старайся сообразить, как отточить технику игры. Я упросил О’Хэнлона и Рейнджера остаться. Они готовы работать с тобой день и ночь, воспользуйся этим. А Лэндри будет приезжать на выходные и следить, чтобы все шло как надо.

        — Хорошо,  — кивнул Тоби.  — Спасибо, Клиф.

        — Ах да, чуть не забыл,  — небрежно обронил Клифтон и, вынув из кармана маленькую коробочку, протянул Тоби.
        Внутри оказались изящные бриллиантовые запонки в форме звезды.
        Когда у Тоби выдавалась свободная минута, он отдыхал у большого плавательного бассейна отеля. В шоу были заняты двадцать пять девушек, и десятка полтора из них, в вызывающих купальных костюмах, всегда нежились у бассейна в лучах солнышка, одна другой соблазнительнее. Тоби и раньше не испытывал затруднений в отношениях с прекрасным полом, но то, что происходило теперь, было просто невероятным. Шоу-герлз никогда прежде не слышали о Тоби, но теперь его имя сверкало над входом в отель, и этого оказалось достаточно. Он был звездой, девицы чуть ли не дрались за честь переспать с великим человеком.
        Две недели пролетели как чудесный сон. Тоби вставал только к полудню, завтракал в ресторане, где его одолевали поклонники и любители автографов, часа два репетировал, а потом подхватывал у бассейна парочку длинноногих милашек, и компания отправлялась наверх в его номер, где весь день проводила в постельных утехах.
        Тоби узнал кое-что новое. На сцене девушек обязывали носить такие узкие и короткие костюмы, что приходилось избавляться от волос на лобке, но они выбривали их таким образом, что от треугольника оставалась только узкая курчавая полоска в центре. Это намного облегчало доступ к их прелестям.

        — Знаешь,  — призналась Тоби одна из девиц,  — несколько часов в тесных трусиках  — и становишься обезумевшей нимфоманкой, даже порнофильм смотреть не надо.
        Тоби даже не старался запомнить их имена. Все девушки были для него «беби» или «крошка», а воспоминания сливались в восхитительно-чувственный калейдоскоп ляжек, губ и готовых на все тел.
        Тоби осталось работать всего неделю. Как-то после первого в этот день выступления он сидел в гримерной, снимая кремом грим, но тут метрдотель ресторана приоткрыл дверь и почтительно сказал:

        — Мистер Эл Карузо спрашивает, не согласитесь ли вы пообедать с ним.
        Эл Карузо был одним из самых влиятельных в Лас-Вегасе людей, владельцем отеля и, по слухам, совладельцем еще двух-трех. Передавали также, что он связан с мафией, но Тоби это не касалось. Главное  — понравиться Карузо, тогда он будет обеспечен работой в Лас-Вегасе до конца своих дней. Тоби поспешно оделся и вышел в ресторан.
        Карузо оказался коротышкой лет пятидесяти двух, с седыми волосами, искрящимися добрыми карими глазами и небольшим животиком. Тоби он напомнил маленького Санта-Клауса. Когда молодой человек подошел к столу, Карузо поднялся, протянул руку и, дружески улыбнувшись, представился:

        — Эл Карузо. Очень хотелось высказать, как я восхищен вашей игрой, Тоби. Присоединяйтесь к нам.
        За столом Карузо были еще двое широкоплечих мускулистых мужчин в темных костюмах. Они мрачно пили кока-колу и ни слова не сказали в продолжение всего вечера. Тоби так и не узнал, как их зовут. Обычно он шел в ресторан после первого шоу и сейчас был зверски голоден, но Карузо, по всей видимости, только пообедал, а Тоби не хотелось, чтобы у того сложилось впечатление, будто он больше интересуется едой, чем беседой с великим человеком.

        — Ты мне понравился, малыш,  — объявил Карузо.  — По-настоящему понравился.  — И ласково улыбнулся, сощурив лукавые темные глазки.

        — Спасибо, мистер Карузо!  — обрадовался Тоби.  — Поверьте, ваше мнение много значит для меня.

        — Просто Эл.

        — Да, сэр… Эл.

        — У тебя большое будущее, Тоби. Я видел, как многие становились знаменитыми за одну ночь, а потом так же быстро исчезали. Только самые талантливые остаются навсегда. А ты талантлив.
        Тоби почувствовал, как приятное тепло разлилось по телу, и на мгновение задумался, не стоит ли попросить Карузо, чтобы связался с Клифтоном Лоренсом насчет контракта, но передумал: гораздо лучше самому заключить сделку. Если Карузо так нравятся его выступления, значит, и условия будут самыми выгодными. Только пусть Эл Карузо первым предложит сумму гонорара, а потом можно и поторговаться.

        — Я чуть в штаны не напустил,  — продолжал Карузо,  — особенно когда ты изображал обезьянку. Ничего забавнее в жизни не видел.

        — Для меня большая честь слышать это от вас,  — искренне ответил Тоби.
        По щекам толстенького Санта-Клауса от смеха потекли слезы; он вытер глаза белым шелковым платком и повернулся к телохранителям.

        — Ну разве я не говорил, что он молодец?
        Оба разом кивнули.
        Эл Карузо снова обернулся к Тоби:

        — Хочу объяснить, почему я решил повидаться с тобой!
        Вот оно, чудесное мгновение, счастливый момент, начало его карьеры. Клифтон Лоренс мечется по Европе, добывая ангажементы для всяких ничтожеств, когда ему следовало бы находиться здесь и пытаться выторговать более выгодные условия для Тоби. Ну что же, Лоренса по возвращении ждет огромный сюрприз.
        Тоби наклонился вперед и сказал, обаятельно улыбаясь:

        — Слушаю, Эл.

        — Милли в тебя влюблена.
        Тоби изумленно заморгал, он был уверен, что ослышался.

        — Простите,  — смущенно пробормотал он,  — что вы сказали?
        Эл Карузо тепло улыбнулся:

        — Милли тебя любит. Сама призналась.
        Милли? Кто это? Жена Карузо? Дочь?
        Тоби уже открыл рот, чтобы спросить, но Эл перебил:

        — Хорошая малышка. Я ее содержу вот уже года четыре.  — И, обернувшись к телохранителям, спросил:  — Так ведь? Четыре?
        Те утвердительно кивнули.

        — Я люблю эту девушку, Тоби. С ума по ней схожу!
        Тоби почувствовал, что бледнеет.

        — Мистер Карузо…

        — Милли и я заключили договор: я ей изменяю только с моей женой, а если она обманет меня  — честно признается.
        Он снова расплылся в улыбке, но на этот раз Тоби заметил на лице добряка странное выражение, от которого мгновенно застыла кровь в жилах.

        — Мистер Карузо…

        — И знаешь, Тоби, ты первый парень, с которым она мне наставила рога.
        Он вновь обернулся за подтверждением:

        — Ведь правда, так?
        Мужчины, по-прежнему молча, кивнули.
        Тоби осмелился открыть рот.

        — Я… Богом клянусь, я не знал, что Милли  — ваша подружка,  — дрожащим голосом начал он.  — Даже подумать не мог, иначе и близко к ней не подошел бы, пальцем не прикоснулся, мистер Карузо…
        Санта-Клаус вновь расплылся в улыбке:

        — Эл. Зови меня Эл.

        — …Эл,  — хрипло выдавил Тоби, чувствуя, как мгновенно взмок.

        — Послушайте, Эл. Я… клянусь больше ее никогда не видеть. Никогда. Поверьте мне, я…
        Карузо в изумлении уставился на него:

        — Эй, да ты вроде меня не слушаешь!
        Тоби сглотнул слюну:

        — Как же, конечно, конечно, я слышал каждое слово. Не беспокойтесь, пожалуйста.

        — Я сказал, малышка тебя любит. Если Милли хочет тебя, значит, я сделаю все, чтобы ее желание исполнилось. Только бы моя девочка была счастлива. Понятно?

        — Я…
        Голова Тоби кружилась. На какое-то безумное мгновение он и в самом деле решил, что сидящий напротив человек замышляет месть. Вместо этого Эл Карузо предлагает ему свою любовницу. Тоби чуть не засмеялся от облегчения.

        — Господи, Эл! Ну конечно! Все, что пожелаешь.

        — Все, чего Милли хочет.

        — Да-да. Милли. Именно Милли.

        — Так и знал, что ты порядочный человек,  — кивнул Эл Карузо и в который раз обратился к своим спутникам:  — Говорил я, что Тоби Темпл  — порядочный человек?
        Те вновь кивнули и как по команде поднесли к губам стаканы с кока-колой.
        Карузо поднялся, оба телохранителя мгновенно вскочили и встали по бокам.

        — Я сам устрою свадьбу,  — пообещал он.  — Сниму большой банкетный зал в «Марокко». Тебе ни о чем не придется беспокоиться, я обо всем позабочусь.
        Слова доносились до Тоби будто откуда-то издалека. Он слышал все, что говорил итальянец, но никак не мог докопаться до смысла.

        — Погодите-ка,  — запротестовал он.  — Я не могу…
        Карузо положил мощную руку на плечо Тоби:

        — Тебе повезло. Я имею в виду, если бы Милли не убедила меня, что вы по-настоящему любите друг друга, и я подумал, что ты просто трахнул ее, как двухдолларовую шлюху, все могло бы кончиться совсем по-другому. Уловил?
        Тоби, непроизвольно дернувшись, поглядел в сторону двух громил  — оба закивали.

        — Последнее выступление у тебя в субботу вечером,  — объявил Карузо.  — Значит, свадьба в воскресенье.
        Горло Тоби вновь пересохло.

        — Я… дело в том, Эл… у меня новый ангажемент… Я…

        — Подождут,  — расплылся в улыбке херувим.  — Я сам выберу Милли свадебное платье. Спокойной ночи, Тоби…
        Тоби долго стоял, словно прирос к полу, и смотрел вслед итальянцам.
        Хуже всего, что он и понятия не имел, кто была эта Милли.
        На следующее утро все страхи Тоби испарились. Неожиданное происшествие застало его врасплох. Но времена Аль Капоне давно прошли! Никто не мог заставить Тоби жениться против воли. Эл Карузо  — не какой-нибудь дешевый грязный гангстер, он респектабельный владелец отеля. Чем больше Тоби думал о вчерашнем вечере, тем забавнее представлялось все это. Он не переставал вспоминать о разговоре с итальянцем, находя все новые забавные детали. Тоби, конечно, не позволит Карузо запугать себя; он уже представлял, как будет рассказывать восхищенным слушателям: «Подхожу я к столу, а там уже Карузо с этими шестью гориллами, представляете?! И все вооружены до зубов!»
        О да! Потрясающая история получится! Можно даже сделать приличный номер!
        Всю оставшуюся неделю Тоби держался подальше от бассейна и казино и всячески избегал девушек. Он не боялся Карузо, но зачем зря рисковать?!
        Раньше Тоби хотел улететь из Лас-Вегаса в воскресенье днем, но теперь заказал автомобиль на вечер в субботу. Машина будет припаркована на стоянке. Перед последним выступлением он сложил чемоданы, чтобы сразу же после окончания представления отправиться в Лос-Анджелес. Придется на время забыть о Лас-Вегасе. Если Эл Карузо не шутил, Клифтон Лоренс, наверное, поможет выпутаться из беды.
        Заключительное представление имело шумный успех. Зрители вскочили, устроили овацию, первую в его жизни. Он стоял на сцене, чувствуя, как волны любви и восторга, поднимающиеся из публики, обволакивают его уютным теплом. Он повторил несколько монологов на бис, раскланялся и поспешил наверх. Да, эти три недели  — лучшие в жизни Тоби, никогда он их не забудет. Меньше чем за месяц он превратился из ничтожества, не брезговавшего официантками и калеками, в звезду, знаменитость. Ему даже удалось переспать с любовницей самого Эла Карузо. Прекрасные девушки чуть не дрались за право провести с ним ночь, публика восхищалась Тоби, а большие отели готовы были заключить выгодные контракты. Тоби удалось добиться своего, и он знал: это только начало.
        Он вынул ключ и открыл дверь. Из комнаты послышался знакомый голос:

        — Заходи, малыш, заходи!
        Тоби медленно переступил порог. За столом сидели Эл Карузо и его неизменные спутники. Нервная дрожь прошла по спине Тоби. Но нет, вроде все в порядке. Карузо расплылся в улыбке:

        — Ты был великолепен сегодня, Тоби, просто великолепен.
        Тоби немного расслабился.

        — Очень доброжелательная публика.
        Карие глаза Карузо заискрились.

        — Это только твоя заслуга. Я ведь говорил  — у тебя большой талант.

        — Спасибо, Эл.
        Хоть бы они ушли, тогда можно будет наконец уехать.

        — Ты много работаешь,  — кивнул Карузо и по привычке обернулся к телохранителям:  — Разве я не говорил, что никогда не видел такого трудягу?
        Оба послушно кивнули.
        Карузо похлопал Тоби по плечу:

        — Слушай, а Милли вроде бы расстроилась, что ты не позвонил. Я сказал ей, что ты с утра до вечера репетируешь.

        — Верно,  — поспешно вставил Тоби.  — Я рад, что вы понимаете, Эл.
        Карузо снисходительно заулыбался:

        — Ну конечно! Правда, знаешь, никак не возьму в толк, почему ты не позаботился узнать, на какое время назначена свадьба?

        — Я хотел позвонить утром.
        Эл Карузо засмеялся и неожиданно резко спросил:

        — Из Лос-Анджелеса?
        Тоби почувствовал легкое беспокойство.

        — О чем вы говорите, Эл?
        Карузо укоризненно покачал головой:

        — Чемоданы-то все собраны.  — Игриво ущипнув Тоби за щеку, он добавил:  — Говорил же я тебе, что убью каждого, кто обидит Милли.

        — Подождите минуту! Клянусь Богом, я не…

        — Ты хороший парнишка, Тоби, но глуп как пробка. Наверное, все гении туповаты, так?
        Тоби уставился на пухленького сияющего Санта-Клауса, не зная, что ответить.

        — Мне ты можешь доверять,  — сердечно сказал Эл Карузо.  — Я твой друг. И хочу позаботиться, чтобы с тобой не случилось беды. Ради Милли, конечно. Но если не желаешь верить умным людям, что я могу сделать? Знаешь, как заставить мула слушаться?
        Тоби молча затряс головой.

        — Сначала нужно дать ему здоровой дубиной по голове.
        Тоби почувствовал, как от страха сжалось горло.

        — Пишешь левой рукой или правой?  — осведомился итальянец.

        — П-правой,  — пролепетал Тоби.
        Карузо добродушно кивнул и обернулся к громилам:

        — Сломайте ее,  — приказал он.
        В руках одного из мужчин словно по волшебству появилась монтировка. Телохранители надвинулись на Тоби. Тоненький ручеек страха превратился в бурный поток, затопивший все его существо.

        — Ради Бога,  — услышал он словно издалека собственный голос.  — Вы не можете сделать это со мной.
        Один из гангстеров с силой ударил его в живот, и в следующую секунду Тоби ощутил невыносимую боль: монтировка опустилась на правую руку, дробя кости. Тоби свалился на пол, извиваясь в муках. Он пытался закричать, но голоса не было. Приоткрыв полные слез глаза, Тоби увидел, что над ним, улыбаясь, стоит Эл Карузо.

        — Ну, теперь ты будешь слушаться?  — мягко спросил он.
        Тоби, не в силах говорить, слабо кивнул.

        — Прекрасно,  — сказал Карузо и снова приказал:  — Расстегните его брюки.
        Мужчина наклонился и потянул за молнию. Взяв монтировку, он небрежно подбросил пенис Тоби. Карузо постоял немного, не сводя глаз с Тоби:

        — Слушай, ты счастливчик! Ничего себе штучка!
        Тоби в жизни не испытывал подобного ужаса.

        — О Господи… Пожалуйста… Не делайте… этого…  — прохрипел он.

        — Ну что ты, я в жизни не обижу тебя. Пока хорошо обращаешься с Милли, ты мой друг. Но если она хоть раз пожалуется, что ты ее ударил, что слово грубое сказал… Понимаешь, о чем я?
        Носок ботинка врезался в сломанную руку; Тоби пронзительно вскрикнул.

        — Я рад, что все недоразумения улажены,  — расплылся в улыбке итальянец.  — Свадьба в час дня.
        Голос Карузо все отдалялся; Тоби чувствовал, как опускается в черный провал беспамятства. Но он знал, что нужно держаться.

        — Я… не могу,  — пролепетал он.  — Моя рука…

        — Не беспокойся. Сейчас придет доктор и все сделает. Наложит гипс, сделает укол, чтобы не болело. Мальчики завтра за тобой зайдут. Надеюсь, ты будешь готов, а?
        Тоби, испытывая невыносимые муки, смотрел в ухмыляющееся лицо Санта-Клауса, не в силах поверить, что все происходит на самом деле. Карузо снова отвел ногу.

        — К-конечно,  — простонал Тоби.  — Я буду готов…
        И потерял сознание.

        Глава 11

        Свадьба, великолепное пышное торжество, праздновалась в банкетном зале отеля «Марокко». Казалось, половина Лас-Вегаса почтила ее своим присутствием  — эстрадные актеры, владельцы отелей, шоу-герлз и, главное, Эл Карузо с двумя десятками приятелей, спокойных, стандартно одетых мужчин, почти не притрагивавшихся к спиртному. Повсюду стояли искусно составленные цветочные букеты, играли оркестры, столы ломились от закусок, фонтаны вместо воды били шампанским. Эл Карузо обо всем позаботился.
        Гости сочувствовали жениху, правая рука которого была закована в гипс  — следствие неудачного падения с лестницы. Но без сомнения, новобрачные были прекрасной парой, а свадьбу роскошнее вряд ли можно было вообразить.
        Тоби так накачали обезболивающими средствами, что он почти не сознавал происходящего и не реагировал на окружающих. Но постепенно действие лекарства ослабело, боль снова стала грызть руку, и все его существо захлестнули гнев и ненависть. Тоби хотелось закричать, выложить собравшимся всю историю неслыханного унижения, которому его подвергли.
        Он впился злобным взглядом в невесту. Теперь Тоби вспомнил ее. Хорошенькая девушка, лет двадцати, с рыжевато-золотистыми волосами и изящной фигуркой. Смеялась громче всех над его шуточками и старалась держаться поближе. Но вот что странно: Милли была одной из немногих, кто отказывался с ним переспать. Правда, это только подогрело аппетит Тоби. Да-да, вот как это произошло.

        — Я по тебе с ума схожу,  — признался он однажды,  — разве я тебе не нравлюсь?

        — Конечно, нравишься,  — уверяла Милли,  — но у меня есть дружок.
        Почему Тоби не послушал ее тогда? Но нет, он все-таки заманил ее в номер, уговорил выпить, рассказывал забавные истории. Милли смеялась так, что даже не заметила, что он делает, пока оба не очутились в постели.

        — Пожалуйста, Тоби,  — умоляла она,  — не надо. Мой друг рассердится.

        — Забудь о нем. Я сумею справиться с этим жлобом,  — пообещал Тоби,  — а сейчас покажу тебе, как нужно любить девушку.
        Они провели безумную ночь в объятиях друг друга, но утром Тоби услышал, что Милли безутешно рыдает. В порыве великодушия он обнял девушку.

        — Эй, беби, что случилось? Тебе было плохо?

        — Ты знаешь, что это не так. Но…

        — Тогда к чему слезы? Я тебя люблю.
        Приподнявшись на локте, Милли взглянула ему в глаза:

        — Это правда, Тоби? Ты в самом деле меня любишь?

        — Будь я проклят, если лгу.
        Все, что угодно, лишь бы вывести ее из этого состояния и поскорее отделаться.
        Она наблюдала, как Тоби выходит из душа, вытирая волосы и мурлыкая песенку.
        Девушка счастливо улыбнулась:

        — Наверное, я полюбила тебя с той минуты, как увидела.

        — Просто потрясающе! А теперь давай закажем завтрак.
        Вот и вся история… По крайней мере он больше об этом не думал. А теперь из-за глупой шлюшки, с которой провел всего одну ночь, вся его жизнь пошла наперекосяк.
        Тоби, едва сдерживаясь, смотрел, как к нему улыбаясь подходит Милли в белом воздушном свадебном платье, и мысленно проклинал себя, дурацкую похоть и день, когда родился. Сидевший на переднем сиденье лимузина человек восхищенно хмыкнул:

        — Только вы, босс, и способны на такое. Бедный ублюдок даже не понял, откуда что свалилось!
        Карузо добродушно улыбнулся. Все прекрасно уладилось. С тех пор как его ведьма-жена узнала о Милли, Карузо знал: придется так или иначе отделаться от хорошенькой любовницы.

        — Напомни, чтобы я последил, как он обращается с Милли,  — мягко ответил итальянец.
        Новобрачные поселились в маленьком доме в Бенедикт-Кэньон. Вначале Тоби часами размышлял, пытаясь придумать, каким образом избавиться от постылого брака. Довести Милли так, чтобы она сама подала на развод? Подставить ей любовника, разыграть сцену ревности и самому потребовать развода? Или попросту оставить жену, и пусть Карузо попробует что-нибудь сделать! Но после разговора с Диком Лэндри Тоби заклялся что-либо предпринимать.
        Они обедали в отеле «Бель-Эйр». Несколько недель спустя после свадьбы Лэндри спросил:

        — Какие у тебя отношения с Элом Карузо?

        — А что?  — удивленно поднял глаза Тоби.

        — Не связывайся с ним, Тоби. Это убийца. Мне рассказывали один случай, причем говорили люди, которым можно верить. Младший брат Карузо женился на девятнадцатилетней девушке, только из монастыря. Через год он застал жену в постели с любовником и обо всем рассказал Элу.
        Тоби оцепенело слушал, не сводя глаз с Лэндри.

        — И что случилось?

        — Наемники Карузо скрутили любовника, отрубили член ножом для рубки мяса, облили керосином и сожгли у него на глазах. Потом ушли, оставив парня истекать кровью. Тот умер.
        Тоби вспомнил приказ Карузо: «Расстегните ему брюки»… Вспомнил грубые руки, шарившие по его телу…
        Тоби обдало холодным потом. К горлу подступила тошнота. Только теперь он с ужасной ясностью понял: выхода нет.
        Жозефина же нашла выход, когда ей было десять. Она обнаружила дверь в другой мир, где можно было спрятаться от побоев матери и постоянной угрозы кары Господней. Это была волшебная страна, прекрасная и таинственная. Она часами просиживала в темном кинотеатре и, затаив дыхание, наблюдала за развертывающимся на экране действием.
        Красивые люди жили в роскошных домах, носили великолепную одежду и были так счастливы! Жозефина решила, что когда-нибудь отправится в Голливуд и станет такой же, как они. Девочка надеялась, что мать поймет ее и простит.
        Мать считала, что кино  — порождение дьявола, поэтому Жозефина ходила в кино украдкой, покупала билеты на деньги, полученные за работу в чужих домах,  — ее часто приглашали посидеть с детьми.
        Сегодня показывали любовную историю, и Жозефина в радостном предвкушении того, что должно произойти, завороженно наклонилась вперед. На экран выплыли первые титры:

«Продюсер Сэм Уинтерс».

        Глава 12

        Бывали дни, когда Сэм Уинтерс чувствовал себя так, словно на его долю выпало управлять не студией, а сумасшедшим домом, все обитатели которого поставили себе целью довести его до петли. Сегодня был именно один из таких дней, когда неприятности следовали одна за другой со скоростью курьерского поезда. Случился очередной, уже четвертый пожар. Спонсор мини-серий «Мой друг  — Пятница», смертельно оскорбленный ведущим актером, заявил, что больше не желает финансировать фильм; Берт Фэйрстоун, новый вундеркинд-режиссер, отсняв до половины картину с бюджетом пять миллионов долларов, отказался над ней работать, а Тесси Брэнд разорвала контракт, хотя съемки должны были начаться через несколько дней. В кабинете Сэма появился пожарный инспектор и управляющий хозяйственной частью студии.

        — Большой ущерб от пожара?  — спросил Сэм.

        — Съемочные площадки приведены в полнейшую негодность, мистер Уинтерс,  — кивнул управляющий.  — Пятнадцатую площадку нужно делать заново, шестнадцатую  — восстанавливать, но работы займут три месяца.

        — Нет у нас трех месяцев!  — рявкнул Сэм.  — Садитесь на телефон и арендуйте площадки у Голдвина. Придется все закончить к понедельнику. Соберите всех, кого можно, и работайте в выходные.
        Он посмотрел на пожарного инспектора Рейли, симпатичного мужчину, похожего на Джорджа Бэнкрофта  — известного актера.

        — Кто-то вас невзлюбил, мистер Уинтерс, уж это точно,  — объявил Рейли.  — Все пожары  — дело рук поджигателя. Вы проверили «мятежников»?

«Мятежниками» на студии называли недовольных или обиженных, тех, кого недавно уволили, или служащих, затаивших злобу против начальства.

        — Мы дважды просмотрели личные дела персонала,  — ответил Сэм,  — но ничего не нашли.

        — Тот, кто это подстраивает, прекрасно знает свое дело. Он использует самодельную зажигательную бомбу с часовым механизмом. Должно быть, это электрик или механик.

        — Спасибо,  — кивнул Сэм,  — скажу, чтобы всех проверили еще раз.

        — Роджер Тэпп звонит с Таити.

        — Соедините,  — велел Сэм.
        Тэпп был продюсером телевизионных мини-серий «Мой друг  — Пятница», снимавшихся на Таити, главную роль в которых играл Тони Флетчер.

        — Что произошло?  — осведомился Сэм.

        — Ты просто не поверишь, черт возьми, но Филипп Хеллер, председатель правления той компании, которая нас финансирует, приехал сюда вместе с семьей отдыхать. Они появились на площадке вчера, как раз в середине сцены с Тони. Тот психанул, начал их оскорблять.

        — Что он сказал?

        — Велел немедленно убираться с его острова.

        — Господи помилуй!

        — Уж это точно! Именно Господом Богом он себя и воображает! Хеллер так обозлился, не желает больше ни копейки давать!

        — Иди к Хеллеру, извинись. Не задерживайся, сделай это прямо сейчас. Скажи, у Тони нервный срыв, пошли миссис Хеллер цветы, пригласи их к обеду. Я сам поговорю с Флетчером.
        Разговор продолжался полчаса и начался воплем Сэма:

        — Слушай, ты, козел паршивый…
        А закончился словами:

        — Я тоже тебя люблю, беби. Постараюсь прилететь, как только выберу время, взглянуть, как ты играешь. И ради Бога, Тони, постарайся не трахнуть миссис Хеллер!
        Уладив одну проблему, Сэм занялся Бертом Фэйрстоуном, молодым гением-режиссером, снимавшим фильм «Завтра приходит всегда» в течение трех с половиной месяцев и уже превысившим смету более чем на миллион долларов. И вот теперь Берт отказывался продолжать работу над картиной, а это означало, что не только ведущие актеры, но и сто пятьдесят человек массовки ни черта не делали вот уже несколько дней.
        Берт Фэйрстоун, тридцатилетний чудо-мальчик, поставивший в Чикаго телефильмы, которые завоевали все мыслимые и немыслимые награды, и попавший наконец в Голливуд. Первые три фильма Фэйрстоуна особого интереса не вызвали, но четвертый имел бешеный успех, и Берт тут же стал пользоваться большим спросом у директоров студий.
        Сэм вспомнил первую встречу с ним. Берт Фэйрстоун выглядел пятнадцатилетним, еще ни разу не брившимся юнцом. Бледный, застенчивый, с крохотными близорукими красноватыми глазками, скрытыми очками в черной роговой оправе. Сэм почувствовал жалость к парнишке. Берт никого не знал в Голливуде, поэтому Уинтерс из кожи вон лез, чтобы добыть приглашения на обеды и вечеринки. Когда они впервые обсуждали фильм «Завтра приходит всегда» Фэйрстоун вел себя крайне почтительно, сказал Сэму, что считает его своим учителем, прислушивался к каждому его слову и во всем соглашался, а под конец заверил Сэма, что если контракт будет подписан, то без совета мистера Уинтерса не будет принято ни одного важного решения.
        Но это было до того, как Фэйрстоун стал режиссером фильма. Теперь же Гитлер по сравнению с ним казался добрым дядюшкой из рождественской сказки.
        Малыш с розовыми щечками за одну ночь превратился в дракона. Он ни с кем не общался, полностью игнорировал все предложения Сэма, настоял на том, чтобы переписать сценарий, одобренный самим Уинтерсом, отказался снимать на уже выбранной натуре. Сэм хотел выкинуть его вон, но в нью-йоркской конторе посоветовали набраться терпения  — Рудольф Хергешорн, президент компании, был заворожен огромными прибылями от последнего фильма Фэйрстоуна. Поэтому Сэм был вынужден воздержаться от поспешных действий. Но наглость Фэйрстоуна, казалось, росла с каждым днем. Во время производственных совещаний он сидел молча, слушая выступления опытных заведующих отделами, а в конце разносил всех в клочья. Сэм стискивал челюсти и терпел.
        В самое короткое время Фэйрстоун обрел прозвище Император, и, кроме того, подчиненные называли его еще и Дерьмо-Недоросток из Чикаго, за глаза, конечно. Кто-то даже сказал о нем:

        — Да это просто гермафродит. Может, наверное, трахнуть самого себя и родить двухголовое чудище.
        И вот теперь, на середине фильма, Фэйрстоун решил прекратить съемки. Сэм отправился к Делвину Келли, главе художественного отдела, и потребовал объяснений:

        — Давай быстро, в чем дело?

        — Слушай, этот Дерьмо-Недоросток велел…

        — Повежливее! Нужно говорить: «Мистер Фэйрстоун»!

        — Прости. Мистер Фэйрстоун попросил построить декорации замка по его собственным эскизам. Вы их одобрили.

        — Хорошие рисунки. И что случилось?

        — Мы сделали все, как этот маленький… то есть мистер Фэйрстоун хотел, но вчера он приехал посмотреть и решил, что замок больше не нужен. Полмиллиона зеленых в трубу…

        — Я с ним поговорю,  — пообещал Сэм.
        Берт Фэйрстоун играл в баскетбол в дальнем конце съемочной площадки номер двадцать три. Там устроили корт и даже расчертили поле и установили корзинки.
        Сэм постоял немного, наблюдая. Эта игра обходилась студии в две тысячи долларов за час.

        — Берт!
        Фэйрстоун обернулся, увидел Сэма и улыбнулся, небрежно взмахнув рукой. Тут ему передали мяч. Берт повел его, ловко обошел противника, забросил мяч в корзину и только после этого подошел к Сэму.

        — Ну как дела?  — осведомился он, словно ничего не случилось.
        Сэм окинул взглядом мальчишеское улыбающееся лицо и внезапно подумал, что Берт Фэйрстоун, должно быть, явный псих. Талантливый, возможно даже, гениальный, но, несомненно, шизик. Подумать только  — такому доверили снимать пятимиллионную картину!

        — Я слышал, возникли проблемы с новыми декорациями,  — начал Сэм.  — Давайте решать, что делать.

        — Нечего решать, Сэм,  — лениво улыбнулся Фэйрстоун.  — Декорации не пойдут.

        — О чем вы, черт возьми?!  — взорвался Уинтерс.  — Все сделали, как вы просили, по вашим же рисункам! Теперь извольте объяснить, что именно не так?!
        Фэйрстоун недоуменно заморгал.

        — Да все в порядке. Просто я передумал. Не нужен мне замок. Я решил, что это не тот фон для прощальной сцены. Понимаете, что я имею в виду? Эллен и Майк расстаются, и мне хотелось, чтобы это происходило на палубе готового к отплытию корабля.
        Сэм ошеломленно уставился на Фэйрстоуна:

        — Но у нас нет никакого корабля, Берт.
        Режиссер неспешно потянулся, хмыкнул и сказал, лениво растягивая слова:

        — Значит, нужно его построить, Сэм. Для меня.

* * *
        В трубке слышались шорох и потрескивание. Телефонистка соединила Сэма с Нью-Йорком.

        — Конечно, меня это тоже выводит из себя,  — согласился Рудольф Хергешорн,  — но заменить его некем. Мы слишком глубоко увязли. В картине нет звезд. Публика пойдет именно на Берта Фэйрстоуна.

        — Но вы понимаете, насколько превышена смета…

        — Знаю. И как говорил Голдвин: «В жизни больше не буду иметь дело с этим ублюдком  — только разве что он мне срочно понадобится!» Так вот, Фэйрстоун нам необходим, чтобы доснять картину.

        — Это наша ошибка,  — настаивал Сэм.  — Нельзя допустить, чтобы ему все сошло с рук.

        — Слушай, Сэм, тебе нравится отснятый материал?
        Лгать Уинтерс не мог.

        — Потрясающая работа.

        — Значит, сделайте ему корабль.
        Декорации были готовы через десять дней, и Берт Фэйрстоун вновь принялся за работу. Ни одна картина не имела такого кассового успеха, как «Завтра приходит всегда».
        Теперь приходилось думать, как уговорить Тесси Брэнд. В шоу-бизнесе не было певицы популярнее: считалось, что «Пан-Пасифик» сказочно повезло, когда Сэму Уинтерсу удалось подписать с Тесси контракт на три картины. Пока другие студии вели переговоры с ее агентами, Сэм под шумок вылетел в Нью-Йорк, купил билет на концерт Тесси, а потом пришел за кулисы и пригласил певицу на ужин, продолжавшийся до семи часов утра.
        Тесси Брэнд была невероятно уродлива, но при этом столь же талантлива  — именно тот случай, когда талант пробивает себе дорогу, невзирая ни на что. Дочь бруклинского портного в жизни не взяла ни одного урока вокала, но когда выходила на сцену и начинала петь голосом, от которого тряслись стропила, публика теряла голову. Тесси была дублершей в обреченном на провал бродвейском мюзикле, который просуществовал только шесть недель. Перед последним представлением инженю совершила роковую ошибку  — позвонила, сказала, что заболела и не может петь. Так дебютировала Тесси Брэнд. Уродливая, ничем не примечательная девушка изливала в песнях всю свою душу; публика была потрясена.
        Среди зрителей случайно оказался известный бродвейский продюсер Пол Варрик. Он дал Тесси главную партию в следующем мюзикле, и она превратила хороший спектакль в нечто потрясающее. У критиков не хватало эпитетов для описания странного феномена  — на редкость некрасивой девчонки с невероятно сильным голосом. Она записала первую пластинку, которая разошлась за несколько дней, потом альбом  — два миллиона экземпляров было распродано меньше чем за месяц. Тесси получила прозвище Королева Мидас  — все, к чему бы она ни прикасалась, обращалось в золото. Бродвейские продюсеры и компании грамзаписи наживали на ней огромные деньги, и Голливуд не хотел оставаться в стороне. Правда, энтузиазм представителей студий несколько уменьшился при более близком знакомстве с Тесси  — ее лицо не выдерживало никакой критики. Но цифры доходов обладали невыразимо притягательной красотой.
        Поговорив с Тесси пять минут, Сэм понял, как с ней нужно обращаться.

        — Больше всего я боюсь,  — призналась певица при их первой встрече,  — что буду ужасно выглядеть на экране. Я и в жизни достаточно уродлива, а уж в кино… Правда, эти типы со студий клянутся, что могут сделать из меня красавицу, но, думаю, все это  — чушь собачья.

        — Совершенно верно,  — кивнул Сэм.
        Тесси изумленно воззрилась на него.

        — Не позволяйте им притрагиваться к себе, Тесси, они вас погубят.

        — Правда?

        — Когда «МГМ» подписала контракт с Дэнни Томасом, Луи Мейер потребовал, чтобы тот изменил форму носа. Дэнни заявил, что не желает никакой пластической операции, и немедленно расторг контракт. Он твердо знал, что главное  — не внешность, а талант. Вы  — Тесси Брэнд, уникальная и неповторимая, а не хорошенькая пластмассовая кукла.

        — Мне такого никто не говорил,  — вздохнула Тесси.  — Вы настоящий мужчина. Женаты?

        — Нет.

        — Любите погулять?

        — Только не с певицами,  — засмеялся Сэм.  — У меня слуха нет.

        — Вам не нужен слух,  — заверила Тесси.  — Вы мне нравитесь.

        — Достаточно нравлюсь для того, чтобы подписать со студией контракт на несколько фильмов?
        Тесси кивнула.

        — Превосходно. Завтра же свяжусь с вашим агентом.
        Тесси погладила Сэма по руке.

        — Уверены, что не захотите когда-нибудь развлечься?
        Первые два фильма Тесси Брэнд имели оглушительный успех. Она была в списке кандидатов на премию Академии за первую картину и получила золотого «Оскара» за вторую. Зрители выстраивались в длинные очереди перед кассами кинотеатров, чтобы послушать необыкновенный голос певицы. У Тесси было все: умение смешить и тронуть публику, истинный талант актрисы и великолепные вокальные данные. Уродство обернулось преимуществом, потому что публика выделяла Тесси из толпы безликих хорошеньких девиц. Тесси Брэнд стала символом осуществленной мечты для всех непривлекательных, нелюбимых, нежеланных.
        Тесси вышла замуж за актера, исполнявшего главную роль в первой картине, развелась после того, как пришлось переснять несколько сцен, и вступила в новый брак, на этот раз с актером, исполнявшим ведущую роль во второй картине. Ходили слухи, что и этот союз на грани развала, но Голливуд всегда был поистине неисчерпаемым источником сплетен. Сэм, со своей стороны, не обращал внимания на скандальные истории, считая, что подобные вещи  — не его дело.
        Как выяснилось, он ошибался.
        Сэм набрал номер телефона Барри Хермана, агента Тесси.

        — Что случилось, Барри?

        — Да эта новая картина. Тесси недовольна.
        Сэм почувствовал, что сейчас взорвется:

        — Слушай, Барри! Тесси одобрила продюсера, режиссера и сценарий. Декорации готовы, съемки должны вот-вот начаться. Назад дороги нет. Отказаться она не может. Я…

        — Она не отказывается.

        — Тогда что ей нужно?  — спросил сбитый с толку Уинтерс.

        — Она требует назначить нового продюсера.

        — Она  — что?!  — заорал Сэм.

        — Ральф Дастин ее не понимает.

        — Дастин  — один из лучших американских продюсеров, Тесси повезло, что он согласился с ней работать.

        — Ты абсолютно прав, Сэм, только они почему-то невзлюбили друг друга. Тесси отказывается сниматься, если Дастин останется.

        — Но у нее контракт, Барри.

        — Знаю, дорогуша, и поверь, Тесси искренне желает выполнить все условия. Если, конечно, сможет. Видишь ли, как только она начинает нервничать, тут же расстраивается и забывает текст.

        — Я перезвоню,  — злобно зарычал Сэм и швырнул трубку.
        Сука проклятая! Нет никаких причин увольнять Дастина! Должно быть, отказался переспать с ней или пойти на поводу у этой идиотки!
        Сэм попросил секретаршу пригласить Ральфа Дастина.
        Дастин, привлекательный мужчина средних лет, начинал как сценарист, но с течением времени стал продюсером. Все его картины отличались тонкостью и безупречным вкусом.

        — Ральф,  — начал Сэм,  — не знаю, как…
        Дастин протестующе поднял ладони:

        — Не нужно ничего объяснять, Сэм. Я шел к тебе, чтобы сказать: с меня довольно. В этой картине я работать не буду.

        — Что, черт побери, происходит?!  — взорвался Сэм.

        — У нашей звезды чешется в одном месте,  — пожал плечами Дастин,  — а кое-кому не терпится ей это место почесать.

        — Хочешь сказать, замену уже нашли?

        — Иисусе, где ты был до сих пор: на Марсе? Неужели газет не читал?!

        — Только в крайних случаях. Кто он?

        — Не он.
        Сэм медленно поднял голову.

        — Что?!!

        — Это художница по костюмам, Барбара Картер. Не слышал?

        — Ты уверен?

        — По-моему, ты единственный во всем западном полушарии, кто об этом не подозревает.
        Уинтерс покачал головой:

        — А я-то всегда думал, что Тесси не извращенка!

        — Сэм, жизнь  — это банкетный стол, и Тесси успела наголодаться.

        — Черт побери, никто не дождется, чтобы я поручил съемки четырехмиллионной картины какой-то паршивой стерве!

        — Вот тут ты не прав,  — ухмыльнулся Дастин.

        — Это еще почему?!

        — Видишь ли, Тесси просто помешалась на том, что женщинам в бизнесе не предоставляют равных прав с мужчинами. Твоя крошка-звезда стала настоящей феминисткой.

        — Я на это не пойду!  — объявил Сэм.

        — Как пожелаешь, но лучше послушай моего совета: будешь упрямиться, картина вообще не выйдет на экран.
        Сэм позвонил Барри Херману:

        — Скажи Тесси, что Ральф Дастин разорвал контракт.

        — Тесси будет очень рада это услышать.
        Сэм стиснул челюсти, но все же упрямо продолжал:

        — Она уже кого-нибудь наметила в продюсеры?

        — Собственно говоря, да,  — вкрадчиво ответил Херман.  — Тесси открыла новый талант  — очень одаренную девушку, готовую взяться за столь сложную задачу, конечно, под руководством такого блестящего администратора, как вы, Сэм…

        — Рекламу можно сократить,  — оборвал Уинтерс.  — Это последнее условие?

        — Боюсь, что так. Прости, Сэм.
        У Барбары Картер была красивая фигура, хорошенькое личико, и, насколько мог судить Сэм, она вообще была очень женственна. Он молча наблюдал, как девушка, грациозно изогнувшись, скользнула в кресло, изящно скрестив длинные стройные ножки. Правда, когда она заговорила, голос прозвучал чуть хрипловато, но это, возможно, потому, что Сэм выискивал в ней некие признаки извращенности. Девушка внимательно посмотрела на него большими серыми глазами:

        — Я в ужасном положении, мистер Уинтерс. Поверьте, мне совсем не хотелось никого лишать работы, и все же…  — Она беспомощно развела руками.  — Мисс Брэнд заявила, что не будет сниматься, пока я не соглашусь стать продюсером картины. Что же, по-вашему, мне делать?
        На секунду Сэма охватило искушение объяснить, что именно ей делать, но вместо этого он спросил:

        — У вас есть какой-нибудь опыт в шоу-бизнесе, кроме работы в костюмерной, конечно?

        — Была когда-то билетером и смотрела много фильмов.

        — Потрясающе! Слов нет! Почему мисс Брэнд уверена, что вы сможете поставить картину?!
        Сэм будто дотронулся до скрытой пружины. Барбара Картер внезапно загорелась воодушевлением:

        — Тесси и я много говорили об этом фильме.
        Уже не «мисс Брэнд», а просто Тесси!

        — Я считаю, в сценарии много неудачных мест, и, когда сказала об этом, Тесси со мной согласилась.

        — Вы считаете, что больше смыслите в этом, чем писатель, получивший академическую премию, автор сценариев чуть ли не десятка фильмов и бродвейских пьес, имевших бешеный успех?

        — О нет, мистер Уинтерс, я просто думаю, что лучше разбираюсь в женщинах.  — Серые глаза внезапно стали жесткими, голос чуть отвердел.  — Не считаете ли вы довольно странным, что именно мужчины всегда пишут женские роли? Только мы способны судить об истинных чувствах женщины! Понимаете, о чем я?
        Сэм устал от игры. Он знал, что ему все равно придется подписать с ней контракт, и ненавидел себя за это, но его обязанностью было руководить студией и следить за тем, чтобы съемки шли по установленному графику. Если Тесси Брэнд пожелала, чтобы ее любимая белочка поставила этот фильм, Сэму оставалось только покупать орешки. Картина с участием Тесси Брэнд могла принести огромную прибыль  — двадцать  — тридцать миллионов, а кроме того, Барбара Картер особого вреда не принесет. Съемки вот-вот должны начаться, и она просто не успеет внести какие-либо значительные изменения в сценарий.

        — Вы меня убедили,  — иронически улыбнулся он.  — Должность за вами. Поздравляю.
        На следующее утро «Голливуд рипортер» и «Вэрайети» на первых страницах сообщили, что Барбара Картер назначена продюсером новой картины Тесси Брэнд. Сэм уже собрался выбросить газеты в корзину, но тут его внимание привлекла небольшая информация в самом низу:

«Тоби Темпл подписал контракт на выступления в отеле “Тахо”».
        Тоби Темпл. Сэм вспомнил молодого комика-энтузиаста в мешковатом мундире, задумчиво улыбнулся и мысленно пообещал себе обязательно пойти послушать Тоби, если тот когда-нибудь окажется в Голливуде.

