Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / AUАБВГ / Алексеева Татьяна: " Декабристки Тысячи Верст До Любви " - читать онлайн

Сохранить .
Декабристки. Тысячи верст до любви Татьяна Сергеевна Алексеева

        # Восстание декабристов жестоко подавлено. Зачинщики повешены, а остальные бунтари с Сенатской площади сосланы в Сибирь на каторгу. Дворяне, честь и совесть офицерского корпуса России, умнейшие, высокообразованные люди, вмиг низвергнуты до уровня самых бесправных каторжан. Втоптано в грязь золото их эполетов, преданы забвению все былые заслуги. У них остались только жены - такие же униженные и опозоренные. А у жен осталось право - на верность и любовь, которое даже император отнять не в силах. И они, изнеженные дворянки, выпускницы институтов благородных девиц, оставляют детей на попечение родных и близких и отправляются в самое безумное путешествие в истории человечества - в промерзшую Сибирь к мужьям, чтобы разделить с ними всю тяжесть царского наказания… Спустя тридцать лет царь Александр II разрешил декабристам вернуться и жить в любом городе, кроме Москвы и Петербурга. Но к тому времени в живых уже почти никого не осталось…

        Татьяна Алексеева
        Декабристки. Тысячи верст до любви

        Пролог
        Московская губерния, лесной тракт, 1857 г.

        Ясным зимним днем 1857 года по широкому, но заваленному сугробами тракту к Москве медленно приближался скрипучий конный экипаж. Две худые лошади с явным усилием тащили его по сугробам, кучер изредка несильно щелкал по их спинам кнутом - скорее просто для порядка, а не для того, чтобы заставить их бежать быстрее, санные полозья время от времени зарывались в снег. А из окон экипажа время от времени выглядывало морщинистое лицо пожилого мужчины. Поначалу он равнодушно смотрел на однообразный зимний пейзаж, но чем ближе экипаж подъезжал к городу, тем живее и заинтересованнее становился его взгляд. Хотя на вид заснеженная дорога и растущие вдоль нее голые черные деревья оставались точно такими же, какими были на протяжении всего предыдущего их пути.
        - Уже недолго осталось, через час в столице будем! - крикнул кучер, обернувшись назад, и в очередной раз щелкнул кнутом. Лошади нехотя ускорили шаг, но затем, почувствовав, что дорога стала более ровной и утоптанной, побежали вперед немного охотнее. Кучер довольно улыбнулся, а его пассажир снова начал смотреть в окно.
        - Осип, придержи коней на минуточку! - неожиданно услышал кучер его хриплый голос. Возница хмыкнул, удивляясь такому странному пожеланию пассажира, но послушно натянул вожжи. Полозья саней проскользили еще немного по заснеженной дороге и замерли. Лошади оглянулись на возницу, и на их покрывшихся инеем мордах, казалось, тоже застыло удивление. Кучер, словно отвечая на их немой вопрос, пожал плечами. Пассажир ему достался необычный - это он заметил, когда тот только нанял его экипаж на маленькой глухой станции. Одет незнакомец был в крестьянскую одежду, разговаривал тоже как крестьянин, но порой в его речи, движениях и еще чем-то неуловимом, что возница вряд ли смог бы описать словами, проскальзывало что-то чужое, не свойственное простым людям. Какая-то важность, какое-то несильное, почти незаметное и тщательно скрываемое, но все же высокомерие? Кучер этого так и не понял и для себя в конце концов решил, что странный старик раньше жил в каком-нибудь крупном городе, может быть, даже служил у богатых господ, и набрался там «всяких манер».
        Между тем необычный пассажир, дождавшись, пока экипаж полностью остановится, открыл дверь, вылез наружу и, ссутулившись, отошел к обочине. Он казался глубоким стариком, однако его старые, выцветшие за долгую жизнь глаза смотрели вокруг с живым интересом, который чаще всего бывает только у молодых.
        - Как красиво… - пробормотал он с каким-то робким удивлением в голосе, глядя на покрытые блестящими снежными «кисточками» ветки деревьев, но потом вдруг негромко усмехнулся. «Можно подумать, что ты давно не видел снега! - подумал он про себя. - Там, откуда ты едешь, его было еще больше…» Тем не менее он продолжал смотреть на сугробы и заснеженные ветки и улыбался. Как ни убеждал этот человек себя, что в устилающем все вокруг снеге нет ничего особенного, где-то в глубине души он знал: там, откуда он уехал, снег был другим. Далеко не таким красивым и чистым. Вообще не таким, как здесь, в двух шагах от Москвы…
        Он пригляделся к ближайшему дереву, и его глаза потеплели еще сильнее. Дерево действительно было очень красивым: черные ветки, на каждой из которых, в том числе и на самых тоненьких, лежали пушистые «подушки» чистейшего снега, и этот снег сверкал под солнечными лучами яркими искорками. Да, точно такую же картину он видел и раньше, видел в течение тридцати зим подряд, но здесь, в нескольких верстах от города, где он уже и не надеялся побывать, и деревья, и сугробы вокруг них, и, казалось, сам воздух были какими-то другими. Может быть, не более красивыми, чем в других городах и селах, но, без всякого сомнения, более родными…
        На одну из веток придорожного куста внезапно опустился большой, распушивший перья снегирь с яркой, как непонятно откуда взявшийся среди снега и холода красный огонек, грудью. Снегирь быстро вертел черной головкой, словно высматривая что-то вокруг. Остановившийся неподалеку экипаж и вышедший из него человек явно пугали птицу, но в то же время и вызывали у нее любопытство, поэтому улетать она все-таки не спешила.
        Старик молча смотрел на это яркое красное пятнышко среди черных веток и белого снега, боясь шевельнуться и спугнуть его. Тем временем с другой стороны на ветку этого куста прилетела синица. Ее желтые перья были такими же яркими, как и у снегиря, и обе птицы словно светились на фоне снега маленькими теплыми «солнцами». Синица несколько раз звонко чирикнула, перелетела на другую ветку, повыше, и тоже завертела маленькой миниатюрной головкой.
        Пассажир осторожно сделал медленный шаг к кустам, чтобы получше рассмотреть птиц. Снегирь и синица забеспокоились и приготовились взлететь, но все же не стали с этим торопиться, и старик сумел как следует разглядеть их красивое цветное оперение. Птицы как будто специально для него расправили крылья и распушили хвосты, дав полюбоваться собой со всех сторон. Правда, длилось это всего пару минут, а потом синица и снегирь все-таки вспорхнули с веток и мгновенно исчезли в лесу, оставив после себя блеклый черно-белый пейзаж. Пожилой мужчина с грустью проводил их взглядом, а затем оглянулся на экипаж.
        - Поехали, Осип! - сказал он кучеру и попытался еще сильнее натянуть на голову старую ушанку. - Замерз, наверное? Извини, я задумался…
        Лицо возницы стало еще более недоуменным: он как-то не привык, чтобы люди, ездившие на его экипаже, проявляли к нему такую заботу. А старик тем временем быстро заковылял к нему, проваливаясь в глубокий снег.
        - Трогай, голубчик! - крикнул он. - И если можешь, езжай побыстрее!
        - Это можно! - прокричал в ответ кучер и, дождавшись, когда пассажир заберется внутрь, дернул поводья. - Пошли, пошли, красавицы!
        Он догадывался, что денег у старика, которого он вез, очень мало и за быструю езду он ему ничего не добавит, но ему и самому хотелось поскорее оказаться в городе, отдохнуть в теплом кабаке, наесться, выпить и завалиться спать. Экипаж разгонялся все сильнее, и вскоре ветер уже свистел у возницы в ушах, а сам он даже начал слегка придерживать лошадей, опасаясь, как бы они не перевернули его вместе с повозкой и пассажиром на скользкой дороге. Сам же пассажир молчал, и, к огромной радости кучера, быстрая езда его не беспокоила, а возможно, он был даже рад, что его просьба была так старательно выполнена.
        А пассажир сидел внутри, зябко кутаясь в свой старый тулуп, и смотрел в окно. Мимо проносились утопающие в сугробах голые деревья, почти ничем не отличающиеся друг от друга, но он продолжал любоваться этим пейзажем. Из-под конских копыт вылетали хлопья снега, экипаж подпрыгивал на дорожных неровностях, а он все глядел в окно и, казалось, не верил, что видит дорогу, ведущую в Москву. А время от времени в его глазах вспыхивало еще более сильное удивление - то ли оттого, что он так быстро приближался к цели своего путешествия, то ли вообще оттого, что смог дожить до этого дня.
        Над трактом сгущались сумерки, небо становилось все темнее, оно окрасилось в ярко-синий, а потом и в черный цвет, но возница все нахлестывал лошадей, все гнал их вперед. Старик между тем уже не обращал внимания на дорогу, а надвинул ушанку на глаза и дремал, изредка тревожно вздрагивая, приоткрывая глаза, а потом снова проваливаясь в зыбкий беспокойный сон.
        Наконец лес по обеим сторонам дороги начал расступаться, и впереди показалось слабо светящееся в темноте окошко станции. Кучер придержал лошадей, и экипаж, все еще подпрыгивая и громко скрипя на дорожных ухабах, начал замедлять ход. Пассажир, к тому времени успевший крепко заснуть, почувствовал, что они куда-то подъезжают, и открыл глаза.
        - Это уже город? - крикнул Сергей, чуть приоткрыв дверь, но не высовываясь из экипажа - снаружи под вечер стало еще холоднее.
        - Последняя станция, а потом и Москва! - отозвался кучер. - Будете здесь отдыхать и коней менять или сразу дальше поедем?
        - Сразу! Если можно… - почти умоляющим голосом ответили ему из экипажа.
        Вздохнув, возница снова дернул поводья. Дверь экипажа захлопнулась, лошади снова зашагали по дороге, а затем быстро перешли на рысь. От их покрытых инеем морд шел пар.
        Следующие полчаса они ехали почти в полной темноте - лишь изредка в просветах между тучами показывалась луна и освещала дорогу своими холодными лучами. Пассажир больше не спал: он снова поглядывал в окно в ожидании конца пути. И если бы кучер или еще кто-нибудь посторонний увидел в тот момент его лицо, он бы крайне удивился: вместо того чтобы радоваться близкому окончанию пути, этот странный человек смотрел на дорогу с какой-то непонятной неуверенностью или даже со страхом. Хотя совсем недавно он просил возницу ехать как можно быстрее…
        Кучер первым увидел впереди слабые отблески света масляных фонарей. Столица была уже совсем близко, и уставшие голодные лошади сами рывком увеличили скорость. Умные животные знали: в городе их путь точно будет окончен, их распрягут, и они смогут отдохнуть, и весь следующий день, а то и дольше им не нужно будет тащить по морозу тяжелую повозку. Возница тоже радовался, что его далекое путешествие подошло к концу, и довольно улыбался. И только пассажир низко опустил голову, словно смотреть в окно ему внезапно стало страшно.
        - Приехали! Застава! - крикнул ямщик, оглянувшись назад. Он ждал в ответ радостных возгласов и, может быть, прибавки еще пары монет за то, что гнал лошадей всю дорогу, но ответ пассажира оказался совсем иным.
        - Приехали? Уже все? - спросил он дрогнувшим голосом, в котором кучеру теперь почудился плохо скрываемый испуг, а потом совершенно безрадостный вздох.
        Кучер разочарованно пожал плечами. Странный пассажир ему достался, очень странный - в этом он больше не сомневался. Хорошо еще, что хоть заплатил ему сразу, не обманул!..
        - Кто такие, показывайте подорожные! - к экипажу подошел заспанный станционный служащий. Старик вылез на снег, снял рукавицу и сунул руку за пазуху.
        - Вот, держите, с документами у меня все в порядке, - сказал он еще более странным тоном, словно бы с гордостью в голосе.
        Проверяющий поднял повыше тусклый фонарь, в котором едва теплился огарок свечи.
        - Сергей Григорьевич Волконский? - переспросил он, с трудом разобрав написанные на помятой бумаге слова. - Проезжайте!
        - Спасибо! - ответил Сергей, и в его голосе опять прозвучали непонятные ямщику нотки.
        Хлопнула дверца экипажа - пассажир снова спрятался внутри, тщетно пытаясь согреться. Кучер тронул поводья, и лошади двинулись дальше, теперь уже просто быстрым шагом.
        Пассажир придвинулся вплотную к окну и стал смотреть на дома и церкви, мимо которых проезжала их повозка. Некоторые здания вызывали в его взгляде узнавание, некоторые он разглядывал с таким интересом, словно видел их впервые. Экипаж проехал несколько кварталов и стал приближаться к центру города. Теперь в усталых глазах Сергея Волконского все чаще вспыхивала радость, какая бывает при встрече чего-нибудь давно знакомого: увидев какой-нибудь из светлевших в темноте старых домов, он несмело, но в то же время довольно улыбался.
        Наконец повозка свернула в очередной переулок, и он позвал кучера:
        - Голубчик, останови здесь, я дальше пешком пройду!
        Ямщик, уже ничему не удивляясь, натянул поводья. Лошади встали, и Волконский, кряхтя и пошатываясь, вышел из экипажа.
        - Вот, возьми еще, - протянул он вознице помятую ассигнацию. - За то, что так быстро меня сюда домчал.
        - Спаси вас Бог! - с благодарностью ответил тот и вдруг, неожиданно для себя, поклонился - так, словно перед ним был не простой крестьянин, а господин из высшего сословия. Но Сергея Григорьевича это совсем не удивило.
        Экипаж снова тронулся с места и вскоре скрылся в дальнем конце набережной. Постепенно стих и стук лошадиных копыт, а Волконский, дойдя до конца ближайшего к нему дома и подойдя к следующему, остановился на тротуаре и поднял голову. Взгляд его устремился на темные окна этого здания, в одном из которых слабо мерцал крошечный огонек свечи. Он дрожал от холода, но как будто бы не решался войти в дом, где его уже больше полугода с нетерпением ждали.
        - Я в Москве, - произнес он наконец. - Хоть и ненадолго… Я вернулся.
        Он тряхнул головой, подошел к дверям и позвонил. Вскоре дверь распахнулась, и на пороге появилась фигура заспанной молодой служанки со свечой в руке, которая с удивлением уставилась на незнакомого старика.
        - Здравствуй. Скажи, пожалуйста, госпожам, что приехал Сергей Волконский, - попросил ее тот.
        - Ох, здравствуйте, барин! - всплеснула руками та. - Вас ждали, очень ждали! Только Елена Сергеевна сейчас спят. А вот Мария Николаевна…
        - Проводи меня к ней, если она не спит, - сказал Сергей Григорьевич, входя в дом.
        - Идемте, барин, сейчас! - поманила его за собой служанка, и спустя несколько минут ночной гость уже стоял перед дверью в одну из комнат. Служанка постучала, дождалась тихого ответа «Войдите!» и открыла перед ним дверь.
        В комнате возле камина сидела закутанная в пуховые платки и одеяла пожилая женщина с собранными в аккуратную прическу кудрявыми седыми волосами. Увидев вошедшего в комнату Сергея, она подняла голову, и ее глаза засветились недоверчивой радостью. А он подошел к ее креслу, опустился перед ней на колени и поцеловал ей руку.

        Глава I
        Санкт-Петербург, Галерная улица, 1821 г.

        Солнце уже встало. Его все еще по-летнему горячие, несмотря на осеннее время, лучи нашли щель между неплотно задернутыми занавесками и прошмыгнули в полутемную комнату, осветив резную спинку кровати, расшитое английской гладью одеяло и лицо спящей молодой женщины. Ее длинные ресницы дрогнули, она попыталась отмахнуться от лучей, а потом натянула край одеяла на голову, уже понимая, что проснулась, но стремясь еще хотя бы немного задержаться на границе сна, прежде чем окончательно вернуться в действительность. Ей хотелось сначала продлить приятные сны, а потом уже окунуться в такую же приятную дневную жизнь, хотелось насладиться всем выпавшим на ее долю счастьем без остатка.
        Вот уже пять месяцев, как она зовется не графиней Лаваль, а княгиней Трубецкой. Пять месяцев, как она рядом с самым лучшим на земле человеком. И хотя много времени он пропадает на службе и занимается какими-то своими делами, ей достаточно тех вечеров, которые они проводят вместе. Ей даже нравится скучать по нему, ждать его возвращения и немного волноваться, когда он слишком задерживается, - тем радостнее становятся их встречи, когда он наконец приходит домой! Да что там - ей нравится все, что он делает, нравится так сильно, что порой это ее даже пугает…
        Не открывая глаз, Екатерина Трубецкая перевернулась на другой бок и снова спряталась под теплым одеялом. Да, она счастливее всех на свете, и это прекрасно. И ведь страшно вспомнить: когда она впервые встретилась с князем Трубецким в Париже, он показался ей совсем непривлекательным! Пригласил ее на танец, но как будто не по собственной воле, а просто потому, что нельзя было на протяжении всего бала стоять у стены и нужно было потанцевать хоть с кем-нибудь. Танцевал он при этом ужасно неловко и неуклюже - для Екатерины, которую в Петербурге не раз вел в мазурке или кадрили сам великий князь Николай Павлович, бывший превосходным танцором, это было настоящей пыткой. А Трубецкой мало того, что сбивался с такта и как будто не слушал музыку, так еще и думал все время о чем-то своем, почти не глядя на партнершу. Тогда Екатерина твердо решила, что если Трубецкой пригласит ее еще раз, она скажет, что обещала танец кому-нибудь другому. И как же хорошо, что после того злополучного танца они не сразу разошлись в разные углы зала! Графиня Лаваль посчитала, что не перемолвиться с партнером ни словом будет не
слишком вежливо, и поинтересовалась, всегда ли ему так скучно на балах.
        Танцевали они с тех пор редко, зато разговаривали во время каждой встречи очень много. И вскоре Екатерина уже с ужасом думала, что тогда, на балу, она могла не заговорить с князем и их знакомство не продолжилось бы. Случись так - и ее жизнь потекла бы дальше без всяких изменений, в ней по-прежнему были бы только балы и званые вечера то в Париже, то в Петербурге, то в Москве, и не было бы всех этих интересных бесед, иногда спокойных, а иногда превращавшихся в жаркие споры. А самое страшное - она бы даже не знала, что такие разговоры вообще можно с кем-то вести и что в жизни бывает что-то, кроме прогулок в парках, светской болтовни и танцев…
        В первые же недели знакомства они обсудили все науки, лекции по которым Трубецкой слушал в Сорбонне. Екатерина и представить себе не могла, что его рассказы о философии, истории и естественных предметах заинтересуют ее так сильно! Еще меньше она ожидала, что князю самому будет интересно говорить об этом с ней - юной барышней, которая была намного моложе его и знала так мало, которой вообще не следовало занимать свой ум этими совсем не женскими вопросами! Но Трубецкому действительно это нравилось, она видела по его глазам, что такие беседы дороги ему не меньше, чем ей. Он любил объяснять ей новые для нее вещи и слушать, что она о них думает.
        И какое же счастье, что родители Екатерины не препятствовали их общению! Конечно, граф Иван Степанович Лаваль и его супруга Александра Григорьевна видели в Сергее Трубецком не интересного собеседника, а выгодного жениха для своей дочери. Они уже видели ее супругой знаменитого героя войны, капитана, который в недалеком будущем мог дослужиться и до генеральского звания, и такая перспектива казалась им замечательной. Екатерина слышала от них об этом почти каждый день, но сама думала совсем о другом. Ей тоже хотелось выйти замуж за Сергея, но не для того, чтобы стать женой героя, а в будущем - генеральшей. Для нее брак с ним означал бы возможность всегда, каждый день, в любое время, когда бы им этого захотелось, разговаривать с ним.
        Екатерина не запомнила, когда именно их беседа свернула с исторической науки на недавние события, случившиеся в городе, по улицам которого гуляли они с Трубецким вместе с ее сестрами. Кажется, они говорили о резких, неожиданных поворотах истории, и Сергей упомянул сначала английскую, а потом французскую революции, и в его словах Екатерине послышалось не то одобрение бунтовщиков, не то даже восхищение ими. Она удивилась и сначала подумала, что ошибается и что ей это только показалось. Но Трубецкой продолжал говорить, приходя во все более сильное волнение, и вскоре графиню Лаваль покинули последние иллюзии. Ее друг действительно был на стороне мятежников, на стороне убийц королей! Однако Екатерина не спешила возмущаться этим и прекращать встречи с таким вольнодумным знакомым. Наоборот - разговаривать с ним ей стало еще интереснее. Теперь она не только слушала Трубецкого и задавала ему вопросы, теперь она стала возражать ему, спорить с ним и обнаружила, что он тоже прислушивается к ее словам с уважением и пониманием. Теперь они стали похожи не на учителя и ученицу, которой он читал лекции, а на двух
участников диспута, и такие отношения нравились Екатерине еще больше. Она почувствовала в себе силы что-то объяснить и доказать уверенно стоявшему на своем князю и, увлекшись этим, забыла обо всем на свете. И хотя Трубецкой не спешил сдаваться и с легкостью парировал каждый ее довод, это только подстегивало юную барышню, заставляя ее с еще более сильным энтузиазмом убеждать его в своей правоте.
        - Неужели вы считаете правильным изменить своему слову, своей присяге? - спрашивала она князя Сергея спокойным и как будто бы даже отстраненным, равнодушным тоном. Девушка чувствовала, что обсуждать столь важные вопросы надо именно так: без аханья и оханья, без закатывания глаз и восклицаний: «Какой ужас!» Только в этом случае ее друг мог прислушаться к ее словам и отнестись к ним по-настоящему серьезно, а не как к глупостям ничего не понимающей в жизни недалекой женщины. Графиня Лаваль поняла это еще в самом начале их знакомства и быстро научилась вести беседы без бурного проявления чувств - так, как их обычно вели мужчины. Так она стала еще более интересным собеседником для Сергея, но дело было не только в ее желании побольше общаться с ним. Ей, как она вскоре с удивлением поняла, еще и самой было приятнее беседовать именно в таком стиле. А вскоре Екатерина уже и не представляла себе, что можно разговаривать с Сергеем Трубецким как-то по-другому. Да и сам он не видел в их общении ничего странного и порой спорил с ней так же яростно, как и со своими друзьями и однокашниками в Сорбонне.
        - Изменить присяге, которую ты дал, - преступление, - нетерпеливо соглашался он. - Но подумайте, мадемуазель Лаваль, что делать, если те, кому ты клялся в верности, первыми нарушили свое слово? Разве это не освобождает того, кто давал им клятву, от его обязательств?
        - Если рассуждать так, получается, что дававший клятву человек не имеет своей собственной воли, - возражала Екатерина. - Почему его обязательства должны зависеть от того, как себя ведет тот, кому он присягал? Если даже клятва была нарушена с другой стороны, это вопрос совести того, кто ее нарушил. Почему вторая сторона должна после этого ему уподобиться?
        - Не должна. Но имеет право, - упрямо стоял на своем Сергей.
        - Хорошо, пусть так, - уступала Екатерина, - но если говорить о французском бунте, то кто первым нарушил клятву? Почему вы считаете, что Луи Шестнадцатый это сделал? Что дает вам основания так о нем судить?
        - Сразу видно, что вы недостаточно осведомлены о французской истории. Иначе не задавали бы такой вопрос. Вы знаете, как жил французский народ во времена его правления? Знаете, сколько король с королевой тратили на собственные глупые развлечения и какие подати собирали со своих подданных?
        Этого Екатерина не знала. Как собираются подати и для чего вообще они нужны, было для нее тайной, которую она, впрочем, и не особо стремилась постичь: ей, женщине, такие знания были совершенно ни к чему. Но признавать свое поражение только из-за нехватки знаний девушка не собиралась.
        - Вы хотите мне сказать, что французскому народу было при Луи тяжело? - продолжила она спор. - Пусть так. Но разве после того, как народ лишился правителя, ему стало легче? Сколько ни в чем не повинных людей поубивали во время бунта? А скольких отправили на гильотину после? А голодающих после революции разве стало меньше?
        - Когда меняешь что-то к лучшему, совсем без жертв обойтись невозможно, - отбивался Сергей.
        - Допустим. Но чем тогда Робеспьер и остальные лучше Луи Шестнадцатого? - наступала Екатерина.
        - Тем, что они хотели добра простым людям, у них была благородная цель…
        - Но откуда вам знать, может быть, и король хотел того же самого?
        - Как же трудно с вами спорить, мадемуазель!
        Этими словами князь Сергей Трубецкой вскоре стал заканчивать почти каждую их дискуссию, и для графини Лаваль они были самым лучшим комплиментом. Так же как и то, что во время каждой последующей их встречи Сергей снова и снова возвращался к этому разговору и приводил ей новые аргументы в защиту своей точки зрения. Но Екатерина не сдавалась: она продолжала настаивать на своем, и от ее внимания не укрылось, что князь Трубецкой постепенно начал прислушиваться к ее словам. Он по-прежнему считал, что с плохими правителями необходимо бороться, но уже признавал правоту девушки там, где речь шла об убийствах и жестокости. Екатерина гордилась этим, хотя в то же время замечала за собой, что кое в чем Сергею тоже удалось поколебать ее уверенность в своей правоте. Как ни претила ей мысль о бунте против законной власти и об убийствах, она не могла не согласиться с тем, что сидеть сложа руки и ничего не делать, когда стране грозит голод или еще какие-нибудь бедствия, нельзя.
        Так они и дискутировали, постепенно смягчаясь и все больше соглашаясь друг с другом. И хотя у них было много и других интересных тем для разговоров, борьба с властью оставалась самым любимым их предметом. Да еще и единственным, где они не могли окончательно прийти к согласию: несмотря на уступки, во многом каждый из них оставался при своем. Но обоих это не только не огорчало, но в чем-то даже радовало. Ведь это значило, что у них по-прежнему есть повод для бесед.
        А родители и сестры Екатерины ждали предложения Трубецкого - пожалуй, ждали его с куда более сильным нетерпением, чем она сама. Через своих парижских знакомых, которые знали князя Сергея, они умудрились разузнать о нем все. Каждые несколько дней родные сообщали Кате какую-нибудь новость о ее друге - в каких именно битвах он участвовал, сколько раз был ранен, какие награды имел… Все, кто знал Трубецкого, были уверены, что его карьера еще не окончена и что он обязательно станет генералом, о чем мать и сестры постоянно напоминали Екатерине. А та в ответ только загадочно улыбалась. Родным казалось, что она недостаточно серьезно относится к тому, что князь не торопится предлагать ей руку и сердце, а девушка, наоборот, была уверена, что рано или поздно он это сделает. Ведь ему тоже хотелось бы иметь возможность спорить с ней в любое время, когда у него появится такое желание.
        День, когда их объяснение в любви наконец произошло, юная графиня Лаваль запомнила не очень отчетливо. Трубецкой был галантен и немного смущен, сама она - счастлива и слегка кокетлива, но все же этот разговор был далеко не таким занимательным, как их предыдущие беседы.
        Помолвка, приготовления к свадьбе, венчание в Париже и переезд в Санкт-Петербург - все это промелькнуло совсем быстро и оставило в памяти приятный след, но Екатерина была рада, когда все связанные с их браком хлопоты в конце концов закончились. Жизнь снова вошла в привычную колею, и теперь у них опять должно было появиться время для безумно интересных им обоим бесед…
        Вспоминать о встречах в Париже и жарких спорах можно было бы еще долго, но княгиня Трубецкая понимала, что время уже позднее и пора вставать и идти к завтраку. Она дотянулась до свисающего со стены шелкового шнурка и позвонила горничной. Какое платье надеть в первый день жизни в столице, молодая дама выбирала недолго: князю Сергею она нравилась во всех нарядах, а самой ей излишнее внимание к одежде всегда казалось глупостью. Она выбрала строгое темно-синее платье с самой скромной кружевной отделкой - оно придавало ее внешне довольно легкомысленному лицу более серьезный вид. Прическу Екатерина тоже попросила сделать ей самую простую, чтобы не тратить на нее много времени и поскорее оказаться рядом с любимым мужем.
        Князь Трубецкой ждал ее в столовой. Он, как всегда, был одет в свой военный мундир - Екатерине казалось, что, за исключением их свадьбы, она вообще ни разу не видела мужа в гражданском платье.
        Они быстро обменялись обычными утренними репликами - кто как спал, кто как себя чувствует - и приступили к завтраку. Сергей Петрович показался Екатерине задумчивым и как будто бы сосредоточенным на чем-то неприятном, но она не спешила расспрашивать мужа о причинах его дурного настроения. У нее было достаточно времени, чтобы как следует изучить его характер, и она точно знала, что до конца завтрака он сам поделится с ней своими мыслями. Так и случилось.
        - Дорогая Катрин, я должен вас кое о чем предупредить, - заговорил Трубецкой, допивая какао из полупрозрачной фарфоровой чашки. - Сегодня вечером меня не будет дома, и вернусь я очень поздно. Надеюсь, вы не будете скучать без меня.
        - Не буду, ведь вы расскажете мне, куда собираетесь, - лукаво улыбнулась ему жена.
        Князь колебался недолго.
        - Я не могу рассказать вам всего, потому что это не только моя тайна, - начал он слегка неуверенным тоном. - Надеюсь, вы меня поймете и не будете настаивать…
        - Нет, настаивать я не буду, - с готовностью пообещала ему молодая жена. - Но вы скажете мне то, что считаете возможным мне доверить, не правда ли?
        - Да, - не стал отпираться Сергей. - Кое-что я обязан вам рассказать, потому что теперь мы с вами - одна семья и должны во всем друг друга поддерживать.
        Екатерина молча кивнула, подтверждая, что полностью согласна с его словами. И этот кивок как будто бы окончательно помог Сергею отогнать последние сомнения и решиться на серьезный разговор с молодой женой.
        - Мы с вами еще во Франции много говорили о том, что делать, если власть в государстве становится слишком жестокой к своему народу, - напомнил он Екатерине. - И пришли к выводу, что революции в таких случаях - это не лучший выход, но и не делать вообще ничего, не пытаться спасти страну тоже нельзя.
        - Да, я помню, - с взволнованно бьющимся сердцем ответила княгиня, уже догадывающаяся, что она услышит дальше.
        - Так вот, в нашей стране есть люди, которые пытаются что-то сделать… Что-то изменить в нашей жизни к лучшему, - сказал Сергей.
        - И вы - один из таких людей? - уточнила Екатерина.
        - Да. Я - один из них, - подтвердил Трубецкой.
        - Что же вы хотите изменить? И главное - как вы собираетесь это делать? - с все возрастающей тревогой спросила княгиня.
        - Это я и хотел бы вам рассказать… - В голосе Сергея снова зазвучала неуверенность, которую без труда услышала и поняла его молодая жена.
        - Князь, вы можете мне доверять, - произнесла она твердо, глядя ему в глаза. Сердце в ее груди колотилось все сильнее, но к тревоге Екатерины за участвующего в каких-то тайных и незаконных делах мужа примешивалась изрядная доля радости. Теперь она точно знала: они с князем Сергеем никогда не наскучат друг другу. И через год, и через десять, и через двадцать лет им будет о чем поспорить - до конца жизни они смогут с интересом разговаривать друг с другом о том, как именно он пытается помочь России.

        Глава II
        Киевская губерния, имение Каменка, 1824 г.

        Гостей в доме Василия Львовича Давыдова ждали к четырем часам, но первые приглашенные начали подъезжать в их имение уже после трех. Самыми «нетерпеливыми» в этот раз оказались сенатор Бороздин с двумя юными дочерьми, которых Давыдовы, привыкшие к их частым опозданиям, ожидали только к вечеру.
        - Добрый день, Андрей Михайлович! Мари, Кати, здравствуйте! - младшие братья и сестры Василия Давыдова бросились приветствовать первых гостей, и в большой гостиной сразу же стало тесно и шумно.
        - Располагайтесь пока, а я вас на одну минуту покину, - виновато развел руками хозяин имения, отступая к двери. Андрей Бороздин, заметив его неловкость, недовольно кивнул головой на своих громко щебечущих дочерей:
        - Это из-за них мы раньше приехали. Сам не знаю, что на них нашло! Обычно по полдня собираются да прихорашиваются, от зеркала не оттащить, а сегодня встали раньше всех, сразу позвали горничных, оделись-причесались, как будто на пожар спешили! В конце концов им меня пришлось ждать, они меня все поторапливали и слушать ничего не желали… Скучно им дома, видите ли, на праздник скорее хочется, плясать да сплетни глупые слушать!
        Последнюю фразу он произнес громко, повернувшись к дочкам, и те, услышав его, смущенно покраснели.
        - Всегда вы, папенька, сердитесь, хоть мы медленно собираемся, хоть быстро, - обиженно возразила старшая из них, Мария. Ее сестра Екатерина тоже недовольно надула губки, но спорить с отцом даже на такую полушутливую тему не решилась и промолчала.
        - Вот, сами видите, какие они у меня выросли строптивые да невоспитанные! - вынес обеим дочерям «приговор» сенатор. Василий Давыдов вежливо улыбнулся, не желая вмешиваться в чужие семейные дела, и поспешно вышел из гостиной - ему нужно было еще раздать множество связанных с предстоящим балом распоряжений. Андрей Михайлович с удовлетворенным видом откинулся в кресле, а Мария с Екатериной, убедившись, что продолжать разговор об их легкомыслии, непослушании и прочих ужасных грехах отец не собирается, снова принялись расспрашивать остальных Давыдовых о других приглашенных.
        - А Раевские точно приедут? Все вместе? - допытывалась Екатерина у жены Василия Давыдова Александры.
        - Генерал писал, что собираются все, - рассеянно отвечала та, поглядывая на дверь гостиной, за которой только что скрылся ее супруг. Мысли ее пока были заняты не гостями, а еще не готовыми угощениями. Ей не верилось, что Василий сумеет достаточно строго поторопить кухарку с помощницами, и она раздумывала, под каким предлогом тоже сбегать на кухню, не обидев при этом не вовремя явившихся гостей. А еще с прогулки слишком долго не возвращалась гувернантка и няни с детьми, и это тоже уже начинало беспокоить хозяйку имения. Но сестры Бороздины, пока еще не замужние и ничего не знающие о домашних заботах, не могли понять, из-за чего могла волноваться Александра Давыдова, и продолжали приставать к ней с более важными, по их мнению, вопросами:
        - А Орлов с Раевскими приедет? А Якушкин будет? А братья Поджио?
        Последний вопрос задала Мария Бороздина, и от Александры не укрылось, что она снова слегка покраснела и ее голос чуть заметно дрогнул. «Интересно, кто именно из братьев ее интересует, Иосиф или Александр? - подумала хозяйка, отвлекшись на мгновение от домашних забот. - Хотя, кем бы из них бедная девушка ни увлеклась, ее родители в любом случае будут против - сенатор ни за что не согласится породниться с иностранцами и католиками… Стоит, пожалуй, предупредить ее, что она плохо скрывает свои чувства и может выдать себя». Александра вдруг поежилась, вспомнив, как сама полюбила Василия Давыдова, пришедшегося не по душе ее родителям, и как почти пять лет они были вынуждены любить друг друга незаконно, не будучи мужем и женой. Воспоминания об этой жизни были такими гнетущими, что молодая женщина поспешила отогнать их - не хватало еще испортить гостям настроение своим грустным видом! «Сейчас-то у нас все хорошо! - напомнила она себе. - Мы, наконец, смогли обвенчаться, и дети наши еще будут признаны законными, обязательно. Все несчастья теперь позади!»
        Однако еще через минуту Александра забыла и о своих недавних неприятностях, и о Марии с ее возможным увлечением кем-то из итальянцев Поджио: за дверью послышался шум множества шагов и веселые детские голоса, и Давыдова, извинившись перед гостями, выбежала встретить вернувшихся домой малышей. Сестры Бороздины, проводив ее взглядами, тут же выбрали себе каждая по новой «жертве» для разговора - младших братьев хозяина дома, Петра и Александра.
        - Проходите, проходите к себе, с гостями вы потом придете поздороваться! - Слышался из-за двери деловитый голос Давыдовой. Ее старшие сын и дочь, которым было любопытно посмотреть на первых приглашенных, пытались капризно возражать, но в гостиную их все же не пустили. Однако вскоре гости и братья хозяев снова услышали шум и громкие радостные возгласы, и в комнату вошли еще несколько разряженных по последней петербургской моде дам. Екатерина и Мария, оставив в покое своих собеседников, бросились к ним.
        - Машенька, Катрин, Софи! Добрый вечер, дорогие!
        Две старшие дочери генерала Николая Раевского, которых тоже звали Екатерина и Мария, с не меньшей радостью ответили на приветствия своих тезок. Младшая Софья держалась более холодно и отстраненно: она вежливо улыбнулась Бороздиным, но уклонилась от их объятий и осторожно поправила свою безупречную высокую прическу.
        Затем вновь прибывшие девушки заметили вставшего в их присутствии сенатора Андрея Михайловича и, скромно опустив головы, присели в реверансах. Тот коротко поздоровался с ними и пошел навстречу самому генералу Раевскому, входившему в тот момент в гостиную вместе с двумя сыновьями и мужем Екатерины Михаилом Орловым.
        - Такие восторги, как будто они десять лет не виделись! А ведь всего пару недель назад вы у нас в гостях были, - сказал он пренебрежительно, оглядываясь на стайку девушек, все еще повторяющих, как они рады друг друга видеть. Раевский бросил на них более снисходительный взгляд и едва сдержал улыбку.
        - Женщины… Чего вы от них хотите, любезный друг?
        В гостиную вернулась Александра. Ее лицо было напряженным и сосредоточенным, и, здороваясь с новыми гостями, она явно думала о чем-то другом. Но обязанности хозяйки дома, у которой собралось многочисленное общество, она выполняла, как всегда, безупречно - подошла к каждому гостю, обменялась с ним несколькими словами, но сделала это так, что собеседник искренне уверился в том, что в имении Давыдовых его ждали с огромным нетерпением и весь праздничный вечер был устроен только для того, чтобы появился повод его пригласить. Обойдя всю гостиную и подарив по крошечной частичке своего внимания каждому из присутствующих, молодая дама снова скрылась за дверью, но почти никто из гостей уже не замечал ее отсутствия. Раевский с сыновьями и зятем заняли угол, где стояло кресло сенатора Бороздина, и начали обсуждать последние пришедшие из Петербурга известия. Девушки столпились вокруг клавикордов: новости из столицы их особо не интересовали, у них имелась гораздо более важная тема для беседы.
        - Душечки, вы знаете, отец скоро собирается в Петербург! - с волнением шептала подругам черноволосая Мария Раевская. - Он говорил, что у него там какие-то дела, но Александр мне намекнул, что дела эти связаны с моим замужеством!
        - Что ты говоришь!.. - в один голос ахнули Екатерина и Мария Бороздины.
        - Тише, милые, тише, не хочу, чтобы батюшка услышал, что я вам рассказываю! - испуганно зашикала на них Раевская. - Он почему-то хочет, чтобы я ничего не знала! .
        - Да, только он не учел, что я знаю, кто просил ее руки, - хитро улыбнулась Екатерина Орлова и, наклонившись поближе к Бороздиным, заговорила совсем тихим шепотом: - Это князь Сергей Волконский, его хорошо знает Мишель, он-то мне все и сообщил. - Она быстро оглянулась на скучающего в противоположном углу мужа и продолжила: - Князь, говорят, уже давно влюблен в Мари, но все никак не решался сделать ей предложение, особенно после того, как папа отказал господину Олизару. А папенька мечтает выдать Машу замуж с тех пор, как за ней ухаживал тот ссыльный поэт, Пушкин…
        - Князь Волконский! Генерал, у него столько орденов!.. - принялась вспоминать все, что слышала о женихе своей приятельницы Екатерина Бороздина. - Но ведь он уже совсем старый, ему, кажется, тридцать пять лет или даже больше!
        - Тридцать семь, - со вздохом поправила ее Мария Раевская. - Но дело не в старости, это вообще не главное. Меня пугает то, что я его совсем не знаю…
        - Не волнуйся так, ты же слышала, и Мишель, и Саша с Николаем говорят о нем только хорошее! - напомнила ей сестра Екатерина. - Мы с Мишелем, когда поженились, тоже друг друга почти не знали - и что страшного? Мы быстро… привыкли друг к другу.
        Бороздины смущенно опустили глаза, а будущая невеста Волконского и вовсе залилась краской, несмотря на покрывавший ее лицо толстый слой рисовой пудры. Лицо Екатерины, сообразившей, что ей, замужней даме, не следовало обсуждать столь деликатные темы с невинными девушками, приняло виноватое выражение. Единственной, кто остался невозмутимым в их компании, была восемнадцатилетняя Софья Раевская, которая за все время разговора не произнесла ни слова и лишь посматривала на шушукающихся сестер и подруг с легким высокомерием во взгляде. Ее мало интересовали трудности с выбором женихов и семейной жизнью - юная Софи с детства мечтала стать фрейлиной в императорской семье, а после того, как это удалось Екатерине Раевской и еще одной их сестре, Елене, загорелась такой идеей особенно сильно. Екатерина, правда, пробыла фрейлиной недолго - вскоре ей сделал предложение Михаил Орлов, и она, согласившись выйти за него замуж, оставила службу. Зато Елена Раевская собиралась посвятить этому делу всю свою жизнь, и Софье очень хотелось последовать ее примеру. Недавно от Елены, жившей теперь в царском дворце в
Санкт-Петербурге, пришло письмо, в котором она обещала Софье похлопотать перед императрицей Елизаветой Алексеевной о ее назначении на должность фрейлины, и младшая из сестер с нетерпением ждала от нее следующего письма, чтобы узнать, увенчаются ли эти планы успехом.
        Остальные девушки знали о ее мечте и поэтому не обращали особого внимания на снисходительные взгляды Софьи. Им было достаточно того, что она не мешала им болтать о женихах и мужьях.
        - Маша, Катрин, а вы пробовали еще что-нибудь узнать о Волконском? - допытывалась Екатерина Бороздина.
        - Я пробую, через Мишеля и Николя, - ответила Екатерина Орлова, - но они тоже мало знают, хотя и знакомы с ним уже давно. Иногда мне вообще кажется, что Мишель специально хочет скрыть от меня как можно больше - он и о Волконском, и о других своих знакомых почти ничего не рассказывает.
        - Наверняка это папа его попросил держать все в тайне, чтобы ты мне не передавала, - снова тяжело вздохнула Мария Раевская. - Он боится, что князь мне не понравится и я откажусь.
        - Но ты ведь можешь и после того, как познакомишься с князем, отказаться, - заметила Екатерина Бороздина.
        - Могу, конечно… Но отец будет так рассержен… А кроме того, я ведь не знаю, понравится мне князь или нет! - Мария растерянно хлопала глазами, и казалось, что она вот-вот расплачется. - Чтобы это понять, надо побыть вместе хоть какое-то время, а времени у меня и не будет…
        - У тебя все может сложиться хорошо, - наклонилась к ее уху Мария Бороздина. - Может быть, ты сразу полюбишь Волконского, может, вам сразу станет хорошо вместе, и тебе не придется перечить отцу. Ведь и такое бывает!
        - Бывает, конечно, - не стала спорить Маша, но по расстроенному выражению ее лица было видно, что она не очень-то верит в счастливое замужество с совершенно незнакомым ей человеком. Старшая Бороздина понимающе кивнула, но при этом поймала себя на том, что страхи ее тезки кажутся ей как минимум очень сильно преувеличенными. Ведь у нее действительно еще может все сложиться хорошо! У нее есть надежда, что жених, который нравится ее родителям, понравится и ей. А некоторым рассчитывать на такое развитие событий не приходится…
        - Здравствуйте, Василий Львович! Здравствуйте, дамы! - Услышав новые голоса, шепчущиеся в углу девушки оглянулись и с удивлением обнаружили, что часы бьют четыре и что в гостиную вошли несколько молодых людей. Хозяин имения снова был в гостиной, а следом за новыми гостями туда вошла и Александра Давыдова вместе с высокой и прямой как палка пожилой гувернанткой, которая вела за руки двух старших детей хозяев - пятилетнюю Мари и четырехлетнего Мишу. Две младшие дочери Давыдовых, Екатерина и Елизавета, были еще слишком малы, поэтому их не пускали к гостям, и, возможно, поэтому старшие брат и сестра пришли туда с особенно важным видом. Они гордились тем, что им пусть ненадолго, но все-таки разрешили заглянуть в недоступное для младших место.
        - Маша, Миша, поздоровайтесь с гостями! - склонилась к детям Александра. - Ну, помните, как вас учили?
        Миша старательно поклонился, а Маша, выпустив руку гувернантки, сделала реверанс. Две пары живых и любопытных детских глаз с изумлением уставились на нарядно одетых дам с высокими прическами и мужчин с пышными эполетами. Дамы заулыбались, глядя на эту умилительную картину, и даже серьезные лица мужчин заметно потеплели. Только сенатор Андрей Бороздин скользнул по детям быстрым равнодушным взглядом и снова углубился в какие-то свои размышления, да еще его дочь Мария смотрела восторженными глазами не на малышей, а на одного из явившихся в гостиную офицеров - Иосифа Викторовича Поджио. И после, когда маленьких Машу и Мишу увели обратно в детскую, а Александра вернулась, чтобы еще раз поприветствовать новых гостей, Мария продолжала украдкой поглядывать на этого уже не слишком молодого, но казавшегося ей таким красивым и обаятельным человека. Болтовня двух Екатерин, все еще дававших Маше Раевской советы на тот случай, если жених Волконский придется ей не по душе, уже не интересовала старшую Бороздину - все ее мысли были теперь заняты Иосифом. Но при этом в те моменты, когда он поворачивался в ее
сторону и пытался поймать ее взгляд, Мария отводила глаза и не замечала его интереса. А когда она вновь решалась посмотреть на Поджио, его отвлекал кто-нибудь из гостей, и он, как думалось старшей сестре Бороздиной, не обращал на нее ни малейшего внимания.
        Между тем в гостиной собрались все приглашенные, включая нескольких опоздавших друзей Василия Давыдова. Хозяева имения больше не исчезали и вертелись среди гостей с более спокойным и беззаботным видом, из чего можно было сделать вывод, что все хлопоты, связанные с приемом, были благополучно улажены. Гости перемещались по залу, обменивались последними новостями и комплиментами, шутили и смеялись - все было как всегда в доме Давыдовых, когда там собирались их родственники и друзья.
        - Мари, может быть, вы нам сыграете? - услышала старшая дочь сенатора Бороздина голос Александры Давыдовой и, обернувшись к хозяйке, согласно кивнула:
        - Конечно же, с удовольствием.
        Она подошла к блестящим клавикордам, в гладкой черной крышке которых отражались многочисленные огоньки свечей. Пожилой слуга поставил на эту крышку серебряный подсвечник с еще тремя высокими свечами, открыл клавиши и убрал с них невесомую кружевную дорожку. Мария Бороздина села на придвинутый к клавикордам стул и на мгновение задумалась, что ей сыграть на этот раз. Почти все модные романсы она уже играла у Давыдовых на прошлых званых вечерах, и все присутствовавшие в гостиной слышали их в ее исполнении не один раз. Конечно, они бы с удовольствием послушали их снова - Мария прекрасно играла на клавикордах, и именно поэтому ее усаживали за них на каждом вечере, - но ей хотелось порадовать своих родственников и знакомых чем-нибудь новым. Тем более что Иосиф Поджио, при котором она еще ни разу не музицировала, разговаривал о чем-то со своим братом и даже не посмотрел в сторону клавикордов.
        Озорная мысль о том, чтобы привлечь его внимание хотя бы музыкой, раз уж ей не удается сделать это как-то по-другому, пришла к старшей из сестер Бороздиных неожиданно. Она поднесла руки к клавишам, несколько раз быстро сжала и разжала кулаки и, чтобы как следует размять пальцы, сыграла один несложный короткий этюд. Она играла чисто, и зазвучавшая в гостиной нехитрая мелодия заставила повернуться к клавикордам всех гостей и хозяев. Братья Поджио тоже посмотрели на нее, но Мария так и не поняла по их лицам, понравился им этюд или нет - на них так и застыло вежливое, но довольно безразличное выражение. Но это не обескуражило девушку. Она еще только начала играть, еще не исполнила ни одного серьезного произведения. Но сейчас она сыграет такую трогательную вещь, которая точно не оставит красавца Иосифа равнодушным!
        Ее пальцы снова легли на клавиатуру, и зал заполнила новая мелодия, медленная и как будто бы нерешительная, но при этом очень четкая, размеренная. Больше всего она была похожа на чьи-то шаги - неторопливые и сперва как будто бы робкие, но чем дальше, тем более твердые. Словно кто-то шел к своей цели, сначала неуверенный в себе, а после уже точно знающий, что он идет именно туда, куда должен идти. И все слушатели молча, затаив дыхание, следили за этими шагами, ждали окончания, чтобы узнать, доберется созданный музыкой неизвестный герой до цели или нет, будет счастлив от того, что достиг ее, или разочаруется. Хотя в то же время никому из собравшихся в гостиной страшно не хотелось, чтобы мелодия заканчивалась, чтобы это торжественное движение вперед прекратилось…
        Но путь героя все-таки подходил к концу. И он снова замедлил шаг, снова стал двигаться неуверенно, словно цель, которая все это время звала его к себе, вдруг показалась ему не такой привлекательной, как раньше. Он все-таки шел к ней, но шел как будто уже по привычке, просто потому, что дойти было нужно - ведь иначе оказалось бы, что весь его долгий путь был напрасным. Но, дойдя наконец до конца выбранной в начале пьесы дороги, он остановился в полном разочаровании и опустил руки. Цель оказалась совсем ему ненужной, и идти дальше было некуда…
        Музыка смолкла. Мария убрала руки с клавиш и скрестила их на коленях. Несколько секунд в зале стояла полная тишина: в ушах у всех еще звучала только что сыгранная девушкой мелодия, звучали то осторожные, то твердые шаги, и никому не хотелось заглушать их словами. Но потом из соседней комнаты послышался звонкий смех кого-то из детей Давыдовых, и наваждение от музыки рассеялось. Кто-то шумно вздохнул, кто-то подошел ближе к клавикордам, кто-то зашептался, обмениваясь впечатлением от услышанного. А потом на старшую Бороздину со всех сторон посыпались комплименты:
        - Великолепно!
        - Какая красота!
        - Что это за пьеса, Мари, кто автор?
        - У вас есть партитура этой вещи?
        Мария скромно улыбнулась, стараясь посмотреть в глаза каждому из своих восторженных слушателей и никого не обидеть невниманием.
        - Это Бетховен, - ответила она, - соната номер четырнадцать. У нас дома есть ноты, и мы с удовольствием дадим их переписать.
        - Ой, дайте, если можно, мы вам будем очень благодарны! - защебетали в один голос Мария Раевская и Александра Давыдова.
        - Приезжайте к нам с визитом, и мы с Мари все вам дадим! - присоединилась к разговору Екатерина Бороздина, на всякий случай оглянувшись на отца - не возражает ли он против того, что она так самовольно приглашает гостей? Однако Андрей Бороздин после всех похвал, которых удостоилась его старшая дочь, находился в благодушном настроении и не выражал никакого неудовольствия.
        Дамы продолжили болтать о будущих визитах, уговаривая друг друга встречаться почаще. Марию больше не просили играть - после такой удивительной мелодии все прочие пьесы казались слишком простыми, и слушать их никому не хотелось. В другой раз девушка гордилась бы собой, но сейчас не чувствовала ничего, кроме разочарования. За все время, пока она играла, Иосиф Поджио даже не посмотрел в ее сторону и после, когда соната закончилась, не сказал ей ни слова! А ведь она специально следила за ним краем глаза - надеялась, что столь красивая музыка не оставит его равнодушным! Но, похоже, все ее попытки привлечь к себе внимание были изначально обречены на неудачу. Поджио был полностью погружен в какие-то свои мысли, и ни музыка, ни ее исполнительница его не интересовали.
        Мария встала со стула и отошла от клавикордов. За них тут же уселась ее сестра и заиграла что-то веселое. Сделав вид, что слушает музыку, старшая Бороздина отошла к окну и стала смотреть на раскачивавшиеся на ветру деревья расположенного рядом с домом просторного парка. «Это к лучшему, что я его не интересую, - убеждала она себя. - Он - католик и итальянец, отец бы в ужас пришел от одной мысли о нашем браке! Это все к лучшему…»
        Музыка стихла. Мария отвернулась от окна и увидела, что большинство дам снова столпились около клавикордов, а из мужчин в гостиной остался только ее отец. Значит, теперь она уже точно не сможет даже обменяться парой слов с Иосифом. Он опять проведет весь вечер в кабинете Василия Давыдова вместе с остальными офицерами, и в гостиную они спустятся, только когда гости начнут разъезжаться по домам!
        Окончательно загрустив, старшая Бороздина обвела глазами группки женщин, раздумывая, к какой из них присоединиться. Юная Мария Раевская продолжала выспрашивать у хозяйки дома и других гостий, что им было известно о ее женихе. Ее младшая сестра Софья делилась с Екатериной Бороздиной и другими дамами своими планами «завоевания» Зимнего дворца в качестве фрейлины. Все эти повторения одного и того же показались Маше настолько скучными, что она едва удержалась от того, чтобы не зевнуть.
        - Пойдемте теперь в парк, пока совсем холодно не стало! - предложила внезапно Александра Давыдова, и окружавшие ее девушки с радостью согласились. В первый момент этому обрадовалась и Мария Бороздина: парк с фонтанами и теряющимися в зелени аллеями был гордостью Каменки, и гулять в нем было очень приятно. Но когда дамы, похватав висящие на спинках кресел и стульев шали и накинув их на плечи, поспешили к выходу, ей опять стало тоскливо - она вдруг сообразила, что в парке подруги будут болтать о тех же скучных вещах, что и в гостиной. Правда, там можно было бы незаметно отделиться от компании и погулять по аллеям в одиночестве…
        Сперва Мария решила так и поступить, но, пока девушки шли по коридору к ведущей на первый этаж лестнице, ей пришло в голову, что «заблудиться» она вполне может и в доме. Можно будет сначала побродить по особняку, а потом выйти на улицу - так ей вообще не придется ни минуты слушать надоевшие ей разговоры.
        Мысль была очень заманчивой, и Бороздина, выбрав удобный момент, отступила в темноту неосвещенного коридора. Этого маневра никто не заметил. Остальные дамы спустились вниз, а Мария на цыпочках побежала в дальний конец коридора, спеша спрятаться в какой-нибудь нише на тот случай, если ее отсутствие быстро обнаружат и кто-нибудь вернется ее искать.
        Ниша нашлась быстро - это было небольшое углубление в стене, в котором находилась закрытая дверь. Бороздина встала возле нее, с облегчением перевела дух, но затем вдруг вздрогнула: из-за двери доносились чьи-то голоса. Это и был кабинет Василия Давыдова, где мужчины вели какие-то свои разговоры! Мария не собиралась подслушивать, но против воли успела разобрать несколько недовольных, в чем-то даже гневных фраз:
        - Мы так и будем сходиться, спорить, уговаривать друг друга подумать и расходиться! Что мы, что Северное общество! Если мы не придем к согласию во всем, наше дело никогда не будет сделано, от нас так и останутся одни переливания из пустого в порожнее! - Девушке показалось, что это говорил хозяин дома.
        - И что ты предлагаешь? - так же раздраженно спросил его другой голос, который Мария с легкостью узнала даже через толстую дубовую дверь, - голос Иосифа Поджио.
        Что ответил ему Давыдов, Бороздина не узнала: воспитание не позволило ей подслушивать дальше, и она отступила от двери на несколько шагов. Любопытство боролось в ее душе со страхом - неужели слухи о тайном обществе, которое существует в Киеве, верны? И неужели в этом тайном обществе состоят те самые люди, к которым она ездила с визитами и танцевала на балах? Василий Давыдов с братьями, молодые Раевские, молодые Поджио… Иосиф… Вот почему он не обращал на нее внимания и не оценил ее игру - ему было не до того, он думал о своих тайнах!
        Дверь тихо скрипнула, и в коридор вышел человек, о котором она только что думала. Мария испуганно прижала ладони ко рту, чтобы не вскрикнуть от неожиданности. Иосиф же хладнокровно закрыл за собой дверь и лишь после этого сделал девушке знак отойти в дальний конец коридора.
        - Мари, вы что-то хотели? - спросил он шепотом, когда они оказались у окна. Бороздина покачала головой:
        - Нет, я просто… отстала от дам в парке и решила вернуться, но перепутала двери…
        - И вы что-нибудь слышали? - осторожно уточнил Иосиф.
        - Нет, ничего, - ответила девушка, радуясь, что в коридоре слишком темно и он не увидит, как она краснеет. - Я собиралась войти, но не успела…
        - Что ж, наверное, это знак свыше, - задумчиво пробормотал Поджио и пристально посмотрел ей в глаза. - Мари, я не решался вам об этом сказать, но… я давно люблю вас. И просил бы вас стать моей женой.