        Глава 13

        Как ни странно, именно Милли оказалась причиной того, что Тоби стал всемирно известным актером. До женитьбы он был всего-навсего одним из многих молодых комиков, ничем особо не выделявшимся, но теперь в сердце Тоби появилось то, чего никогда не было раньше: ненависть. Его вынудили жениться на девушке, к которой он испытывал только презрение, и теперь в душе Тоби бушевала такая ярость, что он был готов убить Милли собственными руками.
        Хотя Тоби не сознавал этого, Милли оказалась превосходной, доброй и преданной женой. Она обожала мужа и делала все, чтобы доставить ему удовольствие. Милли со вкусом обставила дом, прекрасно вела хозяйство, но чем больше старалась угодить Тоби, тем большее отвращение тот испытывал к жене. Он был всегда безупречно вежлив с Милли, старался ни словом, ни поступком не обидеть жену настолько, чтобы ей вздумалось позвонить Карузо. До конца жизни Тоби будет слышать страшный треск ломающихся костей, ощущать невыносимую боль и вспоминать зловещее выражение лица мафиози, когда тот предупредил:

        — Если ты когда-нибудь обидишь Милли…
        И поскольку Тоби не мог сорвать злость на жене, он вымещал ярость на зрителях. Всякий, кто осмеливался звякнуть бокалом, подняться и выйти в туалет или заговорить во время выступления Тоби, немедленно становился мишенью ехидных острот. Тоби оскорблял людей с таким детски невинным видом, что, глядя в эти широко раскрытые безумные синие глаза, публика обожала комика еще больше. Когда же он набрасывался на очередную несчастную жертву, зрители хохотали до истерики.
        Сочетание наивного ангельского личика и беспощадно язвительного языка делало его неотразимым. Тоби мог говорить возмутительные вещи и оставаться безнаказанным. Стало чуть ли не честью сделаться объектом безжалостного остроумия Тоби Темпла. До этих бедняг просто не доходило, что Тоби вовсе не шутил и в самом деле думал то, о чем говорил вслух. Из обычного многообещающего комика он постепенно превращался в ведущего актера эстрады, становился предметом зависти коллег.
        Клифтон Лоренс, вернувшись из Европы, крайне удивился, узнав о неожиданной женитьбе подопечного. Все это показалось ему несколько странным, но когда Клифтон спросил самого Тоби, тот взглянул ему в глаза и пожал плечами:

        — Ну что тут рассказывать, Клиф? Я встретил Милли, влюбился, вот и все.
        Лоренсу показалось, что Тоби говорит не всю правду, а кроме того, агент был смущен еще одним обстоятельством: как-то Клифтон объявил, что вновь устроил Тоби ангажемент в Лас-Вегасе, на этот раз в отеле «Тандерберд».

        — Очень выгодное дельце. Контракт на месяц. Две тысячи в неделю.

        — А как насчет того турне?

        — Забудь. В Лас-Вегасе платят в десять раз больше, а кроме того, тебя придут послушать нужные люди.

        — К черту Вегас. Я еду в турне.
        Клифтон от изумления потерял дар речи:

        — Но ведь Лас-Вегас…

        — Я еду в турне.
        В голосе Тоби прорезались совершенно новые нотки. Они не имели ничего общего ни с высокомерием, ни с темпераментом: Тоби переполняла глубокая, едва сдерживаемая ярость, и, что ужаснее всего, эта злоба исходила от человека с добродушным мальчишеским лицом и невинными детскими глазами.
        Начиная с этого дня Тоби почти не бывал дома. Он объездил множество городов. Это стало единственным способом вырваться из тюрьмы. Тоби играл в ночных клубах, театрах и эстрадных залах, а когда кончался один контракт, приставал к Лоренсу, чтобы тот устроил ему выступления в колледжах. Все, что угодно, лишь бы оказаться подальше от Милли.
        И везде, в каждом городе, он встречал женщин  — привлекательных, страстных, готовых на все. Они ждали Тоби в гримерной, до и после выступления, осаждали в вестибюле отеля.
        Но Тоби не осмеливался пригласить их в номер. В ушах все время звучал рассказ Лэндри о человеке, которого кастрировали и бросили истекать кровью, он все еще слышал голос Карузо: «…Слушай, ты счастливчик! Ничего себе штучка… Я в жизни тебя не обижу, пока хорошо обращаешься с Милли…»
        И Тоби, как мог, сторонился женщин.

        — Я люблю жену,  — застенчиво объяснял он. И поклонницы обожали и восхищались им еще больше; репутация Тоби была безупречной, чего тот и добивался: Тоби Темпл не бабник, он прекрасный семьянин.
        Но красивые молодые девушки не оставляли его в покое, и чем больше Тоби избегал их, тем настойчивее они становились. Тоби так изголодался по женщинам, что испытывал постоянную физическую боль внизу живота; иногда он почти не мог работать. Он снова начал мастурбировать и каждый раз вспоминал при этом о всех женщинах, которым не терпелось переспать с ним, в ярости проклиная судьбу. Кроме секса, он ни о чем больше не мог думать. В тех редких случаях, когда Тоби возвращался домой, Милли ждала его, теплая, нежная, любящая. Но при взгляде на жену у Тоби пропадало всякое желание. Она была врагом, и Тоби презирал ее за то, что с ним сделали. Он принуждал себя спать с Милли, но при этом ублажал не ее, а Карузо. Тоби брал жену словно дикарь  — жестоко, злобно, не заботясь о ее чувствах, и притворяясь перед ней и собой, что вырывавшиеся у нее крики боли  — на самом деле стоны наслаждения. Он врезался в нее все глубже, сильнее, яростнее, пока наконец в последнем взрыве бешенства его ядовитое семя не изливалось в лоно измученной женщины. Тоби больше не знал, что такое любовь. Он все глубже погружался
в безбрежный океан ненависти.
        В июне 1950 года войска Северной Кореи перешли тридцать восьмую параллель и атаковали Южную Корею. Президент Трумэн отдал приказ о вводе американских войск. Что бы ни думал весь мир о войне в Корее, для Тоби она была самым счастливым событием, произошедшим за последнее время.
        В течение сентября в «Вэрайети» появилось объявление, что Боб Хоуп набирает труппу и отправляется в рождественское турне с целью поднять боевой дух солдат в Сеуле. Через полминуты после того, как объявление попалось на глаза Тоби, он позвонил Клифтону Лоренсу:

        — Я хочу поехать в Корею, Клиф!

        — Зачем?! Тебе уже под тридцать. Поверь, дорогуша, такие турне  — не развлечение. Я…

        — Плевать мне на развлечения!  — завопил Тоби в трубку.  — Там наши парни ежеминутно жизнью рискуют! Самое меньшее, чем я могу им помочь,  — хотя бы доставить несколько веселых минут.
        Таким Тоби Темпла Лоренс никогда не видел. Агент окончательно растрогался.

        — Ладно, если ты такой патриот, постараюсь все уладить,  — пообещал Клифтон.
        Через час он перезвонил Тоби:

        — Я поговорил с Хоупом. Он с радостью согласился. Но если все же изменишь решение…

        — Ни за что,  — отрезал Тоби и повесил трубку.
        А Клифтон еще долго думал о Тоби. Он гордился своим питомцем. Чудесный малый! Как хорошо, что именно Лоренсу выпало счастье стать его агентом и помочь на пути к славе!
        Тоби выступал в Тэгу, Пусане и Чонджу. Он находил утешение в солдатском смехе. Воспоминания о Милли поблекли, отодвинулись куда-то далеко.
        И вот рождественские праздники кончились. Но Тоби, вместо того чтобы вернуться домой, отправился в Гуам. Тамошние парни всегда были рады ему. Оттуда он перебрался в Токио, где выступал в госпитале перед ранеными. Но наконец пришло время возвращаться в Лос-Анджелес.
        В апреле, когда Тоби оказался дома после десятинедельного турне по западным штатам, Милли встречала его в аэропорту. Ее первыми словами были:

        — Дорогой! У нас будет ребенок!
        Тоби, остолбенев, уставился на жену. Милли приняла его ошеломленный взгляд за выражение счастья.

        — Правда, здорово?  — воскликнула она.  — Теперь, когда ты отправишься в турне, мне больше не придется оставаться одной. Надеюсь, родится мальчик, и ты будешь брать его с собой на бейсбольные матчи и…
        Тоби больше не в силах был выносить поток глупостей. Слова жены доносились до него словно откуда-то издалека. В самой глубине души он всегда верил, что когда-нибудь обязательно настанет минута избавления, что появится какая-то возможность выбраться из тюрьмы. Они были женаты уже два года, и это время казалось Тоби вечностью. Теперь Милли никогда не согласится отпустить его. Никогда. Ребенок должен родиться к следующему Рождеству. Тоби уговорил Клифтона включить его в очередное южнокорейское турне, но боялся, а вдруг Карузо не понравится его стремление уехать от беременной жены. Оставался один выход  — звонить в Лас-Вегас.
        В трубке послышался знакомый жизнерадостный баритон.

        — Привет, малыш! Хорошо, что позвонил.

        — Я тоже рад поговорить с вами, Эл.

        — Говорят, собираешься стать отцом! Ты, должно быть, волнуешься!

        — Не то слово,  — вполне искренне возразил Тоби и придал голосу выражение тревоги и сожаления.  — Поэтому я и решил позвонить, Эл. Милли должна родить к Рождеству, а…  — Он знал, что должен быть крайне осторожным.  — Не знаю, что делать. Конечно, нужно быть рядом с Милли в такое время, но меня попросили вернуться в Гуам, выступать перед солдатами.
        Последовало долгое молчание.

        — Тугой узелок,  — вздохнул наконец Карузо.

        — Не хочу подводить парней, но и Милли нельзя оставить.

        — Да…
        Снова молчание.

        — Вот что я думаю, малыш. Все мы любим Америку, так? Эти мальчики сражаются за нас, точно?
        Тоби почувствовал, как разом обмяк.

        — Конечно. Но как же…

        — С Милли ничего не случится,  — заверил Карузо.  — Не она первая, не она последняя. Отправляйся в Корею.
        Через полтора месяца, в сочельник, когда Тоби уходил со сцены под громкие аплодисменты, ему принесли телеграмму: Милли родила мертвого ребенка и сама умерла от кровотечения.
        Тоби наконец был свободен.

        Глава 14

14 августа 1952 года Жозефине Цински исполнилось тринадцать. Мэри Лу Кеньон, которая родилась в этот же день, пригласила девочку на праздник. Но мать запретила Жозефине идти.

        — Это порочные люди,  — твердила миссис Цински.  — Лучше тебе остаться дома, изучать Священное Писание.
        Но Жозефина не имела ни малейшего желания сидеть дома. Она очень хотела, чтобы мать поняла, насколько тяжело все время находиться под гнетом угроз и адских мук. Не успела миссис Цински уйти из дома, как Жозефина вытащила из тайника пять долларов, которые получила от соседки за то, что оставалась по вечерам с ее ребенком, отправилась в магазин, купила прелестный белый купальник и решительно зашагала к дому Мэри Лу. Жозефина чувствовала, что прекрасно проведет время.
        Мэри Лу Кеньон жила в самом красивом особняке города. Стены комнат были увешаны бесценными гобеленами, великолепными картинами, дом был обставлен антикварной мебелью. На участке размещались коттеджи для гостей, конюшни, теннисный корт, посадочная площадка для самолетов и два плавательных бассейна: один, огромный,  — для семьи Кеньонов и гостей, другой, поменьше, на задах,  — для слуг.
        У Мэри Лу был старший брат, Дэвид, которого Жозефина изредка встречала. Она никогда не видела парня красивее: ростом чуть не десять футов, с широкими плечами футболиста и лукавыми серыми глазами. Он был полузащитником в американской сборной и получил стипендию Родса. Старшая сестра Мэри Лу, Бет, умерла, когда Жозефина была совсем маленькой. Оказавшись среди нарядных сверстников, Жозефина искала глазами Дэвида, но его нигде не было. Раньше он несколько раз останавливался, чтобы поговорить с девочкой, но Жозефина при этом неизменно краснела до ушей и теряла дар речи.
        Праздник явно удался. За столом было четырнадцать мальчиков и девочек. Они уничтожали громадные порции жаренной на гриле говядины, цыплят, острого соуса, картофельного салата, запивая все это лимонадом. Стол был накрыт на веранде; блюда подавали лакеи и горничные. Потом Мэри Лу и Жозефина под любопытными взглядами собравшихся развернули подарки.

        — Пойдем поплаваем,  — предложила Мэри Лу.
        Все дружно помчались к раздевалкам. Переодеваясь в новый купальный костюм, Жозефина подумала, что никогда еще не была так счастлива. Какой чудесный день, все ее друзья рядом! И подумать только, Жозефина  — одна из них, может разделить со сверстниками их радость! Да еще в таком чудесном месте! Здесь нет ничего дурного и грешного! Она желала только одного: чтобы время остановилось и этот день никогда не кончался.
        Девочка вышла на яркий свет. Направляясь к бассейну, она неожиданно поняла, что все наблюдают за ней: девочки  — с плохо скрытой завистью, мальчики  — лукаво, исподтишка.
        За последние несколько месяцев фигура Жозефины разительно изменилась: упругие полные груди натягивали тонкую ткань купальника, стройные, изящно округленные бедра и длинные ноги, казалось, принадлежали взрослой женщине. Жозефина прыгнула в воду к остальным.

        — Давайте играть в «Марко Поло!»  — воскликнул кто-то.
        Жозефина любила эту игру, ей нравилось, зажмурив глаза, плыть в теплой воде.
        По правилам, она должна крикнуть:

        — Марко!
        А другие отвечают:

        — Поло!
        И Жозефина поплывет на звук голосов, прежде чем они смолкнут, пока не удастся «запятнать» кого-нибудь, тогда пойманный должен водить.
        Игра началась. Водила Сисси Топпинг. Она погналась за мальчиком Бэбом Джексоном, который ей нравился, но тот ускользнул, зато Сисси удалось поймать Жозефину.
        Девочка изо всех сил зажмурилась, прислушиваясь к смешкам и всплескам.

        — Марко!  — крикнула она.

        — Поло!  — ответил хор.
        Жозефина поплыла, зашарила руками по воде. Никого.

        — Марко!  — снова позвала она.

        — Поло!  — раздался веселый хор.
        Жозефина наудачу попыталась кого-нибудь схватить, но опять промахнулась. Но ведь это вовсе не важно, пусть остальные проворнее, лишь бы игра продолжалась, лишь бы день длился целую вечность.
        Жозефина замерла, напрягая слух, пытаясь уловить хоть какое-то движение, всплеск, шепот. Потом осторожно двинулась вперед, глаза закрыты, руки вытянуты. Дойдя до ступенек, она сделала шаг наверх, чтобы вода успокоилась.

        — Марко!  — опять воскликнула девочка.
        Ответа не было. Жозефина не знала, что делать.

        — Марко!
        Молчание. Она словно оказалась в теплом, мокром, пустынном мире. Они решили подшутить! Сговорились не отвечать ей! Жозефина, улыбнувшись, открыла глаза. Она стояла на нижней ступеньке одна. Внезапно что-то заставило девочку глянуть вниз. Перед купальника стал красным  — по ноге ползла тонкая струйка крови. Остальные, стоя на бортике бассейна, молча смотрели на нее. Жозефина в ужасе подняла глаза.

        — Я…
        И не зная, что сказать, быстро спрыгнула в воду, чтобы скрыть свой позор.

        — Мы такого не делаем в бассейне,  — сказала Мэри Лу.

        — Зато поляки делают,  — хихикнул кто-то.

        — Эй, пойдем-ка лучше в душ!

        — Точно. Я чувствую себя так, словно наступил на какую-то гадость.

        — Кто захочет плавать в этом?
        Жозефина опять зажмурилась и услышала удалявшиеся шаги. Все ушли, но она боялась сдвинуться с места, открыть глаза. Ей хотелось как можно крепче сжать ноги, чтобы остановить предательскую струйку. До сегодняшнего дня у нее еще не было месячных, и случившееся стало для девочки полнейшей неожиданностью. Этого просто не может быть. Ее друзья сейчас вернутся, скажут, что пошутили, что по-прежнему хотят с ней дружить, и счастье вновь придет. Нет-нет, они обязательно прибегут назад, объяснят, что все это было только игрой. А может, они уже здесь?! По-прежнему не разжимая век, она прошептала:

        — Марко…
        Звук замер в полуденном зное.
        Жозефина не знала, сколько простояла в воде, не двигаясь, не открывая глаз.

«Мы такого не делаем в бассейне… Зато поляки делают…»
        В висках стучало, словно молотом, горло сдавило тошнотой, желудок свело судорогой. Но Жозефина знала: уходить нельзя. Она подождет, пока друзья вернутся и скажут, что разыграли ее.
        Послышался звук шагов, какой-то шорох, и Жозефина неожиданно поняла, что теперь наконец все будет хорошо. Друзья рядом! Она подняла голову. На ступеньках стоял Дэвид, старший брат Мэри Лу, с махровым халатом в руках.

        — Я пришел извиниться за них,  — напряженно сказал он и протянул ей халат.

        — Возьми. Выходи из воды и накинь это.
        Но Жозефина словно превратилась в ледяную статую. Она вновь стиснула веки, желая только одного: как можно быстрее умереть.

        Глава 15

        В этот день дела у Сэма Уинтерса шли совсем неплохо. Отснятый материал нового фильма Тесси Брэнд оказался выше всяких похвал, отчасти потому, что актриса из кожи вон лезла, лишь бы загладить все, что натворила. Но как бы то ни было, Барбара Картер, по всей видимости, будет объявлена лучшим продюсером года. Что, если все художники по костюмам ринутся ставить фильмы?!
        Телефильмы «Пан-Пасифик» тоже имели успех, не говоря уже о том, что «Мой друг  — Пятница», получил самый высокий рейтинг. Телекомпания вела переговоры с Сэмом о заключении пятилетнего контракта на мини-серии.
        Сэм уже хотел отправиться обедать, но тут появилась Люсиль:

        — Только что в бутафорской поймали поджигателя и ведут сюда!
        Мужчина молча скорчился в кресле, лицом к Сэму; сзади стояли два студийных охранника. Глаза преступника злобно блестели. Сэм, едва оправившись от потрясения, понемногу приходил в себя.

        — Почему?  — спросил он.  — Ради Господа Бога, зачем?

        — Потому что не желаю твоей дерьмовой благотворительности,  — ответил Даллас Берк.  — Ненавижу тебя, эту студию и весь ваш вшивый бизнес. Я сам его создал, сам, ублюдок ты этакий! Заплатил за половину студий в этом говенном городишке! Все вы на мне разбогатели! Вместо того чтобы дать поставить фильм, вы пытались отделаться от меня, покупали дурацкие краденые сюжеты! Ты бы и телефонную книгу у меня купил, Сэм. Не хотел я никаких одолжений, мне работа была нужна! Из-за тебя я до самой смерти так и останусь ничтожеством. Никогда тебе этого не прощу!
        После того как Далласа Берка увели, Сэм еще долго сидел неподвижно, думая о старике, вспоминая все, что тот сделал, чудесные фильмы, которые поставил. В любом другом бизнесе Берк был бы героем, председателем правления или, окруженный почетом, ушел бы на покой с хорошей пенсией. Но он выбрал магический мир кино.

        Глава 16

        В начале пятидесятых слава Тоби Темпла все росла. Он выступал в лучших ночных клубах Филадельфии, Чикаго и Нью-Йорка, на юбилеях, благотворительных вечерах и в детских больницах, откликался на все приглашения, был готов приехать куда угодно, в любое время. Любовь публики была нужна Тоби как воздух. Он не мог жить без аплодисментов, цветов, поклонников. Ничего, кроме собственной работы, не интересовало его. В мире происходили важные события, но для Тоби они служили всего-навсего источником нового материала для острот.
        В 1951 году, когда генерал Мак-Артур получил отставку и сказал: «Старые солдаты не умирают  — они всего лишь растворяются и уходят в прошлое», Тоби отреагировал замечанием:

        — Иисусе, мы, должно быть, сдаем белье в одну прачечную  — мое тоже вечно линяет.
        В 1952 году, когда проводились испытания водородной бомбы, Тоби гордо объявил:

        — Это еще что! Вы бы посмотрели, как меня принимали в Атланте!
        Эйзенхауэра избрали президентом, Сталин умер, население Монтгомери бойкотировало автобусы, менялись люди, премьер-министры, политическая обстановка… И все эти события были фоном, на котором создавался новый репертуар Тоби.
        Когда этот улыбающийся человек с широко раскрытыми наивными глазами с выражением оскорбленной невинности на лице бросал в публику едкие остроты, зрители вопили от восторга. Он непрерывно сыпал шутками, каламбурами, ни на минуту не останавливаясь, и люди смеялись до слез, до истерики. Поклонники обожали Тоби; их любовь поддерживала его, давала силы подниматься все выше.
        Но в глубине души не утихало грызущее нетерпение, не дающее отдыха беспокойство. Тоби не мог довольствоваться тем, что имел, постоянно искал что-то новое  — лучше, заманчивее, интереснее. Он никогда не испытывал подлинной радости, потому что боялся: вдруг пропустит лучшую вечеринку, не выступит в более престижном зале, не поцелует самую красивую девушку. Он менял подружек как перчатки. После вынужденного брака с нелюбимой женой Тоби избегал постоянных связей. Он часто вспоминал времена, когда был совсем молод и выступал в третьеразрядных заведениях. Как он завидовал тогда известным комикам, у которых было все: лимузины, особняки, прекрасные женщины. И вот теперь все мечты сбылись, но каким одиноким он себя чувствовал! Недаром кто-то сказал: «И когда ты наконец добираешься до вершины, оказывается, что вокруг пустота…»
        Судьба предназначила Тоби быть первым. Он знал, что добьется своего, и жалел лишь об одном: мать умерла, так и не успев узнать, что ее пророчество исполнилось.
        Отец  — единственный, кто, кроме Тоби, помнил ее. Детройтский дом престарелых размещался в уродливом кирпичном здании, построенном в конце прошлого века. Стены пропитались сладковатой вонью старости, болезни и смерти.
        Отец Тоби перенес удар и превратился в инвалида  — жалкое тупое создание с потухшими глазами. Он жил теперь только редкими посещениями сына. И вот снова Тоби стоял в тусклом, устланном зеленым ковром вестибюле в окружении влюбленно взирающих на него сестер и пациентов.

        — Я видела вас в шоу Хэролда Хобсона на прошлой неделе. Вы были просто великолепны! Как это вам приходят в голову все эти остроумные шутки?!

        — Не мне, а писателям,  — ответил Тоби, и все засмеялись над его скромностью.
        В коридоре послышался скрип  — это санитар вез в инвалидной коляске отца Тоби, свежевыбритого, причесанного. Он даже позволил сегодня переодеть себя в костюм в честь визита сына.

        — Эй, да это красавчик Бруммель!  — воскликнул Тоби, и все с завистью посмотрели на мистера Темпла, вздыхая, почему не им выпало счастье иметь такого знаменитого родственника, известного артиста.
        Тоби подошел к отцу, наклонился, крепко обнял.

        — Кого пытаешься одурачить, папа?  — спросил он, показывая на санитара.  — Слушай, это не он должен возить тебя в коляске, а ты его!
        Присутствующие засмеялись, стараясь получше запомнить все остроты, чтобы потом похвастаться: «Я вчера встречался с Тоби Темплом, и он сказал… Знаешь, я стоял вот так, как с тобой, рядом, и сам слышал…»
        Он стоял тут, развлекал их, веселил, оскорблял, но они еще больше любили Тоби за это. Тоби насмехался над их личной жизнью, пристрастиями, здоровьем и детьми, и эти люди вместе с ним смеялись над собственными проблемами.
        Наконец Тоби с сожалением вздохнул:

        — Так не хочется покидать вас  — лучших зрителей у меня еще не было…
        Они и это запомнят, будут всем взахлеб рассказывать…

        — Но я должен хоть немного времени провести с отцом. Он обещал подарить мне несколько новых острот.
        И все хохотали, радовались и восторженно провожали его.
        Тоби остался наедине с отцом в маленькой комнате для посетителей. Даже тут витал запах смерти. Это место было предназначено для медленного умирания, заселено никому не нужными, служившими лишь помехой матерями и отцами. Их вытащили из маленьких задних комнаток, увели из гостиных и столовых, из роскошных особняков, где престарелые родители стали не нужны. Дети, племянники и племянницы стеснялись их, когда приходили гости, и в конце концов отослали стариков в дом престарелых.

«Поверь, это для твоего же блага, отец (мать, дядя Джордж, тетя Бесс). Ты встретишь там много хороших людей твоего возраста, будешь в прекрасной компании. Понимаешь, что я имею в виду?»
        Иными словами это можно было бы выразить так:

«Мы посылаем тебя умирать вместе с остальными бесполезными стариками. Осточертело видеть, как ты пачкаешь скатерть и рубашку, рассказываешь по сто раз одни и те же истории, привязываешься к детям, мочишься в постель».
        Эскимосы по крайней мере были честнее. Они отвозили стариков подальше от жилья и оставляли замерзать.

        — Как я рад, что ты приехал,  — медленно, запинаясь, пробормотал отец.  — У меня хорошие новости. Вчера умер старый Арт Райли.
        Тоби ошеломленно уставился на него:

        — Что же тут хорошего?!

        — Теперь я могу перебраться в его комнату. Она на одного человека,  — пояснил отец.
        Так вот в чем счастье стариковского существования  — пытаться выжить, цепляться за немногие оставшиеся радости и удобства! Тоби видел много людей, которым лучше бы умереть, но они держались за жизнь неистово, изо всех сил. «С днем рождения, мистер Дорсет! Ну каково это, когда исполняется девяносто пять?»  — «Великолепно! Лучше не бывает…»
        Настало время прощаться.
        Тоби пообещал, что приедет при первой возможности, оставил отцу денег и щедро раздал чаевые сестрам, санитарам и служителям, взяв с них слово, что те позаботятся о старике.
        И забыл обо всем, только переступив порог дома. Главное  — как пройдет вечерний концерт.
        А оставшиеся неделями перебирали все подробности визита прославленного актера.

        Глава 17

        В семнадцать лет Жозефина Цински считалась самой красивой девушкой в городке Одесса, штат Техас: гладкая загорелая кожа, длинные черные волосы, отливающие рыжиной на солнце, огромные карие глаза с золотыми искорками, великолепная фигура с полной упругой грудью, узкой талией, изящно округленными бедрами и длинными стройными ногами.
        Жозефина больше не общалась с прежними друзьями, детьми нефтяных королей. Теперь девушка знала: ее место рядом с простыми людьми. После школы Жозефина устроилась официанткой в «Голден деррик», летний кинотеатр на открытом воздухе, где можно было смотреть фильмы, не выходя из машины. Туда часто заезжали Мэри Лу, Сисси Топпинг и их подружки со своими кавалерами. Жозефина обычно вежливо здоровалась, но не делала попыток заговорить с ними. Душу ее терзала неудовлетворенность, острая тоска, причин которой она не понимала и названия этому странному чувству подыскать не могла. Девушка хотела покинуть этот убогий город, но не представляла, куда уедет и что будет там делать. Если она слишком упорно думала о будущем, головные боли начинались снова.
        Время от времени Жозефина встречалась с молодыми людьми. Любимцем матери был Уоррен Хоффман.

        — Уоррен будет хорошим мужем. Он регулярно ходит в церковь, умелый водопроводчик, зарабатывает неплохие деньги и сходит по тебе с ума.

        — Но Хоффману уже двадцать пять, и он такой жирный.
        Мать покачала головой:

        — Бедные польские девушки не могут рассчитывать на рыцаря в блестящих доспехах. Ни в этом городе, ни вообще нигде. Не обманывай себя.
        И Жозефина заставляла себя ходить раз в неделю в кино с Уорреном Хоффманом. Он держал, ни на миг не отпуская, ее руку в своей большой потной мозолистой лапище, но Жозефина ничего не замечала, поглощенная происходящими на экране событиями. Все, что она видела там, было частью прекрасного волшебного мира, в котором она выросла, только гораздо более интересным и волнующим.
        И где-то в самых отдаленных глубинах своего сознания Жозефина ощущала: именно Голливуд даст ей то, что она так желает,  — красоту, радость, смех и счастье. Только удачное замужество позволит ей жить так, как она всегда мечтала, только оно уведет ее от серой повседневности. Но все богатые молодые люди уже были заняты. Они встречались с такими же богатыми девушками. Все, кроме одного.
        Дэвид Кеньон. Жозефина часто думала о нем и даже украла его моментальное фото из дома Мэри Лу много лет назад. Она спрятала снимок в стенном шкафу и вынимала, когда на душе было особенно тяжело. Глядя на кусочек картона, Жозефина вспоминала, как Дэвид тогда остановился на бортике бассейна и сказал: «Я пришел извиниться за них».
        И чувство горечи постепенно исчезало, вытесняясь теплом и робкой надеждой.
        После того ужасного дня, когда Дэвид принес Жозефине халат, она только однажды видела его  — в автомобиле с сестрой и родителями. Позже девушка узнала, что Дэвида провожали на вокзал. Он уезжал в Англию в Оксфордский университет. Это было четыре года назад, в 1952 году. Дэвид приезжал на Рождество и летние каникулы, но дороги их не пересекались. Жозефина часто слышала, как другие девочки сплетничали о нем. Кроме поместья, унаследованного от отца, бабушка Дэвида оставила ему траст-фонд в пять миллионов долларов. Завидный жених. Только не для дочери портнихи-польки.
        Жозефина не знала, что Дэвид Кеньон вернулся из Европы. Как-то поздним субботним вечером в июле Жозефина работала в кинотеатре. Казалось, половина населения Одессы решила поискать здесь убежище от жары: люди глушили жажду галлонами лимонада, содовой воды и бесчисленными порциями мороженого, так что у Жозефины не было ни минуты свободного времени. У кинотеатра, ярко освещенного цветными неоновыми лампами, теснились автомобили, похожие на невиданных металлических зверей, пришедших на водопой. Эта картина словно была создана фантазией художника-сюрреалиста. Девушка отнесла к очередной машине поднос с миллионным, как ей казалось, заказом на чизбургеры и кока-колу, вытащила из передника меню и устало зашагала к вновь подъехавшему белому спортивному автомобилю.

        — Добрый вечер!  — жизнерадостно начала она.  — Что хотите заказать?

        — Привет, незнакомка!
        При звуках знакомого голоса, голоса Дэвида Кеньона, сердце Жозефины бешено заколотилось. Он был точно таким же, как в ее воспоминаниях, только стал еще красивее. В нем появились зрелость, уверенность в себе, которых не было раньше. Рядом сидела Сисси Топпинг, выглядевшая так, словно на дворе была не душная июльская ночь, а прохладный октябрьский вечер,  — спокойная, прекрасная и элегантная, в блузке из дорогого шелка.

        — Привет, Джози,  — сказала она.  — Ты не должна работать в такую жару, милочка.
        Словно Жозефина по собственному желанию предпочла торчать здесь, а не сидеть в зале кинотеатра или ехать в автомобиле с Дэвидом Кеньоном!
        Но вслух Жозефина сдержанно, не повышая голоса ответила:

        — По крайней мере в дурную компанию не попаду.
        И увидела, что Дэвид улыбается. Значит, он понял! Все понял!
        После того как они уехали, Жозефина долго перебирала в памяти каждое слово Дэвида:

        — Здравствуй, незнакомка… Мне свинину в тесте, свекольное пиво… нет, лучше кофе. Холодные напитки в такую жаркую ночь? Вредно… Тебе нравится здесь работать? Ну что ж, выпиши чек, если можно… Сдачу оставь себе… Рад был повидать тебя, Жозефина…
        Девушка пыталась отыскать в сказанном скрытое значение, потайной смысл, которого не поняла сразу. Конечно, при Сисси он не должен был вести себя иначе, хотя что у такого человека, как Дэвид, может быть общего с Жозефиной? Удивительно, как он вообще помнит ее имя!
        Девушка, погруженная в собственные мысли, стояла перед раковиной в маленькой кухоньке кинотеатра, но тут сзади неслышно появился Пако, молодой повар-мексиканец.

        — Что с тобой, Жозита? У тебя такой странный взгляд!
        Пако нравился девушке. Двадцатилетний стройный темноволосый парень всегда был готов доброй улыбкой и веселой шуткой развеять готовую прорваться злобу или уладить назревающую ссору.

        — Кто он?

        — Никто, Пако,  — покачала головой Жозефина.

        — Хорошо. Беги, а то снаружи шесть голодных автомобилей уже с ума сходят! Беги, малышка!
        Дэвид позвонил на следующее утро, и Жозефина знала, что это он, еще до того, как подняла трубку. Всю бессонную ночь она думала о Дэвиде, и этот звонок словно был началом осуществления ее мечты.

        — Прости за избитую фразу, но пока меня не было, ты выросла и превратилась в красавицу,  — сказал он вместо приветствия, и Жозефина почувствовала, что сейчас умрет от счастья.
        Вечером Дэвид повел ее обедать. Жозефина думала, что они пойдут в какой-нибудь дальний маленький ресторанчик, где вряд ли можно было столкнуться с друзьями Дэвида, но вместо этого они отправились в его клуб, где все знакомые останавливались у их столика, чтобы поздороваться. Дэвид не только не стыдился того, что его могут увидеть с Жозефиной, но, казалось, был горд и счастлив. И она любила его еще больше за это и еще по тысяче других причин: за внешность, доброту, понимание и просто за невероятное счастье быть вместе с ним.
        Девушка никогда не думала, что на свете могут существовать такие чудесные люди. Каждый день после работы она теперь встречалась с Дэвидом. Ей с четырнадцати лет приходилось отбиваться от мужчин, которых привлекала очевидная чувственность девушки. Они постоянно пытались ущипнуть Жозефину, обнять, схватить за грудь или запустить руку ей под юбку, считая, что таким образом возбудят в ней желание. Но у Жозефины подобные выходки ничего, кроме отвращения, не вызывали.
        Дэвид Кеньон был совсем другим. Иногда он обнимал ее за плечи, случайно прикасался, и тело Жозефины мгновенно охватывало огнем. Никогда ни к кому она не испытывала подобного. В те дни, когда они с Дэвидом не виделись, Жозефина не могла думать ни о ком другом.
        Время шло, они все чаще и чаще бывали вместе, и наконец Жозефина поняла: свершилось чудо  — Дэвид тоже любит ее. Он делился с ней своими заботами, рассказывал о неполадках в семье.

        — Мать хочет, чтобы я взял в свои руки управление делами,  — объяснил он девушке,  — но мне еще не ясно, стоит ли посвящать этому всю жизнь.
        Финансовые интересы Кеньонов, помимо нефтяных скважин и нефтеочистительных завалов, включали еще и огромное скотоводческое ранчо, сеть отелей, несколько банков и большую страховую компанию.

        — Неужели ты не можешь попросту отказаться, Дэвид?

        — Не знаешь ты моей матери,  — вздохнул тот.
        Жозефина встречала мать Дэвида, миниатюрную женщину (казалось невероятным, что такой высокий мужчина мог появиться на свет у столь хрупкого создания), родившую трех детей. Она очень болела во время и после каждой беременности и перенесла тяжелый сердечный приступ после третьих родов. Все эти годы она не уставала описывать детям свои страдания, и те выросли в уверенности, что мать намеренно рисковала жизнью, чтобы произвести их на свет. Именно благодаря этому она была непререкаемым авторитетом в семье и без зазрения совести пользовалась этим.

        — Я хочу идти своим путем, но не могу причинить боль матери,  — сказал Дэвид.  — Честно говоря, доктор Ли предупредил, что ей уже недолго быть с нами.
        Как-то Жозефина призналась, что мечтает отправиться в Голливуд и стать кинозвездой. Он взглянул на девушку и тихо, но твердо ответил:

        — Я не позволю тебе уехать.
        Сердце ее бешено заколотилось. Молодые люди проводили вместе все вечера, и близость между ними все росла. Происхождение Жозефины не играло никакой роли для Дэвида  — в нем не было и капли снобизма. Поэтому тем более ошеломляющим оказалось для нее то, что произошло в кинотеатре.
        Работа уже подходила к концу, и Дэвид ждал ее в машине.
        Жозефина и Пако домывали посуду в кухне.

        — Спешишь на свидание, а?  — спросил Пако.

        — Откуда ты знаешь?

        — Посмотри в зеркало: твое хорошенькое личико просто светится! Передай этому парню от меня, что он счастливчик. Везет же людям!

        — Обязательно, Пако,  — улыбнулась девушка и, повинуясь внезапному импульсу, привстала на цыпочки и поцеловала мексиканца в щеку. Через мгновение послышался рев мотора и скрежет шин по асфальту. Она успела вовремя повернуться, чтобы увидеть, как белый спортивный автомобиль Дэвида врезался в крыло стоящей впереди машины и вылетел на шоссе. Жозефина, ничего не понимая, стояла как вкопанная, беспомощно наблюдая, как исчезают в ночи красные огоньки.
        В три часа ночи, когда Жозефина, лежа без сна, металась на постели, за окном раздался шум мотора. Вскочив с кровати, девушка выглянула на улицу. За рулем сидел мертвецки пьяный Дэвид. Она быстро накинула халат поверх ночной рубашки и выбежала из дома.

        — Садись,  — приказал Дэвид.
        Жозефина открыла дверцу и скользнула на переднее сиденье. Последовало долгое тяжелое молчание. Наконец Дэвид заговорил  — хрипло, невнятно, но дело, как оказалось, было не только в выпитом виски: им владела бешеная ярость, дикий гнев, выталкивающий оскорбительные слова, словно пощечины.

        — Я не имею на тебя никаких прав. Ты вольна делать, что захочешь, но, пока встречаешься со мной, я вправе надеяться, что моя девушка будет вести себя прилично! И уж во всяком случае, не станет целоваться с каким-то паршивым мексикашкой! Ясно?
        Жозефина недоумевающе, беспомощно взглянула на него.

        — Когда я поцеловала Пако… это было потому, что… Я чувствовала себя такой счастливой, потому что он сказал… Он мой друг…
        Дэвид глубоко вздохнул, пытаясь справиться с обуревавшими его эмоциями.

        — Я сейчас расскажу тебе что-то. Ни одна живая душа этого не знает.
        Жозефина сидела молча, не зная, чего ожидать.

        — У меня есть старшая сестра Бет. Я обожал ее.
        Жозефина смутно припомнила Бет, изящную белокожую красавицу блондинку, которую встречала несколько раз, когда приходила играть к Мэри Лу. Жозефине было восемь, когда она умерла, Дэвиду, должно быть, пятнадцать.

        — Помню, что она умерла,  — ответила Жозефина.
        Следующие слова Дэвида потрясли девушку.

        — Бет жива.

        — Но… Я… все думали…

        — Она в сумасшедшем доме,  — монотонно-мертвенным голосом объяснил Дэвид.

        — Ее изнасиловал наш садовник-мексиканец. Спальня Бет была через холл, напротив моей. Я услышал ее крики и ворвался в комнату. Он разорвал на Бет сорочку и лежал на ней…  — Дэвид задохнулся от нахлынувших воспоминаний.  — Я дрался с ним, пока не вбежала мать и не вызвала полицию. Его отправили в тюрьму. В эту же ночь он повесился в камере. Но Бет потеряла рассудок. Она никогда не выйдет оттуда. Никогда. Я люблю ее, Джози, и так тоскую… С той ночи мне… Я не могу вынести…
        Жозефина сжала его руку.

        — Мне ужасно жаль, Дэвид. Прости. Я понимаю. Хорошо, что ты все рассказал.

* * *
        После этого случая Жозефина и Дэвид, как ни странно, еще больше сблизились. Они обсуждали вещи, о которых никогда не говорили раньше. Дэвид улыбнулся, когда Жозефина рассказала о религиозном фанатизме матери.

        — У меня был такой дядя. Он ушел в тибетский монастырь.

        — В следующем месяце мне исполняется двадцать четыре года,  — объявил он однажды.  — У нас в семье старая традиция  — все мужчины из рода Кеньонов женятся к двадцати четырем.
        Сердце Жозефины радостно встрепенулось.
        Назавтра Дэвид купил билеты в театр, но, дождавшись девушку, попросил:

        — Давай никуда не пойдем. Нужно поговорить о нашем будущем.
        И в этот момент Жозефина поняла, что Господь ответил на ее молитвы. В глазах Дэвида светилась любовь. Любовь и желание.

        — Поедем на Дьюи-Лейк,  — предложила она.
        Девушка мечтала о необыкновенном, романтическом признании, чтобы запомнить его на всю жизнь и рассказывать детям, снова и снова, хотела запечатлеть в памяти каждое мгновение этой волшебной ночи.
        Они отправились на Дьюи-Лейк  — маленькое озерцо, в сорока милях от Одессы. Огромные звезды висели над головой, луна бросала мягкий желтый свет на деревья и дорогу. Вода искрилась серебряными бликами, и воздух был наполнен таинственными звуками неведомого мира, микрокосма вселенной, где миллионы крошечных невидимых созданий жили, любили, молились, страдали и умирали.
        Жозефина и Дэвид сидели в машине молча, прислушиваясь к ночным шорохам. Девушка не сводила глаз с сидевшего за рулем Дэвида: лицо сосредоточенное, задумчивое… Никогда Жозефина еще не любила его так, как в эту минуту. Ей хотелось сделать для Дэвида что-нибудь необыкновенное, принести волшебный дар, чтобы тот понял, как велика ее любовь. И внезапно девушка поняла, что сейчас сделает.

        — Пойдем купаться, Дэвид,  — прошептала она.

        — Но у тебя нет купальника.

        — Не важно…
        Он обернулся к Жозефине, хотел что-то сказать, но она, выскользнув из автомобиля, побежала к берегу, на ходу сбрасывая платье. Сзади послышались шаги Дэвида. Жозефина быстро нырнула в теплую воду. Через мгновение Дэвид очутился рядом.

        — Джози…
        Она повернулась и оказалась в его объятиях, сгорая от любви, томясь от неутолимого голода. Вода мягко обтекала их тела; Жозефина ощущала, как горячее, твердое, как железо, древко упирается в ее живот.

        — Нельзя, Джози, нельзя,  — хрипловатым от желания голосом прошептал он.
        Девушка опустила руку, нежно дотронулась до любимого.

        — Да, Дэвид. Да…
        Они не помнили, как оказались на берегу, и он был на ней и в ней, и оба стали единым целым с землей, звездами и бархатной ночью.
        Они долго лежали, прижавшись друг к другу, и только позже, гораздо позже, когда Дэвид отвез ее домой, Жозефина вспомнила, что он так и не сказал ничего о свадьбе. Но это больше не имело значения. То, что произошло сегодня, то, что они разделили вдвоем, связало их больше, чем любая брачная церемония. Завтра он попросит ее стать его женой.
        На следующий день Жозефина проснулась только в полдень, счастливо улыбаясь. Улыбка все еще светилась на лице, когда в спальню вошла мать, осторожно неся на вытянутых руках прелестное старое подвенечное платье:

        — Иди сейчас же к Брубейкеру, купи двенадцать ярдов тюля. Миссис Топпинг только сейчас принесла свое подвенечное платье. Нужно переделать его для Сисси к субботе. Она выходит замуж за Дэвида Кеньона.
        Дэвид отвез Жозефину домой и решил немедленно поговорить с матерью. Она была уже в постели  — маленькая, хрупкая, когда-то очень красивая женщина.
        Когда Дэвид вошел в полутемную спальню, она открыла глаза и улыбнулась:

        — Здравствуй, сынок. Ты сегодня поздно.

        — Я был с Жозефиной, мама.
        Она ничего не ответила, неотрывно наблюдая за Дэвидом умными серыми глазами.

        — Я хочу жениться на ней,  — сказал Дэвид.
        Мать медленно покачала головой:

        — Не могу позволить тебе сделать такую ошибку, сын.

        — Но ведь ты совсем не знаешь Жозефину. Она…

        — Я уверена, она прекрасная девушка, но неподходящая жена для Кеньона. Сисси Топпинг сделает тебя счастливым. Если ты женишься на ней, я буду счастлива.
        Дэвид сжал тонкую руку:

        — Я очень люблю тебя, мама, но считаю, что должен все решать сам.

        — Разве?  — мягко спросила она.  — И ты никогда не ошибаешься?
        Дэвид молча смотрел на мать. Она продолжала:

        — Неужели всегда можно положиться на твои суждения, Дэвид? Знать, что ты не потеряешь голову? Не сделаешь ужасную…
        Дэвид резко отдернул руку.

        — И ты всегда уверен, что прав, сынок?  — еще тише спросила мать.

        — Ради Бога, мама!

        — Ты уже и так немало глупостей натворил, Дэвид. Не прибавляй еще забот. Я не вынесу тяжести этого бремени…
        Лицо Дэвида побелело.

        — Ты ведь знаешь, я не… ничего не мог поделать.

        — Тебя больше не отошлешь из дому  — слишком повзрослел, стал мужчиной. Так и веди себя как мужчина!

        — Я… Я люблю ее,  — с мучительной болью выдавил он.
        У матери начались судороги, и Дэвиду пришлось срочно вызывать врача. Позже, когда все успокоилось, доктор покачал головой.

        — Боюсь, Дэвид, вашей матери недолго осталось жить.
        Итак, решение было принято за него.
        Дэвид отправился к Сисси Топпинг.

        — Я полюбил другую,  — признался он.  — Мать всегда думала, что мы с тобой…

        — И я тоже так считала, дорогой.

        — Поверь, я понимаю, что скажу сейчас нечто ужасное… но не согласишься ли ты выйти за меня, а когда… когда мамы не станет, дать развод?
        Сисси подняла глаза и тихо ответила:

        — Если ты этого хочешь, Дэвид.
        Он почувствовал себя так, словно с плеч упала невыносимая тяжесть.

        — Спасибо, Сисси. Не могу передать, как…

        — Для чего же существуют старые друзья?  — улыбнулась Сисси.
        Как только Дэвид ушел, она немедленно позвонила его матери и сказала только одну фразу:

        — Все в порядке.
        Дэвид не смог предположить только одного: что Жозефина узнает о свадьбе прежде, чем он успеет ей все объяснить. Когда он пришел к девушке, дверь открыла миссис Цински.

        — Я бы хотел поговорить с Жозефиной,  — сказал Дэвид.
        Женщина уставилась на него полными злобного торжества глазами.

        — Господь наш, Иисус Христос, повергнет и сметет с лица земли врагов своих, а грешники будут прокляты во веки веков.

        — Я хочу поговорить с Жозефиной,  — терпеливо повторил Дэвид.

        — Она уехала!  — объявила миссис Цински.  — Уехала навсегда!

        Глава 18

        Пыльный автобус, следовавший по маршруту Грейхаунд  — Одесса  — Эль-Пасо  — Сан-Бернардино  — Лос-Анджелес, подкатил к автобусной станции Голливуда ровно в семь утра. Где-то на протяжении двухдневного утомительного путешествия Жозефина Цински превратилась в Джилл Касл. Внешне она выглядела точно так же: перемены произошли только в ее душе. Что-то ушло навсегда. Умер смех…
        Услышав о предстоящей свадьбе, Жозефина в ту же секунду осознала: необходимо исчезнуть, скрыться. Она беспорядочно побросала вещи в чемодан, не зная, куда поедет и что будет там делать. В голове билась только одна мысль: нужно бежать, бежать из этого места как можно скорее.
        Только выходя из спальни, девушка заметила фотографии кинозвезд на стенах и неожиданно поняла, где найдет пристанище. Два часа спустя она уже сидела в автобусе, который отправлялся в Голливуд. Одесса и все, с ней связанное, постепенно тускнело в памяти, исчезало все быстрее, по мере того как автобус мчал девушку к новой судьбе. Может, лучше бы посоветоваться с доктором? Но теперь ей было все равно. Боль  — это часть прошлого, и Жозефина была уверена, что все пройдет. Отныне жизнь станет необыкновенной и счастливой. Жозефина Цински умерла.
        Да здравствует Джилл Касл!

        Книга вторая
        Глава 19

        Тоби Темпл стал суперзвездой благодаря трем, казалось бы, нелепым, не связанным между собой явлениям  — иску об установлении отцовства, воспалившемуся аппендиксу и президенту Соединенных Штатов.
        Вашингтонский пресс-клуб давал ежегодный обед, на который в качестве почетного гостя был приглашен президент. Столь престижный банкет всегда посещали такие видные персоны, как вице-президент, сенаторы, члены кабинета министров, председатель Верховного суда и всякий, кто мог купить, достать или украсть билет. Поскольку эта торжественная церемония освещалась прессой всего мира, за право выполнять обязанности конферансье сражались лучшие актеры Америки.
        В этом году приз достался одному из самых известных в Штатах комиков. Однако ровно через неделю после назначения он был назван ответчиком в иске по установлению отцовства, причем истицей оказалась пятнадцатилетняя девочка. По совету своего адвоката актер немедленно покинул страну на неопределенный срок. Организационный комитет обратился ко второму кандидату, популярной звезде кино и телефильмов. Он приехал в Вашингтон накануне обеда, но на следующий день, незадолго до начала банкета, позвонил его агент и объявил, что актера срочно отвезли в больницу с прободением аппендикса. До обеда оставалось всего шесть часов, и члены комитета лихорадочно бросились на поиски, пытаясь найти замену ведущему. Все прославленные актеры были заняты на съемках или находились слишком далеко от Вашингтона и не могли успеть к назначенному времени. Постепенно отпали все возможные кандидатуры, и наконец в списке осталось только имя Тоби Темпла. Один из членов комитета покачал головой:

        — Темпл выступает в ночных клубах. Уж слишком необуздан. Нельзя позволить, чтобы он допускал вольности в присутствии президента!

        — Да нет, все будет в порядке, если мы попросим его попридержать язык и отредактировать материалы,  — возразил кто-то из членов оргкомитета.
        Председатель поднялся и кивнул:

        — Вот что я скажу вам, парни: лучшее в нем  — это то, что он сейчас в Нью-Йорке и уже через час может оказаться здесь. Ведь чертов обед назначен на сегодня!
        Так был избран Тоби Темпл.
        Оглядев заполненный людьми банкетный зал, он подумал, что, если сейчас кто-нибудь взорвет здесь бомбу, федеральное правительство Соединенных Штатов останется без своего лидера.
        Президент сидел на возвышении в центре главного стола. За его спиной стояли с полдюжины представителей секретной службы. В суматохе подготовки к обеду никто не позаботился представить Тоби президенту, но ему было все равно: комик был уверен, что президент надолго его запомнит. Он вспомнил встречу с Дауни, председателем организационного комитета. Дауни сказал:

        — Нам по душе ваш юмор, Тоби. Вы очень забавны, когда смеетесь над людьми. Однако…  — Он остановился, прочистил горло.  — Э-э… сегодня здесь собрались весьма чувствительные господа. Конечно, они не примут ваши невинные остроты на свой счет и не обидятся, но поймите: все, о чем пойдет речь в этой комнате, немедленно будет подхвачено репортерами всего мира. Естественно, никому из нас не хочется ни единым словом оскорбить президента или членов конгресса. Короче говоря, можете развлекать присутствующих, но не дай Бог, если кто-то обозлится!

        — Доверьтесь мне,  — улыбнулся Тоби.
        Официанты уносили последние тарелки. Дауни подошел к микрофону:

        — Господин президент, почетные гости! Я с радостью представляю нашего конферансье, одного из самых остроумных молодых комических актеров. Мистер Тоби Темпл!
        Послышались вежливые хлопки; Тоби поднялся и направился к микрофону. Он оглядел публику и повернулся в сторону президента Соединенных Штатов Америки.
        Президент был простым, грубоватым по натуре человеком и не верил в то, что называл «дипломатией цилиндров».

«Сердечное отношение друг к другу,  — заявил он как-то в своем обращении к народу,  — вот что нам нужно. Пора перестать во всем полагаться на компьютеры и снова начать доверять собственным инстинктам. Когда я веду переговоры с министрами иностранных дел других государств, я знаю, что привык полагаться на то, что делается у меня в данный момент не в голове, а в заднице».
        Эта фраза облетела всю страну. И теперь Тоби впервые оказался почти рядом с президентом Соединенных Штатов и объявил прерывающимся от гордости голосом:

        — Господин президент, не могу передать, какое волнение я испытываю, оказавшись на одном уровне с человеком, сумевшим прикрутить весь мир к собственной заднице!
        Последовало ошеломленное молчание, но тут президент расплылся в улыбке, фыркнул, и публика мгновенно разразилась хохотом и аплодисментами. С этой минуты Тоби мог делать что хотел: наброситься на сенаторов, Верховный суд, прессу,  — ему все прощалось. Зрители вопили и подвывали, потому что были уверены: Тоби совсем не намеревается их обидеть, просто неразумно и смешно считать оскорблением слова человека с таким наивным мальчишеским лицом и безгрешными синими глазами.
        На обеде присутствовали министры иностранных государств. Тоби обращался к ним, имитируя их язык и произношение так искусно, что те согласно кивали. Этот ненормальный полиглот рассыпался скороговоркой, восхвалял их, обличал, осуждал, и смысл этой дикой тарабарщины был так ясен, что каждый из присутствующих понимал сказанное Тоби.
        Он был вознагражден овацией. Зрители поднялись с мест, приветствуя актера. Сам президент встал и подошел к Тоби.

        — Блестяще, просто блестяще! В понедельник вечером мы даем скромный ужин в Белом доме, и я был бы рад…
        На следующий день все газеты расписали триумф Тоби Темпла. Его остроты передавались из уст в уста. Его пригласили в Белый дом. Там комик произвел еще большую сенсацию. Посыпались предложения от самых престижных театров и клубов. Тоби выступал перед английской королевой, на благотворительных балах, в лондонском театре «Палладиум», заседал в Национальном комитете искусств, играл с президентом в гольф и постоянно обедал в Белом доме. Он встречался с законодателями, губернаторами и главами самых больших корпораций, оскорблял и смеялся над всеми, но чем яростнее Тоби нападал на них, тем быстрее росла их любовь. Эти люди обожали, когда на их гостей обрушивался поток едкого остроумия. Дружба с Тоби стала чем-то вроде символа престижности среди избранных.
        Предложения сыпались как из рога изобилия; Клифтон Лоренс был рад и взволнован не меньше Тоби, и дело было вовсе не в бизнесе или деньгах. Встреча с Тоби стала самым значительным событием за много лет, и Лоренс чувствовал себя так, словно Тоби его сын. Он потратил больше времени и усилий на то, чтобы помочь Тоби сделать карьеру, чем на всех остальных клиентов, но дело того стоило.
        Комик работал не щадя себя, шлифуя свой талант до алмазного блеска, а кроме того, был щедр и ценил добро  — свойства, крайне редко встречающиеся в шоу-бизнесе.

        — Все лучшие отели Лас-Вегаса дерутся за Тоби,  — объявил как-то Лоренс.  — За любую плату. Деньги не имеют значения, они хотят тебя. Кроме того, «XX век Фокс», «Юниверсал», «Пан-Пасифик» прислали сценарии, просят тебя сыграть главную роль. Можешь отправиться в турне по Европе, организовать собственное шоу на любой телестудии, и еще останется время, чтобы выступать в Вегасе и делать по картине в год.

        — Сколько можно заработать на телешоу, Клиф?

        — Думаю, сумею вытянуть из них до десяти тысяч в неделю за часовой эстрадный концерт. Контракт заключим на два-три года. Если ты им по-настоящему нужен, они на все пойдут.
        Тоби, вне себя от радости, развалился на диване. Десять тысяч за концерт, сорок выступлений в год. Больше миллиона долларов за три года только за то, чтобы высказать миру, что он о нем думает! Он оглядел Клифтона. Коротышка агент старался не подавать виду, но Тоби понимал, что тот вне себя от возбуждения. Хочет, чтобы Тоби заключил контракт с телевидением. Почему нет? Клифтон получит сто двадцать тысяч долларов комиссионных за тяжкий, выматывающий труд Тоби. Неужели Лоренс заслуживает таких денег? Ему-то никогда не приходилось горбатиться в грязных забегаловках, где пьяные посетители швыряются пустыми бутылками, или искать жадных лекаришек, чтобы вылечиться от триппера, потому что единственными доступными девушками были дешевые шлюхи. Что знает Лоренс о кишащих тараканами комнатах, прогорклой тяжелой пище, бесконечных ночных автобусных поездках из одного безымянного городка в другой? Нет, никогда ему не понять…
        Один из критиков заявил, что Тоби Темпл стал звездой за одну ночь, и Тоби долго смеялся. Теперь он принял решение и, подняв глаза на Клифтона Лоренса, кивнул:

        — Хочу свое телешоу.
        Шесть недель спустя он подписал контракт с «Консолидэйтед бродкастинг».

        — Телекомпания желает, чтобы дефицитное финансирование осуществляла какая-нибудь киностудия,  — объявил Клифтон Лоренс Тоби.  — Мне нравится эта идея, потому что я заодно могу начать переговоры о съемках.

        — Какая студия?

        — «Пан-Пасифик».

        — Сэм Уинтерс?  — нахмурился Тоби.

        — Совершенно верно. Я считаю, лучшего директора во всем бизнесе нет. Кроме того, у него права на сценарий, а это именно то, что нам требуется! «Малыш уезжает на Запад».

        — Я служил с ним в армии,  — сказал Тоби.

        — Хорошо. Но он мне кое-что должен. Прижмем ублюдка!
        Клифтон Лоренс и Сэм Уинтерс сидели в парной спортивного зала студии «Пан-Пасифик», вдыхая эвкалиптовый запах нагретого воздуха.

        — Вот это жизнь!  — вздохнул агент.  — Кому нужны деньги?!

        — Почему ты так не говоришь, когда мы торгуемся, Клиф?  — ухмыльнулся Уинтерс.

        — Не хотел баловать тебя, дорогуша.

        — Я слышал, «Консолидэйтед бродкастинг» подписала контракт с Тоби?

        — Да. На самую большую сумму, которую они когда-либо предлагали.

        — Откуда собираешься получить дефицитное финансирование для шоу?

        — Почему ты спрашиваешь, Сэм?

        — Мы могли бы помочь. Я даже готов договориться о съемках. Только что купил сценарий комедии «Малыш уезжает на Запад». Думаю, Тоби будет великолепен в главной роли.
        Лоренс нахмурился:

        — Черт! Жаль, я раньше не знал! Уже заключил соглашение с «Метро-Голдвин-Мейер».

        — Подписали?

        — Ну, практически… Я дал слово…
        Через двадцать минут Клифтон Лоренс договорился, что Тоби Темпл будет играть главную роль в картине: «Малыш уезжает на Запад», а студия «Пан-Пасифик», кроме того, будет финансировать его телешоу.
        Переговоры могли продолжаться и дольше, но в парной было невыносимо жарко.
        В контракт Тоби Темпла был включен пункт, по которому тот не был обязан являться на репетиции. Его дублер будет работать с приглашенными артистами в скетчах и танцевальных номерах, а Тоби будет приходить только на генеральные репетиции и запись. Таким образом, впечатления от игры Тоби всегда были свежими, он не уставал и не заигрывал скетчи.
        Как-то в день премьеры в сентябре 1956 года Тоби вошел в театр на Вайн-стрит, где должна была проходить запись шоу, и сел в первом ряду, наблюдая за последним прогоном. Дождавшись конца, он вспрыгнул на сцену и занял место дублера. И внезапно атмосфера в зале изменилась, словно заряженная электричеством. Представление ожило, засверкало искристыми огнями, а вечером сорок миллионов телезрителей не могли оторваться от экранов.
        Телевидение будто специально было создано для Тоби Темпла, показанный крупным планом, он был еще симпатичнее, и люди мечтали о том, чтобы увидеть его в своей гостиной… Шоу имело оглушительный успех и самый высокий рейтинг Нилсена. Отныне и вовеки веков Тоби Темпл больше не будет просто звездой. Он стал суперзвездой.

        Глава 20

        Голливуд произвел на Джилл еще более сильное впечатление, чем та ожидала. Девушка несколько дней подряд отправлялась вместе с туристами осматривать достопримечательности, видела расположенные в предместьях дома кинозвезд. Джилл твердо знала: когда-нибудь у нее тоже будет такое прекрасное поместье  — в Бель-Эйр или Беверли-Хиллз. А пока девушка жила в меблированных комнатах, уродливом двухэтажном деревянном здании, перестроенном под пансион, с двенадцатью убого обставленными спальнями. Зато квартплата была невысокой, а это означало, что Джилл может немного растянуть сбережения  — двести долларов, привезенные с собой.
        Дом был расположен на Бронсоне, в нескольких минутах ходьбы от Голливуд-стрит и Вайн-стрит, сердца Голливуда. Значит, можно быстро добраться от любой студии.
        Кроме того, Джилл привлекало еще одно обстоятельство: все двенадцать жильцов либо пытались попасть на съемки, либо уже работали в эпизодах и массовке, а остальные удалились на покой и распростились с бизнесом. «Старички» бродили по дому в истрепанных халатах и бигуди, помятых костюмах и поцарапанных, потерявших блеск ботинках и выглядели не столько старыми, сколько потертыми. По вечерам все собирались в общей комнате с полуразвалившейся мебелью, сплетничали и обменивались новостями. Все давали Джилл искренние, зачастую противоречивые советы.

        — Лучший способ попасть в кино, лапочка,  — найти а-эр, которому ты понравишься,  — наставляла кислолицая леди, недавно уволенная с телевидения.

        — Что такое а-эр?  — удивилась Джилл.

        — Ассистент режиссера,  — снисходительно пояснила леди.  — Именно он нанимает статистов.
        Джилл постеснялась спросить, что такое статисты.

        — Если желаешь знать мое мнение, познакомься лучше с каким-нибудь сексуально озабоченным режиссером. Ассистент режиссера может взять тебя только в свою картину, а режиссер  — устроить куда угодно!  — вмешалась беззубая женщина лет семидесяти.

        — Чушь! Они почти все голубые,  — перебил лысеющий актер, исполнявший когда-то характерные роли.

        — Какая разница?! Главное  — втереться, а там уж…  — заметил серьезный молодой человек в очках. Он мечтал о карьере сценариста.

        — А если начать с массовки?  — робко спросила Джилл.  — В Центральном регистрационном бюро…

        — И не думай. Там уже сто лет нету записи, разве что у тебя есть какая-то особенность или специальность.

        — Простите, что вы имеете в виду?

        — Ну например, ты инвалид без руки или ноги, тогда платят тридцать три доллара пятьдесят восемь центов вместо обычной ставки  — двадцать один с половиной.

        — Скажем, например, у тебя есть свой гардероб или умеешь скакать на лошади, получаешь двадцать восемь долларов тридцать три цента. То же самое, если хорошо сдаешь карты. Можешь играть в футбол или бейсбол  — заплатят как инвалиду, ну а если уж ездишь на слонах или верблюдах  — пятьдесят пять долларов девяносто четыре цента. Послушай доброго совета  — не связывайся с массовкой. Лучше попытайся получить эпизодическую роль.

        — Не пойму, в чем разница,  — призналась Джилл.

        — Занятый в эпизодах актер обязательно произносит хоть несколько слов, а массовке не позволено разговаривать. Это разрешается только тем, кто производит шумы на заднем плане.

        — Сначала нужно обзавестись агентом.

        — Где я его возьму?

        — Найдешь адреса в «Актере кино». Это журнал, который издает Гильдия киноактеров. У меня в комнате лежит номер. Сейчас принесу.
        После долгих споров список агентов сократили до двенадцати самых скромных имен. Все единодушно согласились, что Джилл не имеет никаких шансов в более известных агентствах.
        Вооруженная листочком с адресами, Джилл начала обход агентов. Шестеро вообще отказались разговаривать с девушкой, а с седьмым она столкнулась, когда тот выходил из офиса.

        — Простите,  — обратилась к нему Джилл,  — я ищу агента, который согласился бы представлять меня.
        Тот смерил ее взглядом.

        — Покажите альбом.

        — Какой альбом?  — недоумевающе переспросила Джилл.

        — Должно быть, полчаса назад приехали в город и сразу заявились сюда?! Здесь без альбома ничего не добьетесь! Снимитесь в разных позах. Побольше обнаженного тела. Грудь и задница. Поэффектнее!
        Джилл нашла фотографа в Сильвер-Сити, недалеко от «Дэвид Селзник студиоз», тот взял за работу тридцать пять долларов; через неделю Джилл пришла за снимками и осталась очень довольна. Она выглядела настоящей красавицей. Камера запечатлела различные выражения лица: задумчивое, гневное, сентиментальное, задорное, чувственное… Фотограф переплел и переложил снимки листками целлофана.

        — На первой странице,  — пояснил он,  — укажите данные о себе.
        Данные! Это будет следующим шагом!
        Прошло две недели. Джилл встретилась или попыталась встретиться со всеми агентами из списка, но никто не проявил ни малейшего интереса. Один из них даже сказал:

        — Ты, конечно, уже была здесь вчера.

        — Нет,  — покачала головой Джилл,  — я сюда не приходила.

        — Ну значит, девица, в точности на тебя похожая. В этом и беда: все вы выглядите, как Элизабет Тейлор, или Лана Тернер, или Эва Гарднер. Попытайся найти работу в любом другом городе, тебя с руками оторвут. Красивая мордашка, потрясающая фигурка, словом, класс, но в Голливуде таких по тринадцать на дюжину. Симпатичные девчонки приезжают сюда со всего света. Сыграет главную роль в школьном спектакле, а не то получит первое место на конкурсе красоты, или дружок сказал, что ей бы нужно сниматься в кино,  — и р-раз! Слетаются сюда стаями, и все на одно лицо! Поверь, крошка, это ты вчера приходила!
        Соседи помогли девушке составить новый список. Конторы этих агентов были поменьше и располагались на окраинах, но результаты оказались такими же.

        — Приходи, когда наберешься опыта, детка. Ты прелесть и, думаю, могла бы стать второй Гарбо, но я не могу тратить время, чтобы узнать, так ли это. Получи роль в кино, и я стану твоим агентом.

        — Но как я могу получить роль, если никто не дает мне работу?

        — В этом вся штука,  — кивнул агент.  — Желаю успеха!
        Осталось всего одно агентство. О нем рассказала девушка, с которой Джилл как-то разговорилась в кафе на Голливудском бульваре.

«Даннинг эйдженси» располагалось в маленьком бунгало недалеко от Ла-Сенега, в «спальном» районе города. Джилл предварительно позвонила, чтобы договориться о встрече, и какая-то женщина велела прийти к шести часам.
        Она очутилась в маленьком офисе, бывшем раньше чьей-то гостиной. Меблировка состояла из старого выщербленного письменного стола, заваленного бумагами, дивана в дерматиновой, порванной в нескольких местах обивкой, наспех заклеенной белым пластырем, и трех плетеных стульев. Из соседней комнаты вышла высокая тяжеловесная женщина с изрытым оспой лицом.

        — Хэлло,  — поздоровалась она,  — чем могу помочь?

        — Я Джилл Касл. Договорилась о встрече с мистером Даннингом.

        — Мисс Даннинг,  — поправила женщина.  — Это я.
        Джилл удивленно охнула:

        — Простите! Я думала…

        — Не важно,  — весело и дружелюбно рассмеялась женщина,  — все в порядке!

«Но это важно»,  — подумала Джилл, охваченная внезапным возбуждением.
        Почему ей раньше не пришло в голову? Женщина-агент! Кто-то, уже испытавший беды и огорчения! Тот, кто поймет, как тяжело приходится молодой девушке одной, в чужом городе! Может быть, мисс Даннинг посочувствует и поможет.

        — Вижу, вы принесли альбом. Можно взглянуть?

        — Конечно,  — ответила Джилл, протягивая альбом.
        Женщина начала перелистывать страницы, одобрительно кивая:

        — Вы фотогеничны.

        — Спасибо,  — пробормотала Джилл, не зная, что ответить.
        Даннинг дошла до фото Джилл в купальнике.

        — И фигура прекрасная. То, что надо. Откуда вы?

        — Одесса, штат Техас.

        — Давно в Голливуде, Джилл?

        — Почти два месяца.

        — Во многих агентствах побывали?
        На минуту Джилл чуть не поддалась искушению солгать, но, увидев в глазах женщины только сочувствие и понимание, созналась:

        — В тридцати, наверное.
        Мисс Даннинг расхохоталась:

        — И наконец добрались до Роуз Даннинг! Ну что ж, могло быть и хуже. Конечно, я не так уж известна, но мои клиенты без работы не сидят.

        — Но я нигде не играла.
        Женщина, ничуть не удивленная, кивнула:

        — Иначе давно бы имели своего агента, а не обращались бы ко мне. Здесь нечто вроде перевалочной станции. Я отыскиваю молодые таланты, добываю им работу, а их замечают и тут же перехватывают крупные агентства.
        Впервые за много дней в Джилл проснулась надежда:

        — Вы… вы думаете, что смогли бы стать моим агентом?

        — У меня много клиенток и вполовину не таких хорошеньких, как вы. Скорее всего я смогу устроить вам ангажемент. Другого способа приобрести опыт не бывает, правда ведь?
        Чувство искренней благодарности охватило Джилл. Роуз Даннинг продолжила:

        — Беда с этим проклятым городом! Малышкам вроде вас никто не хочет дать ни единого шанса. Все студии вопят, что отчаянно нуждаются в новых талантах, а потом стоят насмерть, лишь бы не допустить новичков на съемки. Ну что ж, мы их обойдем. Я знаю, куда вас можно устроить. Мыльная опера, эпизод в картине Тоби Темпла и роль в новом фильме Тесси Брэнд.
        Голова Джилл закружилась:

        — Неужели меня…

        — Конечно, возьмут, если я рекомендую. Они знают, что плохого товара у меня не бывает. Конечно, это всего-навсего эпизоды, сами понимаете, но нужно же с чего-то начинать.

        — О, я была бы так вам благодарна…  — пролепетала Джилл.

        — По-моему, у меня где-то есть сценарий мыльной оперы.
        Роуз Даннинг тяжело поднялась, отодвинула стул и направилась в соседнюю комнату, сделав Джилл знак следовать за ней.
        Они оказались в спальне с двуспальной постелью в углу под окном и металлическим конторским шкафом. Даннинг вперевалку заковыляла к шкафу, открыла ящик, вынула сценарий и протянула Джилл.

        — Ну вот. Режиссер  — мой хороший приятель, и, если все будет в порядке, без работы вы не останетесь.

        — Я буду очень стараться!  — горячо пообещала Джилл.
        Женщина улыбнулась:

        — Но конечно, я не могу продать им кота в мешке. Надеюсь, вы согласитесь прочитать несколько строк?

        — Конечно, конечно.
        Роуз Даннинг открыла тетрадь и села на постель:

        — Давайте с этой сцены.
        Джилл села рядом и заглянула в сценарий.

        — Ваш персонаж  — Натали. Богатая женщина, замужем за слабаком. Решает с ним развестись, а тот не отпускает ее. Начинайте отсюда.
        Джилл быстро пробежала глазами текст. Конечно, лучше бы взять сценарий домой, прочитать повнимательнее или хотя бы поработать с ним часа полтора. Ей отчаянно хотелось произвести хорошее впечатление.

        — Готовы?

        — Да-да, наверное.
        Джилл закрыла глаза и попыталась представить себя на месте героини. Богатая дама. Как матери тех девочек, с которыми она выросла. Эти женщины принимают все блага жизни как должное. Они уверены, что все остальные созданы лишь для того, чтобы им служить. К таким женщинам относится и Сисси Топпинг.
        Джилл вздохнула и начала читать:

        — Нам нужно поговорить, Питер.

        — Обязательно сейчас?  — подыграла Роуз.

        — Боюсь, я и так уже слишком долго ждала, сегодня же вылетаю в Рино.

        — Вот так, ни с того ни с сего?

        — Ошибаешься. Я пытаюсь сесть в этот самолет вот уже пять лет, Питер, и на этот раз своего добьюсь.
        Рука Роуз Даннинг легла на бедро Джилл.

        — Очень хорошо,  — кивнула та одобрительно,  — продолжайте.
        Руку она так и не убрала.

        — Беда в том, что ты так и не вырос. Все еще играешь в лошадки. Ну что ж, отныне я в твоих играх не участвую.
        Пальцы женщины задвигались. Странное поведение Роуз смутило Джилл. Но хозяйка дома успокаивающе сказала:

        — Прекрасно. Продолжайте.

        — Не желаю больше никогда о тебе слышать. Ясно?
        Пальцы задвигались быстрее, поползли к животу, спустились ниже. Джилл закрыла тетрадь и взглянула на Роуз. Лицо женщины раскраснелось, глаза словно заволокло пеленой.

        — Читайте дальше,  — хрипло пробормотала она.

        — Не… Не могу… Если вы…
        Ласки становились настойчивее.

        — Я просто хочу создать соответствующее настроение, дорогая. Видишь ли, это ссора на сексуальной почве. Я хочу чувствовать, возбуждена ли ты…
        Ладонь прижималась все сильнее, втиснулась между ног Джилл.

        — Нет!  — задрожав, вскочила девушка.
        Из угла рта женщины капала слюна.

        — Будь добра со мной, и я смогу помочь тебе,  — умоляла она.  — Пойди сюда, крошка.
        Роуз протянула руки и попыталась схватить Джилл, но та увернулась и выбежала из дома.
        Очутившись на улице, Джилл пошатнулась и едва успела прислониться к стене, как ее начало рвать. Даже когда выворачивающие ее наизнанку спазмы немного утихли, лучше она себя не почувствовала. Голову вновь сдавила боль. Это было несправедливо. Ведь эта боль принадлежала не ей, а была частью другой девушки, Жозефины Цински.
        За последующие полтора года Джилл Касл стала полноправным членом племени «одержимых», людей, живущих «на краю» шоу-бизнеса, тех, кто иногда тратит всю жизнь, чтобы прорваться в кино или на телевидение, а до поры устраивается на временную работу. Их нисколько не смущало, что иногда подобной работой им приходилось заниматься десять  — пятнадцать лет.
        В древние времена племя рассаживалось вокруг костра и слушало предания о героических деяниях, а «одержимые» собирались в аптеке Шваба, повторяя и пересказывая волшебные легенды шоу-бизнеса, часами просиживая за чашками с холодным кофе, обмениваясь последними новостями и сплетнями.
        Пусть они были неудачниками, но каким-то образом ухитрялись очутиться в самом центре событий: могли сказать, какую героиню телефильма собираются заменить, какого продюсера поймали в постели с режиссером и собираются ли повысить в должности директора телестудии. «Одержимые» узнавали обо всем сразу же, новости, словно в джунглях, передавались неким таинственным языком барабанов, известным только посвященным.
        По сути, бизнес и есть олицетворение настоящих джунглей. «Одержимые» не питали насчет этого никаких иллюзий. Заблуждались они по другому поводу. Все были уверены, что каким-то образом сумеют прорваться на студию, пройти через ряды охранников, миновать ворота, осуществить Мечту. Они были аристократами, они были избранными. Голливуд стал их Иерихоном, и Иисус мог в любую минуту затрубить в золотую трубу, и стены рухнут, а враги будут сметены, Сэм Уинтерс взмахнет магической палочкой, и на всех окажутся шелковые мантии, и все превратятся в кинозвезд, перед которыми в восхищении склонятся восторженные зрители. Аминь-кофе в аптеке Шваба стало вином причастия, а они  — Апостолами Будущего, утешавшими и согревавшими друг друга своими мечтами. Они вечно стояли на пороге волшебной страны. Кто-то познакомился с помощником режиссера, который поговорил с режиссером, который обещал рассказать продюсеру… еще день-два, и мечты станут явью.
        А пока они работали в супермаркетах, гаражах, косметических кабинетах и мыли машины. Они жили друг с другом, женились в своем кругу, часто разводились и не видели, как время предает их день за днем, не замечали все новых морщин, седины на висках и того факта, что теперь макияж отнимает гораздо больше времени. Они выглядели потертым, изношенным, хотя так и не купленным товаром, увяли, не успев расцвести, были слишком старыми, чтобы начать новую жизнь, родить детей, сыграть роли, о которых так мечтали. Теперь они считали себя актерами на характерные роли. И по-прежнему жили иллюзиями.
        Девушки помоложе и покрасивее существовали на то, что называли «постельными заработками».

        — К чему гнуть спину с утра до вечера, когда можно заработать двадцать баксов всего за несколько минут, лежа в постели! Лишь бы перебиться, пока не позвонит агент и предложит работу!
        Но Джилл подобные вещи не интересовали. Главное  — это карьера. Бедная польская девушка никогда не сможет стать женой Дэвида Кеньона, теперь она это знала. Но Джилл Касл, кинозвезда, может позволить себе все, что угодно, а если она не добьется своего, опять превратится в Жозефину Цински. Этого она допустить не могла. Ни за что.
        Первая роль в кино досталась ей через Хэрриет Маркус, одну из «одержимых». Брат бывшего мужа ее троюродной сестры работал вторым помощником режиссера мыльной оперы, «медицинского» телефильма, снимавшегося на студии «Юниверсал». Тот согласился устроить Джилл эпизодическую роль. Весь текст состоял из одной строчки, за что Джилл получала пятьдесят семь долларов, минус вычеты за социальное страхование, подоходный налог и налог на содержание дома для престарелых актеров. Джилл должна была играть медсестру, находиться у постели пациента и считать пульс. Вошедший в палату доктор спрашивает:

        — Ну как он, сестра?

        — Боюсь, не очень хорошо, доктор.
        На этом все и кончилось.
        В понедельник Джилл дали переснятую на ксероксе страничку со словами и велели завтра в шесть утра прийти в гримерную. Все оставшееся время девушка непрерывно репетировала. Как жаль, что ей не дали всего сценария! Нельзя же понять характер персонажа только по одной странице! Джилл пыталась представить, какая она, эта женщина, эта медсестра. Замужем? Одинокая? Или тайно влюблена в доктора? Вдруг между ними была связь, и теперь все кончено. А как она относится к пациенту? Не может дождаться его смерти или стремится, чтобы выжил?
        Джилл на все лады повторяла единственную фразу  — сочувственно, встревоженно, осуждающе…
        Она так и не смогла заснуть, но не чувствовала ни малейшей усталости.
        Когда она в автомобиле, взятом у Хэрриет, приехала к воротам студии, было еще темно. Джилл назвала свое имя охраннику, тот сверился со списком и махнул рукой:

        — Съемочная площадка номер семь. Два квартала прямо, потом направо.
        Ее имя внесли в список! На студии ее ждали! Все происходило, как в волшебном сне. По дороге на съемочную площадку Джилл решила посоветоваться с режиссером, дать тому понять, что она может сыграть роль в любом заданном ключе.
        Поставив автомобиль на стоянку, она направилась к съемочной площадке. Там уже было полно осветителей, операторов, рабочих, переговаривавшихся между собой на каком-то странном жаргоне. Джилл ошеломленно озиралась, не понимая ни единого слова, но наслаждаясь видом, звуками и запахами шоу-бизнеса. Вот он, ее мир, ее будущее! Джилл сумеет произвести впечатление на режиссера, показать, что она не такая, как все! Он поймет, что перед ним  — личность, а не просто еще одна актриса из десятков друг другу подобных!
        Второй помощник режиссера направил Джилл вместе с дюжиной таких же «актеров» в костюмерную, там девушке вручили форму медсестры и отослали на съемочную площадку, где наспех загримировали.
        Не успела Джилл встать, как помощник режиссера назвал ее фамилию. Девушка поспешила к «постели больного», где уже стоял режиссер. Он толковал о чем-то с исполнителем главной роли Родом Хэнсоном, игравшим мудрого хирурга, исполненного сострадания к больным. В тот момент, когда Джилл подошла поближе, актер раздраженно заявил:

        — По-моему, даже немецкая овчарка может выдать лучший текст, чем это дерьмо. Почему сценарист не может придать мне хоть немного индивидуальности, черт возьми?!

        — Род, наш сериал идет уже пять лет. От добра добра не ищут, да и публике ты нравишься!

        — Все готово, шеф,  — вмешался оператор.

        — Спасибо, Хэл,  — кивнул режиссер и снова обратился к Хэнсону:  — Ну давай, птенчик, напрягись. Обсудим все позднее!

        — Ей-богу, мое терпение лопнет! Подотрусь я вашей вшивой студией!  — рявкнул Хэнсон и, резко повернувшись, удалился.
        Режиссер остался один. Вот она, возможность обсудить трактовку образа, показать, что Джилл понимает его трудности и поможет как можно лучше провести сцену. Подойдя поближе, она улыбнулась, дружески, тепло:

        — Я Джилл Касл. Играю медсестру. Думаю, эта роль очень выигрышная, у меня кое-какие идеи…
        Режиссер рассеянно кивнул:

        — Встаньте у постели!
        И, отойдя, заговорил с оператором.
        Джилл ошеломленно глядела ему вслед. Брат бывшего мужа троюродной сестры Хэрриет подбежал к Джилл и тихо сказал:

        — Господи, вы что, глухая? Идите к постели!

        — Я только хотела спросить…

        — Не валяйте дурака,  — яростно прошипел он.  — Вон туда, быстро.
        Джилл подошла к кровати и наклонилась.

        — Все в порядке? Тишина!  — объявил помощник режиссера.  — Репетиция нужна, шеф?

        — Для этого?! Снимем один раз! Дайте звонок. Всем приготовиться. Снимаем. Мотор!
        Джилл, не веря ушам, услышала звонок.
        Чей-то голос прокричал:

        — Начали!
        Все ожидающе глядели на Джилл. В голове девушки молнией промелькнула мысль, что если она попросит выключить на минуту камеры, дать ей возможность собраться, обсудить сцену и…

        — Иисусе!  — завопил режиссер.  — Сестра! Это не морг, а больница. Посчитайте чертов пульс, пока пациент не умер от старости!
        Джилл беспокойно взглянула на яркие круги света, чуть прищурилась, набрала в грудь побольше воздуха, подняла руку «пациента», нащупала пульс. Если никто не желает ничего объяснять, придется играть сцену по-своему. Предположим, пациент  — это отец доктора. Они поссорились, отец попал в аварию, и теперь сына известили о несчастье. Джилл подняла глаза и увидела подошедшего Рода Хэнсона.

        — Ну как он, сестра?
        Джилл взглянула в глаза доктора, увидела в них беспокойство. Ей хотелось честно сказать ему, что его отец умирает, что слишком поздно пытаться просить прощения… Но нужно обо всем сообщить очень осторожно, не причинить лишней боли…

        — Стоп! Стоп!  — завопил режиссер.  — Дьявол всех побери, у этой идиотки всего одна фраза, да и ту не может запомнить! Где вы ее нашли  — в зоопарке?!
        Джилл, с пылающими от смущения щеками, повернулась в сторону доносившегося из темноты голоса:

        — Я… я знаю слова,  — дрожащим голосом пробормотала она,  — просто пытаюсь…

        — Если знаете, черт возьми, то не будете ли так добры произнести их вслух?! Три раза помереть можно за это время! Когда он задает этот говенный вопрос, отвечайте сразу! Ясно?!

        — Я только хотела спросить, нужно ли…

        — Начинайте снова. Звонок!

        — Все в порядке, мы готовы.

        — Мотор!

        — Начали!
        Колени Джилл тряслись. Господи, неужели только ей не все равно, как пройдут съемки?! Ведь единственное, что ей хотелось,  — сыграть как можно лучше. От палящего света кружилась голова. По спине и рукам, пятная накрахмаленную униформу, катился пот.

        — Начали! Сестра!
        Джилл встала над больным, снова начала считать пульс. Если она опять провалится, больше ей никогда не получить роли. Она подумала о Хэрриет, своих приятелях из меблированных комнат и о том, что они скажут.
        Появился доктор, подошел к ней.

        — Ну как он, сестра?
        Неужели ей никогда не стать одной из них?! Она будет всеобщим посмешищем. Голливуд  — маленький город, и слухи распространяются мгновенно.

        — Боюсь, не очень хорошо, доктор.
        Ни одна студия не захочет иметь с ней дело. Это ее последняя работа в кино. Конец всему, всей жизни…

        — Этого человека нужно немедленно перевести в реанимацию,  — велел доктор.

        — Хорошо!  — объявил режиссер.  — Снято!
        Джилл почти не замечала поднявшейся суеты: рабочие быстро начали разбирать декорации, готовя площадку к следующей сцене. Она сыграла первую роль и теперь думала, как добыть следующую. Девушка не могла поверить, что все закончено. Может, отыскать режиссера, поблагодарить за то, что дал возможность сняться? Но тот стоял на другом конце площадки, беседуя о чем-то с группой людей. Подошел второй помощник режиссера, сжал ей руку:

        — Молодец, крошка! Только в следующий раз получше выучи слова.
        Наконец-то! Ее первый фильм, первая запись в альбоме!

«С этого дня,  — думала Джилл,  — буду работать постоянно».
        Но следующая роль-эпизод на студии «Метро-Голдвин-Мейер» досталась ей только через тринадцать месяцев. За это время она сменила множество мест: продавала газированную воду, сидела с чужими детьми и даже, правда недолго, водила такси.
        Когда денег стало не хватать, Джилл решила съехаться с Хэрриет Маркус. Квартирка состояла из двух спален, и по ночам Хэрриет редко бывала в одиночестве. Она работала манекенщицей в универсальном магазине: привлекательная девушка с короткими темными волосами, черными глазами, мальчишеской фигурой и чувством юмора.

        — Если ты родом из Хобокена,  — объявила она как-то Джилл,  — без чувства юмора плохо придется!
        Вначале Джилл была немного обескуражена ее спокойной уверенностью в себе, но вскоре поняла, что за внешностью искушенной в житейских делах девушки скрывается истосковавшийся по любви испуганный ребенок. Она постоянно жила в состоянии влюбленности. При первой же встрече Хэрриет сообщила:

        — Хочу познакомить тебя с Ральфом. Мы поженимся в следующем месяце.
        Неделю спустя Ральф бесследно исчез, а вместе с ним и автомобиль Хэрриет.
        Через несколько дней после его исчезновения Хэрриет встретила Тони. Он работал в импортно-экспортной компании, и Хэрриет по уши влюбилась в него.

        — Тони занимает очень высокий пост,  — по секрету сообщила Хэрриет.
        Но очевидно, кое-кто вовсе не был уверен в неприкосновенности Тони, потому что вскоре его труп, с запихнутым в рот яблоком, выудили из реки.
        Следующим увлечением Хэрриет стал Алекс.

        — Ты еще никогда не видела такого красавчика,  — призналась подруге Хэрриет.
        Алекс и в самом деле был неотразим. Он прекрасно одевался, ездил на дорогом автомобиле и много времени проводил на скачках.
        Роман продолжался, пока у девушки не кончились сбережения.
        Джилл злило, что Хэрриет совершенно не разбирается в мужчинах.

        — Ничего не могу с собой поделать,  — каялась Хэрриет.  — Вечно меня тянет не к тем парням. Должно быть, материнский инстинкт.  — Ухмыльнувшись, она добавила:  — Моя мать просто идиотка.
        Перед Джилл прошла целая процессия женихов Хэрриет: Ник и Бобби, Джон и Реймонд, пока наконец она не потеряла им счет. Через несколько месяцев такой жизни Хэрриет объявила, что ждет ребенка.

        — По-моему, это от Леонарда… правда, все они в темноте одинаковы.

        — А где Леонард?

        — То ли в Омахе, то ли на Окинаве. Я всегда была слаба в географии.

        — Что собираешься делать?

        — Рожать, конечно.
        У Хэрриет была такая стройная фигура, что уже несколько недель спустя беременность стала очевидной и работу пришлось бросить. Джилл нашла место в супермаркете, на эти деньги они жили вдвоем. Но как-то, вернувшись с работы, Джилл нашла записку:

«Я всегда хотела, чтобы мой ребенок родился в Хобокене. Возвращаюсь к своим. Бьюсь об заклад, там меня ждет замечательный парень. Спасибо за все.
        Хэрриет, отныне монахиня».
        Квартира внезапно опустела.

        Глава 21

        Это было лучшее время в жизни Тоби. Ему было сорок два года; весь мир лежал у его ног. Тоби шутил с королями и играл в гольф с президентом, но миллионы поклонников, любивших пиво, а не шампанское, не осуждали его за это, потому что знали: Тоби  — один из них, защитник, не боявшийся посмеяться над сильными мира сего, поиздеваться над высокородными снобами, развеять в прах священные принципы собственности. Они любили Тоби и были уверены в его любви.
        Во всех интервью Тоби восторженно говорил о матери и каждый раз придавал ее образу все больше святости. Как иначе он мог разделить с ней свой успех?
        Тоби приобрел великолепное поместье на Бель-Эйр, в стиле тюдор, с восемью спальнями, широченной лестницей и резными панелями ручной работы из Англии. Там были кинозал, игротека и винный погреб, а во дворе большой бассейн, коттедж для экономки и два бунгало для гостей. Кроме того, Тоби купил роскошный особняк в Палм-Спрингс, несколько скаковых лошадей и заимел троих приживалов. Он звал их всех одинаково  — Мак, а те его обожали: бегали по поручениям, доставляли девочек в любое время дня и ночи, отправлялись с Тоби в поездки, делали ему массаж  — словом, выполняли любое желание хозяина. Теперь у Тоби было четыре секретаря, причем обязанностью двоих было отвечать на огромный поток писем. Личным же секретарем была хорошенькая двадцатилетняя блондинка с золотистыми волосами и ошеломительной фигурой. Тоби требовал, чтобы она носила короткие юбки и ничего под них не надевала. Это экономило обоим уйму времени.
        Премьера первого фильма Тоби имела большой успех. В кинотеатр пришли Сэм Уинтерс и Клифтон Лоренс. После просмотра все отправились в ресторан отпраздновать великое событие.
        Тоби откровенно веселился при первой встрече с Сэмом, после того как был подписан контракт.

        — Ответь ты на мои звонки, я бы дешевле обошелся,  — сказал Тоби и объяснил Сэму, как пытался добиться встречи с ним.

        — Не повезло,  — с сожалением вздохнул Сэм.
        И теперь, сидя в ресторане, Уинтерс прошептал Клифтону Лоренсу:

        — Если не сдерешь с меня семь шкур, я хотел бы подписать с Тоби контракт на три фильма.

        — Всего шесть шкур. Завтра позвоню,  — ответил агент и взглянул на часы.  — Нужно бежать.

        — Куда это ты?  — спросил Тоби.

        — На встречу с клиентом. У меня ведь, кроме тебя, еще есть клиенты, сам знаешь.
        Тоби как-то странно поглядел на него.