        Глава III
        Кильбев, порт, 1825 г.

        Неподвижно замершие у причала корабли ждали попутного ветра. Ждали уже давно и, как это порой казалось Полине, когда она смотрела на их стройные мачты и безжизненно свисающие с них флаги, страшно скучали по мощным волнам и взлетающим высоко в небо соленым брызгам. И Полина их понимала! Ей в последние недели ожидания уже начало казаться, что она вообще никогда не уедет из этого маленького городка и так и будет до конца жизни приходить утром в порт, смотреть на корабли и слышать от матросов, что ветра по-прежнему нет и отплытие снова откладывается на неизвестное время…
        Хотя этим утром, когда девушка вышла из лабиринта узких улочек на открытое пространство, ей в лицо дохнул свежий порыв ветра, и вместе с ним к ней вновь вернулась надежда. Может быть, погода изменится уже сегодня, может быть, она сможет покинуть Кильбев совсем скоро?
        Вдохновленная этой мыслью, Полина ускорила шаг и уже через четверть часа была в порту. Там все было как всегда. Докеры таскали туда-сюда то какие-то туго набитые мешки, то свернутые в огромные бухты толстые канаты, матросы что-то кричали им с палуб, стая нахальных чаек кружилась над морем с пронзительными воплями… Тот тут, то там бродили такие же, как Полина, пассажиры кораблей, в нетерпении считавшие дни до отплытия. Портовые служащие, которым эти люди порой мешали пройти, недовольно ворчали и время от времени даже позволяли себе сердито покрикивать на них, но те не возмущались такой дерзостью и лишь так же негромко бурчали что-то в ответ.
        Некоторых из них Полина уже знала в лицо, и сами они при виде ее тоже улыбались ей, как старой знакомой. В это утро она тоже встретила молодую пару, с которой они должны были плыть на одном корабле, и поприветствовала обоих особенно радостной улыбкой. Те в ответ тоже кивнули с гораздо более воодушевленным видом, чем раньше. Легкий ветерок, пока еще почти незаметный, был самой лучшей новостью, о какой только могли мечтать застрявшие в порту путешественники.
        Полина пошла своим привычным маршрутом мимо доков и сваленных возле них бесформенной горой старых канатов и рваных парусов, темно-серых от времени и морской воды. Вот и судно, на котором она прибыла в Кильбев и которое должно было доставить ее в страну ее мечты, в Россию. На палубе что-то делали несколько матросов - то ли отмывали ее от морской соли большими лохматыми тряпками на палках, то ли перетаскивали что-то тяжелое. С земли девушка видела лишь их согнутые спины и время от времени, когда они ненадолго выпрямлялись, головы в белых бескозырках. Подобные картины Полина наблюдала и раньше, но теперь ей показалось, что моряки работают как-то особенно быстро, словно куда-то спешат, и при этом очень стараются. Хотя, возможно, это было игрой ее раззадорившегося от проблеска надежды на скорое отплытие воображения.
        Она подошла ближе к краю причала и остановилась около узкой доски, соединяющей его с бортом корабля. Судно слегка покачивалось на воде, и доска то поднималась, то опускалась над ее поверхностью. Полина с сомнением посмотрела на этот ненадежный и теперь казавшийся еще более хлипким мостик - ее любимое развлечение, единственное в последнее время, если не считать возни с привезенной из Парижа крошечной собачкой, стало слишком рискованным. Но не отступать же после того, как она пришла на причал! Тем более что матросы на борту уже заметили ее хрупкую фигурку и, оставив свою работу, с интересом ждали, что она будет делать.
        Полина оглянулась назад, обнаружила, что трое слонявшихся без дела докеров тоже остановились неподалеку и бросают на нее любопытные взгляды, и, тряхнув головой, решительно ступила на доску. Пусть смотрят, пусть гадают про себя, упадет она в воду или нет, пусть ждут ее падения, чтобы развеять свою скуку от однообразной работы! Она точно знает, что не упадет, но в то же время ей не жалко доставить им немного удовольствия!
        Девушка медленно сделала пару шагов по доске, стараясь почувствовать, насколько сильно та раскачивается, и подстроиться под ее движения. Доска мягко пружинила под ее ногами, и Полина, убедившись, что удерживать равновесие ей ненамного труднее, чем в прежние дни, пошла вперед быстрее. Вот и середина согнувшейся под ее тяжестью доски, вот она начинает дрожать все сильнее, и девушке приходится развести в стороны руки, чтобы легче было балансировать, вот она уже почти бежит к борту судна…
        - Ах! - Прогнувшаяся вниз доска резко выпрямилась, девушка прыгнула вперед, на мгновение взлетев над водой и приземлившись на борт. Как всегда, ей не удалось удержаться от крика - а потом от радостного облегченного смеха. Матросы, подошедшие поближе к борту, тоже одобрительно захохотали, и Полина, борясь со смущением, присела перед ними в реверансе. А потом снова ступила на доску и двинулась в столь же трудный и опасный обратный путь. И снова доска опускалась почти к самой воде, а потом резко взлетала вверх, подталкивая бегущую по ней Полину к берегу, и снова смелая девушка звонко вскрикивала, и в ее голосе смешивались испуг и восторг. А портовые работники любовались ее грацией и улыбались: одни снисходительно, считая такую забаву происходящей от безделья глупостью, другие - с уважением по отношению к так несвойственной обычно молодым дамам решительности.
        Пробежав несколько раз по доске с берега на корабль и обратно на берег и в конце концов едва не оступившись, девушка остановилась рядом с ней и перевела дух. Моряки и грузчики, уже не скрываясь, не сводили с нее любопытных глаз.
        - Скажите, пожалуйста, мы ведь скоро уже поплывем? - крикнула Полина, обращаясь к матросам.
        - Корабли не плавают, корабли ходят! - с важным видом поправил ее один из них, а все остальные громко расхохотались.
        - Ой! Простите! - девушка прижала руки к груди, изображая глубокое раскаяние. - Значит, мы скоро отсюда уйдем?
        - Скоро, не волнуйтесь, мадемуазель! Скоро! - отозвались с борта сразу несколько голосов. - Может быть, уже завтра!
        Полина подпрыгнула от радости и замахала руками, вновь с трудом удерживаясь, чтобы не свалиться в воду. Мужчины вокруг опять залились хохотом, но девушка только улыбнулась в ответ и зашагала к выходу из порта. Пусть смеются, пусть! Главное, что скоро она покинет этот маленький сонный городок, где нет совсем ничего интересного, и продолжит свое путешествие. И если ветер снова не стихнет, то уже совсем скоро она достигнет своей цели - прибудет в Россию.
        Девушка шла все быстрее и едва удерживалась, чтобы не побежать вприпрыжку, как в детстве: это казалось ей несолидным, даже несмотря на то, что она только что занималась куда более неподобающим благовоспитанной барышне делом. Очередной порыв ветра, более сильный, чем предыдущие, едва не сорвал с нее кружевную шляпку. Полина успела придержать ее обеими руками, но почувствовала, что прическа, на которую она потратила все утро, опять начинает разваливаться. Непослушные черные волосы девушки постоянно выбивались из-под шляпки, и никакие шпильки не могли удержать их в прическе. Так же, как их обладательницу ничто не могло удержать там, где ей не нравилось находиться. Иначе она не уезжала бы из Франции в далекую, холодную и совершенно незнакомую ей Россию.
        Мысль о России, куда она, возможно, должна была отправиться уже завтра, привела Полину в еще более радостное настроение. Она вышла из порта и на мгновение остановилась в задумчивости, решая, куда ей идти теперь. Можно было возвращаться в гостиницу болтать с детьми хозяев и играть с собачкой или сначала немного погулять по улицам Кильбева. После столь рискованного времяпрепровождения даже эти скучные и изрядно надоевшие девушке занятия снова покажутся ей интересными! Немного подумав, Полина решила прогуляться и, поправляя на ходу все-таки выбившиеся из прически кудрявые локоны, свернула на главную улицу городка. Она улыбалась попадавшимся ей навстречу прохожим и не обращала внимания на их недоуменные взгляды - ведь они не знали, что она только что получила такое счастливое известие, узнала, что ей совсем недолго осталось ждать отплытия!
        А потом Полина и вовсе перестала обращать внимание на прохожих и на окружающие ее дома. Мысли ее сначала обратились к недавнему прошлому, когда она уезжала из Парижа, прощаясь с матерью, а после - из Руана, где рассталась с сопровождавшим ее младшим братом. Но затем она снова стала думать о будущем, в котором уже видела себя модисткой в огромном московском магазине одежды. Ее давняя мечта, которая когда-то казалась ее матери и брату наивной глупостью, все-таки должна была исполниться! Она сумела устроиться работать в Петербурге, именно ей знаменитый Дюманси дал рекомендацию, позволяющую поступить на службу в один из его российских магазинов! Кто еще из ничем не примечательных, едва сводящих концы с концами парижских жительниц смог бы этого добиться?
        Будущее в России представлялось Полине полным радости и интересных событий. Она не могла представить себе ничего конкретного - богатое воображение рисовало девушке лишь отдельные яркие и очень привлекательные картины. Она видела себя за прилавком большого богатого магазина, среди красивых платьев и шляп, в самом центре всей светской жизни города. Самые знатные дамы из высшего света будут просить ее советов о том, какие именно платья будут им к лицу, какой цвет и какой материал лучше всего подойдут им и сделают их еще привлекательнее. А она будет давать им такие советы и втайне гордиться, что дамы из высшего света слушаются ее, что это она, Полина Гебль, простая продавщица, указывает им, как одеваться. Еще она будет хорошо зарабатывать, и этого хватит ей не только на самое необходимое, но и на такие же красивые, хоть и более скромные наряды. Ну а дальше ее мечты принимали совсем расплывчатые очертания. Мадемуазель Гебль видела себя женой и матерью семейства, хозяйкой небольшого дома, а совсем в далеком будущем - уважаемой пожилой дамой, окруженной любящими внуками. Но все это было так зыбко, так
неотчетливо, что она не смогла бы даже приблизительно сказать, какой представляется ей ее семейная жизнь. Конечно, она верила, что выйдет замуж за любимого человека и они будут жить счастливо, но не могла нафантазировать никаких подробностей этого. Знала она только, что спутником ее жизни станет русский. Наивная фраза о том, что она выйдет замуж только за подданного холодной России, непонятно к чему сказанная Полиной в детстве, когда она была совсем маленькой девочкой, много лет спустя оказалась пророческой - она уезжала в эту страну работать и, значит, завести семью, скорее всего, тоже должна была там. Если только не случится ничего непредвиденного и ей не придется вернуться домой, во Францию… Но думать о такой перспективе в этот радостный день мадемуазель Гебль совсем не хотелось, и она поспешно отогнала все мысли о возможном «поражении». Ну что такого может случиться в Санкт-Петербурге, что вынудит ее уехать оттуда? Выгонять ее из магазина Дюманси, уж наверное, никто не станет: она собирается работать на совесть, и ее не за что будет наказывать. Разве что сама фирма Дюманси разорится, и все ее
магазины в России и других странах закроются… Но даже если это случится, Полина наверняка сможет устроиться в Петербурге в какой-нибудь другой магазин - ведь к тому времени она сумеет заработать хорошие рекомендации. Главное - доехать до Санкт-Петербурга. А это она уже точно сможет: попутный ветер, наконец, поднялся, паспорт и разрешение на въезд в страну у нее есть - все преграды позади!
        Мысль о паспорте вызвала к жизни новые воспоминания - о том, как она старалась его получить и как долго приходилось ей томиться в очередях и убеждать чиновников, что ей действительно необходимо уехать в Россию и что она не боится ни дальней дороги, ни жизни в чужой стране. Ей не верили: то, что совсем молодая девушка по собственной воле хочет предпринять такое далекое и в достаточной мере опасное путешествие, да еще сделать это в одиночестве, без надежных, способных защитить ее спутников, казалось работникам министерства иностранных дел в лучшем случае странным. А некоторые из них даже не слишком скрывали, что сомневаются в здравом рассудке мадемуазель Гебль. И как же ей тогда повезло, что ее попытками добиться разрешения на выезд заинтересовался сам глава министерства! Точнее - что этот глава был не только чиновником, но еще и писателем. Ни один обычный служащий не мог понять, что заставляло Полину предпринимать столь рискованное путешествие, и только тот, кто умел создавать на бумаге романтические истории, был способен догадаться, что ею двигало. Именно таким человеком и оказался министр
Франсуа-Рене де Шатобриан.
        Вспомнив разговор с этим уже далеко не молодым, но обладающим таким цепким, живым взглядом любопытных глаз человеком, Гебль вздохнула с легкой грустью. Знаменитый писатель пришелся ей очень по сердцу, и она сожалела, что больше никогда его не увидит. Но зато она получила от него такое замечательное напутствие, о каком не могла и мечтать, напомнила себе Полина.
        - Я поражен вашей отвагой, - сказал он ей тогда, обмакивая перо в чернильницу и ставя свою подпись на разрешении покинуть Францию, которое Гебль уже почти не надеялась получить. - Я впервые встречаюсь с тем, чтобы юная девушка решилась на такой поступок. Это удивительно, мадемуазель!
        - Чему же вы удивляетесь, ведь вы сами много путешествовали! - ответила Полина, и писатель посмотрел на нее с еще более глубоким уважением. Этим его взглядом она гордилась потом всю дорогу из Парижа до Руана, а после - до Кильбева и продолжала гордиться теперь, в преддверии последнего этапа своего пути. Именно Шатобриан своим удивлением дал ей понять, что задуманный ею переезд в Россию был не обычным делом, а очень смелым для женщины поступком. И хотя Полина вовсе не считала себя особо мужественной женщиной, думать о том, что она совершает нечто исключительное, ей было крайне приятно.
        Она еще немного побродила по улицам и, наконец, свернула на ту, где находилась ее гостиница.
        - Скоро отправитесь? - встретила ее в дверях грустная девочка лет десяти - дочка хозяев гостиницы. - Ребята говорили, что поднимается ветер, и все корабли теперь уйдут…
        - Да, ветер уже есть, и я скоро уеду, но ты не расстраивайся, - погладила ее по голове мадемуазель Гебль. - Наш корабль уйдет, но потом вместо него придут другие.
        Поднявшись в свой более чем скромный номер - из страха остаться в пути без денег Полина экономила на всем и заняла самую дешевую комнату на верхнем этаже, - она устало уселась на жесткую и неудобную кровать и принялась осторожно вытаскивать из прически удерживающие шляпку шпильки. Стоявшая на кровати корзинка, обвязанная сверху теплым платком, внезапно задрожала, и из-под платка высунулась крошечная мордочка щенка с блестящими черными глазами-бусинами. Полина отбросила шляпку и выхватила из корзины своего любимца.
        - Ком, мой хороший, мой маленький! - Она чмокнула собачку в крошечный кожаный нос. - Заскучал по мне, да? Испугался? Напрасно боишься, я же обещала, что больше никогда тебя не оставлю!
        Собачка в ответ негромко тявкнула, и девушка еще несколько раз поцеловала ее покрытую гладкой шелковой шерстью мордочку. Раньше она и представить себе не могла, что среди маленьких собак, предназначенных быть живыми игрушками знатных дам, могут встретиться по-настоящему преданные и способные полюбить своих хозяев животные. Но ее Ком был именно таким: когда получившая место в российском магазине Полина уехала из Парижа, щенок затосковал, стал отказываться от еды и в конце концов заболел. Мать Полины отправила его ей в Руан в корзинке, попросив кучера приглядывать за несчастным животным в дороге и не забывать его кормить, однако тот отнесся к этой обязанности не слишком ответственно, и к хозяйке Ком прибыл едва живым от голода. Однако уже на следующий день щенок активно лакал молоко, и его глаза светились радостью, а через неделю от его болезни не осталось и следа. Он весело играл с Полиной, тявкал на незнакомых людей, «защищая» ее от них, и грустил только в тех случаях, когда ей приходилось оставлять его одного в гостиничных номерах. Впрочем, девушка всегда старалась не уходить от него надолго и
порой брала его с собой даже на встречи с довольно высокопоставленными чиновниками.
        - Мы скоро уедем отсюда, уедем еще дальше, в Россию, - сообщила она щенку, который старательно лизал ее лицо. Ему было все равно, куда ехать - лишь бы ехать вместе с обожаемой хозяйкой.

        Глава IV
        Санкт-Петербург, набережная реки Мойки, 1825 г.

        Как же ужасно он себя чувствовал! Насморк и кашель, мучившие его уже несколько дней, особенно усилились, дышать он мог только ртом, в горле першило так, что хотелось разорвать его ногтями! Если бы сейчас Кондратия Рылеева спросили, что является самым страшным злом в мире, он бы, не задумываясь, ответил: «Простуда!!!» И это было бы чистой правдой: в те дни, когда он болел, для него не было ничего хуже этого отвратительного недуга. А простужался Кондратий часто, почти каждую осень и зиму - дожди и мокрый снег Петербурга, пробирающий до костей ветер на улицах и сырые стены домов, в которых он жил, были слишком тяжелым испытанием для его здоровья. Правда, осенью 1825 года ему удалось счастливо избежать насморка, но болезнь взяла свое в декабре. И теперь Рылеев, так надеявшийся избежать в этом году простуды, снова не расставался с пачкой носовых платков и с трудом удерживался, чтобы не закашляться.
        Рядом с ним сидели друзья, они решали такие важные вопросы, а он не мог сосредоточиться на том, что они говорили! Все его мысли были об одном: как бы не чихнуть в полный голос и как бы высморкаться в носовой платок незаметно от товарищей. «Ну когда же это кончится!» - с досадой думал он и о своей болезни, и о заседании руководства Северного общества. А потом, тихо кашлянув пару раз, безуспешно пытался взять себя в руки и думать о предмете обсуждения, а не о собственном насморке. Хорошо хоть все остальные, собравшиеся в его гостиной, отнеслись с пониманием к его самочувствию и спорили в основном сами, лишь изредка поворачиваясь к нему с вопросительным выражением лица.
        - Мы не имеем права этого делать. Мы не должны становиться узурпаторами, мы можем только отстранить императора от власти, чтобы потом его судьбу решил законный парламент, - с какой-то меланхолической нотой в голосе убеждал своих соратников Сергей Трубецкой. - Мы с вами это уже обсуждали, не вижу причин, чтобы возвращаться к этому вопросу.
        Сидевший напротив него Евгений Оболенский недовольно ерзал на месте.
        - Если мы оставим императора в живых, он обязательно как-нибудь изловчится и вернет себе трон, а нас всех перевешает! Может, хватит играть в благородство и милосердие? Мы с вами мужчины, в конце концов, а не глупые бабы!
        - Евгений, остынь, - все так же меланхолично пытался осадить его Трубецкой, но поручик Оболенский разъярялся все сильнее:
        - Что-то я не пойму тебя, Сергей! Ты вообще хочешь что-то менять?! Может быть, ты уже жалеешь, что тебя выбрали нашим диктатором?!
        - На что вы намекаете, Евгений? - Тон Трубецкого остался спокойным, но отстраненное «вы» в его речи прозвучало так внушительно, что Оболенский немного смутился. Однако вид у него оставался все таким же воинственным, и он то и дело подпрыгивал на своем стуле, словно сидел на иголках. Успокаиваться он не спешил, и Рылееву стало ясно, что если не разрядить обстановку, дело кончится ссорой, а потом и провалом всего заговора. Он громко прокашлялся и хлопнул ладонью по столу, привлекая к себе всеобщее внимание.
        - Перестаньте пререкаться! - велел Кондратий Федорович разошедшимся соратникам. - Об этом князь уже говорил: если мы убьем императора, на российский трон будут претендовать все его родственники, все великие князья, включая седьмую воду на киселе! И у каждого Романова наберется достаточно сторонников, а нам придется бороться с ними со всеми.
        - Если мы справимся с государем… с Николаем Романовым, мы справимся и со всеми остальными! - огрызнулся Оболенский.
        - А сможем ли мы справиться с Николаем, если до сих пор не способны прийти к согласию в самых главных вопросах?! - накинулся на него Рылеев. - Как спорили семь лет назад, так и спорим об одном и том же!
        - Что ж, вижу, я в меньшинстве. - Евгений по-наполеоновски скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.
        - Отнюдь, я на твоей стороне, - подал голос с другого конца стола не менее раздраженный Петр Каховский.
        - И я тоже! - добавил Александр Якубович.
        - Господа, позвольте напомнить, вы сами выбрали меня диктатором, - вздохнул Трубецкой. - Значит, должны мне подчиняться.
        По комнате пробежал недовольный ропот. Рылеев достал носовой платок и, уже никого не стесняясь, оглушительно высморкался. «Совсем как крестьянин, никакого утонченного воспитания! - усмехнулся он про себя и чуть виновато покосился на товарищей. - А и черт с ними, потерпят - сами же всегда говорили, что простые крестьяне ничем не хуже нас!» Остальные заговорщики, впрочем, и не думали обращать внимание на его дурные манеры: между ними снова разгорался их вечный спор, без которого не обходилось ни одно из заседаний Северного общества. Необходимо было срочно прекратить это - или смириться с тем, что они опять продискутируют до утра и разойдутся, решив вернуться к планам восстания позже, и подходящий момент для осуществления этих планов будет упущен. И вообще неизвестно, сможет ли их общество продолжить свою деятельность теперь, когда главный его вдохновитель Павел Пестель арестован…
        - Если вы считаете, что Романов должен быть убит, надо уже сейчас решить, кто из нас это сделает! - рявкнул Рылеев на своих соратников хриплым, но очень властным голосом и стукнул кулаком по столу. - Вот прямо сейчас, этой ночью решить, а завтра привести это в исполнение. Иначе мы никогда не сделаем для России вообще ничего!
        Взгляды всех присутствующих мгновенно обратились на него. Члены тайного общества присмирели, и даже Оболенский промолчал, даже не попытавшись ни спорить с хозяином дома, ни соглашаться с ним.
        - Правильно, давно пора! - так же решительно вскинулся Александр Якубович. - Давайте бросим жребий, кто его убьет, это быстрее, а спорить мы до утра будем!
        Собравшиеся снова заволновались, по комнате пронесся напряженный шепот и скрип стульев. Соглашаться на предложение Александра никто не спешил - даже воинственно настроенный Евгений Оболенский. На словах расправиться с императором готов был каждый, но всякий раз, когда речь заходила о том, чтобы совершить это на самом деле, вся решительность заговорщиков куда-то исчезала. Рылеев высморкался еще раз и отбросил полностью пришедший в негодность платок на один из стоявших у стены свободных стульев. У него уже почти не осталось сомнений в том, что в этот вечер, как и на всех прошлых заседаниях, они так и не примут никакого окончательного решения.
        Следовало признать, что Павлу Пестелю в свое время гораздо лучше удавалось руководить собраниями. О том, как легко, не моргнув глазом, он в свое время подсчитал, скольких членов царской семьи придется убить, чтобы ни в России, ни в Европе не осталось ни одного человека, обладающего правами на русский престол, Рылееву рассказывали несколько раз. Пара таких рассказов были настолько подробными, что Кондратию иногда казалось, будто бы он сам, лично присутствовал при том разговоре и слышал слова Павла собственными ушами.
        - Николай Романов, его жена, трое их детей, Константин Романов, Михаил… - по словам Иосифа Поджио, Пестель пересчитывал царских родственников, загибая пальцы, и его лицо оставалось абсолютно невозмутимым. - Великая княжна Мария, великая княжна Екатерина, великая княжна Анна… Трое детей Марии, четверо - Екатерины… У нас получается самое меньшее тринадцать человек.
        Все, кто слышал эти слова, говорили, что Пестель произносил их совершенно спокойно, словно речь шла не об убийстве людей, а о каких-нибудь совершенно обыденных делах. Будь он здесь, в доме Рылеева, он бы смог расшевелить собравшихся, смог бы снова вселить в их души уверенность и смелость. Или не смог бы? Может быть, накануне восстания ему бы тоже отказала его обычная решительность, как сейчас она отказывала Трубецкому, Якубовичу, да и, что скрывать, самому Рылееву?
        Эти сомнения окончательно выбили Кондратия Федоровича из колеи. Он использовал последний из захваченных на заседание носовых платков и закашлялся громче обычного - так громко, что все остальные заговорщики отвлеклись от споров между собой и уставились на него выжидающими взглядами. Только Сергей Трубецкой смотрел куда-то в сторону, словно он и не был главным на этом собрании, словно не его избрали диктатором. Еще одна ошибка, исправлять которую теперь было уже слишком поздно.
        - Господа, все, нам пора расходиться! - хриплый голос Рылеева каким-то чудом прозвучал еще громче, и никто из присутствующих не решился ему возразить. - Завтра мы выступаем так, как договаривались, менять что-то уже действительно поздно!
        И опять сидящие за столом переглянулись, но теперь их лица выражали некоторую растерянность. Ни один из них не был готов к восстанию, но никто не мог и признаться в этом. Каждый ждал, что это сделает кто-нибудь другой. Но этого так и не произошло, и заговорщики снова уставились на Рылеева, окончательно признавая командиром его, а не отрешенно глядевшего в потолок Трубецкого.
        - Александр Иванович, - усталым голосом обратился Рылеев к Якубовичу. - Позвольте уточнить в последний раз: мы точно можем рассчитывать на ваш полк?
        Тот вздохнул и без особой уверенности кивнул головой:
        - Да, мои солдаты будут с нами.
        - Хорошо, - шмыгнув носом, Кондратий поднялся из-за стола. - Тогда пока все. Завтра начинаем в одиннадцать. И еще… - Новый приступ кашля не дал ему закончить, и он со злостью махнул рукой, давая понять остальным, что обсуждение закончено. Собравшиеся нерешительно поднялись, и гостиную заполнил шум отодвигаемых стульев. Выражение их лиц Рылееву не понравилось. Всех этих людей он знал слишком хорошо, и как ни старались они скрыть от него и друг от друга свои истинные чувства, сделать это им было не под силу. Кондратий видел, что большинство из них и хотели поскорее уйти, и опасались завтрашнего выступления, а некоторые так и вовсе были полностью растеряны и не знали, что делать и как себя вести. Решимость и желание идти утром на площадь и добиваться поставленной цели были только в глазах Евгения Оболенского да еще, пожалуй, Петра Каховского.
        Рылеев молча смотрел, как его друзья, один за другим, прощались и выходили за дверь. Трубецкой встал из-за стола одним из первых, но потом почему-то замешкался и ушел не сразу, а лишь когда к выходу направились несколько других заговорщиков. Словно специально старался затеряться среди них. Правда, так держал себя не только он, но и многие другие.
        - Петр Григорьевич, задержитесь, пожалуйста! - позвал Кондратий Каховского, когда тот тоже с разочарованным видом двинулся к дверям. Каховский согласно кивнул и вернулся к столу. Он снова оживился и посмотрел на Рылеева настороженным, но в то же время полным надежды взглядом. Кондратий Федорович жестом призвал его подождать, пока уйдут все остальные, - на это Каховский снова кивнул головой и принялся расхаживать по гостиной, старательно сдерживая свое нетерпение. Наконец все разошлись, и они с Рылеевым остались наедине. Каховский уставился на хозяина дома вопросительным взглядом.
        Рылеев не стал ходить вокруг да около. Время и так уже было слишком позднее, и все страшно устали, а кроме того, он чувствовал приближение очередного приступа кашля, который мог снова растянуться на несколько минут, и хотел высказаться до него. Поэтому поэт сразу перешел к делу.
        - Скажите мне, Петр Григорьевич, когда вы сейчас доказывали нам, что Романова необходимо убить, вы готовы были взять эту миссию на себя? - спросил он прямо. Каховский решительно вскинул голову, но в его глазах промелькнул не укрывшийся от Рылеева испуг. Даже он, один из самых нетерпеливых участников заговора, требовавший немедленных действий, все равно не был до конца уверен в своих силах - теперь Кондратий убедился в этом окончательно. И чего же тогда стоило ждать от всех остальных?
        - Да, я это сделаю, - после некоторой заминки ответил Каховский. Он изо всех сил старался, чтобы его слова прозвучали твердо, но все-таки голос его едва заметно дрогнул.
        - Вы сами видите, больше это некому поручить, - сказал Рылеев, и Петр Григорьевич снова кивнул, признавая его правоту, однако вслух так ничего и не сказал. Еще с минуту он молча смотрел на хозяина дома, словно собираясь, но не решаясь что-то сказать. Кондратий Федорович терпеливо ждал, что он все-таки заговорит, и внезапно поймал себя на мысли о том, что, если Каховский откажется от убийства царя, все их планы рухнут окончательно, и выступление в лучшем случае придется отложить до нового удобного момента. «Может, это и к лучшему?» - успел подумать поэт, но тут Каховский, шумно вздохнув, сделал шаг вперед и слегка поклонился ему:
        - До встречи завтра утром, Кондратий Федорович.
        - До встречи, - эхом откликнулся Рылеев, и Каховский тоже скрылся за дверью. Кондратий остался один.
        Он снова уселся на свое место за столом и задумчиво уставился на маленький язычок пламени ближайшей к нему оплывшей свечи. «Чем бы ни закончилось наше завтрашнее выступление, больше мы уже никогда не соберемся так, как сегодня, - все вместе, тайком», - подумалось ему, и от этого поэту вдруг стало невыразимо тоскливо. Он чувствовал, что через несколько часов закончится очень большая и важная часть его жизни, и больше всего на свете ему не хотелось, чтобы она заканчивалась. Как будто бы главным для него все эти годы было не желание свергнуть ненавистную власть, не стремление сделать жизнь российских подданных более счастливой, не поставленная их обществами цель, к которой он так долго шел, а сам путь к этой цели - собрания, проводимые втайне от всех, споры с товарищами и ощущение причастности к чему-то серьезному.

«А ведь так оно и было! - неожиданно понял Рылеев. - Нечего лгать себе, ты любил все эти секреты и тайны, все эти споры только потому, что для тебя все это было просто интересной игрой. Игрой, а еще поводом писать стихи, вдохновляться опасностью и творить! А теперь игра окончится, и надо будет заниматься скучными серьезными делами, решать, из кого формировать правительство и как принимать новые законы. Только ты этого не умеешь, ты способен только играть. И ладно бы только ты - все те, кто сегодня сидел в этой комнате, точно такие же любители запретных игр! Что же будет с нашим отечеством, если мы победим?!»
        Он облокотился на стол и закрыл лицо руками. А потом закашлялся так сильно, что из глаз у него брызнули слезы, а огонек догорающей свечи потух, превратившись в тонкую струйку дыма и погрузив кабинет заговорщика во тьму.

        Глава V
        Санкт-Петербург, Галерная улица, 1825 г.

        Весь путь от дома, принадлежавшего Русско-Американской компании, где жил Рылеев, до особняка Лавалей Сергей Трубецкой прошел пешком, хотя время было не слишком позднее и по улицам еще ездили последние извозчики. Но князю некуда было спешить, а шатающихся по улицам подозрительных молодых людей, которые могли оказаться охотниками за кошельками, он больше не боялся. Кому, как не ему, было знать, что есть люди, гораздо более опасные, чем самые отчаянные грабители! Да, пока еще их можно было не бояться, но всего через несколько часов они должны были начать действовать, и тогда все самые страшные воры и разбойники показались бы столичным жителям безобидными мальчишками. А одним из главных виновных в этом будет он, князь Сергей Петрович Трубецкой, диктатор Северного тайного общества.
        Всю дорогу ему везло. Никто не встретился Трубецкому по пути домой ни когда он шел по ярко освещенной набережной Мойки, ни когда ему пришлось свернуть в запутанный лабиринт темных и даже днем довольно подозрительных переулков. Никому не было дела до одинокого прохожего, зачем-то бродившего по улицам глубокой ночью. Даже в окнах домов, мимо которых он шел, почти не было света - лишь в немногих поблескивали сквозь шторы огоньки свечей. Город спокойно спал. Его жители не знали, что ждет их завтра. Зато спешащий по его темным улицам человек знал это слишком хорошо.
        Он шагал вперед все быстрее и чувствовал, что с каждой секундой его охватывает все более сильный страх. Но когда впереди показался фасад особняка Лавалей, который князь Сергей уже привык считать своим домом, на смену этому страху пришло облегчение. Он почти дошел до того места, где его ждали! Скоро, всего через несколько минут он будет не один, рядом с ним будет Екатерина, единственный человек, с которым он может поделиться всеми сомнениями, всеми страхами! Единственная живая душа, которая его поймет…
        Трубецкой почти бегом бросился к особняку и с радостью увидел в одном из окон свет. И конечно же, это было окно спальни Катрин! Она, как и предполагал Сергей, действительно ждала, когда он вернется. Тот единственный человек, в котором он был до конца уверен, не обманул его ожиданий. В отличие от всех остальных близких ему людей - всех тех, с кем он только что сидел за столом, обсуждая план завтрашнего жестокого побоища…
        Князь дернул шнурок звонка и едва дождался, когда заспанный дворецкий откроет ему дверь, - терпение его было уже на пределе.
        - Барыня вас весь вечер ждали, просили сказать, чтобы вы к ним поднялись, - сообщил дворецкий чуть ворчливым тоном.
        - Да, я знаю! - рассеянно отозвался Трубецкой и со всех ног бросился по лестнице наверх, к будуару супруги.
        Екатерина встретила его на верхней ступеньке лестницы - одетая, но с распущенными волосами и, как с удивлением внезапно понял Сергей, невероятно красивая. В руке она держала совсем короткую, почти до конца догоревшую свечу.
        - Катя, Каташа… - князь остановился на пару ступенек ниже ее и беспомощно развел руками. - Ты во всем была права.
        Екатерина не стала спрашивать ни о чем ее муж говорит, ни где он был все это время и почему явился домой так поздно. Она молча обняла Сергея и мягко потянула в свою комнату.
        - Пойдем сядем, расскажешь мне все спокойно! - прошептал ее ласковый голос, и Сергею вдруг стало ясно, что жена и так знает о случившемся почти все. Знает, несмотря на то что он никогда не рассказывал ей о тайных обществах ничего конкретного. Знает, потому что сама сумела обо всем догадаться по тем общим фразам, которые слышала от него раньше.
        - Идем ко мне в кабинет. - Трубецкой осторожно высвободился из ее объятий и потянул супругу дальше по коридору. - Мне надо будет избавиться от всех писем… вообще от всех бумаг!
        - Прямо сейчас надо избавляться? - уточнила Екатерина.
        - Да, сейчас. Этой ночью. Завтра уже будет поздно, - ответил Сергей.
        - Тогда поторопимся! - решила княгиня и, первой вбежав в его комнату, принялась зажигать стоявшие на столе и на каминной полке свечи. Затем она схватила каминный совочек для угля и вопросительно посмотрела на мужа. Тот кивнул:
        - Да, я сам сейчас растоплю, не надо слуг звать. Незачем им пока знать, что происходит.
        У него мелькнула мысль, что завтра челядь все равно узнает обо всем, но князь тут же отогнал ее. Это все было не так важно, сейчас он должен был думать о том, что делать ему самому.
        Вдвоем с Екатериной они растопили камин, и Сергей принялся доставать из ящиков своего стола многочисленные бумаги. Длинные письма и маленькие записки, черновики, страницы из личных дневников - множество исписанных неровным почерком листов, часто с кляксами и перечеркнутыми строчками… Разбирать, какие из них имели отношение к деятельности тайных обществ, а какие были просто личными, у Трубецкого уже не было времени, и он, смяв несколько верхних листов в большой бесформенный комок, бросил его в камин. Только что разведенный и пока еще слабый огонь с жадностью набросился на исписанную бумагу, и от писем в одно мгновение не осталось ничего, кроме горсти легкого пепла. Но вслед за первым бумажным шаром в камин полетел еще один, и начавшие было угасать языки пламени снова выросли, ярко осветив кабинет Трубецкого.
        - Мне свои письма принести? Те, что ты мне писал? - спросила Екатерина. Князь Сергей кивнул:
        - Неси. Будет лучше, если их тоже не останется. Не хочу, чтобы они попали в лапы жандармам!
        Трубецкая тут же неслышно вышла из кабинета. Князь достал из ящика следующую пачку бумаг и тоже отправил ее в огонь. Исписанные листы громко зашуршали, сворачиваясь в огне в рулоны и чернея, несколько ярких искр вылетели из камина и погасли, не долетев до прикрывающего его экрана. Сергей поднял кочергу и принялся ворошить ею угли, перемешивая их с недогоревшими обрывками писем, помогая бумаге и написанным на ней словам поскорее превратиться в пепел. Пламя разгорелось сильнее, вновь ярко осветило комнату теплым красновато-оранжевым светом, таким неуместно веселым, что Трубецкой поморщился от досады. Раньше он любил смотреть на горящий в камине огонь - это всегда приводило его в самое хорошее расположение духа, но теперь ему было не до веселья. В огне камина сгорали не просто письма друзей, которые он когда-то нетерпеливо распечатывал и с радостью принимался читать, и Екатерины, на которые он набрасывался с особенной жадностью, не просто деловые бумаги, составлением которых он так не любил заниматься, не просто распоряжения для управляющих и дворецкого - там скукоживалась, чернела и рассыпалась
невесомым пеплом вся его прежняя жизнь. В пламени с треском сгорала наивная вера в то, что он может изменить к лучшему весь мир и сделать всех людей счастливыми, ярко вспыхивала убежденность, что ради этой прекрасной цели можно пожертвовать несколькими или даже многими людьми, рассеивалась легким, почти невидимым дымом готовность принести в такую жертву самого себя.
        В кабинет вернулась Екатерина. В одной руке она держала красивую резную шкатулку, в которой хранила письма своих родственников и самых близких подруг, а в другой - толстую пачку еще каких-то конвертов.
        - Это еще не все, сейчас я остальное принесу! - сообщила она и положила шкатулку и конверты с письмами на пол перед камином. Сергей ответил ей сосредоточенным кивком - он в тот момент как раз комкал очередные несколько исписанных чьим-то каллиграфическим почерком листов. Екатерина снова исчезла и снова вернулась через несколько минут, высыпав на пол еще один огромный ворох бумаг. Пламя в камине, словно радуясь такой богатой добыче, разгорелось еще жарче, и его многочисленные языки бешено заплясали на бумажных листах. Больше они в ту ночь не угасали: Трубецкие каждую минуту подкидывали в камин все новые и новые письма, не давая огню ослабнуть. И огонь, благодарный людям за такую неслыханную щедрость, полыхал все сильнее, превращая в одинаковые горстки пепла каждое из принесенных ему в жертву писем. Он даже пытался вырваться из камина наружу, самые длинные языки пламени вытягивались так далеко, что едва не обжигали руки жгущих бумаги супругов, в воздух взлетали искры, а на пол вываливались маленькие тлеющие угольки. Сергей и Екатерина поспешно наступали на них, не давая им разгореться сильнее и
поджечь паркет, но огонь все равно продолжал бушевать в тщетной надежде вырваться из камина и охватить весь дом.
        Угомонилось ненасытное пламя, лишь когда черное небо за окном стало чуть-чуть светлее и приобрело темно-фиолетовый оттенок. Князь Сергей бросил в камин последнюю бумажку, оглядел усыпанный золой и заставленный пустыми шкатулками и ящиками стола пол своего кабинета и устало выдохнул:
        - Все. Теперь, если… когда за мной придут, я никого не подведу под следствие. Разве только тебя, душа моя… - поднял он глаза на замершую рядом жену. - Но ты - женщина, ты скажешь, что ничего не знала, что я все скрывал от тебя. Тебе поверят.
        - А за тобой могут прийти уже завтра? То есть сегодня? - со сдерживаемой тревогой в голосе спросила Екатерина.
        - За мной придут, - поправил ее Сергей. - Сегодня, самое позднее к вечеру.
        Трубецкая в ответ промолчала, устремив на мужа выжидающий взгляд. Всю ночь она, ни о чем не спрашивая, чтобы не терять времени даром, помогала ему жечь письма, но теперь знала, что имеет право услышать обо всем случившемся. А еще - что Сергей обязательно все ей расскажет.
        Князь Трубецкой и сам понимал, что теперь ему придется раскрыть жене всю правду о своей деятельности в Северном обществе, больше ничего не скрывая и не ограничиваясь полунамеками. И когда ему стало ясно, что сейчас все тайны, в которые он не хотел посвящать Екатерину раньше, будут раскрыты, Сергей внезапно почувствовал облегчение. Это значило, что между ними не будет больше никаких секретов, что он сможет, впервые в жизни, быть полностью, предельно откровенным с любимой женщиной. И так будет всегда, все оставшееся время, которое они проведут вместе, - ему не придется ничего утаивать от нее и уклоняться от ее вопросов, извиняясь и объясняя, что он не может выдать не свою тайну. Ему вообще никогда больше не придется ее обманывать!
        Правда, продлится эта абсолютно честная жизнь совсем недолго, в лучшем случае несколько дней - это князь Сергей тоже понимал очень хорошо. Но это лишь подстегивало его как можно быстрее выложить Екатерине все - чтобы оставшееся время насладиться хоть одним большим доверительным разговором с ней.
        Трубецкой придвинул поближе к камину два стула и, дождавшись, когда супруга займет один из них, присел на краешек второго и немного поворошил кочергой догорающие угли. По ним снова побежали маленькие язычки пламени, и на хозяев дома полыхнуло жаром. Сергей встретился взглядом с Екатериной и принялся рассказывать…
        Его обычно спокойная и обстоятельная речь теперь была на удивление сбивчивой и непоследовательной. Трубецкой говорил то о заседаниях общества, то о своих мыслях и сомнениях, возникавших у него, когда речь заходила о подготовке восстания, он то пытался оправдываться перед женой, то раскаивался и полностью признавал свою вину. Но Екатерина не торопила его и не переспрашивала, она терпеливо давала мужу высказать все, что он хотел высказать, и лишь время от времени молча кивала, показывая, что слушает и понимает его.
        Огонь в камине, который больше никто не поддерживал, слабел на глазах и к тому времени, как Трубецкой закончил свою речь, почти исчез. Угли погасли, подернулись пеплом и потемнели, и лишь в нескольких местах среди них еще виднелись тусклые красноватые огоньки, готовые в любой момент снова ярко вспыхнуть, если кто-нибудь разворошит их кочергой. Но делать это было больше некому - хозяевам дома было не до камина, они сидели друг напротив друга и молчали, погруженные в мысли о том, что их ждет в ближайшие часы. Князь Сергей старался смотреть в сторону, не решаясь встретиться взглядом с женой, но сама она настойчиво пыталась заглянуть ему в глаза, и в конце концов ей это удалось.
        - Значит, все начнется в одиннадцать? - уточнила княгиня.
        - Да, - коротко ответил Трубецкой. - Сбор назначен на это время, но все может и запоздать… и вообще не сложиться… - По его лицу было видно, что больше всего он хотел бы, чтобы выступление не состоялось вовсе, но вслух Сергей об этом все-таки не сказал.
        - И ты туда пойдешь? - спросила Екатерина. Голос ее при этом вопросе прозвучал настолько ровно и спокойно, что даже хорошо знающие ее люди, скорее всего, посчитали бы ее равнодушной и совсем не беспокоящейся о муже. Однако князь Сергей знал свою жену не просто хорошо - он знал о ней все.
        - Прошу тебя, не волнуйся, я… не буду в этом участвовать, - ответил он еще более неуверенным тоном. - Я не хочу воевать против своих, против русских людей. Но, ты же понимаешь, я не могу бросить тех, кто мне доверяет, тех, с кем мы все это время были вместе…
        - Ты туда пойдешь или останешься? - повторила Екатерина, вставая со стула и делая шаг в его сторону. Трубецкой привычно поднялся ей навстречу, и внезапно жена заключила его в объятия и нежно прижала к себе.
        - Катя… даже если я сейчас никуда не пойду, я все равно буду главным виновником, - напомнил Сергей жене, но она продолжала молча обнимать его, и Трубецкой чувствовал, что не сможет оттолкнуть ее и уйти. - О моем участии в заговоре все равно узнают, меня все равно арестуют, и я не отрекусь от моих друзей, - сделал он последнюю попытку освободиться. Однако княгиня продолжала прижимать его к себе, и ее объятия постепенно становились все крепче.
        - Пойдем ко мне в комнаты, Серж, - тихо сказала она. - Если вас сегодня арестуют, мы больше никогда не увидимся.
        Возразить на это Трубецкому было нечего. Он тоже прижал супругу к своей груди, и так, в обнимку, они медленно двинулись к выходу из его кабинета…
        - Даже если за мной сегодня не придут, я сам сдамся, - сказал он спустя час, когда они с Екатериной уже снова сидели друг напротив друга, не зная, о чем им теперь начать разговор.
        Трубецкая немного помедлила с ответом, но потом с задумчивым видом кивнула:
        - Разумеется. Я ни минуты не сомневаюсь, что ты это сделаешь. И в этом я тебе уже не смогу помешать.
        Больше они в то утро не сказали друг другу ни слова - впервые за все время их знакомства обоим супругам и так все было ясно без слов. Разговоры им больше не требовались.