        — Знаю.
        Критики наперебой расхваливали фильм, предсказывая Тоби такую же блестящую будущность в кино, как и на сцене.
        Тоби прочел все рецензии и позвонил Лоренсу.

        — Поздравляю, дорогуша,  — приветствовал его агент.  — Читал «Рипортер» и «Вэрайети»? Просто признания в любви!

        — Ну да. Словно весь мир  — большая головка сыра, а я  — здоровая жирная крыса! Ну что может быть приятнее!

        — Я ведь говорил: когда-нибудь у тебя будет все! Так оно и вышло!  — удовлетворенно заметил Лоренс.

        — Клиф, мне нужно поговорить с тобой. Не можешь приехать?

        — Конечно. Освобожусь к пяти и…

        — Нет, сейчас.

        — У меня встречи с клиентами,  — секунду поколебавшись, отозвался агент.

        — Ну, если ты так занят, все отменяется.
        И Тоби повесил трубку. Через несколько минут позвонил секретарь Клифтона:

        — Мистер Лоренс выехал к вам, мистер Темпл.

* * *
        Подойдя к дивану, Лоренс тяжело уселся.

        — Господи Боже, Тоби, сам ведь знаешь, у меня всегда найдется для тебя время! Мне и в голову не пришло, что ты захочешь увидеться сегодня, иначе никому не назначил бы встречи.
        Тоби молча смотрел на Клифтона, держа того в напряженном ожидании. Лоренс откашлялся:

        — Так в чем дело? Ты же мой любимый клиент, разве не знаешь?
        Клифтон говорил искренне  — ведь именно он создал Тоби Темпла, вознес к славе, он был так же счастлив и горд его успехом, как сам Тоби.

        — Неужели?  — улыбнулся актер, наблюдая, как настороженность во взгляде Лоренса сменяется более спокойным выражением.  — Я уже начал сомневаться.

        — Что ты имеешь в виду?

        — У тебя так много клиентов, что иногда мне кажется, я на последнем месте.

        — Это неправда! Сколько времени потрачено…

        — Я бы хотел, чтобы ты оставил всех остальных и занимался только мной, Клиф.

        — Ты шутишь,  — улыбнулся тот.

        — Нет, вполне серьезно.
        Улыбка сбежала с лица Клифтона.

        — Думаю, я достаточно известен, чтобы иметь собственного агента, именно такого человека, который всегда рядом, а не бегает по делам десятка других клиентов. Это как групповой секс, Клифтон. Кому-то обязательно не достанется партнерша!
        Клифтон внимательно поглядел на Тоби:

        — Налей что-нибудь выпить.
        Пока Тоби шел к бару, агент напряженно думал. Он знал, в чем корень всех бед,  — отнюдь не в эгоизме или высокомерии Тоби. Клифтон никогда не встречал такого одинокого человека. Лоренс видел, как Тоби покупает женщин и пытается купить друзей  — и тех и других он забрасывал роскошными подарками. Если Тоби был в компании  — по чеку платил только он. Как-то Клифтон услышал, что один из оркестрантов сказал:

        — Зачем тебе покупать любовь, Тоби? Все и так тебя любят.

        — К чему полагаться на судьбу?  — весело подмигнув, пошутил тот.
        Этот музыкант никогда больше не работал в шоу Тоби Темпла.
        Тоби хотел владеть всеми и всем безраздельно и чем больше имел, тем больше желал.
        До Клифтона даже доходили слухи, что Тоби мог затащить в постель чуть не десяток девушек одновременно, пытаясь утолить пожиравший его плотский голод. Но конечно, ничего не помогло, ведь по-настоящему ему нужна была только одна-единственная, которую так трудно найти. Поэтому он и пускался во все тяжкие, побуждаемый постоянным стремлением окружить себя людьми. Одиночество. Оно покидало Тоби, только когда тот выходил на сцену и мог слышать аплодисменты и ощущать любовь зрителей.
        В общем, все очень просто. Когда Тоби не выступал, ему все равно хотелось иметь рядом восторженных почитателей. Возле него всегда отирались музыканты, прихлебатели, сценаристы, шоу-герлз, комики-неудачники и все, кто попадал в орбиту его обаяния. И вот теперь он желал заполучить Клифтона Лоренса. Полностью. Целиком. Только для себя.
        У Клифтона была еще дюжина клиентов, но их совместный доход был ненамного больше прибылей, получаемых Тоби от выступлений в ночных клубах, теле — и кинофильмов, потому что Лоренс заключал контракты на невероятные суммы. Тем не менее деньги не играли главной роли в соображениях агента. Он решил согласиться, потому что любил Тоби и знал, что необходим ему так же, как и он сам нуждался в Тоби. Клифтон вспомнил, как изменилась его жизнь с тех пор, как в нее вошел Тоби. Словно новая кровь влилась в жилы.
        Много лет он жил прошлым, старыми удачами. Теперь Лоренс подумал об атмосфере почти электрического напряжения, создаваемой Тоби, шутках и смехе, о возникшей между ними глубокой искренней дружбе. И когда Тоби вернулся с подносом, Клифтон высоко поднял свой бокал:

        — За нас, дорогой мой. За тебя и меня!
        Этот сезон стал временем удач, вечеринок, развлечений, и Тоби всегда был в центре внимания. Люди ожидали, что он развлечет их. Актер всегда мог скрыться за словами Шекспира, Шоу или Мольера, певец  — рассчитывать на помощь Гершвина, Роджерса или Портера. Но комик… комик неизменно оставался один на один со зрителями и полагался только на остроту собственного ума.
        Шутки Тоби Темпла мгновенно облетали Голливуд. Как-то на вечере в честь престарелого основателя студии кто-то спросил Тоби:

        — Неужели ему действительно девяносто один?

        — Точно,  — отозвался комик.  — Все ждут столетнего юбилея, чтобы распилить старика пополам.
        Однажды за обедом знаменитый врач, лечивший многих кинозвезд, рассказал собравшимся длинный унылый анекдот.

        — Доктор,  — умоляюще попросил Тоби,  — не нужно нас развлекать, лучше спасите!
        Его грубоватые шутки становились легендой и переходили из уст в уста.
        Увидев, что на студию привезли львов для съемки, Тоби весело скомандовал:

        — Христиане, на арену!
        Его друг, ревностный католик, попал в больницу. Как-то в палату вошла молодая красивая монахиня, остановилась у его постели, погладила лоб.

        — Какая мягкая кожа! Прохладная и гладкая.

        — Спасибо, сестра.
        Наклонившись, женщина начала поправлять подушки, то и дело касаясь упругой грудью лица больного. Бедняга против собственной воли почувствовал нарастающее желание. В это время монахиня разгладила одеяло  — несчастный чуть не умер от стыда.

        — Господи!  — воскликнула она,  — что это у нас?
        Он откинул одеяло, обнажив твердый, торчащий пенис.

        — П-простите сестра,  — пролепетал пациент.  — Я…

        — Не извиняйтесь. Потрясающая штучка,  — заверила монахиня, наклонилась пониже, провела языком, прикоснулась губами; вскоре голова монахини исчезла между ног болящего.
        Только через полгода этот человек узнал, что это Тоби нанял проститутку, чтобы разыграть его.
        Рассказывали и о том, что как-то, выходя из лифта, Тоби обернулся и спросил одного из самых чванливых и высокомерных руководителей студии:

        — Слушай, Уилл, как это тебе удалось снять с себя обвинение в изнасиловании? Подкупил судью?
        Двери лифта закрылись, и несчастный остался наедине с десятком пассажиров, взирающих на него с подозрением и неприязнью. Когда настало время обсудить условия нового контракта, Тоби взял напрокат дрессированную пантеру и вошел в кабинет как раз в тот момент, когда у Сэма Уинтерса шло совещание.

        — Мой агент хочет поговорить с тобой,  — объявил он и втащил пантеру, а затем выскочил и плотно закрыл за собой дверь.
        Позже Тоби утверждал, что у троих из присутствующих при этой сцене чуть не случился сердечный приступ, да еще к тому же чуть не месяц ушел на то, чтобы в комнате выветрился запах звериной мочи.
        Десять писателей, возглавляемые О’Хэнлоном и Рейнджером, работали на Тоби, причем он постоянно жаловался на качество текста. Один раз он даже нанял шлюху в помощь писателям, но, узнав, что те больше времени проводят в спальне, чем за письменным столом, был вынужден уволить девицу. В другой раз привел на производственное совещание шарманщика с обезьянкой. Все это выглядело унизительно-постыдным, но О’Хэнлон, Рейнджер и остальные терпели, потому что знали: в устах Тоби Темпла их остроты и сценки превращаются в чистое золото. Лучшего комика трудно было найти. Славился он и щедростью  — не скупясь раздаривал служащим и друзьям золотые часы, зажигалки, покупал одежду, оплачивал поездки в Европу. Он носил с собой громадные суммы денег и за все, включая два «роллс-ройса», платил наличными.
        Тоби никому не мог отказать  — каждую пятницу с дюжину неудачников выстраивались в очередь за подачками. Как-то Тоби даже спросил одного:

        — Слушай, что ты здесь делаешь? Я читал в «Вэрайети», что тебе дали роль.
        Тот взглянул на Тоби и ухмыльнулся:

        — Черт возьми, а мое выходное пособие?
        О Тоби ходило множество историй, почти всегда правдивых. Однажды, когда писатели вместе с Тоби обсуждали принесенный материал, молодой юморист опоздал чуть ли не на час, что считалось непростительным грехом.

        — Извините,  — пробормотал он.  — Сегодня утром мой ребенок попал под машину.
        Тоби смерил его взглядом и спросил:

        — А текст принес?
        Все присутствующие были потрясены. После совещания кто-то сказал О’Хэнлону:

        — Второго такого ублюдка во всем мире не сыщешь. Способен торговать водой, когда человек охвачен пламенем!
        Но никто не узнал, что Тоби вызвал лучшего нейрохирурга, чтобы тот прооперировал искалеченного мальчика, а потом оплатил все больничные счета, да еще и предупредил отца ребенка, чтобы тот под страхом увольнения никогда не рассказывал о щедрости хозяина.
        Работа  — единственное, что заставляло Тоби забывать об одиночестве, приносило искреннюю радость. Если выступление проходило успешно, он был лучшим в мире собеседником и компаньоном, если же что-то не ладилось  — мгновенно превращался в демона, уничтожающего все вокруг. По натуре Тоби был собственником  — недаром он в одно прекрасное утро сжал ладонями голову Рейнджера и объявил на всю комнату:

        — Это мое. И принадлежит мне.
        В то же время он ненавидел писателей, потому что нуждался в них. Тоби не желал ни от кого зависеть. В день выплаты жалованья он складывал из чеков самолетики и пускал по комнате. Писатели увольнялись за малейшую провинность. Увидев, что один из его команды загорел и выглядит отдохнувшим, Тоби немедленно выгнал его.

        — Почему?!  — удивился О’Хэнлон.  — Ведь он прекрасный писатель.

        — Если бы он действительно работал, а не бездельничал,  — ответил Тоби,  — у него не было бы времени валяться на солнышке.
        Вскоре за беднягой последовал еще один неудачник, явившийся к Тоби с рассказом, в котором чья-то мамаша выставлялась в смешном свете.
        Если актер, приглашенный в его шоу, имел успех, Тоби восклицал:

        — Вы просто великолепны. Хотелось бы видеть вас в этом шоу каждую неделю!  — Потом оглядывался на продюсера и спрашивал:  — Вы меня слышите?
        Продюсер сразу понимал, что этот человек никогда не должен больше здесь появляться.
        Характер Тоби был соткан из противоречий. Он не выносил успеха других комиков, но однажды, уходя с репетиции, заглянул в гримерную когда-то очень известного комического актера Винни Теркела, карьера которого давно пошла на убыль. Винни дали первую в жизни драматическую роль в телевизионном спектакле, и он надеялся, что вновь обретет былую славу. Открыв дверь комнаты, Тоби увидел, что актер, мертвецки пьяный, валяется на диване. Подошедший режиссер шепнул Тоби:

        — Оставь. С ним все кончено.

        — Что случилось?

        — Ты ведь знаешь, визитная карточка Винни  — тонкий дрожащий голос. Мы начали репетировать, но, как только Винни открывал рот и старался произвести серьезное впечатление, все начинали хохотать. Это вконец доконало старика.

        — Он ведь рассчитывал на эту роль, правда?  — спросил Тоби.

        — Как и каждый актер,  — пожал плечами собеседник.
        Тоби отвез Винни Теркела к себе, провозился с ним ночь напролет.

        — Слушай, это лучшая роль в твоей жизни. И ты собираешься все пустить по ветру?
        Винни, жалко скривившись, затряс головой.

        — Я уже все испортил. Ничего не могу с собой поделать.

        — Кто это сказал?!  — взорвался Тоби.  — Ты можешь справиться с этой ролью, как никто в мире.

        — Но они смеялись надо мной,  — пожаловался старик.

        — Конечно, и знаешь почему? Всю жизнь ты заставлял их веселиться. Зрители именно этого от тебя ожидают. Но если будешь стоять на своем, в конце концов окажешься победителем! Ты всех покоришь!
        Целый день он терпеливо возрождал в Винни Теркеле веру в себя, а вечером позвонил режиссеру.

        — С Теркелом все в порядке. Вам не о чем беспокоиться,  — сообщил он.

        — А я думаю иначе,  — огрызнулся режиссер,  — и уже заменил его.

        — Отмени свое распоряжение,  — потребовал Тоби.  — Дай ему шанс!

        — Не имею права рисковать. Он снова напьется!

        — Вот что мы сделаем,  — предложил Тоби.  — Попробуй еще раз. Если после генеральной репетиции ничего не выйдет, я займу его место и ничего за это не возьму.
        Последовала пауза, потом режиссер изумленно пробормотал:

        — Эй, ты это серьезно?!

        — Можешь на меня рассчитывать!

        — Договорились,  — поспешно сказал режиссер.  — Скажи Винни, репетиция завтра, ровно в девять утра.
        Когда спектакль показали по телевидению, он имел огромный успех у публики. Критики особенно восхваляли игру Винни Теркела. Он завоевал все возможные призы на телевидении, и теперь перед ним открылась возможность начать жизнь заново. Но когда Винни послал Тоби дорогой подарок в знак признательности, тот вернул его с запиской: «Ты сам всего добился».
        Вот таким был Тоби Темпл. Интересно, что через несколько месяцев он пригласил Винни Теркела исполнить скетч в своем шоу, и тот на какое-то время отвлек на себя внимание публики. Тогда Тоби начал подавать ему реплики не вовремя, заглушать смехом его шутки, издеваться и унижать старика перед сорокамиллионной аудиторией.
        Он мог быть и таким, этот Тоби Темпл.
        Кто-то спросил О’Хэнлона, каков в действительности знаменитый актер, и О’Хэнлон ответил:

        — Помните фильм, в котором Чарли Чаплин знакомится с миллионером? Когда миллионер пьян, он лучший друг Чарли, когда протрезвеет, велит его в шею из дома вытолкать. Вот таков Тоби Темпл, только при этом он не напивается.
        Однажды во время совещания с директорами телекомпании один из мелких администраторов почти все время молчал. Позже Тоби пожаловался Клифтону Лоренсу:

        — По-моему, я ему не понравился.

        — Кому?

        — Этому пареньку на совещании.

        — А тебе что до этого? Какое-то ничтожество! Тридцать третий заместитель заместителя!

        — Он мне и слова не сказал,  — переживал Тоби.  — Я совсем ему не нравлюсь.
        Тоби был так расстроен, что Клифтону пришлось разыскать молодого человека. Он позвонил ошеломленному администратору среди ночи и поднял его из постели. Тот, услышав, в чем дело, воскликнул:

        — Я?! Да я считаю его лучшим комиком во всем мире!

        — Тогда, дорогуша, сделайте мне одолжение: позвоните ему и повторите то, что сейчас сказали.

        — Что?!

        — Позвоните Тоби и скажите, что он вам нравится.

        — Ну конечно, обязательно позвоню с утра.

        — Лучше сделайте это немедленно.

        — Но ведь сейчас три часа ночи!

        — Не имеет значения. Он ждет.
        Молодой человек, полностью сбитый с толку, набрал номер Тоби. Тот снял трубку при первом же звонке.

        — Привет!
        Администратор нервно сглотнул:

        — Я… я только хотел сказать, что вы потрясающий актер.

        — Спасибо, приятель,  — ответил Тоби и повесил трубку.
        Свита Тоби все росла. Иногда, проснувшись среди ночи, он звонил друзьям, приглашая сыграть в покер, или будил О’Хэнлона и Рейнджера и приказывал созвать производственное совещание. Часто Тоби вообще не ложился и всю ночь смотрел дома фильмы в компании трех Маков, Клифтона Лоренса, нескольких старлеток и прихлебателей.
        И чем больше людей суетилось вокруг, тем горше становилось одиночество Тоби.

        Глава 22

        Наступил ноябрь 1963 года, и последнее осеннее тепло уступило место тусклому негреющему свету. По утрам город окутывал холодный туман, начались первые зимние дожди.
        Каждое утро Джилл Касл заходила в аптеку Шваба, но теперь ей казалось, что там велись те же разговоры, что вчера, позавчера и неделю назад. «Одержимые» судачили о том, кто потерял роль и почему, злорадствуя, делились впечатлениями об уничтожающей рецензии на фильм или игру какого-нибудь актера  — жалкие радости неудачников, погребальная песнь ничтожества. Джилл постепенно начала бояться, что становится такой же, как они. Девушка была по-прежнему уверена, что когда-нибудь добьется успеха, но, глядя на давно знакомые лица, понимала, что все люди питают такие же надежды. Что, если они просто потеряли связь с реальностью, живут мечтой, которой никогда не суждено осуществиться?
        Джилл стала для этого сборища кем-то вроде матери-исповедницы; к ней все приходили со своими бедами. Девушка выслушивала и пыталась помочь, чем могла: советом, несколькими долларами или находила место для ночлега. Она редко встречалась с мужчинами, потому что была полностью поглощена своей карьерой и, кроме того, пока не встретила человека, который бы ей понравился. Все деньги, которые удавалось отложить, Джилл посылала матери вместе с длинными восторженными письмами, где рассказывала о том, как великолепно живет. Сначала миссис Цински отвечала пространными посланиями, умоляя дочь раскаяться, вернуться домой и стать невестой Христовой, но по мере того, как количество сыгранных Джилл эпизодов увеличивалось и возрастала указываемая в переводах сумма, мать начала даже немного гордиться карьерой дочери. Она больше не протестовала против желания дочери стать актрисой, но требовала, чтобы та играла в картинах на религиозные темы.

«Я уверена, если ты объяснишь режиссеру, что воспитывалась в религиозной семье со строгими принципами, тебе немедленно дадут роль»,  — писала она.
        Одесса  — маленький город, миссис Цински по-прежнему работала на жен богатых нефтепромышленников, и Джилл знала: мать будет хвастаться успехами дочери. Раньше или позже Дэвид Кеньон услышит об удачах Джилл. Поэтому она сочиняла истории о кинозвездах, с которыми работала вместе, не забывая небрежно называть их уменьшительными именами. Девушка выучилась нехитрой уловке всех актеров, которые снимаются только в эпизодах: давала деньги студийному фотографу, чтобы тот щелкнул затвором в тот момент, когда она стоит рядом с ведущими актерами. Потом один экземпляр посылала матери, другой оставляла для альбома. В письмах Джилл намекала, что до славы и известности остался всего шаг.
        В Калифорнии, где не бывает снега, существует милая традиция: за три недели до Рождества по Голливудскому бульвару проходит процессия  — парад Санта-Клауса, и с этого дня каждый вечер до самого сочельника Санта-Клаус совершает путешествие на разукрашенной колеснице. Жители Голливуда ждут праздника  — рождения младенца Христа с таким же нетерпением, как и их собратья в северных странах. Из домов и автомобилей доносятся рождественские гимны  — и это в климате, где даже зимой нечем дышать! Люди здесь мечтают о снежном Рождестве, совсем как любой истинный американец-патриот, но поскольку знают, что Бог не ответит на их молитвы, празднуют на свой лад: украшают улицы цветными лампочками, искусственными елками и сделанными из папье-маше фигурками Санта-Клауса в санях, которые тащит олень. Кинозвезды и самые известные актеры сражались за право участвовать в параде Санта-Клауса не потому, что хотели порадовать тысячи собравшихся на тротуарах зрителей; просто шествие снималось телевидением и их лица могла увидеть вся страна.
        Джилл Касл стояла на углу одна, наблюдая длинную процессию платформ, заваленных цветами, на которых стояли знаменитости, улыбаясь восторженным поклонникам. Главным церемониймейстером парада в этом году был назначен Тоби Темпл. Обезумевшая толпа разразилась воплями, приветствуя своего кумира. Джилл мельком увидела улыбающееся открытое лицо Тоби, и тут же оно исчезло из виду.
        Промаршировал оркестр Высшей школы Голливуда, а за ним  — колесница Масонского храма и оркестр морской пехоты, всадники в ковбойских костюмах и оркестр Армии спасения, распевающий гимны, молодежь с флагами и знаменами, пожарные машины, клоуны, джаз-банды  — словом, это был не столько рождественский праздник, сколько типично голливудский спектакль.
        Проезжавший мимо актер, с которым как-то работала Джилл, помахал ей рукой:

        — Привет, Джилл! Ну как ты?
        Несколько голов в толпе тут же повернулись к ней, и Джилл на секунду испытала восхитительное чувство собственной значимости: теперь эти люди будут знать, что и она принадлежит к миру шоу-бизнеса.
        Сзади послышался красивый бархатный баритон:

        — Простите… Вы, случайно, не актриса?
        Джилл обернулась. Говоривший оказался высоким светловолосым красивым парнем лет двадцати пяти, с загорелым лицом и очень белыми зубами. Он был одет в старые джинсы и голубую твидовую куртку с кожаными заплатами на локтях.

        — Да,  — кивнула девушка.

        — Я тоже.  — И, ухмыльнувшись, добавил:  — Начинающий.
        Джилл улыбнулась:

        — Я тоже начинающая.
        Он расхохотался:

        — Могу я пригласить вас на чашку кофе?
        Ален Престон, как оказалось, приехал из Солт-Лейк-Сити, где его отец был старейшиной мормонской церкви.

        — Всю жизнь я находился среди религиозных фанатиков. Невеселое было детство, поверьте,  — признался он Джилл.

«Почти символическая встреча,  — подумала Джилл,  — совершенно одинаковое прошлое…»

        — Я хороший актер,  — грустно сказал Ален,  — но это такой безжалостный город. Кажется, все тебя ненавидят!
        Они проговорили до закрытия кафе, словно знали друг друга много лет и были старыми товарищами. Товарищами по несчастью. Когда Ален предложил пойти к нему домой, Джилл согласилась почти не колеблясь. Он жил в меблированной комнате рядом с Хайленд-авеню, недалеко от Голливудского бульвара, в крохотной клетушке на задах дома.

        — Это место следовало бы назвать помойкой,  — сказал он Джилл.  — Видела бы ты психов, которые тут живут! Все уверены, что станут звездами шоу-бизнеса!

«Как и мы…»  — подумала Джилл.
        Мебель в комнате Алена была самая простая: постель, комод, стул и маленький шаткий столик.

        — Жду, пока можно будет переехать во дворец,  — объяснил Ален.

        — Совсем как я,  — засмеялась Джилл.
        Ален обнял девушку, но она тут же застыла, скованная страхом.

        — Пожалуйста, не нужно.
        Он внимательно посмотрел на нее, кивнул, и Джилл неожиданно смутилась. Что она делает здесь, в этой убогой комнате, с этим незнакомым мужчиной?! Ответ был прост: Джилл чувствовала, как ей невыносимо одиноко. Она просто жаждала поговорить с кем-нибудь, почувствовать мужские руки на плечах, услышать слова участия и одобрения. Ей необходимо было узнать, что кто-то верит в нее. Джилл вспомнила о Дэвиде Кеньоне. Другая жизнь, другой мир. Но Господи, она все еще хотела Дэвида, и желание терзало ее, как физическая боль. Поэтому когда Ален снова обнял девушку, та закрыла глаза, и незнакомец вдруг стал Дэвидом. Именно поцелуи Дэвида горели на губах, Дэвид раздел ее, отнес на кровать, овладел ею…
        Джилл провела с Аленом всю ночь, а через несколько дней тот переехал в ее маленькую квартирку.
        С ним было легко и просто, как ни с кем на свете. Ален жил одним днем, совершенно не беспокоясь о том, что принесет завтра. Когда Джилл пыталась заставить его подумать о будущем, он говорил:

        — Слушай, вспомни «Свидание в Самарре»! Чему суждено, то случится. Судьба всегда отыщет тебя, нечего самой надрываться.
        После ухода Джилл Ален еще долго валялся в постели, а когда она возвращалась с работы, всегда заставала любовника в кресле, где тот читал или пил пиво. Денег в дом он не приносил.

        — Ты идиотка,  — увещевала Джилл одна из приятельниц.  — Он живет с тобой, питается за твой счет, пьет твое виски. Избавься от него!
        Но Джилл не слушала. Она впервые поняла Хэрриет, всех подруг, отчаянно цеплявшихся за нелюбимых мужчин только из страха грядущего одиночества.
        Джилл потеряла работу. До Рождества осталось всего несколько дней, а денег почти не было. Но она должна, должна послать матери рождественский подарок.
        Как ни странно, именно Ален предложил выход. Как-то он ушел из дома рано утром, не сказав, куда отправился, а вернувшись, объявил:

        — Мы нашли работу!

        — Какую?

        — Сниматься, конечно! Ведь мы же актеры.
        Джилл с внезапной надеждой уставилась на него.

        — Ты серьезно?

        — Еще бы! Встретил случайно одного приятеля, режиссера,  — завтра начинает снимать. Обещал дать нам роли. Сотня баксов на двоих за день работы.

        — Потрясающе!  — обрадовалась Джилл.  — Сто долларов! С такими деньгами можно купить матери хорошего английского сукна на зимнее пальто да еще останется на приличную кожаную сумку!

        — Они еще не встали на ноги. Снимают в чьем-то гараже, пока не наберут денег на оборудование и аренду помещения.

        — Что нам терять,  — пожала плечами Джилл,  — роль есть роль.
        Гараж располагался на южной стороне Лос-Анджелеса, в ранее процветавшем, а теперь нищем районе.
        Дверь открыл смуглый коротышка, схватив Алена за руку, он энергично кивнул:

        — Рад, что смог прийти, дружище! Молодчага!  — Потом взглянул на Джилл и оценивающе присвистнул:  — Вот это девочка! Ну, приятель, ты даешь!!

        — Джилл, это Питер Терральо,  — представил Ален.  — Джилл Касл.

        — Здравствуйте,  — пробормотала Джилл.

        — Пит  — режиссер,  — пояснил Ален.

        — Режиссер, продюсер, старший мойщик окон, все понемногу, заходите.
        Он провел их через пустой гараж в коридор и дальше к квартирке, бывшей когда-то помещением для слуг и состоящей из двух небольших спален. Дверь в одну комнату была приоткрыта, слышались чьи-то голоса. Джилл подошла поближе, заглянула внутрь и застыла, не веря глазам. В центре комнаты стояла огромная кровать. На ней лежали четверо: негр, мексиканец и две девушки: черная и белая. Яркий юпитер освещал помещение. Одна из девушек нагнулась к мексиканцу, нежно провела языком по его пенису, взяла в рот, потом, задохнувшись, отстранилась:

        — Ну-ка, петушок, не ленись, вставай!
        Джилл почувствовала, что вот-вот потеряет сознание и, собрав все мужество, быстро повернулась и пошла обратно, но ноги подкосились.
        Ален обнял ее, не давая упасть.

        — Что с тобой?!
        Но Джилл не могла говорить. Голова раскалывалась от боли, в живот будто вонзили сотню ножей.

        — Подожди здесь,  — велел Ален.
        Он вернулся через минуту с пузырьком красных таблеток и бутылкой водки, вытряхнул две таблетки и протянул Джилл:

        — Прими, сразу лучше станет.
        Джилл сунула лекарство в рот, чувствуя, что виски сейчас лопнут.

        — Запей водкой.
        Девушка повиновалась.

        — Теперь эту,  — подал Ален еще одну таблетку.
        Она машинально сделала так, как было велено, и отпила из бутылки.

        — Тебе нужно прилечь,  — кивнул Ален и повел Джилл в соседнюю спальню, где никого не было.
        Двигаясь как во сне, Джилл легла на кровать. Таблетки начали действовать, девушке стало полегче, желчь, скопившаяся во рту, постепенно рассасывалась. Голова болела уже не так сильно. Ален принес очередную таблетку, и Джилл снова запила ее водкой. Как хорошо, что боль ушла, какое облегчение! Но Ален вел себя как-то странно, беспокойно дергался, суетливо ерзал.

        — Сиди тихо!  — велела Джилл.

        — Сижу.
        Джилл это почему-то показалось забавным, она громко рассмеялась, да так, что не могла остановиться. По щекам потекли слезы.

        — Что… Что это за лекарство?

        — От головной боли, крошка.
        В комнату заглянул Терральо.

        — Ну как? Все довольны?

        — В-все дов-вольны,  — промямлила Джилл.
        Терральо посмотрел на Алена и кивнул.

        — Пять минут!  — приказал он и поспешно вышел.
        Ален, наклонясь над Джилл, погладил ее груди, бедра и, подняв юбку, втиснул пальцы во влажную расщелину между ногами. Ощущение было непередаваемо возбуждающим, и Джилл неожиданно захотела, чтобы Ален овладел ею.

        — Слушай, беби,  — прошептал он,  — неужели я попрошу тебя сделать что-то нехорошее? Мы занимаемся любовью, ты и я, просто на этот раз нам еще и заплатят. Подумай, сотня зеленых! И все твои!
        Джилл попыталась покачать головой, но ей это не удалось.

        — Я не могу,  — пьяно пробормотала она.

        — Но почему?
        Джилл сделала усилие, чтобы вспомнить:

        — Потому… что… я… б-буду звездой. Н-никакой п-порнухи!

        — Хочешь, чтобы я тебя трахнул?

        — О да! Ты мне так н-нужен, Дэвид.
        Ален хотел было что-то сказать, но ухмыльнулся:

        — Конечно, беби, я тоже без ума от тебя! Пойдем!
        Взяв Джилл за руки, он поднял ее с постели. Джилл чувствовала себя так, будто плывет куда-то, и не заметила, как они оказались в соседней спальне.

        — Ну вот!  — воскликнул Терральо.  — Готовьтесь! У нас новенькая! Сейчас начнем!

        — Сменить простыни?  — спросил один из осветителей.

        — Какого хрена! Мы что  — «Метро-Голдвин-Мейер»?
        Джилл прижалась к Алену:

        — Дэвид, здесь какие-то люди!

        — Они сейчас уйдут,  — заверил Ален.  — Возьми.
        В руках его снова появилась таблетка. Сунув лекарство в рот Джилл, он чуть не силком влил ей в горло водку. С этой секунды все происходило как в тумане.

«Дэвид» раздевал ее и шептал что-то нежное, утешительное. Потом они оказались в постели. Он прижался к ней обнаженным горячим телом. Вспыхнул яркий свет, ослепив на мгновение девушку.

        — Возьми в рот…  — сказал «Дэвид».

        — О да, сейчас…
        Джилл нежно погладила его член и хотела уже сделать то, о чем просил любимый, но кто-то в комнате пробормотал что-то непонятное, и «Дэвид» отодвинулся. Джилл была вынуждена повернуть лицо и зажмурилась от беспощадного света. Кто-то толкнул ее на кровать, перевернул на спину, «Дэвид» оказался в ней и взял ее, но одновременно она ощущала его пенис у себя во рту. О, как она любила «Дэвида»! Только вот этот шум в комнате и яркие огни… Она хотела попросить «Дэвида», чтобы тот положил этому конец, но спазмы невыносимого наслаждения потрясали еще и еще, снова и снова… Казалось, она вот-вот взорвется. «Дэвид» любил ее, не Сисси! Он вернулся к ней, и они поженились. Какой необыкновенный медовый месяц…

        — Дэвид…  — прошептала Джилл и открыла глаза. Лежавший на ней мексиканец медленно облизывал ее языком от шеи до щиколоток. Она пыталась спросить, где Дэвид, но слова не шли с языка. Она вновь закрыла глаза, пока мужчина проделывал восхитительные вещи с ее телом. А когда Джилл опять разомкнула веки, мексиканец почему-то превратился в девушку с длинными рыжими волосами и огромными грудями, свисавшими на живот Джилл. Потом женщина раздвинула ноги Джилл, стала делать что-то языком, и Джилл провалилась в темноту.
        Двое мужчин стояли неподалеку, глядя на неподвижную фигуру на постели.

        — Она не умрет?  — спросил Терральо.

        — Да ты что?  — засмеялся Ален.

        — Ну ты и ходок! Где только их находишь? Эта  — действительно класс!  — восхищенно заметил Терральо.

        — Уметь надо!
        Ален протянул руку. Терральо вытащил толстую пачку банкнот, отделил две бумажки.

        — Возьми. Кстати, не хочешь заглянуть к нам на Рождество? Стелла рада, когда ты приходишь!

        — Не могу,  — отказался Ален,  — встречаю Рождество с женой и малышами. Следующим рейсом вылетаю во Флориду.

        — Фильм получится что надо!
        Терральо кивнул на лежащую в забытьи девушку:

        — Что написать в титрах?

        — Почему не ее настоящее имя?  — ухмыльнулся Ален.  — Жозефина Цински. Когда картина дойдет до Одессы, ее приятели будут на седьмом небе!

        Глава 23

        Люди лгут: время вовсе не друг, излечивающий раны, а злобный враг, пожирающий и уничтожающий юность. Месяц сменялся месяцем, и каждое время года приносило в Голливуд новый урожай мечтающих стать звездами. Конкуренты приезжали в город грез автобусами, поездами, самолетами и даже на мотоциклах. И всем было восемнадцать, как когда-то Джилл, все длинноногие, стройные, хорошенькие, с блестящими глазами, жизнерадостными улыбками и зубами, не нуждающимися в услугах дантиста. И с каждым годом Джилл становилась старше.
        Однажды она посмотрела в зеркало и обнаружила, что на дворе уже 1964 год, а ей исполнилось двадцать пять.
        Сначала воспоминание о том, как ее обманом заставили сняться в порнофильме, ужасало Джилл. Она жила в постоянном страхе, что кто-нибудь из шоу-бизнеса обо всем узнает и ее занесут в черный список. Время шло, и Джилл понемногу успокоилась. Но она сильно изменилась. Каждый ушедший год оставлял на ней отметку, словно годовые кольца на деревьях. Постепенно девушка возненавидела тех людей, кто не давал ей возможности получить роль, был щедр на обещания, но тут же обо всем забывал.
        Джилл сменила множество мест работы  — одинаково унылой, однообразной, неблагодарной. Была секретарем, моделью, официанткой, телефонисткой, продавщицей. Только протянуть, пока не раздастся так долго ожидаемый звонок режиссера. Но этого так и не произошло. Злоба и разочарование Джилл росли. Конечно, ей удавалось время от времени получить эпизодическую роль, но на этом все и кончалось. В это утро, посмотрев в зеркало, Джилл прочла послание Времени:

«Торопись! Скорее!»
        Глядеть на свое отражение  — все равно что возвращаться в прошлое, слой за слоем снимая обиды, усталость, унижения, несбывшиеся мечты. Правда, еще можно было различить черты лица той юной, полной надежд девочки, приехавшей в Голливуд семь лет назад, бесконечных лет… Тогда у нее не было ни крошечных морщинок в уголках глаз, ни глубоких линий, сбегающих от ноздрей к подбородку, тревожных сигналов неумолимого времени и напрасных попыток добиться признания, знаков бесконечных горьких поражений…
        И когда Фред Кэппер, восемнадцатилетний ассистент режиссера на студии «XX век Фокс», сказал Джилл, что поможет ей получить хорошую роль, если та согласится переспать с ним, девушка поняла: на этот раз придется согласиться.
        Она пришла к Кэпперу на студию в обеденный перерыв.

        — У меня только полчаса,  — объявил он.  — Дай-ка подумать. Нужно найти такое место, где нам не помешают.  — Он постоял минуту в глубокой задумчивости, но тут же просветлел:  — Аппаратная звукозаписи! Пойдем!
        Они оказались в маленькой звуконепроницаемой комнатке, где все звуковые дорожки сводились на одну катушку.
        Фред Кэппер осмотрел пустую комнату и выругался:

        — Дерьмо! У них тут раньше был диванчик!  — И, взглянув на часы, поспешно добавил:  — Придется обойтись. Снимай одежду, дорогая. Через двадцать минут заявятся звукотехники.
        Джилл закусила губу, чувствуя себя последней шлюхой, ненавидя этого мальчишку. Но показать этого нельзя. Она пыталась добиться успеха по-своему и потерпела неудачу. Теперь придется делать так, как хотят они. Джилл стянула платье и трусики. Кэппер даже не подумал раздеться, просто расстегнул молнию, высвободил напряженный член, оглядел Джилл и ухмыльнулся:

        — Вот это зад! Нагнись!
        Джилл поискала, на что бы опереться. Прямо перед ней стояла «машина смеха», консольный пульт на колесиках с записями смеха.

        — Ну, давай быстрее!
        Секунду поколебавшись, Джилл наклонилась, балансируя на вытянутых руках. Кэппер встал сзади; девушка почувствовала, как его пальцы раздвигают ягодицы, и тут же кончик члена прижался к ее анальному отверстию.

        — Подожди! Не туда. Я… Я не могу!

        — Кричи, беби, это меня заводит!  — пробормотал Фред, всаживая в нее пенис, как нож, разрывая внутренности, врезаясь с каждым воплем Джилл все глубже и сильнее. Она лихорадочно вырывалась, но Фред вцепился в ее бедра мертвой хваткой, судорожно дергаясь. Пытаясь сохранить равновесие, Джилл нечаянно схватилась за кнопки пульта, и комната огласилась раскатами маниакального смеха. Девушка отчаянно извивалась; ладони уперлись в клавиши, в ушах отдавались смешки, вопли, хихиканье, гогот, кудахтанье, рев, будто безликая толпа дружно потешалась над непристойной шуткой. Эхо билось, словно в истерике, отражаясь от стен, а Джилл вопила от боли.
        Неожиданно она ощутила короткие, напоминающие дрожь, толчки, враждебный кусок чужой плоти отделился от нее; смех постепенно затих. Девушка закрыла глаза, молча пережидая боль. Когда она наконец смогла выпрямиться и повернуться, Фред Кэппер застегивал ширинку.

        — Ты просто великолепна, киска! Эти вопли и вправду меня завели!
        Джилл тупо спросила себя, каким же ублюдком это животное станет уже через год.
        Увидев, что она вся в крови, Фред посоветовал:

        — Вытрись и отправляйся на съемочную площадку. С сегодняшнего дня начинаешь работать.
        После этого все остальное далось легче. Теперь Джилл была обеспечена работой на всех студиях: «Уорнер бразерс», «Парамаунт», «Юниверсал»… только никогда не обращалась к Диснею, ведь там секс был ни к чему.
        Свою лучшую роль Джилл играла в постели, где любые фантазии мужчин становились сладостной реальностью. Она тщательно, словно к спектаклю, готовилась к каждой встрече, читала руководство по восточной эротике, покупала стимулирующие и возбуждающие зелья в секс-шопе на бульваре Санта-Моника. Знакомая стюардесса привезла ей из Китая лосьон с едва уловимым запахом можжевельника. Она научилась массировать своих любовников  — медленно, не торопясь, пробуждая желание.

        — Лежи и думай только о том, что происходит с твоим телом,  — шептала она очередному партнеру, втирая лосьон в грудь, спускаясь все ниже, к животу, к ногам, легкими круговыми движениями. Пальцы едва касались кожи, лаская, гладя, обволакивая…
        Когда мужчина начинал испытывать желание, Джилл обхватывала рукой твердеющий член, медленно поглаживала, проводила языком с внутренней стороны бедер до самых пальцев. Потом командовала любовнику повернуться и все повторялось снова. Если же пенис оставался вялым, вставляла его головку в свою плоть и медленно втягивала в себя, чувствуя, как он твердеет. Джилл могла довести партнера почти до оргазма, дать успокоиться и начать снова так, что под конец мужчина получал ни с чем не сравнимое наслаждение, взрыв никогда ранее не изведанных ощущений. Но заботились они только о собственном удовольствии и, получив то, за чем пришли, одевались и исчезали. Никто не приласкал Джилл, не сказал нежного слова, не попытался доставить радость ей, не задержался, чтобы дать возможность почувствовать себя в счастливом оазисе  — объятиях любовника.
        И те роли, которые давали Джилл все эти продюсеры, режиссеры, ассистенты режиссеров, были лишь ничтожной платой за ни с чем не сравнимый экстаз.
        По всему городу пошла слава о Джилл, что никто так не обработает мужчину, как она, и все хотели получить свою долю удовольствия. Джилл никому не отказывала, но с каждым разом в ней оставалось чуточку меньше любви и уважения к себе, их место занимали злоба и ненависть.
        Девушка не знала еще, когда и как, но была уверена: настанет день и она заставит этот город заплатить за все, что с ней сделали.
        Джилл сыграла во множестве рекламных роликов, кино и телефильмов. Она появлялась в роли секретарши, произносившей: «Доброе утро, мистер Стивенс», няньки, успокаивающей родителей: «Желаю хорошо провести время, не беспокойтесь, я вовремя уложу детей», лифтерши, объявляющей: «Следующий этаж  — шестой», и девушки в лыжном костюме, кокетливо признающейся: «Все мои подруги курят “Данхилл”».
        Но ничего не изменилось. Джилл по-прежнему оставалась безымянным лицом в толпе. Она работала в шоу-бизнесе, но по-настоящему так и не стала «избранной», и сама мысль о том, что именно так придется провести всю жизнь, была непереносима.
        В 1966 году умерла мать, и Джилл приехала на похороны. День клонился к вечеру, на заупокойной службе было всего человек десять  — ни одной женщины из тех, на кого долгие годы гнула спину миссис Цински. Пришли несколько набожных сектантов, истово веривших в Судный день и кару небесную для грешников. Джилл вспомнила, какой страх вызывали у нее религиозные собрания. Но мать находила в них своего рода утешение, средство изгнать мучивших ее демонов.
        Неожиданно Джилл услышала тихий знакомый голос:

        — Здравствуй, Жозефина.
        Она повернулась  — он стоял рядом. Джилл взглянула в его глаза, и случилось странное: как будто и не было разлуки, они по-прежнему принадлежали друг другу. Годы наложили печать зрелости на его лицо, выкрасили серебряным цветом виски. Но он не изменился, он по-прежнему был Дэвидом, ее Дэвидом. И все же они стали чужими.

        — Прими мои соболезнования,  — прошептал он.
        И Джилл помимо собственной воли ответила:

        — Спасибо, Дэвид.
        Все выглядело так, как если бы они разыгрывали сценку из спектакля.

        — Нам нужно поговорить. Сможешь встретиться со мной сегодня вечером?  — с настойчивой мольбой спросил Дэвид.
        Джилл вспомнила о том последнем вечере, когда они были вместе, об их любви, обещаниях, мечтах…

        — Хорошо, Дэвид,  — сказала она.

        — На озере? У тебя есть машина?
        Джилл кивнула:

        — Я буду там через час.

* * *
        Когда вошел Дэвид, обнаженная Сисси стояла перед зеркалом, рассматривая себя перед тем, как одеться к званому обеду. Он прислонился к стене, наблюдая за женой, оценивая ее совершенно бесстрастно, не испытывая к этой женщине никаких чувств. Сисси была прекрасна. Она заботилась о своем теле, сидела на диете, постоянно делала гимнастику. Хорошая фигура была главным сокровищем Сисси, и Дэвид имел все основания думать, что она делила это богатство с другими: тренером по гольфу, инструктором по лыжному спорту и преподавателем летного дела. Но Дэвид не осуждал жену  — он и Сисси уже давно спали в разных комнатах.
        Давным-давно Дэвид искренне верил, что жена даст ему развод, когда умрет миссис Кеньон-старшая. Но мать Дэвида была по-прежнему жива и находилась в полном здравии. Дэвид не понимал, что произошло: случилось чудо или его просто одурачили. Через год после свадьбы он решился.

        — Думаю, пора поговорить о разводе,  — сказал он жене.

        — Какой развод?  — удивилась Сисси и, заметив ошеломленное выражение лица Дэвида, расхохоталась.  — Мне нравится быть миссис Дэвид Кеньон, дорогой. Неужели ты действительно думал, что я уступлю тебя этой польской шлюшке?
        Дэвид ударил ее по лицу.
        Утром он отправился к поверенному и объяснил ситуацию. Адвокат задумчиво покачал головой.

        — Развод я вам устрою. Но если Сисси решит стоять на своем, это вам в копеечку обойдется.

        — Не важно, только бы поскорее!
        Когда Сисси получила копию свидетельства о разводе, она заперлась в ванной Дэвида и проглотила горсть таблеток снотворного. Только с помощью двух слуг Дэвид смог взломать тяжелую дверь. Два дня Сисси была при смерти. Дэвид навестил жену в частной клинике, куда ее поместили.

        — Прости, Дэвид,  — прошептала она,  — но я не могу жить без тебя, вот и все.
        На следующий день он взял заявление обратно.
        Все это было почти десять лет назад; семейная жизнь Кеньонов уподобилась с тех пор вооруженному противостоянию. Он полностью взял в свои руки бразды правления фамильной империей и всю энергию вкладывал в бизнес, находя физическое удовлетворение с безликими, сменявшими друг друга девицами, которых отыскивал во множестве городов, куда приезжал по делам. Но забыть Жозефину он так и не смог.
        Дэвид не знал, каковы ее чувства к нему, и очень хотел написать, но боялся  — у Жозефины были все основания ненавидеть его. И когда Дэвид услышал о смерти миссис Цински, он отправился на похороны, чтобы хоть посмотреть на девушку, но с первого взгляда понял  — ничего не изменилось. По крайней мере для него. Словно не было этих долгих лет  — Дэвид по-прежнему любил ее, совсем как тогда.

«Нам нужно поговорить… встретиться…»

«Хорошо, Дэвид…»

«Озеро…»
        Сисси, как тогда, стояла перед трюмо и, увидев вошедшего мужа, обернулась.

        — Дэвид, переодевайся быстрее! Поторопись, а то опоздаем.

        — Я еду на свидание с Жозефиной. Если она согласится, мы поженимся. Думаю, пора заканчивать этот фарс, как считаешь?
        Сисси стояла неподвижно, пристально глядя на Дэвида: в зеркале отражалось стройное обнаженное тело.

        — Позволь мне одеться,  — выдавила она наконец.
        Дэвид кивнул и вышел. Он нетерпеливо мерил шагами гостиную, готовясь к схватке. После всех этих лет Сисси вряд ли захочет цепляться за брак, давно уже ставший только видимостью. Он отдаст ей все, что…
        Послышался звук мотора, скрежет шин. Автомобиль Сисси вылетел из ворот на шоссе. Дэвид ринулся вниз, сел в машину, включил сцепление и помчался следом. Однако «мазератти» уже был далеко впереди. Дэвид нажал на акселератор, но «роллс-ройс» был тяжелее и отставал. Дэвид прибавил скорость  — семьдесят километров… девяносто… Автомобиль Сисси исчез из виду. Сто… Сто десять… Ничего. Дэвид добрался до небольшого подъема и оттуда увидел выглядевший крохотной игрушкой «мазератти». Автомобиль метался, словно пьяный, с одной стороны шоссе на другую, и, не вписавшись в поворот, вдруг перелетел через дорожное ограждение. Словно снаряд, он перевернулся в воздухе несколько раз и рухнул на поле. Дэвид вытащил бесчувственное тело жены из искореженной машины за несколько секунд до того, как взорвался бак.
        Только в шесть часов утра хирург вышел из операционной и устало сказал Дэвиду:

        — Будет жить.
        Джилл приехала к озеру еще до заката. Подобравшись к самому краю воды, она выключила зажигание и откинулась на сиденье, впитывая запахи и звуки, думая, что не помнит, когда была так счастлива. И тут же поправилась: помнит. Здесь. С Дэвидом. Она вспомнила, как хорошо им было вместе, и ослабела от желания. Серая пелена несчастья рассеялась: Джилл почувствовала это в тот момент, как увидела Дэвида. Он по-прежнему любит ее, Джилл была уверена в этом.
        Багровое солнце медленно тонуло в гладкой воде, ночь окутала землю. Скорей бы Дэвид приехал! Прошел час, потом еще один… становилось холодно, но Джилл сидела не двигаясь и ждала. На небо выплыла огромная, мертвенно-белая луна. Джилл вновь прислушалась к ночным шорохам, убеждая себя, что Дэвид вот-вот появится. Она прождала всю ночь, а когда на горизонте появились розовые пятна, завела машину и уехала домой, в Голливуд.

        Глава 24

        Джилл сидела перед туалетным столиком, изучая в зеркале свое лицо. Заметив едва заметную морщинку в уголке глаза, девушка сделала недовольную гримасу. Мужчина может распуститься как угодно: поседеть, приобрести живот, постареть, и никто на это не обратит внимания. Но если у женщины появится хоть одна морщинка…
        Джилл начала накладывать косметику. Боб Шиффер, лучший гример Голливуда, кое-чему научил ее. Джилл нанесла на лицо увлажняющий крем. Она больше не пользовалась пудрой, сушившей кожу. Далее подошла очередь глаз: на нижних веках более светлые тени, на верхних  — потемнее. Приклеив накладные ресницы, Джилл загнула их кверху, осторожно соединив с собственными, чтобы казались гуще, потом накрасила губы, немного припудрила и наложила второй слой помады, чуть тронула щеки румянами и только после этого напудрилась, тщательно избегая трогать кожу под глазами, чтобы не были видны мелкие морщинки.
        Покончив с макияжем, Джилл снова начала придирчиво изучать лицо. Выглядела она прекрасно. Пока. Когда-нибудь придется использовать пластырь, но слава Богу, еще не скоро. Джилл знала, что к этому трюку прибегают актрисы постарше. Они приклеивали крохотные кусочки скотча у корней волос. К липкой ленте приклеивались нитки, которые они обвязывали вокруг головы и прятали в волосах. Благодаря этому обвисшая кожа натягивалась, и женщины обходились без дорогой и болезненной операции подтяжки. Тот же эффект давали кусочки пластыря, приклеенные одним концом к груди, а другим  — к более упругой плоти. Но Джилл не нуждалась и в этом.
        Уложив волосы, она последний раз поглядела в зеркало, потом на часы и поняла, что нужно спешить.
        Джилл торопилась на прослушивание. Ей была обещана роль в «Тоби Темпл-шоу».

        Глава 25

        Эдди Берриген, администратор шоу Тоби, был женатым человеком, и поэтому договорился с приятелем, что тот три раза в неделю будет давать ему ключ от квартиры. Один день Эдди посвящал постоянной любовнице и еще два тем, кого называл «старый талант» и «новый талант».
        Джилл Касл относилась к новым талантам. До Берригена дошли слухи, что эта девочка готова на все и может выделывать такие штучки, что никому и не снились. Эдди не терпелось попробовать ее. И тут как раз подвернулась роль в скетче. То, что надо. Все, что требуется,  — иметь хорошую фигурку, зазывно улыбнуться, сказать несколько слов и исчезнуть.
        Эдди лично прослушал Джилл и остался доволен. Конечно, она не Кэтрин Хепберн, но этого ему и не требуется.

        — Ну что ж, пойдет!  — объявил он.

        — Спасибо, Эдди.

        — Возьми сценарий. Репетиции начинаются завтра с утра, ровно в десять, не опаздывай и выучи текст.

        — Конечно,  — сказала Джилл, но уйти не спешила.

        — Э… как насчет того, чтобы встретиться сегодня, выпить по чашечке кофе?
        Джилл кивнула.

        — У моего приятеля неплохая квартирка в Аржайле,  — сказал Эдди.

        — Я знаю, где это,  — заверила Джилл.

        — Квартира шесть «Д». В три.
        Репетиции шли гладко. Шоу явно получалось. На этот раз были задействованы аргентинские танцоры, популярная рок-группа, фокусник, по мановению руки которого исчезали и появлялись любые предметы, и известный певец. Отсутствовал только Тоби Темпл. Джилл даже спросила Эдди Берригена, не болен ли комик, но тот только фыркнул:

        — Болен он, как же! Рабы гнут спину, пока господин развлекается! Покажется в субботу, когда будет записываться шоу, а потом смоется.
        Эдди был прав. Тоби действительно почтил студию своим присутствием только в субботу. Появление его напоминало выход короля. Стоя в уголке сцены, Джилл наблюдала, как Тоби направляется в центр зала в сопровождении Клифтона Лоренса, трех мальчиков на побегушках и пары вышедших в тираж комических актеров. Зрелище вызвало у Джилл чувство отвращения. Ей было все известно о Тоби Темпле  — псих с манией величия, который, по слухам, не стесняется хвастаться, что все хорошенькие голливудские актрисы побывали в его постели. Никто еще не осмеливался отказать ему. О да, Джилл решительно все знала о Великом Тоби Темпле.
        Режиссер, нервно-суетливый коротышка по имени Чарри Деркин, представил актеров Тоби. Большинство из них были ему знакомы. Голливуд  — большая деревня, и постепенно узнаешь всех. Но Джилл Касл Тоби не встречал ни разу. Она выглядела великолепно: холодновато-элегантная женщина в льняном бежевом платье.

        — Что ты делаешь, крошка?

        — Занята в скетче с астронавтами, мистер Темпл.
        Он широко улыбнулся:

        — Мои друзья зовут меня Тоби.
        Началась работа. Репетиция прошла на удивление гладко, и Деркин быстро понял почему: Тоби выставляется перед Джилл. Успел трахнуть всех остальных девушек в шоу и теперь положил глаз на новенькую!
        Скетч, в котором участвовала Джилл, был центральной частью шоу, и Тоби велел прибавить ей пару строчек и какую-нибудь забавную шутку. После окончания репетиции он подошел к девушке:

        — Приглашаю вас в свою гримерную, выпить по рюмочке!

        — Спасибо, я не пью,  — улыбнулась Джилл и отошла.
        Она торопилась на свидание с администратором, что было гораздо важнее всех Тоби Темплов вместе взятых: хорошие отношения с администратором  — это постоянная работа.
        К вечеру запись была закончена. Все сходились во мнении, что это шоу станет одним из лучших за всю карьеру Тоби Темпла.

        — Потрясающе!  — ликовал Клифтон.  — Особенно скетч с астронавтами.

        — Ну да,  — ухмыльнулся Тоби.  — Мне понравилась та крошка. В ней что-то есть!

        — Хорошенькая,  — согласился Лоренс, уже привыкший к тому, что в жизни Тоби одна девушка сменяла другую, и во всех что-то было, и все ложились под комика, а назавтра безжалостно выбрасывались, словно старая одежда.

        — Договорись с ней насчет ужина, Клиф.
        Это была не просьба. Приказ. Несколько лет назад Лоренс отказался бы  — пусть Тоби сам обделывает свои любовные делишки, но теперь, если Тоби просил о чем-то, все немедленно исполнялось,  — ведь он был королем, и здесь его королевство, а бунтовщики немедленно отправлялись в ссылку.

        — Конечно, Тоби,  — кивнул Лоренс.  — Будет сделано.
        Он направился в гардеробную, где переодевались актрисы и девушки из кордебалета, постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа. В комнате находились десять полуодетых девушек, но никто не обратил на Лоренса особого внимания. Джилл как раз сняла грим и хотела уже надеть платье, но сзади возник Лоренс.

        — Вы очень хорошо играли,  — сказал он.
        Джилл довольно безразлично оглядела его:

        — Спасибо.
        Было время, когда она пришла бы в восторг от одной мысли, что рядом стоит сам Клифтон Лоренс. Стоило ему захотеть  — и любая дверь в Голливуде открылась бы для Джилл. Но теперь… теперь он превратился всего-навсего в прихлебателя Тоби Темпла.

        — У меня приятная новость. Мистер Темпл пригласил вас поужинать с ним.
        Джилл слегка взбила волосы и пожала плечами.

        — Передайте ему, что я устала и еду домой. Нужно выспаться.
        И, взяв сумочку, она пошла к двери.
        Ужин превратился в сплошной кошмар. Тоби, Лоренс и Деркин сидели за лучшим столиком в «Ла Рю». Деркин предложил пригласить пару шоу-герлз, но Тоби с бешенством отказался.
        Подошел официант:

        — Что будете заказывать, мистер Темпл?
        Тоби показал на Клифтона:

        — Порцию языка для этого идиота!
        Лоренс смеялся вместе с остальными, делая вид, что хозяин просто шутит.

        — Я просил сделать простую вещь  — пригласить девушку. Пригласить! Не пугать!

        — Она устала,  — объяснил Клифтон.  — Сказала…

        — Ни одна девка не может настолько устать, чтобы отказаться поужинать со мной! Ты что-то ляпнул, должно быть, вот она и взбесилась,  — заорал Тоби еще громче.
        Люди за соседними столиками начали оглядываться. Тоби очаровательно улыбнулся:

        — Это прощальный ужин, приятели.  — И, вновь показав на Клифтона, пояснил:  — Он пожертвовал свои мозги зоопарку.
        Рядом послышались смешки. Клифтон выдавил улыбку; лежавшие на коленях руки судорожно сжались.

        — Хотите знать, насколько он глуп?  — во всеуслышание спросил Тоби.  — В Польше о нем рассказывают анекдоты!
        Смех стал громче. Больше всего Клифтону хотелось встать и выйти, но он не осмеливался. Деркин смущенно озирался, зная, что вмешиваться опасно. Тоби полностью завладел вниманием посетителей и еще повысил голос, по-прежнему широко улыбаясь:

        — Поверьте, Клифтон не виноват в собственной глупости. Когда он родился, в доме был большой скандал: мать заявила, что это не ее ребенок.
        Судьба наконец сжалилась над Лоренсом  — настал момент, когда можно было уйти из ресторана. Но слух о том, что произошло, уже, конечно, разнесся по всему городу.
        Клифтон так и не смог заснуть, задаваясь вопросом, почему позволяет Тоби так себя унижать. Ответ был прост: деньги. Темпл приносил ему громадный доход  — свыше четверти миллиона долларов.
        Клифтон привык жить на широкую ногу; деньги уходили как вода в песок: сбережений он не делал, клиентов не осталось. Поэтому Тоби был ему необходим. И, что самое страшное, тот отлично это знал. Издевательства над Лоренсом превращались в жестокую забаву. Нужно уйти, пока еще есть время… Но Клифтон понимал: деваться ему некуда. Он опоздал, дверь клетки захлопнулась. И все из-за хорошего отношения к Тоби, ведь Клифтон любил его. Лоренс наблюдал, как Тоби уничтожал других  — женщин, влюбленных в него, критиков, выразивших неодобрение, комиков, пытавшихся затмить его… Но то были другие. Клифтон просто не в силах был поверить, что ярость Тоби когда-нибудь обратится на него,  — слишком они были близки! А кроме того, Лоренс так много сделал для Тоби! И теперь содрогался при мысли о том, что готовит ему будущее.
        Согласись Джилл переспать с Тоби, он на следующий же день забыл бы о ее существовании. Но Тоби не привык получать отказы. Равнодушие Джилл лишь раззадорило его. Тоби снова пригласил девушку поужинать, а когда та отказалась, посчитал ее поведение дурацким кокетством и решил больше не обращать на нее внимания. Ирония судьбы заключалась в том, что, будь все это только игрой, Джилл никогда не удалось бы обмануть Тоби  — слишком хорошо тот разбирался в женщинах. Но он чувствовал, что Джилл и в самом деле не хочет никуда с ним идти, и это не давало Тоби покоя. Он был не в состоянии выкинуть ее из головы. Наконец Тоби, как бы между делом, сказал Эдди Берригену, что неплохо бы еще раз пригласить Джилл в шоу. Он позвонил девушке, но она ответила, что занята в эпизодической роли на съемках вестерна. Когда Берриген доложил обо всем Тоби, тот пришел в ярость.

        — Скажи, пусть немедленно бросит эту ерунду!  — рявкнул он.  — Мы заплатим больше! Черт возьми, это шоу номер один!
        Эдди снова позвонил Джилл, передал слова Тоби и добавил:

        — Он и в самом деле хочет, чтобы ты участвовала в шоу, Джилл. Может, согласишься?

        — Извини, сейчас работаю на «Юниверсал» и освободиться никак не могу.
        Она и не собиралась делать ничего подобного. В Голливуде не очень-то любят капризных актрис, а Тоби Темпл ничего не значил для Джилл, кроме возможности получить еще один эпизод.
        На следующее утро Великий Человек позвонил сам. Голос в телефонной трубке журчал вкрадчивым ручейком:

        — Джилл? Это ваш никому не известный коллега, Тоби Темпл.

        — Здравствуйте, мистер Темпл!

        — Эй, к чему так официально?  — Не дождавшись ответа, Тоби продолжил:  — Вы любите бейсбол? У меня билеты в ложу.

        — Спасибо, не люблю.

        — Аналогично,  — засмеялся Тоби.  — Я вас просто испытывал. Слушайте, а как насчет обеда вечером в субботу? Я переманил шеф-повара из парижского ресторана. Он…

        — Извините, мистер Темпл, у меня свидание,  — равнодушно отказалась Джилл.
        Тоби изо всех сил сжал трубку.

        — А когда вы свободны?

        — Я очень много работаю и редко куда-нибудь хожу. Но все равно спасибо за приглашение.
        Послышались короткие гудки.
        Эта сучка повесила трубку, ничтожная актрисенка, не поднявшаяся выше эпизодических ролей, дала ему отставку. Ему! Тоби Темплу! Любая женщина не задумываясь отдала бы год жизни, обрати Тоби на нее внимание, а какая-то глупая шлюшка отвергла его. Бешеная ярость охватила Тоби, и он срывал злость на окружающих. Все было не так: сценарий  — дерьмо, режиссер  — идиот, музыка  — ужасна, актеры  — хуже не бывает. Тоби вызвал в гримерную администратора Эдди Берригена.

        — Что ты знаешь о Джилл Касл?  — требовательно спросил он.

        — Ничего!  — немедленно выпалил Эдди.
        Он отнюдь не был дураком и, как все, занятые в шоу, знал, что происходит, но не хотел очутиться меж двух огней.

        — Мужчин у нее много?

        — Ничего подобного,  — твердо заверил Эдди.  — Будь это так, я бы знал.

        — Я хочу, чтобы ты ее как следует проверил,  — приказал Тоби.  — Узнай, есть ли у девчонки любовник, куда она ходит, что делает,  — словом, сам понимаешь.

        — Хорошо, сэр,  — с готовностью согласился Эдди.
        В три часа ночи его разбудил звонок.

        — Что ты узнал?
        Эдди сел в постели, пытаясь прийти в себя.

        — Что за черт,  — пробормотал он, но тут внезапно сообразил, кто звонит.  — Я все проверил,  — поспешно ответил Эдди.  — Она совершенно здорова.

        — На кой дьявол мне ее здоровье!  — рявкнул Тоби.  — Она с кем-нибудь спит?

        — Нет, сэр. Никого у нее нет. Я поговорил с приятелями. Они все любят Джилл и дают ей роли, потому что она добросовестная актриса.
        Он говорил все быстрее, стремясь убедить хозяина, что все в порядке. Если тот когда-нибудь узнает, что Джилл спала с Эдди, предпочтя его Тоби Темплу, Эдди никогда не получит работу в этом городе! Он действительно потолковал с друзьями, объяснил, что все они теперь в одинаковом положении. Никто не желал стать врагом Тоби Темпла, и все согласились молчать.

        — Ни с кем она не спит.
        Тоби смягчился:

        — Думаю, она просто сумасбродка, правда?

        — Да, наверное,  — с облегчением согласился Эдди.

        — Эй, я тебя, надеюсь, не разбудил?

        — Нет-нет, ничего, мистер Темпл.
        Но Эдди еще долго лежал без сна, размышляя, что с ним будет, если правда выплывет наружу. Ведь этот город принадлежал Тоби Темплу.
        Тоби и Клифтон Лоренс обедали в Хилкрест-кантри-клубе. Он был создан потому, что очень немногие клубы в Лос-Анджелесе допускали в свои ряды евреев. Это правило так строго соблюдалось, что десятилетнюю дочку одного из известных комиков выставили из одного клуба с бассейном, куда ее пригласила подружка-нееврейка. Услышав о том, что случилось, отец сказал:

        — Слушайте, моя дочка только наполовину еврейка. Почему бы вам не пустить ее в бассейн? Она не будет погружаться в воду с головой, только до талии!
        После ряда подобных инцидентов несколько влиятельных евреев, увлекающихся гольфом, теннисом и желавших к тому же подразнить антисемитов, собрались и основали собственный клуб, причем продавали акции исключительно евреям. Хилкрест был выстроен в прелестном парке, недалеко от центра Беверли-Хиллз, и вскоре стал широко известен великолепной кухней и широким набором развлечений. Неевреи были готовы на все, лишь бы попасть в Хилкрест, и правление в качестве жеста доброй воли сняло все ограничения на доступ в клуб.
        Тоби всегда сидел в «углу комедиантов», где собирались остряки Голливуда, чтобы обменяться шутками и позубоскалить друг над другом. Но сегодня на уме у Тоби было совсем другое. Он повел Лоренса за столик, стоявший в стороне.

        — Мне нужен твой совет, Клиф,  — начал он.
        Коротышка удивленно взглянул на комика. Давно уже Тоби ни о чем не советовался с ним.

        — Конечно, дорогой.

        — Дело в этой девушке,  — пробормотал Тоби, и Клифтон мгновенно все понял.
        Слух уже успел распространиться по городу  — весь Голливуд потешался над происходящим. Какой-то репортер даже опубликовал заметку, правда, без подписи. Прочитав ее, Тоби мрачно заметил:

        — Хотел бы я знать, кто этот ублюдок?!
        Великий любовник втрескался в девицу, которая его отшила. Существовал только один способ все уладить.

        — Джилл Касл, помнишь?  — продолжал Тоби.  — Та малышка, которая была занята в шоу.

        — А, да, очень привлекательная девушка. И в чем проблема?

        — Будь я проклят, если знаю,  — процедил Тоби.  — Похоже, она что-то имеет против меня. Каждый раз, когда пытаюсь назначить свидание, получаю отказ. Чувствую себя каким-то неотесанным провинциалом из Айовы.

        — Почему бы тебе не бросить эту затею?  — осторожно спросил Лоренс.

        — В том-то и дело, дружище, что не могу. Между нами говоря, никогда еще не хотел кого-то так, как эту телку! Ни о чем другом думать не могу!  — Он смущенно улыбнулся.  — Говорю же, приятель, я просто спятил. Тебе опыта в таких делах не занимать, Клиф. Что делать?!
        На мгновение Лоренс чуть не поддался безрассудному порыву рассказать Тоби всю правду. Но как объяснить, что девушка его мечты готова переспать с любым ассистентом режиссера, лишь бы получить крохотную роль?! Нельзя. Ни за что! Если, конечно, он хочет, чтобы Тоби и дальше оставался его клиентом.

        — У меня идея,  — предложил Клифтон.  — Она действительно честолюбива?

        — Да. Очень.

        — Прекрасно. Сделай так, чтобы она не смогла тебе отказать.

        — Ты о чем?

        — Пригласи ее на вечеринку к себе домой.

        — Я только что сказал, она…

        — Дай закончить. Разошли приглашения директорам студий, продюсерам, дирижерам  — словом, всем, кто может быть ей полезен. Если она действительно хочет добиться успеха, то все отдаст, лишь бы там оказаться.
        Тоби набрал номер девушки.

        — Привет, Джилл!

        — Кто это?
        Вся страна знает этот голос, а она спрашивает, кто это.

        — Тоби, Тоби Темпл.

        — Ах, вы…  — безразличным тоном отозвалась она.

        — Слушайте, Джилл, в среду я даю ужин в узком кругу и…
        Джилл явно хотела отказаться, но, не давая ей вставить слово, Тоби быстро продолжил:

        — Я пригласил Сэма Уинтерса и еще нескольких директоров студий, продюсеров и режиссеров. Думаю, неплохо бы вам с ними познакомиться. Ну как, согласны?
        После секундного колебания Джилл ответила:

        — В среду? У вас? Да, я свободна. Спасибо, Тоби.
        Ни он, ни она не предполагали, что это свидание назначено самой судьбой.
        На веранде играл оркестр, лакеи в ливреях разносили закуски и бокалы с шампанским.
        Когда Джилл наконец приехала, опоздав на сорок пять минут, Тоби, вне себя от волнения, поспешил к двери, чтобы встретить ее. На девушке было простое белое шелковое платье; черные волосы мягкими волнами спадали на плечи. Выглядела она сногсшибательно. Тоби не мог оторвать от гостьи глаз. Джилл сознавала, что хороша, как никогда. Она приложила немало усилий, чтобы сделать прическу и наложить макияж.

        — Я хочу тебя со всеми познакомить. Пойдем.
        Тоби взял ее за руку и повел через большой зал в гостиную. Джилл остановилась у входа, глядя на гостей. Почти все лица были ей знакомы. Девушка видела их на обложках журналов «Тайм», «Лайф», «Ньюсуик», «Пари Матч» или на экране. Это и был настоящий Голливуд  — те, кто делал фильмы. Джилл десятки раз представляла эту минуту, встречу с могущественными людьми, от которых зависело ее будущее: слава, известность, карьера.
        И теперь, когда фантазия стала реальностью, девушке было так трудно в это поверить!
        Тоби вручил ей бокал с шампанским, взял за руку и подвел к мужчине, окруженному группой собеседников.

        — Сэм, познакомься! Джилл Касл!
        Сэм обернулся.

        — Здравствуйте, Джилл Касл,  — вежливо приветствовал он.

        — Джилл, это Сэм Уинтерс  — вождь индейского племени «Пан-Пасифик».

        — Я знаю, кто такой мистер Уинтерс,  — кивнула Джилл.

        — Джилл  — актриса, Сэм, чертовски хорошая актриса! Ты просто обязан дать ей роль. Твоему заведению немного лоска не помешает.

        — Буду иметь в виду,  — любезно улыбнулся Уинтерс.
        Тоби крепко сжал ладонь Джилл.

        — Пойдем, киска, я хочу тебя со всеми познакомить.
        К концу вечера Джилл встретилась с тремя директорами студий, несколькими известными режиссерами, многими продюсерами, сценаристами и кинозвездами, а главное  — с репортерами и тележурналистами, от которых зависела реклама.
        За обедом она сидела по правую руку от Тоби. Девушка завороженно прислушивалась к разговорам, наслаждаясь ощущением того, что наконец-то попала в круг избранных.

        — …Беда с этими историческими гигантами в том, что, если они проваливаются, вся студия может провалиться к чертям!

        — Видели новую картину Билли Уайдлера? Потрясающе!

        — Да? А мне он больше нравился, когда работал с Брэкетом. У Брэкета хотя бы был стиль.

        — А у Билли  — талант.

        — Слушай, на прошлой неделе я послал Тику сценарий детектива, и он пришел в восторг. Сказал, что через день-два даст ответ.

        — Получил приглашение на сеанс нового Гуру, Криши Прамананада. Оказалось, я его много лет знаю. Еще его отец приглашал меня на праздник в честь обрезания младенца.

        — Попробуй составить смету на картину! К тому времени как сделаешь все расчеты, инфляция и проклятые продюсеры вздуют цену до трех-четырех миллионов!

«Господи,  — подумала Джилл,  — три-четыре миллиона!»
        Она вспоминала бесконечные унылые беседы в аптеке Шваба, где неудачники и «одержимые» скармливали друг другу крошки информации. А они были истинными победителями, эти люди, сидевшие за столом в доме Тоби Темпла, от них зависело все, что происходило в Голливуде. Это они перекрывали Джилл все пути, отказывались дать хотя бы шанс. Любой из присутствующих здесь мог бы помочь ей, но ни у кого не нашлось пяти минут для Джилл Касл.
        Она оглядела продюсера, взахлеб рассказывающего, каким оглушительным успехом пользовался его новый мюзикл. Когда-то он отказался прослушать Джилл.
        На дальнем конце стола известный комедийный режиссер оживленно беседовал с исполнителем главной роли в своем последнем фильме. Он тоже не пожелал увидеть Джилл.
        Сэм Уинтерс разговаривал с директором другой студии. Джилл когда-то послала телеграмму с просьбой посмотреть ее выступление в телешоу, но тот даже не потрудился ответить.
        Они заплатят за унижения и оскорбления, они и все в этом городе, те, кто так подло обошелся с ней… Сейчас Джилл ничего не значит для этих людей, но ее время придет. О да, обязательно придет.
        Ужин оказался превосходным, но Джилл была слишком поглощена собственными мыслями, чтобы заметить, какие блюда подавали. Наконец Тоби поднялся:

        — Эй, поторопитесь, а то начнут без нас!
        Подхватив Джилл под руку, он повел ее в большой кинозал со множеством кресел и диванов, вмещающий до шестидесяти человек. По одну сторону от входа стоял открытый шкаф, наполненный плитками шоколада, по другую  — автомат для поп-корна.
        Тоби уселся рядом с Джилл и почти не спускал с нее глаз, не обращая внимания на фильм. Когда картина кончилась и зажегся свет, официанты стали разносить кофе и пирожные. Через час гости начали расходиться  — многим нужно было вставать чуть свет и ехать на съемки.
        Тоби стоял в холле, прощаясь с Сэмом Уинтерсом, когда подошла Джилл, уже в пальто.

        — Куда это ты?  — удивился Тоби.  — Я сам отвезу тебя домой.

        — Зачем?  — мило улыбнулась девушка.  — У меня своя машина. Спасибо за прекрасный вечер, Тоби.
        И направилась к выходу.
        Тоби ошеломленно, не веря своим ушам, смотрел ей вслед. У него были такие восхитительные планы на сегодняшнюю ночь, он собирался повести Джилл наверх, в спальню, и даже… даже заранее выбрал, какие кассеты поставить! Любая женщина на этой вечеринке была бы счастлива оказаться на ее месте, и все они известные кинозвезды, а тут какая-то жалкая актрисенка… Джилл Касл просто непроходимо глупа, чтобы понять, кого отвергает! Но теперь все! Тоби сыт по горло! Больше он на эту удочку не попадется!
        Тоби позвонил Джилл в девять утра, но услышал только автоответчик:

        — Здравствуйте, я Джилл Касл. К сожалению, меня сейчас нет дома. Оставьте, пожалуйста, ваше имя и номер телефона. Я позвоню, когда вернусь. Говорите после того, как услышите сигнал. Благодарю вас.
        Раздался гудок. Тоби постоял, сжимая в руках трубку, потом, ничего не сказав, швырнул на рычаг. Будь он проклят, если собирается беседовать с автоматом! Но через секунду вновь набрал номер.

        — У тебя самый милый голосок в городе! Тебе нужно бы заворачивать его в пакетики и продавать. Я обычно не звоню девушкам, которые с утра убегают из дому, но в твоем случае решил сделать исключение. Где собираешься обедать?
        Послышались короткие гудки. Он говорил слишком долго, и чертова лента кончилась! Тоби замер, не зная, что делать, чувствуя себя полнейшим идиотом. Мысль о том, что придется перезвонить еще раз, привела Тоби в бешенство, но он все же в третий раз набрал номер.

        — Как я уже сказал, прежде чем меня отсекли, не согласишься ли поужинать со мной сегодня? Буду ждать твоего звонка.
        Оставив номер телефона, он повесил трубку.
        Потянулись часы ожидания, но Джилл так и не ответила. К семи часам Тоби был вне себя. Черт с ней! Не желает  — не надо! На этот раз он не будет таким дураком!
        Тоби взял записную книжку и принялся листать страницы. Но почему-то ему не хотелось ни с кем разговаривать.

        Глава 26

        Это была самая потрясающая роль в жизни Джилл. Девушка никак не могла понять, почему Тоби так хотел ее, ведь он мог заполучить любую женщину в Голливуде. Но мотивы его поведения роли не играли  — главное, что Тоби желал ею завладеть. Целыми днями Джилл думала только о вечере, проведенном в доме Тоби, и о том, как все эти люди  — важные, влиятельные  — заискивали перед ним. Они были готовы ради него на все. Значит, Джилл должна отыскать способ заставить Тоби сделать что-нибудь для нее. Она понимала: нужно действовать очень осторожно. Все знали  — стоит Тоби переспать с девушкой, он тут же теряет к ней всякий интерес. Он наслаждался, преследуя добычу, а заполучив желаемое, мгновенно успокаивался. Джилл все время ломала голову, как подчинить Тоби себе.
        Он звонил каждый день, но прошла неделя, прежде чем Джилл согласилась с ним поужинать. Тоби пришел в такой восторг, что даже актеры и съемочная бригада это заметили.

        — Если бы я верил в существование такого чуда,  — признался он Лоренсу,  — то сказал бы, что влюбился. Каждый раз, когда думаю о Джилл, чувствую, вот-вот молния на ширинке разойдется!  — И, ухмыльнувшись, добавил:  — А когда я прихожу в такое состояние, приятель, это все равно что вывесить плакат на Голливудском бульваре!
        В ночь первого свидания Тоби заехал за Джилл и объявил:

        — У нас столик в «Чейзен»!
        Он был уверен, что девушка, конечно, будет в восторге от ужина в этом модном ресторане.

        — Неужели?  — разочарованно пробормотала Джилл.
        Тоби изумленно заморгал:

        — Хочешь куда-нибудь еще?
        Правда, был вечер субботы, но Тоби не сомневался, что для него найдут столик в любом ресторане.

        — Только скажи, я к твоим услугам.
        Джилл поколебалась:

        — Вы будете смеяться.

        — Ни за что!

        — «Томми».
        Тоби лежал у бассейна: один из Маков делал ему массаж под наблюдением Клифтона Лоренса.

        — Просто не поверишь,  — удивлялся Тоби.  — Мы стояли двадцать минут в очереди, чтобы попасть в паршивую забегаловку, где подают одни гамбургеры! Знаешь, где это находится? На окраине Лос-Анджелеса. Туда никто, кроме работяг, не ходит. Она просто сдвинутая! Я готов выбросить сотню баксов на ужин с французским шампанским, а вся жратва обходится мне в два доллара сорок центов. Я хотел было пригласить ее в ночной клуб, так знаешь, куда мы вместо этого отправились? Гуляли по берегу в Санта-Монике. У меня песок в туфли набился! Ни один дурак не шляется ночью по пляжу  — того и гляди пристукнут.  — Он восхищенно потряс головой.  — Джилл Касл. Невероятно, а?

        — Вот именно,  — сухо согласился Клифтон.

        — Ни за что не соглашалась зайти ко мне выпить по стаканчику, ну я решил, что все произойдет у нее, так?

        — Так!

        — Осечка! Даже на порог не пустила. Поцеловала в щечку и отправилась домой. Ну скажи на милость, что это за жизнь для такого сокровища, как я?

        — Собираешься снова с ней встретиться?

        — Ты что, рехнулся?! Можешь быть уверен: собираюсь, конечно!
        Отныне Тоби и Джилл проводили вместе почти каждый вечер. Когда девушка говорила Тоби, что занята и должна завтра рано вставать, тот приходил в отчаяние и звонил ей по десять раз в день.
        Он приглашал Джилл в роскошные рестораны, самые популярные закрытые клубы в городе, а та, в свою очередь, водила его по скромным закусочным, кафе, упрашивала погулять по старому дощатому причалу в Санта-Монике  — словом, показывала такие закоулки Лос-Анджелеса, которые могут быть знакомы только начинающим актрисам, всегда испытывающим нехватку денег. Но Тоби было все равно, куда идти, лишь бы с Джилл. Она оказалась первым человеком, который смог прогнать неотвязно мучившее Тоби одиночество.
        Теперь он почти боялся: а вдруг стоит переспать с Джилл и волшебство исчезнет? Но все-таки Тоби хотел ее, как никакую другую женщину в мире. Как-то ночью, когда Джилл потянулась, чтобы поцеловать Тоби на прощание, тот сжал ее грудь.

        — Господи, Джилл, я с ума сойду, если не поимею тебя!
        Девушка отстранилась и холодно процедила:

        — Если вам только это и нужно, можете все купить в городе за двадцать долларов!
        Она вбежала в дом, захлопнула дверь перед самым носом Тоби и обессиленно прислонилась к стене, вся дрожа, боясь, что на этот раз зашла слишком далеко.
        Всю ночь девушка пролежала без сна, замирая от волнения. Но утром Тоби прислал ей бриллиантовый браслет, и Джилл поняла, что беспокоиться нечего. Она возвратила безделушку, сопроводив тщательно продуманной запиской:

«Все равно большое спасибо. На мгновение я почувствовала себя красавицей… благодаря вам!»

        — Браслет стоил мне три штуки,  — гордо объявил Клифтону Тоби,  — а она отсылает его обратно!  — Он ошеломленно потряс головой.  — Ну, что ты думаешь о таком чуде?
        Клифтона и в самом деле подмывало выложить все, что он думает, но он только пробормотал:

        — Действительно, она необычная девушка, дорогой.

        — Необычная!  — фыркнул Тоби.  — Да в этом городе любая за цент готова под тебя лечь! Джилл  — первая, кто не желает продаваться. А ты меня осуждаешь за то, что я с ума по ней схожу.

        — Нет, конечно,  — заверил Клифтон.
        Но в душе забеспокоился. Он все знал о Джилл и сейчас спрашивал себя, не стоило ли выложить Тоби всю правду раньше.

        — Я бы не возражал, если бы ты занялся делами Джилл,  — объявил Тоби.  — Бьюсь об заклад, из нее выйдет кинозвезда.

        — Нет, спасибо, Тоби,  — вежливо, но твердо отклонил лестное предложение Клифтон.  — У меня достаточно хлопот с одной суперзвездой.
        И расхохотался.
        Вечером Тоби все пересказал Джилл.
        После неудавшейся попытки затащить Джилл в постель Тоби всячески избегал этой темы, и в душе гордился отказом Джилл. Все другие девушки  — просто подстилки по сравнению с ней. Если Джилл что-то не нравилось в поступках Тоби, она говорила ему об этом в лицо.
        Как-то Тоби в пух и прах разнес назойливого поклонника, просившего автограф. Позже Джилл упрекнула его:

        — Когда ты издеваешься над людьми, это забавно, но сейчас ты обидел этого человека зря.
        Тоби догнал беднягу и извинился.
        Джилл сказала Тоби, что тот слишком много пьет, а это вредно. И Тоби почти перестал пить. Как-то она, словно между делом, покритиковала его манеру одеваться, и Тоби сменил портного. Он позволял девушке такое, чего не стерпел бы ни от кого в мире, кроме матери, конечно.
        Джилл отказывалась брать у Тоби деньги или дорогие подарки, но тот понимал, что девушка вовсе не богата, и еще больше гордился ее мужеством. Как-то, ожидая, пока Джилл переоденется к ужину, Тоби заметил на столе стопку неоплаченных счетов, не задумываясь сунул их в карман и на следующий день приказал Клифтону оплатить их. Он почему-то чувствовал, что одержал хоть маленькую, но победу, однако по-прежнему хотел сделать для Джилл что-то действительно важное.
        И неожиданно Тоби понял, чем можно завоевать сердце девушки.

        — Сэм! Я собираюсь оказать тебе большую услугу.

«Бойтесь звезд, приносящих дары»,  — угрюмо подумал Сэм.

        — Ты ведь ломаешь голову, как найти девушку на главную роль в картине Келлера, так?  — спросил Тоби.  — Ну что ж, считай, тебе повезло!

        — Я ее знаю?  — спросил Уинтерс.

        — Встречал у меня в доме. Джилл Касл.
        Сэм вспомнил девушку. Прекрасное лицо, хорошая фигурка, черные волосы. Правда, слишком стара для роли девушки-тинэйджера. Но если Тоби Темпл пожелал чего-то, Сэму оставалось только подчиниться.

        — Пусть придет сегодня,  — согласился он.
        Уинтерс лично проследил за тем, чтобы с Джилл обращались как можно бережнее. Для проб выделили лучшего оператора студии, и Келлер лично руководил съемкой.
        Назавтра Уинтерс просмотрел отснятый материал. Как он и думал, Джилл выглядела слишком взрослой для роли молодой девушки, но, в общем, играла не так уж плохо. Беда была в другом  — в ней не ощущалось того особого обаяния, волшебства, которое привлекает сердца зрителей и рождает новую звезду.
        Уинтерс позвонил Тоби:

        — Я видел сегодня кинопробу. Джилл фотогенична, у нее хорошая дикция, но это не главная героиня. Она может заработать неплохие деньги, играя второстепенные роли, но, боюсь, звезда из нее не получится.
        Вечером Тоби заехал за Джилл, чтобы отвезти ее на ужин в честь прославленного английского режиссера, только что прибывшего в Голливуд. Джилл с нетерпением ожидала этого дня. Она встретила Тоби на пороге и с первого взгляда поняла: что-то неладно.

        — Ты узнал что-то о кинопробах,  — вздохнула она.
        Тоби нерешительно кивнул:

        — Я говорил с Сэмом Уинтерсом.
        И пересказал разговор, пытаясь, насколько возможно, смягчить удар. Джилл стояла не двигаясь, не говоря ни слова. Она была так уверена! Роль, казалось, просто создана для нее! И тут, будто из ниоткуда, в памяти всплыли тот детский конкурс и золотая чаша в витрине универмага. Сердце маленькой девочки разрывалось от желания и горечи, и сейчас Джилл охватило такое же отчаяние.

        — Слушай, детка,  — бормотал Тоби,  — не расстраивайся. Уинтерс сам не знает, что говорит!
        Но это было жалким утешением… Джилл никогда, никогда не станет великой актрисой. Долгие годы страданий, боли  — и все зря! Неужели мать была права, и мстительный Бог наказывает Джилл неизвестно за что? В ушах зазвучали вопли проповедника:

«Видите эту маленькую девочку? Она будет гореть в аду за грехи свои, если не раскается и не раскроет душу Господу нашему!»
        Она приехала в этот город с надеждой, мечтая о новой жизни, а Голливуд растлил и унизил ее!
        Невыносимая скорбь охватила Джилл; она даже не сознавала, что плачет, пока не почувствовала, что Тоби, обняв, прижал ее к себе.

        — Шшш… Все будет хорошо,  — прошептал он, но его неожиданная нежность вызвала новый поток слез.
        Она замерла в его объятиях и говорила, говорила, рассказывая о смерти отца, о золотой чаше, о проповеднике и приступах боли, разрывающих виски; о ночах, полных ужаса и ожидания Божьей кары; о бесконечной, унылой череде дней и мест, на которые она устраивалась в ожидании великой минуты, когда станет актрисой; о новых и новых неудачах и провалах. Но какой-то инстинкт запретил Джилл упоминать о десятках мужчин, прошедших через ее постель. И хотя сама девушка начала хладнокровную игру с Тоби, сейчас притворяться не смогла. Именно в этот момент беззащитной открытости она по-настоящему тронула душу Тоби, коснулась глубоко запрятанных струн нежности и доброты. Этого до сих пор не удавалось никому.
        Он вынул платок, вытер ее слезы.

        — Детка, если думаешь, тебе плохо пришлось, послушай лучше меня. Мой старик был мясником и…
        Они проговорили до трех утра. Впервые Тоби увидел в ком-то страдающую человеческую душу и понял ее, да и как могло быть иначе  — ведь они неожиданно стали единым целым.
        Ни Тоби, ни Джилл так и не осознали, кто сделал первое движение. То, что началось как нежное дружеское утешение, превратилось в чувственное животное желание. Они осыпали друг друга жадными поцелуями, Тоби все крепче прижимал ее к себе, давая почувствовать, как возбужден. Джилл так нуждалась в Тоби и не противилась, когда он стал снимать с нее одежду, а, напротив, помогала ему.
        И вот его обнаженное тело прижалось к ней в темноте, и в обоих пылало безумие нетерпения. Они рухнули на пол. Тоби вошел в нее; Джилл застонала от почти разорвавшего внутренности огромного напряженного члена, Тоби попытался отстраниться, но она притянула его к себе, яростно, изо всех сил. Он врезался в нежную плоть, наполнил ее, ласкал, и Джилл чувствовала, как заживают раны, как исцеляется душа. Он был нежным, неистовым, любящим и жестоким, и напряжение все нарастало, становилось все более лихорадочным, все более буйным, пока наконец огромная приливная волна не накрыла обоих.
        Экстаз, непередаваемое наслаждение, бездушная нежная страсть… Джилл вскрикнула:

        — Люби меня, Тоби! Люби меня, люби…
        Разгоряченное мужское тело было на ней и в ней, стало частью ее собственного тела, и они были едины… едины навечно и навсегда.
        Всю ночь они любили друг друга, болтали и смеялись, словно были давними друзьями.
        Если Тоби раньше думал, что влюблен в Джилл, сейчас он просто с ума по ней сходил. Они лежали в постели, Тоби держал Джилл в объятиях, словно защищая от окружающего враждебного мира, и потрясенно думал, что наконец-то узнал настоящую любовь. Он взглянул на Джилл. Та выглядела растрепанной, раскрасневшейся и непередаваемо прекрасной. Никогда никого он еще не любил так, как ее.

        — Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж,  — прошептал он, словно только сейчас понял: ничего не может быть более правильным и естественным.
        Джилл прижалась к нему и ответила:

        — О да, Тоби, да.
        Она любила его и хотела быть его женой.
        Только потом, спустя много времени, Джилл вспомнила, почему все это началось. Она хотела воспользоваться могуществом Тоби. Отплатить всем этим людям, которые использовали ее, ранили, бесчестили.
        Джилл хотела отомстить.
        И теперь она получит все, к чему стремилась.