        Глава VI
        Санкт-Петербург, Сенатская площадь, 1825 г.

        Адъютант генерал-губернатора Санкт-Петербурга Милорадовича Федор Глинка смотрел на своего начальника с испугом и сомнением. Двое конюших, наскоро седлавших губернаторскую лошадь, и вовсе едва сдерживались, чтобы не выдать свой страх. Михаил Андреевич ждал, что кто-нибудь из них попытается отговорить его от задуманного или даже помешать ему выехать из конюшни, но все трое так и не решились ему перечить. «И правильно, - с удовлетворением отметил он про себя, когда стало ясно, что никто не станет с ним спорить. - Слушать я бы их все равно не стал, а волнуются они совершенно зря! Ничего со мной там не случится, решительно ничего! Французы за всю войну мне ни царапины не нанесли, а тут - свои, русские!..»
        Он вскочил в седло так легко, словно ему было не пятьдесят четыре года, а лет двадцать. Натянул поводья, и послушная лошадь, повинуясь каждому движению всадника, быстрым шагом вышла из конюшни, а затем сразу перешла на все ускоряющуюся рысь. Медлить было нельзя, он и так потерял время, пока одевался в парадный мундир и вообще приводил себя в надлежащий вид! Хотя и обойтись без этого он тоже не мог - для того чтобы его послушали и поняли, он должен выглядеть безупречно!
        Вот и Сенатская, вот и возвышающийся над толпой бронзовый император Петр I на вставшем на дыбы и раздавившем змею коне. А толпа вокруг него и правда огромна, не соврали его люди, не преувеличили - их там сотни, нет, тысячи человек!.. Зато шпионы, которые доносили о деятельности тайных обществ, похоже, здорово преуменьшили их серьезность… Невесело тебе, царь Петр Алексеевич, смотреть на такое, не ожидал ты, когда строил наш город, что именно в нем найдутся люди, которые выступят против твоих потомков!
        Милорадович пустил лошадь галопом, и ее копыта еще громче застучали по неровной брусчатке. Памятник Петру I на огромном каменном пьедестале и окружившее его человеческое море приближались, и теперь генерал-губернатор уже мог разглядеть военные мундиры на большинстве собравшихся. Да, его помощники не обманули его и не ошиблись с перепугу - это были военные, не пожелавшие присягать Николаю Павловичу. Чуть в стороне толпились и люди в светском платье, но их, как показалось Милорадовичу, было не очень много, и они явно оказались на площади случайно - обычные зеваки, которые шли мимо, услышали шум и из любопытства решили посмотреть, что происходит. «Эти неопасны, они разойдутся, если отступят офицеры и солдаты, - успел подумать Михаил Андреевич. - Именно их я должен переубедить. Должен во что бы то ни стало - нельзя допустить кровопролития, нельзя, чтобы русские люди убивали друг друга!»
        Больше ничего подумать Милорадович не успел. Расстояние между ним и восставшими сократилось настолько, что его уже могли услышать, и все размышления вместе с чувствами мгновенно улетучились у него из головы. Так всегда случалось с ним перед боем - стоило начаться атаке, и он уже не думал, а только действовал. Так было очень много раз - когда-то он считал сражения, в которых участвовал, но после пятидесятого сбился со счета и перестал это делать. И каждый раз он действовал правильно, каждый раз ему удавалось обойтись в бою наименьшими потерями. Да и сам он выходил невредимым из каждого боя, за всю свою многолетнюю военную службу не получив ни одного ранения. Как-то он случайно услышал разговор двух солдат, которые называли его «заговоренным», и хотя тогда лишь посмеялся над такой слепой верой в удачу, порой ему казалось, что в их словах была доля истины. Бог как будто бы действительно хранил полководца в битвах, отводя от него пули и ядра - словно давая понять Милорадовичу, что он еще нужен своей стране и своим солдатам.
        Теперь он точно знал, для чего был нужен, для чего судьба хранила его на поле боя. Не для войны, не для победы над врагами России. Для мира. Для того, чтобы не допустить гораздо более страшной вещи, чем война с другим государством. В этом и ни в чем другом было его главное предназначение, для этого он был рожден, а все остальное, вся его военная карьера и выигранные сражения, было лишь подготовкой к этому главному. «И я это выполню!» - было последней мыслью Михаила Андреевича перед тем, как он подъехал почти вплотную к выстроившимся перед памятником Петру людям.
        - Здравия желаю! - крикнул он во все горло, и его сильный голос легко перекрыл царивший на площади шум. Это было не так уж трудно - когда-то Милорадович перекрикивал грохот пушек и стрельбу, и его команды прекрасно слышали все, кто воевал рядом с ним. Услышали его и теперь. На площади неожиданно стало тихо, и, быстро окинув толпу глазами, Михаил Андреевич увидел, что взгляды всех собравшихся теперь прикованы к нему. Среди множества обращенных к нему лиц было и несколько знакомых Милорадовичу. Нет, не несколько, гораздо больше! В более дальних рядах тоже стояли люди, которых он знал или хотя бы видел когда-то мельком. Знал по последней войне, видел под Бородином и в других местах сражений.
        Михаил выхватил шпагу из ножен и резко взмахнул ею, салютуя военным. Некоторые из собравшихся вскинули руки к киверам, отдавая ему честь в ответ на его приветствие. Однако сделали это далеко не все. Большинство остались стоять, не шелохнувшись, и, глядя на них, те, кто поприветствовал генерал-губернатора, тоже поспешно и как будто бы виновато опустили руки. Милорадовичу показалось, что некоторые из стоявших в первых рядах офицеров посмотрели на них осуждающе.
        - Ах, вы так… - тихо буркнул себе под нос Михаил Андреевич и снова возвысил голос: - Здесь есть те, кто воевал со мной? Кто из вас был со мной под Кульмом, Люценом, Бауценом? Кто защищал вместе со мной Родину?!
        Они молчали. Сотни пар глаз по-прежнему смотрели на Милорадовича, и он, переводя взгляд с одного офицера на другого, видел на их лицах растерянность и замешательство. Они уже поняли, что делают «что-то не то», уже начали прислушиваться к его словам, и теперь необходимо было только удержать их внимание, не дать им снова окунуться в те недостойные русских дворян вольнодумные идеи, которые привели их на эту площадь.
        - Молчите? - заговорил он еще громче, уже на пределе своих сил. - Никто из вас там не был? Я так и знал! - Михаил приподнялся на стременах и выпрямился еще сильнее, стараясь стать как можно выше. - Слава Богу, здесь нет ни одного русского солдата! !
        Собравшиеся уже не просто молчали, не зная, что ответить. Некоторые из них, встречаясь взглядом с Милорадовичем, отводили глаза, некоторые опускали голову. Генерал-губернатор ощутил еще более сильную уверенность. Сражение шло полным ходом, и пока все складывалось в его пользу. Еще несколько усилий, и он победит!
        - Вы все присягали на верность императору Александру, царствие ему небесное! - гремел его голос над толпой. - Вы все должны были присягнуть императору Константину! А раз вы это сделали, то должны исполнять его волю! А воля его была в том, чтобы императором стал Николай!
        Ответом Михаилу Андреевичу снова была тишина. Еще больше смущенных его словами людей, еще больше опущенных глаз. Вот один из ближайших к нему молодых офицеров вскинул голову, собираясь что-то сказать, но не решился - лишь глотнул ртом воздух и снова сник, снова превратился в растерянного мальчишку, которого взрослые застукали за какой-нибудь глупой шалостью. Да они и были мальчишками - большинству, как успел заметить генерал-губернатор, едва ли минуло двадцать пять лет! Он снисходительно вздохнул - и чего им не сиделось спокойно, что за юношеская дурь пригнала их сюда, к памятнику основателю столицы? Однако если слишком насесть на эти горячие головы, они его не только не послушают, но и нарочно, в пику ему, не уйдут с площади и устроят резню. С ними обязательно нужно пойти хоть на какие-то уступки. Вернее, сделать так, чтобы они решили, будто бы им уступают…
        - Да, мы все надеялись, что на престол взойдет Константин! - крикнул Милорадович. - Да, я тоже на это надеялся! Мне тоже хотелось бы, чтобы нашей Родиной правил он, а не Николай! Но мы с вами - не дети и не глупые женщины, чтобы капризничать и требовать такого царя, который нам больше нравится, мы взрослые люди!
        Один из офицеров, чье лицо сразу показалось Милорадовичу знакомым, хотя он и не смог вспомнить его имени, чуть заметно кивнул. Затем этот жест повторил стоявший позади него солдат. Они готовы были согласиться с оратором, и если бы Михаил Андреевич продолжил свою речь, с ним наверняка согласилось бы большинство вышедших на площадь. Во всяком случае, в это генерал-губернатор верил все те несколько минут, которые ему еще оставалось жить.
        - Не мешайте солдатам исполнять свой долг! - прозвучал над толпой другой, не менее уверенный голос.
        Милорадович вскинулся. Человека, не побоявшегося перебить его, он тоже хорошо знал.
        - Приказывайте своим крестьянам, поручик Оболенский! - вспыхнул он. - А мне никто не может запретить говорить с моими солдатами!
        Лицо молодого Евгения Оболенского перекосило яростью, и Михаил Андреевич не успел произнести больше ни слова. Оболенский выхватил ружье у одного из стоявших рядом солдат и замахнулся им на лошадь генерал-губернатора, пытаясь напугать ее и заставить отойти подальше. Лошадь испуганно шарахнулась в сторону, уворачиваясь от направленного на нее штыка, и тотчас же Милорадович почувствовал боль в боку. На мгновение ему показалось, что Оболенский просто сильно ударил его ружьем, и генерал-губернатор уже собирался прикрикнуть на наглеца еще сильнее и поставить его на место, но боль вдруг вспыхнула с новой силой, и он, ухватившись рукой за бок, почувствовал под пальцами отвратительную на ощупь липкую жижу. Сабля, которую он все еще сжимал в правой руке, выскользнула из мгновенно ослабевших пальцев и со звоном упала на обледеневшую мостовую. Нет, его не просто ударили! «Вот, значит, каково это… - судорожно хватая ртом воздух, удивился про себя Милорадович. - За всю войну - ни разу ни царапины! Зато теперь… от своих…»
        Адъютант что-то закричал, подбежал вплотную к его лошади и протянул к нему руки. Михаил Андреевич раздраженно отмахнулся от него - он еще держался в седле, еще мог говорить, у него еще был шанс все-таки остановить толпу!
        Он отогнал накатившую на него слабость, вцепился обеими руками в луки седла и медленно выпрямился, а затем чуть подался вперед.
        - На кого руку поднимаешь?.. - начал было он, снова встретившись глазами с белым, как лежащий вокруг снег, Оболенским, но закончить фразу ему было не суждено. Над толпой прогремел выстрел, и новая боль в спине полностью заглушила старую в боку. Милорадович еле слышно охнул и стал плавно сползать с седла на бок. Чьи-то руки подхватили его, замедлили падение, а потом к ним на помощь пришли еще одни. Вместе они не дали генерал-губернатору коснуться земли, подняли его в воздух и куда-то понесли, но куда - он не видел, да и не хотел этого знать. В голове у него вертелась только одна мысль, заслонившая собой все, даже сильнейшую боль: он не справился. Ему не удалось сделать то, что он был должен, не удалось выполнить свое предназначение.
        - Я не смог… я не оправдал… - попытался сказать он несущему его адъютанту, но изо рта у него вырвался только хрип, в котором тот вряд ли сумел разобрать хоть слово. А еще через секунду над площадью раздался грохот множества новых выстрелов, в котором утонули все прочие звуки. Первый выстрел в безоружного Михаила Андреевича стал сигналом к атаке, после него вышедшим на площадь военным стало ясно: теперь им дозволено все. Толпа с громкими криками двинулась через площадь в сторону Зимнего дворца, по пути обрастая присоединившимися к ней любопытными прохожими и уже забыв о своей первой жертве, которую несколько солдат, понукаемые адъютантом, спешно уносили прочь.
        Михаил Андреевич не слышал новых выстрелов. Боль в спине усиливалась с каждой минутой, и все его силы были направлены на то, чтобы не застонать и не выказать несшим его людям своей слабости. Он не справился с главным, но мог еще сохранить достоинство - это было единственное, на что он был теперь способен, чтобы не проиграть окончательно. И потому, сжав зубы, молча терпел боль, пока перед глазами у него не начал клубиться стремительно густеющий и скрывающий все вокруг черный туман.
        Он очнулся на полу в каком-то странном помещении - оно как будто бы было ему знакомо, но понять, где именно он находится, Милорадович смог не сразу. Рядом суетились какие-то люди, слышались их встревоженные голоса, и это не давало ему сосредоточиться. А понять, куда его принесли, ему было нужно, просто необходимо!
        - Ну не стойте столбом, идиоты, помогайте давайте! - рявкнул позади него чей-то смутно знакомый голос. Михаил Андреевич точно уже слышал его когда-то, точно знал этого человека, но вспомнить, кто это был, тоже не мог. Зато внезапно он догадался, где находится, - это была та самая конюшня, из которой он выехал усмирять бунтовщиков полчаса назад! Наверное, его принесли туда потому, что это было ближайшее открытое помещение. Видно, очень спешили…
        - Что, все так плохо? - попытался спросить Милорадович, но тут же закашлялся. Изо рта на мундир брызнула кровь, тело генерал-губернатора содрогнулось от боли, он схватился рукой за грудь, и его пальцы нащупали рваные края материи с торчащими нитками. Михаил Андреевич скосил глаза, пытаясь разглядеть свой мундир и все еще не понимая, почему он порван на груди, если выстрелили ему в спину. И лишь после того, как он провел рукой по испачканной кровью жесткой ткани, ему стало ясно, в чем дело: на мундире не было ни одного ордена, ни одной из заслуженных им в прошлом наград. Все они были сорваны, от каждого осталось по неровной лохматой дырке. Те, кто нес генерал-губернатора в конюшню, пытались спасти его с далеко не бескорыстными целями…
        А вокруг него все суетились, бегали какие-то люди, за его спиной шла непонятная возня, и кто-то даже, как казалось Милорадовичу, о чем-то его спрашивал, но он никак не мог сосредоточиться и понять, чего от него хотят.
        - Делайте что должно… - прохрипел он в конце концов, снова закашлял кровью, и в глазах у него стало темнеть от нового, еще более сильного приступа боли. Казалось, что медик и его помощники режут всю его спину вдоль и поперек острыми раскаленными ножами, и Михаил Андреевич не смог сдержаться и не застонать. А спустя еще несколько бесконечно долгих минут он перестал даже пытаться молчать. Ему казалось, что его крики и стоны заглушают все вокруг, что в них утонули все остальные звуки, однако хлопотавшие рядом с ним люди как-то ухитрялись переговариваться, что-то приказывать друг другу и понимать, кто о чем говорил.
        А потом боль вдруг стала слабее - настолько слабее, что в первый момент Милорадовичу даже показалось, будто бы она вообще прошла. Это так удивило его, что он попытался пошевелиться и спросить у кого-нибудь из находившихся в конюшне, что с ним, но стоило ему лишь попытаться повернуть голову, как боль в спине снова дала о себе знать. Но на этот раз Михаил все же смог сдержаться и не застонать.
        - Господин генерал-губернатор! Михаил Андреевич! Вы меня слышите? - мягко, но настойчиво звал его все тот же знакомый голос. - Вы можете говорить?
        - Да, могу… - с трудом, но все же отчетливо выговорил Милорадович и тут же почувствовал, как течет по его губам и подбородку теплая и липкая кровь. Нет, говорить он все-таки был не в состоянии!
        - Михаил Андреевич, мне надо попробовать извлечь пулю, - продолжал заботливый голос, и генерал-губернатор наконец узнал его. Это был Василий Буташевич-Петрашевский, врач, сопровождавший его почти во всех его военных походах и время от времени помогавший ему после, в мирной жизни. Хотя применять свои медицинские знания к Милорадовичу ему приходилось редко, а если и приходилось, то речь шла о каких-нибудь мелочах. «Зато теперь у Василия Михайловича будет очень много работы! - вздохнул про себя генерал-губернатор. - Или наоборот - вообще никакой работы не будет…»
        - Делайте, что считаете нужным… - прохрипел он, изо всех сил стараясь говорить разборчиво и понятно. Врач что-то ответил, но Милорадович опять не разобрал слов из-за накатившей на него новой волны боли. Еще более сильной и длившейся еще дольше - как ему показалось, многие часы…
        - …теперь все, теперь только надеяться на лучшее… - донеслись до него сквозь эту боль слова Василия Михайловича. Но особой надежды в них Милорадович не услышал. Боль как будто бы и стала меньше, но он чувствовал, что вместе с ней из него ушли почти все силы. В конюшне словно бы стало темнее, а голоса врача и его помощников звучали как-то приглушенно, словно бы из-за плотной портьеры…
        Нет, он не должен был сдаваться, он не мог умереть прямо сейчас! Ему обязательно нужно было узнать еще хотя бы одну вещь…
        - Что там сейчас… происходит? - выдавил он из себя и едва не потерял сознание от приложенных для этого усилий.
        - Не знаем, - честно ответил ему врач. - Я одного из тех, кто вас сюда принес, попросил сбегать туда, посмотреть. Он, как вернется, расскажет… Как вы сейчас себя чувствуете?
        - Плохо, - тоже не стал лукавить и притворяться Михаил Андреевич. Он хотел спросить, насколько серьезно его ранение, но слабость усилилась, и генерал-губернатор не смог произнести ни слова.
        - Пуля была пистолетная, с нарезкой, - начал вдруг объяснять ему Василий Михайлович, и в его голосе Милорадовичу послышались виноватые ноты. - Ружейную было бы проще извлечь, она бы меньше вреда нанесла…
        - Пистолетная… - выдохнул Михаил Андреевич, и на какой-то миг к нему словно бы вернулись силы. - Покажите мне ее!.. - потребовал он уже громче хорошо знакомым врачу решительным тоном, каким он всегда отдавал приказы.
        - Сейчас, смотрите, - медик зашарил рукой по полу и через несколько секунд поднес к глазам раненого крошечный сплющенный кусочек свинца.
        - Пистолетная, - шепотом повторил Милорадович, рассматривая пулю. - Значит, стрелял не военный… Слава Богу, меня убил не русский солдат! Но вот же смешно… я сегодня так плотно позавтракал, а эту мелочь не смог переварить…
        - Не убил, не надо так… - попытался было запротестовать Василий Михайлович, но генерал-губернатор уже догадался по выражению его лица, что состояние его было безнадежным, и поэтому не стал слушать никаких утешений и уверений в том, что он будет жить. Спорить с врачом он, впрочем, тоже не стал - у него было слишком мало времени, и оставшиеся минуты требовалось потратить на кое-что более важное. «Эти глупцы… которых я так и не смог остановить… Чего они там добиваются, чего хотят - крестьян отпустить на свободу? - попытался он вспомнить самое главное из того, что слышал о тайных обществах. - Глупые мальчишки, глупые! Я им покажу, как это надо делать!»
        - Позовите Глинку, - попросил он Василия Михайловича, но уже в следующее мгновение и сам увидел подошедшего к нему поближе и склонившегося над ним бледного адъютанта.
        - Я здесь, я вас слушаю! - быстро сказал тот, опускаясь на колени рядом с умирающим. Он как будто обрадовался, что может сделать для Милорадовича хоть что-то, хоть какую-нибудь мелочь…
        - Федор, запиши… - начал было Михаил Андреевич, но тут же сообразил, что в конюшне адъютант точно не найдет ни чернил, ни бумаги, и поправился: - Запомни, что я хочу сделать… У меня полторы тысячи крестьян - они все должны получить вольную. Ты понял? Это моя последняя воля…
        - Да, я все понял. - Федор Глинка оглянулся на врача и нескольких помогавших им солдат, ставших свидетелями этого завещания, и прижал правую ладонь к груди. - Все будет выполнено, я за этим прослежу.
        - Проследи обязательно… - попросил Милорадович уже не приказным, а мягким, дружеским тоном и закрыл глаза. Боль немного ослабла, и ему вдруг стало покойно и как-то легко. Он не смог остановить восстание, не смог предотвратить бой на площади, но победа над взбунтовавшимися все-таки осталась за ним, и он еще успел ощутить гордую радость от этой мысли, прежде чем навсегда перестал что-либо чувствовать.

        Глава VII
        Санкт-Петербург, Адмиралтейская набережная, 1825 г.

        Настасья Васильева жила в Санкт-Петербурге уже второй месяц, но по-прежнему не могла не то что привыкнуть к этому огромному городу, а даже просто поверить в то, что ее жизнь так резко изменилась. Столица и пугала ее огромными улицами, высокими каменными домами и стремительно носящимися по дорогам экипажами, и заставляла восхищаться своими красотой и величием. Иногда Настасья даже начинала жалеть, что ее забрали из деревни и заставили жить в таком страшном шумном городе, но в то же время стоило ей подумать о возвращении домой, как на молодую женщину накатывала тоска. Нет, домой ей не хотелось! Дома в ее жизни не было ничего, кроме барского поля и огорода ее свекров, где приходилось работать дни напролет, кроме домашних дел, присмотра за детьми и курами во дворе. Дома она просыпалась с петухами, и единственной мыслью, которая помогала ей не разрыдаться, встав с постели, была мысль о том, что после обеда она сможет немного посидеть, ничего не делая, и отдохнуть, пока все остальные домочадцы не закончат есть. Этой минуты она ждала весь день, а потом так же нетерпеливо ждала вечера, когда можно будет
сесть в углу шить или сматывать шерсть в клубки и тоже отдыхать во время этой спокойной работы. Ночь чаще всего проносилась для нее как одно мгновение, она проваливалась в сон сразу же, как только ложилась на лавку, и внезапно просыпалась от петушиного крика, обнаружив, что уже утро и пора снова вставать и приниматься за работу. А такие дни, когда Настасья не падала от усталости и у нее находились силы, чтобы чему-нибудь радоваться или болтать с сестрами мужа о чем-нибудь интересном, молодая женщина могла бы пересчитать по пальцам - такое случалось всего несколько раз за все время ее замужества. И она была абсолютно уверена, что именно так и проживет всю свою жизнь, разве что забот у нее будет прибавляться с каждым новым ребенком, и лишь в глубокой старости, когда вырастут и ее дети и внуки, у нее появится возможность отдыхать не только ночью, а еще лежать на печке или сидеть во дворе на завалинке днем, когда ей этого захочется.
        Хотя нельзя было сказать, что Настасья считала свою жизнь несчастливой. Даже наоборот, она всегда думала, что ей очень повезло. Муж, за которого ее выдали, когда ей исполнилось шестнадцать лет, оказался вовсе не таким, как она боялась, - не злым, не придирчивым, а улыбчивым и веселым парнем. Его родители и дед с бабкой тоже отнеслись к ней ласково и почти не ругались, если она делала что-то плохо или слишком медленно. Другая родня мужа тоже приняла ее вполне доброжелательно, жены его старших братьев иногда даже помогали ей в домашних делах, давали советы, как лучше понравиться свекрови, скрывали от нее промахи младшей невестки… А когда у Настасьи родился первенец-мальчик, вся семья полюбила ее еще сильнее, и даже после того, как следом за сыном стали рождаться дочки, их хорошее отношение к ней не изменилось: девочкам они были не слишком рады, но очень уж любили похожего на отца, веселого и не по годам смышленого мальчишку. К тому же все были уверены, что в будущем у нее родится еще достаточно много сыновей. А сама Настасья горячо и страстно мечтала об этом. Правда, этой осенью у нее родилась
очередная девочка, но горевать из-за этого молодой женщине было некогда: сначала из-за того, что с новым ребенком у нее прибавилось всевозможных забот, а потом ее жизнь и вовсе резко изменилась. К ним домой явился управляющий барским имением собственной персоной и, уточнив, действительно ли у Настасьи недавно родился ребенок, велел ей собираться и вместе с новорожденной дочкой ехать в Петербург. Там у хозяев имения тоже родилась девочка, и ей нужна была кормилица. А Настасья подходила на эту роль идеально.
        Семья провожала ее в город со слезами, но в то же время и с гордостью. Родители ее мужа, когда-то давно бывавшие в Санкт-Петербурге, надавали ей множество разных наставлений о том, как вести себя в барском доме, сам муж и все остальные родственники не скрывали, что завидуют ей, старшие дети, несмотря на заверения матери, что она скоро вернется к ним, обиженно плакали. Настасья тоже плакала, хоть и понимала, что должна радоваться оказанной ей чести, - слезы градом катились по ее щекам, как ни пыталась она их сдержать. Так они и выли все вместе: Настасья в обнимку со своими старшими детьми и двумя племянницами ее мужа, а вслед за ними и все остальные ее родственницы женского пола. Даже свекровь, всегда суровая и невозмутимая, вытирала глаза, пытаясь делать это как можно незаметнее.
        Наконец, после того как все нарыдались вдоволь и свекор Настасьи прикрикнул на
«глупых баб», велев им замолчать, будущую кормилицу посадили на телегу, бросили к ней два больших узла с одеждой и пеленками для ее младшей дочки Аленки, дали на руки саму дочь и отправили на «край света» - в неведомый и пугающий Санкт-Петербург. Поначалу Васильева продолжала, по привычке, всхлипывать, но когда телега выехала из ее родной деревни и запрыгала по ухабам лесной дороги, в женщине проснулось любопытство. Она никогда не уходила так далеко от дома, даже в детстве и юности, до замужества, когда отправлялась с подругами за ягодами и грибами, и поэтому никогда раньше не видела этих мест.
        Дорога казалась ей необычайно красивой. Скорее всего, те, кто ездил этим путем постоянно, не нашли бы в ней ничего особенного и вообще посчитали бы окружающий пейзаж на редкость однообразным и скучным. По крайней мере, ямщик, лениво похлестывающий и без того резво бегущую лошадь, посматривал по сторонам редко, и вид у него был смертельно скучающий. Настасья же вовсю вертела головой и любовалась двумя стенами леса, между которыми проходила дорога, и то и дело восхищенно ахала, не обращая внимания на насмешливое хмыканье возницы. Лес вокруг них то расступался, сменяясь лугами и полями, то снова почти смыкался, деревья справа и слева от дороги то разбегались в разные стороны, то тянулись навстречу друг к другу, и порой их ветки переплетались над головой Настасьи, скрывая от нее небо. Смотреть на все это можно было бесконечно. И Васильева бы смотрела всю дорогу, если бы Аленка не проснулась и не начала плакать - тут уже пришлось отвлечься от дороги и успокаивать дочку.
        Зато когда до города осталось совсем немного, Аленка снова уснула - к огромной радости матери, для которой дорога стала еще более необычной и просто невероятно интересной. Она впервые увидела каменные дома с балконами и вылепленными на их желтых стенах белыми украшениями, впервые проехала по дорогам, выложенным досками и вымощенным камнем. Все это выглядело для деревенской жительницы настолько странным, что ей приходилось то и дело повторять про себя: «Это не сон. Здесь я теперь буду жить».
        Напоминать себе о том, что происходящее не видится ей во сне, Васильевой потом пришлось еще много раз. Даже после того, как она больше месяца прожила в господском доме, потихоньку перестала бояться выходить из дома на шумную многолюдную улицу и начала привыкать к новой жизни. Все равно порой ей казалось, что в один прекрасный момент она откроет глаза и обнаружит себя дома, в деревне, спящей на полу рядом с мужем и детьми, а вставшая раньше всех свекровь начнет требовать, чтобы они скорее просыпались и шли в поле. И если раньше такая жизнь была для Настасьи совершенно нормальной, то теперь мысль о ней сильнейшим образом пугала молодую женщину, и именно потому она раз за разом была вынуждена напоминать себе: «Это не сон. Я действительно живу в городе, и у меня все хорошо».
        Жизнь ее и правда очень сильно изменилась к лучшему. Теперь у нее была всего одна обязанность - кормить и нянчить хозяйскую дочку. И хотя новорожденная девочка требовала достаточно забот, а кроме того, Настасье нужно было еще и уделять внимание собственному ребенку, жилось ей теперь намного легче, чем в деревне. Она вставала гораздо позже, чем дома, если только кто-нибудь из детей не просыпался и не начинал плакать ранним утром, но даже в этом случае у нее всегда была возможность вздремнуть или просто отдохнуть днем во время кормления девочек. Иногда ее просили помочь кому-нибудь из слуг убираться в комнатах или накрывать на стол для обеда или ужина, но эта работа была такой легкой по сравнению с трудом в деревне, что Васильевой даже становилось неловко - она никак не могла привыкнуть к такому образу жизни. Ей казалось, что она работает слишком мало и что жить так крепостной крестьянке нельзя, однако для хозяев это было в порядке вещей. Они и не думали нагружать кормилицу еще какими-нибудь делами - наоборот, следили, чтобы она не отвлекалась на другую работу от сидения с их дочерью. А Настасье
ничего другого и не требовалось. Она с удовольствием проводила время с младенцами, и ей казалось, что она любит одинаково сильно свою родную дочку и ее благородную молочную сестру Оленьку. Да и как можно было делать различия между этими двумя девочками, во многом похожими друг на друга, одинаково тянущимися к ее груди и одинаково плачущими?
        Иногда Настасья мечтала о том, чтобы остаться в господском доме навсегда и стать няней Оли, когда та подрастет. Хозяева, как она замечала по некоторым брошенным ими вскользь фразам, тоже думали об этом, и такая идея им как будто бы нравилась. Но при этом Васильева страшно скучала по своим старшим детям, и думать о том, что, оставшись в городе, она, скорее всего, уже никогда не увидится с ними, было для нее слишком тяжело. В такие минуты ей хотелось, чтобы господская дочь как можно скорее выросла и перестала нуждаться в ее молоке. Тогда Настасья попросила бы ее родителей позволить ей вернуться в деревню и снова оказалась бы рядом с сыном и старшими дочками, а еще - рядом с мужем, которого ей после пары месяцев жизни в Петербурге тоже стало не хватать. Правда, это значило бы возвращение к тяжелой работе и рождение все новых детей, а еще - прощание навсегда с жизнью в столице и с возможностью отдыхать. Да к тому же расстаться навсегда с городом и окунуться в работу дома и на огороде пришлось бы и маленькой Аленке, которая могла бы стать горничной в хозяйском доме и уставать от работы намного меньше…
        Все эти сомнения доставили Васильевой немало печальных минут. Утешала она себя лишь тем, что в ближайшие месяцы ей все равно не придется выбирать между встречей со старшими детьми и лишением счастливого будущего младшей дочери. Пока маленькой Оле требовалась кормилица, Настасья должна была оставаться в городе, и решение о том, чего ей просить у хозяев, можно было с чистой совестью отложить и сполна насладиться жизнью.
        Этим молодая крестьянка и занималась. После того как дочь хозяев привыкла к кормилице и стала меньше капризничать, а ее собственная дочь прижилась на новом месте и тоже стала вести себя спокойно, у Настасьи появилась возможность не проводить с девочками каждую минуту. Сама она к тому времени тоже перестала пугаться большого города и людных улиц - страх сменился любопытством и возрастающим с каждым днем желанием получше узнать Петербург и побывать в разных его уголках. Сделать это оказалось не так уж трудно: Васильева стала просить дворецкого поручать ей еще какие-нибудь дела в то время, когда дети спали и за ними могла присмотреть одна из горничных. Тот понял ее желание посмотреть город и стал время от времени отправлять ее либо на рынок с кухаркой, либо в другие господские дома с письмами от хозяев. Последнее особенно нравилось Настасье - у ее господ было много знакомых, и, разнося им приглашения в гости или благодарности за приятно прошедшие накануне встречи, она могла побывать в разных кварталах Петербурга. Правда, поначалу она ужасно боялась заблудиться в лабиринте незнакомых улиц, но после
нескольких поручений сумела запомнить дорогу ко всем хозяйским друзьям и почувствовала себя увереннее.
        Теперь же, отправляясь по одному из знакомых адресов с письмом, Васильева могла позволить себе идти не самой прямой дорогой, а свернуть на какую-нибудь из соседних улиц и заглянуть в новый, еще не виденный раньше сквер или дворик. И хотя долго любоваться новыми красотами ей было нельзя, чтобы не прийти домой слишком поздно, такие прогулки все равно приносили Настасье много удовольствия.
        Теперь она шла с письмом по Адмиралтейской набережной и с интересом поглядывала на замерзшую и присыпанную пушистым снегом Неву. В паре мест девственную белизну этого снега портили черные цепочки следов - кто-то, поленившись идти к ближайшему мосту и не побоявшись провалиться под лед, решил перебраться на другой берег кратчайшим путем. Васильева вздрогнула, представив себе, что лед мог проломиться и неосторожные горожане провалились бы в ледяную воду. И как можно настолько бездумно рисковать?! Повезло им, что лед оказался достаточно толстым и крепким!
        Слева послышался какой-то шум, и крестьянка, оторвавшись от разглядывания следов на реке, оглянулась. На другой стороне улицы, по которой она шла, происходило что-то необычное. Там, вокруг стоящего на огромном неровном камне памятника страшноватому на вид всаднику на коне, собралась толпа, которая с каждой минутой становилась все больше и больше. Часть ее не была видна с набережной, скрытая домами, и Настасья, забыв про порученное ей дело, торопливо перебежала через дорогу и смешалась со спешащими присоединиться к толпе прохожими. Вместе с ними она завернула за угол большого каменного здания с колоннами и в изумлении замерла на месте. Открывшееся ей зрелище было таким странным, таким удивительным, что в первую минуту молодая женщина не поверила собственным глазам. Она еще ни разу в жизни не видела такого огромного скопления народа! Даже когда господская кухарка в первый раз взяла ее с собой на рынок, где тоже толкалась поразившая Настасью громадная толпа покупателей, это выглядело не так пугающе. На рынке людей было гораздо меньше, чем здесь, на площади, перед бронзовым всадником, сидящим на
вставшем на дыбы коне. Здесь же перед Настасьей волновалось бескрайнее людское море - такое большое и так пугающее своими размерами, что все ее любопытство куда-то улетучилось и ей захотелось вернуться назад, на набережную, и отбежать подальше от этой страшной толпы. Вот только дороги назад для любопытной крестьянки уже не было. Сзади на нее напирали другие прохожие, которых становилось все больше, и когда Васильева попыталась выбраться из толпы, ее лишь еще сильнее толкнули вперед. Подошедшие после нее стремились пробраться поближе и с каждой секундой все яростнее пихались локтями, недовольно ворча и покрикивая на стоявших впереди. Кто-то справа от Настасьи испуганно взвизгнул, кто-то в ответ рассерженно выругался…
        После нескольких попыток выбраться из толпы Настасья оставила эту надежду - у нее не хватило бы сил даже для того, чтобы немного продвинуться вперед или назад. Ее уже не толкали, а просто сжали с огромной силой со всех сторон, так что крестьянка не могла даже пошевелить руками и едва дышала. «Когда же я теперь домой вернусь?! - с ужасом думала молодая женщина. - Ведь еще письмо надо отнести, а дети, наверное, уже проснулись, и скоро их кормить будет пора! Барыня теперь заругается! .»
        Больше Настасья ни о чем подумать не успела. Далеко впереди, где собрались военные, на которых она хотела посмотреть, но которых из толпы так и не увидела, раздались какие-то неразборчивые крики, потом прогремел выстрел, заставивший крестьянку испуганно вздрогнуть, а потом вслед за этим первым выстрелом внезапно раздался и вовсе невообразимый грохот. Он был так силен, что в первое мгновение после него Васильева потеряла способность слышать и лишь по широко раскрытым ртам стоявших рядом с ней людей поняла, что они в ужасе кричат. А потом внезапно обнаружила, что точно так же кричит сама.
        Она продолжала вопить, когда люди, стоявшие рядом с ней и грубо толкавшие ее, вдруг начали падать на землю, а те, кто толпился впереди, развернулись и бросились бежать прочь от площади, увлекая молодую женщину за собой. В первый момент ее едва не сбили с ног, но Васильева успела схватиться за тулуп налетевшего на нее мужчины и не упасть, после чего, понимая, что ее все равно могут затоптать в любой момент, побежала следом за ним, стараясь и не вырываться вперед, и не слишком медлить. Все вокруг тоже кричали, некоторые бегущие падали, а грохот становился все сильнее, и Настасье уже казалось, что идет этот грохот не только сверху, а вообще со всех сторон и даже снизу, у нее из-под ног. Она выбежала вместе с остальными перепуганными горожанами обратно на набережную, и первым, что бросилось ей в глаза, были несколько человек, несущихся по льду к противоположному берегу Невы. И тогда крестьянка закричала еще громче - ей стало ясно, что спастись от непрекращающейся стрельбы можно только таким образом, перебежав через замерзшую реку по льду, который в любой момент мог расколоться. Но толпа мчалась именно
к реке, и вырваться из нее, чтобы отбежать куда-нибудь в сторону, у Васильевой не было ни малейшей возможности. Горожане гнали ее на лед, под которым текла черная, смертельно холодная вода.
        Но до набережной Настасья не добежала. Один из мчавшихся впереди нее петербуржцев поскользнулся и упал на мостовую, она налетела на него и тоже не смогла удержаться на ногах, а вскочить и бежать дальше ей не дали те, кто спешил к реке следом за ней. Кто-то упал на нее сверху, кто-то наступил ей на руку, а еще через мгновение ей стало совсем тяжело, словно на нее обрушился целый дом или еще что-нибудь столь же огромное. Она вскрикнула еще раз, теперь уже от боли, в последний раз попыталась подняться, но не смогла даже просто пошевелиться. Какое-то недолгое время она еще чувствовала, как бегут прямо по ней люди и как врезаются в ее спину и затылок их тяжелые сапоги, а потом боль, страх и крики исчезли, навсегда сменившись черной безмолвной пустотой.
        Всего остального - как падали другие бегущие, по которым продолжали стрелять с крыш окрестных домов, и как с треском раскололся лед на Неве и множество не успевших добежать до другого берега людей долго барахтались в воде, пытаясь выбраться, - Настасья уже не увидела.

        Глава VIII
        Санкт-Петербург, Аничков дворец, 1825 г.

        Семилетний наследник престола Российской империи Александр Романов лежал в кровати и тщетно пытался заснуть. Несмотря на то что в комнате было совсем темно и тихо, несмотря на усталость после длинной череды длившихся целый день уроков, сон к нему не шел. Мальчик был слишком взбудоражен вечерним разговором с отцом. Точнее, самой главной новостью, которую тот сообщил маленькому Александру во время этого разговора, - о том, что он стал наследником. Будущим правителем России.
        До того как отец сообщил ему об этом, Саша даже не задумывался, что мог бы оказаться сыном царя. В конце осени ему рассказали о смерти дяди Александра в Таганроге и о том, что на престол должен взойти дядя Константин, и мальчик принял это как должное. Чуть позже отец во время их обычной утренней встречи обмолвился, что дядя Константин не хочет править страной. Это крайне удивило Сашу: он совершенно не понимал, как можно не хотеть того, чего страстно хотят все без исключения люди, - быть самым главным? Про себя он подумал, что дядя Константин, наверное, немного сумасшедший, но вслух этого, конечно же, не сказал. По словам отца было ясно, что он считает это нормальным, а отцу, без сомнения, было виднее. Но мальчику почему-то даже в голову не пришло, что если Константин откажется быть царем, это право перейдет к следующему из братьев, к его отцу…
        Зато теперь сообщенная отцом новость огорошила мальчика столь сильно, что он даже не мог толком понять, радует она его или, наоборот, пугает. Слишком уж суровым выглядел только что взошедший на престол Николай I, и слишком напряженно звучал его голос, когда он рассказывал сыну об этой как будто бы хорошей новости. Но расспрашивать его о том, почему он не рад и что его встревожило, юный Александр не решился - это в их семье было не принято. Правда, мальчик знал, что позже отец обязательно расскажет ему о том, что значит быть правителем, подробнее и наверняка объяснит, чем он был недоволен. Но пока эти надежды не особо успокаивали его. Предчувствие чего-то плохого, страшного не давало ему уснуть и заставляло ребенка все время мысленно возвращаться к краткому вечернему разговору с отцом-императором и во всех подробностях представлять себе его встревоженное и словно окаменевшее от забот лицо.
        Раньше уже случалось, что маленький Александр засыпал с трудом, часто вздрагивая и вырываясь из ярких снов обратно в темноту своей спальни, но это было очень давно, больше трех лет назад. Началось это после того, как отец однажды разбудил его среди ночи и велел, чтобы он показал нескольким незнакомым Александру разряженным дамам, как он умеет маршировать. Тогда трехлетний великий князь даже обрадовался такому важному заданию, хотя и не сразу смог понять, чего от него хотят. Но следующей ночью ему почему-то стало страшно засыпать - он все ждал, что отец и его гости снова придут к нему, когда он уже будет спать, и боялся, что спросонья ошибется и сделает что-нибудь неправильно. Несколько раз ему снилось, что в комнату внесли свечу и кто-то из придворных стаскивает с него одеяло, но, открыв глаза, мальчик обнаруживал, что в спальне темно и он по-прежнему находится в ней один. Потом ночной визит отца начал забываться, и такие тревожные пробуждения стали случаться все реже, пока вовсе не сошли на нет. Теперь же Александру казалось, что все это может вернуться - и ночные страхи, и настоящее появление
отца возле его кровати. Ведь теперь он - не просто великий князь, племянник царя, а наследник престола! Теперь отец имеет право и наверняка будет требовать от него еще больше, чем раньше, и вполне может решить снова проверить, способен ли его сын маршировать по всем правилам, если разбудить и поднять его среди ночи!
        Все эти опасения долго не давали Александру заснуть, и лишь под утро он, наконец, успокоился и провалился в глубокий сон без сновидений. Но выспаться ему уже не удалось - вскоре настало утро, и наследника Российской империи, как всегда, рано поднял с постели голос воспитательницы:
        - Вставайте, ваше высочество, скоро завтрак, великие княжны уже одеваются!
        Саша недовольно поморщился. Конечно, Мария с Ольгой, младшие сестры, которых так часто ставят ему в пример, встали раньше - на них же надо надевать гораздо больше всякой одежды, и застегивать ее на них наверняка дольше! Но делиться такими мыслями с воспитателями и наставниками юный царевич, разумеется, не стал: он уже давно усвоил, о чем можно говорить вслух, а о чем - ни в коем случае нельзя. Издав громкий, по-взрослому тяжелый вздох, мальчик отбросил одеяло, сел на кровати и приготовился к долгой и скучной процедуре одевания…
        День начался как обычно, он был похож на другие дни как две капли воды. Завтракал царевич в компании сестер, с которыми нужно было чинно поздороваться и спросить, хорошо ли они спали, - сделать это было очень непросто, потому что младшая из девочек, Ольга, подученная Марией, все время строила брату смешные рожицы, и Саша с трудом сдерживался, чтобы не прыснуть смехом. Во время завтрака мальчик усиленно обдумывал, как можно отомстить за это сестрам и при этом не получить никакого наказания самому, но, как это бывало и раньше, не смог ничего придумать. Сестры между тем уже забыли о своей шалости и пытались о чем-то пошептаться друг с другом, но сделать это под бдительным оком наставниц было не так-то легко. В конце концов, убедившись, что поговорить за едой им не позволят, девочки принялись строить кокетливые рожицы друг другу, старательно подражая фрейлинам их матери. Это было одним из их любимых развлечений, и обе великие княжны, несмотря на свой юный возраст, уже научились строить глазки в те моменты, когда воспитательницы смотрели в другую сторону, и невинно улыбаться, как только кто-нибудь из
взрослых поворачивался к ним. Саша некоторое время украдкой наблюдал за этой игрой сестер, но потом ему это наскучило, и он полностью сосредоточился на содержимом своей тарелки. Каша в ней была сладкой и очень вкусной, но мальчик помнил, что есть слишком быстро, как едят простолюдины, великому князю не положено. Приходилось соблюдать приличия и, как учили Александра и его сестер наставницы, «клевать как птичка». Так все трое детей и «клевали», нетерпеливо дожидаясь окончания завтрака.
        Наконец им позволили встать из-за стола и пойти в предназначенные для игр комнаты. Ольга и Мария шли, держась за руки и снова о чем-то перешептываясь, - они не слишком спешили, зная, что игры и прогулки займут у них почти весь день, если не считать небольшого перерыва на уроки чтения. Александра же ждало несколько разных уроков, и поэтому он торопился скорее оказаться среди своих любимых игрушечных солдатиков, чтобы успеть провести с ними как можно больше времени перед тем, как его поведут к учителям. Кроме того, мальчик втайне надеялся, что когда отец заглянет к нему, чтобы немного поиграть с ним вместе, он расскажет ему что-нибудь о его новой, только что начавшейся жизни наследника престола. Ради этого Саша бросил бы все игры, он бы разговаривал об этом с отцом весь день!
        Но в то утро Николай Павлович так и не пришел проведать своих детей, хотя раньше делал это регулярно. Детей навестила только царица Александра Федоровна, и ее визит встревожил и Сашу, и его сестер: мать выглядела очень испуганной, бледной и как будто бы даже исхудавшей, руки ее, когда она обнимала детей и поправляла дочерям прически, мелко дрожали, а улыбка на ее лице казалась вымученной с огромным трудом. После этого Саша стал ждать отца с еще более сильным нетерпением - он надеялся, что тот расскажет ему и о том, почему мать так обеспокоена. Мальчик ждал его, когда играл и когда учился читать и писать, ждал за обедом и во время прогулки, но отца все не было. Оставалась еще надежда на то, что он зайдет к детям вечером, но юный наследник уже не очень в это верил. Так, конечно, иногда бывало, но лишь в очень редких случаях, когда отец был чем-то особенно сильно занят.
«Значит, сегодня у него много дел, - объяснял Саша сам себе во время прогулки, стараясь не слушать болтовню идущих рядом сестер. - И значит, теперь, когда отец стал царем, дел у него всегда будет больше, чем раньше. И к нам он не будет больше приходить…» Эта мысль показалась мальчику такой простой и очевидной, что он даже удивился, почему сразу до нее не додумался. Вот в чем было главное отличие его прошлой жизни от жизни новой - жизни наследника, сына императора.
        Тем не менее Саша все-таки ждал отца весь остаток дня и вечером, оказавшись в кровати, снова боялся засыпать, чтобы не пропустить приход императора и не проявить в его присутствии какой-нибудь неловкости. Но император так и не пришел, и на следующее утро наследник надеялся на игру и разговор с ним уже гораздо меньше. Ольга и Мария тоже казались какими-то грустными - за завтраком они не шептались друг с дружкой и не дразнили старшего брата, а тихо сидели, склонившись над своими тарелками. Юный Александр даже удивился: ему и в голову не могло прийти, что легкомысленные сестры тоже могут скучать по отцу и мечтать его увидеть! Правда, великие княжны вполне могли не разговаривать, потому что просто-напросто поссорились из-за какой-нибудь глупой женской ерунды - поразмыслив немного, Саша пришел к выводу, что это намного более вероятно. Вот только самому ему легче от этого не стало.
        После завтрака он расставил всех своих солдатиков в боевые позиции, но так и не начал задуманное сражение. У него не было никакого желания играть, и даже самые любимые игрушки неожиданно показались мальчику скучными и совершенно ему ненужными. Он уселся на ковер рядом с одним из своих игрушечных полков и долго смотрел на выставленную впереди остальных деревянную фигурку генерала. Мальчику казалось, что игрушечный предводитель солдатиков рвется в бой, так же как и второй генерал, командовавший полком его противников, однако битва между двумя деревянными армиями все не начиналась. Очень уж не хотелось Александру начинать сражение без отца, на приход которого у него все еще сохранялась слабая надежда.
        Наставница, присматривавшая за наследником царского трона, настороженно наблюдала за ним: ее тревожило затянувшееся грустное настроение мальчика, и она размышляла о том, как бы поосторожнее попытаться его разговорить, чтобы узнать причину охватившей его тоски. Наконец она собралась аккуратно вызвать мальчика на разговор, однако сделать этого не успела. Дверь комнаты наследника распахнулась, и сам он, увидев, кто стоит на пороге, радостно вскинул голову.
        - Его величество император Николай Первый! - чуть запоздало объявил громкий голос стражника. А сам Николай, не обращая внимания на вскочившую и почтительно присевшую в реверансе наставницу Александра, уже входил в детскую.
        - Здравствуйте, ваше высочество… - начал было Саша по привычке, но, вспомнив, о чем его предупреждала наставница, тут же поправился: - Ой, ваше величество!
        - Здравствуй, сын, - просто сказал император и опустился на придвинутый ему стул. Взгляд его скользнул по расставленным на полу солдатикам, но Саше почему-то сразу стало ясно, что играть с ним отец в этот день не будет. Слишком уж серьезным и сосредоточенным для детских игр было его лицо.
        - Скоро у тебя и твоих сестер будет новый учитель, - сообщил ему Николай. - Ты должен его помнить, он бывал у нас на приемах. Это академик Василий Андреевич Жуковский, очень образованный человек, который будет заниматься с вами русской словесностью. Надеюсь, ты будешь хорошим учеником.
        - Да, ваше величество, - поспешно заверил его мальчик. Император удовлетворенно кивнул, но по его лицу было видно, что весть о новом наставнике была не единственным вопросом, о котором он хотел поговорить с сыном.
        - Ты уже большой, - сказал Николай Первый, глядя мальчику в глаза. - Думаю, тебе стоит узнать, что сейчас происходит в нашем городе.
        Саша посмотрел на него с испугом. Голос отца звучал странно: не жестко и сердито, как это бывало, если он был чем-то недоволен, и не горделиво, если мальчику удавалось чем-то заслужить его одобрение. Нет, теперь в нем явно было слышно какое-то иное чувство, названия которого Саша еще не знал, но которое ему совершенно точно не нравилось! Без сомнения, его величество собирался сообщить своему сыну какую-то очень неприятную новость!
        - Неделю назад случился бунт, - снова заговорил Николай. - Мы его подавили и теперь ведем следствие над его участниками… - Он заметил недоумение в глазах ребенка и стал объяснять происшедшее более простыми, понятными для его возраста словами. - Нашлись люди, которые захотели захватить власть в нашей стране. Захотели отнять ее у меня и править Россией самостоятельно, понимаешь?
        Наследник удивленно захлопал глазами. Что значит захватить власть, он в свои семь лет уже понимал - наставницы рассказывали ему кое-что о разных событиях российской истории. Но все это были давным-давно прошедшие дела, и юному Александру даже в голову не приходило, что нечто подобное возможно и теперь. Однако его отец был предельно серьезен.
        - А их было много? Этих людей, которые хотели сами править Россией? - все еще не до конца веря в услышанное, спросил мальчик.
        - Да, уже известно, что их было больше сотни, - поморщившись, ответил император и, чуть подумав, уточнил: - Сто - это очень много, спросишь потом у учителя, сколько. Но мы пока еще знаем не всех, кто участвовал в этом заговоре. Скорее всего, их было еще больше.
        - И вы ищете сейчас всех остальных?
        - Да, ищем.
        - А что с ними будет… когда вы всех их найдете? - Мальчик с некоторым испугом захлопал глазами, вспомнив, что в рассказах наставницы все те, кто покушался на законную власть, как правило, предавались жестокой казни. Правда, слушать истории об этом, сидя в детской среди игрушек, было совсем не страшно - тем более что все казни, так же как и заговоры, происходили когда-то давно. А вот думать о том, что кого-то могут отправить на смертную казнь прямо сейчас, и этим «кем-то» будет его родной отец, Саше почему-то было страшно…
        А Николай Первый не спешил отвечать на вопрос сына. Его всегда решительное, волевое лицо неожиданно приняло слегка растерянное выражение, словно он не знал, что сказать, и это показалось маленькому наследнику особенно странным. Он и представить себе не мог, что отец, его отец, мог растеряться и не знать ответа на заданный ему вопрос!
        - А как ты думаешь, что с ними надо сделать? - неожиданно спросил Николай. - Как бы ты сам с ними поступил, если бы был царем?
        Он испытующе посмотрел на сына, и Александр тоже почувствовал растерянность. Отец снова проверял его, как раньше проверял его умение маршировать в любой ситуации, - и этот новый урок оказался еще более сложным, чем прошлый. Ведь теперь Саше надо было не просто делать то, чему его учили, а найти правильный ответ на вопрос, который ему еще никто никогда не задавал! Надо было очень хорошо подумать, чтобы догадаться, какого же ответа ждет от него император…
        Мальчик сосредоточенно наморщил лоб. Что надо делать с преступниками, как их надо наказывать? Этому его наставница не учила… Но священник в церкви говорил, что врагов надо прощать, вспомнилось неожиданно Александру, и он неуверенно поднял на отца глаза.
        - Я бы, наверное… Я бы их простил, - сказал он, все еще сомневаясь в правильности своего ответа.
        Во взгляде Николая вспыхнуло удивление, однако оно почти сразу сменилось разочарованием. Это не укрылось от ребенка, и он, не зная, что сказать еще, отвел глаза в сторону. Похоже, он ошибся, дал неправильный ответ, не тот, которого от него ожидали. Но что же отец хотел услышать, как об этом догадаться?
        Наследник престола приготовился к тому, что отец, как обычно, выскажет ему свое недовольство, но его опасения оказались напрасными. Царь и не думал сердиться на сына и делать ему выговоры. Он смотрел на Сашу с чуть заметной улыбкой, но как-то снисходительно, с таким выражением лица, с каким обычно смотрел на его младших сестер, особенно на родившуюся недавно и еще совсем крошечную Александру.
        - Ты молодец, но ты еще слишком многого не понимаешь, - сказал Николай Первый со вздохом. - После поймешь, когда вырастешь, я надеюсь… Ладно, играй! - Он поднялся со стула и вышел из детской, оставив маленького Сашу недоуменно глядеть ему вслед.
        Играть наследнику уже не хотелось, и он даже не посмотрел больше в сторону расставленных на полу солдатиков. Все оставшееся до начала уроков время мальчик пытался понять, что же имел в виду отец - что он должен будет понять, когда вырастет? О чем его величество не стал говорить ему, что предпочел от него скрыть? Это так и осталось загадкой для Александра, и ответ на нее он узнал лишь спустя многие годы.
        А Николай Павлович тем временем прошел в комнату своих дочерей, ласково поздоровался с ними и некоторое время молча смотрел, стоя в дверях, как Ольга с Марией возятся в углу, играя с куклами, - нарядные, замысловато причесанные, с большими бантами на платьях и в волосах, сами похожие на хорошеньких больших оживших кукол. Еще одна «кукла», самая маленькая, но так же пышно разодетая, выглядывала из колыбели, и ее живые любопытные глаза неотрывно следили за игрой старших сестер. Суровое лицо Николая снова озарила легкая, заметная лишь тем, кто очень хорошо его знал, улыбка. Но затем ее вновь сменило напряженное и жесткое выражение: он представил себе всех трех дочерей и сына, с которым только что разговаривал, неподвижно лежащими на полу залитых кровью детских комнат. Маленькую Александру с широко распахнутыми, совсем ничего не понимающими глазами, неугомонную Марию и мечтательную Ольгу, Александра, в свои семь лет уже знающего, что врагов надо уметь прощать… Все они сейчас могли лежать так на пушистых коврах, все они должны были быть мертвы, если бы недавние события на Сенатской площади завершились
по-другому. Правда, он, Николай, и его супруга не увидели бы своих детей убитыми, потому что их самих бы уже тоже не было на этом свете…
        Стиснув зубы, император резко развернулся, покинул комнату девочек и, звонко чеканя шаг, двинулся по коридорам Аничкова дворца к выходу. Ему нужно было возвращаться в Зимний, его ждали там многие неотложные дела.

        Глава IX
        Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, 1826 г.

        Сотни слов, тысячи рифм, бесчисленное множество образов… Из них могли получиться самые красивые стихотворные строки, они обещали Кондратию Рылееву самые лучшие, самые пронзительные стихи в его жизни. Но они не хотели подчиняться ему без бумаги, не удерживались просто в памяти Рылеева: он не мог сочинить ни строчки без возможности записывать все, что приходило ему в голову, а потом вычеркивать неудачные варианты и выбирать из оставшихся хороших отрывков наиболее гармоничные. Слишком велика была эта привычка, и писать стихи просто в уме поэт не мог, как ни старался…
        Кондратий закрывал глаза - хотя в камере все равно стояла непроницаемая темнота - и пытался представить себе чистый лист бумаги и перо, а потом мысленно «написать» на этом листе что-нибудь. Но из этой затеи тоже ничего не получалось. Белая бумага расплывалась у него перед глазами, превращалась в пушистое облако, а оно, в свою очередь, расплывалось в полупрозрачный туман, и из этого тумана начинали выглядывать лица глядящих на него с молчаливым осуждением жены и дочери. Долго выдержать это Рылеев не мог и открывал глаза, но туман и глаза его близких продолжали преследовать поэта и наяву. Отвлечься от наваждения он мог бы, если бы начал сочинять стихи, но без бумаги ему не удавалось создать ни строчки…
        Каждый раз, когда в камеру наведывался кто-нибудь из надзирателей, Кондратий едва удерживался, чтобы не попросить принести ему бумаги и чернил. Останавливало его лишь то, что он точно знал: в просьбе ему мало того, что откажут, так еще и обязательно посмеются над его положением, поинтересуются с издевкой, зачем ему бумага, если жить ему все равно осталось считаные дни, или придумают еще какую-нибудь злую шутку. Даже другие заключенные вряд ли поняли бы, для чего ему писать стихи, которые все равно никогда не увидят света и никем не будут прочитаны, и каким образом вообще можно что-то сочинять на пороге смерти. Что уж говорить о тюремщиках?
        Дверь камеры скрипнула, и темноту разрезала узкая полоска света, осветившая сырые стены и непросыхающие лужи на полу - память о случившемся полтора года назад наводнении, когда вся крепость была затоплена водой. Рылеев, до этого сидевший на койке, прислонившись спиной к стене, выпрямился. Давно привыкшие к темноте глаза легко разглядели вошедшего к нему надзирателя - это оказался давно знакомый ему солдат, чаще всех приносивший ему в камеру еду и забиравший его в Зимний дворец на допросы. Как и другие тюремщики, он почти ничего не говорил заключенному, только требовал идти за ним, если Кондратию нужно было покинуть камеру, а завтрак и ужин и вовсе ставил на койку в полном молчании. Сейчас в руках у надзирателя ничего не было, да и ужин Рылееву уже приносили, поэтому он, решив, что его опять собираются везти в Зимний, неторопливо поднялся с койки. Однако тюремщик знаком велел ему оставаться на месте.
        - Вам приказано передать, - заговорил он, к огромной неожиданности Рылеева. - Вы просили его императорское величество оказать помощь вашей семье. Вчера вашей жене было пожаловано две тысячи рублей, а дочери - одна тысяча, на именины.
        - Это правда? - вырвалось у Кондратия, но тюремщик уже развернулся и шагнул к выходу из камеры. Вступать в диалог с заключенными ему наверняка было запрещено. Да и вопрос Рылеева, как он сам понял уже в следующее мгновение, прозвучал не слишком умно. Какой смысл надзирателю было ему лгать?
        - Подождите! - не выдержав, нарушил свой собственный принцип Кондратий Федорович. - Будьте так добры, передайте начальнику крепости еще одну мою просьбу! Пусть мне разрешат написать письмо жене!
        Надзиратель замер на пороге, оглянулся на узника и молча кивнул. С громким стуком, особенно резким в ночной тишине, за ним захлопнулась дверь, и Рылеев снова остался в одиночестве.

«Вот так, дорогой мой великий заговорщик, благородный спаситель отечества! - усмехнулся он про себя. - Человек, которого ты хотел убить, теперь содержит твоих близких. А ты бы на его месте смог так поступить? Да тебе бы даже в голову такое не пришло, не так ли?»
        Был бы сейчас рядом Павел Пестель, он бы возразил Кондратию, что подарить кому-либо три тысячи рублей императору ничего не стоило и что сделал он это только и исключительно для того, чтобы выглядеть благородным и великодушным в глазах своих приближенных. Рылеев несколько раз мысленно повторил эти доводы, пытаясь убедить себя в них, но поверить в то, что намерения царя были только корыстными, у него почему-то не получалось. Слишком неожиданным стало для него известие о помощи его семье, о том, что просьба, которую он высказал в конце одного из допросов, почти не сомневаясь, что император Николай ее проигнорирует, все-таки оказалась удовлетворена, да еще так быстро.
        И снова у него в голове завертелся вихрь стихотворных строчек и отдельных рифм, громких, торжественных, наполненных самыми сильными чувствами… Ну хоть бы клочок бумаги, совсем крошечный, чтобы он мог записать на нем одну-единственную строку, - дальше сочинять в уме ему стало бы легче! Может быть, тогда он не только создал бы свое очередное стихотворение, но еще и сумел разобраться в том смятении, которое теперь творилось в его душе. Если бы начальник Петропавловской крепости позволил бы выдать ему сейчас бумаги и чернил для письма, Рылеев бы не удержался и первым делом записал бы пришедшие ему на ум стихи, а уже потом взялся бы за письмо для супруги. Но этого ему наверняка пришлось бы ждать хотя бы несколько дней - да и то лишь в том случае, если бы его просьбу вообще приняли во внимание.
        Походив немного взад-вперед по тесной камере, Кондратий улегся на койку. Он был уверен, что не заснет в эту ночь, однако множество бессонных ночей, во время которых он отвечал на вопросы Николая I, дали о себе знать, и вскоре поэт уже спал. Во сне ему, как и все месяцы, проведенные в крепости, виделись Наталья с дочкой Настей, но в отличие от предыдущих сновидений они смотрели на него не с укором, а просто с глубоким состраданием.
        Утром, после того как Кондратий позавтракал и другой тюремщик забрал у него жестяные миску с ложкой, в камеру снова пришел тот солдат, который навещал его ночью. В руках он нес лист бумаги и чернильницу с торчащим из нее потрепанным гусиным пером.
        - Вы просили бумаги для письма. Можете написать письмо сейчас, - сказал он, вручая Рылееву эти драгоценные для него в данный момент вещи.
        - Благодарю вас! - Кондратий Федорович схватил бумагу и чернильницу, но надзиратель не спешил уходить из камеры. Он остановился рядом с койкой, на которой узник разложил бумажные листы, и приготовился терпеливо ждать. Рылееву стало ясно, что посидеть над листом бумаге в одиночестве и заняться стихами ему не дадут. Что ж, ему следовало быть благодарным хотя бы за то, что он получил возможность написать Наталье. С досадой вздохнув, он обмакнул перо в чернила и осторожно, чтобы не испачкать серое тюремное одеяло, вывел на бумаге первую строчку.
        Писать в присутствии надзирателя было неудобно - Рылееву с трудом удавалось сосредоточиться на письме. «Можно подумать, что если бы меня оставили одного, я бы написал Наташе что-нибудь преступное! Все равно же они будут читать мое письмо!» - возмущался он про себя, но рука его продолжала покрывать лист бумаги все новыми строчками. Он писал о своей вине перед родными, о том, как скучает по ним, о том, как надеется, что они здоровы и у них все хорошо, и злился на себя за эти гладкие банальные фразы - ему казалось, что они звучат фальшиво и что Наталья обязательно почувствует эту фальшь. Но начать письмо сначала Рылеев тоже не мог: возвышавшийся над ним надзиратель всем своим видом давал ему понять, что он должен закончить писать как можно быстрее и что такая роскошь, как создание черновиков, ему больше не полагается. Приходилось торопливо вымучивать из себя все новые и новые банальности, и только когда Кондратий дошел до императорского подарка, фразы вдруг стали складываться у него легко, и ощущение неискренности, так мешавшее ему писать, куда-то пропало.

«Я мог заблуждаться, могу и впредь, но быть неблагодарным не могу… Милости, оказанные нам государем и императрицею, глубоко врезались в сердце мое», - писал он и радовался, что супруга, а в будущем и выросшая дочь узнают о его благодарности. Николай I, конечно, не поверил бы, что он действительно испытывал к нему это чувство: в этом Рылеев не усомнился ни на минуту. Но для него это было уже не важно.
        Он дописал письмо, уточнил у тюремщика число и несколько раз взмахнул исписанным листом бумаги, давая чернилам подсохнуть. Солдат забрал у него и этот лист, и все письменные принадлежности и молча удалился, вновь оставив поэта наедине с роящимися у него в голове стихотворными замыслами. Кондратий Федорович устало вздохнул и опять растянулся на койке. Если бы надзиратель хоть на минутку отвернулся, когда он писал! Он бы спрятал под одеяло один лист бумаги, и, возможно, это помогло бы ему теперь сосредоточиться! Но теперь сожалеть об упущенном шансе заполучить бумагу все равно было слишком поздно.
        Через час в замке на дверях камеры снова заскрежетал ключ: подошло время прогулки. Рылеев поплотнее запахнулся в тюремную робу, вышел в темный коридор и зашагал привычным путем к выходу во двор крепости. Там уже бродили, хмуро поглядывая то друг на друга, то на возвышающийся над ними едва различимый в туманном петербургском воздухе шпиль, несколько его бывших соратников. Они вяло кивнули Кондратию, он так же нехотя кивнул в ответ. Разговаривать им уже давно было не о чем. Каждый был погружен в свои собственные мысли.
        А ведь еще совсем недавно они так радовались встречам на прогулке и спешили поделиться всем, что было с ними на допросах и что они слышали от тюремщиков!..
        - Ты представляешь, что мы вчера узнали? - к Рылееву подошел возмущенный Николай Бестужев. - Знаешь, почему Одоевский так и не стал мне отвечать?
        Кондратий покосился на замершего в нескольких шагах от них надзирателя и незаметно указал на него глазами Николаю. Но тот в ответ лишь пренебрежительно махнул рукой:
        - Они уже давно за нами не следят! Что мы здесь, в кутузке, можем сделать - новый заговор устроить?
        Говорил он, правда, на всякий случай достаточно тихо, чтобы присматривающие за выведенными на прогулку заключенными солдаты не расслышали его слов. Но те и в самом деле выполняли свои обязанности равнодушно и явно не ждали от бывших бунтовщиков никакого нарушения правил.
        - Так что там с Одоевским? - вернулся Рылеев к первой фразе Бестужева. Он хорошо помнил, как Николай и его брат Михаил радовались, что оказались в соседних камерах. На одной из прогулок, когда они оказались во дворе одновременно с Кондратием, братья рассказали, что сначала просто стучали друг другу в стену, чтобы не чувствовать себя одинокими по ночам, а потом им пришла в голову идея переговариваться таким образом.
        - Буква «Аз» - это один удар в стену, «Буки» - два и так далее, - с гордым видом объяснил Рылееву эту премудрость Михаил Бестужев. - Выбьешь одну букву - и делаешь паузу, выбьешь все слово целиком - пауза чуть больше. Мы уже наловчились быстро перестукиваться и все понимать!
        - А еще мне один тюремщик проболтался, что с другой стороны от моей камеры сидит Одоевский, а после него - ты! - добавил Николай. - Так что в скором времени жди вестей. Я попробую научить перестукиваться Александра, и мы сможем разговаривать все вчетвером.
        О поэте Александре Одоевском Кондратий слышал, что его не пускали гулять из-за его слишком буйного нрава. Перспектива поговорить с ним и с Бестужевыми была так заманчива, что всю следующую неделю он с нетерпением ждал, когда же в одну из стен его камеры раздастся стук. Он не знал, с какой именно стороны сидит Александр, и время от времени прислушивался то к одной, то к другой боковой стене, но за ними было тихо, а стучать первым Рылеев не решался - вдруг за стеной окажется не его собрат по перу, а кабинет кого-нибудь из тюремного начальства?
        На одной из следующих прогулок он снова встретил Николая Бестужева, и тот пожаловался, что Одоевский не понимает его стука и начинает так громко колотить в стену в ответ, что его уже несколько раз отводили на сутки в карцер. Еще через пару недель Михаил Бестужев обрадовал Рылеева, шепнув ему, что Одоевский наконец понял, чего от него хотят, и скоро они наконец смогут переговариваться все вместе в любое время. Однако дни шли за днями, а стука в стену Кондратий так и не дождался. Он все-таки рискнул постучать в обе стены сам, но из соседних помещений не последовало вообще никакого ответа. В конце концов Рылеев решил, что Одоевского перевели в другую камеру, и распрощался с надеждой на беседы с товарищами при помощи стука. А ближе к весне ему уже и не слишком этого хотелось. Что он мог сказать своим товарищам по несчастью? Пожаловаться на то, что хочет, но не может писать стихи? Одоевский бы его просто не понял. Сам он мог сочинять и без бумаги, и вообще без возможности сосредоточиться - ему ничего не стоило за минуту экспромтом создать едкое саркастическое или, наоборот, торжественное и радостное
четверостишие и тут же забыть о нем, обратив свое внимание к чему-нибудь другому. Да и Бестужевы, скорее всего, посчитали бы неприятности Кондратия несерьезными и не заслуживающими внимания…
        Теперь же Рылееву и вовсе было неинтересно, почему создателям тюремной азбуки не удалось осуществить свой план и связаться с ним через Александра. Он лишь испугался, что с Одоевским что-то случилось, но своей следующей фразой Николай Бестужев его успокоил.
        - Ты можешь себе представить? - пробубнил он с перекошенным от злости лицом. - Этот болван не знает азбуку по порядку!!!
        Кондратий Федорович в ответ только вздохнул и развел руками. Еще недавно он бы и удивился услышанному, и рассердился на не удосужившегося выучить алфавит товарища, и посмеялся бы над таким нелепым препятствием, из-за которого Бестужевы так и не смогли пообщаться с ним. Но теперь это все было ему безразлично. Заговорщики, не являющиеся на место восстания, поэты, не знающие азбуки, - все это казалось ему теперь звеньями одной цепочки, последним кольцом которой и было их заключение в крепость. Точнее, предпоследним, за которым должно было последовать еще одно - окончательный приговор.
        - Очень жаль, - сказал он Бестужеву, решив все-таки заступиться за человека, который, как и он сам, умел писать стихи. - Александра никогда не заботили никакие земные дела, он же весь был в своей поэзии…
        - Недоросль он безграмотный, вот кто! - все так же резко буркнул в ответ Николай. По всей видимости, он ожидал, что Кондратий выскажется об Одоевском менее мягко, но доставить ему такое удовольствие Рылеев был не в состоянии. Никакой злости или досады на сорвавшего планы братьев Бестужевых Александра он не чувствовал.
        Надзиратель стал поглядывать на беседующих узников более подозрительно, и Бестужев первым сделал другу знак разойтись в разные стороны: испытывать судьбу все же не стоило. Рылеев согласно кивнул и медленно зашагал по тюремному двору. Мысли его снова вернулись к жене с дочерью и к щедрым подаркам императорской четы, благодаря которым они теперь могли бы долго не знать никакой нужды. «Романов победил, - понял он внезапно. - Окончательно победил, и случилось это не зимой, когда он разогнал наше выступление, а сейчас, когда стал помогать нашим близким. Он победил, а мы проиграли».
        Что-то быстро пролетело мимо его лица. Рылеев вздрогнул от неожиданности, но в следующий миг нервно рассмеялся - это был всего лишь большой бледно-желтый кленовый лист. Ветер пронес его по двору, заставил закрутиться в воздухе, а потом вдруг стих, и лист плавно опустился на мокрую от талой воды брусчатку двора. Некоторое время Кондратий равнодушно следил глазами за его полетом и лишь потом, когда лист упал на землю, почувствовал, как в нем растет крайнее изумление: откуда взялся этот только что оторвавшийся от ветки осенний лист в марте?! С какого дерева он залетел в закрытый со всех сторон высокими каменными стенами двор?! Кленов на Заячьем острове как будто не было…
        Однако долго раздумывать над этим вопросом Кондратий Федорович тоже не стал. Мысли о появлении листа сменились другими: он был светло-желтого оттенка, как старая, начавшая темнеть от времени бумага, и, держа его в руках, Рылеев мог бы попробовать представить себе, что это тетрадный лист! Вдруг это поможет ему сосредоточиться на стихах?
        Очень медленно и осторожно, стараясь не привлечь внимания надзирателей, поэт зашагал к лежащему на земле листу. Больше всего он боялся в тот момент двух вещей: что кто-нибудь из солдат увидит, как он берет лист, и не позволит унести его в камеру и что снова поднимется ветер и «заменитель бумаги» перелетит на другое место. Бегать за ним по всему двору Кондратий точно не смог бы - уж тогда солдаты наверняка заподозрили бы неладное и отняли бы у него лист от греха подальше!
        Но ему повезло. Ветра больше не было, тюремщики смотрели в другую сторону, и он сумел дойти до листа, нагнуться за ним и спрятать его в рукав робы. Лист был гладким, холодным и чуть влажным, как будто и в самом деле недавно оторвался с ветки клена и еще не успел окончательно засохнуть. Выпрямившись, Кондратий так же спокойно двинулся дальше, делая вид, что рад этой редкой возможности подышать свежим воздухом, а на самом деле страстно мечтая скорее вернуться в камеру и проверить, сможет ли его неожиданная находка помочь ему в творчестве.
        Наконец надзиратели объявили об окончании прогулки, и Рылеев одним из первых вошел в неосвещенный тюремный коридор. Оказавшись в камере, он едва дождался, когда в замке перестанет скрежетать ключ, и вытащил чуть помятый лист из рукава. «Вот это твоя бумага, - сказал он себе, разглаживая лист на одеяле и делая вид, что берет в руку перо. - Просто вырезанная в форме кленового листа, но ведь и на такой бумаге можно писать…»
        И словно специально дожидавшиеся этой минуты стихотворные образы вновь замелькали в его воображении, спеша сложиться в строчки, а потом и в целые стихи. Рылеев провел рукой над листом, «записывая» первую пришедшую ему на ум строку, и на этот раз она получилась складной и красивой. К ней добавилась вторая строчка, которую он тоже мысленно написал на листе, но она показалась поэту не очень гармоничной, и он так же мысленно зачеркнул ее, придумав вместо нее другую, более подходящую к первой фразе. Дальше настала очередь третьей строки, а потом и четвертой…
        Кондратий сочинял всю ночь. Уже придуманные строки больше не ускользали у него из памяти, как будто он записывал их на листе по-настоящему. Несколько раз он возвращался к началу стихотворения и исправлял те слова и рифмы, которые сперва казались ему удачными, а после перестали ему нравиться. Желтый кленовый лист лежал на койке и даже в тусклом свете, идущем из маленького зарешеченного окошка, казался ярким пятном на сером фоне. А Рылеев все «писал», все подыскивал рифмы и выдумывал сравнения, создавая все новые стихотворения и уже понимая, что они станут последними в его жизни. Но не только последними, а еще и самыми лучшими. Правда, никто, кроме него самого, об этом уже не узнает.
        - Спасибо тебе за этот лист, Господи, - прошептал Кондратий Федорович под утро, мысленно ставя на своей «бумаге» подпись и дату. - Это лучший подарок из всех, которые я получил за всю мою жизнь! Больше мне ничего не надо, больше я ни о чем не прошу, никаких милостей я, после того что пытался сделать, не заслуживаю… Прошу только об одном - чтобы этот лист не очень быстро засох, чтобы я мог еще что-нибудь на нем написать!

        Глава Х
        Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, 1826 г.

        Гулкое эхо шагов разносится по коридору. Поворот направо, потом налево, потом несколько ведущих вверх ступенек, потом снова направо… Павла Ивановича Пестеля водили на допросы уже бесчисленное количество раз, но ему никак не удавалось запомнить направление. Хотя он никогда не жаловался на плохую память и в коридорах казематов Петропавловской крепости, по которым его тоже часто заставляли идти с завязанными глазами, начал ориентироваться довольно быстро. Но в Зимнем дворце чувство направления и память как будто изменяли полковнику, и уже после нескольких поворотов он не мог понять, где именно его ведут. То ли коридоры и переходы в императорском дворце были еще более сложными и запутанными, чем в крепости, то ли на допрос его каждый раз вели разными путями…
        Пестель подозревал, что верным было именно второе предположение, потому что путь к кабинету императора, в котором проходили допросы, еще и занимал всякий раз разное время. Вот и сегодня они с конвоировавшими его солдатами шли слишком долго, явно дольше, чем в прошлый и позапрошлый раз, и это притом, что его все время поторапливали! «Вот же дались им эти тайны, секретность!.. - поднимаясь по очередной лестнице, усмехался про себя Павел Иванович. - Что ужасного случится, если мы узнаем расположение комнат в этом «священном месте»! Теперь-то мы для его обитателей не опасны. Тем более что некоторые из нас здесь уже бывали…»
        - Сюда, направо! - слегка подтолкнул его в бок один из конвоиров. Павел свернул, куда ему было приказано - как всегда, после секундной заминки, чтобы даже в таком положении не выглядеть безропотно послушным и сдавшимся. Хотя сопровождавшие его тюремщики вряд ли замечали это небольшое промедление и догадывались, с чем оно связано.
        Еще несколько ступенек - и снова быстрая ходьба не то по широкому коридору, не то по какому-то большому залу. Так, во всяком случае, казалось Пестелю: воздух вокруг стал как будто бы более свежим, незастоявшимся, словно они шли по просторному помещению. А еще он вдруг каким-то непостижимым чутьем понял, что они почти пришли к царскому кабинету и скоро он, наконец, снова получит возможность видеть.
        Его догадка оказалась верна: вскоре ему было приказано остановиться, и рядом с ним едва слышно скрипнула дверь. Конвоиры с двух сторон подтолкнули узника вперед, он прошел еще пару шагов, и дверь с таким же тихим скрипом затворилась за его спиной. В следующее мгновение чьи-то руки стали развязывать затянутый у него на затылке узел черного шелкового платка. Повязка спала, и Павел зажмурился от показавшегося ему слишком ярким после долгой темноты света. Он уже знал, что надо простоять с закрытыми глазами примерно полминуты, и после этого они смогут нормально видеть.
        - Подойдите ближе, - прозвучал рядом знакомый голос Николая I. Как всегда бесстрастный, как всегда не дающий собеседнику ни малейшего шанса угадать, какие эмоции испытывает обладатель этого голоса. Пестель открыл глаза, увидел, что находится все в том же давно изученном на допросах во всех подробностях кабинете, и молча сделал шаг по направлению к императорскому рабочему столу.
        Оказавшись в этом кабинете лицом к лицу с только что вступившим на престол царем Николаем в первый раз, он отказался отвечать на вопросы и за все время, что его продержали там, не произнес и десятка слов. Император держался невозмутимо, но от Павла не укрылась хорошо скрываемая им злость, и в свою камеру он вернулся очень довольным и гордым собой. Тогда он был уверен, что точно так же промолчит на всех допросах и до последней минуты не сдастся, не сделает своим врагам ни малейшей уступки, не расскажет ничего о тайных обществах и о людях, которые входили туда вместе с ним. Эта уверенность была так велика, что он оставался спокойным, несмотря на угрозы тюремщиков и обещания Николая I четвертовать всех участников бунта, включая даже тех, кого не было на площади и кто вообще лишь несколько раз присутствовал на тайных собраниях. Она даже поддерживала Пестеля в слегка приподнятом настроении, которое не могли испортить ни холод и сырость в камере, ни гнетущая тишина и темнота карцера, ни изматывающее хуже самой тяжелой работы бездействие.
        Но так было лишь в первые недели его заключения. С тех пор прошло полгода.
        - Павел Иванович, это наша с вами последняя встреча, - заговорил император, дождавшись, когда Пестель сядет, а охрана отойдет немного в сторону, чтобы не мешать ему вести допрос. - Вы не хотите еще что-нибудь добавить к уже сказанному?
        Павел вспомнил последнюю встречу с царем, потом несколько предшествующих ей допросов и равнодушно передернул плечами:
        - Больше мне добавить нечего, я рассказал все.
        - Что ж, по всей видимости, это действительно так, - ответил Николай, опуская глаза на лежащую перед ним внушительных размеров стопку бумаг. - Но если вы вспомнили еще кого-нибудь из членов ваших тайных обществ, вам следует назвать их сейчас.
        Пестель медленно покачал головой:
        - Я назвал всех. Зачем мне еще кого-то скрывать?
        - Да, вы назвали всех, - подтвердил Николай I. - Сто двадцать имен. Многих мы не арестовали бы без вашей подсказки, Павел Иванович.
        Пестель ничего не ответил. Лицо его оставалось непроницаемым и по-прежнему не выражало никаких эмоций. Но и его царственного собеседника как будто бы и не интересовало, о чем думал приведенный к нему бунтовщик. Он лишь слегка кивнул, словно тот подтвердил какие-то его ожидания, и снова опустил глаза на разложенные перед ним бумаги.
        Павел ждал. Не мог же император вызывать его на допрос только ради того, чтобы спросить, не забыл ли он кого-нибудь из участников тайных обществ! Он, без сомнения, должен задать ему еще какие-то вопросы. Хотя о чем еще его можно было спрашивать после того, как он несколько месяцев давал подробные показания, Пестель даже не догадывался.
        - А вы знаете, что не все ваши сообщники были с нами столь же откровенны? - спросил неожиданно Николай. - Некоторые вообще никого не выдали, так и промолчали во время всех наших с ними встреч. Лунин, например, Усовский, Якушкин… Хм, вы меня слушаете?
        - Да, - ответил Пестель, но в его голосе звучало такое нескрываемое равнодушие, что было очевидно: то, о чем говорил царь, не интересовало его вообще. Однако Николая это как будто не удивило: присмотревшись к безразличному лицу своего собеседника, он лишь утвердительно кивнул, словно соглашаясь с какими-то собственными мыслями.
        - Вот поэтому вы и проиграли, - сказал он, обращаясь не столько к Павлу, сколько к самому себе. - Не лично вы, а вся ваша разбойничья шайка. Вы не могли победить, потому что побеждают всегда достойные люди. Те, кто не способен предать своих соратников. И кому не все равно, что с ними и их друзьями будет потом.
        Пестель молчал, не пытаясь ни возразить, ни согласиться с услышанным. Его лицо так и осталось непроницаемым, так и не выказало никаких чувств. Он ждал, когда закончится допрос и его отвезут обратно в крепость - теперь это было его единственным желанием. Все остальное действительно было ему безразлично.
        - Уведите! - бросил император стражнику и снова стал просматривать бумаги на своем столе.
        Не дожидаясь, когда стражник заставит его выйти, Пестель повернулся к нему и привычно закрыл глаза. Черная повязка снова стянула его голову, с силой надавив на глаза, и он слегка поморщился от боли. Солдат подтолкнул его к двери, и он вышел из императорского кабинета, умудрившись не споткнуться на пороге и не задеть плечом дверной косяк. А потом снова был путь по коридорам и залам, все такой же длинный и запутанный, и Пестелю опять казалось, что его ведут другим путем, не тем, по которому он пришел на допрос. «И чего эти конвоиры сейчас-то петляют? - удивлялся он про себя. - Романов же сказал, что это была наша с ним последняя встреча! Значит, больше меня сюда приводить не понадобится…»
        Слова императора о последней встрече сразу же врезались Пестелю в память, но при этом не поколебали его душевного равновесия. Без сомнения, они означали, что следствие по делу обоих тайных обществ закончено и в ближайшее время всем их участникам вынесут окончательный приговор. Либо их отправят на каторгу, либо - в гораздо более далекое место, откуда люди уже не возвращаются… Но какое бы решение Николай ни вынес, к чему бы ни приговорил участников несостоявшегося заговора, никто из них уже точно никогда бы не попал к нему во дворец. Тем не менее Пестеля вели по дворцовым залам с повязкой на глазах, не позволяя ему увидеть, где он находится. И он по-прежнему мог лишь мысленно отмечать про себя особенности залов, в которых оказывался: «Какая-то большая комната с гулким эхом от наших шагов… Какая-то лестница, покрытая толстым ковром… Дверь скрипучая - кажется, я ее помню, она где-то недалеко от выхода на улицу…»
        Он не ошибся: следующая дверь, тоже открывавшаяся с тихим, почти неслышным скрипом, выпустила их с конвоиром из царского дома. Холодный и влажный, несмотря на летнее время, ночной воздух охватил Павла, но он не успел как следует продрогнуть: конвоир быстро довел его до экипажа, внутри которого было достаточно тепло. С Пестеля опять сняли повязку, но окна в экипаже были, как всегда, закрыты темными занавесками, и по каким улицам его везли обратно в Петропавловскую крепость, он тоже так и не узнал. Впрочем, его интерес к маршруту из крепости в Зимний дворец и обратно, и без того весьма слабый, на обратном пути угас окончательно. Мысли его вернулись сначала к первым допросам у императора, на которых он еще никого не выдал, потом - к тому дню, когда его арестовали, а потом и вовсе перешли к далекому прошлому, когда все дела тайных обществ еще только начинались…
        С каким огромным количеством людей он тогда беседовал на очень откровенные и опасные темы! И как по-разному все они начинали относиться к нему после таких разговоров! Павел Иванович очень хорошо знал о том, какое мнение сложилось о нем у большинства вступивших в общество людей, - все они рассказывали ему друг о друге, и ни у кого из них даже мысли не возникало, что это тоже можно назвать доносами. А Пестель не уставал удивляться их рассказам. Одни соратники видели его приятным в общении и достаточно мягким человеком, другие - поражались и даже слегка пугались его жестокости, для некоторых он был суровым руководителем, которого невозможно ослушаться, а для иных - снисходительным и все понимающим приятелем… Были среди них те, кто пребывал в твердой уверенности, что Павел считает их своими лучшими друзьями и доверяет им больше всех, а были такие, кому очень хотелось заслужить его расположение, но кто даже не надеялся, что это когда-нибудь произойдет. И только сам Пестель знал, что все они, каждый по-своему, глубоко заблуждаются. Ни один из них не смог понять, что их предводитель не является ни
злодеем, ни добрым человеком, сочувствующим народу, ни один не догадался, что он испытывал по отношению к своим соратникам, да и ко всем остальным людям на самом деле. Впрочем, им можно было это извинить - в конце концов, Павел и сам далеко не сразу понял, как он относится к другим людям. Только после создания «Союза спасения», когда его ближайшие единомышленники начали с жаром обсуждать, как тяжела в России участь простых людей, Пестелю вдруг стало ясно: сам он не чувствовал ни к крестьянам, ни к сидевшим рядом с ним за столом соратникам вообще ничего. Зла он никому из них, безусловно, не желал и жестокое обращение с крестьянами, которому и сам не раз был свидетелем, тоже считал несправедливым, но это не вызывало у него ни жалости, ни душевного порыва защитить их - вообще никаких чувств. Он был абсолютно равнодушен к их тяжелой доле и не разделял возмущения своих товарищей. Если те действительно мечтали восстановить справедливость и, без сомнения, расстроились бы, если бы им не удалось это сделать, то Павлу было решительно все равно, будут ли когда-нибудь их планы приведены в исполнение или нет.
        Точно так же ему было все равно, когда распался «Союз спасения» и все думали, что тайным обществам и надеждам что-то изменить в жизни страны пришел конец. Многие были недовольны, многие - расстроены, а некоторые, вроде Ивана Якушкина, так и вовсе пришли в отчаяние, но Пестель оставался спокойным. Ему было лишь немного жаль, что больше не будет собраний и он так и не станет главой настоящей революции, но он отдавал себе отчет в том, что для него это не такое уж и большое несчастье. И точно так же потом, в двадцать первом году, когда на смену старому тайному обществу пришло новое под названием «Южное», Павел, в отличие от заново вступивших в него прежних соратников, не выказывал особой радости. И здесь дело тоже было вовсе не в какой-то его особой выдержке, а просто-напросто в том, что он не был слишком уж рад. То, что теперь он снова может посещать собрания и спорить с другими заговорщиками, конечно, подняло ему настроение, но Пестель знал, что вполне смог бы прожить и без всего этого.
        Поначалу собственное безразличие неприятно удивило его, но вскоре он привык к тому, что не испытывает никаких сильных чувств, и стал считать это своим достоинством, а не недостатком. Хотя окончательно убедился в том, что эта черта характера принесла ему одну лишь пользу, Пестель только в тюрьме. Там, в камере, в то самое время, когда арестованные вместе с ним соратники с трудом привыкали жить в тесном и холодном помещении без всякого удобства и с ужасом ожидали приговора, Павел тоже оставался спокойным и почти не страдал от темноты, мокрых стен и всей остальной гнетущей обстановки. Неудобства и даже холод не приносили ему особых страданий, как в прошлом обычная жизнь дома не приносила особых радостей - ему было все равно, где спать, есть и предаваться размышлениям.
        Узнав на одном из допросов, что его и нескольких арестованных после неудавшегося восстания заговорщиков выдали полиции специально засланные в тайные общества агенты, Павел Иванович лишь пожал плечами. В обеих своих организациях он и сам пытался устроить все так, чтобы одни их члены следили за другими, - и устроил бы, если бы все остальные его ближайшие товарищи не воспротивились бы этому слишком уж решительно. Тогда Пестель отказался от своей идеи, не желая раздоров внутри их кружка, решив отложить ее осуществление до тех времен, когда они добьются желаемого и Россия станет республикой. Так какой же смысл ему был возмущаться тем, что император следил за своими подданными при помощи точно таких же методов?
        Грядущее наказание если и вызывало у Павла страх, то лишь первое время и совсем небольшой. Пестель слишком хорошо понимал, что новый царь обязан будет вынести им достаточно суровый приговор и что сам он на его месте поступил бы точно так же. Наказание было неизбежным, а значит, переживать из-за него было бессмысленно - так считал Павел. А потому оставался совершенно спокойным и в камере, и во время допросов в Зимнем дворце. Он точно знал, что его в любом случае приговорят либо к смертной казни, либо к длительной или даже пожизненной каторге. Но чем больше времени проводил он в тюрьме, тем сильнее становилось его безразличие ко всему, включая собственную участь.
        Когда экипаж остановился у моста, ведущего на территорию Петропавловской крепости, Пестеля вытолкнули наружу и зачем-то снова завязали ему глаза. Раньше конвоиры так не делали, но ему даже не пришло в голову спросить их, что изменилось на этот раз.
«По привычке, наверное, завязали. Ну и ладно…» - подумал он, медленно шагая по тюремным коридорам.
        Его привели в камеру, и он, без труда найдя на ощупь койку, улегся на нее, раздумывая о том, сколько времени осталось до рассвета и есть ли ему смысл пытаться заснуть, чтобы дать своему телу хотя бы небольшой отдых. Лишь спустя несколько минут он вдруг понял, что повязка немного давит ему на глаза и что ее уже давно можно было бы снять. Но даже после этого Пестель так и не смог заставить себя пошевелиться и развязать черный платок. Неудобство от повязки почти не мешало бывшему главе заговора против монархии - ему было все равно…

        Глава XI
        Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, 1826 г.

        Желтый кленовый лист высох и стал таким хрупким, что Кондратий Рылеев боялся лишний раз взять его в руки. Было ясно, что он рассыплется в пыль от любого неосторожного движения. Ночью поэт клал его на пол в угол камеры, днем иногда осторожно переносил на одеяло, но стихи сочинял все реже. Все, что ему хотелось написать, он уже создал в своем воображении и теперь даже не особо жалел о том, что у этих стихов никогда не будет ни одного читателя. Он, пожалуй, и не хотел, чтобы их прочитали другие люди - хоть его друзья и родные, хоть совершенно незнакомые. В них было слишком много личного, и они, как теперь очень хорошо понимал Рылеев, не пришлись бы по душе никому из его близких.
        Первые стихотворения, созданные им в камере при помощи листа, были похожи на то, что Рылеев писал раньше, на свободе. Он мысленно обращался к своим друзьям, к тем, кто сидел в соседних камерах Петропавловской крепости, и призывал их не падать духом и быть сильными, стойко держаться во время допросов и не отказываться от своих убеждений. Потом ему все чаще стали вспоминаться убитые во время бунта соратники, и он начал сочинять стихи о них. Но эти произведения были уже совсем иными. В них звучало не только восхищение смелостью погибших товарищей, не только обещание всегда помнить о принесенной ими жертве, но и другие чувства, сперва даже не до конца понятные Кондратию Федоровичу. Поначалу ему казалось, что это просто скорбь по ним, но, сочинив несколько стихов об их героических смертях, он, наконец, разобрался в своих чувствах, и ему стало ясно: к этой скорби примешивалась еще и вина перед ними. Его собственная вина в их гибели.
        Следующие стихотворения полились из Рылеева рекой. Он то пытался оправдываться перед жертвами выступления «Северного общества», то просил у них прощения, то доказывал самому себе, что ни о каком прощении теперь не может быть и речи. Эти стихи давались ему тяжело и вряд ли были хороши с точки зрения правил словесности, но он продолжал мысленно записывать на кленовом листе все новые и новые строки, а потом так же мысленно зачеркивать их и заменять слабые и неудачные строфы новыми, более сильными и более правдивыми. Постепенно стихи, как ему казалось, становились все лучше, но и чувство вины перед всеми, кого не стало в день восстания и кто теперь сидел в камерах по соседству с Кондратием, росло с каждым новым произведением, с каждой удачной рифмой. И в конце концов он создал самое лучшее, безупречное стихотворение, в котором полностью признавал свою вину во всех случившихся в тот день смертях.
        После этого Рылеев сочинил еще несколько других стихотворений, посвященных разным
«мирным» предметам, лирических и даже романтических, но все это было уже несерьезным баловством, и он прекрасно понимал, что настоящей поэзией эти последние его произведения не являются. Все самые главные стихи в своей жизни он уже написал, а то, что было после них, сочинялось просто по привычке, из-за того, что Кондратий не мог сразу остановиться. Но к этим последним стихам он уже относился как к посредственным и не имеющим для него никакой важности и поэтому даже не пытался их запомнить. Зато самые главные свои произведения ему даже не пришлось специально заучивать наизусть - они сразу же, как только он придумывал для них последние строчки, намертво въедались в его память, и если бы его попросили, он мог бы прочитать их в любой момент. Правда, просить его об этом было некому. Никто не знал о том, что он сочинял в камере стихи…
        В конце концов наступил день, когда в голову Рылееву не пришло ни строчки - желание сочинять полностью сошло на нет. Он все-таки попробовал взять в руки служивший ему верой и правдой кленовый лист, но тот, словно специально дождавшись той минуты, когда он станет ненужным поэту, тихо хрустнул в его ладонях и неслышно осыпался на пол множеством мелких сухих кусочков, которые мгновенно смешались с толстым слоем сырой пыли. В камере было темно, и Кондратию Федоровичу показалось, что они просто исчезли, так и не долетев до пола. Он глубоко вздохнул, закашлялся в затхлом тюремном воздухе и снова уселся на свою кровать. Все закончилось, больше он не смог бы сочинить ни строчки. Больше ему вообще нечего было делать на этом свете.
        Какое-то время он сидел, не двигаясь и глядя в одну точку. Ему казалось, что прошло очень много времени, чуть ли не весь день, но когда он перевел взгляд на зарешеченное окошко, то обнаружил, что за ним стало лишь немного светлее, а значит, прошел в лучшем случае час. Впереди был длинный день, который надо было чем-то занять, но Рылеев понятия не имел, как еще он может убить время, находясь в камере. Ему не хотелось не только сочинять стихи, но даже просто думать о чем-нибудь, будь то воспоминания о прошлом или мечты о свободе.