        Глава 27

        Клифтон Лоренс чуял беду и мысленно клял себя за то, что не спохватился вовремя.
        Он сидел у стойки бара в гостиной Тоби и, не веря себе, слушал своего клиента. Новость была ужасной.

        — Я сделал Джилл предложение, Клиф, и она согласилась. Поверишь, чувствую себя просто шестнадцатилетним.
        Клифтон изо всех сил пытался скрыть, как потрясен. Он знал: в такой ситуации нужно действовать с предельной осторожностью: нельзя позволить этой шлюхе окрутить Тоби Темпла. Как только извещение о помолвке будет опубликовано, каждый ходок в этом городе будет счастлив похвастаться, что первым залез на нее. Чудо, что Тоби до сих пор не узнал ничего, но ведь это не может долго оставаться тайной. Как только шило высунется из мешка, несдобровать никому. Тоби уничтожит каждого, кто попадет под руку, и Лоренс будет первым, на кого обрушится удар. Ну нет, эту свадьбу допустить нельзя! Лоренс чуть не поддался искушению ляпнуть, что Тоби на двадцать лет старше Джилл, но тут же спохватился и осторожно сказал:

        — По-моему, не стоит торопиться. Пока узнаешь человека по-настоящему, много времени пройдет. Ты можешь еще передумать.
        Но Тоби пропустил сказанное мимо ушей.

        — Ты будешь моим шафером!  — объявил он.  — Как думаешь, где лучше устроить свадьбу: здесь или в Лас-Вегасе?
        Клифтон понял, что зря тратит слова. Несчастье можно отвести только по-умному: необходимо поговорить с Джилл.
        В тот же день агент позвонил девушке и попросил прийти в его офис. Она явилась с опозданием на час, подставила щеку для поцелуя и заявила, что спешит, поскольку должна встретиться с Тоби.

        — Я вас не задержу,  — кивнул Лоренс, приглядываясь к ней.
        Это была совсем новая Джилл, почти не похожая на ту, с которой он познакомился несколько месяцев назад. В ней появились уверенность и самообладание, которых не было раньше. Ну что ж, справлялся он и не с такими.

        — Джилл, я не буду ходить вокруг да около,  — начал агент.  — Ты плохо влияешь на Тоби. Я хочу, чтобы ты уехала из Голливуда.  — И вынув из ящика большой конверт, протянул девушке.  — Здесь пять тысяч. Хватит, чтобы добраться до любого города, и еще останется.
        Несколько секунд Джилл молча с удивлением смотрела на него, потом откинулась на спинку дивана и начала хохотать.

        — Я не шучу,  — предупредил Лоренс.  — Думаешь, Тоби женится на тебе, если узнает, что ты переспала чуть ли не со всем Голливудом?
        Джилл, прищурившись, изучала Клифтона, желая сказать, что именно он и такие, как он, виноваты в том, что с ней случилось. Это он и другие влиятельные господа, которые не захотели дать ей шанс стать кем-то, заставляли за роли платить своим телом, гордостью, душой… Но Джилл знала: бесполезно. Ничто не может заставить их это понять. И сейчас этот тип пытается надуть ее. Он не осмелится ничего рассказать Тоби  — ведь тот скорее поверит ей, чем Лоренсу.
        Джилл встала и вышла из офиса. Через час Тоби позвонил Клифтону.

        — Не знаю, что ты сказал Джилл, приятель,  — взволнованно частил он,  — но я у тебя в долгу. Она заявила, что не хочет ждать. Мы вылетаем в Лас-Вегас, чтобы пожениться немедленно.
        Частный самолет «лир» находился в эту минуту в тридцати пяти милях от Лос-Анджелесского международного аэропорта.
        Дэвид Кеньон связался с диспетчерской службой и дал им свои координаты. Он был на седьмом небе. Наконец-то они с Джилл встретятся.
        Сисси почти оправилась от травм, полученных в автомобильной аварии, но лицо ее было сильно изрезано стеклом. Дэвид отослал ее в Бразилию к лучшему хирургу по пластическим операциям. Она пробыла там шесть недель, не переставая превозносить доктора.
        Двадцать четыре часа назад Сисси позвонила мужу и сказала, что требует развода. Она влюбилась и собиралась остаться в Бразилии.
        Дэвид не мог поверить такой удаче.

        — Это… Это потрясающе,  — пролепетал он.  — Надеюсь, ты и доктор будете счастливы.

        — О, это не доктор,  — ответила Сисси,  — а владелец небольшой плантации. Очень похож на тебя, Дэвид. Разница только в одном: он меня любит.
        Потрескивание рации вывело Дэвида из состояния задумчивости.
        Диспетчер дал разрешение приземлиться и указал номер посадочной полосы.
        Дэвид начал снижаться; сердце гулко забилось. Он найдет Джилл, скажет, что все еще любит ее, и попросит стать его женой.
        Дэвид уже проходил через терминал, когда, случайно бросив взгляд на газетный киоск, увидел огромный заголовок:

        ТОБИ ТЕМПЛ ЖЕНИТСЯ НА АКТРИСЕ.

        Дэвид прочел заметку дважды, повернулся и направился в бар аэропорта. Три дня он беспробудно пил, а потом улетел домой, в Техас.

        Глава 28

        О таком свадебном путешествии можно только прочитать в романах. Тоби и Джилл вылетели в собственном самолете на мексиканский курорт  — сказочное уединенное местечко, затерянное между буйным лесом и песчаным океанским пляжем. Новобрачные жили в отдельной вилле, окруженной кактусами, гибискусами, цветущей бугенвиллеей, где ночь напролет пели экзотические птицы. Десять дней они провели в непрерывных развлечениях: катались на яхте, посещали ночные клубы, ели великолепные блюда, приготовленные лучшими поварами, купались в бассейнах с проточной водой.
        Джилл облазила все дорогие магазинчики женской одежды.
        Из Мексики они отправились в Биарриц, где остановились в «Отель дю Пале», великолепном дворце, построенном Наполеоном III для императрицы Евгении, играли в казино, ходили на корриду, ловили рыбу, а по ночам любили друг друга.
        И наконец новобрачные очутились в Швейцарии, в Гштаде, на высоте три с половиной тысячи метров над уровнем моря. Они облетали на вертолете горные вершины, спускались на лыжах с ослепительно белых склонов, катались на собачьих упряжках, ходили на вечеринки, танцевали.
        Тоби никогда не был так счастлив. Он нашел женщину, принесшую в его жизнь счастье и радость. Он больше не одинок!
        Тоби хотел, чтобы медовый месяц продолжался вечно, но Джилл не терпелось вернуться. Все эти великолепные места, сказочные красоты, новые люди не интересовали ее. Она чувствовала себя только что коронованной королевой, живущей вдали от собственного государства. Джилл Касл сгорала от желания оказаться в Голливуде.
        Миссис Тоби Темпл было с кем свести счеты!

        Книга третья
        Глава 29

        Крах и падение обладают собственным специфическим запахом. Это зловоние липнет к неудачнику, словно облако миазмов, и как собаки нюхом чуют страх в человеке, так и люди ощущают неизбежность гибели ближнего своего.
        Особенно в Голливуде.
        Каждый и всякий в шоу-бизнесе знал, что Клифтону Лоренсу пришел конец, прежде чем сам агент понял это. Любой чувствовал разложение в атмосфере, окружающей банкрота.
        Прошла уже неделя после возвращения Джилл и Тоби из свадебного путешествия, а Клифтон ничего о них не слышал. Он послал дорогой подарок, звонил три раза, но новобрачные даже не позаботились ответить. Джилл каким-то образом ухитрилась настроить Тоби против него. Клифтон понял, что придется любой ценой заключить перемирие. Слишком многое они пережили вдвоем с Тоби, чтобы он мог позволить кому-либо встать между ними сейчас.
        Клифтон приехал рано утром, зная, что Тоби сейчас на студии. Дверь открыла Джилл. Она выглядела неотразимо прекрасной, и Клифтон не упустил случая сказать об этом. Джилл дружелюбно поздоровалась, отвела его в сад, налила кофе, рассказала о свадебном путешествии и о местах, где они побывали.

        — Надеюсь, ты простишь Тоби за то, что он так и не успел позвонить. Даже не представляешь, сколько дел накопилось, ведь нас целый месяц не было,  — робко улыбнулась Джилл, и Клифтон понял, как ошибся в ней, считая своим врагом.

        — Слушай, давай все начнем сначала и будем друзьями,  — предложил он.

        — Спасибо, Клиф. Я тоже хочу этого.
        Лоренс почувствовал невыразимое облегчение.

        — Я собираюсь дать званый ужин в вашу честь. Сниму отдельный кабинет в «Бистро» через субботу. Вечерняя одежда, сто человек приглашенных, только самые близкие. Ну как?

        — Чудесно. Тоби будет очень рад.
        Джилл выждала до назначенного дня, и, когда до ужина оставалось три часа, позвонила Лоренсу:

        — Клиф, мне так жаль! Боюсь, я не в состоянии быть сегодня на ужине. Плохо себя чувствую. Тоби считает, что я должна остаться дома и отдохнуть.
        Клифтону с трудом удалось скрыть свои чувства:

        — Конечно, Джилл, я понимаю и очень сожалею, но Тоби, конечно, сможет приехать?
        Послышался вздох.

        — Видимо, нет, дорогуша. Он нигде не бывает без меня. Но надеюсь, вы хорошо повеселитесь.
        И повесила трубку.
        Отменять ужин было поздно. Он уже получил счет на три тысячи долларов. Но на самом деле заплатил Лоренс гораздо больше. Почетный гость, единственный клиент, старый друг не позаботился приехать, а приглашенные директора студий, режиссеры, кинозвезды  — все, кто правил Голливудом, прекрасно это понимали. Клифтон пытался спасти положение, объяснить, что Тоби неважно себя чувствует. Хуже он ничего не мог придумать. Назавтра в «Херальд экземинер» появился снимок миссис и мистера Тоби Темпл, накануне почтивших своим посещением стадион «Доджерс».
        Наконец Клифтон понял, что вся его жизнь зависит от исхода этой борьбы. Если Тоби бросит его  — настанет конец. Никто в Голливуде не пожелает иметь дело с агентом-неудачником, ни одно агентство даже не примет Лоренса на службу, ведь клиентов у него не осталось. Начинать все сначала? Поздно. Время, возраст… Нужно, необходимо найти способ умилостивить Джилл. Он позвонил и спросил ее, нельзя ли приехать поговорить.

        — Конечно,  — сказала Джилл.  — Я еще вчера говорила Тоби, что мы в последнее время мало видимся.

        — Буду через четверть часа,  — пообещал Клифтон и, подойдя к бару, налил двойную порцию виски. Он понимал, что пьет гораздо больше обычного, а это плохо сказывается на работе. Но, черт возьми, кого он обманывает? Какая работа? Каждый день он получал выгодные предложения для Тоби, но даже не мог уговорить великого человека встретиться с ним и обсудить их. Раньше они часами говорили обо всем… Клифтон вспомнил прежнее прекрасное время: путешествия, вечеринки, девочек… Они были близки, словно родные братья. Тоби нуждался в нем, полагался на него. А теперь…
        Клифтон налил еще виски и с удовольствием отметил, что руки дрожат уже не так сильно.
        Клифтон застал Джилл на террасе. Она пила кофе, и, увидев Лоренса, дружески улыбнулась ему.

«Ты продавец,  — сказал себе агент,  — неужели не можешь ее уговорить?»

        — Рада видеть тебя, Клиф. Садись.

        — Спасибо, Джилл.
        Клиф уселся напротив, за большим столом на металлических ножках, и оглядел Джилл. На ней было белое летнее платье, великолепно оттеняющее золотистый загар и темные волосы. Джилл выглядела моложе и… как ни странно, казалась невинной и беззащитной.
        Широко раскрытые доброжелательные глаза не мигая смотрели на Лоренса.

        — Может, позавтракаешь, Клиф?

        — Нет, спасибо, я уже поел.

        — Тоби нет дома.

        — Знаю. Я хотел поговорить с тобой.

        — Что-то случилось? Нужна моя помощь?

        — Пожалуйста, прости меня,  — униженно пробормотал Лоренс.
        Он никогда никого ни о чем не умолял, но теперь был вынужден пресмыкаться перед этой женщиной.

        — Я… Мы… поссорились тогда. Наверное, я во всем виноват. Тоби так долго был моим клиентом и другом, что я хотел его защитить. Ты ведь понимаешь?
        Джилл кивнула, не сводя с Лоренса взгляда:

        — Конечно, Клиф.
        Агент тяжело вздохнул:

        — Не знаю, рассказывал ли тебе Тоби, но именно я создал ему имя. Я знал  — когда-нибудь он станет знаменит. Тогда у меня было много влиятельных клиентов, но я отказался от всех, чтобы быть с Тоби и помочь ему сделать карьеру.

        — Тоби говорил, как много ты сделал для него,  — кивнула Джилл.

        — Правда?  — вырвалось у Клифтона.
        Он тут же мысленно проклял себя за слишком поспешное проявление чувств.

        — Он рассказал, как позвонил от имени Сэма Голдвина, а ты все равно пришел, хотя разгадал обман. Это было так мило с твоей стороны,  — улыбнулась Джилл.
        Клифтон наклонился вперед.

        — Поверь, я по-прежнему хочу оставаться другом Тоби. Мне нужно, чтобы ты была на моей стороне. Прошу, не держи зла. Забудь все, что случилось. И прости за то, что я так себя вел. Я думал, что защищаю Тоби, но ошибался. Ты  — именно та женщина, которая нужна Тоби.

        — Я стараюсь. Очень стараюсь быть ему хорошей женой.

        — Если Тоби откажется от меня… мне конец. Дело не только в бизнесе. Он и я были… Он мне как сын. Я его люблю.  — И, презирая себя, умоляюще попросил:  — Пожалуйста, Джилл! Ради Господа Бога…
        Он, захлебнувшись, замолчал.
        Джилл долго молча смотрела на него глубокими карими глазами, потом протянула руку.

        — Я не держу зла. Все прошло. Приходи завтра к ужину. Хорошо?
        Клифтон набрал в грудь воздуха, счастливо улыбнулся:

        — Спасибо…  — Глаза его внезапно повлажнели.  — Я… я этого не забуду. Никогда. Поверь…
        На следующее утро, приехав в офис, Клифтон нашел на столе заказное письмо, уведомляющее о том, что в его услугах больше не нуждаются и он лишается права действовать от имени Тоби Темпла в качестве агента последнего.

        Глава 30

        Джилл Касл-Темпл произвела в Голливуде самую большую сенсацию со времен изобретения кинескопа. В обществе, где все послушно играли в одну игру, восхищаясь нарядом голого короля, Джилл беспощадно жалила языком всех, имевших несчастье не угодить ей. В Голливуде, где лестью был насыщен самый воздух, она не боялась публично высказывать собственное мнение. За ее спиной стоял могущественный человек, ему принадлежал этот суетный город, и Джилл, не задумываясь, использовала его влияние, словно дубинку, нападая на весьма авторитетных людей, от которых зависели актерские судьбы. Такого им испытывать еще не приходилось. Никто не осмеливался возразить Джилл, потому что все боялись обидеть Тоби. Он приносил такие огромные прибыли, что задевать его было опасно.
        Тоби по-прежнему был на вершине славы. Его телевизионное шоу имело самый высокий рейтинг, фильмы пользовались огромным успехом, а когда Тоби выступал в Лас-Вегасе, доходы казино удваивались. Тоби был нарасхват: его приглашали сниматься в кино, появляться на бенефисах, благотворительных концертах, шоу, записывать альбомы, его просили, просили, просили…
        Самые влиятельные люди города из кожи вон лезли, чтобы угодить великому человеку, и быстро поняли: для того, чтобы уговорить Тоби, нужно сначала умилостивить Джилл.
        Она лично решала, куда Тоби идти, а куда нет, взяв в свои руки все, что связано с мужем, поэтому в его жизни находилось место только тем, кого одобряла жена. Джилл выстроила вокруг Тоби непробиваемый барьер, через который могли проникнуть только самые богатые, знаменитые и могущественные. Маленькая польская девчонка из Одессы, штат Техас, развлекала и посещала губернаторов, известных всему миру актеров и президента Соединенных Штатов. Этот город когда-то издевался над ней. Но те времена прошли. И не вернутся, пока у нее есть Тоби Темпл. Горе тем, кто попал в черный список Джилл!
        Они лежали в постели, и Джилл самозабвенно отдавалась Тоби, а потом, когда они, насытившись, сжимали друг друга в объятиях, приникала к нему и шептала:

        — Дорогой, я тебе рассказывала, когда искала агента и попала к этой женщине… как ее… ах, да! Роуз Даннинг. Она пообещала мне роль, села рядом и попросила почитать сценарий.
        Тоби пристально уставился на жену мгновенно сузившимися глазами.

        — Что случилось?

        — Конечно, я была наивной простушкой,  — улыбнулась Джилл,  — но когда начала читать текст, она положила руку мне на бедро. Я так перепугалась! Бежала, будто за мной гонятся!
        Десять дней спустя лицензия агентства Роуз Даннинг была навсегда ликвидирована Городской лицензионной комиссией.
        Уик-энд Тоби и Джилл провели в собственном доме на Палм-Спрингс. Тоби лежал на массажном столе, подстелив толстую махровую простыню, а Джилл массировала его, разминая мышцы. Тоби перевернулся на спину; ватные тампоны на веках защищали глаза от яркого солнца. Джилл начала растирать ему ноги жидким кремом.

        — Ты открыла мне глаза насчет Клифа,  — начал Тоби.  — Он и вправду был паразитом, доил меня, выкачивал деньги. Я слышал, он бегает по городу, пытается найти партнера, только никто с ним дел иметь не желает! Он теперь хуже прокаженного!
        Джилл на секунду остановилась:

        — А мне жаль Клифа.

        — В этом твоя беда, милая! Думаешь не головой, а сердцем. Пора стать хоть немного рациональнее!
        Джилл нежно улыбнулась:

        — Ничего не могу поделать, уж такая я есть!
        Она принялась легкими чувственными движениями гладить ноги Тоби, постепенно поднимаясь все выше. В Тоби поднялось неудержимое желание.

        — О Господи!  — простонал он.
        Руки Джилл продвигались все дальше к низу живота, Тоби кусал губы, чтобы удержаться от крика. Ладони Джилл скользнули между ног, под ягодицы; намазанный кремом палец проник внутрь. Огромный пенис набух и отвердел.

        — Скорее, крошка,  — прошептал Тоби,  — опускайся на меня.
        Позже они отправились кататься на «Джилл»  — большой моторной яхте, которую Тоби купил для жены. Вечером нужно было возвращаться в Голливуд  — на следующий день была назначена запись первого в этом сезоне телешоу.

        — Лучше я еще никогда не отдыхал!  — признался Тоби.  — Ужасно не хочется снова работать!

        — Ну что ты, это замечательное шоу,  — возразила Джилл.  — Мне так понравилось в нем участвовать! И все были очень милы.  — Помолчав, она нерешительно добавила:  — Почти все.

        — Что ты имеешь в виду?  — вскинулся Тоби.  — Кто тебя обидел?

        — Никто, дорогой. Зря об этом упомянула.
        Но в конце концов Джилл позволила мужу вытянуть из нее всю правду, и на следующий день администратор Эдди Берриген был уволен.
        В последующие месяцы Джилл как бы невзначай бросала подобные намеки, и вскоре все администраторы, значившиеся в ее списке, исчезали как по волшебству. Все, кто хоть раз унизил ее, теперь расплачивались в полной мере.
        Подобно трутням, оплодотворившим королеву пчел, они получили удовольствие, и теперь должны быть уничтожены.
        Наконец настала очередь Сэма Уинтерса, человека, который сказал Тоби, что у Джилл нет таланта. Она не пыталась выступить в открытую против него, наоборот, всячески расхваливала Уинтерса. Но директоров остальных студий хвалила чуточку больше: у других сценарии лучше… режиссеры по-настоящему понимают Тоби… Сэм Уинтерс никогда не ценил таланта великого артиста.
        И вскоре муж пришел к такому же мнению. Клифтон Лоренс исчез, и Тоби больше не с кем было поговорить, некому довериться… кроме Джилл. Поэтому Тоби перешел сниматься на другую студию. Лично он был твердо убежден, что принял решение самостоятельно, но Джилл сделала все возможное, чтобы Сэм Уинтерс узнал правду.
        Возмездие!
        Некоторые из окружения Тоби считали, что власть Джилл долго не продлится, что она  — всего-навсего преходящее увлечение, самозванка, назойливая стерва, поэтому всего лишь терпели ее или обращались с плохо скрытым пренебрежением. В этом и была их главная ошибка. Джилл устранила всех  — одного за другим. Она не хотела видеть рядом с Тоби людей, которые могли бы настроить мужа против нее или каким-то образом повлиять на него. Именно она, действуя исподтишка, заставила Тоби сменить адвоката, рекламную фирму и отныне нанимала людей по собственному выбору. Она отделалась от Маков и всех прихлебателей, взяла новых слуг. Теперь это был ее дом, она стала в нем полноправной хозяйкой.
        Вечеринок у Темплов ожидали едва ли не все деятели шоу-бизнеса в городе. Там собирались самые интересные и влиятельные люди Америки: актеры, главы крупнейших корпораций, представители прессы, всегда готовые дать в газетах восторженный отчет о присутствующих, так что вся страна знала, кто был в гостях у Темплов и как прекрасно можно провести время в этом доме.
        Когда Темплы не выступали в роли хозяев, они сами становились гостями. Каждый день почта приносила десятки приглашений на премьеры, благотворительные обеды, политические собрания, презентации.
        Тоби был бы рад остаться дома, наедине с Джилл, но жена любила развлечения. Однажды вечером, когда пришлось посетить сразу три вечеринки, она так загоняла Тоби, что тот стал шутливо жаловаться на легкомыслие жены.

        — Я делаю это только для тебя, дорогой,  — утешала Джилл.
        Тоби снимался в «Метро-Голдвин-Мейер» и был занят с утра до вечера. Как-то, придя домой поздно, он обнаружил аккуратно разложенный смокинг и сорочку.

        — Только не говори, беби, что мы опять идем куда-то. За весь год, черт возьми, ни разу вечер дома не провели!

        — Сегодня годовщина свадьбы Дэвисов. Они ужасно обидятся, если нас не будет!
        Тоби устало уселся на постель.

        — Мне так хотелось спокойно полежать в теплой ванне и выспаться!
        Но ему пришлось отправляться на вечеринку. И поскольку Тоби всегда должен был находиться в центре внимания, привлекать интерес окружающих, из него фонтаном била энергия до тех пор, пока все присутствующие не начинали смеяться и аплодировать и рассказывать остальным, с каким блестящим остроумным человеком провели вечер. А позже Тоби не мог уснуть и, опустошенный, измученный, мысленно воскрешал победы и триумф минувшего дня, фразу за фразой, и взрывы хохота зрителей. Все-таки он счастливый человек! И все благодаря Джилл. Как бы его мать обожала ее!
        В марте они получили приглашение на кинофестиваль в Каннах.

        — Ни за что!  — заявил Тоби, когда Джилл показала ему приглашение.  — Я устал, дорогая. Работы выше головы. Ванная, телевизор и теплая постель  — вот мои Канны.
        Но Джери Гутмен, его рекламный агент, объяснил Джилл, что у последней картины Тоби есть все шансы завоевать приз за лучшую картину и присутствие великого человека очень поможет делу.
        Последнее время Тоби частенько жаловался на усталость и бессонницу. На ночь он принимал снотворное, а утром вставал с тяжелой головой.
        Джилл пыталась расшевелить мужа, давая ему бензедрин, чтобы тот смог собраться с силами и работать, как раньше. Но чередование снотворного и стимуляторов, по всей видимости, окончательно подорвало его здоровье.

        — Я уже приняла приглашение,  — сообщила мужу Джилл,  — но, конечно, всегда могу отказаться. Ничего страшного, дорогой.

        — Давай отправимся на Палм-Спрингс на месяц, будем бездельничать и нежиться на соли.

        — Что?  — недоуменно переспросила Джилл.
        Тоби внезапно замер.

        — Я хотел сказать  — на солнце. Не понимаю, почему у меня вырвалось слово «соль».

        — Потому что ты вечно шутишь,  — рассмеялась Джилл, нежно сжав его руку.  — Ну все равно, это чудесная мысль! Я так люблю, когда мы остаемся вдвоем!

        — Не знаю, что это со мной,  — вздохнул Тоби.  — Никаких сил не осталось! Старею, наверное.

        — Никогда ты не постареешь! Посмотри, что в постели вытворяешь!

        — Да ну?  — ухмыльнулся Тоби.  — Видимо, мой «петушок» долго еще будет кукарекать после того, как меня в могилу опустят!  — Он потер затылок и добавил:  — Пожалуй, вздремну немного. По правде говоря, что-то я себя неважно чувствую. Мы сегодня никуда не идем?

        — Не беспокойся, ничего важного. Я отошлю слуг и сама приготовлю тебе ужин. Останемся дома.

        — Вот это здорово!
        Тоби смотрел вслед жене и думал, что счастливее его на свете человека нет.
        Уже позже, ночью, Джилл, верная своему обещанию, массировала лежащего на постели мужа, разминая его усталые мышцы, снимая напряжение.

        — Хорошо,  — пробормотал он,  — просто великолепно! Не могу понять, как я жил без тебя все эти годы?

        — Странно, правда?  — Джилл прижалась к мужу.  — Тоби, расскажи мне о Каннском фестивале. Какой он? Я никогда там не была.

        — Просто толпа мошенников со всех концов света старается сбыть друг другу свои вшивые фильмы. Самое большое в мире надувательство!

        — Судя по твоим словам, ужасно захватывающее зрелище,  — сказала Джилл.

        — Разве? Ну в общем, так оно и есть. Там действительно полно интересных людей.  — И, задумчиво посмотрев на жену, Тоби спросил:  — Тебе действительно так хочется поехать на этот дурацкий фестиваль?
        Джилл поспешно затрясла головой:

        — Нет. Мы ведь собираемся в Палм-Спрингс.

        — Черт возьми, туда мы можем отправиться в любое время!

        — Но, Тоби, это и в самом деле не имеет значения!

        — Знаешь, почему я без ума от тебя?  — улыбнулся Тоби.  — Любая другая начала бы приставать ко мне с этим фестивалем! Ты же умираешь от желания поехать, но ничего не говоришь и согласна провести со мной месяц в Палм-Спрингсе. Ты уже отказалась от приглашения?

        — Нет пока, но…

        — Не стоит. Мы едем в Индию.  — Глаза Тоби недоуменно расширились.  — Индия? Я имел в виду Канны.
        Когда их самолет приземлился в аэропорту Орли, Тоби вручили телеграмму. Его отец умер в доме престарелых. На похороны Тоби не успевал. Он тут же распорядился пристроить новое крыло к лечебнице, названной именем родителей.
        В Канне действительно собрался весь цвет мира кино. Этот город стал Голливудом, Лондоном, Парижем, Римом, слившимися в одно целое в великолепной многоязычной какофонии звуков и неистовства ярких красок, калейдоскопически ослепительных картин. В этот городок на Французской Ривьере слетелись кинематографисты со всех уголков земли, привезя коробки с законсервированными мечтами, ролики с пленкой, отснятые в Англии, Франции, Японии, Венгрии, Польше, сокровища, способные всего за одну ночь вознести их к славе и богатству. Улицы кишели профессионалами и любителями, ветеранами и новичками, счастливчиками и неудачниками. И все ожидали чуда, все боролись за престижные призы  — ведь получение награды на Каннском фестивале означало деньги в банке, выгодную продажу картины, всемирную славу.
        Отели в Каннах были забиты до отказа, и тех, кому не досталось номеров, селили в Антибе, Болье, Сен-Тропезе и Ментоне. Жители маленьких деревушек с благоговением взирали на знаменитостей, толпившихся на улицах, ресторанах и барах.
        Конечно, Тоби не составило большого труда зарезервировать люкс в отеле «Карлтон». Его и Джилл повсюду встречали восторженными поклонами, непрерывно щелкали аппараты фоторепортеров, снимки царственной четы появились во всех газетах мира. Золотая пара, король и королева Голливуда. Репортеры брали у Джилл интервью, спрашивали ее мнение по любому вопросу, от качества французских вин до политической жизни Африки. Да, девочка из Одессы, Жозефина Цински, прошла длинный путь!
        Фильм Тоби не получил приза, но за два дня до окончания фестиваля жюри объявило о награждении Тоби специальным призом за огромный вклад в эстрадное искусство. Награду вручали на торжественном приеме. Большой банкетный зал отеля «Карлтон» был полон гостей. Джилл вместе с мужем сидела на возвышении. Заметив, что Тоби ничего не ест, она прошептала:

        — Что с тобой, милый?
        Тоби покачал головой:

        — Наверное, перегрелся на солнце. Все плывет перед глазами.

        — Завтра прослежу, чтобы ты отдохнул.
        Джилл договорилась на следующее утро об интервью Тоби репортерам «Пари Матч» и лондонской «Таймс», обеде с группой тележурналистов и о коктейле с известными продюсерами и режиссерами. Она тут же решила, что отменит наименее важные мероприятия.
        В конце обеда поднялся мэр Канн и представил Тоби.

        — Мадам, месье, господа приглашенные! На мою долю выпала огромная честь представить человека, известного всему миру, великого артиста, потрясающего сердца людей. С огромной радостью хочу объявить о присуждении специального приза в знак признания его искусства и нашей благодарности.  — Подняв золотую медаль на ленте, он поклонился Тоби:  — Месье Тоби Темпл!
        Раздался взрыв аплодисментов, все присутствующие в едином порыве поднялись с мест, но Тоби продолжал сидеть не двигаясь.

        — Встань,  — прошипела Джилл.
        Тоби медленно, пошатываясь, встал. Лицо его смертельно побледнело. Он минуту постоял, улыбнулся и направился к микрофону, но на полпути, споткнувшись, без сознания рухнул на пол.
        Тоби Темпла срочно отправили транспортным самолетом в Париж, в американский госпиталь, где поместили в отделение реанимации. Лучшие врачи Франции боролись за его жизнь, а Джилл тридцать шесть часов ожидала их приговора, отказываясь есть, пить и отвечать на бесчисленные телефонные звонки любопытных, поклонников и сочувствующих.
        Она сидела одна, уставившись в стену, ничего не видя и не слыша. Единственная мысль билась в мозгу: Тоби должен, должен выздороветь. Муж был ее солнцем, а если солнце заходит, тень умирает. Нельзя допустить, чтобы это случилось.
        В пять утра доктор Дюкло, главный врач, вошел в комнату, которую заняла Джилл, чтобы постоянно быть рядом с Тоби.

        — Миссис Темпл, боюсь, нет смысла пытаться смягчить удар. У вашего мужа двусторонний инсульт. По всей вероятности, он никогда больше не сможет говорить и двигаться.

        Глава 31

        Когда Джилл наконец пропустили к мужу, она была потрясена происшедшими в нем переменами. Всего за две ночи он превратился в дряхлого, изможденного старика, словно все жизненные силы разом покинули его. Он почти не мог владеть ни руками, ни ногами, а вместо слов с губ срывалось нечленораздельное мычание.
        Только через полтора месяца врачи разрешили транспортировать больного в Америку. Когда Тоби и Джилл вернулись в Калифорнию, в аэропорту их встречали толпы репортеров и сочувствующих. Болезнь прославленного актера стала невероятной сенсацией. Друзья и поклонники непрерывно звонили, справляясь о здоровье Тоби. Телевизионщики пытались пробраться в дом, чтобы сделать снимки. Президент и сенатор прислали телеграммы с выражением соболезнования, почти ежедневно приносили сотни писем и открыток от поклонников, любивших Тоби и молившихся за него. Но поток приглашений оборвался. Никто не звонил, чтобы узнать, как поживает Джилл, не хочет ли она пойти на обед в узком кругу, прогуляться, посмотреть фильм. Ни один человек в Голливуде не желал иметь с ней ничего общего.
        Джилл вызвала личного врача Тоби, доктора Эли Каплана, а тот пригласил двух лучших нейрохирургов, но они только подтвердили диагноз парижских коллег.

        — Важно знать,  — объяснил Джилл доктор Каплан,  — что разум Тоби ни в коем случае не затронут болезнью. Он слышит и понимает все, что ему говорят, но речевые и двигательные функции поражены. Реагировать он не в состоянии.

        — И… так будет всегда?
        Доктор Каплан поколебался:

        — Абсолютной уверенности нет, конечно, но, по нашему мнению, нервная система Тоби настолько поражена, что терапевтическое лечение вряд ли даст положительный эффект.

        — Значит, точно ничего не известно.

        — Нет…
        Но Джилл знала лучше.
        Она наняла для Тоби трех сиделок и физиотерапевта, приходившего каждое утро. Он относил Тоби к бассейну и, держа на руках, осторожно растирал мышцы и сухожилия, а больной безуспешно пытался двигать руками и ногами в теплой воде. Но прогресса не было. Через месяц в доме появилась логопед. Она работала с Тоби каждый день по часу, пытаясь заставить его говорить, составлять слова из звуков.
        Прошло два месяца, но Джилл не замечала никаких перемен. Она вызвала доктора Каплана.

        — Вы должны помочь ему,  — потребовала она.  — Придумайте что-нибудь. Вы не можете оставить Тоби в таком состоянии.
        Каплан беспомощно покачал головой:

        — Простите, Джилл. Я пытался объяснить вам…
        После ухода доктора Джилл долго сидела в библиотеке одна, чувствуя приближение очередного ужасного приступа головной боли. Но теперь было не время думать о себе. Она отправилась наверх.
        Тоби лежал в постели, уставясь в пустоту, но когда вошла Джилл, голубые глаза зажглись радостью. Пристальный ясный взгляд следовал за Джилл, пока та не приблизилась к кровати и не наклонилась над мужем. Губы задвигались, но с языка срывалось лишь невнятное мычание. Джилл вспомнила слова доктора Каплана: «Важно знать, что разум Тоби… не затронут болезнью».
        Джилл присела на край кровати.

        — Тоби, я хочу, чтобы ты меня выслушал. Ты должен встать с этой постели. Ты будешь ходить и разговаривать.
        По щекам Тоби потекли слезы.

        — Ты сделаешь это,  — прошептала Джилл.  — Сделаешь для меня.
        На следующее утро она уволила сиделок, физиотерапевта и логопеда. Услышав новости, Эли Каплан поспешил к Джилл.

        — Относительно физиотерапевта вы абсолютно правы, но сиделки! За Тоби необходимо ухаживать двадцать четыре часа…

        — Я буду с ним.
        Доктор покачал головой:

        — Вы и понятия не имеете, что на себя берете. Один человек не в силах…

        — Если понадобитесь, позвоню.
        Доктор был вынужден откланяться.
        Потянулись ужасные дни. Джилл пыталась добиться того, что, по заверению докторов, сделать было невозможно. Впервые подняв Тоби, чтобы усадить в инвалидное кресло, Джилл испугалась: муж почти ничего не весил. Она опустила его вниз на специально установленном лифте и начала работать над ним в бассейне, подражая движениям физиотерапевта. Но если тот обращался с Тоби осторожно, мягко, Джилл была неумолимой и жестокой. Когда Тоби пытался заговорить, хоть как-то показать, что устал и не в силах больше терпеть, Джилл уговаривала:

        — Этого мало, Тоби. Еще разок, ради меня.
        И вынуждала его повторять движения снова и снова, еще и еще, пока на глазах бедняги не выступали безмолвные слезы.
        Днем Джилл вновь принималась за Тоби, пытаясь заставить того заговорить:

        — …Оо-ооо-о-о…

        — А-а-а-а…

        — Нет! О-о-о-о. Округли губы, Тоби. Заставь их тебе подчиняться. О-о-о-о…

        — А-а-а-а…

        — Нет, черт бы тебя взял! Ты будешь говорить! Ну давай снова. О-о-о-о…
        И все начиналось сначала.
        Каждый вечер Джилл кормила мужа и ложилась рядом. Держа его в объятиях, медленно водила его иссохшими руками по своему телу, грудям, легкому холмику внизу живота, нежной расщелине между ног.

        — Видишь Тоби? Чувствуешь? Это все твое, милый,  — шептала она,  — принадлежит тебе. Я хочу тебя. Хочу, чтобы ты выздоровел и мы вновь любили друг друга. Хочу, чтобы ты взял меня, Тоби, брал снова и снова.
        Он не отрываясь глядел на нее ясными живыми глазами, издавая несвязные всхлипывающие звуки.

        — Скоро, Тоби, скоро.
        Джилл не знала усталости. Она отпустила слуг, потому что не желала присутствия посторонних, сама готовила, заказывала продукты по телефону, никогда не выходила из дома. Вначале ей то и дело звонили, но вскоре поток любопытных стал уменьшаться и в конце концов иссяк. Репортеры перестали интересоваться здоровьем Тоби Темпла. Весь мир знал, что великий артист умирает. Кончина Тоби была просто вопросом времени, но Джилл не собиралась этого допустить. Если Тоби умрет, она умрет вместе с ним.
        Дни слились в одну долгую, монотонную, изматывающую цепь дел и обязанностей. Джилл вставала в шесть часов утра и первым делом мыла Тоби. Тот страдал недержанием, и, хотя она старалась подкладывать клеенку, приходилось иногда менять его простыни и пижаму. В спальне стояла невыносимая вонь. Джилл наливала в таз теплую воду, брала губку и салфетки, смывала с тела Тоби засохшую мочу и экскременты, потом вытирала, припудривала тальком, брила и причесывала.

        — Ну вот! Ты прекрасно выглядишь, Тоби. Увидели бы тебя сейчас поклонники! Но ничего, скоро увидят. Еще драться будут за билеты на концерт. И президент приедет  — все захотят увидеть Тоби Темпла.
        Закончив туалет Тоби, Джилл готовила для него завтрак  — овсянку, или манную кашу, или яичницу-болтунью  — словом, то, что он мог глотать, не пережевывая, кормила, как младенца, и непрерывно говорила, обещала, что он скоро выздоровеет.

        — Ты Тоби Темпл,  — монотонно повторяла она,  — все тебя любят, хотят, чтобы ты вернулся. Зрители ждут тебя, Тоби. Ты должен выздороветь ради них.
        И вновь начинался выматывающий день.
        Джилл отвозила искалеченного, неподвижного мужа в бассейн, сгибала и разгибала руки и ноги, разминала мышцы, потом массировала его и учила говорить. Подходило время обеда. Джилл бежала на кухню, кормила Тоби, и все начиналось сначала. Джилл непрерывно восхваляла Тоби, повторяла, как его любят и ждут, какой он великий актер, а по вечерам брала альбомы с вырезками из газет и журналов, показывала Тоби.

        — Вот здесь мы рядом с королевой. Помнишь этот вечер? Они так приветствовали тебя! Все вернется. Ты станешь еще более знаменитым, прославленным, известным.
        И только поздно вечером она потеплее укутывала мужа и, совершенно опустошенная, бросалась на поставленную рядом кушетку. Среди ночи просыпалась от невыносимой вони, заставляя себя сползти с кушетки, обмыть Тоби, поменять белье… а потом уже пора было готовить завтрак и начинать новый день. И еще один. И еще. Бесконечная череда дней. Но каждый раз Джилл заставляла Тоби делать чуть больше усилий, вела его немного дальше. Нервы ее были настолько натянуты, что, когда Тоби «ленился», она могла дать ему пощечину.

        — Мы всех обставим,  — яростно шептала она.  — Ты выздоровеешь, вот увидишь.
        Джилл невероятно изматывалась, доводила себя до изнеможения, а ночью часто не могла уснуть от напряжения. Перед глазами плясали видения, словно кадры из старых фильмов. Репортеры осаждают ее и Тоби на фестивале в Каннах… Президент в их доме на Палм-Спрингс говорит Джилл, как она прекрасна… Толпы поклонников вокруг на премьере фильма… Золотая пара… Тоби встает, направляется к мэру и падает… падает… Только спустя несколько часов Джилл наконец засыпает. Но иногда ее будила боль, внезапная оглушающая боль в висках, непроходящая, невыносимая. Джилл молча лежала, окруженная одиночеством темноты, преодолевала боль, пока не всходило солнце и не приходилось вставать…
        Снова и снова повторялись иссушающие душу и тело монотонные действия, словно она и Тоби были единственными выжившими в давно забытой космической катастрофе. Мир Джилл сузился до размеров дома, этих комнат, этого человека, и она беспощадно изводила себя, подстегивала, словно надсмотрщик над рабами, с рассвета до полуночи. Но не жалела и Тоби, ее Тоби, заключенного в аду, страдающего в мирке, где оставалась только Джилл, которой он был обязан слепо подчиняться.
        Бесконечные унылые недели сливались в месяцы, и теперь Тоби, завидев приближающуюся Джилл, начинал плакать, потому что знал: его накажут.
        С каждым днем Джилл становилась все безжалостнее, сгибала и разгибала вялые бесполезные конечности, пока у Тоби не вырывались булькающие захлебывающиеся звуки  — трогательная мольба о милосердии. Но Джилл только повторяла:

        — Нет, еще нет. Пока снова не станешь человеком и не покажешь им всем!
        И продолжала разминать обмякшие мышцы. Тоби превратился в беспомощного взрослого человека, никчемное растение, но Джилл, глядя на мужа, видела, каким он станет, и упорно настаивала:

        — Ты будешь ходить.
        Она поднимала Тоби и, держа на весу, передвигала одну ногу, потом вторую, так что со стороны это выглядело ужасной уродливой пародией на ходьбу, словно хмельная пляска разболтанной сломанной марионетки.
        Приступы мигрени все учащались: любой неожиданный шум, внезапное движение, яркий свет  — и голова разрывалась от боли. Джилл пообещала себе, что обязательно посоветуется с доктором. Как только Тоби выздоровеет. Теперь же ни времени, ни желания не было.
        Прежде всего Тоби.
        Казалось, Джилл одержима только одной идеей. Одежда висела на ней мешком, но ей было все равно, на сколько она похудела и как выглядит. Кожа обтянула скулы, глаза запали, когда-то великолепные волосы потеряли блеск и свисали лохмами. Ей было все равно.
        Как-то Джилл нашла под дверью телеграмму с просьбой позвонить доктору Каплану, но времени не оставалось  — нужно было выполнять намеченное.
        Дни и ночи смешались в кафкианском кошмаре: вымыть Тоби, отвезти в бассейн, массаж, упражнения, речь, вымыть Тоби, накормить, сменить белье… И снова, и снова, и снова…
        Она купила ходунки, привязывала пальцы Тоби к перекладине и передвигала его ноги, часами водила по комнате, пока сама не падала от усталости, не сознавая больше, где она и что с ней.
        И вот настал день, когда Джилл поняла: все кончено.
        Она провозилась с Тоби половину ночи и наконец доковыляла в свою спальню, где свалилась и заснула, будто одурманенная, как раз перед рассветом, а когда открыла глаза, солнце стояло высоко в небе. Было уже далеко за полдень, а Тоби не накормлен и не вымыт, лежит в постели, один, беспомощный, испуганный. Джилл попыталась встать, но почувствовала, что не может шевельнуться. Ее охватила такая бездонная безмерная усталость, что измученное тело отказывалось повиноваться. Недели, месяцы изматывающего труда, и все даром…
        Тело предало Джилл в точности так, как тело Тоби предало его. И у нее не осталось сил, чтобы отдавать их мужу, а от обиды и разочарования хотелось плакать. Все кончено.
        Услышав какой-то странный звук, Джилл подняла глаза. В дверях стоял Тоби  — сам, один, дрожащие пальцы стискивали перекладины ходунков, изо рта вырывались всхлипы:

        — Джи-и-и-и… Джи-и-и…
        Он пытался сказать «Джилл»! Она начала рыдать и никак не могла остановиться. Но с этого дня Тоби начал выздоравливать со сказочной скоростью. Он впервые осознал, что вскоре поправится, и не возражал, когда Джилл продолжала истязать его до беспамятства, наоборот, с радостью подчинялся. Тоби хотел вновь стать прежним. Для нее. Джилл стала его богиней, и если раньше Тоби любил жену, то теперь поклонялся ей, как высшему существу.
        Но что-то произошло и с самой Джилл. Прежде она боролась за собственную судьбу. Тоби был всего-навсего орудием, которое она была вынуждена использовать. Но постепенно все странным образом изменилось, словно Тоби стал частью ее самой. Теперь их души, тела и разум соединились в единое целое, оба были одержимы одной идеей, оба прошли через очистительное пламя. Жизнь Тоби была в ее руках. Джилл перенесла все испытания и спасла его, и из трагедии родилась робкая любовь. Тоби принадлежал Джилл в точности так же, как Джилл принадлежала Тоби. Теперь она держала мужа на новой диете, так что Тоби начал быстро набирать потерянный вес. Он много времени проводил на солнце, гулял по саду, сначала в ходунках, потом с палкой, восстанавливая силы. Настал день, когда Тоби смог передвигаться самостоятельно, и они отпраздновали это событие ужином при свечах.
        Наконец Джилл решила, что пришло время показать Тоби посторонним. Она позвонила доктору Каплану  — медсестра немедленно соединила их.

        — Джилл! Я ужасно волновался! Несколько раз пытался дозвониться, но никто не подходил к телефону. Послал телеграмму и, когда не получил ответа, решил, что вы куда-то увезли Тоби. Он… как… он?

        — Приходите, сами увидите, Эли.
        Доктор не смог скрыть, как потрясен.

        — Невероятно. Как… будто чудо!  — пролепетал он.

        — Это и есть чудо.

«Только в этой жизни приходится творить чудеса самим,  — подумала Джилл,  — ведь Бог всегда так занят!»

        — Люди мне все еще звонят и справляются о Тоби. Очевидно, вы никого не принимали. Сэм Уинтерс звонит раз в неделю, Клифтон Лоренс…
        Джилл мгновенно забыла о Лоренсе. Но Уинтерс! Это неплохо! Джилл необходимо найти способ дать миру знать, что Тоби Темпл все еще суперзвезда, что они по-прежнему Золотая пара!
        На следующее утро Джилл позвонила Сэму, спросила, не может ли тот прийти навестить Тоби. Спустя час Уинтерс уже стоял у двери. Джилл встретила его на пороге, и Сэм не смог скрыть, как потрясен ее видом. Она выглядела на десять лет старше, глаза глубоко запали, лицо избороздили морщины, все кости выступили наружу.

        — Спасибо, что пришел, Сэм. Тоби будет рад тебя видеть.
        Сэм думал увидеть Тоби в постели, встретиться с тенью великого комика, но его ожидал невероятный сюрприз… Тоби лежал на тюфяке около бассейна и, завидев Сэма, поднялся. Немного медленно, но уверенно он протянул руку. Пожатие было по-мужски сильным. Тоби загорел, поздоровел и выглядел лучше, чем до болезни, словно благодаря какому-то древнему волшебству здоровье и энергия Джилл перетекли в тело Тоби, а болезнь, пожирающая Тоби, поразила Джилл.

        — Рад видеть тебя, Сэм!
        Речь Тоби была замедленной, более затрудненной, чем раньше, но отчетливой и ясной. Никаких следов паралича. Все то же мальчишеское лицо, блестящие синие глаза. Сэм обнял Тоби.

        — Господи! Ты и вправду перепугал было нас.
        Тоби ухмыльнулся:

        — Мы сейчас наедине, можно обращаться ко мне не столь официально! Господи  — это, пожалуй, чересчур! Зови меня просто Тоби.
        Сэм пригляделся повнимательнее и покачал головой.

        — Честно говоря, ничего не понимаю. Выглядишь гораздо моложе! А ведь весь Голливуд тебя уже похоронил!

        — Только через мой труп!  — улыбнулся Тоби.

        — Просто фантастика! До чего дошла нынешняя медицина!

        — Какая там медицина!  — Тоби взглянул на Джилл с неприкрытым обожанием.  — Знаешь, кто сделал это? Джилл. Только она. Вот этими руками! Выкинула всех и поставила меня на ноги.
        Сэм ошеломленно уставился на Джилл. Он никогда не считал ее способной на подобное самопожертвование. Значит, неверно судил об этой женщине.

        — Что собираешься делать?  — спросил он.  — Наверное, отдохнуть как следует?

        — Тоби намеревается вернуться на сцену,  — вмешалась Джилл.  — Слишком он талантлив, чтобы зря себя растрачивать.

        — Джилл права,  — согласился Тоби.

        — Может, Сэм решит что-нибудь тебе предложить?  — закинула удочку Джилл.
        Оба не отрываясь смотрели на Уинтерса. Сэму не хотелось обескураживать Тоби, но к чему было зря обнадеживать? Для того чтобы снять фильм, артисты, исполняющие главные роли, должны быть застрахованы. Ни одна страховая компания не решится выдать полис Тоби Темплу.

        — Пока ничего подходящего,  — осторожно ответил Сэм,  — но как только что-нибудь подвернется, тут же сообщу.

        — Боишься иметь с ним дело?  — сказала Джилл, словно прочтя мысли Сэма.

        — Ну что ты!
        Но оба знали, что Сэм лжет.
        Никто в Голливуде не осмелится дать работу Тоби Темплу.

* * *
        Тоби и Джилл смотрели по телевизору выступление молодого комика.

        — Дерьмо!  — фыркнул Тоби.  — Черт возьми, хотел бы я быть на его месте. Может, стоит найти агента? Такого, чтобы побегал по городу, определил ситуацию.

        — Нет!  — твердо заявила Джилл.  — Никому не позволяй торговать собой! Не стоит размениваться на мелочи. Ты  — Тоби Темпл! Пусть они придут к тебе!

        — Пока не вижу, чтобы в двери кто-то ломился, беби,  — криво усмехнулся Тоби.

        — Будут! Драться за тебя будут!  — пообещала Джилл.  — Они тебя еще не видели! Ты в лучшей форме, чем когда-либо. Нужно показать, на что мы способны!

        — Может, сняться в обнаженном виде на обложку порножурнала?
        Но Джилл не слушала.

        — У меня идея,  — объявила она.  — Сольные концерты.

        — Что?!

        — Сольные концерты!
        В голосе Джилл слышалось нарастающее возбуждение.

        — Я добуду тебе ангажемент в театре Хантингтона. Соберется весь Голливуд. А уж потом они станут ломиться в двери, вот увидишь!
        И весь Голливуд действительно пришел: продюсеры, режиссеры, кинозвезды, критики  — те, кто имел влияние в шоу-бизнесе. Билеты в театр на Вайн-стрит были проданы за месяц вперед; сотни желающих ушли ни с чем. Когда лимузин с Тоби и Джилл подкатил к подъезду, автомобиль тут же окружила толпа восторженных поклонников. Тоби Темпл был тут своим! Он принадлежал всем и теперь вернулся, воскрес из мертвых, и они обожали его за это еще больше.
        Зрители, собравшиеся в театре, пришли отчасти из уважения к некогда знаменитому актеру, но в основном из любопытства, чтобы отдать последнюю дань умирающему герою, погасшей звезде.
        Джилл лично составила программу шоу  — отправилась к О’Хэнлону и Рейнджеру, и те создали блестящие тексты, начиная со вступительного монолога, высмеивающего город, похоронивший человека заживо. Потом Джилл отыскала поэта и композитора, авторов популярных песен, и, хотя они никогда не писали специально для одного человека, попросила:

        — Тоби считает, что вы единственные в мире, кто…
        Чтобы поставить шоу, из Лондона прилетел знаменитый режиссер Дик Лэндри.
        Джилл собрала самых талантливых людей, чтобы помочь Тоби, но исход концерта зависел только от самого актера  — ведь Тоби оставался наедине с публикой.
        Наконец настал торжественный момент. Огни медленно погасли, в театре воцарилась та выжидательная тишина, которая всегда предшествует подъему занавеса, словно молчаливая молитва о свершении волшебства.
        И чудо случилось. Как только Тоби Темпл устремился на сцену, сильной упругой походкой, с широкой улыбкой на загорелом мальчишеском лице, зал замер, но тут же разразился бурей аплодисментов, воплями; люди поднялись с мест и устроили ему пятиминутную овацию, от которой буквально тряслись стены театра.
        Тоби стоял на сцене, выжидая, когда публика угомонится, и, когда зрители устали, ехидно спросил:

        — И это вы называете приветствием?!
        Снова раздался рев.
        Он был великолепен. Рассказывал истории, острил, пел, танцевал, нападал на присутствующих: словом, все как прежде. Зрители не хотели отпускать Тоби со сцены. Он по-прежнему был суперзвездой, но теперь стал чем-то большим  — живой легендой.
        На следующий день в «Вэрайети» была помещена рецензия:

«Они пришли похоронить Тоби Темпла, но остались, чтобы приветствовать его и вознести хвалу великому артисту. И он заслужил их признание. В шоу-бизнесе Тоби Темплу нет равных! Это был вечер оваций, и никто из тех, кому посчастливилось быть в театре, не забудет этого шоу!»
        Критик «Голливуд рипортер» писал:

«Публика собралась, чтобы увидеть возвращение великой звезды, но Тоби Темпл доказал, что он никуда не уходил».
        Остальные газеты также превозносили талант Тоби.
        С этого дня телефоны в его доме разрывались. Почта ежедневно приносила десятки писем и телеграмм с приглашениями и просьбами сыграть в театре… клубе… казино…
        Предсказание Джилл сбылось  — агенты и в самом деле обивали пороги дома Тоби.
        Он повторил сольные концерты в Чикаго, Вашингтоне и Нью-Йорке и везде пользовался невероятным успехом. Публика интересовалась им, как никогда раньше. На волне умиленной ностальгии владельцы кинотеатров демонстрировали все его старые фильмы, а телестудии объявили в программе «Неделя Тоби Темпла» и показали записи его шоу.
        Выпускались куклы «Тоби Темпл», игры «Тоби Темпл», кроссворды, сборники анекдотов и даже майки с его изображением. Даже на пачках с кофе, сигаретами и тюбиках зубной пасты теперь красовалось его имя. Телестудии дрались за право показывать раз в неделю выступление знаменитого комика. Солнце славы Тоби вновь находилось в зените, и отблеск его лучей падал на Джилл.
        Снова вечеринки, приемы, и послы, и сенаторы, и закрытые показы, и… Теперь они были нужны всем. Президент дал в их честь обед в Белом доме  — почесть, оказываемая обычно только главам государств. Повсюду, где бы ни появлялась Золотая пара, ее встречали аплодисментами, однако теперь приветствовали не только Тоби, но и Джилл. Трогательная, потрясающая история о совершенном ею подвиге, о том, как эта женщина сама, без помощи и поддержки возродила к жизни умирающего мужа, потрясла воображение всего мира. Репортеры объявили случившееся чудо любовным романом века. Журнал «Тайм» поместил фото супругов на обложке, а один из ведущих репортеров написал восхищенную статью о Джилл и ее самоотверженной любви.
        Тоби заключил с телестудией контракт на пять миллионов. В сентябре, через три месяца, начинался показ нового еженедельного шоу.

        — Поедем в Палм-Спрингс, нужно дать тебе отдохнуть,  — предложила Джилл.
        Но Тоби покачал головой.

        — Ты и так достаточно долго просидела взаперти. Нужно немного и развлечься.  — И, обняв жену, добавил:  — Слушай, я не умею пышно говорить, разве только когда стою на сцене и зубоскалю, и не могу высказать, что чувствую, но… поверь… хочу, чтобы ты знала… Пока не встретил тебя, я не жил.
        И быстро отвернулся, чтобы Джилл не успела заметить выступившие на глазах слезы.
        Тоби решил отправиться с сольными концертами в Лондон, Париж, а главное  — в Москву. Все стремились заполучить его. Теперь Тоби приобрел в Европе такую же известность, как в Америке.
        Но пока они были на борту «Джилл», большой моторной яхты, Тоби пригласил с дюжину гостей, и среди них О’Хэнлона и Рейнджера, назначенных руководителями писательской команды в новом шоу, а также Сэма Уинтерса. Все собрались в салоне, играли в карты, болтали, пили. Оглядевшись, Джилл заметила, что Тоби исчез. Она вышла на палубу. Тоби стоял у поручня, глядя на море.
        Джилл подошла поближе.

        — Как себя чувствуешь?

        — Все в порядке. Просто смотрю на воду.

        — Как прекрасно, правда?

        — Да, если ты акула!  — Тоби вздрогнул.  — Не хотел бы я так умереть! Всегда боялся утонуть.
        Джилл сжала его руку:

        — Что тебя терзает?

        — Наверное, просто не хочу умирать. Очень страшно: а что там наверху? Здесь я большой человек, все знают Тоби Темпла. А за гробом? Знаешь, как я представляю себе ад? Место, где нет зрителей.

* * *
        Клуб «Файорс» давал обед, на котором в качестве почетного гостя присутствовал Тоби Темпл. За столом на возвышении, кроме Джилл и Тоби, сидели еще несколько ведущих комических актеров, Сэм Уинтерс и директор телестудии, подписавший контракт с Тоби. Джилл попросили подняться, и приглашенные устроили ей настоящую овацию.

«Они приветствуют меня!  — думала Джилл.  — Не Тоби! Меня!»
        Церемониймейстером на этот раз был назначен ведущий популярного ночного телешоу.

        — Не могу передать вам, как счастлив видеть здесь Тоби,  — начал он,  — потому что, не будь его здесь, пришлось бы обедать в «Форест лон».
        Смех.

        — И поверьте, кормят там отвратительно! Вы бывали в «Форест лон»? Вечно подают остатки от вчерашних ужинов.
        Смех.

        — Мы и вправду гордимся вами, Тоби, честное слово. Говорят, вас попросили пожертвовать некую часть вашего тела на научные цели. Эту самую часть собираются поместить в банку и выставить в Гарвардском медицинском колледже. Беда только в том, что никак не могут отыскать достаточно большую банку  — все слишком малы.
        Рев.
        Тоби поднялся для ответного слова и с лихвой отплатил за остроты в свой адрес.
        И все согласились, что лучшего праздника в «Файорс-клубе» еще не бывало.
        Среди зрителей был и Клифтон Лоренс. Он сидел за столиком в самой глубине зала, около кухни, с остальными незначительными людишками. Пришлось использовать старые связи, чтобы получить хотя бы такое место. С тех пор как Тоби уволил Лоренса, на агенте словно было поставлено клеймо неудачника. Он пытался стать одним из партнеров в большом агентстве. Но что он мог предложить? Клиентов у Лоренса не было. Клифтон обивал пороги других агентств, поменьше, но никому не нужен был пожилой усталый человек  — все предпочитали молодых и напористых. В конце концов Клифтону удалось устроиться в маленькое новое агентство. Теперь его недельное жалованье было меньше суммы, которую Клифтон раньше тратил за один вечер в модном ресторане.
        Он вспомнил первые дни на новой работе. Владельцы агентства  — трое пронырливых молодых людей, скорее, мальчишек (каждому не было и тридцати), бородатые, в джинсах и кроссовках на босу ногу,  — называли его папашей и стариком. Они говорили на языке, которого Клифтон не понимал, а их клиентами в основном были звезды рока. Рядом с этими юнцами Лоренс чувствовал себя глубоким стариком, нередко вспоминал о почете, которым пользовался когда-то в этом городе, и ему хотелось плакать.
        Некогда веселый, жизнерадостный человек выглядел угрюмым и опустившимся. Тоби Темпл был его жизнью, и теперь Клифтон ни о чем больше не мог думать. Только о временах, проведенных с Тоби. И о Джилл! Клифтон винил во всем случившемся только ее. Тоби был ни при чем  — эта сука настроила его против всего мира. Как же Клифтон ненавидел ее!
        И сейчас, сидя в глубине комнаты, наблюдая, как толпа аплодирует Джилл Темпл, Клифтон случайно услышал, как кто-то из сидящих рядом прошептал:

        — Этот ублюдок Тоби  — настоящий счастливчик. Хотел бы я ее попробовать! Что она только не выделывает в постели!

        — Ну да?  — цинично спросил кто-то.  — А ты откуда знаешь?

        — Видел ее в порнофильме, в «Пуссикэт-тиэтр». Поверишь, думал, она из этого парня все внутренности высосет!
        Горло Клифтона внезапно так пересохло, что он с трудом ворочал языком:

        — А… Вы уверены?.. Это была Джилл Касл?

        — Ну да,  — ответил незнакомец,  — совершенно уверен. Только там она под другим именем  — Жозефина… не помню. Какое-то идиотское польское имя.  — Он уставился на Клифтона:  — Эй! Вы, случайно, не Клифтон Лоренс?
        Часть бульвара Санта-Моника, расположенная между Файферксом и Ла-Синега, принадлежит к территории округа и подчиняется окружному, а не городскому муниципалитету. На площади всего в шесть кварталов располагаются четыре кинотеатра, демонстрирующих так называемую жесткую порнографию, полдюжины книжных магазинов, где клиенты могут зайти в кабинку и посмотреть через глазок порнофильм, десяток массажных салонов с полуобнаженными девушками, готовыми представить любую услугу, кроме, конечно, массажа.
        В самом центре этого клочка земли и находится «Пуссикэт-тиэтр».
        В темном зале было человек двадцать зрителей, почти все мужчины, если не считать двух державшихся за руки женщин. Клифтон оглядел публику и удивился  — ну что могло заставить этих людей сидеть в темном, душном закутке и часами смотреть, как другие люди совокупляются в различных позах.
        Началась картина, и Клифтон забыл обо всем, поглощенный происходящим на экране. Сюжет был прост: молодой преподаватель колледжа просил студенток прийти к нему вечером позаниматься дополнительно. Все студентки были молоды, крайне привлекательны, с невероятными фигурами, и не было того, чего бы они ни проделали в постели. Пройдя через все виды сексуальных упражнений, преподаватель наконец удовлетворился.
        Но Джилл в фильме не снималась. Она должна, должна быть здесь! Это единственный шанс для Клифтона отомстить за все, что она с ним сделала! Он пригласит Тоби посмотреть картину. Это, конечно, нанесет бедняге удар в самое сердце, но он переживет. И когда поймет, на ком женился, выбросит эту шлюху из дома. Джилл просто не может не появиться на экране.
        И внезапно она появилась в переливающихся цветных, великолепных красках. Да, она здорово изменилась с тех пор  — похудела, стала еще красивее, еще утонченнее. Но все же это была Джилл. Клифтон не отрывал глаз от экрана, упиваясь происходящим, не в силах насытиться, полный огромной, давно уже не испытываемой радости, охваченный злобным торжеством.
        Наконец пошли заключительные титры. Вот оно: «Жозефина Цински». Вскочив, Клифтон отправился в будку киномеханика. В маленькой комнате, скорчившись в углу, мужчина в рубашке с короткими рукавами читал бюллетень скачек. Подняв глаза на вошедшего, он сказал:

        — Эй, приятель, сюда вход запрещен!

        — Я хочу купить копию этого фильма.

        — Не продается,  — покачал головой мужчина и вновь углубился в чтение.

        — Слушай, даю сотню баксов. Никто не узнает.
        Мужчина даже не пошевелился.

        — Две сотни.
        Киномеханик перевернул страницу.

        — Три!

        — Наличными?

        — Наличными.
        На следующее утро Клифтон подъехал к дому Тоби Темпла. Под мышкой он держал коробку с фильмом. Нет, с динамитом! Достаточно, чтобы смести Джилл Касл с лица земли.
        Дверь открыл англичанин-дворецкий, которого Клифтон раньше не видел.

        — Скажите мистеру Темплу, что Клифтон Лоренс хочет его видеть.

        — Простите, сэр, мистера Темпла нет дома.

        — Я подожду,  — твердо заявил Клифтон.

        — Боюсь, это невозможно,  — покачал головой дворецкий.  — Мистер и миссис Темпл сегодня утром отбыли в Европу.

        Глава 32

        Выступления в Европе были сплошным триумфом.
        В ночь лондонской премьеры Тоби даже площадь была забита людьми, пытающимися хотя бы увидеть великого артиста с женой. Весь участок вокруг Аржил-стрит оцепили полицейские, а когда толпа начала бесноваться, пришлось срочно вызывать конную полицию. Ровно в восемь прибыли члены королевской семьи, и занавес поднялся.
        Тоби превзошел самые смелые ожидания. Неизменно сохраняя наивно-недоумевающее выражение лица, он остроумно высмеивал британское правительство и самодовольных чиновников-снобов, объяснял, что именно из-за них даже Уганда стала более могущественной страной, чем Англия. Зрители рыдали от смеха, уверенные, что Тоби Темпл, конечно, шутит. Он вовсе не хотел никого оскорбить. Тоби любил их. И они любили Тоби.
        В Париже успех был еще более оглушительным. Джилл и Тоби жили в президентском дворце, ездили по городу в правительственном лимузине. Каждый день все газеты помещали их фотографии на первых полосах, а когда они подъезжали к театру, приходилось вызывать дополнительные наряды полиции, чтобы сдерживать толпу.
        После концерта, когда директор театра провожал Джилл и Тоби к лимузину, нетерпеливые поклонники прорвали полицейские заслоны и ринулись на них.

        — Тоби! Тоби! Это Тоби!  — вопили обезумевшие люди, протягивая ручки и блокноты, продираясь по головам, лишь бы прикоснуться к великому комику и его замечательной жене.
        Полицейские ничего не могли сделать, толпа просто смела их, разрывая на Тоби одежду, чтобы добыть сувенир.
        В суматохе Тоби и Джилл едва не раздавили, но она почему-то совершенно не боялась  — ведь эти люди отдавали дань уважения именно ей, героине дня. Она вернула Тоби к жизни и подарила всему миру великого артиста.
        И наконец пришло время посетить Москву. Июньская Москва  — один из самых прекрасных городов мира. Стройные белые березки и липы, роскошные цветочные клумбы украшали широкие бульвары, заполненные жителями города и приезжими, радующимися яркому летнему солнышку.
        Туристский сезон был в самом разгаре. Единственное туристическое агентство России, «Интурист», принадлежащее государственным структурам, обеспечивало гостей города транспортом, номерами в гостиницах и представляло гидов для осмотра достопримечательностей. Но приезжих знаменитостей встретили в международном аэропорту Шереметьево и отвезли в большом лимузине марки «ЗИЛ» в гостиницу «Метрополь», где останавливались только самые значительные лица из дружественных Советскому Союзу стран.
        Генерал Юрий Романов, важный партийный чиновник, лично приехал в отель, чтобы приветствовать гостей.

        — Нам редко доводится смотреть американские фильмы, мистер Темпл, но ваши картины в России знают все. Поистине гениальное искусство не знает границ.
        Тоби должен был дать три концерта в Театре эстрады. В вечер премьеры публика устроила Джилл и Тоби овацию. Не зная языка, Тоби был вынужден прибегнуть к пантомиме, но зрители сходили с ума от восторга. Он закончил представление монологом на псевдорусском, и это было так забавно, что стены театра тряслись от хохота.
        Два дня генерал Романов возил Тоби и Джилл по городу. Они побывали в парке Горького, катались там на огромном чертовом колесе, посетили исторический собор Василия Блаженного, отправились в Московский цирк и обедали в «Арагви», где им подавали красную икру, пирожки, волованы, шашлыки и яблочную шарлотку с абрикосовым кремом.
        И вновь путешествие по городу: поездки в Пушкинский музей, Мавзолей Ленина и «Детский мир». Их возили в такие места, о существовании которых многие жители Москвы даже не подозревали: на улицу Грановского, запруженную «Чайками» и «Волгами», где за дверями со скромной вывеской «Вход по спецпропускам» находился знаменитый распределитель, полки которого ломились от продуктов и товаров, свезенных со всего мира. Здесь отоваривалась номенклатура, элита советского государства.
        В день заключительного представления Джилл решила проехаться по магазинам. Но Тоби отказался.

        — Поезжай одна, беби,  — попросил он.  — Я, пожалуй, немного отдохну.
        Джилл присмотрелась к мужу:

        — Тебе нехорошо?

        — Да нет, что ты. Просто устал. Поезжай, скупи всю Москву.
        Джилл колебалась. Тоби выглядел неважно. Когда турне окончится, нужно проследить, чтобы он хорошенько отдохнул перед началом работы над шоу.

        — Ну хорошо,  — согласилась она.  — Поспи.
        Джилл направилась через вестибюль к выходу, но тут сзади ее окликнули.

        — Жозефина!
        Еще не успев обернуться, она поняла, кто это, и мир вновь засверкал волшебными красками.
        Навстречу шел улыбающийся Дэвид Кеньон.

        — Я так рад видеть тебя,  — прошептал он, и Джилл почувствовала, что сердце вот-вот остановится.

«Он единственный, кто способен такое со мной сделать»,  — подумала она.

        — Не выпьешь со мной?  — спросил Дэвид.
        Джилл молча кивнула.
        В большом гостиничном баре было полно народа, и они нашли столик в относительно спокойном уголке.

        — Что ты делаешь в Москве?  — спросила Джилл.

        — Приехал по просьбе правительства. Пытаемся заключить контракт на продажу нефти.
        Измученный официант подошел к столу и принял заказ.

        — Как Сисси?
        Дэвид пожал плечами.

        — Мы развелись несколько лет назад.  — И намеренно сменил тему:  — Я слежу за всем, что с тобой происходит. С детства был поклонником Тоби Темпла.
        Почему-то Тоби сразу показался Джилл дряхлым стариком.

        — Очень рад, что он теперь в порядке. Я очень за тебя волновался, когда узнал о его болезни.  — В глазах Дэвида появилось давно забытое выражение тоскливого желания.  — Тоби был просто великолепен в Лондоне и Голливуде,  — продолжил он.

        — Ты… смотрел?  — удивленно прошептала Джилл.

        — Да,  — кивнул Дэвид и поспешно добавил:  — У меня там были кое-какие дела.

        — Почему не пришел за кулисы?
        Дэвид замялся:

        — Не хотел навязываться. А вдруг ты не пожелала бы видеть меня.
        Принесли напитки в тяжелых низких бокалах.

        — За тебя и Тоби,  — сказал Дэвид, и в этих, казалось бы, простых словах прозвучали годами подавляемая тоска, неутолимый голод.

        — Ты всегда останавливаешься в «Метрополе»?  — спросила Джилл.

        — Нет. Собственно говоря, я с таким трудом…  — Слишком поздно Дэвид заметил ловушку и криво ухмыльнулся.  — Я знал, что ты здесь будешь. Признаться, мне еще пять дней назад нужно было уезжать. Я выжидал, надеясь, что встречусь с тобой.

        — Зачем, Дэвид?
        Он долго молчал, прежде чем ответить:

        — Конечно, уже слишком поздно, но я хочу объяснить все, ведь ты имеешь право знать.
        И он рассказал правду: о женитьбе на Сисси, о том, как его обманом завлекли в сети брака, о попытках жены покончить собой, о той ночи, когда он попросил Джилл встретиться с ним у озера…
        Слова обгоняли друг друга, искренность Дэвида не вызывала сомнения. Потрясенная Джилл еле сдерживала слезы.

        — Я всегда любил тебя…
        Она молча слушала Дэвида, чувствуя, как счастье, словно густое теплое вино, затопило сердце, словно прекрасный сон стал явью, словно сбылось все то, о чем она мечтала, чего желала всю жизнь. Джилл смотрела на сидевшего напротив человека, вспоминая сильные руки, ласкавшие ее когда-то, мускулистое требовательное тело и буйное, неудержимое желание. Но Тоби стал частью ее души, собственной плотью, а Дэвид…
        Рядом послышался чей-то голос:

        — Миссис Темпл! Мы повсюду вас искали!
        Это оказался генерал Романов. Джилл взглянула на Дэвида:

        — Позвони мне утром.
        Последнее представление Тоби превзошло все, виденное ранее.
        Зрители бросали на сцену цветы, вопили, топали ногами и отказывались покидать зал. Этот успех достойно увенчал европейское турне. После концерта должен был состояться официальный банкет, но Тоби сказал Джилл:

        — Я на ногах не стою, богиня. Может, пойдешь одна? А я вернусь в гостиницу и попробую вздремнуть.
        Джилл отправилась на банкет, но в мыслях ее постоянно присутствовал Дэвид. Она оживленно разговаривала, танцевала, принимала оказываемые ей знаки внимания, но все время вспоминала о встрече с Дэвидом.

«Я женился против воли. Мы с Сисси развелись. Я всегда любил тебя…»
        В два часа ночи Джилл распрощалась с провожатыми у дверей номера и, войдя в комнату обнаружила Тоби, лежащего на полу без сознания, правая рука его лишь немного не дотянулась до телефона.
        Машина «скорой помощи» отвезла Тоби в клинику дипломатического корпуса. Лучшие специалисты были срочно вызваны на консультацию. Весь персонал сочувственно отнесся к Джилл, а главный врач лично проводил ее в отдельный кабинет и попросил подождать.

«Все это уже было,  — думала она,  — все, как раньше». Будто старый кошмар вновь поднял змеиную голову. Несколько часов Джилл провела как в дурном сне. Наконец дверь открылась, появился толстый коротышка в плохо сшитом костюме, выглядевший словно безработный водопроводчик.

        — Я доктор Дуров,  — объявил он,  — лечащий врач вашего мужа.

        — Я хочу знать, в каком он состоянии.

        — Присядьте, пожалуйста, миссис Темпл.
        Джилл даже не помнила, когда успела вскочить:

        — Скажите мне!

        — У вашего мужа удар, иначе говоря, церебрально-венозный тромбоз.

        — Это опасно?

        — Боюсь, что да. Если больной выживет, а пока это трудно сказать с определенностью, он никогда не будет двигаться или говорить. Мозг не поврежден, но ваш муж полностью парализован.
        Перед отъездом из Москвы Дэвид позвонил Джилл:

        — Не могу тебе передать, как потрясен. Но помни, у тебя есть я, и как только понадоблюсь, позови. Я сделаю все.
        Джилл знала: не будь этого разговора, ей вряд ли удалось бы сохранить рассудок среди безумия и хаоса, в которые превратилась жизнь.
        Путешествие домой стало цепью страданий. Больничные носилки в самолете, «скорая помощь» в аэропорту, врачи… Только на этот раз не все было как раньше  — Джилл поняла это в тот момент, как увидела Тоби. Сердце его билось, внутренние органы функционировали  — он во всех отношениях был живым существом. И все же на самом деле Тоби стал живым трупом, мертвецом в кислородной палатке с прикрепленными к телу трубками и иглами, словно антеннами, несущими растворы в его неподвижное тело, чтобы поддерживать едва теплящийся огонь жизни.
        Искривленное лицо напоминало ужасную маску неведомого злобного бога, выглядевшего так, словно он постоянно ухмыляется. Оттянутые углы губ обнажали десны. Русский доктор сказал, что надежды на выздоровление нет.
        Это было несколько недель назад. Вернувшись домой, Джилл немедленно позвонила доктору Каплану, тот собрал специалистов на консилиум, но все подтвердили первоначальный диагноз  — больной перенес тяжелый инсульт и практически неизлечим.
        Двадцать четыре часа в сутки за Тоби ухаживали сиделки, в доме появился физиотерапевт, но все это делалось лишь для очистки совести.
        С каждым днем Тоби выглядел все ужаснее: кожа пожелтела, волосы лезли клочьями, парализованные руки сморщились и усохли. Смотреть на это живое воплощение смерти было почти невыносимо. Только глаза жили на изможденном лице, и как жили! Они излучали силу, мощь и страдание блестящего ума, запертого в бесполезную скорлупу, эти глаза следовали за ней, жадно, неистово, умоляюще. Чего они просили? Спасти его снова? Заставить говорить? Ходить? Опять превратить в человека?
        Она молча глядела на него и думала:

«Это часть меня лежит в постели, страдающая, измученная…»
        Они связаны навечно. Джилл все отдала бы, чтобы спасти Тоби, спасти себя, но знала: это невозможно. На этот раз невозможно.
        Телефоны разрывались, друзья и приятели сочувствовали, утешали…
        Только один звонок желала услышать Джилл, и Дэвид Кеньон позвонил:

        — Я жду. И хочу, чтобы ты знала  — я сделаю все… все, что от меня зависит.
        Джилл представила его, высокого, красивого, стройного, и подумала об уродливой карикатуре на человека, которой стал ее муж, лежащий в соседней комнате.

        — Спасибо, Дэвид. Поверь, я ценю, но пока ничего нельзя сделать. Ничего.

        — В Хьюстоне есть хорошие доктора. Лучшие в мире. Я мог бы привезти их.
        Джилл почувствовала, как сжалось горло. О, как она хотела попросить Дэвида приехать, увезти ее из этого зачумленного дома! Но она не могла. Она была прикована к Тоби и знала, что никогда не сможет покинуть мужа.
        Пока он жив.
        Доктор Каплан закончил осмотр. Джилл ждала его в библиотеке. Увидев врача, она встала. Эли Каплан, неуклюже пытаясь пошутить, пробормотал:

        — Ну что ж, Джилл, у меня для вас и хорошие новости, и плохие.

        — Давайте сначала плохие.

        — Боюсь, нервная система Тоби претерпела необратимые изменения. К сожалению, в этот раз улучшение наступить не может. Он никогда не будет двигаться и говорить.
        Джилл долго смотрела на него, потом прошептала:

        — Ну а хорошие новости?
        Доктор Каплан улыбнулся:

        — Сердце у Тоби на удивление здоровое. При соответствующем уходе он проживет еще двадцать лет.
        Джилл, не веря своим ушам, уставилась на доктора. Двадцать лет! И это хорошие новости?! Она представила весь ужас двадцатилетнего сосуществования с этим ужасным чудищем, там, наверху, годы мучений в тисках, кошмаре, из которого не было выхода. Развестись с Тоби невозможно. Пока он жив, она должна оставаться с ним. Никто не поймет ее предательства. Джилл  — национальная героиня, спасшая жизнь Тоби. Все посчитают себя обманутыми, если она вздумает покинуть мужа. Все. Даже Дэвид Кеньон.
        Дэвид звонил каждый день, восхищался ее верностью, бескорыстием, но оба сознавали, какое глубокое безмолвное чувство соединяет их.
        И единственная мысль оставалась невысказанной:

«Когда Тоби умрет…»

        Глава 33

        Три сиделки круглые сутки посменно ухаживали за Тоби, все умелые, аккуратные, точные и бездушные, как роботы. Джилл была благодарна им, потому что физически не выносила присутствия Тоби. Она постоянно находила предлоги, чтобы не заходить в его комнату. Вид этой омерзительной ухмыляющейся маски внушал Джилл отвращение. Когда она все же заставляла себя подойти к мужу, даже сиделки замечали в нем немедленную перемену. Тоби лежал неподвижно, бессильный, заключенный в клетку парализованного тела. Но в тот момент, когда Джилл появлялась в комнате, его ярко-голубые глаза загорались оживлением. Она могла читать мысли Тоби так же отчетливо, как если бы он говорил вслух:

        — Не позволяй мне умереть. Помоги мне! Помоги!!!
        Джилл стояла, глядя на искалеченного мужа, и думала:

«Не могу я ничем помочь. Ты и сам не пожелаешь жить таким. Захочешь умереть».
        Настойчивая мысль начала расти в мозгу Джилл. Газеты были полны историй о неизлечимых больных, мучениках, чьи жены из жалости освобождали их от страданий. Даже некоторые доктора порой признавались, что помогали умереть подобным пациентам. Это называлось эвтаназией  — убийством из милосердия. Но Джилл понимала, что убийство всегда остается убийством, хотя в Тоби не было уже ничего живого, кроме этих проклятых глаз, неотступно следивших за ней.
        Она перестала выходить из дома и все больше времени проводила у себя в спальне, взаперти. Приступы мигрени возвратились, и она ни в чем не могла найти исцеления.
        Газеты и журналы печатали душераздирающие статьи о парализованном комике и его преданной жене, которая однажды уже вернула Тоби здоровье. Все периодические издания гадали только об одном: сможет ли Джилл повторить свой подвиг. Но она знала: чудес не бывает, Тоби никогда не сможет стать прежним.
        Доктор Каплан уверен, что больной способен прожить еще двадцать лет. А Дэвид? Нужно, необходимо найти способ бежать из этой тюрьмы.
        Это началось в одно мрачное, унылое воскресенье. Все утро и весь день лил дождь, барабанил по крышам и окнам, доводя Джилл до безумия. Она как раз читала у себя в комнате, пытаясь не прислушиваться к бешеной дроби капель, но тут вошла ночная сиделка, Ингрид Джонсон, сухая, негнущаяся, в накрахмаленном халате.

        — Горелка наверху не работает!  — объявила она.  — Я должна спуститься в кухню, приготовить обед мистеру Темплу. Не могли бы вы посидеть с ним несколько минут?
        Джилл услышала неодобрительные нотки в голосе сиделки. Та явно считала неестественным и странным, что жена отказывается подходить к постели парализованного мужа.

        — Хорошо,  — согласилась Джилл и, отложив книгу, прошла по коридору в спальню Тоби. В ноздри ударила знакомая вонь, и в то же мгновение на нее нахлынули воспоминания об ужасных долгих месяцах, когда она боролась, чтобы спасти мужа.
        Тоби полулежал на большой подушке. При виде Джилл глаза его внезапно зажглись, ожили, заговорили:

«Где ты была? Почему так долго не приходила? Ты нужна мне. Помоги!»
        Словно у этих глаз был голос! Джилл оглядела омерзительное искалеченное тело, улыбающуюся маску смерти и почувствовала, как к горлу подступила тошнота.

«Будь ты проклят! Ты никогда, никогда не встанешь! Ты умрешь! Я хочу, чтобы ты сдох!»  — мысленно прокричала она.
        И под взглядом Джилл выражение глаз Тоби изменилось. В них отразилось потрясенное неверие и медленно, постепенно начали проступать такая неприкрытая злоба и такая ненависть, что Джилл невольно отступила, поняв, что произошло. Сама того не замечая, она высказала свои мысли вслух.
        Повернувшись, она в панике бежала из комнаты.
        К утру следующего дня дождь прекратился. Из подвала принесли старое инвалидное кресло Тоби. Дневная сиделка, Фрэнсис Гордон, вывезла его в сад посидеть на солнышке. Джилл прислушивалась к скрипу колес, удаляющемуся по направлению к лифту. Выждав несколько минут, она спустилась вниз и, проходя мимо библиотеки, услышала звонок. Это был Дэвид.

        — Как ты сегодня?  — нежно спросил он.
        Никогда в жизни Джилл не была так рада слышать его голос.

        — Со мной все в порядке, Дэвид.

        — Я бы так хотел оказаться сейчас рядом, дорогая.

        — И я тоже. Я тебя люблю! И хочу тебя! Хочу, чтобы ты обнял меня. О, Дэвид…
        Какое-то шестое чувство заставило Джилл обернуться.
        Кресло с Тоби стояло почти рядом с дверью, в коридоре, там, где его оставила отлучившаяся куда-то сиделка. Голубые глаза обдавали Джилл убийственным презрением и отвращением. У нее загорелись щеки, словно от ударов по лицу. Эти глаза говорили, кричали, обещая прикончить ее. Джилл в панике уронила трубку, выбежала из комнаты и помчалась наверх, чувствуя, как ненависть Тоби преследует ее, словно некая злобная дикая сила. Весь день она боялась покинуть спальню, отказываясь есть. Только молча, застыв, сидела в кресле, вновь и вновь воскрешая в памяти ужасные минуты. Тоби знает. Он знает. Никогда больше она не сможет встретиться с ним лицом к лицу.
        Наконец наступила ночь. Была середина июня, за окном неподвижно стоял жаркий воздух. Джилл широко распахнула окна, чтобы стало хоть немного прохладнее.
        В комнате Тоби дежурила сиделка Гэллахер. На цыпочках подойдя к постели, она взглянула на пациента. Как жаль, что бедняга не может вымолвить ни слова! Хотела бы она знать, что у него на уме, и тогда, наверное, смогла бы ему помочь. Поплотнее укутав Тоби одеялом, она жизнерадостно сказала:

        — Постарайтесь уснуть! Я позже зайду посмотреть, как вы тут.
        Никакой реакции. Он даже не поднял глаз.

«Может, и лучше, что я его не понимаю,  — подумала сиделка и, последний раз взглянув на больного, отправилась в маленькую гостиную смотреть телевизор. Сиделка Гэллахер обожала смотреть телеинтервью  — ужасно интересно, когда звезды рассказывают о себе: они выглядят такими человечными, совсем как обычные смертные. Она повернула регулятор громкости, чтобы не потревожить пациента.
        Но Тоби Темпл и так вряд ли что-либо слышал: мысли его были далеко.
        Весь дом спал, только отдельные звуки уличного движения доносились с бульвара Сансет. Сиделка смотрела фильмы по ночному каналу. Жаль, что не показывают картин Тоби Темпла: такая волнующая история  — наблюдать великого артиста по телевизору, зная, что сам он лежит за стеной, всего в нескольких футах отсюда.
        В четыре утра сиделка Гэллахер задремала в середине фильма ужасов.
        В спальне Тоби стояла гробовая тишина. В комнате Джилл громко тикали часы на ночном столике. Джилл лежала в постели, обнаженная, и крепко спала, обняв подушку; уличные шумы сюда почти не проникали.
        Джилл беспокойно заворочалась. Ей снилось, что они с Дэвидом отправились в свадебное путешествие на Аляску и оказались на обширной замерзшей равнине, застигнутые внезапной метелью. Ледяной ветер бил в лицо так, что было трудно дышать. Она повернулась к Дэвиду, но тот исчез. Джилл осталась одна, в снежной пустыне, кашляя, хватаясь за горло, пытаясь брести неизвестно куда.
        Ее разбудило чье-то тяжелое дыхание, ужасный хриплый клокот. Джилл открыла глаза. Звуки исходили из ее собственной груди. Горло сжималось: ледяное воздушное покрывало окутывало ее, словно омерзительным одеялом, лаская обнаженное тело, гладя груди, целуя губы, обдавая холодным вонючим дыханием. Сердце дико билось, она боролась с удушьем, но легкие, казалось, были изранены холодом.
        Джилл попыталась сесть, но какая-то невидимая тяжесть не давала пошевелиться. Она знала  — это сон, ужасный сон, но в то же время слышала этот омерзительный хрип и все пыталась вдохнуть хоть немного воздуха. Она умирает. Но может ли кошмар стать причиной смерти?! Джилл чувствовала, как ледяные щупальца шарят по телу, втискиваются между ног, проникают внутрь, заполняют ее, и с внезапной ужасающей ясностью поняла: это Тоби. Тоби! Неизвестно почему, неизвестно откуда взявшийся Тоби.
        Леденящий ужас, охвативший Джилл, каким-то образом придал ей силы перекатиться к изножью кровати. Она задыхалась, из последних сил борясь со смертью, и не помнила, как вскочила и побежала к двери, чувствуя, как холод преследует, окружает, вцепляется в нее. Пальцы нашарили ручку, повернули, распахнули дверь. Она выбежала в коридор, хватая ртом воздух, наполняя измученные легкие кислородом.
        В коридоре было тихо, тепло, спокойно. Джилл постояла немного, покачиваясь; зубы выбивали лихорадочную дробь. Потом, чуть успокоившись, заглянула в комнату. Ничего необычного. Значит, все и в самом деле происходило во сне. Джилл чуть поколебалась и медленно побрела назад. В комнате тоже тепло и совсем не страшно. Ну конечно! Тоби не мог сюда добраться! Сиделка Гэллахер, очнувшись, поспешила взглянуть на пациента. Тоби Темпл лежал в той же позе, в какой она оставила его. Глаза устремились в потолок, уставившись на что-то невидимое, непонятное сиделке Гэллахер.
        После этой ночи кошмары начали повторяться с ужасающей регулярностью, словно зловещее знамение, проклятие, предвестие невиданного ужаса, который непременно должен поглотить ее. Постепенно этот ужас проникал в душу Джилл. Куда бы она ни шла, повсюду ощущала присутствие Тоби. Когда сиделка вывозила его на прогулку, Джилл слышала визгливый, режущий уши скрип колес. Она все время вспоминала, что нужно бы смазать оси. Хотя Джилл избегала и близко подходить к комнате Тоби, это теперь не имело значения. Он присутствовал повсюду, притаившись, выжидал.
        Головные боли тоже мучили постоянно, не давая отдыха, дикие ритмичные толчки разрывали виски. Джилл молила, чтобы боль утихла на час, на минуту, на секунду. Она должна уснуть хоть ненадолго!
        Джилл отправилась в комнату горничной, около кухни, чтобы находиться как можно дальше от Тоби. В маленькой каморке было тихо и тепло. Джилл легла на постель, закрыла глаза и почти мгновенно заснула.
        Разбудил ее зловонный ледяной воздух, заполнивший легкие, окутывающий словно саваном. Джилл взметнулась с кровати и выбежала прочь.
        Но если дни были ужасны, то ночи превратились в ни с чем не сравнимый кошмар. Каждый раз повторялось одно и то же. Джилл шла в спальню, сворачивалась калачиком на постели, борясь со сном, зная, что Тоби непременно придет. Но усталый мозг отказывался подчиниться, и в конце концов она начинала дремать.
        Пробуждал ее холод. Дрожащая Джилл куталась в одеяло, чувствуя, как подкрадывается ледяное дыхание, ощущая присутствие зла, обволакивающего, словно неумолимое проклятие.
        Три часа ночи. Джилл спала в кресле, над книгой. Она выплывала из сна медленно, постепенно и наконец открыла глаза. Стояла кромешная темнота, но Джилл тут же поняла  — что-то неладно. Очень неладно. И мгновенно вспомнила: ведь она читала и заснула при включенной лампе. Но чего тут пугаться: должно быть, это сиделка Гэллахер вошла и выключила свет.
        И тут Джилл услышала странные звуки, доносившиеся из коридора. Скрип-скрип-скрип… Кресло! Инвалидное кресло Тоби катится к двери спальни. Мурашки пробежали по спине Джилл. Нет-нет, это всего-навсего ветка стучит о крышу или дом оседает! Но какой-то внутренний голос твердил: неправда. Слишком часто она слышала эти звуки раньше.
        Скрип… Скрип… словно музыка смерти, идущей, чтобы забрать ее. Это не может быть Тоби! Ведь он парализован! Она просто теряет рассудок. Но скрип все приближался, вот он послышался у самой двери. Затих, выжидая. Что-то упало… Грохот… Треск… потом молчание.
        Остаток ночи Джилл провела скорчившись в кресле, боясь шевельнуться.
        Наутро она нашла у двери разбитую вазу, свалившуюся со столика в коридоре.
        Пришлось вызвать доктора Каплана.