«А до вечера еще двенадцать или даже больше часов! - с ужасом думал Кондратий. - Да еще ночью я наверняка долго не смогу заснуть. А потом будет еще много других дней, таких же пустых, таких же бесконечных!» Охватившая его при этих мыслях тоска была столь сильной, что Рылеев, не выдержав, вскочил с койки и принялся быстро расхаживать по камере туда и обратно, надеясь, что это придаст его ожиданию вечера хоть какое-то разнообразие. Но ходьба быстро ему надоела, а кроме того, он почувствовал сильную усталость, словно все это время не сидел неподвижно, а делал какую-то тяжелую работу. Пришлось снова сесть и больше уже не вставать с койки до самого вечера. Так Рылеев и просидел без единого движения до того момента, как ему принесли ужин. Узник поел и снова занял прежнее положение на койке.
        Голубое небо за крошечным окошком слегка посерело - наступила летняя, почти такая же светлая, как день, петербургская ночь, но в камере все же стало довольно темно. Кондратий лег на бок и даже не стал накрываться одеялом - ему вдруг стало лень шевелиться даже ради такого простого дела. Больше он не беспокоился из-за того, что ему нечем будет заняться все последующие дни. Наоборот, теперь он с тоской думал о том, что его могут выгнать из камеры на прогулку или повести на очередной допрос. Мысль о том, чтобы вставать и куда-то идти, стала вдруг пугать его еще сильнее, чем до этого перспектива безвылазного сидения в камере.
        Он пытался заснуть, но ему не удалось и это. Лишь на некоторое время Рылеев слегка задремал, однако вскоре его глаза снова открылись, и он понял, что забыться сном в эту ночь ему уже не суждено. Небо за окошком опять стало светлее - наступало утро. Впрочем, Кондратий вспомнил, что за пределами его камеры было лето, а значит, рассвет начинался очень рано, и еще хотя бы три или четыре часа никто не должен был его побеспокоить. А это было не так уж мало!
        Рылеев закрыл глаза и приготовился еще долго валяться на койке, не двигаясь и ни о чем не думая. Сколько ему удалось так пролежать, прежде чем в замке камеры заворочался ключ, он не понял - чувство времени изменило узнику окончательно. Но небо было все таким же сумеречным и стало лишь еще немного светлее, из чего Кондратий заключил, что лежал он так недолго. И для чего он понадобился надзирателям в такую рань?
        - Выходите, и побыстрее! - скомандовал вошедший в камеру надзиратель и положил на койку отобранный у него после заключения в крепость мундир. Рылеев медленно сел и, с трудом заставляя себя двигаться не слишком лениво, чтобы не вызвать недовольства стражника, принялся натягивать сапоги. Он уже догадывался, зачем к нему явился тюремщик и куда его сейчас поведут, но, к своему огромному удивлению, совсем не чувствовал страха. Ему просто ужасно не хотелось никуда идти.

«Вот все и кончилось, - думал он, шагая по темным коридорам крепости. - Не будет никаких долгих лет скуки в тюрьме, все решится прямо сейчас. Еще немного, и я расплачусь за всех тех погибших, расплачусь за все, в чем виновен…» Эта мысль немного взбодрила его, и он перестал расстраиваться из-за того, что ему не дали еще полежать в камере. Правда, выходить из крепости и ждать приговора у него по-прежнему не было никакого желания.
        Его вывели на улицу, и узник невольно зажмурился: свет раннего, еще неяркого утреннего солнца показался ему слишком сильным после множества дней, проведенных в тюремной темноте. Не видя, куда идет, он споткнулся о подвернувшийся под ноги камешек и покачнулся, едва не падая. Конвоир остановился вместе с ним и терпеливо подождал, пока Рылеев выпрямится и сможет идти дальше. Это было так необычно, что даже безразличный ко всему Кондратий почувствовал удивление. Раньше стражники вели себя с ним без всяких церемоний, и если он, по их мнению, шел на допрос или на прогулку слишком медленно, могли и подтолкнуть, требуя, чтобы он двигался быстрее. Теперь же к нему словно бы стали относиться лучше - уж не потому ли, что его просто-напросто жалели?
        Долго раздумывать над этим Рылееву не пришлось. Его провели по двору, где он еще недавно гулял и нашел так пригодившийся ему прошлогодний кленовый лист, и снова завели в одно из темных помещений крепости. Они со стражником шли по узкому темному коридору мимо запертых дверей камер, а где-то впереди слышался шум нескольких довольно громко о чем-то говоривших голосов. Кондратию показалось, что среди них он слышит знакомые - особенно выделялся в общем шуме громкий и резкий баритон Евгения Оболенского. Больше у него не осталось никаких сомнений: всех заговорщиков для чего-то собирали вместе. И он хорошо понимал, что единственной причиной, по которой тюремное начальство стало бы это делать, было оглашение вынесенного им приговора.
        Первым из заключенных, с которым Рылеев столкнулся в узком коридоре, оказался Иван Якушкин. Он едва узнал его - один из самых хладнокровных и жестоких членов общества, всегда ратовавший за то, что императора необходимо убить, шел, подталкиваемый конвоиром, с опущенной головой и казался совершенно смирившимся со своей участью. Увидев Кондратия, он лишь слабо кивнул ему и покорно зашагал дальше.
        Так же мрачно и безнадежно здоровались с Рылеевым и другие встреченные им соратники, одетые в мундиры, наброшенные поверх арестантской одежды. И один лишь Оболенский, которого он догнал перед самым выходом, оставался, как всегда, в приподнятом и насмешливом настроении.
        - Они глупцы! - забубнил он, наклонившись к уху Рылеева, когда оказался рядом с ним. - Они не понимают, что, если нас всех повесить, это им же самим выйдет боком! Не понимают, что тогда все прогрессивные люди, все молодые, вся страна станет считать нас героями, мучениками за правду! Ты представляешь, сколько тогда возникнет новых тайных обществ, сколько людей продолжат нашу борьбу?!
        - Представляю… - с задумчивым видом протянул Рылеев, и поскольку на его лице не отразилось никакой радости от того, что в будущем у них найдется много последователей, Оболенский принялся еще более страстно убеждать его, каким благом обернется для России вынесенный им смертный приговор:
        - Если бы я не состоял в нашем «Союзе», но узнал о том, что было восстание и что всех участников казнили, - я бы только из-за этого тоже пошел в заговорщики, только потому, что казнят у нас всегда тех, кто прав! Потому что власть их боится - чувствует, что за ними правда, и боится до смерти! И другие люди будут так же думать, как я, - все лучшие, все те, кто желает России лучшего!..
        - Ты прав, - все так же задумчиво согласился с ним Рылеев. - Именно так все и будет…
        - Так и не иначе! - подтвердил Евгений с довольным видом, посчитав, что Кондратий разделяет не только его мысли, но и радость от того, что в будущем все должно сложиться именно таким образом. Он хотел сказать еще что-то, но коридор внезапно кончился, и тюремщики вывели их с Рылеевым в другой двор, где уже собрались почти все бывшие заговорщики. Оболенский бросился к одетому в расстегнутую меховую шубу и покрасневшему от жары Вильгельму Кюхельбекеру, возле которого толпились еще несколько товарищей. Кондратий же немного замедлил шаг, чтобы отстать от своего слишком экзальтированного друга и не слушать его торжественных речей. С тем, что говорил его собрат по перу, Рылеев действительно был согласен, но сделанное им
«пророчество» не радовало его ни в малейшей степени. «С нас и правда захотят взять пример, если приговор будет смертным, - повторил он про себя слова Евгения. - Посчитают нас героями и решат повторить наш мятеж. И опять будет стрельба по бунтовщикам и зевакам, будет множество новых жертв! А если заговор удастся? Тогда убитых будет неизмеримо больше. Нет, выносить нам смертный приговор нельзя. Не ради нас нельзя, ради других людей, ради молодых идиотов, которые решат, что мы были правы, ради тех, кого они убьют!!!»
        Рылееву хотелось прокричать эти слова в полный голос, так, чтобы их услышали и конвоиры, и те, кто будет зачитывать им приговор, и все до единого участники заговора. Но это было невозможно. Даже если бы Кондратий действительно высказал свои мысли вслух, его бы не поняли. Все решили бы, что он испугался смерти и что просит пощады таким хитрым способом, прикрываясь заботой о будущем России. Никто не поверил бы в его истинные намерения. Впрочем, если бы даже кто-нибудь и понял, что хочет сказать один из главных виновников едва не случившейся революции, это вряд ли бы что-нибудь изменило. Император, решавший их судьбу, точно не согласился бы с тем, что более мягкое наказание для желавших его свергнуть людей будет лучшим выходом, чем самый жестокий приговор.

«Или он все-таки это понимает и присудит нам заключение или ссылку?» - снова охватили Кондратия сомнения и надежды, которыми он теперь ни с кем не мог поделиться. Хотя поговорить с остальными заключенными ему в любом случае больше не удалось бы: позволив им немного побыть на свежем воздухе, конвоиры снова скомандовали им идти и повели всех участников восстания к очередному входу во внутренние помещения крепости. Рылееву оставалось лишь терзаться сомнениями и надеждами про себя - и он мучился ими всю дорогу до большого, незнакомого ему зала, в который его в конце концов привели вместе с остальными приговоренными. Там их уже ожидали: все тюремное начальство, несколько знакомых им по допросам следователей, члены Сената и Государственного совета, несколько священников и еще какие-то господа, которых Кондратий видел впервые, но которые, несомненно, занимали очень важное положение в стране, выстроились перед длинным столом и внимательно следили глазами за входящими в зал заключенными. А тех начали выстраивать в несколько рядов перед ними - почти как зимой, на Сенатской, подумалось Рылееву, но поделиться
этой мыслью с товарищами он тоже не успел.
        Вместе с осужденными в зал проник уже хорошо знакомый каждому из них священник Петр Мысловский. Рылеев заметил, как он приблизился к стоявшему неподалеку от него Ивану Якушкину и что-то быстро шепнул, наклонившись к нему. Тот в ответ еле заметно кивнул головой, а затем, когда Мысловский отошел в сторону, так же быстро, украдкой прошептал что-то замершему позади него Оболенскому. Заинтересованный Кондратий на мгновение даже забыл обо всех одолевавших его тревожных мыслях и шагнул к Якушкину, который, в свою очередь, тоже начал незаметно придвигаться поближе к нему.
        - Отец Петр сказал, что нам сначала объявят смертный приговор, а потом помилуют, - быстро прошептал Иван, когда они с Кондратием оказались достаточно близко друг к другу. - Передай дальше, чтобы никто не пугался.
        Рылеев с трудом сдержал облегченный вздох. Пусть их пугают, это они вытерпят, тем более что Мысловский уже помешал этому плану! Главное, чтобы смертный приговор не привели в исполнение, чтобы их не сделали героями-мучениками!
        Поэт обернулся назад и встретился глазами с тяжело дышащим от жары Кюхельбекером. Свою шубу он теперь набросил только на одно плечо, но ему все равно было жарко, и он то и дело смахивал крупные капли пота со лба. Рылеев подошел к нему вплотную и торопливо, скороговоркой, повторил переданные ему слова Мысловского. Вильгельм в ответ тоже быстро кивнул, и уже отвернувшийся от него Кондратий услышал, как он шепотом предупреждает о приговоре кого-то еще.
        Сам он больше никого предупредить не успел. В зал ввели последних заключенных, двери с громким стуком захлопнулись, и гомон сотни голосов быстро стих, сменившись напряженной выжидательной тишиной. Министр юстиции Лобанов-Ростовский, занявший место во главе стола, взял в руки один из лежащих перед ним листов бумаги с многочисленными государственными печатями…
        Все происходило именно так, как предупреждал Мысловский. Вердикт зачитывался медленно и торжественно, каждое из названных имен бывших заговорщиков сопровождалось полным перечислением их званий и титулов и завершалось объявлением об их лишении и приговоре к смертной казни то через отсечение головы, то через четвертование. Заключенные слушали молча, но их лица оставались невозмутимыми - отец Петр успел предупредить всех. Услышав свое имя и слово «четвертование», Рылеев тоже не дрогнул и не без злорадства отметил, с каким удивлением стали посматривать на него и на остальных приговоренных стоявшие напротив них чиновники.
«Все идет как надо, все идет хорошо, - еще раз напомнил он себе, стараясь и дальше держаться спокойно. - Сейчас они заменят смертную казнь ссылкой или тюрьмой, и все закончится наилучшим образом. Насколько это вообще теперь возможно…»
        Через час, когда прозвучали все имена и присужденные им меры наказания, министр взял со стола другой указ. Заключенные, и без того ловившие каждое его слово, на мгновение перестали дышать. И уже в следующий миг каждый из них окончательно удостоверился в том, что священник знал правду об уготованной им участи, - по залу эхом разнеслось сообщение о смягчении первого приговора:
        - Полковнику князю Сергею Петровичу Трубецкому… даровать жизнь, по лишении чинов и дворянства, сослать вечно в каторжную работу… Поручику князю Евгению Оболенскому… даровать жизнь…
        Рылеев уже почти не волновался и даже начал ощущать нетерпение, когда в череде имен его друзей неожиданно прозвучало его собственное:
        - Подпоручик Кондратий Рылеев… Вместо мучительной смертной казни четвертованием, приговором суда определенной, за его тяжкие злодеяния повесить!

«Да нет же, нельзя этого!» - мысленно закричал Кондратий, внешне оставаясь таким же хладнокровным: только лицо его, и без того бледное после полугодового заключения в камере, стало еще белее. А министр тем временем перечислял остальных бунтовщиков, для которых «смягчение приговора» означало лишь другой, чуть менее мучительный вид казни - полковник Павел Пестель, подполковник Сергей Муравьев-Апостол, подпоручик Михаил Бестужев-Рюмин, поручик Петр Каховский…

«Так нельзя», - обреченно повторил про себя Рылеев, уже понимая, что пророчество Оболенского сбылось. «Так нельзя», - продолжал он думать и после оглашения приговора, когда его снова привели в камеру, и еще позже, когда опять забрали оттуда и повели через уже знакомый двор крепости к одному из кронверков. «Так нельзя!» - пытался он закричать в самый последний момент, когда петля уже была накинута ему на шею, и еще через мгновение, когда он очнулся на земле и боль во всем теле дала ему понять, что веревка оборвалась. «Вот же, смотрите, это знак, что нас нужно оставить в живых!!!» - было его последней мыслью, которую он из последних сил пытался донести до палачей и конвоя, но из горла у него вырывался только хрип, и он так и не смог произнести ни слова.
        - Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать! - кричал рядом с ним Сергей Муравьев-Апостол, тоже сорвавшийся с виселицы. Хрипел и пытался что-то сказать Петр Каховский.
        - Да вешайте же их скорее!!! - взвизгнул еще чей-то голос, и Рылееву окончательно стало ясно, что мечта Оболенского теперь исполнится, а сам он уже ничем не сможет этому помешать.

        Глава XII
        Санкт-Петербург, Галерная улица, 1826 г.

        В комнатах было душно, хотя на улице опять шел не по-летнему холодный дождь. Раньше княгиня Екатерина Трубецкая ни за что бы не вышла из дома в такую неприятную погоду: она открыла бы в своей спальне окно и сидела бы возле него с книгой или каким-нибудь рукоделием, вдыхая свежий влажный воздух и не обращая внимания на оханье горничных, опасающихся, как бы их барыня не простудилась. Но все это осталось в прошлом - и возможность сидеть дома в плохую погоду, и книги с вышивками, и вялые препирательства со служанками…
        Трубецкая усмехнулась. В прошлом оставалась вся ее прежняя жизнь, ее родной дом и весь Санкт-Петербург, родители и сестры, подруги и приятельницы, а она сожалела о каких-то ничего не значащих мелочах! О том, что больше никогда не будет сидеть у окна и дышать свежестью летнего дождливого дня, читать какую-нибудь интересную книгу и ждать возвращения Сергея, чтобы обсудить с ним прочитанное… Как же все-таки странно, даже абсурдно устроен человек, если, теряя все, что у него было, тоскует не о самом важном из потерянного, а о всяких приятных глупостях!
        - Барыня, все сделано, что-нибудь еще прикажете? - в дверях гостиной появилась одна из горничных. Княгиня бросила последний взгляд за окно и обернулась.
        - Кажется, все, - произнесла она неуверенно. - Но ты подожди, я сейчас проверю, не забыла ли что-нибудь…
        Она не знала, что брать с собой в Читу, а что - не стоит, но попросить совета в этом деле ей было не у кого. Никто из ее знакомых никогда не жил ни в деревнях, ни даже в небольших городах, никто из них не уезжал навсегда из родного дома. Если они и ехали за город, то в свои имения, если отправлялись в дальние путешествия - то в Париж или Лондон. Но опыт таких поездок для Трубецкой был теперь совершенно бесполезен. Приходилось думать о сборах самой и тайком расспрашивать слуг, живших раньше в деревне, о том, какие вещи могут пригодиться ей на новом месте, а какие точно будут там не нужны. Правда, их советы часто противоречили друг другу и порой не только не помогали Екатерине, а еще сильнее сбивали ее с толку. И все же ей удалось составить список необходимых вещей, а потом даже сократить его до приемлемого количества, чем молодая дама втайне от всех очень гордилась.
        Она вышла из комнаты, быстро сбежала по лестнице на первый этаж и выскочила на улицу, запоздало сообразив, что ей нужно было взять зонтик. К счастью, дождь лил не очень сильно, и Екатерина, стараясь не обращать внимания на летящие ей в лицо холодные капли, подбежала к стоявшей возле дома повозке, нагруженной ящиками, мешками и саквояжами. «Белье, теплая одежда, тулупы и шубы - это все на месте, это я уже проверяла, - принялась вспоминать Трубецкая. - Посуда - вроде вся в этом ящике, и вроде мы ее как следует упаковали, в случае чего не все разобьется, хоть что-нибудь останется целым… Так, а здесь у меня что лежит?»
        Больше всего Екатерину пугали мысли о том, что она могла забыть что-нибудь важное, что потом понадобилось бы ей в пути или уже в Сибири. Все города и деревни, кроме Петербурга и Москвы, почему-то представлялись ей совершенно глухими местами, где жители перебиваются хлебом и водой и где вообще ничего невозможно купить. Однако когда бывшая княгиня пожаловалась на свои страхи помогавшей ей в сборах экономке, та в ответ лишь удивленно пожала плечами:
        - Будет нужна еще теплая одежда - купите в дороге, барыня!
        Сказано это было так просто и с такой уверенностью, что Екатерина едва не рассмеялась от облегчения в полный голос. И как ей самой не пришло в голову, что за пределами больших городов тоже можно приобрести самые необходимые вещи? Додуматься до этого оказалось сложнее, чем вести серьезные философские беседы с мужем о будущем России!
        После этого Трубецкой стало намного легче заниматься всеми связанными с отъездом делами. Сборы пошли быстрее, а сама она почти прекратила волноваться о том, что будет с ней в дороге, несмотря на то что все, от чиновников до родных и друзей, по-прежнему продолжали пугать ее всевозможными препятствиями и несчастьями, которые, по их словам, непременно должны были случиться с ней в пути. Екатерина просто перестала слишком верить их угрозам. Ведь все они тоже никогда не были в Сибири и никогда не путешествовали по стране в одиночку! Откуда же им было знать, как это происходит?
        Хотя совсем не волноваться бывшая княгиня все равно не могла. Чем ближе был день ее отъезда, тем настойчивее пытались удержать ее в Петербурге родители и другие родственники: иногда ей казалось, что получить разрешение царя на выезд в Сибирь было проще, чем противостоять их требованиям остаться. Хорошо хоть отец был на ее стороне и помогал ей сопротивляться просьбам матери, сестер и тетушек «не бросать их навсегда» и «не губить свою молодую жизнь»! Помогал, несмотря на то что тоже хотел, чтобы она осталась. Екатерина видела это по его лицу, чувствовала своим женским чутьем, что Иван Лаваль больше всего на свете боится расстаться навсегда со своей любимой дочерью, но при этом не желает мешать ей действовать так, как она посчитала нужным. И если просьбы и упреки остальных близких людей только раздражали Трубецкую, то перед отцом она ощущала себя по-настоящему виноватой. Хотя как раз Иван Степанович ни в чем ее не винил и при каждом разговоре с дочерью давал ей понять, что готов поддерживать ее во всем, чего она добивалась.
        Мысль об отце заставила Трубецкую помрачнеть. Она попрощалась с родителями накануне, но Лаваль обещал приехать к ней перед самым ее отъездом - по его словам, просто на всякий случай, чтобы уладить последние проблемы, если те вдруг возникнут на ее пути. Конечно, на самом деле ему хотелось попрощаться с любимой дочерью еще раз, наедине, без плачущих и громко причитающих родственниц и приживалок, которые не вызывали у них с Екатериной ничего, кроме раздражения. Бывшая княгиня понимала это очень хорошо, она и сама была бы рада еще раз увидеться с отцом без всяких помех, но в то же время эта встреча пугала молодую женщину. Слишком хорошо она понимала, что если и способна ради кого-то изменить своему решению, то только ради отца. Кроме Сергея, которого теперь не было рядом с ней, старый Иван Лаваль был для нее единственным по-настоящему близким человеком. Других родных, с которыми она могла бы быть откровенной и разлука с которыми причинила бы ей боль, у Трубецкой не было, и она уже не сомневалась, что больше не будет никогда. В первые годы брака с Сергеем она могла еще ждать рождения детей, но через
несколько лет супругам стало ясно, что сбыться этим надеждам не суждено. И несмотря на свое огромное желание иметь ребенка, иногда Екатерина ловила себя на мысли о том, что все это могло быть и к лучшему. Без детей они с мужем могли уделять друг другу все свое время и душевные силы, а ребенок, за которого все время нужно было бы беспокоиться, вряд ли дал бы им такую возможность.

«А теперь у меня ни детей, ни мужа, а скоро не будет и отца», - снова вспомнила Трубецкая и вернулась в дом. Сборы были окончены, все вещи - собраны. До отъезда оставались считаные минуты.
        Екатерина в последний раз обошла свой дом, заглянув в каждую комнату. На пороге кабинета князя она задержалась дольше всего, вспоминая ту оставшуюся глубоко в прошлом зимнюю ночь, когда они жгли в камине письма и просили друг у друга прощения. Ночь, когда она смогла удержать его дома и избавить от главной опасности, не дать ему быть убитым на Сенатской площади. Последняя ночь, когда они были вместе. «Пока, на сегодняшний день последняя, - поправила себя молодая женщина. - Только пока. Мы еще будем с тобой вдвоем, Серж!»
        С улицы послышался стук копыт и скрип рессор экипажа. Трубецкая бросила последний взгляд на не разжигавшийся полгода и давно остывший камин, развернулась и поспешила на первый этаж. Она была уверена, что это, наконец, приехал отец, и ее предчувствие оказалось верным: Иван Лаваль уже шел ей навстречу от дверей. Екатерина остановилась в двух шагах от него, виновато развела руками и опустила голову.
        - Я собиралась ехать уже сейчас, у меня все готово, - призналась она. - Мне даже нечем вас угостить…
        - Не надо ничего, Катрин, я приехал, чтобы просто еще раз тебя увидеть, - тихо сказал ее отец. - И пожелать тебе удачи…
        - Спасибо вам… - Екатерина по-прежнему стояла, глядя в пол и не решаясь посмотреть отцу в глаза. Тогда Лаваль вздохнул, подошел к дочери и обнял ее сам.
        - Я тобой горжусь, - прошептал он еле слышно. - Из всей нашей семьи ты - самая смелая. Знаешь, я не мог и представить себе еще недавно, что ты решишься на такое! Хотя всегда знал, что ты способна на неожиданные поступки, знал, еще когда ты совсем маленькой девочкой была… Уже тогда в тебе что-то такое было… Необычное, непростое…
        - Спасибо вам, папенька. - Екатерина, наконец, осмелилась тоже обнять отца. - Спасибо, что вы так говорите! Вот только… я ведь на самом деле не делаю ничего особенного! Я просто еду к своему мужу, потому что муж и жена должны быть рядом, что бы ни случилось, - разве это не так?
        - Так, все так, моя девочка. - Иван Лаваль еще крепче прижал к себе дочь. - Но ведь это никому, кроме тебя, в голову не пришло. Я слышал, что среди осужденных, кроме князя Сергея, женаты еще двадцать два человека - и только ты одна решила ехать за своим мужем. Да еще и подала пример нескольким другим женам, которые сами до такого не додумались!
        - Подала пример? - удивилась Трубецкая. - Это кому же? Кто-то еще тоже решил уехать? Неужели Волконская?..
        О том, что юная жена князя Сергея Волконского, узнав, что Екатерина подавала императору прошение позволить ей ехать в Читу, обратилась к нему с такой же просьбой, Трубецкая слышала, но ей и в голову не могло прийти, что Мария получит на это разрешение. И даже если бы она его получила - Екатерина не сомневалась, что, трезво все обдумав, Волконская не решилась бы им воспользоваться. Не могла же она взять с собой в далекое и рискованное путешествие своего маленького ребенка или тем более уехать без него!
        - Не только Волконская, еще жены Никиты Муравьева и Михаила Нарышкина. Ты их знаешь, - ответил Лаваль.
        - У Волконской же ребенок! - повторила Трубецкая свою мысль вслух. - А у Муравьевой - вообще трое детей! Куда же они?.. Как же…
        - Детей им, скорее всего, взять с собой не разрешат, - вздохнул ее отец. - Но сами они, как я слышал, готовятся ехать.
        Екатерина, слегка отстранившись от него, недоуменно пожала плечами. Взгляд Ивана Степановича был полон одобрения - он считал, что другие жены ссыльных, собиравшиеся поступить так же, как его любимая дочь, поступают правильно, и восхищался ими. Трубецкая же, несмотря на радость от мысли, что в Чите она будет не одна, никак не могла полностью разделить его чувства.
        - Если бы у нас с Сергеем был ребенок, я, наверное, не смогла бы… - пробормотала молодая дама с сомнением. И тут же ее охватила сначала радость, что между ней и ее мужем нет никаких препятствий в виде детей, а потом - чувство вины за эту радость. На глаза стали наворачиваться слезы, но теперь даже отец был не способен понять смятение дочери и утешить ее.
        - Их дети остаются с родственниками, о них и без родителей есть кому позаботиться, - мягко возразил он Екатерине. - Хотя я тебя понимаю, конечно же…
        Трубецкая в ответ только вздохнула. Понять, что именно она чувствовала, старый Лаваль, несмотря на всю свою любовь к дочери, все-таки не мог - он не был женщиной.
        - Тебе пора? Торопишься? - спросил он, видя, что Екатерина совсем расстроилась и от той решительности, с которой она его встретила, уже почти ничего не осталось.
        - Да… Мне действительно уже пора. Иначе мы не успеем до ночи доехать до станции, где можно будет остановиться, - виновато развела руками бывшая княгиня.
        - Конечно, тогда поспеши! - Иван Степанович еще раз быстро обнял дочь и повел ее к входным дверям. Екатерина на ходу подхватила лежащие на маленьком столике возле выхода дорожный несессер и зонтик и, не оглядываясь, шагнула за порог. Ее путешествие в Сибирь началось.
        Экипаж резво катился по улицам и набережным Петербурга, дома, мимо которых он ехал, постепенно становились все более простыми и скромными на вид, но Трубецкая почти не смотрела в окно. Пару раз у нее мелькнула мысль, что было бы неплохо попрощаться с городом так же, как до этого она прощалась со своим родным домом, но молодая женщина с удивлением поняла, что ей совсем не хочется этого делать. Думать о том, что она оставляла позади, ей было уже неинтересно.
        Когда последнее каменное строение скрылось из виду и экипаж запрыгал по неровной мостовой городской окраины среди низких деревянных жилищ, Екатерина снова вспомнила слова отца о других женах отправленных в ссылку бунтовщиков, которые захотели взять с нее пример и уехать к ним на каторгу. Неужели они действительно решатся на это и оставят в столице детей? Неужели на это пойдет даже Мария Волконская, которая совсем недавно родила мальчика и так долго и тяжело болела после этого? Это было выше понимания Трубецкой. Она слишком долго предпринимала безуспешные попытки стать матерью, слишком много времени лечилась за границей, и даже после того, как потеряла всякую надежду подарить мужу наследника и смирилась с этим, мысли о детях все равно оставались для нее чересчур болезненными. Если бы ей после всех мучений, робких надежд и жестоких разочарований все-таки посчастливилось родить сына или дочь, она не смогла бы расстаться с ребенком ни при каких обстоятельствах. Даже зная, что в этом случае никогда не увидит отца этого ребенка и не сможет больше разговаривать с ним.
        Выехать из Петербурга ей удалось без каких-либо сложностей, которыми ее так пугали столичные чиновники: после проверки всех бумаг ее экипаж свободно пропустили на уходящую вдаль пыльную дорогу. Убедившись, что город остался позади, Екатерина устроилась поудобнее на сиденье и стала смотреть в окно. Бывшая княгиня не строила иллюзий о том, что дальнейшие этапы ее пути пройдут так же гладко: она догадывалась, что на других станциях и особенно в крупных городах, через которые она должна была проезжать, ее наверняка попытаются остановить и вернуть обратно в Петербург. Но до этого было еще далеко, эти препятствия были впереди, и пока она могла радоваться тому, что сделала первый шаг. Ее путешествие к дорогому Сергею началось, а значит, рано или поздно, пусть и не скоро, пусть через год или даже два, она доберется до него, и они снова будут вместе. С ней ему будет не так тяжело отбывать свое наказание - уж для этого она сделает все, что в ее силах, и даже больше.
        А еще у них обязательно снова будет возможность разговаривать друг с другом обо всем на свете.

        Глава XIII
        Киевская губерния, имение Каменка, 1828 г.

        Александра Ивановна Давыдова уже полчаса стояла под дверью детской комнаты и не решалась войти. Надо было взять себя в руки… успокоиться… заставить себя сделать последний шаг, но молодая женщина была не в состоянии даже взяться за фигурную дверную ручку. Это было выше ее сил.
        Когда ее старшего сына Мишу увозили в Одессу к кузине Василия Давыдова, восьмилетний мальчик не плакал до самого последнего момента. Он с серьезным видом выслушал слова Александры о том, что теперь ему нужно будет жить у тети и что он должен вести себя там как подобает воспитанному ребенку, он пообещал, что будет слушаться всех своих родственников и няню, он даже не спросил, почему его отправляют в Одессу и почему мама и братья с сестрами не смогут жить вместе с ним, и Давыдова даже обрадовалась, что сын не расстроился из-за предстоящего расставания с ней. Но, уже поднимаясь в экипаж, Миша вдруг спрыгнул обратно на землю, оглянулся на провожавшую его мать, к которой с обеих сторон жались остальные дети, и вдруг дико, пронзительно разрыдался. К нему бросились обе няни и другие слуги, но он начал вырываться у них из рук и тянуться к Александре, которая в первый момент растерялась, а потом тоже метнулась к нему, растолкав всех остальных. Миша первым вцепился обеими руками в ее платье и, когда мать, упав перед ним на колени, обняла его и прижала к себе, спрятал лицо у нее на груди и несколько минут
стоял так неподвижно.
        Младшие дети тогда тоже заплакали, и служанки с нянями принялись успокаивать их, за что Александра была им потом безмерно благодарна. Сама она тогда не могла уделить им внимание, ей было не оторваться от старшего сына. Они простояли в обнимку минут двадцать, но обоим эти минуты показались вечностью. Миша уже не плакал в полный голос, но мать чувствовала, как ее платье все сильнее намокает от его горячих, беззвучно льющихся из глаз слез.
        А потом мальчик поднял голову, отодвинулся от матери и выпустил рукава ее платья. Его лицо было мокрым, но слезы из глаз больше не катились.
        - Прощайте, маменька, - сказал он спокойным и как будто бы безразличным ко всему тоном и, отвернувшись от Давыдовой, зашагал к экипажу. Александра хотела было броситься за ним, схватить его на руки, снова обнять и никогда больше никуда не отпускать от себя, но почему-то не сделала ни шагу. Она просто стояла и смотрела, как сын забирается в экипаж, как следом за ним туда усаживаются гувернантка и двое слуг, как они, высунувшись в последний раз наружу, обещают ей, что будут заботиться о ребенке, и как повозка медленно трогается с места. Рядом с ней продолжали плакать остальные дети, но их Александра тоже как будто бы не слышала. И только когда экипаж, увезший от нее Мишу, скрылся за углом, она очнулась от своего странного оцепенения и принялась по очереди успокаивать то старшую дочь Машу, то младших сыновей и дочек.
        Несколько следующих дней они жили как будто спокойно, но во взглядах каждого из оставшихся детей Александра Ивановна читала испуганный и тщательно скрываемый вопрос: кто из них будет следующим? Кого она отправит прочь из дома в другой город после Миши? Каждое утро Давыдова с трудом заставляла себя входить в детскую комнату и здороваться с сыновьями и дочками - она ждала, что кто-нибудь из них задаст этот вопрос вслух, и ей придется либо отвечать на него, либо лгать собственным детям.
        Вместо этого старшая дочь Маша в конце концов спросила у матери другое.
        - Маменька, скажите, Мишель был очень плохим мальчиком? - поинтересовалась она однажды утром. Младшие дети в это время были заняты какой-то игрой и как будто не обратили на ее вопрос внимания, но Александре Ивановне показалось, что они словно бы немного притихли. А сама она в первый момент и вовсе потеряла дар речи и уставилась на дочь ничего не понимающими глазами.
        - Машенька, милая моя, что ты такое говоришь?! - выдавила она наконец из себя. - С чего ты взяла, что Миша плохой, кто тебе сказал такую глупость?!
        - Никто не сказал, - тихо ответила девочка, глядя в пол.
        - Тогда почему ты так решила? Зачем ты плохо думаешь про нашего Мишу?! - ничего не понимая, стала допытываться Давыдова. Но девочка, словно испугавшись чего-то, замкнулась в себе и не отвечала. Александре хотелось встряхнуть ее или даже потребовать у гувернантки, чтобы она наказала дочь, но ей вспомнился прижавшийся к ней Миша, и она заставила себя успокоиться.
        - Наш Миша очень хороший мальчик, и ты тоже хорошая, и Катя с Лизой, и Петя с Николкой, - сказала она ласково, привлекая старшую дочь к себе и кивая на совсем затихших в углу с игрушками младших детей.
        - Тогда почему же его увезли от нас? - с ничего не понимающим видом спросила Маша.
        - Но ведь я же тебе объясняла, - вздохнула Александра Ивановна и принялась терпеливо повторять уже не раз сказанные детям слова: - Мне нужно уехать к папе, а Мише нужно учиться. Ему будет лучше всего в Одессе, с нашими тетушками. Вот и все. Тебе это понятно?
        - Да, маменька, - тихо ответила девочка, но так и не посмотрела в глаза матери.
        - Не думай плохо о Мишеньке, - еще раз повторила Давыдова, посчитав, что недостаточно хорошо убедила дочь. - Он же твой брат, и мы все его любим!
        - Конечно, маменька, - согласно кивнула Маша и вдруг, подняв голову и с надеждой посмотрев на мать, снова уточнила: - Но если я буду вести себя хорошо и не буду обижать маленьких, вы ведь меня никуда не отправите?
        В детской было жарко натоплено, но Александра почувствовала, что ее трясет от холода. Ее старшая девятилетняя дочь, ее первый ребенок, смотрела на нее широко раскрытыми глазами и искренне верила, что Мишу отослали в Одессу, потому что он был в чем-то виноват, и что всех остальных детей тоже могут удалить из дома, если они сделают что-то не так. И их мать не имела ни малейшего понятия о том, как объяснить девочке, что та ошибается. Ведь она только что сказала ей об этом! Почему же Маша все равно продолжала стоять на своем, почему отказывалась поверить матери?!
        - Мы все будем очень-очень хорошо себя вести, будем слушаться и вас, и мадемуазель, и нянечек, - пообещала ей дочь. - И тогда вы нас никому не отдадите. Ведь правда, маменька?
        - Да, ты права… - растерянно пробормотала Давыдова, не зная, какими еще словами ей объяснить дочери, как обстоят дела на самом деле. - Вы все очень хорошие, и я никому вас не отдам.
        Машино лицо тут же расплылось в улыбке, и она кивнула с таким серьезным видом, словно ей было не девять лет, а по меньшей мере сорок. К огромному удивлению матери, девочка как будто бы обрадовалась подтверждению своих слов. Мысль о том, что ее брата отослали к родственникам, потому что он чем-то не угодил матери, почему-то показалась девочке более привлекательной, чем правда, которую она совершенно не хотела слышать.
        - Можно я теперь пойду играть? - спросила она у матери уже спокойно и без всякого страха в голосе.
        - Конечно, иди, играй, сколько хочешь… - только и смогла выдавить из себя Александра Ивановна.
        Девочка убежала в заваленный куклами угол и присоединилась к своим младшим сестрам. Она выглядела очень довольной, ее явно больше ничто не волновало, и Давыдовой, продолжавшей смотреть на нее, вдруг стало совсем страшно. Быстро поцеловав всех остальных детей, она почти бегом выбежала из детской. Оказавшись в коридоре, женщина схватилась рукой за стену, а потом и вовсе привалилась к ней, чувствуя, что иначе ноги откажутся ее держать. Ее трясло от страха, и при этом наибольший ужас она испытывала от того, что ей было страшно разговаривать с собственной дочерью. Особенно от мысли о том, что скоро этой дочери придется сообщить страшную для нее новость. Она тоже должна была уехать из родного дома и жить у своих двоюродных теток в Москве. И теперь, узнав об отъезде от матери, должна была решить, что сделала что-то плохое и ее отсылают прочь из дома из-за этого…
        Надо было взять себя в руки и придумать, какими словами еще раз объяснить дочери, что ни ее, ни остальных детей никто ни в чем не винит. Но Давыдова не знала, как это сделать. Раньше все ее разговоры с малышами ограничивались пожеланиями доброго утра и доброй ночи, вопросами, хорошо ли они себя вели, и требованиями не шалить во время совместных прогулок. Впрочем, нет - иногда они играли вместе, а иногда по вечерам старшие дети рассказывали матери, как прошел их день и чему они успели научиться на занятиях с гувернантками. Все это были очень веселые, очень легкие и приятные беседы, и Александра была уверена, что общение с детьми бывает только таким - простым и радостным…
        После обеда, когда дети были уложены спать, Давыдова устроила самый настоящий допрос всем няням и гувернанткам. Но те в один голос уверяли ее, что никто из них не говорил малышам ничего плохого про уехавшего брата.
        - Неужели она сама это выдумала? - недоумевала Александра Ивановна. - Откуда ребенок мог это взять, откуда ей вообще могло прийти в голову, что кто-то из нас может быть плохим, что я могу не любить кого-то из своих детей?!
        - Да не расстраивайтесь так, барыня, это же все детские глупости! - уверяла ее гувернантка Маши, и остальные нянечки старательно кивали головами в знак согласия с ней. - Надо ее наказать, лишить сладкого - и она сразу отучится плохое про братика говорить!
        - Нет! Ни в коем случае, никаких наказаний! - вспыхнула Давыдова и сама удивилась своей неожиданной горячности. Она никогда не возражала против того, чтобы детей наказывали, если они действительно были в чем-то виноваты, и лишь следила за тем, чтобы кара за проступок не была слишком суровой. Но теперь, несмотря на то что Маша и в самом деле вела себя плохо и отказывалась слушать мать, Александра почему-то была уверена - наказывать девочку за это нельзя. И хотя няни и воспитательницы укоризненно качали головами и уверяли ее, что она рискует избаловать старшую дочь, Давыдова настояла на своем. Машу не только не наказали, но и ни словом больше не упрекнули за то, что она говорила об уехавшем брате. С ней вообще больше не говорили о Мишином отъезде, а сама она как будто бы забыла о так напугавшем ее мать разговоре и до вечера с удовольствием играла вместе с младшими братьями и сестрами.
        В тот день она все-таки сумела снова убедить себя, что с Машей не случилось ничего страшного и что скоро девочка все поймет. Но дата отъезда старшей дочери в Москву приближалась, и Александре надо было подготовить девочку к этому, а она, вспоминая ее полные страха глаза, до последнего момента не могла заставить себя это сделать. Можно было, конечно, поручить это дело любой из гувернанток, но Давыдова боялась и этого. Боялась, что, если Маше скажет об отъезде кто-нибудь из домашних, девочка окончательно уверится в своих подозрениях: мать разлюбила ее и не хочет с ней больше разговаривать. И разубедить ее в этом у Александры уже не будет никакой возможности.
        Так она и тянула с разговором до последнего и велела привести Машу к себе в спальню, лишь когда откладывать дальше страшную новость было уже нельзя. Старшую дочь Давыдовых давно ждали в Москве, и нужно было срочно начинать укладывать ее вещи, а значит, и поставить девочку в известность о ее переезде. Сделать это утром, здороваясь с детьми, Александра Ивановна не решилась, и завтракать маленькая Маша отправилась в неведении, однако за столом девочка сидела очень тихо, и вид у нее был такой грустный, словно она уже догадывалась о том, что ее ждет. То ли проболтался кто-то из слуг, то ли сама Александра была утром настолько нервозна и расстроена, что Маша заметила ее состояние? Этого Давыдова так и не узнала.
        Сразу после завтрака она тоже не смогла заставить себя подойти к дочери. Ее решимости хватило лишь на то, чтобы попросить привести Машу к ней в будуар через час. И сразу же после того, как это распоряжение было сделано, Давыдова пришла в ужас: ей стало ясно, что это будет самый страшный час в ее жизни - час бессмысленного ожидания той минуты, когда она окончательно и бесповоротно потеряет еще одного из своих детей.
        Весь этот час она металась по комнате, порываясь то бежать в детскую и объяснять все Маше немедленно, то звать служанку и просить ее привести дочь позже или даже не приводить ее в этот день вообще. Но каждый раз, оказываясь у двери или протягивая руку к звонку, она останавливалась, понимая, что все равно не сможет сделать ни того, ни другого. А время шло, минуты неслись одна за другой, и Александра Ивановна со все возрастающим страхом думала о том, что час - это на самом деле совсем немного…
        Наконец, в дверь будуара постучали, и гувернантка, услышав разрешение войти, впустила в комнату притихшую и оглядывающуюся по сторонам затравленным взглядом девочку.
        - Машенька… - срывающимся голосом начала Александра, но сразу же замолчала, не зная, как начать разговор. А дочь продолжала смотреть на нее широко распахнутыми глазами, и их взгляд постепенно менялся. Страх и надежда в нем уступили место пониманию и обреченности.
        - Маменька, вы хотите, чтобы я уехала? - спросила девочка, и в ее голосе прозвучала полная уверенность в том, что ее действительно куда-то отсылают. Она и спрашивала об этом как будто бы только для того, чтобы подтвердить и без того известные ей вещи.
        - Дочка, тебе очень нужно уехать в Москву, - дрожащим голосом принялась убеждать ее Давыдова. - Это не потому, что ты плохая девочка, и не потому что я тебя не люблю, клянусь тебе, моя милая! Просто мне надо уехать, к папе, я же говорила вам всем об этом, а без нас с папой о вас некому будет заботиться, и поэтому тебе надо ехать к твоим тетушкам… Понимаешь, Машенька?..
        Она не заметила, как оказалась стоящей на коленях перед дочерью и прижимающей ее к себе. Девочка уткнулась лицом ей в грудь и тихо, почти беззвучно заплакала. Так они и замерли, прижавшись друг к другу и поливая друг друга слезами, и Давыдовой вновь казалось, что время стоит на месте и что они будут обниматься и плакать вечно. Хотя на самом деле, как она узнала потом, это длилось чуть больше четверти часа…
        Маша первой перестала плакать, оторвалась от матери и посмотрела на нее покрасневшими и словно бы чего-то еще ожидающими глазами. Но чего ждала от нее дочь, Александра, как ни старалась, понять не могла.
        - Я очень тебя люблю. И если бы на то была моя воля, я бы ни за что с тобой не рассталась! - повторила она уже не раз сказанные дочери слова. - Ты же мне веришь? Я ведь никогда тебя не обманывала! Ну скажи же, что ты мне веришь, Машенька!
        - Я верю… верю! - слабо пискнула девочка и снова зашлась в плаче. Александра принялась осторожно, едва касаясь завитых русых локонов дочери, гладить ее по голове. Она знала, что дочь обманывает ее и что на самом деле она убеждена: ее разлюбили. Но изменить это было уже не в ее силах.
        - Пойдем в детскую, и ты выберешь, какие игрушки возьмешь с собой в Москву, - предложила она Маше и вздрогнула от отвращения к самой себе - так фальшиво прозвучали ее слова. - Какая кукла у тебя любимая, кажется, Жюли?
        - Да, Жюли, - безучастно ответила девочка.
        - Тогда пойдем, соберем Жюли в дорогу, сделаем ей саквояж и сложим туда ее одежду, - продолжила Александра, уже совсем не надеясь, что дочку заинтересует такая игра. Маша кивнула, но в ее глазах действительно не было ни малейшего энтузиазма. Давыдова принялась нежно вытирать ей слезы кружевным носовым платком, но они все катились и катились из покрасневших детских глаз.
        - Пойдем собираться? - снова спросила Александра.
        - Да, маменька, - послушно отозвалась ее дочь.
        Сборы куклы Жюли и нескольких ее подружек в дальнее путешествие прошли все в той же траурной обстановке. Александра Ивановна складывала кукольные одежки в шкатулки сама, а Маша лишь молча наблюдала за ней, не проявляя ни малейшего желания вмешаться в это дело.
        - Это платьице мы возьмем? А этот чепчик? - спрашивала Давыдова, перебирая сшитые из обрезков ткани крошечные наряды, ее старшая дочь каждый раз равнодушно кивала. Младшие девочки Лиза и Катя следили за кукольными сборами с гораздо более живым интересом, и даже их братья, занятые в соседнем углу солдатиками, время от времени бросали на мать и сестер любопытные взгляды.
        А вечером, после того как малышей уложили спать и Александра зашла в детскую пожелать им приятных снов, Маша напугала ее еще сильнее. Она лежала в своей кровати и с силой била ладошкой по острому углу ее спинки. Губы у нее при этом были крепко сжаты, в глазах стояли слезы, но девочка не издавала ни звука.
        - Машенька, Маша, что ты делаешь?! - вскрикнула Давыдова, хватая дочь за руку. Девочка сжалась в комок, натянула на себя другой рукой одеяло и посмотрела на мать таким взглядом, словно ее уличили в каком-нибудь крайне серьезном проступке. Александра принялась уговаривать ее заснуть и больше так не делать, но Маша явно не слушала ее увещеваний и, казалось, просто терпеливо ждала, когда мать выскажет ей все, что хочет, и уйдет.
        В соседних кроватках нетерпеливо ворочались остальные дети, дожидавшиеся, когда мать подойдет к ним, и Давыдова, окончательно растерявшись и боясь, что самые младшие сын и дочь начнут плакать, торопливо подоткнула одеяло Маши и погладила ее по голове.
        - Спи и больше так не делай! - прошептала она, стараясь говорить ласково, однако полностью скрыть свое раздражение ей не удалось. Странности дочери, ничем, на взгляд Давыдовой, не обоснованные, вдруг стали казаться ей хитростью, при помощи которых девочка рассчитывала остаться дома и никуда не уезжать. И хотя Александра все равно волновалась за душевное состояние Маши, постоянно увещевать ее и бороться с ее печальным настроением было выше ее сил. Она еще раз поправила одеяло на притихшей девочке и отошла к соседней кровати, где лежала Лиза.
        Все следующие дни, оставшиеся до отъезда Маши, Давыдова внимательно следила за старшей дочерью и постоянно ловила ее на попытках ударить себя или поцарапать себе ладони деревянными солдатиками братьев или еще какими-нибудь твердыми игрушками. У нее отбирали игрушки и просили по-хорошему перестать заниматься такими глупостями, ее ругали и наказывали, но девочка, каждый раз обещая, что больше не будет, при первом же удобном случае принималась за старое.
        Давыдова понимала, что эти последние дни перед расставанием с дочерью она обязана проводить вместе с ней как можно больше времени, но заставить себя делать это ей с каждым разом становилось все тяжелее. Маша во всем соглашалась с ней, вела себя послушно, но при этом настолько отстраненно, словно Александра стала для нее совершенно чужим человеком. И ее как будто бы совсем перестали интересовать игры в куклы и другие в прошлом любимые ею дела. Она равнодушно смотрела, как играют мать и сестры, и сама почти не принимала участия в этом действе. Александре же от безразличного взгляда ее пустых глаз хотелось то расплакаться, то закричать на весь дом.
        Больше всего Александра боялась, что в день отъезда Маша будет так же сильно рыдать, как это было с ее братом. Однако, когда страшный день наступил и ее старшая дочь, как всегда, равнодушно попрощалась со всеми родными и домочадцами, позволила матери поцеловать себя и зашагала к экипажу, Давыдова поняла, что больше всего на свете мечтает, чтобы дочь проронила при расставании с ней хоть одну слезинку. Но Маша так и не заплакала и вообще не издала больше ни звука. Она лишь помахала всем провожавшим ее рукой из окна экипажа, а потом, отвернувшись, принялась стучать ладонями по краю обитого тканью, но все же довольно твердого сиденья. Одна из уезжавших с ней нянек уже привычным жестом придержала ее руки и принялась ворчать, обвиняя девочку в непослушании и глупых забавах. Маша в ответ молчала и терпеливо ждала, когда нотация подойдет к концу.
        Но Александра Давыдова всего этого уже не видела - экипаж к тому времени тронулся и начал потихоньку набирать скорость. Лиза и Катя начали плакать, а в следующую минуту к ним присоединились и мальчики, и мать бросилась утешать всех детей по очереди. Думать об уехавшей навсегда Маше ей теперь было некогда. И только ночью, когда младшие дети уснули и Александра осталась одна в своей комнате, она вдруг подошла к столу и наотмашь ударила ладонью об один из его углов. Боль пронзила всю ее руку, от ладони до локтя, и женщина едва удержалась от того, чтобы не вскрикнуть, таким непривычным было для нее это ощущение. Однако сразу же после удара ей неожиданно стало немного легче. С удивлением прислушавшись к себе, Александра поняла, что та душевная боль, которая гнездилась в ней с того самого дня, когда она отослала в Одессу Мишу, сделалась чуть менее острой и уже не мучила ее с прежней силой. И тогда она закусила нижнюю губу, зажмурила глаза и принялась с размаху лупить по краю столешницы обеими руками.
        Дальше потянулись дни, полные нового беспокойства - и за едущую в Москву Машу, и за младших детей, которые неожиданно стали плакать и капризничать по любому поводу. Каждое утро Александра выслушивала жалобы от нянь: малыши то отказывались есть, то не хотели одеваться, а то и вовсе не сообщали вовремя, что их нужно посадить на горшок. Их тоже увещевали и наказывали, но ни мягкие, ни суровые меры на детей не действовали. «Мы все думали, что нашим мужьям хуже, чем детям, и поэтому выбрали быть с мужьями, - вспоминала Александра письма Марии Волконской и других решивших, как и она, ехать в Сибирь женщин. - Думали, что мужьям мы будем более полезными, а дети все равно видят нас по два раза в день, и им нужнее хорошие няни и наставники… А оно вот как оказывается… Мужчинам без нас трудно, а дети без нас вообще не могут жить, в самом прямом смысле этого слова…»
        Тем временем ей пришло несколько писем из Петербурга - люди, к которым Александра обращалась за помощью в получении разрешения уехать в Сибирь, наконец, выяснили точно, что Василий Давыдов находится в читинском остроге. Теперь она могла покинуть имение и ехать в Читу в любой момент. У нее было императорское разрешение, и все необходимые вещи уже давно были сложены в коробки и саквояжи. Единственным препятствием между ней и ее мужем были оставшиеся в Каменке четверо младших детей. Катя и Лиза к тому времени ели только с ложечки и почти перестали говорить, двухлетний Петя, еще недавно прекрасно ходивший и бегавший, стал постоянно падать на ровном месте, Николка, тоже начавший ходить за ручку в няней, теперь снова ползал на четвереньках…
        А их мать должна была сообщить им, что больше они никогда ее не увидят. Ей нужно было открыть дверь детской, войти в комнату и навсегда попрощаться с каждым из них. Но она лишь смотрела на дверную ручку и не могла даже просто дотронуться до нее…

        Глава XIV
        Енисейская губерния, лесной тракт, 1828 г.

        Маленькая, крытая рогожами повозка мчалась по заснеженной дороге с огромной скоростью, и иногда сидящей в ней мадемуазель Полине Гебль казалось, что она летит по воздуху. Холода, мучившего ее в начале пути, она теперь тоже почти не чувствовала. Спасибо тетушкам ее любимого Жана, так не похожим на его бесчувственную мать, у которых она останавливалась в Казани, - накупили ей целый ворох теплой одежды! Поэтому теперь Полина была закутана под тулупом в несколько пуховых платков и чувствовала себя тщательно спеленутым младенцем. Зато ей было тепло, особенно когда она сидела неподвижно, и молодая женщина старалась шевелиться как можно меньше. Сопровождавшие ее крепостные семьи Анненковых Степан и Андрей крепко спали напротив и время от времени громко всхрапывали. Впрочем, даже когда они просыпались, разговаривать с ними Полина могла только о связанных с поездкой делах, да и то с трудом - они плохо понимали ее, когда она пыталась говорить по-русски, а ей сложно было разобрать неграмотную французскую речь Андрея. Поэтому ехали они почти все время в молчании, и порой Полине становилось совсем тоскливо
сидеть и ничего не делать в полутемной повозке, но она утешала себя тем, что теперь едет очень быстро, а значит, скучать ей придется не так уж и долго.
        В такие минуты она начинала вспоминать свою недолгую жизнь в Санкт-Петербурге. Первую встречу с Жаном Анненковым, его настойчивые ухаживания, ее опасения, что она быстро надоест ему и он ее бросит, их первое свидание, их совместные поездки по принадлежащим его матери имениям… Тогда ей казалось, что их тревожная, но все-таки счастливая жизнь не закончится никогда. Но она завершилась навсегда арестом Жана, и вместо нее у Полины началась новая жизнь, состоящая из одного-единственного стремления, которое не поколебалось даже после рождения их с Анненковым дочери Сашеньки, - стремления снова быть рядом с ним.
        Гебль устроилась на сиденье так, чтобы с ее места можно было смотреть в окно - это было ее единственным развлечением. Малыш Ком свернулся клубочком и сладко спал у нее за пазухой: ему тоже было тепло и уютно. За окном проносились сугробы и торчащие из них черные ели, такие огромные, что их верхушки скрывались высоко в небе. Вскоре Полине стало казаться, что они сливаются в сплошную черно-белую стену - ее глаза закрывались, и она постепенно начинала проваливаться в сон. Но крепко заснуть ей не удавалось: перед глазами появлялось заплаканное лицо дочери, и женщина, содрогнувшись и едва не вскрикнув, просыпалась. Маленькая девочка, вцепившаяся в ее шаль своими крошечными ручками и не желавшая отпускать ее, казалась такой реальной, что Полине порой даже слышался ее крик. И снова она смотрела в окно на неприступную стену леса, мимо которого ехал экипаж, и на медленно темнеющее небо над дорогой. Смотрела, боясь закрыть глаза и снова заснуть, снова вернуться мыслями в недавнее прошлое, когда она уезжала из Москвы, оставляя там их с Жаном рыдающего ребенка и его равнодушную ко всему старую мать.
        Все это теперь было позади - вместе с долгими безуспешными попытками увидеться с Жаном в Петропавловской крепости, с плаванием в хлипкой лодочке среди льдин через Неву, с клятвенными обещаниями поехать следом за любимым и найти его в Сибири после того, как он попытался повеситься в своей камере и ей, наконец, позволили несколько минут поговорить с ним… Порой Полине казалось, что все это было целую вечность назад, порой - что только вчера. Она успокаивала себя лишь тем, что все это теперь осталось позади, что она сделала главное - добилась разрешения выехать вслед за ссыльными. Хотя вскоре после ее отъезда стало ясно, что все самое важное еще только начинается: впереди ее ждала длинная и запутанная дорога через сибирские леса, жестокие морозы и новая борьба с чиновниками за право следовать своим путем в каждом попадающемся ей навстречу городе. Больше мадемуазель Гебль не строила иллюзий: теперь она точно знала, что все останется позади лишь после того, как она прибудет в Читу.
        Скорости, с которой Полина теперь неслась вслед за своим любимым, она тоже была обязана двум пожилым теткам Жана. Экипаж, купленный ею в Москве, оказался совсем не подходящим для езды по заваленным снегом дорогам, и о том, как им приходилось добираться до Казани, молодая женщина до сих пор вспоминала с ужасом. Повозка глубоко проваливалась в снег, застревала в нем даже на ровной и хорошо утоптанной дороге, а наехав на кочку или яму, так и норовила завалиться набок. Продвигалась Полина со слугами тогда крайне медленно и ужасно боялась, что в один прекрасный день им всем придется ночевать среди леса, потому что они не успеют добраться до какого-нибудь жилья. Но, к ее огромной радости, новые казанские знакомые помогли ей продать тяжелый и неудобный экипаж и выбрать вместо него более приспособленную для дальних зимних поездок повозку. Они вообще сделали для нее очень много, и после знакомства с ними почти отчаявшаяся Полина снова поверила в свои силы. Сомнения в том, что она доедет до Читы, вновь увидит Жана и сумеет прожить там всю оставшуюся жизнь, если не исчезли полностью, то, по крайней мере,
отодвинулись куда-то в глубину ее души. Теперь она ехала вперед с надеждой на что-то хорошее - точно так же, как три года назад ехала в Россию из Франции на небольшом корабле. Тогда позади нее тоже была оставленная навсегда старая жизнь, а впереди - неизвестная новая. И неизвестность не только не пугала, но даже обладала какой-то странной притягательностью.
        Лес, плотно окружающий дорогу с обеих сторон, неожиданно начал расступаться и редеть, и через некоторое время повозка выехала на открытое пространство. Полина чуть подняла голову, чтобы получше рассмотреть новый пейзаж, и обнаружила, что вокруг уже совсем сгустились вечерние сумерки. Хотя полная темнота еще не наступила, и из окна повозки хорошо был виден засыпанный снегом луг с редкими пучками кустов и черный лес вдали. А еще - какая-то большая черная тень, медленно двигавшаяся по лугу в сторону дороги.
        - Что это? - с любопытством прошептала девушка, вглядываясь в вечерний полумрак. Тень скользила над белой поверхностью поля, передвигаясь то чуть быстрее, то медленнее и постепенно приближалась к дороге. Вот Полина уже могла разглядеть ее очертания и с изумлением обнаружила, что странная тень похожа на большую хвостатую собаку…
        - Господи, да это же волк! - испуганно прошептала девушка, не веря своим глазам. Тем временем темное пятно было уже совсем близко к повозке. В сумерках ярко блеснули два бледно-желтых хищных глаза.
        В следующий миг Полина уже слетела с сиденья, бросилась к спящим напротив слугам и, не удержав равновесия в раскачивающейся от быстрой езды повозке, упала перед ними на колени.
        - Волки! - крикнула она по-французски, с силой толкая в бок Степана и дергая за рукав тулупа Андрея. - Волк сюда бежит!!! Помогите, сделайте что-нибудь!
        И тут же, заглушая ее испуганный крик, заржали лошади. Повозку затрясло еще сильнее, она метнулась куда-то вбок, и Полине показалось, что сейчас они перевернутся.
        - Андре, миленький, помоги!!! - окончательно потеряв голову от страха, кричала Гебль. - Стефан, он сейчас нас растерзает!!!
        Степан, не понимавший ни слова по-французски, лишь испуганно хлопал глазами. Андрей тоже спросонья не сразу сообразил, что происходит и что пытается сказать ему пораженная ужасом Полина, но девушка показала рукой на окно, и слуга догадался туда выглянуть.
        Что-то громко закричал ямщик, и повозка, подпрыгнув еще раз на какой-то особенно большой кочке, остановилась. Андрей бросился к дверям экипажа, пинком распахнул их и, высунувшись на улицу, тоже принялся вопить во все горло. Через мгновение к нему подскочил и окончательно проснувшийся Степан.
        Волк замер на снегу, припав на передние лапы и вытянув вперед оскаленную морду. Он был совсем близко от остановившейся повозки - Полине в первый момент показалось, что его пасть щелкает зубами чуть ли не перед самым носом наклонившегося вперед Андрея. Потом девушка, приглядевшись, поняла, что зверь находится дальше, в паре шагов от обочины дороги, но это все равно было слишком близко: ему хватило бы одного прыжка, чтобы схватить ямщика, Андрея или ближайшую к нему лошадь. И этот прыжок, как ей казалось, хищник уже почти готов был совершить. Шерсть на его загривке вздыбилась, пасть оскалилась еще сильнее - именно так вели себя собаки, охранявшие имения Анненковых. Андрей и Степан громко кричали и хлопали в ладоши, кучер запустил в волка кнутом, но все это лишь еще сильнее раздражало голодного хищника. Его пасть открылась еще шире, нос злобно сморщился, и он громко зарычал, на мгновение заглушив вопли пытавшихся отпугнуть его мужчин.
        - Андре, спасите же нас! - завизжала Полина так громко, что в ее высоком голосе потонули и волчье рычание, и крики слуг. - Помогите!!!
        Волк вжался в снег и клацнул зубами. Его треугольные уши, до этого стоящие торчком, теперь были прижаты к голове. Он зарычал снова, и его глаза еще ярче заблестели в свете поднявшейся над лесом луны.
        - Андре! Господи! Мама!!! - кричала Гебль, уже не зная, к кому еще воззвать о помощи. Визг ее стал еще громче, еще пронзительнее и на какой-то момент заглушил весь остальной шум - и крики слуг, и рычание волка. А потом волк вдруг закрыл пасть, еще сильнее прижал уши и поджал длинный пушистый хвост, словно передумав нападать на показавшуюся ему вначале такой привлекательной добычу.
        Полина уже не выкрикивала никаких осмысленных слов, а просто визжала, едва не срывая голос. Волк же пригибался все ниже и вскоре уже почти распластался на снегу. Пасть он больше не открывал, и даже глаза у него как будто бы стали сверкать не так ярко. «Да он же боится! - неожиданно догадалась молодая женщина. - Он боится наших криков, боится меня! Мы можем с ним справиться!!!»
        - Пошел во-о-о-о-он!!! - закричала она по-русски, вспомнив, как несколько раз ее выгоняла из своих комнат старая мать Жана. - Поше-о-о-о-ол!!!
        Волк еще раз щелкнул зубами. Возможно, он издал еще один, последний рык, но никто из прогоняющих его людей этого не услышал. Мадемуазель Гебль визжала все громче и все на более высокой ноте - но теперь уже не от страха, а от непонятно откуда пришедшей ему на смену ярости. Волк больше не казался ей страшным и смертельно опасным. Она внезапно разглядела и его впавшие бока, и свалявшуюся огромными колтунами шерсть на них, и хищник из ужасного кровожадного чудовища превратился в ее глазах в слабое и жалкое животное. Он так и не решился напасть на экипаж, хотя и собирался это сделать, его напугал женский визг - разве можно было всерьез бояться его после такого? Вот Жан никогда не пугался ни ее криков, ни слез!
        - Во-о-он!!! - еще раз прокричала Полина, и в ее вопле над снежной равниной зазвенело торжество победителя. Волк развернулся и, по-прежнему поджимая хвост, огромными прыжками помчался прочь от дороги и от непереносимого шума. Он был похож не на сильного хозяина леса, а на несчастную побитую бездомную собаку.
        - Вот тебе! Так тебе и надо! Убирайся!!! - крикнула ему вслед Полина по-французски и, схватившись за горло, отступила в глубь повозки. Волк удирал по полю с огромной скоростью, и вскоре его вовсе не стало видно в еще более сгустившихся сумерках. Степан с Андреем прокричали ему вслед еще несколько фраз, которые, как показалось Полине, почти целиком состояли из ругательств. Но волк их, скорее всего, уже не услышал.
        Потом Андрей крикнул что-то кучеру и захлопнул дверцу. Они со Степаном, тяжело дыша, плюхнулись на сиденье и снова то ли выругались, то ли просто поделились друг с другом только что пережитым испугом.
        Лишь теперь мадемуазель Гебль почувствовала, что прячущийся у нее за пазухой Ком испуганно вертится, пытаясь зарыться еще глубже в складки ее душегрейки. Молодая женщина поспешила достать его из-под тулупа и принялась гладить испуганного зверька, но тот, вместо того чтобы успокоиться, завыл тонким, но очень громким голоском.
        - Тише, тише, ну что ты плачешь, как маленький? Все уже прошло, мы уже в безопасности! - стала увещевать его хозяйка. Собачка ответила ей еще более жалобным завыванием: после всего случившегося пугливому зверьку сложно было поверить ее обещаниям. Но Полина продолжала гладить своего любимца и чесать ему за ушами. Постепенно она успокаивалась сама, и Ком, чувствуя ее настроение, тоже перестал, наконец, волноваться и притих. Лишь тогда мадемуазель Гебль, окончательно придя в себя, посмотрела на своих спутников и робко улыбнулась им.
        Слуги ответили ей вежливыми сдержанными улыбками, но потом переглянулись и оглушительно расхохотались. Особенно громко смеялся Степан - на глазах у него выступили слезы, он стал медленно сползать с сиденья на пол, но продолжал хохотать, даже не пытаясь остановиться. Пару раз он попробовал что-то сказать, но ему не удалось произнести и двух слов из-за новых приступов смеха. Андрей, отсмеявшийся быстрее, пихнул его в бок, но это не произвело нужного действия: Степан продолжал веселиться.
        Полина смотрела на него с улыбкой, а Андрей, встретившись с ней взглядом, виновато развел руками. Наконец, Степан немного успокоился и смог выдавить из себя несколько фраз, указывая глазами на Гебль и то и дело снова прыская смехом. А Полина все улыбалась и терпеливо ждала, когда Андрей объяснит ей, что так развеселило его товарища.
        Андрей между тем перебросился со Степаном еще парой слов и снова повернулся к Полине со смущенным видом.
        - Простите, барыня, - начал он говорить по-русски, но потом, спохватившись, перешел на ломаный французский язык: - Степка - тот еще дурачок, вы же знаете! Его очень насмешило, что волк вас испугался.
        - В самом деле? - прищурилась Полина. - А переведите-ка мне, Андре, что именно Стефан сказал?
        - Э-э-э, мадам… - впервые за все время путешествия самоуверенный слуга Анненковых как будто бы растерялся. - Я не настолько хорошо говорю на вашем языке, мне это не перевести…
        - Ой, не верю! - теперь окончательно развеселилась Полина. - Все вы можете, Андре, так что давайте, рассказывайте, над чем вы оба так хохотали!
        - Ну, Степка сказал… - Андрей вздохнул, сделал паузу и затем продолжил с видом великомученика: - Он сказал, что женский визг - это, оказывается, самое страшное оружие, страшнее всех пушек, ружей и пистолетов.
        - Вот, значит, как… - Полина попыталась было сдержать рвущийся наружу смех, но сдалась почти сразу и тоже залилась хохотом. - Самое страшное… оружие… это мой визг!..
        Степан и Андрей, увидев, что их спутница не только не обиделась, а наоборот, оценила шутку, тоже заулыбались.
        - Андре, переведите Стефану, пожалуйста, что он совершенно прав и что с моим грозным оружием мы можем ничего не бояться в этом лесу! - торжественно произнесла Полина. Андрей выполнил ее просьбу, и все трое опять разразились хохотом, таким громким, что маленький Ком снова испуганно заскулил. Кучер, до которого, несомненно, доносились эти взрывы смеха, наверное, подумал, что его пассажиры так сильно перепугались во время схватки с волком, что тронулись умом. Но Полину и приставленных к ней слуг это ничуть не волновало.

«Мне нечего бояться в Сибири, я кого угодно могу визгом оглушить, я всех врагов распугаю!» - с какой-то детской гордостью думала молодая женщина, выглядывая в окно, за которым уже стемнело и почти ничего не было видно. Волки, казавшиеся ей ужасно опасными, перестали пугать француженку: если бы теперь на дорогу выбежала целая стая хищников, она бы увидела в них таких же трусливых и жалких животных и снова отогнала бы всех своим пронзительным голосом. А вместе с волками менее пугающими в ее глазах вдруг сделались и чиновники, пытающиеся заставить ее вернуться в Петербург, и сибирские морозы, и все прочие опасности. Со всем этим она тоже смогла бы справиться, как справилась с голодным лесным зверем. Во всяком случае, теперь Полина Гебль была твердо в этом уверена.

        Глава XV
        Москва, угол Тверской улицы и Брюсова переулка, 1826 г.

        Второй раз в жизни Александра Григорьевна Муравьева находилась в центре всеобщего внимания. Впервые это было почти три года назад, когда она выходила замуж. Это тоже был ее день - только ее, хотя жених Александры, Никита Муравьев, конечно, тоже играл в этом дне не менее важную роль, чем она. Но невеста видела, что все вокруг восхищаются только ею, завидуют и желают счастья ей, любуются ее пышным белоснежным платьем и скрывающей лицо фатой. Никиту же хоть и поздравляли, но как будто бы просто заодно с его красивой юной невестой.
        Позже, через несколько дней после свадьбы, когда радость и восторги от этого события немного поутихли, Александра поняла, что это действительно был не просто самый счастливый день в ее жизни, а единственный день, когда она была наиболее важной персоной. И хотя она вовсе не стремилась быть центром внимания постоянно, эта мысль привела ее в легкую грусть. Все-таки жить с мыслью о том, что она больше уже никогда не станет единственным предметом восхищения всех окружающих людей, было как-то обидно…
        Дальнейшие годы супружеской жизни убедили Муравьеву в том, что она была права. С тех пор она всегда оставалась в стороне, в тени, а на первом плане был Никита и его успехи, а потом - их дети. Александра не особо расстраивалась из-за этого, ее устраивало такое положение дел, она сама в первую очередь всегда думала о детях и о любимом Никите, а потом уже о себе, и все же та едва уловимая печаль не уходила и порой спускала счастливую молодую женщину с небес на землю. Муравьева всегда помнила о том, что день, когда она была главной участницей событий, остался позади.
        И вот теперь Александра снова была виновницей званого вечера. Так же, как и три года назад, их с Никитой Муравьевым друзья и знакомые собрались в гостиной его родственников с одной-единственной целью - увидеть ее и пожелать ей удачи и счастья в ее новой жизни. На нее опять смотрели с восхищением - еще более сильным, чем в день свадьбы, она опять заставляла других восторженно хлопать глазами. Вот только теперь Муравьева отдала бы все на свете, чтобы ничего этого не было и чтобы она больше никогда не привлекала к себе ничье внимание!
        Однако эта мечта была совершенно несбыточной, и Александра старалась отогнать от себя подобные мысли. Ей нельзя было сожалеть о прошлом, нельзя было думать о том, что все могло бы сложиться по-другому. Надо было держаться спокойно и не давать волю чувствам, чтобы никто из собравшихся в гостиной даже не заподозрил, насколько ей страшно и одиноко. Для них Александра должна была остаться такой, как они ее себе представляли, - смелой и решительной, добивающейся своей цели и подающей в этом пример другим женщинам.
        - Вы ведь сможете писать нам с дороги, когда будете где-то останавливаться? - спрашивала ее сидящая рядом молоденькая девушка, одна из кузин Никиты.
        - Разумеется, я постараюсь писать, как только представится случай, - обещала в ответ Муравьева. - Но, наверное, писать слишком часто у меня не получится. Не на каждой станции есть такая возможность…
        Ее спрашивали о том, будет ли она писать, почти все, кто узнавал о ее намерении ехать вслед за ссыльными бунтовщиками в Сибирь. Александра неизменно отвечала, что обязательно будет писать и постарается делать это как можно чаще, а про себя содрогалась от страха. Она вообще не представляла себе, как именно ей придется добираться до места ссылки мужа и брата и где она будет останавливаться по дороге. А уж о том, сможет ли она где-нибудь писать письма, молодая дама не думала вовсе. Но сказать об этом тем, кто расспрашивал ее о дороге в Сибирь и давал ей разные советы, она не могла. Поведай она им правду, ее знакомые начали бы громко причитать и жалеть ее, а то и отговаривать ее от уже принятого решения - этого Муравьева вынести бы не смогла.
        - Ехать, должно быть, очень долго придется, несколько лет… - испуганно заметила другая дальняя родственница Никиты Михайловича, подошедшая к Александре с другой стороны.
        - Ну что ты, какие еще несколько лет, не больше года! - возразила Муравьева, хотя в том, сколько времени у нее займет дорога, она тоже не была полностью уверена. Может быть, ей действительно придется ехать гораздо дольше, чем она рассчитывала? А хватит ли ей в таком случае тех денег, что она берет с собой? Нет, думать обо всем этом было нельзя! Да и бессмысленно - все равно Муравьева уже ничего не могла изменить, все равно назавтра она должна была выехать из Москвы, и отменить это было уже невозможно.

«Да, повернуть назад уже нельзя!» - уже не в первый раз за этот вечер подумала Александра, но внезапно поняла, что до этого смысл этих слов не был ясен ей до конца. А теперь она вдруг полностью осознала, что пути обратно у нее уже нет и что, даже если бы она вдруг передумала и захотела остаться в Москве, ей уже не позволили бы это сделать. Ну а раз изменить все равно ничего было невозможно, терзаться из-за неизвестности, которая ждала ее в будущем, не было абсолютно никакого смысла.
        Муравьева глубоко вздохнула и еще раз улыбнулась вертевшимся вокруг нее дамам - но теперь ее улыбка была спокойной и умиротворенной. Она больше не страдала из-за того, что ее жизнь вот-вот должна была навсегда измениться. Наоборот, ей вдруг захотелось провести этот последний званый вечер в своей жизни как можно веселее и интереснее, чтобы достойно попрощаться с прошлой жизнью. И чтобы потом, в Сибири, у нее была возможность с удовольствием вспоминать об этом вечере и рассказывать о нем Никите.
        - Все-таки это страшно - вот так уезжать, навсегда… Александрина, мы все вами восхищаемся. Мы бы так не смогли, наверное… - шелестели вокруг нее нервные дрожащие голоса.
        - Вы бы все это смогли, - спокойно и уверенно возразила им Муравьева. - Любая из вас, дорогие сестры, дорогие кузины, если бы, не дай бог, оказалась на моем месте, сделала бы для своего супруга то же самое, что делаю я.
        - Ты смелая, это не каждому дано, - возразила ей одна из девушек, но Александра с улыбкой покачала головой:
        - Нет тут ничего смелого и вообще ничего из ряда вон выходящего. Это только тебе так кажется.
        Спорить с ней никто не стал, и хотя Муравьева догадывалась, что родственницы ей не поверили, на душе у нее стало еще легче. Она сказала правду, сказала то, что думала, а удалось ли близким услышать, что именно она говорила, было уже не так важно.
        - Прошу к столу! Александрина, голубушка, идемте ужинать! Кузины, идемте скорее! - позвала всех пожилая дальняя родственница матери Никиты, выполнявшая в ее отсутствие обязанности хозяйки. Женщины встали с диванов и кресел и, шелестя длинными юбками, прошествовали к дверям. Александру пытались пропустить вперед, но она не спешила уходить из уютной маленькой гостиной и жестом велела своим легкомысленным родственницам не ждать ее:
        - Идите, я сейчас.
        Она еще раз окинула взглядом комнату, словно прощаясь с расставленными вдоль стен мягкими диванами и стульями. Мелькнула мысль, что там, в неизвестности, куда она уезжала, ничего этого уже не будет. И тогда Муравьевой вдруг стало смешно и одновременно стыдно. Она бросала детей, расставалась со всеми своими родными и близкими - и сожалела о том, что лишается привычных удобных вещей! «Так мне и надо, я все это заслужила», - сказала себе Александра и уже собралась идти вслед за всеми остальными в большую гостиную, как внезапно в распахнутую дверь комнаты заглянул дворецкий.
        - К вам Пушкин, Александр Сергеевич! - объявил он о приходе нового, сильно опоздавшего в этот раз гостя.
        Муравьева молча кивнула, и в комнату быстрым шагом вошел ее давний знакомый, которого она уже и не надеялась увидеть перед отъездом.
        - Здравствуйте, Александра Григорьевна! - смуглый молодой человек с густыми черными кудрями порывисто поцеловал ей руку и тут же в своей обычной манере слегка отступил назад - чтобы не казаться слишком низким рядом со статной молодой дамой. Муравьева успела обратить внимание на длинные и острые ногти у него на руках и поджала губы, сдерживая улыбку: такое внимание к собственной внешности у мужчины всегда казалось ей весьма забавным.
        - Добрый вечер, Александр Сергеевич, я думала, вы не сможете к нам прийти, - сказала она, приседая в реверансе.
        - Виноват, слишком долго собирался, - опустил он голову, но затем снова посмотрел ей в глаза и, понизив голос, заговорил взволнованным доверительным тоном: - Александра Григорьевна, я опоздал, потому что дописывал… одно стихотворение. Могу ли я попросить вас?.. Пожалуйста, возьмите его с собой и, если там, на каторге, вы встретите Ивана Пущина, передайте ему!..
        Молодой поэт достал из рукава два маленьких свернутых в трубку листа бумаги и протянул их Муравьевой.
        - Я передам, обязательно, - пообещала она, с любопытством разглядывая крошечные трубочки. - Скажите, а мне… можно их прочитать? Или это только для Пущина?
        - Прочитайте, конечно же! - с жаром закивал Пушкин. - Это для всех, кто отправился в Сибирь. И по приговору, и по собственной воле. И для вас тоже! Прочитайте, пожалуйста, вы будете первой, кто увидит эти стихи…
        - Спасибо… - Александра медленно развернула один из маленьких бумажных свитков. Могла ли она когда-нибудь мечтать о том, что самый модный в столице поэт, чьи стихи и эпиграммы петербуржцы цитировали по всем светским салонам, доверит ей отвезти свои творения в один из самых дальних уголков страны? А о том, что она станет первым читателем его новых стихотворений?

«Мой первый друг, мой друг бесценный», - прочитала она первую строчку написанных резким «летящим» почерком стихов.
        - Это Жанно. Пущину, - пояснил автор стихов. Александра кивнула и продолжила читать. Пушкин стоял рядом и молча ждал, когда она дойдет до конца и поднимет на него полные восхищения глаза.
        - Это… великолепно, - прошептала Муравьева, досадуя про себя на то, что ее похвала звучит слишком банально и даже глупо. Но что еще она могла сказать? Других слов у нее не было.
        Она развернула второй листок бумаги и снова погрузилась в чтение. Пушкин все так же стоял рядом с ней и ждал, а она все бегала глазами по неровным, загибающимся вверх строчкам и не могла оторваться от написанного - ей хотелось перечитывать эти слова еще и еще. И если бы не замерший рядом автор этих строк, которому необходимо было что-то сказать, Александра, наверное, прочитала бы стихотворение раз двадцать, прежде чем смогла бы остановиться.
        - Я… отвезу ваши стихи ссыльным, - тихо произнесла она, опуская руки с зажатыми в них листками бумаги. - И даже если вдруг я их потеряю, Пущин и все остальные все равно их услышат. Потому что я запомню их наизусть. Я уже, мне кажется, их запомнила…
        - Благодарю вас от всей души, Александра Григорьевна! - с жаром воскликнул Пушкин и, схватив ее за руку, в которой она сжимала послание к ссыльным, еще раз поцеловал судорожно сжавшиеся пальцы. - Это высшая похвала, какую я когда-нибудь слышал, клянусь вам!
        - Это чистая правда, - ответила Муравьева. - Я не знаю всех ваших стихов, Александр Сергеевич. Их, наверное, во много раз больше, чем знают дамы в салонах. А сколько еще вы их напишете!.. Но эти стихи для меня, и для моего Никиты, и для всех ссыльных всегда будут самыми лучшими и самыми нужными.
        - Господи, Александра Григорьевна, как бы я хотел, чтобы вы оказались правы! - крикнул поэт так громко, что Муравьева даже испугалась, как бы никто из дожидавшихся их в соседней гостиной не подумал, что они ссорятся.
        - Я в этом уверена, Александр Сергеевич, - сказала она успокаивающим голосом. Но охладить пылкого поэта было не так-то просто!
        - Вы должны меня понять, госпожа Муравьева! - принялся он сбивчиво объяснять ей. - Ведь я мог бы быть вместе с ними на площади, а сейчас мог бы ехать с ними на каторгу! Но все видите как обернулось, они все там, а я, наоборот, на свободе, теперь вот даже имею право находиться в Москве и Петербурге… Это несправедливо, Александра Григорьевна, я должен был быть с ними!
        - Вы тоже были в ссылках, - напомнила ему Муравьева.
        - Разве же это ссылки! Да я там был свободнее, чем здесь, в Москве! Вашему мужу и остальным будет не в пример тяжелее, и поверьте, я это понимаю! И я был бы с ними, если бы мне не запретили покидать Михайловское и если бы я сам решился оттуда сбежать. Ведь я собирался съездить в Петербург, но в последний момент передумал. Поддался глупому суеверию…
        - Не надо об этом жалеть, - глядя ему в глаза, попыталась как можно убедительнее сказать Муравьева. - Разве лучше было бы, если бы каторжников стало на одного человека больше? Кому бы это помогло?
        - Александра Григорьевна, не делайте вид, что вы меня не понимаете, - грустно улыбнулся Пушкин. - От того, что вы поедете в Сибирь за вашим супругом, тоже никому не станет лучше. Однако же вы едете!
        - Я еду, потому что это единственное, что я теперь могу сделать для Никитушки! - ответила Муравьева.
        - Вот это я и имею в виду, - кивнул Александр Сергеевич. - И я вам очень завидую, по-хорошему, но завидую. Я тоже хотел бы сделать для моих друзей хоть что-то, но все, что я могу, - это переслать им с вашей помощью свои стихи… Хотя это так мало!
        - Это очень много, поверьте мне, - опять возразила ему Александра. - Ведь никто, кроме вас, не смог бы написать такие стихотворения…
        - Спасибо вам еще раз. Спасибо за все! - уже более спокойно, но очень серьезно ответил Пушкин. Муравьева молча кивнула, стараясь всем своим видом еще раз дать ему понять, что очень ценит сделанное им для ссыльных, а значит, и для ее супруга.
        - Пойдемте ужинать, Александр Сергеевич, - предложила она. - Нас там заждались уже, наверное…
        Пушкин галантно предложил ей руку, и они прошли в соседнюю комнату, где все многочисленные родственники Никиты Муравьева и их гости действительно уже сидели за столом. Александра села на приготовленное для нее почетное место во главе стола и снова улыбнулась всем присутствующим. Званый вечер продолжался, и она все еще оставалась его главной виновницей.
        Оба стихотворения были снова свернуты в трубочки и спрятаны на груди Александры, за корсетом. Они тихо, так, что расслышать это могла только она сама, шуршали при каждом ее движении. Муравьевой очень хотелось вытащить их и еще раз перечитать так поразившие ее строки, но сделать это в присутствии гостей было невозможно. Она могла позволить себе только мысленно повторять те места в стихотворениях, которые особенно четко врезались ей в память, и мечтать о том времени, когда можно будет прочитать стихи целиком еще раз и постараться запомнить их от начала до конца. А пока Александре нужно было продолжать играть свою последнюю светскую роль и стараться получить от этого как можно больше удовольствия.
        И она играла, улыбаясь хозяйке дома и каждому из приехавших, чтобы проводить ее в Сибирь, гостей, поддерживая разговор с обоими соседями по столу и уверяя всех, что совершенно не боится никуда ехать и что в дороге с нею точно ничего не случится. Пушкин сидел на другом конце стола и все свое внимание уделял двум оказавшимся рядом с ним дамам, но изредка они с Муравьевой встречались взглядами и с пониманием улыбались друг другу. Отныне у них тоже был свой маленький заговор, была известная только им двоим тайна, было общее дело, которое обязательно требовалось довести до конца.
        Ужин подходил к концу. Темы разговоров за столом постепенно менялись. Большинство гостей беседовали уже не об отъезде Александры, а о других делах, и лишь изредка обращались к виновнице вечера с парой-тройкой ободряющих слов. Муравьева, все так же по-светски улыбаясь в ответ, в глубине души уже с нетерпением ждала окончания вечера. Она насладилась им полностью, получила от него все, чего ей хотелось, покрасовалась перед подругами и услышала достаточно восхищенных слов. И теперь ее мысли были уже впереди, в будущем, на дороге, ведущей прочь из Москвы, в далекие сибирские леса. А этот шумный и яркий званый ужин, последний в ее жизни, уже становился частью прошлого, частью воспоминаний, которые Муравьева тоже собиралась увезти с собой.
        Постепенно болтовня соседей по столу сделалась совсем скучной, и тогда Александра, уже не особо стараясь выглядеть учтивой, сделала вид, что глубоко задумалась, и перестала отвечать на обращенные к ней слова. Ее терпение кончилось, она не могла больше ждать, пока останется одна, ей нужно было хотя бы мысленно еще раз повторить пушкинские стихотворения. Особенно второе, то, которое он адресовал не только своему лучшему другу, а всем ссыльным вместе и каждому из них по отдельности.

«Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…» - стала повторять Муравьева про себя, и эти строки снова, как и в первый раз, когда она читала их, с трудом продираясь сквозь неразборчивый почерк их автора, зазвучали у нее в ушах громким торжественным призывом. Тем призывом, который должен был помочь всем заключенным выжить среди непроходимого леса и сугробов, который поддержал бы и ее обожаемого Никиту, и ее саму. Впрочем, ее эти стихи начали поддерживать уже сейчас.
        - Во глубине сибирских руд… - тихо, одними губами шептала Александра Муравьева следующим утром, сидя в только что выехавшей за пределы Москвы и постепенно набирающей скорость на лесной дороге повозке, которая навсегда уносила ее в Сибирь. Она уже знала, что будет повторять про себя эти строки всю дорогу и перечитывать стихотворение на каждой станции. Будет повторять его, пока не окажется лицом к лицу с Никитой и не увидит Ивана Пущина и остальных его товарищей. Тогда она прочитает им эти стихи громко, в полный голос, и все они будут повторять их друг другу, подбадривая уставших и отчаявшихся, бесчисленное множество раз. Там, в снегах, слова Пушкина услышит вся Сибирь.
        А пока Александре оставалось только еле слышно шептать, сбиваясь, путая слова и глотая бегущие по щекам слезы:
        - …храните гордое терпенье. Храните… во глубине сибирских руд… терпенье…

        Глава XVI
        Чита, острог, 1826 г.

        В первые месяцы своей жизни на каторге новые заключенные читинского острога не любили прогулки. Их товарищи по несчастью, отбывавшие там наказание за кражи и разбой, не понимали этого и втайне считали бывших дворян если не сумасшедшими, то, по меньшей мере, людьми со странностями. В самом деле, разве мог человек, находящийся в здравом уме, идти на прогулку с еще более кислой физиономией, чем спускаться в забой на каторжные работы? А эти прибывшие из столицы государственные преступники, поднявшие руку на самого царя, вели себя именно так! В забое они были мрачны, но никогда не жаловались на тяжесть работы и покорно отрабатывали положенную им норму, притаскивая заключенным-откатчикам по три пуда руды в день. Вообще держались спокойно, как будто бы считая свою участь справедливой. Но когда их выпускали в окруженный забором из огромных толстых бревен двор, в глазах у каждого вспыхивала такая тоска, и они начинали с такой досадой ругать шепотом свою несчастную судьбу, словно именно прогулки, а не работа были главной частью их наказания.
        Над «гостями из столицы» остальные каторжники посмеивались, а иногда и бросали им вслед злые ругательства, но те делали вид, что ничего не слышат и вообще не замечают их презрительного отношения. При этом они продолжали вести себя все так же странно, непонятно и нелогично, по мнению других узников острога. И только между собой всегда обменивались понимающими и сочувствующими взглядами. Им-то было ясно, что гулять на строго ограниченном участке земли, не имея возможности даже выглянуть за его пределы, для каждого из них было гораздо более сильным унижением, чем самая тяжелая и грязная работа. Они только не могли объяснить этого другим каторжникам.
        Но так продолжалось до того момента, когда на каторге совершенно внезапно, неведомо каким образом, едва ли не впервые за всю историю ее существования появилась женщина. Каким образом она пробралась в тщательно охраняемый забой, как не затерялась в узких, темных и почти непроходимых для оказавшегося там впервые человека подземных коридорах, никто из заключенных так и не узнал. Просто однажды кто-то из «старожилов» каторги, давно отбывающих там срок, добившихся более легких обязанностей откатчиков уже добытой руды и научившихся отлынивать от работы и отдыхать в то время, когда все остальные были заняты, заметил крадущуюся по забою странную фигуру. Она была невысокой и хрупкой, а при ходьбе еще и сильно сутулилась, отчего казалась совсем крошечной, едва ли не детской. Заключенные смотрели на нее, как на диковину, и даже не сразу поняли, что это женщина, так необычно она выглядела и таким невероятным было само ее появление среди них, в полутемной, слабо освещенной факелами грязной «пещере». А она спешила к ним, вздрагивая и с опаской оглядываясь на пляшущие на стенах огромные тени. Спешила к одному из
замерших в самом дальнем углу забоя каторжников, который смотрел на нее еще более изумленным, чем у всех остальных, взглядом и явно не верил своим глазам.
        Целую минуту они обнимались, пытались встать друг перед другом на колени и одновременно помочь друг другу выпрямиться. Женщина пыталась целовать и руки узника, и кандалы, в которые он был закован, а он, несмотря на то что она была совсем рядом с ним и вцепилась в него обеими руками, все равно смотрел на нее с недоверием. Но долго обниматься им не дали, охранники оттащили плачущую женщину от заключенного и вытолкали ее прочь из забоя, после чего все снова вернулись к работе, словно ничего и не произошло. Даже тот узник, к которому подбежала неожиданная «гостья» каторги, продолжал долбить стену забоя, как раньше, избегая смотреть в глаза своим товарищам по несчастью и старательно напуская на себя равнодушный вид. Вскоре каторжникам начало казаться, что никакой женщины и никаких страстных объятий среди обломков руды и пустой породы не было вообще, что каждому из них все это просто померещилось от сильной усталости. Во всяком случае, никто из видевших женщину не стал обсуждать случившееся с остальными: все доработали до конца смены молча, как будто в тот день вообще не произошло ничего интересного. И
даже вечером, за скудным ужином, все старательно избегали этого предмета и лишь изредка украдкой поглядывали на склонившегося над своей тарелкой человека, к которому прибегала та женщина, - на бывшего генерал-майора Сергея Григорьевича Волконского.
        А потом была долгая зимняя ночь, от холода которой не спасали старые, потрепанные и местами неровно зашитые одеяла. Как всегда, несмотря на усталость, ссыльные сначала долго не могли заснуть, а потом мучительно заставляли себя открыть глаза и встать под крики будивших их надзирателей. Все шло как раньше, ничего как будто бы не изменилось в их жизни: они снова скудно поели, снова вышли на работу, и никто посторонний больше не отвлекал их от добычи руды.
        И все же кое-какие перемены в жизни каторжников наступили. Это стало заметно после окончания рабочего дня, когда их выпустили на очередную прогулку. И Сергей Волконский, и все остальные несостоявшиеся цареубийцы, для которых отдых во дворе был самым тяжелым наказанием, впервые за все время пребывания в остроге шли гулять со спокойными, а порой даже с чуть заметно улыбающимися лицами. Некоторые о чем-то переговаривались вполголоса, некоторые поднимали головы и смотрели в ясное небо, и их заросшие густыми бородами лица казались почти довольными жизнью. Они словно ждали, что во время прогулки во двор тоже прорвется кто-нибудь из их близких, из тех людей, которых они считали навсегда оставшимися в их прошлой жизни. Правда, ни в тот день, ни в последующие в острог и в забой никто так и не пришел, но перемена в настроении бывших бунтовщиков все-таки случилась. В их глазах появилась надежда на что-то хорошее, надежда, которой раньше не было.
        А спустя еще несколько недель на каторге начались перемены. Сначала Сергею Волконскому разрешили встретиться с приехавшей к нему женой: первая встреча длилась всего несколько минут, после чего его отвели обратно в острог, но за этим свиданием последовали новые, уже более длительные. А спустя еще месяц «старожилы» каторги заметили, что время от времени из острога отлучаются и другие сосланные туда за попытку восстания заключенные. Первыми в этом были замечены Никита Муравьев и Иван Анненков, а потом пропадать неизвестно куда стали еще и Михаил Нарышкин и Сергей Трубецкой. Правда, последний однажды проговорился, что ему просто разрешили читать письма кого-то из близких и отвечать на них. Остальные же долгое время не рассказывали, куда их вызывают из острога, и лишь по счастливым лицам, с которыми они каждый раз уходили и возвращались, другие каторжники догадывались, что к ним тоже приехал кто-то из родных.
        А еще через некоторое время, ближе к весне, по острогу прошел слух, что участники восстания болтают со своими женами и подругами даже во время прогулок. Самые любопытные каторжники поспешили это проверить и обнаружили, что слухи верны. В одном из дальних углов двора в заборе была небольшая, но все же достаточно широкая щель, и время от времени возле нее останавливался кто-нибудь из тех, у кого уже бывали и официальные свидания с близкими. При этом несколько его бывших соратников держались поблизости и следили за тем, чтобы на него не обратили внимания солдаты-надзиратели. А спустя несколько минут прятавшийся в углу человек уступал место одному из них. Ссыльные рассказывали о себе и расспрашивали жен о том, как им живется в Чите, слушали их жалобы на грубое обращение охраны острога и сочувствовали им, призывали их быть мужественными, просили у них прощения… А еще - просили жен писать письма их родственникам и рассказывать им о жизни на каторге, что было еще более серьезным нарушением правил, так как переписываться с живущими на свободе людьми заключенным было запрещено. Однако этой хитрости тоже
никто не мешал, несмотря на то что на почте все письма жен ссыльных должны были просматриваться.
        Постепенно бывшие бунтовщики совсем осмелели и, уже почти ни от кого не скрываясь, бегали на прогулках в заветный угол и собирались там большой толпой. Они по-прежнему не откровенничали с другими заключенными, но слухи продолжали распространяться по всему острогу, и вскоре всем стало известно, что к нескольким каторжникам приехали жены, невесты или сестры. Поговаривали, что щель в заборе обнаружила одна из этих женщин, и только потом от нее о ней узнали заключенные, и это было очень похоже на правду. Сами каторжники вряд ли догадались бы исследовать забор в поисках слабых мест в нем - они на прогулках были слишком заняты своими грустными переживаниями и вообще не смотрели по сторонам. Зато теперь угол с неплотно примыкающими друг к другу бревнами в заборе стал для них местом самого настоящего паломничества. Переброситься парой слов с живущими на свободе женщинами приходили туда не только их мужья и братья, но и их бывшие соратники, к которым никто не приехал. Им вестницы из невообразимо далекой столицы тоже сообщали какие-то важные для них новости, и они весь оставшийся день ходили почти такие же
счастливые, как и родственники этих вестниц.
        Надсмотрщики, да и их начальство тоже, не могли не узнать об этих запрещенных встречах, как бы тщательно ни скрывали их заключенные, однако никто из них, похоже, не считал разговоры через забор опасными. Во всяком случае, приходить к щели каторжникам никто так и не запретил, даже после того, как они начали собираться рядом с ней довольно явно. Это казалось странным давним обитателям острога, но в конце концов они приняли такое положение дел как должное.
        - Если к ним из самой столицы приехали их жинки, значит, люди они хорошие, - заявил на прогулке один из заключенных, почти двадцать лет назад отправленный в читинский острог за разбой. - Значит, это такие люди, что… - Он осекся, не умея подобрать нужного слова, сердито зыркнул на слушавших его товарищей по несчастью, тоже живущих на каторге много лет, и, махнув рукой, резко закончил: - В общем, к худым людям их бабы и девки в нашу глушь не поедут, вот!
        Большинство слушавших эту речь ссыльных глубокомысленно закивали головами. Почтение перед дворянами, пусть и лишенными своих титулов, было усвоено ими с раннего детства, и даже годы тяжелой жизни, полной преступлений, а потом каторжных работ не смогли избавить их от этого чувства. Из-за этого им и прощались всевозможные послабления в работе, а теперь еще и подарок судьбы в виде встреч с супругами.
        А сами счастливчики, даже не догадываясь о том, что остальные ссыльные обсуждали их достоинства, были в тот момент заняты тем, чтобы не слишком заметно подойти к заветному углу и заглянуть в щель, за которой уже поблескивал чей-то глаз.
        А потом наступил день, когда разговоры в углу прошли как-то особенно бурно. Первым к щели наклонился молодой Иван Анненков, но, простояв в таком положении всего минуту, он вдруг резко выпрямился, отпрянул от забора и даже подпрыгнул на месте, громко звякнув сдерживающими его кандалами. Сразу несколько человек подошли к нему вплотную, и он начал обниматься с каждым из них, а потом вдруг снова бросился к забору, не слишком вежливо оттеснив от него склонившегося к щели Никиту Муравьева. Однако тот не захотел так легко отдавать завоеванное место у забора и тоже принялся отпихивать Анненкова, сопровождая это недовольным ворчанием. Еще двое заключенных подошли к ним вплотную, готовые разнять соперничающих друзей, если их борьба станет слишком яростной, чтобы не привлечь внимания надзирателей. Но их участие не понадобилось: потолкавшись немного, Анненков и Муравьев все же взяли себя в руки, еще раз по очереди поговорили со стоявшими по другую сторону забора собеседницами, а потом пустили к щели Василия Давыдова. Тот стоял, согнувшись над щелью, довольно долго, а когда наконец отошел от нее, вид у него
был растерянный и как будто бы даже испуганный. Он прислонился спиной к забору чуть в стороне от щели и, задрав голову, стал смотреть на усыпанное звездами небо, а когда кто-то из товарищей подошел к нему, собираясь что-то спросить, жестом попросил оставить его в покое. Муравьев с Анненковым и еще двое друзей потоптались немного рядом с ним, но он так и не стал с ними разговаривать, а потом и вовсе отошел от щели и принялся прогуливаться вдоль забора в одиночестве.
        Остальные бывшие заговорщики потолпились еще некоторое время у щели, а потом тоже разбрелись по двору, стараясь, как это всегда бывало после разговоров с женами, попасться на глаза надзирателям и показать им, что они просто гуляют и не делают ничего запретного. Однако, несмотря на все их старания вести себя как обычно, скрыть царившие в их компании радость и какую-то странную нервозность никому из бунтовщиков не удалось. Анненков и Муравьев, хоть и успокоились немного после первой бурной радости, все равно продолжали сиять такими довольными улыбками, словно находились не в остроге, а на каком-нибудь празднике, а их друзья поглядывали на них с нескрываемой завистью. А Давыдов, некоторое время пребывавший в растерянности, постепенно тоже пришел в веселое расположение духа и под конец прогулки уже громко и радостно обсуждал что-то с Иваном Пущиным.
        О причинах столь бурной радости и странной рассеянности бывших дворян-заговорщиков все остальные каторжники узнали к вечеру. Счастливчики и их друзья обсуждали эти приятные новости только в своем кругу, никого больше не посвящая в их личные дела, однако каким-то образом слухи о происшедшем все-таки вырвались за пределы их тесной компании и распространились по всему острогу. И к тому времени, когда заключенных погнали укладываться спать, все до единого уже знали, в чем состояли неожиданные известия, полученные Давыдовым, Муравьевым и Анненковым. Всем троим их жены сообщили, что скоро они в очередной раз станут отцами…
        Охранявшим острог солдатам все стало известно через несколько дней. Они усиленно старались делать вид, что их абсолютно не касается прибавление в семье поднадзорных им преступников, однако полностью остаться равнодушными к этому надзиратели не смогли. Как-то незаметно, словно бы само собой, все начало складываться так, что будущим отцам стали давать более легкую работу и требовать с них немного меньше, чем с других каторжников. Однако это, как ни странно, не вызвало у остальных ни зависти, ни обид, ни еще каких-нибудь злых чувств. Возможно, потому, что ни один из этих троих оказавшихся на особом положении людей не стремился облегчить себе жизнь сам и не пытался злоупотреблять хорошим отношением тюремного начальства…
        Больше никаких особых потрясений в остроге не случалось. Шли дни и недели, долгая зима неохотно начала сменяться весной. Во дворе острога уже не наметало огромные снежные сугробы, и узникам не нужно было расчищать их - вскоре там стало скользко и мокро из-за тающего снега, а бревна, из которых был сколочен забор, потемнели от сырости. Ссыльные бунтовщики продолжали на каждой прогулке переговариваться со своими родными через щель, несмотря на то что теперь все мужья, чьи жены жили в Чите, отпускались к ним на свидания через день, а Давыдову, Анненкову и Муравьеву и вовсе разрешалось иногда провести с супругами целые сутки. А надзиратели по-прежнему делали вид, что не замечают этих «тайных переговоров». Все прекрасно понимали, что ссыльные все равно обязательно найдут способ как можно чаще общаться со своими любимыми супругами и что никакой опасности разговоры о будущих детях и здоровье их матерей точно не представляют.