        — Как вы считаете, может разум управлять телом?  — спросила Джилл.
        Доктор недоумевающе взглянул на нее.

        — В каком смысле?

        — Если бы Тоби захотел, очень захотел встать с постели…

        — Один? Без посторонней помощи? В его теперешнем состоянии?  — недоверчиво хмыкнул доктор.  — Он совершенно беспомощен. Парализован!
        Но Джилл все еще не была убеждена:

        — Если… если он усилием воли попытался встать… если посчитал, что должен это сделать…
        Доктор Каплан покачал головой:

        — Конечно, мозг командует телом, но если моторные импульсы блокированы, если мышечные волокна, по которым идут эти команды, не действуют, ничего не происходит.

        — Вы не верите, что объект можно передвигать усилием мозга?  — настаивала Джилл.

        — Имеете в виду психокинез? Конечно, сейчас проводится множество экспериментов, однако убедительных доказательств еще никто не смог представить.
        Но на полу возле двери валялись осколки разбитой вазы.
        Джилл хотела обо всем рассказать доктору: о ледяном воздухе, проникающем во все поры, о скрипе колес в коридоре, но побоялась  — вдруг ее сочтут сумасшедшей?! Но может, это правда? Что, если она и в самом деле больна? Теряет рассудок?
        После ухода доктора Каплана Джилл подошла к зеркалу и была потрясена тем, что увидела. Запавшие щеки, огромные глаза на бледном костлявом лице. Если она будет так продолжать, то умрет гораздо раньше Тоби.
        Джилл подняла прядь потерявших блеск, уныло повисших волос, взглянула на обломанные, расслоившиеся ногти. Что будет, если Дэвид увидит ее такой? Нет, нужно начать следить за собой.
        И Джилл дала себе слово, что с этого дня будет раз в неделю посещать косметический салон, есть три раза в день и спать по восемь часов.
        На следующее утро Джилл поехала в косметический салон. Она очень устала и задремала было под монотонное жужжание сушилки для волос, но тут же начался кошмар. Она в постели… спит… Слышится скрип… Вот он медленно поднимается, движется к ней, злобно ухмыляясь, костлявые руки тянутся к ее горлу.
        Джилл проснулась с диким криком, перепугав всех посетителей, и выбежала на улицу, даже не дав расчесать себе волосы.
        После пережитого ужаса Джилл боялась покидать дом. И боялась в нем оставаться.
        Что-то странное происходило с ее головой. Дело было не только в непрерывной боли  — Джилл постоянно все забывала: спускалась за чем-нибудь на первый этаж, заходила на кухню и тупо останавливалась, не зная, зачем пришла. Память начинала вытворять с ней странные шутки. Как-то сиделка Гордон о чем-то заговорила с ней; Джилл удивленно глядела на женщину, не понимая, что тут делает медсестра, и внезапно вспомнила. Режиссер ждет Джилл на съемочной площадке. Она попыталась повторить свою реплику:

        — Боюсь, не очень хорошо, доктор.  — Нужно поговорить с режиссером, выяснить, в каком ключе тот посоветует играть…
        Но странная женщина держала ее за руку и повторяла:

        — Миссис Темпл! Миссис Темпл! Вы хорошо себя чувствуете?
        И Джилл снова оказалась в другом мире, попала из прошлого в настоящее, оказалась в неумолимых тисках ужаса и поняла: больше так продолжаться не может. Нужно проверить, все ли у нее в порядке с головой или Тоби в самом деле способен двигаться, нашел способ держать ее в страхе, пытается убить.
        Нужно увидеть его! Джилл вынудила себя пройти по длинному коридору к спальне Тоби. Постояла немного, набираясь мужества, и открыла дверь.
        Тоби, как всегда, лежал на постели. Сиделка обтирала его мокрой губкой. Увидев Джилл, она удивилась:

        — Ах, это вы миссис Темпл? Посмотрите, каким молодцом держится наш больной!
        Джилл присмотрелась к неподвижной фигуре.
        Руки и ноги Тоби, сморщенные, усохшие, выглядели некими странными придатками, отходящими, словно сухие ветки, от костлявого изуродованного торса; между ногами, как длинная змея, лежал бесполезный пенис, уродливый и вялый. Кожа уже не была такой желтой, но широкая идиотская улыбка по-прежнему рассекала лицо. Тело было мертво, но глаза! Живые, лихорадочно яркие, перебегающие с предмета на предмет; полные ненависти, умные глаза, выражавшие железную решимость. Они говорили, и Джилл отчетливо понимала каждое слово. Доктор сказал тогда, что разум Тоби не поврежден. Парализованный неподвижный человек мог думать, чувствовать, ненавидеть… И замышлять месть, планировать способы уничтожить Джилл. Тоби хотел погубить ее, а она желала смерти мужа.
        И глядя в эти полные презрения глаза, она словно слышала: «Вот увидишь, я убью тебя…»  — и чувствовала захлестывающие ее волны ненависти, будто тяжелые удары.
        Джилл еще раз взглянула в эти глаза, вспомнила разбитую вазу и поняла, что ее кошмары вовсе не были снами. В смертной схватке один из них должен погибнуть.

        Глава 34

        Закончив осматривать Тоби, доктор Каплан отправился к Джилл.

        — Думаю, не стоит продолжать массаж в бассейне. Напрасная трата времени. Я надеялся, что мускулы Тоби хотя бы немного окрепнут, но все бесполезно. Я сам поговорю с терапевтом.

        — Нет!  — пронзительно вскрикнула Джилл.
        Доктор Каплан удивленно вскинулся:

        — Джилл, я знаю, как много вы сделали для Тоби. Но на этот раз надежды нет. Я…

        — Мы не можем сдаваться! Не можем…
        В голосе Джилл слышалось отчаяние. Доктор Каплан, поколебавшись, пожал плечами:

        — Ну что ж, если это так много значит для вас…

        — Именно.
        Джилл говорила правду. Ничего важнее в этот момент для нее не было. Речь шла о ее жизни. И Джилл наконец поняла, что должна делать.
        На следующий день, в пятницу, позвонил Дэвид и предупредил Джилл, что улетает по делу в Мадрид.

        — Вряд ли смогу позвонить тебе в ближайшие два дня.

        — Я буду скучать по тебе,  — прошептала Джилл.  — Очень.

        — И я тоже. Ты не больна? Голос звучит как-то странно. Устала?
        Джилл усилием воли заставила себя держать глаза открытыми, забыть о раскалывающей голову невыносимой боли. Она не могла вспомнить, когда в последний раз спала или ела. Джилл была так слаба, что почти не могла стоять, но вынудила себя говорить громче:

        — Со мной все в порядке, Дэвид. Я люблю тебя. Знай это. Что бы ни случилось, помни о моей любви.
        Тут Джилл услышала шум подъезжающего автомобиля. Должно быть, физиотерапевт. Поспешно распрощавшись, Джилл поспешила вниз; в висках стучало, ноги подгибались. Она распахнула дверь в тот момент, когда физиотерапевт хотел нажать на звонок.

        — Доброе утро, миссис Темпл,  — поприветствовал он ее и двинулся было вперед, но Джилл преградила дорогу.
        Физиотерапевт удивленно посмотрел на нее.

        — Доктор Каплан считает, что не стоит больше продолжать массаж под водой,  — сказала Джилл.
        Молодой человек нахмурился. Значит, он напрасно сюда ехал! Неужели нельзя было предупредить раньше?! В подобных случаях он не стеснялся выразить недовольство, но миссис Темпл была такой необыкновенной женщиной, ей ужасно не повезло!
        Физиотерапевт улыбнулся:

        — Ничего, миссис Темпл, я понимаю.
        И, кивнув, вернулся к машине.
        Джилл подождала, пока шум мотора затих вдали, и пошла наверх. На полпути голова закружилась так, что пришлось схватиться за перила, постоять, пока не стало легче. Давать обратный ход поздно, иначе она погибнет.
        Подойдя к двери комнаты Тоби, Джилл повернула ручку и переступила порог. Сиделка Гэллахер вышивала, сидя на стуле, и удивленно подняла брови при виде Джилл.

        — Ну и ну! Решили навестить нас! Как мило! Мистер Темпл очень рад. Правда, мистер Темпл?
        Тоби, обложенный подушками, сидел в постели, неотрывно глядя на Джилл, словно предупреждал: «Я тебя убью, обязательно убью!»
        Джилл отвернулась и подошла к сиделке.

        — Я решила, что слишком мало времени провожу с мужем.

        — Я тоже так считаю,  — прочирикала сиделка.  — Но когда увидела, как вы больны, сказала себе…

        — Сейчас я чувствую себя гораздо лучше,  — перебила Джилл,  — и хотела бы остаться с мистером Темплом наедине.
        Сиделка собрала вышивание и поднялась.

        — Конечно,  — кивнула она,  — я уверена, что ему это необходимо. Правда, мистер Темпл? Миссис Темпл, я спущусь в кухню, выпью чашку чая.

        — Не стоит. Я решила сменить вас пораньше. Можете не дожидаться прихода сиделки Гордон,  — объяснила Джилл и ободряюще улыбнулась.  — Не волнуйтесь, я с ним побуду.

        — Ну… конечно… неплохо бы пройтись по магазинам…

        — Вот и прекрасно. Желаю хорошо провести время.
        Джилл постояла не двигаясь, пока не услышала стук входной двери и шум автомобильного мотора. Когда все стихло, она повернулась к Тоби. Он не отрываясь смотрел на Джилл  — пристально, не мигая. Заставив себя придвинуться ближе, она откинула одеяло, оглядела полуживой скелет: выступающие ребра, бесполезные вялые конечности.
        Кресло стояло в углу. Джилл подкатила его к кровати и подставила так, чтобы, не прилагая лишних усилий, перекатить на него Тоби, потянулась к мужу и остановилась, не в силах дотронуться до него. Ухмыляющаяся маска мумии была всего в нескольких дюймах от нее: какой страшный контраст  — идиотская улыбка и ярко-голубые глаза, излучавшие злобу. Джилл наклонилась и последним усилием воли подхватила Тоби. Он почти ничего не весил, но Джилл была настолько измождена, что и это бесплотное тело было для нее непосильным грузом. Стоило Джилл прикоснуться к Тоби, как волна ледяного воздуха начала окутывать ее. Виски невыносимо распирало, перед глазами поплыли, заплясали яркие цветные пятна  — все быстрее, быстрее; голова закружилась. Она почувствовала, что теряет сознание, но знала: нельзя допустить, чтобы это случилось, на карте стоит ее жизнь. Сверхчеловеческим усилием воли Джилл заставила себя перетащить вялое тело в кресло, затянула ремни и посмотрела на часы. Оставалось всего двадцать минут.
        Отпустив тормоз, Джилл покатила Тоби по коридору, к лифту. Она стояла сзади так, чтобы не видеть глаз Тоби, но постоянно ощущала этот взгляд. И холодное зловонное дуновение наполняло легкие, вкрадчиво лаская, подбираясь к горлу, пока Джилл не почувствовала, что сейчас задохнется. Она упала на колени, судорожно хватая ртом воздух, борясь с наплывающей тошнотой в тесной клетке лифта. Когда безжалостные щупальца страха уже потянулись в пустоту, двери лифта открылись. Она выкарабкалась на солнышко, легла на землю, глубоко дыша, втягивая свежий воздух, медленно приходя в себя. Потом обернулась к лифту: Тоби молча, неподвижно сидел, не спуская с нее глаз. И ждал, ждал…
        Джилл быстро выкатила кресло из лифта и направилась к бассейну. Был прекрасный безоблачный день, теплый, наполненный ароматом цветов; веселые блики прыгали на голубой чистой воде.
        Подкатив кресло к краю бассейна, туда, где было глубже, Джилл поставила его на тормоз и встала перед мужем. В голубых глазах светилось подозрение, смешанное с недоумевающим удивлением. Джилл схватила удерживающий Тоби ремень, затянула как можно туже. Волна дурноты снова схватила ее за горло. Но наконец и это было сделано. Джилл видела по глазам: он понял, что сейчас произойдет, злоба сменилась лихорадочной, безумной паникой.
        Она освободила тормоз, схватилась за спинку кресла и начала толкать его к воде. Тоби пытался пошевелить парализованными губами, вскрикнуть, но ничего не выходило. Охваченная ужасом, Джилл не осмеливалась поднять глаза. И тут, у самого края, кресло затрясло, словно Тоби удерживал его одним усилием воли. Она уже видела, как муж пытается встать, изо всех сил борясь за свою жизнь. Он освободится, дотянется до ее горла своими костлявыми руками… В ушах Джилл звучали его вопли:

        — Я не хочу, не хочу умирать!..
        Она так и не поняла, было это игрой воображения или Тоби в самом деле ожил, но, потеряв голову, с неожиданной силой навалилась на кресло. Оно вырвалось из рук, покатилось, на мгновение, показавшееся вечностью, застыло в воздухе и с громким всплеском рухнуло в воду. Долго-долго плавало на поверхности… наконец начало медленно погружаться. Крохотные водовороты повернули кресло, и последнее, что видела Джилл, пока не сомкнулась голубая гладь,  — глаза Тоби, проклинающие, презрительные, обещающие адские муки.
        Она неподвижно стояла, дрожа от озноба, пока силы не вернулись, а когда снова смогла двигаться, поковыляла к бассейну и намочила купальник, потом направилась к дому и набрала номер полицейского участка.

        Глава 35

        Все газеты мира кричали о смерти Тоби Темпла. Он стал национальным героем, а Джилл превозносили за храбрость и мужество. Сотни хвалебных статей, снимки улыбающихся Джилл и Тоби… История их любви воскрешалась снова и снова, а трагический конец великого комика вызывал слезы и заставлял сжиматься сердца. Со всех концов страны прибывали письма и телеграммы  — сочувствующие, утешающие. От членов правительства, домашних хозяек, политиков, миллионеров, секретарей. Мир понес огромную потерю; Тоби владел чудесным талантом  — дарить радость людям, и они вечно будут благодарны ему за это. Другого такого артиста уже никогда не будет.
        Дознание по делу о смерти Тоби Темпла проводилось в здании лос-анджелесского уголовного суда на Гранд-авеню, в маленьком тесном зале, забитом до отказа. Приехавшую Джилл атаковали фотографы, фоторепортеры и обезумевшая толпа. Она была одета в строгий черный костюм, на лице ни малейших следов косметики, и никогда еще не выглядела красивее. За несколько дней, прошедших после смерти Тоби Темпла, Джилл каким-то чудом вновь стала прежней: ведь теперь она спала крепко, без снов, и кошмары отступили. Головные боли тоже исчезли, а аппетит вернулся. Демон, высасывающий из нее кровь, уничтожен.
        Джилл каждый день говорила по телефону с Дэвидом. Тот хотел приехать, но она уговорила его подождать. У них еще много времени впереди. Вся жизнь.
        Было вызвано шесть свидетелей. Сиделки подробно объясняли суду, каким было состояние пациента и какое лечение он получал.
        Сейчас на свидетельском месте стояла миссис Гэллахер.

        — Когда в тот день вас должны были сменить?  — спросил коронер.

        — В десять.

        — А когда вы ушли на самом деле?
        Еле заметное колебание.

        — В половине десятого.

        — Вы так обычно поступаете, миссис Гэллахер? Уходите, не дождавшись, пока придет другая сиделка?

        — Нет, сэр. Так впервые вышло.

        — Не объясните присяжным, почему именно в этот день вы оставили больного одного?

        — Миссис Темпл сама предложила. Сказала, что хочет побыть наедине с мужем.

        — Спасибо. Вы свободны.
        Миссис Гэллахер сошла с возвышения.

«Конечно, это несчастный случай,  — убеждала она себя.  — Как жаль, что такой прекрасной женщине, как Джилл Темпл, приходится проходить подобное испытание!»
        Она вспомнила ту ночь, когда заглянула в спальню миссис Темпл, увидев, что та заснула в кресле, потихоньку выключила лампу и закрыла дверь, чтобы не разбудить бедняжку, но споткнулась в коридоре и разбила дорогую вазу. Конечно, она честно хотела все рассказать миссис Темпл, но побоялась  — вдруг придется платить, а миссис Темпл ничего не сказала о вазе, и сиделка решила промолчать.
        Показания давал физиотерапевт.

        — Вы обычно посещали мистера Темпла каждый день?

        — Да, сэр.

        — Массировали его в бассейне?

        — Да, сэр. Вода подогревалась и…

        — А в тот день… процедуры проводились?

        — Нет, сэр.

        — Почему?

        — Она меня отослала.

        — Вы имеете в виду миссис Темпл?

        — Совершенно верно.

        — Миссис Темпл объяснила причину?

        — Сказала, что доктор Каплан отменил все процедуры.

        — И вы уехали, так и не повидав мистера Темпла?

        — Так все и было, сэр.
        Был вызван доктор Каплан.

        — Миссис Темпл звонила вам после несчастного случая. Вы осмотрели покойного по приезде?

        — Да. Полицейские вытащили тело из бассейна. Труп все еще был пристегнут ремнями к креслу. Полицейский эксперт и я осмотрели тело и согласились, что уже поздно предпринимать какие-то попытки к спасению. Легкие были заполнены водой. Никаких признаков жизни.

        — Что вы сделали потом, доктор Каплан?

        — Занялся миссис Темпл. Она билась в истерике и находилась в очень плохом состоянии. Я был крайне встревожен.

        — Доктор Каплан, беседовали вы с миссис Темпл о бесполезности дальнейшего физиотерапевтического лечения?

        — Совершенно верно. Я сказал, что считаю это пустой тратой времени.

        — Как отреагировала миссис Темпл?
        Доктор Каплан взглянул на Джилл.

        — Весьма необычно. Настаивала на продолжении процедур.  — И, поколебавшись, добавил:  — Поскольку я присягнул, думаю, присяжные заинтересованы в том, чтобы услышать правду, а я считаю своей обязанностью кое-что объяснить.
        В зале воцарилось полное молчание. Джилл напряженно уставилась на доктора. Тот обратился к присяжным:

        — Я готов ответить за каждое свое слово. Я считаю миссис Темпл самой лучшей и храброй женщиной, которую имею честь знать. Когда ее муж перенес первый инсульт, все полагали, что у него нет шансов на выздоровление. И что же? Она одна, без всякой помощи вернула его к жизни и сделала то, чего не сделал бы ни один врач в мире. Никакими словами не опишешь ее любовь и преданность мужу.
        Он еще раз взглянул в сторону Джилл. Она встала, подошла к свидетельскому возвышению, принесла присягу.

        — Я знаю, какое это тяжелое испытание для вас,  — сочувственно сказал коронер,  — и попытаюсь закончить допрос как можно скорее.

        — Спасибо,  — тихо ответила Джилл.

        — Почему же вы вопреки советам доктора Каплана решили все же продолжать физиотерапию?
        Она взглянула на коронера глазами, полными боли:

        — Хотела воспользоваться любой возможностью, чтобы поставить Тоби на ноги. Тоби так любил жизнь, и я попыталась спасти его. Я…  — Она на секунду замолчала.  — Я должна была помочь ему. Сама.

        — В день смерти вашего мужа приезжал физиотерапевт, и вы отослали его.

        — Да.

        — Но раньше вы заявили, что желаете продолжать процедуры. Можете ли вы объяснить такое противоречие?

        — Все очень просто. Я чувствовала, что Тоби может исцелить только наша любовь. Я выходила его тогда…  — Она снова остановилась, не в силах продолжать. Но тут же взяв себя в руки, хрипло прошептала:  — Я должна была дать Тоби понять, как люблю его, как хочу помочь.
        Все присутствующие напряженно вслушивались в каждое слово.
        В зале стояла тишина. Наконец Джилл медленно, словно каждое слово давалось ей с неимоверным трудом, заговорила:

        — Я вошла в спальню Тоби. Он, казалось, был так рад меня видеть! И тут я решила, что сама свезу его в бассейн. Надела купальник, чтобы сделать массаж в воде, а когда стала переносить его с постели в кресло, почувствовала себя плохо. Мне нужно было понять, что я слишком ослабела и не смогу ничем ему помочь. Но остановиться не могла  — ведь это был мой муж. Я посадила Тоби в кресло и разговаривала с ним, пока везла к бассейну. Подкатила его к краю…
        Она снова замолчала.

        — Я потянулась, чтобы отстегнуть ремни, удерживающие Тоби, но тут голова снова закружилась, я стала падать и… и должно быть, случайно освободила тормоз. Кресло покатилось к бассейну. Я пыталась ухватиться за него, но… не смогла удержать, и Тоби…  — Голос Джилл опять прервался.  — Я прыгнула в воду, стараясь освободить его, но ремни были затянуты слишком туго. Тогда я попробовала вытащить кресло, но оно… оно было слишком… тяжелым.
        Джилл на мгновение закрыла глаза, чтобы скрыть боль, и закончила почти шепотом:

        — Я пыталась спасти Тоби и убила его.
        Менее чем за три минуты присяжные вынесли вердикт: Тоби Темпл погиб в результате несчастного случая. Клифтон Лоренс тоже сидел в зале. Он был полностью уверен: Джилл убила Тоби. Но ничего нельзя было доказать. Ей удалось отвертеться. Дело было закрыто.

        Глава 36

        Тоби хоронили солнечным августовским утром, в тот день, когда должны были начаться съемки нового телевизионного шоу.
        Сотни людей толпились вокруг, пытаясь увидеть знаменитостей, пришедших отдать последнюю дань уважения усопшему.
        Телеоператоры снимали заупокойную службу дальним планом, подбирались поближе, чтобы поймать в кадр лица кинозвезд, продюсеров и режиссеров. Прибыл представитель президента Соединенных Штатов, приехали губернаторы, директора студий, президенты больших корпораций, главы общества ветеранов войны, даже полицейские и пожарные. И маленькие люди тоже пришли сюда: неудачники артисты, исполнители эпизодических ролей, костюмерши, парикмахеры, дублеры… все те, кто работал с Тоби Темплом, кто приехал со всех концов Америки попрощаться со своим любимцем. Здесь были и О’Хэнлон с Рейнджером, помнившие худенького мальчика, появившегося когда-то в их кабинете.

«Парни, вы должны написать для меня пару шуток…»

«Машет руками, словно дрова рубит…»

«Слишком старается…»
        Тоби Темпл работал, учился и карабкался наверх.

«Конечно, он был жлобом,  — подумал Рейнджер,  — но нашим жлобом. Своим».
        Клифтон Лоренс тоже был там. Коротышка агент сходил к парикмахеру, костюм был свежеотглажен, но глаза выдавали его  — глаза человека, потерпевшего крах, случайно попавшего в общество более удачливых собратьев. Клифтон был тоже погружен в воспоминания. Тот нелепый телефонный звонок…

«Молодой комик, которого просил посмотреть Сэм Голдвин…» Выступление Тоби в школе… «Не стоит съедать целую банку икры, чтобы узнать, какова она на вкус… Я решил стать вашим агентом, Тоби… Если сможете завоевать сердца «пивных бочонков», любители шампанского будут ломиться на ваши концерты…»
        Все хотели заполучить Тоби: кино — и телестудии, казино, ночные клубы…

«…У тебя так много клиентов, что ты не можешь уделять мне достаточно внимания… Это вроде группового секса, Клиф, кому-то вечно не достается… Мне нужен твой совет, Клиф… Насчет той девушки…»
        Клифтону Лоренсу было о чем вспомнить.
        Рядом с Клифтоном стояла Элис Теннер, погруженная в собственные мысли. Первое появление Тоби…

«…Когда увидела спектакль, сразу поняла… наверное, я так не смогу…»

«О, Тоби, я так тебя люблю…»

«И я тебя люблю, Элис…»
        Потом он ушел. Но Элис была благодарна судьбе за то, что узнала его.
        Отдать последний долг пришел и Эл Карузо. Он поседел, ссутулился, карие, некогда веселые глаза были полны слез. Тоби был таким прекрасным человеком и нежным мужем.
        Сэм Уинтерс стоял у гроба, думая о том, сколько радости доставил Тоби миллионам людей, и спрашивал себя, стоил ли весь этот смех той боли, которую он причинил окружающим.
        Кто-то подергал Сэма за рукав. Обернувшись, он оказался лицом к лицу с хорошенькой темноволосой девушкой лет восемнадцати.

        — Вы не знаете меня, мистер Уинтерс,  — улыбнулась она,  — но я слышала, вы ищете актрису для нового фильма Уильяма Форбса. Я из Огайо и…
        Дэвид Кеньон тоже прилетел. Джилл очень просила не делать этого, но Дэвид настаивал, что хочет быть рядом, и она решила: в конце концов, теперь все равно. С героической драмой покончено.
        Занавес опустился, публика разошлась. Джилл была так счастлива и так устала, словно тяжкое испытание, через которое она прошла, очистительным пламенем выжгло из души отвердевший стержень ненависти и горечи, залечило раны и обиды…
        Джилл Касл погибла в катастрофе, а Жозефина Цински, словно Феникс, восстала из пепла. Она вновь обрела мир, была полна любви и спокойствия  — чувств, которых не испытывала уже много лет. Никогда еще Джилл не была так счастлива. Ей хотелось поделиться этим счастьем со всеми людьми на земле.
        Заупокойная служба подошла к концу. Кто-то взял Джилл за руку; она позволила отвести себя к лимузину. У машины стоял Дэвид, обожающе глядя на Джилл. Та улыбнулась; Дэвид взял ее руки в свои, сказал что-то. Подбежавший фоторепортер успел сделать снимок.
        Джилл и Дэвид решили выждать пять месяцев, чтобы не идти наперекор общественному мнению, и только потом пожениться. Дэвид много времени проводил за границей, но каждый день звонил Джилл. Четыре месяца спустя после похорон Тоби Дэвид объявил:

        — У меня гениальная идея! Не хочу больше ждать! На следующей неделе еду в Европу на конференцию. Давай поплывем во Францию на «Бретани». Капитан нас обвенчает. Проведем медовый месяц в Париже, а оттуда отправимся, куда пожелаешь и на сколько захочешь. Ну как?

        — О да, Дэвид, да!
        Джилл в последний раз прошлась по дому, вспоминая все, что происходило здесь. Тот первый ужин, все чудесные праздники, которые здесь устраивались, болезнь Тоби… отчаянные попытки вернуть ему здоровье. А потом… слишком много грустного.
        Джилл была рада, что уезжает отсюда навсегда.

        Глава 37

        Личный самолет Дэвида умчал Джилл в Нью-Йорк, где ее уже ждал лимузин, чтобы отвезти в отель «Ридженси» на Парк-авеню. Сам управляющий проводил Джилл в огромный номер-люкс в пентхаусе.

        — Служащие отеля всегда к вашим услугам, миссис Темпл. Мистер Кеньон приказал, чтобы мы исполняли каждое ваше желание!  — сообщил он.
        Через десять минут позвонил Дэвид:

        — Все в порядке?

        — Немного тесно,  — засмеялась Джилл,  — здесь пять спален, Дэвид. Что мне с ними делать?

        — Жаль, меня там нет, я бы показал.

        — Пока слышу одни обещания,  — шутливо пожаловалась она.  — Когда я тебя увижу?

        — «Бретань» отплывает завтра. Мне нужно закончить кое-какие дела. Встретимся на судне. Я забронировал каюту для новобрачных. Счастлива, дорогая?

        — Никогда не была счастливее!
        За это счастье было заплачено годами боли, мук и унижений, казавшимися сейчас далекими и туманными, словно полузабытый сон.

        — Машину подадут утром. Водитель передаст билет на пароход.

        — Я буду готова,  — пообещала Джилл.
        Завтра.
        Возможно, все началось со снимка, сделанного на похоронах,  — с фотографии стоящих вместе Джилл и Дэвида, проданной в одну из газет. А может, причиной было неосторожное высказывание одного из служащих отеля, где остановилась Джилл, или члена судовой команды «Бретани». В любом случае такое знаменательное событие, как замужество одной из самых известных женщин Америки, не могло долго оставаться секретом. Первое упоминание о свадьбе появилось в бюллетене агентства «Ассошиэйтед пресс». После этого сообщения были напечатаны на первых страницах европейских и американских газет, включая также «Голливуд рипортер» и «Дейли вэрайети».
        Лимузин прибыл к отелю ровно в десять. Швейцар и три носильщика загрузили чемоданы Джилл в багажник. В этот час машин на улице было мало, и поездка заняла менее получаса.
        Старший помощник капитана уже ожидал Джилл на причале.

        — Для нас большая честь видеть вас на борту «Бретани», миссис Темпл. Все готово. Я покажу, куда идти.
        Он проводил Джилл на прогулочную палубу, открыл дверь в большую светлую каюту с отдельной верандой. Повсюду стояли живые цветы.

        — Капитан просил заверить вас в моем почтении. Вы встретитесь с ним сегодня за ужином. Капитан просил еще передать, что с нетерпением ожидает минуты, когда проведет свадебную церемонию.

        — Спасибо,  — кивнула Джилл.  — Не знаете, мистер Кеньон уже на судне?

        — Только что звонил. Едет из аэропорта. Его багаж уже привезли. Если понадобится что-нибудь, дайте мне знать.

        — Благодарю, пока ничего,  — отказалась Джилл.
        И это было правдой. У нее есть все, о чем только можно мечтать. Счастливее ее нет человека во всем мире.
        В дверь каюты постучали; вошел стюард еще с одним букетом. Джилл взглянула на карточку. Цветы посланы президентом Соединенных Штатов. Воспоминания…
        Выкинув все из головы, она принялась разбирать чемоданы.
        Он стоял на главной палубе, у поручня, рассматривая поднимающихся по сходням пассажиров, веселых, жизнерадостных, заранее предвкушающих долгожданный отдых или встречу с любимыми. Некоторые улыбались мужчине, но тот не обращал на них внимания: он не сводил глаз с трапа.
        Без двадцати двенадцать, за двадцать минут до отплытия, к причалу подкатил лимузин с водителем за рулем. Из машины выскочил Дэвид Кеньон, поглядел на часы и сказал шоферу:

        — Превосходно водите, Отто.

        — Спасибо, сэр. Могу я пожелать вам и миссис Темпл счастливого свадебного путешествия?

        — Спасибо, Отто.
        Дэвид поспешил к сходням, где предъявил билет. Помощник капитана, ранее встречавший Джилл, сообщил ему:

        — Миссис Темпл в вашей каюте, мистер Кеньон.

        — Спасибо.
        Дэвид уже представлял Джилл в каюте для новобрачных, ласковую, улыбающуюся, ожидающую его… и сердце забилось сильнее. Он хотел было идти, но тут кто-то окликнул:

        — Мистер Кеньон…
        Дэвид обернулся. Стоявший у поручня мужчина, широко улыбаясь, направился к нему. Дэвид никогда раньше не видел его, но обладал типичным для миллионера инстинктивным недоверием к чересчур приветливым незнакомцам: такие почти наверняка что-то хотят выпросить. Он холодно оглядел говорившего.
        Мужчина протянул руку, Дэвид с опаской ее потряс.

        — Мы знакомы?

        — Я старый друг Джилл,  — объяснил мужчина, и Дэвид расслабился.  — Меня зовут Лоренс. Клифтон Лоренс.

        — Очень рад, мистер Лоренс,  — вежливо кивнул Дэвид. Ему не терпелось уйти.

        — Джилл попросила меня встретить вас,  — продолжил Клифтон.  — У нее для вас небольшой сюрприз.

        — Какой именно?  — удивился Дэвид.

        — Пойдемте, и я все покажу.
        Дэвид чуть колебался.

        — Ну хорошо. Надеюсь, это не займет много времени?

        — Ну что вы, мистер Кеньон,  — усмехнулся Клифтон.
        Они спустились на нижнюю палубу, прошли мимо толпы поднимающихся на борт пассажиров и остановились перед высокими двойными дверьми. Клифтон распахнул их и жестом пригласил Дэвида войти.
        Они очутились в большом пустом кинозале.
        Дэвид недоуменно огляделся:

        — Здесь?

        — Здесь,  — улыбнулся Клифтон, обернулся к будке и кивнул киномеханику…
        Тот содрал с Лоренса огромную сумму  — двести долларов, долго торговался, прежде чем согласился ему помочь, и громко ворчал:

        — Если об этом когда-нибудь узнают, я потеряю работу.

        — Не о чем беспокоиться,  — уверил Клифтон,  — это просто розыгрыш. От вас требуется всего-навсего закрыть за нами двери и включить проектор. Через десять минут мы уйдем.
        Наконец киномеханик позволил себя уговорить.
        Дэвид недоуменно взглянул на Клифтона:

        — Кино?

        — Присядьте, мистер Кеньон.
        Дэвид сидел в проходе, вытянул длинные ноги. Клифтон уселся рядом, наблюдая за соседом. На экране замелькали яркие цветные пятна.
        Фильм начался.
        Дэвиду казалось, что кто-то с силой бьет железным молотком прямо в солнечное сплетение. Он не мог отвести глаз от омерзительно-непристойных сцен, не в силах поверить увиденному. Джилл, молодая Джилл, выглядевшая точно так же, как в их единственную ночь вдвоем, лежала обнаженная на постели. Какое отчетливое, подробное изображение! Онемев от ужаса, Дэвид наблюдал, как мужчина на экране сел чуть ли не на голову девушке и втиснул пенис ей в рот. Она начала сосать его, самозабвенно, страстно, но тут на экране появилась еще одна девушка, раздвинула Джилл ноги и стала ласкать языком нежную розовую раковину.
        Дэвид почувствовал, что его сейчас стошнит. На какое-то дикое невероятное мгновение у него промелькнула мысль, что все это дешевый трюк, киномонтаж, но камера слишком подробно фиксировала каждое движение.
        В действие вступил мексиканец и, оттолкнув девушку, лег на Джилл. Перед глазами Дэвида опустилась красная пелена.

…Ему снова пятнадцать… Он врывается в комнату Бет… Его сестра сидит на обнаженном садовнике-мексиканце, повторяя словно в бреду:

        — О Боже, как я тебя люблю, Хуан! Еще, еще, сильнее! Не останавливайся! Сильнее…
        Его сестра, любимая сестра!
        Юношу охватила такая слепая, нерассуждающая ярость, что, не помня себя, он схватил стальной нож для разрезания бумаги и, оттолкнув Бет, вонзил его в грудь садовника  — раз, другой, третий, пока стены не окрасились кровью.
        И вопли, ужасные вопли Бет:

        — Господи, нет, нет! Не смей, Дэвид! Я люблю его! Мы поженимся!
        Кровь, повсюду кровь.
        В комнату вбежала мать, прогнала Дэвида. Но он успел услышать, как она звонит окружному прокурору, давнему другу семьи Кеньонов. Они о чем-то долго беседовали в коридоре; потом труп мексиканца увезли в тюрьму. На следующее утро объявили, что тот покончил с собой в камере. Три недели спустя Бет поместили в психиатрическую лечебницу.
        И вот теперь все вернулось. Невыносимое чувство вины за содеянное обуяло Дэвида. В эту минуту он словно потерял рассудок. В бешенстве схватив сидевшего рядом человека, он приподнял его. Кулак с силой врезался в физиономию Лоренса, расплющив нос. Не осознавая, что делает, Дэвид продолжал избивать негодяя, выкрикивая бессмысленные, нечленораздельные слова, мстя за Бет, Джилл и за собственный позор. Клифтон Лоренс попытался защищаться, но удары сыпались градом. Кулак снова обрушился на его нос, что-то хрустнуло, потом Дэвид разбил ему губы  — фонтаном брызнула кровь. Лоренс в нерассуждающем ужасе беспомощно ожидал новых ударов. Но почему-то все прекратилось. В тишине зала слышалось только свистящее затрудненное дыхание агента и доносившиеся с экрана чувственные стоны.
        Клифтон вынул платок, попытался остановить кровотечение, спотыкаясь, вывалился из зала, прикрыл лицо и направился в каюту Джилл. По дороге он завернул на кухню, проковылял мимо суетившихся поваров, стюардов и официантов и остановился у морозилки. Сунув в салфетку горсть ледяных кубиков, Клифтон приложил их к рассеченным губам и все еще кровоточащему носу и пошел назад. На глаза ему попался огромный свадебный торт с крохотными сахарными фигурками жениха и невесты на верхушке. Клифтон, оглядевшись, потянулся к невесте и двумя пальцами расплющил ей головку.
        Настало время поговорить с Джилл.
        Судно медленно отошло от причала. Джилл почувствовала легкую дрожь под ногами, встревоженно подняла голову, не понимая, что могло задержать Дэвида, но продолжала развешивать вещи. В этот момент раздался стук.

        — Дэвид!  — обрадовалась Джилл.
        Подбежав к порогу, она распахнула дверь, протянула руки, чтобы обнять любимого.
        В коридоре стоял Клифтон Лоренс с окровавленным изуродованным лицом.
        Джилл опустила руки, в ужасе глядя на него.

        — Что ты здесь делаешь? Что… что с тобой?

        — Просто заглянул поздороваться.
        Джилл недоумевающе подняла брови.

        — И передать поручение от Дэвида.

        — От Дэвида?!
        Клифтон вошел в каюту. Джилл отчего-то нервно вздрогнула.

        — Помнишь, какие раньше были картины?  — задумчиво спросил Лоренс.  — Хорошие парни в белых шляпах, а злодеи  — в черных, и ты всегда знал, что в конце злодеи получат то, что им причитается. Я вырос на таких фильмах, Джилл. И всегда верил, что в жизни именно так и бывает, а парни в белых шляпах всегда одерживают победу.

        — Не понимаю, о чем ты говоришь.

        — Приятно увидеть, что хоть однажды все бывает, как в этих старых картинах.  — Он улыбнулся распухшими окровавленными губами:  — Дэвид уехал. Навсегда.
        Джилл, не веря, покачала головой.
        В этот момент легкая дрожь под ногами прекратилась. Судно замерло. Клифтон вышел на палубу, перегнулся через борт.

        — Иди сюда.
        Джилл, на мгновение поколебавшись, последовала за ним, борясь с наполнившим душу ужасным предчувствием. Далеко внизу она увидела Дэвида, садившегося в буксир лоцмана. Он покидал корабль. Джилл вцепилась в поручень.

        — Почему?  — ошеломленно пробормотала она.  — Что случилось?
        Клифтон Лоренс обернулся:

        — Я показал ему твой фильм.
        Мгновенно поняв, в чем дело, Джилл застонала:

        — О Господи, нет! Только не это! Ты убил меня!

        — Значит, мы квиты.

        — Убирайся!  — завопила Джилл.  — Вон отсюда!
        Она бросилась на него: длинные ногти разодрали щеку, оставляя кровавые царапины. Развернувшись, Клифтон с силой ударил Джилл по лицу. Она упала на колени, сжимая голову, корчась, словно в агонии.
        Лоренс долго стоял, глядя на Джилл. Именно такой он и хотел ее запомнить.

        — Прощай, Жозефина Цински,  — сказал он наконец и вышел на нижнюю палубу, прикладывая платок к лицу. Он шагал медленно, вглядываясь в лица пассажиров, стараясь разглядеть необычные черты, оригинальные манеры. Никогда не знаешь, где наткнешься на новый талант. Теперь можно спокойно возвращаться к работе. Вдруг повезет и откроешь второго Тоби Темпла!
        Почти сразу после ухода Лоренса в дверь постучал Клод Дессар. Ответа он так и не дождался, но из комнаты доносились какие-то странные звуки. Прислушавшись, Дессар громко сказал:

        — Миссис Темпл! Это Клод Дессар, заведующий хозяйственной частью. Не могу ли я чем-нибудь вам помочь?
        Молчание. К этому времени предостерегающий голос в душе Дессара просто надрывался. Какое-то шестое чувство говорило: случилось нечто ужасное, каким-то образом связанное с этой женщиной. Страшные мысли вихрем пронеслись в голове Клода: ее похитили, убили или…
        Дессар нажал на ручку. Незаперто. Он медленно открыл дверь. Джилл Темпл стояла в другом конце каюты, спиной к нему, глядя в иллюминатор. Дессар уже хотел заговорить, но, увидев странно застывшую позу, неестественно изогнутую спину, осекся. Он постоял немного, неуклюже переминаясь, не зная, что делать  — потихоньку уйти или все же спросить миссис Темпл, не больна ли она, но в этот момент в каюте прозвучал душераздирающий, пронзительный, неестественный вопль, словно какое-то животное билось в смертельной агонии.
        Окончательно растерявшись, Дессар отступил, осторожно прикрыв за собой дверь. Остановился, прислушиваясь к бессловесным рыданиям, и, крайне встревоженный, повернулся и направился к кинозалу.
        Этим вечером за капитанским столом пустовали два места. В середине ужина капитан подал знак Дессару, председательствующему за одним из столиков. Извинившись, тот поднялся и поспешно подошел.

        — А, Дессар!  — сердечно приветствовал его капитан и, понизив голос, спросил совсем другим тоном:  — Что случилось с миссис Темпл и мистером Кеньоном?
        Опасливо оглянувшись, Дессар прошептал:

        — Как вы знаете, мистер Кеньон покинул судно и отправился на берег вместе с лоцманом. Миссис Темпл в своей каюте.
        Капитан выругался себе под нос. По природе своей он был педантом и терпеть не мог, когда заведенный порядок в чем-то нарушался.

        — Дерьмо! Все приготовления к свадьбе пошли прахом.

        — Знаю, капитан!
        Дессар пожал плечами и поднял глаза к небу:

        — Американцы!
        Джилл сидела одна в темной каюте, скорчившись в кресле, подтянув колени к груди, глядя в пустоту. Она была полна скорби, но горевала не по Дэвиду Кеньону или Тоби Темплу, даже не по себе самой. Жалела о маленькой девочке по имени Жозефина Цински. Джилл так много хотела для этой малышки, и вот теперь все волшебные мечты развеялись в прах.
        Джилл по-прежнему не двигалась с места, ничего не видя, сраженная страшным неожиданным ударом. Всего несколько часов назад у нее было все, весь мир лежал у ног, а теперь… осталась лишь пустота. Медленно, постепенно она ощутила разламывающую виски боль. Раньше Джилл не замечала ее: невыразимая мука раздирала сердце. Но сейчас тугая лента вокруг головы сжималась все плотнее. Джилл подтянула колени еще ближе, свернулась комочком, пытаясь отгородиться от всего. Она устала, так ужасно устала… Ничего больше не хотелось, только сидеть вот так и не думать… Тогда, может быть, боль уйдет хоть ненадолго.
        Последним усилием воли Джилл подтащилась к кровати, легла и закрыла глаза.
        И тут пришло Оно. Волна ледяного зловонного воздуха двигалась к ней, окутывая, окружая, лаская. И голос, его голос, зовущий ее.

«Да,  — подумала Джилл,  — да».
        И медленно, словно в трансе, поднялась на ноги и вышла из каюты, повинуясь призыву, неотступно звучащему в мозгу. Было уже два часа ночи; палубы опустели. Джилл взглянула на море, мягко переливающееся в лунном свете, на волны, тихо бьющиеся о борт судна. Боль становилась сильнее, стальные тиски все сжимались. Но голос велел ей не волноваться, все будет хорошо.

«Погляди вниз»,  — велел голос.
        Джилл послушно опустила глаза и увидела в темной воде лицо. Лицо Тоби улыбается ей, потухшие было синие глаза смотрят на нее.
        Вновь подул леденящий ветерок, мягко подталкивая Джилл ближе к поручню.

        — Я должна была сделать это,  — прошептала она.  — Ты ведь все понимаешь, правда?
        Голова в воде кивала, подпрыгивала, приглашая Джилл в бездонные глубины. Ветер становился все холоднее, озноб пронизывал ее тело.

«Не бойся,  — повторил голос.  — Вода такая теплая и ласковая. Ты будешь здесь со мной. Навсегда. Идем, Джилл».
        Джилл на секунду вновь закрыла глаза, а когда открыла, улыбающееся лицо было по-прежнему за бортом. Тоби не отставал от судна, его изуродованные конечности болтались в воде.

«Иди ко мне»,  — прошептал голос.
        Джилл перегнулась через борт, пытаясь все объяснить Тоби, чтобы тот оставил ее в покое, но налетевший порыв ветра поднял ее, перенес через поручень: она плыла в мягком бархатном ночном воздухе, пронизывая пространство, словно балерина. Лицо Тоби все приближалось, парализованные руки протянулись навстречу, обняли Джилл, прижали к иссохшему телу. И они наконец соединились  — навечно и навсегда…
        И остались только ветерок и вечное море. И звезды в небе, где была написана эта история.
        notes

        Сноски

1

        От англ. Very Important Person.  — Примеч. ред.

2

        Член муниципалитета.  — Примеч. ред.

3

        Азартные игры.  — Примеч. пер.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к