        Глава XVII
        Чита, северная окраина, 1828 г.

        Три одетые в простую крестьянскую одежду, но при этом причесанные по петербургской моде дамы стояли возле кухонного стола и полными ужаса глазами смотрели на лежащую на нем ощипанную курицу. Прасковье Егоровне Анненковой, еще недавно носившей имя Полина Гебль, с трудом удавалось скрыть свою снисходительность по отношению к никогда не готовившим самостоятельно и не умеющим даже самых простых вещей дворянкам. Ей не хотелось обижать тех, с кем она уже пережила столько невзгод и рядом с кем ей предстояло жить в Сибири еще много лет, но полностью побороть в себе высокомерие она, как ни старалась, не могла. Слишком уж глупой и неуместной в их новой жизни казалась ей эта затмевающая все остальные чувства аристократическая брезгливость.
        - Ну что же, смотрите внимательно, дамы, - сказала она нарочито бодрым голосом и, взяв в правую руку нож, приготовилась разделывать курицу. Стоявшая слева от нее Елизавета Нарышкина шумно вздохнула, а потом крепко сжала губы, и ее лицо приняло окончательно обреченное выражение. Замершая у стола справа Александра Муравьева, не сдерживаясь, тихо всхлипнула и содрогнулась всем телом. Поглядывая на них, Прасковья тоже почувствовала страх: как бы ее подруги при виде куриной крови не лишились чувств! Придется помогать им, перетаскивать в комнату на кровать, брызгать на них водой, а потом еще и готовить обед не только для Жана, но и для их мужей - и когда она успеет со всем этим управиться?!
        К счастью, обе дамы оказались более стойкими, чем думала о них Прасковья Егоровна, а кроме того, они теперь не были, как раньше, затянуты в мешающие свободно дышать корсеты, поэтому до обмороков дело все же не дошло. Гостьи Анненковой только вцепились обеими руками в край стола, возле которого стояли, да так сильно, что на их когда-то нежных и белокожих, а теперь шершавых и огрубевших от разной черной работы руках вздулись тонкие синеватые жилки. Но они продолжали через силу смотреть, как их новая подруга и соседка преспокойно режет на части курицу.
        - …вот так, а теперь вынимаем все потроха и отрезаем голову с шейкой. Видите, как все просто? - объясняла Прасковья, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче и спокойнее и чтобы в нем не промелькнуло даже намека на насмешку. - А дальше все зависит от того, что вы хотите приготовить. Суп сварить, или зажарить ее, или нафаршировать…
        - Ммм… - задумчиво протянула Елизавета Петровна и впервые за все время «урока» улыбнулась. Должно быть, вспомнила какие-нибудь вкусные изысканные блюда из курицы, которые ей готовили в Петербурге… А вот Александра Григорьевна, наоборот, стала еще грустнее и бледнее. Ее отвращение от вида сырого мяса от слов Прасковьи и воспоминаний о прошлом только усилилось.
        - Ну, раз сегодня мы варим суп, то надо нарезать ее на небольшие куски, - продолжила Анненкова и, оторвавшись от курицы, повернулась сначала к одной, а потом к другой своей ученице. - Давайте, Елизавета Петровна, попробуйте!
        Нарышкина снова сжала губы и медленно, словно каждое движение давалось ей с огромным трудом, протянула руку и взяла у Прасковьи нож. Когда ее пальцы сомкнулись на потемневшей от воды деревянной рукоятке, она слегка скривилась, но ничего не сказала и потянулась второй рукой к выпотрошенной курице. Дотрагивалась до мяса она с уже ничуть не скрываемым отвращением.
        Анненкова, отступив на полшага от стола, дожидалась, когда ее высокородная ученица справится с собой и начнет резать курицу. Нарышкина прижала птицу к столу, занесла над ней нож и осторожно, почти не надавливая на него, провела им по скользкой куриной коже. Прасковья вздохнула - как и следовало ожидать, аристократке не удалось даже немного надрезать кусок.
        - Нажмите посильнее, а потом давите нож не вниз, а вперед, - вновь повторила она свое объяснение тоном бесконечно терпеливого учителя.
        - Да-да, я помню, - сосредоточенно кивнула Елизавета и с силой вцепилась левой рукой в курицу. Нож разрезал тонкую кожу, но затем все-таки соскользнул с куска и громко стукнул по деревянной поверхности стола. Нарышкина виновато подняла на Прасковью глаза.
        - У меня не получится. Не могу…
        - Ну это же так просто! - попробовала уговорить ее продолжить Анненкова, но Елизавета уже отложила в сторону нож и, достав из рукава крошечный шелковый носовой платок, принялась тщательно вытирать им руки. То, что они были липкими от мяса и крови, причиняло ей чуть ли не физические страдания, и Прасковья внезапно почувствовала к подруге острую жалость.
        - Александра Григорьевна, вы будете пробовать? - спросила она вторую даму, все это время стоявшую у стола молча и явно надеявшуюся, что Нарышкина и Анненкова сделают все сами и до нее очередь так и не дойдет. Теперь же она уставилась на Прасковью такими умоляющими глазами, что той стало ясно: готовить курицу, мясо или рыбу ее подруги не научатся никогда.
        - Простите, Полин, я… в другой раз попробую, - чуть не плача, ответила Муравьева. Руки у нее дрожали, и она старательно отводила глаза от стола и лежащей на нем истерзанной курицы.
        - Хорошо, - сочувственно улыбнулась обеим дамам Анненкова. - Я сейчас закончу ее разделывать, а потом мы вместе сварим из нее щи. Принесите мне пока капусты и других овощей.
        - Сейчас, Полин, сейчас принесем! - радостно воскликнули обе дамы и чуть ли не бегом бросились вон из кухни. Больше всего им хотелось теперь оказаться подальше от так пугающего их разделанного сырого мяса.
        Прасковья покосилась на захлопнувшуюся за ними дверь и позволила себе негромко хихикнуть. Нет, она все-таки не могла понять этих, вне всякого сомнения, достойных, но таких беспомощных в повседневной жизни женщин! Они не побоялись бросить спокойную и богатую жизнь в Петербурге или Москве, не испугались опасной дороги и сибирских холодов, решительно пошли против воли своих родных, не желавших отпускать их, смогли даже расстаться с малолетними детьми, но до сих пор не сумели преодолеть эту глупую брезгливость! Готовили для них теперь приставленные к ним служанки-якутки, а сами они так и не смогли овладеть этим нехитрым делом.

«Нечего плохо о них думать, нечего!» - еще раз одернула себя Анненкова и напомнила себе, что, если бы другие жены ссыльных были такими беспомощными неженками, какими они порой казались ей, никого из них точно не было бы в Чите. Неженки остались бы в столице, и среди жен сосланных в Сибирь мятежников были такие, кто остался и кому даже в голову не пришло, что можно куда-то уехать из своих загородных имений и особняков в центре города. Елизавета Нарышкина, выехавшая позже остальных, рассказывала о тех, кто остался, и называла их имена, но Прасковья не запомнила, как их звали. Это было ей совсем неинтересно.

«А Елизавета с Александрой - молодцы! Как и Мария с Екатериной, как мадам Давыдова и остальные… И готовить мясо они еще научатся!» - принялась старательно убеждать себя француженка. Ей вспомнилось, как сама она в первые дни жизни в Чите с ужасом думала о том, что никогда не сможет самостоятельно зарезать курицу, и поначалу просила об этом то кого-нибудь из живших неподалеку крестьян, то приходивших к ней торгующих разными вещами якутов. Но потом ей просто стало стыдно за свое неумение делать все самой и полагаться на чужих людей. Кур и цыплят было жалко, но из-за голодающего в остроге Жана, к тому времени уже ставшего ее законным супругом, который постоянно болел от тюремной баланды, молодая женщина переживала сильнее, чем из-за птиц. А спустя еще некоторое время Прасковья начала гордиться тем, что переломила свой страх и жалость к птицам. Теперь же она пыталась уверить себя, что рано или поздно оказавшиеся вместе с ней в Чите бывшие знатные дамы тоже смогут преодолеть себя и перестанут брезговать приготовлением мяса или курицы.
        Но пока две из этих излишне возвышенных дам что-то не спешили возвращаться обратно в кухню. Анненкова быстро разрезала курицу на куски и бросила их в чугунный горшок, сложила в глиняную миску, накрыла крышкой куриные потроха и тщательно вытерла со стола кровь. Все, теперь можно было позвать Александру с Елизаветой и закончить урок приготовления щей без нервных вскрикиваний и обмороков.
        Прасковья Егоровна вышла из кухни и подошла к распахнутой двери комнаты, в которой хранились выросшие на ее огороде овощи. Из этой комнаты доносились тихие голоса Нарышкиной и Муравьевой, которые, как показалось хозяйке, о чем-то спорили. Анненкова заглянула в комнату, и соседки, вздрогнув при виде ее, виновато замолчали.
        - С мясом я все закончила, идемте дальше готовить, - улыбнулась им Прасковья.
        - Конечно, мы уже идем! - засуетилась Александра, на лице которой отразилось явное облегчение.
        - Мы тут просто думали, что взять, - принялась оправдываться Елизавета. - У вас тут все кочаны такие огромные, их надо на части рубить, а то ведь не дотащим…
        В этом Нарышкина была права. Кочаны капусты, которыми была наполовину завалена маленькая комната в доме Прасковьи Егоровны, действительно поражали своими размерами. Самые крупные с трудом можно было обхватить двумя руками, и поднять их в одиночку вряд ли было под силу даже привычным таскать тяжести крестьянским женщинам. Остальные овощи, сваленные кучами на расстеленных на полу рогожах, тоже были значительно больше обычных, и гости Анненковой посматривали на них с некоторым подозрением, как будто сомневаясь, что все эти огромные картофелины, репы и морковки - настоящие. Прасковья, уже не первый раз сталкивавшаяся с удивлением своих друзей при виде выращенных ею плодов, с гордостью улыбнулась:
        - Я сейчас нож принесу, и мы кусок от кочана отрежем. Иначе действительно никак. Вы бы видели, как мы с Сергеем эту капусту сюда затаскивали - ее пришлось на тачке в дом завозить!
        Вспомнив, как они с выделенным ей в помощники местным солдатом перетаскивали созревшие овощи в дом, Анненкова совсем развеселилась, и все неприятные мысли о подругах-неженках окончательно улетучились у нее из головы. Она сбегала в кухню за увесистым тесаком и с легкостью отрубила у лежавшего ближе всего к двери кочана капусты большой кусок. Муравьева и Нарышкина вновь посмотрели на нее с уважением и даже некоторым страхом.
        - Лиз, возьмите картошку, штуки три или лучше четыре, - распорядилась она, поднимая отрубленный капустный ломоть. - А вы, Александрина, берите вон ту длинную морковку. И тесак прихватите, пожалуйста!
        Нагруженные овощами, женщины вернулись в кухню, и урок по приготовлению супа продолжился. Стремясь вновь улучшить свою пошатнувшуюся в глазах Прасковьи репутацию, ее гостьи старались изо всех сил. Муравьева принялась крошить на столе капусту, а Нарышкина - чистить картошку и морковь, уже как будто бы не особо переживая из-за того, что ее руки опять стали грязными. Получалось у обеих бывших дворянок совсем неплохо, и Анненкова, наблюдая за их работой, не скупилась на похвалу. Вскоре щи уже кипели в трех больших глиняных горшках на плите, а три женщины уселись на грубо сколоченную лавку у стены, чтобы немного отдохнуть.
        - Запомнили, в каком порядке надо бросать в бульон овощи? - спросила Прасковья. Ее ученицы дружно закивали.
        - Постараемся не перепутать, когда сами будем готовить! - лукаво улыбнулась Нарышкина. Анненкова рассмеялась, но Муравьева не разделила их веселья: вид у нее был почти такой же несчастный, как во время разделки курицы. Елизавета покосилась на нее с недоумением, но ничего не сказала.
        - Полин, а завтра мы сможем продолжить учиться? Может быть, вы нас еще научите кашу варить? - спросила она.
        - С удовольствием научу, приходите! И остальным передайте - пусть тоже приходят, - кивнула Прасковья. - Мадам Волконская уже давно ко мне на урок собирается…
        - Да, мы ее обязательно позовем, - с энтузиазмом откликнулась Елизавета.
        Прасковья подошла к плите и принялась по очереди заглядывать в горшки со щами. По кухне поплыл вкусный приятный запах, и ее проголодавшиеся подруги шумно вздохнули. Хозяйке стало ясно, что пора отпустить их по домам - поесть и отдохнуть перед вечерним свиданием с заключенными.
        - В общем, щи должны повариться еще полчаса, а потом их надо убрать с огня, плотно закрыть крышкой, и пусть они подольше постоят, - сказала Анненкова, оборачиваясь к ним. - Все просто, как видите!
        - Будьте к нам снисходительны, Полин, нам это совсем не просто, - вздохнула Нарышкина. - Но мы, конечно, постараемся как следует все усвоить! Я прямо сейчас пойду готовить со своей помощницей!
        - Разумеется, удачи вам! - слегка поклонилась Анненкова.
        - Александрина, вы идете? - спросила Елизавета у Муравьевой. Та рассеянно кивнула:
        - Да, сейчас… Но вы, если торопитесь, меня не ждите!
        - Хорошо. - Нарышкина взяла с лавки теплый пуховый платок, небрежно набросила его на плечи и, попрощавшись с Прасковьей и Александрой, вышла из дома. Муравьева тоже стала закутываться в свой платок, но делала это очень аккуратно и старательно, словно специально хотела протянуть время.
        - Помочь вам? - предложила Анненкова.
        - Нет, спасибо, - вздохнула Александра и, посмотрев ей в глаза, с горечью в голосе добавила: - Я не хотела говорить этого при Елизавете Петровне, поэтому отпустила ее одну… В общем, я хочу сказать вам, Полин, - вы намного лучше всех нас, дам из высшего общества. Мы - неженки, ни к чему не приспособленные, мы никогда ничего не умели делать, да еще и гордились этим и презирали все низшие сословия, которые умели делать грязную работу! Я сама их презирала, они все казались мне грубыми и недостойными! И вот только теперь мне ясно, как я была не права, какой я была глупой и бессовестной женщиной…
        - Александра, голубушка, ну что вы такое говорите?! - изумилась Анненкова.
        - Я знаю, что говорю, моя милая Полин, я действительно очень перед вами виновата! - Муравьева беспомощно развела руками, и по ее щекам вдруг покатились слезы. - Я и о вас, и обо всех крестьянах, которые нас привечали в дороге и которые нам здесь помогают, плохо думала… Полин, душа моя, простите меня за это!
        - Да что вы, Александра, это вы меня простите! Я же тоже над вами посмеивалась, когда вы сырого мяса испугались! - с не меньшим пылом бросилась извиняться Прасковья, также не сумевшая сдержать слезы. Женщины посмотрели друг другу в заплаканные глаза и внезапно крепко обнялись в порыве чувств. После чего, немного отступив друг от друга и снова встретившись взглядами, так же пылко, как только что плакали, рассмеялись.
        - Полин, я у вас еще буду дальше учиться готовить, хорошо? - спросила Муравьева, хотя Анненкова только что подтвердила, что ждет к себе на уроки всех желающих.
        - Разумеется, приходите, когда захотите. - Прасковье нетрудно было еще раз повторить свое приглашение. Александра Григорьевна, вновь пробормотав слова благодарности и попрощавшись с хозяйкой, тоже выскользнула за дверь. Анненкова, все еще находящаяся под впечатлением от их взаимных признаний, некоторое время рассеянно смотрела на идущую к калитке Муравьеву в окно и, лишь когда та вышла со двора, вспомнила, что на жаровне все еще кипят недоваренные щи. Она сняла крышки с горшков, схватила длинную деревянную ложку и принялась осторожно пробовать горячий бульон. Вкус супа показался ей особенно удачным, и она с радостью представила себе, как постоянно голодный Жан и остальные каторжники будут есть эти густые наваристые щи и поминать добрым словом тех, кто их сварил. Скорее бы уже завтра, когда они снова увидятся! Впрочем, скучать ей было некогда - кроме многочисленных дел по хозяйству, надо было еще написать пять писем в Петербург, от Пущина, Оболенского и других товарищей Жана. Это должно было занять у Анненковой весь вечер, и она опять опасалась, что не успеет написать письмо собственной свекрови и
спросить, как поживает оставленная у нее дочь.
        Прасковья Егоровна потушила жаровни, плотно закрыла крышками все горшки и ушла в тесную каморку, служившую ей спальней. В середине кровати, свернувшись в клубок, спал маленький Ком. Услышав шаги хозяйки, он приоткрыл один глаз, шевельнул хвостом в знак того, что очень рад ее приходу, и, когда Анненкова протянула руку, чтобы его погладить, начал лизать ей ладонь своим крошечным шершавым языком.

        Глава XVIII
        Москва, особняк И. Демидова, 1834 г.

        Раньше, услышав от дворецкого о приезде отца, Мария Поджио спешила в гостиную со всех ног в надежде, что он сообщит ей хоть что-то об Иосифе, но в последние визиты сенатора Бороздина уже не торопилась его встречать. Она и так знала, что ничего нового отец не расскажет и что целью его прихода будет только одно: уговорить ее согласиться на развод с мужем.
        На этот раз Мария Андреевна и вовсе с трудом заставила себя выйти из спальни и сделать вид, что рада видеть отца. Думала она при этом только об одном: как бы сделать так, чтобы их обычный разговор закончился побыстрее. «Выслушать все, что он будет говорить, сказать, что обязательно подумаю над его словами, пообещать, что буду помнить о них с матерью и о сыне, - и все, - мысленно готовилась к беседе Мария. - Не возражать ему, не настаивать на своем, иначе это никогда не кончится, и он будет до вечера повторять мне одно и то же. Просто согласиться с каждым его словом и ответить, что мне надо еще подумать!»
        Она знала, что все равно не удержится и в какой-то момент обязательно начнет спорить с отцом. Чаще всего это случалось, когда Андрей Михайлович говорил что-нибудь особенно страшное и одновременно абсурдное об Иосифе. Например, заявлял, что тот обманом заставил Марию выйти за него замуж, заморочив ей голову лживыми обещаниями и чуть ли не околдовав ее. Или обвинял его в том, что своих детей от первого брака он любит больше, чем их с Марией маленького Льва. Прошлые встречи Марии Андреевны с отцом заканчивались ссорами именно из-за таких его утверждений. Хотя потом он все равно возвращался к дочери и снова принимался убеждать ее в том, что Иосиф - чудовище и ей необходимо от него отказаться.
        И тем не менее Мария входила в гостиную с очень слабой, едва теплящейся, но все-таки надеждой. Вдруг отец понял ее, вдруг он отступился от мысли заставить ее развестись, вдруг он узнал, где Иосиф отбывает наказание, и решил, что она тоже имеет право это знать? Вдруг они сейчас помирятся и сенатор согласится помочь ей уехать к мужу? Ведь не всегда между ними было такое противостояние, ведь когда-то давно родители любили Марию и готовы были идти ей навстречу! Правда, так было ровно до того момента, когда она познакомилась с Поджио и объявила о сделанном им предложении и о своем желании стать его женой…
        Бесшумно открылась дверь гостиной, и молодая женщина вошла в просторный зал, в углу которого в большом кресле сидел сенатор Бороздин.
        - Здравствуйте, батюшка!
        Андрей Михайлович кивнул дочери и молча указал ей на стоявшее рядом с ним второе кресло. Мария подошла к нему и села, уже полностью уверенная, что сейчас начнется разговор, как две капли воды похожий на многие другие предшествующие ему беседы с отцом. Но сенатор внезапно посмотрел ей в глаза, и она увидела в них совсем новое, незнакомое ей чувство - не обычное недовольство ею, а какую-то странную решительность.
        - Маша, - сказал он тихо. - Я знаю, где сейчас находится твой муж.
        Мария сдержалась. Приложила невероятные усилия, но смогла не вскрикнуть, не вскочить с кресла и не потребовать у отца, чтобы тот немедленно рассказал обо всем, что ему известно. Только вздрогнула и шумно схватила ртом воздух - в просторном и плохо протопленном зале вдруг стало невероятно душно…
        - Он сейчас в Шлиссельбургской крепости, - продолжил тем временем отец с таким видом, словно не заметил ее волнения. Мария Андреевна снова глубоко вздохнула и все-таки тихо ахнула. Иосиф в крепости. Не в Сибири, не на каторге, а просто в заточении. И не так далеко от нее, как она ожидала. Неужели все не так плохо, как ей казалось? Или наоборот - все гораздо хуже, ведь к заключенным в крепости точно не пускают жен?
        - Батюшка, скажите, пожалуйста… - начала она срывающимся голосом, но сенатор Бороздин не дал ей договорить.
        - Твой муж был в Шлиссельбургской крепости все это время, - перебил он дочь. - И сейчас он там, и будет находиться там до конца жизни, если ты не послушаешься нас с матерью. Это последний раз, когда я прошу тебя выполнить нашу просьбу. Если ты сейчас откажешься, я больше не приду, но и этот… человек останется в тюрьме навсегда.
        - Я вас… не понимаю, - еле слышно прошептала Мария. - Что я должна сделать, скажите!
        - Поджио сейчас в крепости, и у него за эти годы очень сильно расстроилось здоровье, - спокойно и даже как будто бы с удовольствием стал объяснять ей отец. - Скорее всего, он протянет еще год или два, не больше.
        - Что с ним? - забыв о вежливости, перебила отца молодая женщина.
        - То же, что и со всеми заключенными в одиночных камерах, - сенатор говорил все так же спокойно, но его глаза вдруг заблестели злобной мстительной радостью. - Ревматизм от холода и сырости, зубы выпадают от гнилой еды… ты действительно хочешь, чтобы я тебе подробно об этом рассказал?
        - Я могу хоть как-то ему помочь? - не отвечая отцу, требовательно спросила Мария. Тот удовлетворенно улыбнулся:
        - Можешь.
        - Как? - женщина уже чувствовала, что он чего-то недоговаривает и что рассказал он ей о болезни ее мужа не просто так, не по доброте душевной. Но раздумывать, чего именно сенатор пытается добиться этим разговором, ей было некогда. Она должна была узнать, чем может помочь своему любимому супругу, - это было главным.
        - Маша, изначально твой Иосиф был приговорен к двенадцати годам каторги в Сибири, - отозвался отец. - Но ты слишком яростно рвалась туда вслед за ним. Я не мог допустить, чтобы ты поступила так же, как Мари Волконская и другие, чтобы ты бросила нас с матерью и нашего внука. Когда-нибудь ты поймешь, почему я это сделал.
        - Вы… не дали отправить его в Сибирь? Устроили так, чтобы он попал в крепость? - Мария не хотела верить этому, но ей уже было ясно: отец сделал именно так. У него были для этого все возможности, император мог прислушаться к его просьбе и изменить приговор Иосифу на более суровый.
        - Да, я позаботился о том, чтобы ты не смогла уехать к нему, даже если бы узнала, где он отбывает заключение, - подтвердил сенатор. Мария Андреевна молча опустила голову. Для нее уже было очевидно, что узнать хоть что-нибудь о муже ей не давали тоже по распоряжению отца, но уточнять это и упрекать его она не стала. Какой смысл в этом теперь, когда человек, которого она любила, уже восемь лет медленно умирает в одиночной камере?
        - Что я могу сделать для Иосифа? - повторила Мария свой вопрос. - Как я могу облегчить его участь?
        - Ты можешь сделать то, о чем мы с твоей матерью уже восемь лет тебя просим, - прямо сказал Бороздин. - Согласиться на развод с государственным преступником и выйти замуж за порядочного человека. Сделай это, и Поджио вышлют в Сибирь. Я похлопочу, чтобы его сразу отправили туда на поселение, а не на каторгу. Там ему будет легче, и он наверняка выздоровеет.
        Мария продолжала молча смотреть отцу в глаза. Когда он потребовал от нее, чтобы она разошлась с мужем, в первый раз, молодая женщина с негодованием ответила, что не сделает этого никогда. Все последующие разговоры об этом она лишь отмалчивалась и слабо протестовала, что не может так поступить. Теперь же ей и вовсе было нечего возразить отцу: она уже точно знала, что согласится.
        - Как я могу быть уверена, что его действительно отправят в Сибирь? - спросила она, наконец, неожиданно охрипшим голосом.
        - Я тебе это обещаю. Моего слова недостаточно? - приподнял одну бровь Бороздин.
        - Вашего слова? - усмехнулась его дочь и, не выдержав, все-таки дала волю своему гневу. - Вы же обманывали меня все это время!..
        - Ты сама в этом виновата, - холодно отозвался Андрей Михайлович. - Не нужно было упрямиться и рваться в Сибирь за твоими истеричными подругами. Я не мог допустить, чтобы ты сбежала туда, не мог позволить своей дочери жить неизвестно где без средств к существованию.
        Мария опустила голову и снова погрузилась в молчание. Нельзя было злить отца еще сильнее, нельзя было пререкаться с ним! Это могло повредить Иосифу, ради него она должна была смириться с тем, что от нее требовали. Ничего другого сделать для своего супруга она больше не могла.
        - Ты уже виновата в том, что он умирает, он по твоей милости оказался в крепости, - добавил Бороздин. - Не делай ему еще хуже своим упрямством.

«По твоей милости», - повторила про себя Мария и отвела глаза в сторону.
        - Ну так что, Маша? - спросил Андрей Михайлович. - Ты согласна на эти условия или нет?
        Мария Поджио помедлила с ответом лишь крошечную долю секунды.
        - Да, - ответила она чуть слышно. - Да, я согласна.
        - Ты согласишься на развод с Поджио и выйдешь замуж? - еще раз уточнил Бороздин.
        - Да, - ответила Мария и поднялась с кресла, чтобы уйти. Больше ей с отцом говорить было не о чем.
        - Ты даже не спросишь, за кого тебе выходить? - по-прежнему сидя в своем кресле, крикнул ей вслед сенатор. Мария остановилась у двери и обернулась:
        - Мне все равно, отец.
        Она не помнила, как дошла до своей спальни и оказалась на кровати. Не слышала, как кто-то постучал в дверь, а потом, не дождавшись ответа, ушел. Вокруг нее словно сгустился черный туман, в котором скрылось все - комната, стены дома, улица, на которой он стоял, и весь город. Не было в жизни Марии больше ничего - ни дома, в котором она жила, ни близких людей, которых она любила. Все исчезло в бездонной тьме в тот же миг, как навсегда исчез из ее жизни Иосиф.
        Мария лежала, уткнувшись лицом в тонкое кисейное покрывало, и ей казалось, что она так и будет лежать вечно, не шевелясь и едва дыша. В памяти всплывали давние, полузабытые сцены из прошлого. Вот она впервые увидела Иосифа входящим в их гостиную, заметила, как он смутился при виде ее, и принялась расспрашивать об этом застенчивом молодом человеке пригласившего его к ним в гости дядю. Вот он, все еще нерешительно, несмотря на то что они уже давно знакомы, делает ей предложение в имении Давыдовых. Вот отец нервно расхаживает по комнате, ударяет ладонью по столу, его лицо перекошено от гнева, а сидящая за столом мать делает вид, что плачет, прикладывая платок к сухим глазам, - Мария только что сообщила им, что дала Иосифу свое согласие. Вот их венчают, и они осеняют себя крестным знамением: она - православным, а он, словно ее отражение в зеркале, католическим. Вот она играет с его детьми…
        Тогда ей казалось, что все самое тяжелое позади, что после того, как она сумела пойти против воли отца и настоять на своем, ее ждет спокойная и радостная жизнь, и все заботы в ней будут заключаться только в том, чтобы сделать Иосифа и его детей еще счастливее. Некоторое время все так и было. Только Иосиф слишком часто, по мнению Марии, уезжал из их имения, ссылаясь на дела, и ей приходилось делать вид, что она не догадывается, о каких именно делах идет речь. Но потом и этот повод для беспокойства прошел: Мария сообщила супругу, что у них будет ребенок, и после этого он стал проводить в имении гораздо больше времени, покидая его лишь изредка и быстро возвращаясь назад. Ему хотелось сына - возможно, потому, что покойная первая жена подарила ему трех дочерей и только одного мальчика. Марии же было все равно, мальчик у нее родится или девочка: она просто была счастлива подарить любимому мужу еще одного наследника. Порой она замечала, что дети Иосифа от первого брака начинают отдаляться от нее, словно боясь, как бы она не перестала их любить после рождения своего малыша, и Мария тут же принималась
снова завоевывать их любовь, проводя с ними еще больше времени и вызывая плохо скрываемое недовольство нянь и гувернанток. И снова в их семье царили мир и любовь, дети переставали сомневаться в ее теплых чувствах к ним и вместе с ней ждали появления на свет брата или сестры…
        А потом в имение пришло известие об аресте Иосифа. И появление на свет маленького Льва, сына, о котором он так мечтал, не принесло Марии той радости, которой она ожидала. Ведь человек, которому она хотела подарить этого ребенка, не видел его и уже никогда не должен был увидеть. Одновременно с этим ей стало известно и об аресте мужа ее младшей сестры Екатерины, который тоже оказался участником одного из тайных обществ…
        И все-таки тогда у Марии еще была надежда снова встретиться с Иосифом. Первыми новостями, которые она узнала после того, как перестала прятаться в своих комнатах с сыном и кормилицей и плакать, думая о муже, стали слухи о том, что кому-то из живших в Петербурге жен осужденных на каторгу мятежников удалось получить разрешение поехать туда вместе с ними. Чуть позже эти слухи подтвердились: едва ли не каждый приезжавший из Петербурга знакомый повторял Марии одни и те же имена уехавших в Сибирь женщин. Женщин, которых она хорошо знала, со многими из которых дружила или даже состояла в родстве, - Марии Волконской, Екатерины Трубецкой, Александры Давыдовой… Рассказы о них вывели Марию Поджио из оцепенения, в котором она пребывала. У нее появилась надежда - она тоже могла поехать следом за Иосифом и найти способ быть с ним вместе.
        Первым же делом, которым она занялась после того, как перестала думать только о своем горе, было составление письма на имя императора. Ей было проще, чем Трубецкой и Волконской, которые уже написали подобные письма и получили разрешение выехать за мужьями, она знала, как именно эти бумаги были составлены, какими словами ее предшественницы смогли убедить царя удовлетворить их просьбу. «Знаю всю великость преступления мужа моего, бывшего гвардии штабс-капитана Осипа Поджио, и справедливое наказание, определенное ему, не смею и просить о помиловании его; но будучи его несчастною женою, зная всю священную обязанность моего союза, самая вера и законы повелевают мне разделить тяжкий жребий его», - выводила она аккуратным почерком те же фразы, которые уже помогли нескольким женам соединиться с мужьями и которые должны были помочь в этом и ей. По крайней мере, Мария верила, что они помогут.
        Но ее надежда была недолгой. Ответа на ее прошение все не было, и в то время, как другие жены осужденных одна за другой покидали Петербург или Москву, в жизни Марии Андреевны ничего не менялось. Младшая сестра Екатерина, с которой Мария попробовала было поговорить об отъезде в Сибирь, сперва почему-то отмалчивалась, а потом резко перевела разговор на другую тему. Марии это показалось странным, и она спросила напрямую, не думала ли сестра о том, чтобы отправиться искать ее мужа Владимира Лихарева. Но та вдруг рассердилась, крикнула, что никто не должен указывать ей, как поступить, а потом разрыдалась и выбежала в другую комнату. Больше старшая сестра к разговору о Лихареве не возвращалась. А через пару недель она узнала, что брак Екатерины с Владимиром был расторгнут и что сама ее сестра обещала родителям снова выйти замуж за подходящую, по их мнению, партию. О том, кто именно станет «подходящей партией» для младшей дочери на этот раз, отец еще раздумывал: слуги болтали, что пока он выбирал лучшего из нескольких кандидатов, а сама Кати не принимала в решении своей судьбы вообще никакого участия.
        Мария тогда не стала говорить сестре ничего - она вообще перестала с ней общаться. Старшая дочь Бороздиных знала, что осуждать людей нельзя, и понимала, что, ехать им или не ехать следом за отправленным на каторгу мужем, должны решать сами жены, но отделаться от обвинительных мыслей о Екатерине была не в состоянии. Ей просто был неприятен сам факт того, что сестра так легко отказалась от человека, которого, по ее словам, горячо любила и которому совсем недавно дала клятву верности.
        И вот после разговора с отцом все встало на свои места. Мария, наконец, поняла, почему сестра поступила так со своим мужем - отец не оставил ей другого выбора, как теперь не оставил его и старшей из своих дочерей. И уже в самое ближайшее время о ней, Марии, будут думать и говорить все то же самое, что она думала о Кати. Причем думать так о ней будет еще и Иосиф.
        Молодая женщина прекратила плакать, приподняла голову, а потом встала с кровати и подошла к окну. На улице была глубокая осень, и все вокруг было засыпано мертвыми опавшими листьями, когда-то ярко-желтыми и красными, а в последнее время непонятного грязного оттенка. Гороховский переулок, на который выходили окна демидовского дома, редко бывал совсем безлюдным, но теперь Мария не увидела ни одной живой души. Словно весь город вымер в тот самый момент, когда погасла ее последняя надежда когда-нибудь увидеть своего любимого.
        Постояв пару минут у окна, глядя то на пасмурное небо, то на затоптанные прохожими листья, Мария Поджио вернулась к кровати, присела на ее край и закрыла лицо руками. Она больше не плакала, ее глаза были совершенно сухими. Она просто приучала себя к мысли о том, что уже с завтрашнего дня и до конца ее муж и отец ее ребенка Иосиф будет считать ее предательницей, отказавшейся от его любви и бросившей его ради выгодного брака с другим, и никогда не узнает, почему она на самом деле так поступила. А сама она всю оставшуюся жизнь будет жить с мыслью о его ненависти и презрении к ней.
        - Зато он не умрет, его увезут в Сибирь, он будет жить в деревне и поправится. Он будет жить еще очень долго, - громко произнесла Мария вслух, уже понимая, что отныне эта фраза станет ее единственным утешением.

        Глава XIX
        Московская губерния, Сергиев Посад, 1836 г.

«У меня к тебе все чувства любви, дружбы, уважения, энтузиазма, и я отдала бы все на свете, чтобы быть совершенной, для того, чтобы у тебя могло быть ко мне такое же исключительное чувство, какое я питаю к тебе. Ты можешь быть счастлив без меня, зная, что я нахожусь с нашими детьми, а я, даже находясь с ними, не могу быть счастливой…» - уже, наверное, в тысячный раз перечитывала Анастасия Васильевна Якушкина старые записи в своем дневнике. Множество начавших потихоньку желтеть страниц было заполнено подобными фразами, полными тоски по навсегда разлученному с ней мужу Ивану Дмитриевичу и робкой надежды на то, что когда-нибудь они все-таки еще встретятся. Анастасия листала свой дневник, и с каждой страницей тоски становилось все больше, а надежды - все меньше.
        Она начала вести этот дневник почти девять лет назад, в Ярославле, когда они с Иваном виделись в последний раз. В тот день, когда он сказал, что запрещает ей ехать за ним в ссылку. Сначала она писала в дневнике только для себя. Это была единственная возможность выговориться, высказать все, что она чувствовала, выплеснуть все свое горе, ни от кого не скрываясь и ни перед кем не играя стойкую и сильную женщину. В письмах, которые она тоже писала Ивану пачками, молодая женщина не могла быть настолько откровенной - их читало слишком много цензоров, самым первым из которых к тому же была ее мать Надежда Шереметева. И хотя особых секретов у Анастасии не было ни от матери, ни от почтовых служащих, доверить письмам свои самые сильные чувства она все-таки не могла. Для этого ей был нужен именно дневник, в который не заглядывал бы никто, кроме нее.
        В дневнике она спорила с Иваном, возражала ему на каждое из тех слов, что он говорил ей в Ярославле, приводила доводы в защиту своей правоты, которых не смогла найти тогда, во время их краткого разговора. А затем снова, почти всегда одними и теми же словами, признавалась ему в любви и писала о том, как безумно желает быть рядом с ним. Все бросить, оставить детей своей матери и помчаться к нему, не послушавшись даже его прямого запрета. Анастасия писала об этом с такой страстью, что порой острый кончик пера, как бритва, резал бумагу, и чернила просачивались на следующую страницу тетради, а потом смешивались с капавшими из ее глаз слезами и расплывались по всему листу бледными кляксами. После чего она немного успокаивалась, брала себя в руки, отодвигала дневник в сторону, чтобы дать чернилам подсохнуть, и опять вспоминала их с Иваном последнюю встречу и его ласковый, но в то же время звучащий твердо и совершенно непреклонно голос:
        - Никто, кроме тебя, не сможет дать нашим детям хорошего воспитания, никто больше не вырастит их достойными людьми. Это может сделать только мать. Только ты, и никто другой.
        - Моя мать тоже может воспитать их. Может найти хороших учителей, - робко возражала ему тогда Анастасия. - Все остальные жены ссыльных, тех, кого отправили в Читу, уже уехали к ним. Волконская оставила сына своим родителям, у Муравьевых трое детей остались с бабкой, Давыдова шестерых пристроила разным своим кузинам!
        - Мне нет дела до остальных. Они еще пожалеют, что оставили детей, я уверен. А мои дети, наши с тобой дети не будут расти без матери, - голос Ивана звучал так твердо, так жестко, что ни о каких возражениях не могло быть и речи. Хотя позже Анастасия поняла, что она не смогла бы возразить мужу, даже если бы он говорил с ней менее сурово, если бы просто попросил ее не бросать детей и не ехать за ним в ссылку. Она вообще никогда не могла спорить с ним, он казался ей слишком умным и знающим все намного лучше ее. Тогда, в Ярославле, она попыталась настоять на своем в первый и единственный раз в своей жизни. И тоже потерпела поражение, которое, как ей стало ясно потом, было совершенно неизбежным.
        Но тогда она еще надеялась переубедить мужа и все-таки добиться его согласия на свой отъезд. Чувствуя, что ее он не послушает, Анастасия в отчаянии обернулась к матери, стоявшей в нескольких шагах от них с Иваном и прижимавшей к груди их младшего сына. Мать всегда была очень дружна с Иваном, он часто советовался с ней по разным вопросам и соглашался с ее мнением. Она могла бы уговорить его не мешать Анастасии ехать за ним, могла сделать так, чтобы он поверил, что их дети будут счастливы с ней и вырастут хорошими людьми благодаря ее воспитанию! Но Надежда Шереметева сделала вид, что не понимает отчаянных взглядов дочери, и не произнесла ни слова. Она лишь еще крепче прижала к себе одной рукой маленького Евгенюшку, а другую положила на голову вцепившегося в подол ее юбки трехлетнего Славы, и Анастасии стало ясно, что рассчитывать на помощь матери не стоит.
        Она пыталась еще спорить с Иваном, просить и требовать, чтобы он понял, как важно ей быть рядом с ним, доказывать, что ему она будет нужнее, чем сыновьям, но он был непреклонен, а время их свидания стремительно подходило к концу. Трое солдат, которые привели Якушкина на встречу с родными и во время их с Анастасией спора отошли на несколько шагов, придвинулись ближе к ним, и было ясно, что разговаривать супругам осталось недолго. Еще немного, и Ивана должны были увести назад, в камеру, которую он и другие пересылаемые вместе с ним в Сибирь каторжники временно занимали в Ярославле, увести от Анастасии навсегда.
        И тогда Якушкина, уже понимая, что не сможет добиться своего и будет вынуждена вернуться домой с матерью и сыновьями, обхватила мужа обеими руками и вцепилась в него так крепко, словно хотела слиться с ним в единое целое. Иван тоже прижал ее к себе, но Анастасия сразу почувствовала, что его объятия были гораздо менее сильными и страстными, чем ее. Хотя женщину это и не удивило. Она и так всегда знала, что ее любовь к мужу намного превосходила те чувства, которые он испытывал к ней. Знала, чувствовала, еще когда Иван только объяснился ей в любви, сообщив, что уже поговорил с ее матерью и та дала согласие на их брак, и когда они впервые поцеловались после венчания, и когда впервые же остались наедине… Знала, но не хотела, боялась признаться себе в этом.
        А Иван потом отстранил ее, подошел к Шереметевой, еще раз поцеловал сыновей и повернулся к своим конвоирам, давая им понять, что готов возвращаться в камеру. Правда, уже когда его уводили, он все же оглянулся в последний раз на Анастасию, и они еще раз встретились глазами. Но в его взгляде молодая женщина прочитала не любовь, а только безжалостный приказ оставаться с детьми и больше никогда не пытаться с ним увидеться. Ей же оставалось только подчиниться этому приказу.
        Как же упрекала она его тогда за этот приказ и вообще за то, что ее желание быть с ним он посчитал ничего не значащим капризом! Какими словами осыпала его про себя, забирая у матери проснувшегося и заплакавшего ребенка, выходя из здания тюрьмы и отправляясь на вокзал! И в то же время уже тогда Анастасия понимала, что ее муж прав и что сама она, как только немного успокоится, будет чувствовать только стыд и вину перед ним и перед их детьми.
        Так и случилось. Уже в поезде, уносившем ее домой, Якушкина смотрела на спящих рядышком сыновей и с ужасом думала о том, что хотела оставить их одних, лишить их матери после того, как они уже потеряли отца. Этих совсем еще маленьких мальчиков, этих ничего пока не понимающих крошек! Представив, как они останутся без нее и как старший сын будет спрашивать бабушку, куда пропала мама, Анастасия вновь разрыдалась - теперь уже от жалости к детям и от стыда за свое нежелание думать в первую очередь о них.
        - Тихо, перестань! - грубовато обнимала ее Шереметева, посчитавшая, что дочь все еще переживает из-за разлуки с мужем. - Не шуми так, детей разбудишь! И вообще, нечего реветь - муж твой жив, здоров, и ты смогла с ним попрощаться. Это - главное! Чего тебе еще надо, дурочка ты моя?
        Спорить с матерью было невозможно, объяснять ей что-либо - тоже. К тому же в глубине души Анастасия понимала, что мать права. У нее просто не было сил, чтобы признать ее правоту и взять себя в руки.
        Но потом оба ее сына действительно проснулись и тоже заплакали, услышав всхлипывания матери, и Якушкина тут же забыла о собственных слезах, бросившись утешать малышей. «Иван хотел, чтобы я заботилась о детях, он сказал, что может доверить их только мне - теперь я обязана оправдать его доверие, выполнить его волю!» - неожиданно ясно осознала она и крепко прижала к себе обоих мальчиков. В тот момент взамен утраченной цели отправиться вслед за любимым и воссоединиться с ним у нее появилась новая цель - вырастить детей и сделать так, чтобы отец мог ими гордиться. И чтобы они, в свою очередь, тоже гордились своим отцом.
        Заниматься этим Анастасия начала в тот же вечер. Когда младший сын снова заснул, утомленный дорогой и убаюканный стуком колес, она усадила старшего к себе на колени и принялась рассказывать ему об Иване Якушкине. Слава слушал ее с интересом и, несмотря на то что порой, как казалось его матери, не до конца понимал, что она говорит, ни разу не проявил никаких признаков нетерпения. А она все рассказывала - о том, как впервые увидела Ивана, о том, каким умным, великодушным и смелым человеком он всегда был, о том, как страстно ей хотелось стать его женой и как она была счастлива, узнав от матери, что он сделал ей предложение… Кроме сына, ее слушала и Надежда Шереметева - слушала со снисходительной улыбкой, однако все-таки не перебивала и не пыталась доказать Анастасии, что ее слова звучат наивно и что на самом деле все было далеко не так красиво и романтично, как она рассказывала ребенку. Хотя Якушкина знала, что матери очень хочется возразить ей и что если она это сделает, то опять будет совершенно права. Иван Дмитриевич был холоден к своей юной жене, а порой Анастасия и вовсе сомневалась, испытывает
ли он к ней хоть какую-то привязанность. Для нее не было тайной, что в молодости он любил другую женщину и так и не смог смириться с ее отказом. А после пары месяцев семейной жизни с ним она поняла, что он вряд ли сможет когда-нибудь забыть ту свою первую и единственную любовь. Догадывалась она и о том, что Иван женился на ней только потому, что дружил с ее матерью и ему нравилась мысль о том, чтобы с ней породниться. И все-таки, даже несмотря на это, Анастасия была счастлива с ним - счастлива просто от того, что он был рядом.
        Но детям она обо всем этом не говорила. Для них отец был героем, который искренне пытался помочь крестьянам и подарить им свободу. Он лишь совершил ошибку, вступая в тайное общество, которое замыслило заговор против царя, объясняла Якушкина сыновьям, и поэтому теперь искупает свою вину в Сибири.
        Старший сын быстро привык к тому, что мать рассказывает ему об отце каждый вечер, и уже сам стал требовать от нее повторить ту или иную историю о папе. Это стало их семейной традицией, к которой года через два присоединился и подросший младший сын Якушкиных Енюша. Он и вовсе не представлял себе, что бывает жизнь без разговоров об отце, и Анастасию это всегда очень радовало. Она выполняла просьбу любимого мужа - растить их сыновей счастливыми и порядочными людьми. Это помогало Анастасии убеждать себя в том, что, послушавшись Ивана, она поступила правильно.
        Впрочем, интерес детей к жизни отца был не единственной причиной, по которой Якушкина признала его правоту. Еще более серьезными аргументами, подтверждающими ее, стали известия о смертях тех детей, матери которых смогли добиться выезда в Сибирь, оставив малышей своим родственникам. Через год после отъезда Марии Волконской мать рассказала Анастасии, что ее сын Николка тяжело болен, и спустя еще несколько дней его не стало. Якушкина, услышав об этом, весь день просидела в детской комнате со своими сыновьями, держа их на руках и крепко прижимая к себе, словно и они могли навсегда покинуть ее в любую минуту. Надежда Шереметева при этом ворчала, обвиняла дочь в глупости и экзальтированности и обещала, что больше никогда ничего не будет ей рассказывать, но Анастасия не слушала ее и только гладила Енюшу со Славой по головкам, не замечая льющихся у нее из глаз слез.
        Надежда убеждала ее, что сын Волконских наверняка был очень слабым и болезненным ребенком, поскольку его мать долго болела после его рождения. Но вскоре до Анастасии дошла весть о смерти сына Александры Муравьевой, маленького Миши, появившегося на свет перед самым арестом ее мужа. Можно было бы, конечно, считать, что и этот ребенок родился слишком слабым, но для Якушкиной это было совсем странным совпадением: она не верила, что именно у матерей, которые уехали от своих малышей, рождались подверженные болезням дети. Она делала вид, что верит словам пытавшейся успокоить и отвлечь ее от страшных мыслей матери, но сама уже знала совершенно точно: если бы Волконская и Муравьева не уехали от своих детей, те остались бы живы. И если бы сама она поехала к Ивану, ее сыновей тоже уже не было бы на этом свете…
        Еще через несколько лет, когда до Петербурга и Москвы стали чаще доходить вести от обосновавшихся в Сибири жен ссыльных, Анастасия узнала и о новых несчастьях с детьми, которые родились уже там, на новом месте: о дочери Волконских, прожившей всего один день, о второй дочери Анненковых, умершей на четвертом году жизни, обо всех остальных младенцах, для которых жизнь в тех казавшихся Якушкиной совсем дикими местах была слишком тяжелой… С матерью Анастасия такие новости больше не обсуждала - чем дальше, тем сильнее она старалась избегать любых разговоров о чужих детях. Ее теперь интересовали только собственные сыновья, которые росли здоровыми и успешно учились именно потому, что она, их мать, всегда была с ними рядом.
        И только по ночам, когда и мать, и сыновья спали, Анастасия доставала свой дневник и, вздрагивая при каждом шорохе, писала в нем о любви к Ивану и о том, как страстно она сожалеет, что была послушной женой и что они больше никогда не будут вместе.
        Был еще один раз, когда она не выдержала и снова написала Ивану, попросив его разрешить ей уехать к нему. Славе было тогда восемь лет, а Енюше - пять, они оба знали об отце все и сами, выслушав объяснения матери о том, как тяжело ему в ссылке одному, согласились, что ей следует быть с ним и помогать ему. Тогда Иван ответил коротким письмом, в котором давал жене разрешение приехать, хотя делал он это, как казалось Анастасии, крайне неохотно. Но она бы поехала к нему, даже подозревая, что он не сильно этого хочет, если бы не возникшее на ее пути новое неодолимое препятствие: Николай I отказался выпустить ее в Сибирь во второй раз. Император и заговорщик, когда-то мечтавший его убить, словно нарочно поменялись местами - когда один из них перестал противиться отъезду Анастасии, это тут же начал делать другой. А сил, необходимых на то, чтобы бороться с запретами, у Якушкиной с каждым годом становилось все меньше…
        А потом сил не осталось даже на то, чтобы вести дневник и писать туда о своей тоске по Ивану. К тому времени ее любимый уже был освобожден от каторги и жил в Ялуторовске, а сама Якушкина с детьми переехала в Сергиев Посад. Теперь Анастасия только изредка доставала свою заветную тетрадь и перечитывала старые записи на желтеющих страницах - в те редкие часы, когда все домашние дела были сделаны, а с сыновьями занимались учителя.
        Так было и в этот раз. Анастасия достала дневник, перечитала несколько первых страниц и, тихо вздохнув, положила его обратно в шкатулку с другими важными бумагами. Скоро у мальчиков закончится урок, и они придут к ней в комнату - делиться всем, что узнали в этот день, и уже, наверное, в стотысячный раз слушать ее рассказы об отце.

        Глава ХХ
        Ялуторовск, двор дома Ф. Трапезниковой, 1846 г.

        Ветер дул резкими порывами, то стихая, то снова набирая силу. Простой, лишенный каких-либо украшений флюгер на вершине высокого деревянного столба тихо и жалобно поскрипывал при каждом дуновении, словно ему, как и людям, тоже тяжело было работать в такую жару. Впрочем, собравшуюся вокруг этого столба многочисленную толпу людей интересовал не флюгер, а висящие под ним странные на вид механизмы: большой циферблат, похожий на часы с одной дрожащей стрелкой, соединенные друг с другом пружины и небольшие металлические колеса.
        - Точно вам говорю, истинно! Это все вот эти колдовские штуки виноваты - из-за них нет дождя! - убеждал собравшихся высокий бородатый крестьянин в ярко-красной рубашке.
        - Да не колдовские это штуки, а… как их? Ученые, в общем, - возразил ему другой бородач. - Их в Германии изобрели, чтобы погоду менять, вот! Они вертят флюгер и разгоняют все облака!
        - А хоть в Германиях, хоть еще где, но нам такого не нужно!!! - громовым голосом перекричала обоих широкоплечая женщина лет сорока в сбившемся набок сером платке.
        - Да!!! Не нужно! Сломать это все, разбить! - эхом откликнулась на ее крик остальная толпа. Некоторые протянули к столбу руки, словно собираясь забраться на его верхушку, чтобы действительно уничтожить странный механизм, однако попробовать сделать это никто все же не решился. Столб был слишком гладким, и вскарабкаться на него было не так-то просто, а кроме того, циферблат и прочие приспособления вызывали у деревенских жителей что-то вроде суеверного страха. Они только грозили механизмам кулаками, но трогать их пока опасались.
        Шедшие мимо прохожие с удивлением смотрели на шумную толпу. Многие из них тоже останавливались рядом со столбом, присоединяясь к воинственным крестьянам, и ждали, что будет дальше. В толпе спорили уже несколько человек: одни настаивали на том, что на столбе висят «колдовские приспособы», другие же уверяли их, что это механизмы, «работающие по науке». Хотя в главном спорщики были согласны: никто не сомневался, что именно столб со всеми подвешенными на нем вещами стал причиной многодневной жары и засухи в Ялуторовске и окружающих его деревнях. И что, если сорвать и разбить их, а заодно и повалить сам столб, на засыхающие поля и огороды снова прольются так необходимые им дожди.
        Толпа медленно, но верно росла, и когда вокруг столба собралось около полусотни человек, из стоявшего рядом маленького деревянного домика вышел, наконец, виновник всеобщего недовольства. Это был уже немолодой мужчина с длинной растрепанной бородой, в которой серебрилась седина, одетый в простой кафтан, на локтях которого красовались неаккуратно пришитые заплатки.
        - Здравствуйте, добрые люди, с чем вы ко мне пожаловали? - громко спросил он незваных гостей, подходя к столбу и настороженно разглядывая их недовольные, а порой и крайне обозленные лица. Тревога в его глазах стала еще сильнее, но он постарался улыбнуться собравшимся как можно более доброжелательно.
        - Вот он, колдун! - крикнула из толпы одна из женщин. - Это все его штуки, это он их сделал!
        - Точно, он это! - мгновенно подхватил ее клич еще десяток голосов. - Из-за него засуха!!!
        - Хватайте его! Бейте! - крикнул кто-то из стоявших позади, однако этот крик прозвучал недостаточно смело, и остальная толпа, несмотря на всю свою недоброжелательность по отношению к хозяину приборов, все-таки не подхватила этот призыв и осталась на месте. Чем-то этот мрачный сутулый человек вызывал у негодующих крестьян если не страх, то, по крайней мере, некоторые опасения, а может - и уважение своими странными и непонятными для них знаниями. Сам он, впрочем, услышав их возмущенные крики, чуть отступил назад, и беспокойство в его глазах сменилось тщательно скрываемым страхом.
        - Уйдет сейчас, уйдет! - выкрикнула из толпы еще одна женщина, и недовольные деревенские жители стали медленно надвигаться на замершего перед ними слегка побледневшего человека. Тот успокаивающе поднял обе руки, показывая им пустые открытые ладони:
        - Что случилось, чем вы недовольны? Я не сделал вам никакого зла!
        - Ах, не сделал?! Не сделал?! - завопили на него со всех сторон. - А почему у нас уже три недели дождя нет? Почему хлеб сохнет? Из-за тебя мы останемся без зерна, из-за тебя умрем зимой с голоду!
        - Почему из-за меня?! - крикнул хозяин механизмов, с трудом перекрывая своим не слишком сильным голосом поднявшийся гвалт. - Кто вам сказал такую глупость?!
        - Глупость?! - взревела толпа на разные голоса. - Да ты наши поля видел?! Наши огороды! Там все засохло, все умерло!!!
        - И при чем здесь я?! - не сдержав раздражения, закричал «виновник засухи» в ответ. Толпа тут же заколыхалась, увеличилась в размерах и начала медленно придвигаться к нему еще ближе. Он сделал еще шаг назад и натолкнулся спиной на ставший предметом всеобщего раздора столб.

«Вот что такое простые люди, которых кто-то натравил на одного-единственного человека! - со злостью подумал он, готовясь к тому, что на него набросится сразу несколько десятков разгневанных крестьян. - Все, на что они способны, - это только разрушать и убивать. Разрушать то, что их жертвы создавали долгим трудом, ради них же создавали! Вот такую толпу ты двадцать лет назад пытался натравить на царскую семью…»
        - Пока не было этих твоих часов, - напиравший на него впереди всех покрасневший от жары и злости седой старик ткнул пальцем в сторону подвешенного к столбу циферблата, - у нас и никакой засухи не было, дожди шли, когда им положено!
        - Это часы все испортили, часы и флюгер! Они разгоняют тучи!!! - тут же снова подхватили другие крестьяне, грозя кулаками то столбу с приборами, то их беззащитному создателю.
        - Это не часы! - устало попытался объяснить им владелец механизмов. - Это особое приспособление, которое меряет силу ветра! Как бы вам попонятнее объяснить?.. Это вещи, нужные для науки! Но на погоду они повлиять не могут!
        - Для науки!!! - отозвался кто-то из толпы. - Я же говорил - для науки! Все беды от нее!!!
        - А ну тихо! Что вы тут делаете?! Сейчас же всем разойтись!!! - перекрыл всеобщий гвалт еще один громкий и резкий голос. К злополучному столбу быстрым шагом приближался городничий. Некоторые бушевавшие в толпе люди узнали его и притихли, но расходиться и отказываться от своих планов уничтожить столб вместе с приборами и их изобретателем сельские жители не спешили.
        - Спасите нас от засухи! Уберите столб! - заголосили женщины, обращаясь теперь к городничему. Часть толпы начала надвигаться на него, однако на лицах этих людей пока еще не было угрозы - они, скорее, надеялись найти у главы Ялуторовска поддержку. Зато те, кто продолжал злобно поглядывать на изобретателя, судя по их напряженным лицам и крепко сжатым кулакам, были уже почти готовы наброситься на него. Городничий, быстро оглядев толпу и почувствовав ее боевое настроение, поспешно подошел к виновнику скандала и встал рядом с ним, одновременно продолжая посматривать на разгневанных крестьян.
        - Успокойтесь все! - крикнул он, с трудом перекрывая своим не очень сильным голосом поднятый толпой шум. - Сейчас мы во всем разберемся!
        Крестьяне ответили ему яростными, но теперь уже в чем-то и одобрительными криками. Большинство из них посчитали, что городничий на их стороне и сейчас поможет им избавиться от «вредных», по их мнению, изобретений. Однако тот не спешил ни сбивать приборы со столба, ни набрасываться на их создателя, ни даже просто требовать от него, чтобы тот снял их сам.
        - Отойдем подальше, Иван Дмитриевич, - сказал гражданин невезучему изобретателю и махнул рукой в сторону его дома. Тот, с сомнением поглядывая то на столб, то на бушующую вокруг него толпу, неохотно сделал несколько шагов к дверям.
        - Знал бы, кто им подал эту идею - о том, что мой ветрометр вызвал засуху, - прибил бы его! - в сердцах воскликнул он, бросив на толпу еще один злобный взгляд.
        - И пришлось бы мне приказать, чтобы вас арестовали, господин Якушкин, - невесело усмехнулся городничий. - Вам очень хочется обратно на каторгу?
        Иван Дмитриевич скривился. Его освободили от каторжных работ одиннадцать лет назад, но воспоминания о них все еще были достаточно свежими и не доставляли ему ни малейшего удовольствия, несмотря даже на то, что ту жизнь нельзя было назвать особо тяжелой. По сравнению с каторжниками, добывавшими руду или отбывавшими наказания на заводах, его работу, заключавшуюся в перемалывании муки ручной мельницей, можно было назвать полным бездельем. Однако дело это было настолько монотонным и тоскливым, что отведенные на него полтора часа в день казались Якушкину и другим работавшим на мельницах «счастливчикам» одной из самых ужасных на свете пыток. Иван был уверен, что уставал бы меньше, если бы трудился в руднике, чем от простого верчения маленького мельничного колеса. Не случайно те из работавших на мельницах заключенных, кто получал из дома от родных деньги, платили сторожу амбаров с зерном и мукой, чтобы он крутил за них колеса хотя бы часть требуемого времени. Порой даже обвинения каторжных надзирателей в лени и изнеженности не могли заставить их вырабатывать всю положенную им норму целиком…
        Якушкин представил, как он снова возвращается в острог и усаживается вертеть мельницу, и одна мысль об этом привела его в еще большее раздражение. Даже непосредственная опасность быть избитым, а то и покалеченным взбунтовавшейся толпой казалась ему менее страшной!
        - Разгоните вы их, они вас послушаются! - сказал он городничему, безуспешно стараясь, чтобы его слова прозвучали вежливо.
        - Не уверен, - возразил тот. - Они слишком злы на вас и слишком боятся этих ваших штуковин, - городничий неодобрительно кивнул на злополучный столб. - Сомневаюсь, что, если они нападут на вас, я сумею вовремя их остановить. А они сейчас в таком боевом задоре, что одними синяками вы вряд ли отделаетесь - они могут и убить.
        - Если они меня убьют, у вас будут неприятности, - жестко парировал Иван Дмитриевич. - Не боитесь сами попасть на каторгу, которую вы мне только что пророчили?
        - Ох, и упрямый же вы, господин Якушкин! - страдальчески простонал городничий, вновь оглядываясь на толпу, которая опять начинала потихоньку волноваться. - Поймите, они - темные люди, суеверные, для них вся ваша наука - это что-то страшное и вредное. И они действительно думают, что эти приборы - причина их бед.
        - А я виноват, что они настолько глупы, что могут так думать?! - резко огрызнулся Якушкин.
        - Но вы же понимаете, что их не переубедить? И что они могут броситься на вас в любую минуту?!
        - И поэтому я должен их послушаться и прекратить свои исследования?!
        - Ох, - закатил городничий глаза. - Ну до чего же с вами тяжело, Иван Дмитриевич…
        - Да, со мной тяжело. С теми, кто делает что-то полезное, всегда тяжело, - жестко ответил изобретатель. - С теми, кто школы для детей открывает, с теми, кто наукой занимается…
        - …в заговорах участвует, - не без язвительности продолжил городничий. - И при этом, как бывший каторжник на поселении, вообще-то не имеет никакого права заниматься ни школами, ни науками…
        Якушкин при этих его словах сразу как-то сник, лишившись значительной части своей самоуверенности. Теперь перед главой Ялуторовска и недовольными крестьянами стояла не гордая жертва человеческого невежества, а самый обычный пристыженный и осознающий свою вину человек.
        Но и крестьяне к тому времени уже утратили изрядную долю своей воинственности. Присутствие городничего охладило самые горячие головы, а то, как дружелюбно он общался с Иваном Якушкиным, заставило многих усомниться в необходимости немедленной расправы с «виновником засухи». Теперь крестьяне лишь молча бросали на Ивана и на столб злобные взгляды и с надеждой ждали окончания его беседы с городничим - вдруг тот мирным путем уговорит изобретателя убрать со столба все приборы?
        Некоторые собравшиеся уже и вовсе начали скучать. К тому же жара все усиливалась, стоять на солнцепеке становилось все тяжелее, а разговор городничего с Якушкиным грозил затянуться. Все чаще то один, то другой деревенский житель поглядывал на другую сторону улицы, которая находилась в тени, и тяжело вздыхал. Это заметили и городничий, и сам виновник беспорядков. Они перебросились еще несколькими фразами, и глава Ялуторовска снова подошел к уже заметно присмиревшей и уставшей толпе.
        - Иван Дмитриевич вам обещает, что уже совсем скоро жара кончится и пойдут дожди! - сказал он громко. - Подождите еще несколько дней, и все будет хорошо. А если не будет - тогда мы снесем этот столб со всеми приборами!
        Притихшая было толпа снова заволновалась.
        - Сейчас его снести надо! Сейчас!!!
        - Тихо!!! - крикнул в ответ городничий. - Снесем через неделю, если не будет дождя! Это мое последнее слово! А кто сейчас не разойдется - отправится в участок! ! - с этими словами глава города махнул рукой в сторону соседнего дома, возле которого уже собралось несколько городовых. Их было слишком мало, чтобы сладить с многочисленной толпой, однако крестьян, привыкших относиться к стражам порядка с опаской, их присутствие заставило еще сильнее умерить свой гнев на изобретателя. Кричать о том, что столб надо сломать, а самого Ивана Якушкина побить, никто больше не решился. Протестующие лишь продолжали злобно посматривать на столб, но некоторые из них уже начали медленно отступать от него подальше, делая вид, что этот предмет всеобщего недовольства их больше не интересует.
        - Давайте, давайте, езжайте домой, мы тут сами во всем разберемся, - принялся подгонять их городничий. Сельские жители, ворча себе под нос что-то недовольное и не слишком почтительное по отношению ко «всяким ученым», стали медленно отступать от столба к дороге. Любопытные горожане, собравшиеся неподалеку от толпы крестьян, поняли, что до драки с изобретателем дело уже точно не дойдет и ничего интересного они больше не увидят, и тоже стали с разочарованным видом расходиться. Прошло минут десять, и возле столба с приборами остались только городничий и виновник едва не разразившихся беспорядков.
        - Убрали бы вы их все-таки от греха подальше! Я ведь в следующий раз могу с ними и не справиться, - сердито сказал городничий, кивая сначала на столб, а потом на уходящих крестьян.
        - Если вы их боитесь - не приходите сюда в следующий раз вообще, я сам разберусь, - огрызнулся в ответ Якушкин, но потом, чуть помедлив, добавил уже более вежливо: - Спасибо, что за меня вступились. И простите, что я вам мешаю спокойно жить.
        - Да не за что! Лучше бы вы эти свои штуки убрали, а не извинялись, - уже без всякой злости вздохнул городничий.
        - Эти штуки нужны! Они помогут мне узнать все про здешний климат! - вновь с жаром принялся доказывать ему Якушкин. - А если я это узнаю, то смогу заранее предсказывать и засуху, и дожди, и любую погоду. И крестьянам смогу точно сказать, когда им лучше сеять хлеб, а когда убирать, чтобы урожай был больше. Им же самим станет легче жить, понимаете?
        - Да я-то понимаю, только вот они, - глава Ялуторовска махнул рукой вслед уходящим по дороге деревенским жителям, - вряд ли когда-нибудь вас поймут. И уж точно благодарности вы от них не дождетесь.
        - А я не для этого работаю, - равнодушно пожал плечами Якушкин.
        - Ладно, будьте все-таки осторожны! - посоветовал ему городничий и тоже отправился прочь. Изобретатель вздохнул и зашагал к двери своего дома.
        - Иван Дмитриевич, здравствуйте! - неожиданно окликнули его сзади, и Якушкин остановился. К нему быстрым шагом приближался взволнованный человек в рясе священника.
        - Добрый день, отец Стефан, - устало улыбнулся ему Якушкин и сделал приглашающий жест в сторону двери. - Заходите!
        - Мне сказали, тут целая толпа собралась и вас то ли бить собираются, то ли выгонять из города! - с трудом переводя дыхание, сказал священник, входя в дом и направляясь знакомой дорогой на второй этаж, в комнату ссыльного.
        - Толпа меня вежливо попросила разломать мои приборы, но, когда я отказался, раскланялась и ушла, - усмехнулся в ответ Иван Дмитриевич и принялся, то посмеиваясь, то грустно вздыхая, пересказывать своему гостю только что приключившуюся с ним историю. Священник слушал его с сочувствующим видом и, когда Якушкин закончил, тоже тяжело вздохнул:
        - Вы все-таки будьте с ними поосторожнее!
        - Да это все не так страшно, как кажется, они бы ничего мне не сделали, я уверен, - возразил Иван. - Ерунда это все, бывают вещи пострашнее… - Он на мгновение замолчал, а потом вдруг добавил: - Я вчера письмо получил от сыновей. Их мать умерла. Моя Настя…
        - Соболезную. Упокой, Господи, душу рабы твоей Анастасии… - тихо отозвался отец Стефан. Иван Дмитриевич опустил глаза.
        - Она так хотела быть со мной, эта влюбленная девочка… - пробормотал он еще тише. - А я ей не позволил, боялся, что и наши дети без нее не выживут, и сама она долго в Сибири не протянет… А может, я просто не хотел ее видеть, потому что не любил?..
        Священник попытался что-то сказать ему, но Якушкин вдруг резко замотал головой:
        - Нечего распускать нюни, нечего! Отец Стефан, мы с вами уже давно говорили о том, что здесь надо открыть еще одну школу, для девочек. Давайте теперь этим займемся, организуем такую школу в честь Насти! Она была бы рада…

        Глава XXI
        Ялуторовск, дом купца Бронникова, 1846 г.

        Бывший князь Евгений Петрович Оболенский смотрел на свою расстроенную и готовую в любую минуту расплакаться ученицу и в тысячный раз говорил себе, что он - никудышный учитель и вообще не должен был браться за это дело. Ни дети жившего с ним в одном доме Ивана Пущина, ни часто бегающие к ним во двор любопытные крестьянские малыши никогда не понимали толком его объяснений и быстро начинали скучать на его уроках, а потом принимались искать самые разные предлоги, чтобы избежать их. Наверное, Евгению стоило уже тогда понять, что работа наставника - не для него, но он никогда не умел учиться ни на чужих, ни на своих собственных ошибках и не изменился даже теперь, когда ему минуло полвека. В свое оправдание он мог сказать лишь одно: теперь у него была взрослая ученица - бывшая крепостная по имени Варвара, помогавшая Пущину присматривать за его детьми. Оболенский надеялся, что с ней ему будет проще, чем с непоседливыми и не слишком послушными детьми. А когда стало ясно, что он снова ошибся и что обучать взрослую девушку еще труднее, чем малышей, было уже поздно. Эта девушка стала для него не просто
ученицей, а близким другом, без которого ему с каждым днем было все труднее представить свою жизнь. И сама она к тому времени начала относиться к нему точно так же.
        При этом уроки грамоты давались ей еще тяжелее, чем детям: она смущалась, находясь рядом с Евгением, и слишком сильно расстраивалась, когда он, потеряв терпение, повышал на нее голос. Оболенский извинялся, уговаривал Варвару не обращать внимания на его дурной характер и уверял ее, что вовсе не сердится на ее неудачи в учебе, сама она соглашалась не пугаться и не обижаться на него, но уже на следующем уроке все начиналось сначала.
        В конце концов полностью разочаровавшийся в своих способностях доносить до людей знания Евгений предложил Варваре прекратить занятия и пообещал ей, что попросит учить ее азбуке Ивана Пущина. В ответ девушка, к крайнему изумлению поэта, горько разрыдалась и выбежала из комнаты, так ничего ему и не ответив. Оболенский весь день думал о том, чем же он обидел ученицу, но так и не понял, из-за чего она столь странно повела себя после его слов. А на следующее утро, в то время когда они с Варварой обычно садились заниматься, девушка снова робко постучала в дверь его комнаты. Евгений с удивлением впустил ее к себе и растерянно развел руками:
        - Варенька, ты все-таки хочешь заниматься? Мы же вчера договорились…
        Глаза девушки опять заблестели от навернувшихся на них слез, и внезапно Евгения осенило - он, наконец, пусть и с огромным опозданием, но сообразил, чего хотела его ученица, почему она так упорно стремилась учить с ним буквы! Обозвав себя мысленно дураком, болваном и еще несколькими такими же нелестными словами, поэт велел девушке сесть за стол, уселся напротив нее и осторожно, с трудом подбирая слова, заговорил:
        - Варюшка, ты меня прости… Я тоже очень рад тебя видеть, и мне тоже очень хочется и дальше тебя учить. И… не только учить. Мне вообще нравится быть с тобой, нравится, когда мы вместе…
        Варвара смотрела на него во все глаза, и в ее взгляде вспыхивали то надежда, то страх, то желание снова заплакать. А Евгений, теряя остатки уверенности, продолжал бормотать:
        - Варя, я для тебя - совершенно неподходящая партия, я ссыльный, я государственный преступник! Да, сейчас я неплохо живу, почти свободно, могу ездить в соседние города, но это мне просто поблажки делают, это все в любой миг может прекратиться. Поэтому ты достойна лучшего, понимаешь?
        Девушка смотрела ему в глаза, не мигая, и Евгений под взглядом ее больших испуганных серых глаз окончательно смутился и замолчал. В душе у него закипала досада - он, в юности бывший любимцем женщин и никогда не испытывавший в общении с ними никакой неловкости, не находил нужных слов, чтобы объясниться с простой крестьянкой! Если бы кто-нибудь сказал ему об этом лет двадцать с лишним назад, когда он еще жил в Петербурге и с замиранием сердца посещал заседания тайных обществ, Оболенский расхохотался бы в ответ. Зато теперь ему было совсем не до смеха…
        - Евгений Петрович, - робко заговорила вдруг Варвара. - Простите меня, если вы неправильно меня поняли… Мне просто хотелось дальше у вас учиться, если это можно, если вы не возражаете…
        Голос ее звучал как будто бы убедительно, но глаза так и бегали из стороны в сторону, и она старательно избегала встречаться взглядом со своим наставником.
        - Не умеешь ты лгать, милая Варя! - улыбнулся Евгений. - И как раз за это я особенно сильно тебя люблю!
        Слова, которые он все никак не решался произнести, вырвались у него сами, непроизвольно. Такое бывало с ним и раньше, он успевал выпалить что-то, не подумав и не сдержав себя, и почти всегда жалел потом о сказанном. Но теперь был совсем иной случай - Евгений, испугавшись собственных слов в первый момент, уже через секунду почувствовал облегчение. Все самое главное было сказано, ему больше не надо было сомневаться в том, говорить ему это или нет, подбирать нужные слова или делать вид, что он испытывает к своей ученице только братские чувства. Теперь все зависело только от Варвары, от ее ответа на его признание…
        А Варвара опять залилась краской смущения и отвела глаза в сторону, однако от Евгения не укрылась вспыхнувшая в них радость и легкое, почти бесхитростное торжество. Он вздохнул с огромным облегчением: девушка действительно ждала от него именно этого признания и была счастлива его услышать!
        Правда, это не отменяло всех остальных проблем, о которых Оболенский уже успел сказать своей возлюбленной.
        - Варя, я готов жениться на вас, но тогда вы действительно можете оказаться в очень тяжелом положении, - напомнил он девушке. Она снова подняла на него глаза, но теперь их взгляд был уже совсем не робким и не застенчивым. Теперь на Евгения смотрела умная и практичная деревенская жительница, уверенная в своих силах и не боящаяся никаких трудностей.
        - А зачем беспокоиться заранее, Евгений Петрович? - спросила она, и в ее голосе тоже прозвучала легкая хитринка. - Вот если у вас, не дай Боже, будут какие-нибудь неприятности, тогда мы с вами и будет думать, что делать. А пока ведь у вас все хорошо?
        - Пока - да, - улыбнулся Оболенский. - А теперь, если вы действительно согласитесь стать моей женой, у меня все будет просто замечательно! Но я все-таки просил бы вас еще раз как следует все обдумать и…
        - Я согласна, Евгений Петрович, - перебила его Варвара с некоторым нетерпением. Предостережения Оболенского явно казались ей совершенно лишними. И сам Евгений, глядя на ее решительное и деловитое лицо, тоже понял, что все его попытки убедить девушку в том, что он для нее - неподходящая пара, выглядят просто смешно.
        Больше они о возможных проблемах, которые мог бы вызвать их брак, с тех пор не говорили. Теперь их волновали приготовления к самой свадьбе, а кроме того, возобновившиеся уроки письма и чтения - Варвара настояла на том, чтобы Евгений и дальше продолжал учить ее грамоте.
        - Ваша жена должна все это знать, ведь вы сами - ученый человек, - заявила она, и Оболенский не нашел, что возразить своей невесте. А потому их уроки продолжились - с той лишь разницей, что теперь они то и дело отвлекались от грамматики на разговоры о предстоящем венчании. Кроме того, став женихом Варвары, Евгений остался таким же плохим учителем, каким и был, так что обиды и расстройства во время их занятий тоже не прекратились. Ученица порой не понимала правила, которые наставнику казались на редкость простыми, сам он иногда не мог разъяснить ей какую-нибудь тонкость, и каждый раз это приводило их если не к ссоре, то как минимум к сильному недовольству друг другом.
        Так было и на этот раз. Варвара сидела за столом расстроенная и, опустив голову, смотрела ничего не понимающими глазами в раскрытую перед ней тетрадь, в которой было написано несколько строчек, а Евгений мысленно уговаривал себя быть терпеливым и не раздражаться из-за ее бестолковости.
        - Варюшка, ну что тебе здесь непонятно? - скорбно вздохнул он, отбирая у нее тетрадку. - Опять не помнишь, «Эф» надо писать или «Фиту»? Неужели это так трудно запомнить?
        - Я помню! - жалобно простонала в ответ Варвара. - Все помню, только сейчас… забыла…
        - Ну-ну, не расстраивайся так, - поспешил утешить ее Оболенский. - Бывает, все поначалу в этих буквах путаются. Давай, попробуй еще раз!
        - Сейчас попробую… - Девушка неуверенно придвинула к себе тетрадь и обмакнула кончик пера в чернильницу. Ее рука неуверенно принялась выводить на бумаге толстые и тонкие, как волос, линии, которые медленно складывались в буквы и слова. Почерк у совсем недавно еще неграмотной крестьянки был детский, аккуратный и очень старательный - когда-то невообразимо давно Евгений сам точно так же тщательно выписывал буквы под присмотром своего учителя. Правда, у него буквы получались гораздо менее красивыми…
        Однако Варвара относилась к своему почерку и успехам в учебе намного более критически, чем ее наставник. Написав несколько слов, она снова потянулась пером к чернилам, но ее рука замерла на полдороге, и она посмотрела на Евгения еще сильнее погрустневшими глазами.
        - Никогда я этому не научусь, - вздохнула она. - Плохая из меня ученица. И женой я буду плохой… - добавила она внезапно и громко всхлипнула.
        - А это что еще за глупости? - Оболенский даже подпрыгнул на стуле от изумления. - Кто тебе такое сказал?!
        - Никто не сказал, я сама это вижу, - вздохнула девушка, едва сдерживая слезы. - Я же не стану никогда достойной вас, Евгений Петрович! Вы все равно - из господ, а я - из крестьян…
        - Ну и что?! - вспыхнул Оболенский. - Я уже сто раз тебе говорил, что это уже давно не имеет никакого значения! И вообще, какой я тебе господин?! Меня лишили титула двадцать лет назад, ты тогда была еще несмышленым ребенком, так что мы с тобой уже давно занимаем равное положение!
        - Я помню, что вы говорили… - Варвара снова глубоко вздохнула и, взяв себя в руки, быстро смахнула выступившие на глазах слезы. - Но ведь это не совсем правда, Евгений Петрович. Вас лишили дворянского титула, но все, чему вас учили, все ваши манеры, вся ваша образованность никуда не делись. Вы все равно остались человеком из общества, понимаете? А я… - Она развела руками и вновь опустила глаза на свою исписанную неровным почерком тетрадь. - Даже если вы меня всему обучите и я смогу хорошо читать и писать, разве я перестану быть крестьянкой? Разве стану по-настоящему равной вам?
        Евгений качнулся на стуле, попытался сохранить серьезное выражение лица, но, не удержавшись, звонко рассмеялся. Варвара вспыхнула, и в ее заплаканных глазах промелькнула обида на жениха, неспособного отнестись серьезно к ее переживаниям. Увидев это, Оболенский с огромным усилием все-таки заставил себя успокоиться.
        - Прости меня, Варенька, я не над тобой смеюсь, честное слово! - принялся убеждать он девушку. - Слово дворянина… бывшего… которым я, по твоим словам, останусь навсегда… - Он снова расплылся в улыбке и, протянув руки через стол, крепко сжал ими ладони своей невесты. - Варюшка, ты совершенно не понимаешь, что говоришь! Да знаешь ли ты, что почти всем своим, как ты выражаешься, «хорошим манерам» я научился уже после ареста, а точнее, даже после каторги, когда прожил здесь, в Сибири, много лет?! Знаешь, каким я был раньше, в молодости? Да я вел себя хуже, чем последний пьяница из вашей деревни, я позволял себе любые грубости и пошлости, и никто из наших прекрасных «людей из общества» никогда меня не одергивал! А как отвратительно я с женщинами себя вел… нет, этого тебе знать вообще не нужно! Варюшка, я был полным дураком, понимаешь? И в восстании я участвовал из-за собственной дурости, и в смерти Милорадовича я из-за нее виновен!
        - Евгений, но как же… - попыталась было перебить его Варвара, но Оболенский жестом призвал девушку дослушать его до конца.
        - Только здесь, в Сибири, только на каторге и на поселении я поумнел, - продолжил он уже более спокойно. - Немного поумнел, не до конца еще… Но по сравнению с тем, каким я был… Только здесь я начал искупать свою вину, а тогда, раньше, я вообще не считал, что в чем-то виновен!.. Не было во мне никакого благородства и великодушия, не было ни на грош! А в тебе все это есть. В тебе все это было с детства - тебя научили любить детей и ухаживать за стариками, научили делать то, что должно, и ничего не требовать взамен. Я же видел, как ты нянчишься с детьми Ивана, как ты на них смотришь… Да что говорить, Варя! Это не ты недостойна быть моей женой, это я тебя недостоин и только мечтаю когда-нибудь все-таки стать таким, как ты! Потому что я все равно остался наглым и самоуверенным… Понимаешь меня, Варюшка, милая?
        Варвара продолжала смотреть на него удивленными глазами, в которых снова стояли слезы. Оболенский вскочил со стула, с грохотом отодвинув его, обежал вокруг стола и обнял девушку, крепко, но осторожно, чтобы не причинить ей случайно боли, прижал ее к себе. Она, не сдержавшись, громко всхлипнула и зашмыгала носом, как маленький ребенок.
        - Ну чего ты, чего? - усмехнулся все еще взбудораженный собственной речью Евгений. - Не надо больше плакать и не надо ничего бояться! Ведь ты хочешь быть моей женой? Действительно хочешь, не передумала?
        Все еще плачущая Варвара не ответила и только молча покачала головой. Оболенский облегченно рассмеялся и, еще раз проведя рукой по ее аккуратно заплетенным в косу волосам, отпустил девушку.
        - Раз тебе так хочется быть такой же воспитанной светской дамой, как дамы из моего общества, то нет ничего проще, - сказал он, возвращаясь на свое место и вновь плюхаясь на стул. - Буду тебя учить не только словесности, но и аристократическим манерам. Может быть, тебе эта наука дастся даже легче, чем русский язык и чтение!
        - Все шутите, Евгений Петрович! - укоризненно вздохнула девушка.
        - Нисколько, Варенька, нисколько! - заверил ее Оболенский. - Уж в этом-то я точно буду хорошим учителем.
        - А другие люди из вашего круга тоже будут так думать? - недоверчиво поинтересовалась Варвара.
        - Конечно! Неужели ты считаешь, что кто-нибудь из них, из моих друзей, тебя не примет?! - удивился Евгений.
        Варвара промолчала, но по ее лицу Оболенский понял, что его невеста думает именно так.
        - Все, на сегодня урок окончен, - сказал он решительно. - А завтра утром, в это же время, начнем занятия со светских манер. Смотри, не опоздай, ученица! - добавил он с напускной строгостью, и в ответ немного успокоившаяся Варвара облегченно рассмеялась.

        Глава XXII
        Иркутск, дом Елены Рахмановой, 1856 г.

        Было самое начало осени. Молодой человек, быстрым шагом идущий по улицам Иркутска, думал о том, что в Петербурге, из которого он не так давно уехал, на дорогах и тротуарах уже должны были появиться первые яркие опавшие листья, напоминающие горожанам, что лето закончилось и впереди их ждут бесконечно долгие месяцы дождей и мокрого снега. Но здесь, в Сибири, росли по большей части ели, сосны и кедры, всегда зеленые, не капитулирующие перед осенними холодами и не сбрасывающие свои иглы в знак их победы. И поэтому местные жители могли еще долго, до первых заморозков, не задумываться о том, что лето окончено и приближается зима. Суровая сибирская природа, в отличие от плаксивой петербургской, не давала людям впасть в меланхолию раньше времени.

«И чего это меня потянуло на философию?» - удивился про себя молодой человек. Подобные размышления были не свойственны его серьезному и деловитому характеру: обычно он думал только о своей дипломатической работе. Ни в столице, ни в дикой Маньчжурии ему даже не приходило в голову отвлекаться на мысли о природе и прочую лирику. Подобные желания посещали его очень редко, только когда он возвращался домой. Но сейчас, несмотря на то что он приехал в свой родной город и шел домой к родителям, все лирические настроения были не очень уместны, и мужчина постарался выбросить поскорее их из головы. Он не просто приехал погостить к отцу с матерью, он прибыл в Иркутск по делу - привез важное послание для многих жителей этого города.
        Однако напоминание о том, ради чего он вернулся в Иркутск, не помешало посланнику с любопытством поглядывать по сторонам и с радостью узнавать места, где прошло его детство. Проходя мимо гимназии, где он когда-то учился, и вспомнив все свои многочисленные детские забавы и шалости, он не смог сдержать хитрой улыбки, а заметив дом, где жил один из самых близких его школьных друзей, с которым они не виделись уже больше десяти лет, пообещал себе обязательно нанести визит его семье и узнать, где сейчас его товарищ и как сложилась его жизнь. Однако долго возле знакомых мест молодой человек все-таки не задерживался. Ему не терпелось скорее попасть домой и сообщить своим родителям самую важную в их жизни новость.
        Наконец он свернул на свою улицу и еле удержался, чтобы не перейти на бег. Дом, в котором он не был больше семи лет, за это время ничуть не изменился. Разве что деревянная дверь еще сильнее потемнела от времени да шнурок звонка, когда-то темный, выгорел на солнце… Но звон колокольчика, раздавшийся из-за двери, когда молодой человек дернул за этот шнурок, был таким же веселым и мелодичным, как и раньше, до того, как он покинул этот дом и уехал на службу. А когда дверь распахнулась, на пороге показалась тоже хорошо знакомая ему и тоже почти не изменившаяся полная пожилая женщина, помогавшая его матери по хозяйству.
        - Здравствуй, Семеновна! - улыбнулся ей гость. - Что родители, дома?
        - Мишенька! - старуха обхватила молодого человека обеими руками и прижала его к себе так крепко, что он крякнул от неожиданности. Но потом тоже обнял обрадованную женщину и с некоторой грустью вздохнул. Он как будто снова вернулся в детство, снова стал маленьким Мишенькой, а не прибывшим в Иркутск с особым поручением посланником Михаилом Сергеевичем Волконским.
        - Мишенька, родной ты мой, я тебя и не узнала сразу! - причитала старая женщина, не желая отпускать хозяйского сына. - Как же Мария Николаевна-то обрадуется! Сейчас я Сергея Григорьевича позову, подожди чуток… Ох, нет, что ж я говорю, старая, проходи скорее, не стой в дверях!
        Она, наконец, выпустила Михаила, и он вошел в прихожую, с радостью отметив про себя, что внутри дом, где он жил, тоже почти не изменился. Но долго разглядывать комнаты и предаваться воспоминаниям ему не пришлось: скрипнула одна из выходивших в прихожую дверей, и на пороге появился высокий седой старик в поношенном крестьянском платье.
        - Здравствуй, сынок! - воскликнул он радостно, и Михаила снова обхватили сильные руки. - Мы тебя совсем не ждали, думали, ты на Амуре или еще где-нибудь далеко… Почему ты не написал, что приедешь?
        - Все решилось очень быстро. Если бы я отправил письмо, оно бы, наверное, пришло в одно время со мной, - объяснил Михаил.
        - Могло и чуть раньше прийти, - укоризненно возразил его отец. - Пусть бы хоть на день или два раньше, мы бы все равно успели подготовиться к твоему приезду!
        - Виноват, не подумал об этом. Да и хотелось вас неожиданно обрадовать… - опустил голову молодой человек.
        - Неожиданно! - усмехнулся отец. - Мы с твоей матерью уже староваты для того, чтобы нас неожиданностями радовать… Ладно, пошли к ней, она тебя в любом случае будет рада видеть, как раз недавно о тебе вспоминала!..
        Он схватил сына за локоть и потянул его к еще одной плотно закрытой двери.
        - Маша, посмотри, кто к нам явился с визитом! - Отец осторожно приоткрыл дверь и сразу же затворил ее, после того как они с сыном протиснулись в образовавшуюся узкую щель.
        В комнате, несмотря на летнее время, было жарко натоплено. В камине тлели обугленные дрова, над которыми изредка поднимались слабые язычки пламени. А в кресле перед камином сидела закутанная в огромный пуховый платок сморщенная старушка с кудрявыми седыми волосами.
        - Маменька, здравствуйте! - Михаил наклонился к ней, собираясь поцеловать ее морщинистую руку, но пожилая женщина, как до этого ее муж, не дала ему ограничиться таким холодным «официальным» приветствием и обняла его обеими руками. В отличие от Сергея Волконского, сил у нее было совсем мало, и объятия получились очень слабыми. Михаил осторожно, словно хрупкую вещь, прижал к себе мать, а потом аккуратно поправил начавший съезжать с нее платок.
        - Так вам тепло? Может, огонь побольше разжечь? - спросил он заботливо.
        - Не надо, потом, - улыбнулась в ответ мать, и по ее морщинистым щекам медленно покатились две блестящих в свете камина больших слезы. - Сядь рядышком, посиди чуть-чуть, расскажи, как ты жил все это время! От тебя писем долго не было, мы ждали, что скоро они придут, но что ты сам приедешь - почти не надеялись…
        - Да, я виноват, что не написал, но я думал… - начал было Михаил оправдываться во второй раз, но отец перебил его:
        - Садись и рассказывай!
        Младший Волконский придвинул к креслу матери старый скрипучий стул, на котором он любил раскачиваться в детстве, уселся на него и с некоторой растерянностью посмотрел на выжидающе глядевших на него родителей. Он только что услышал от отца, что мать слишком слаба для серьезных волнений, и теперь не знал, каким образом сообщить им ту новость, из-за которой он и приехал домой. Следовало как-то постепенно подготовить к ней мать, да и отца, скорее всего, не стоило резко ошарашивать этим известием… Но как это сделать? Михаилу не раз приходилось решать сложные дипломатические задачи, и делал он это весьма успешно, но проблема, стоявшая перед ним теперь, оказалась гораздо более трудной.
        - Я был в Монголии, - начал он издалека, решив немного протянуть время и дать родителям немного успокоиться после волнений, вызванных его появлением. - Помните, я писал вам, что туда еду, вы ведь получили то мое письмо?
        - Да, конечно, мы все получили! - нетерпеливо подтвердил Сергей Волконский. - Но ты очень уж кратко написал, так что давай, рассказывай, чем там занимался.
        - Ох, подожди, он же наверняка есть хочет и отдохнуть, с дороги-то! - спохватилась вдруг Мария Волконская. - А мы ему даже дух перевести не дали… Позови Семеновну, скажи, чтобы собирала на стол! А еще пусть пошлет кого-нибудь за Якушкиным!
        Ее теплый платок снова начал разворачиваться, и Сергей, привстав, старательно запахнул его.
        - Сиди спокойно, я сейчас сам всем этим займусь, - сказал он чуть ворчливо и вышел из комнаты. Из-за двери, которую он сразу же плотно закрыл за собой, чтобы сберечь тепло в комнате, послышался его громкий голос, отдающий распоряжения кухарке. Мария зябко поежилась под своим платком и снова посмотрела на сына с такой нежностью, что он даже растерялся и почувствовал некоторую неловкость.
        - Ты видел в Петербурге Нелли? - спросила Мария. - Как у нее сейчас дела, все ли хорошо?
        Как всегда, когда она говорила о дочери, ее лицо приняло виноватое и несчастное выражение, и Михаил поспешил развеять ее опасения:
        - Видел, конечно, и у нее все замечательно! Дома у них все спокойно, и муж ее, кажется, очень любит, и сама она наконец-то счастлива. Просила кланяться вам с батюшкой…
        Волконская шумно вздохнула и снова не смогла сдержать слез. Михаил сдержанно улыбнулся. Он не был особенно близок со своей младшей сестрой Еленой, но, конечно же, всегда желал ей счастья - в том числе еще и потому, что из-за нее очень сильно расстраивалась мать. Мария Волконская старалась устроить жизнь обоих своих детей как можно лучше, но если с сыном ей это удалось - своей настойчивостью она добилась, чтобы он, формально являясь государственным крестьянином, поступил в Иркутскую гимназию, а потом был взят на службу к генерал-губернатору Муравьеву-Амурскому, - то с дочерью все сложилось далеко не так хорошо. Мать искала ей хорошего мужа и мечтала о том, что Нелли будет счастлива, достаточно богата и сможет занять относительно высокое положение в иркутском обществе. Однако ни первый, ни второй брак ее единственной дочери не принесли ей никакой радости. Первый муж, богатый и влиятельный чиновник, за которого Нелли, подчинившись настойчивым уговорам матери, вышла замуж, когда ей было всего пятнадцать лет, по мнению Михаила, сделал для нее только одно хорошее дело - быстро отправился на тот свет.
Увы, перед этим он успел принести своей жене, а заодно и ее родителям огромное количество неприятностей: сперва растратил казенные деньги, потом сел за это в тюрьму, а оттуда, повредившись от тяжелых переживаний рассудком, переселился в сумасшедший дом. Старшие Волконские и их сын Михаил, узнав об этом, к стыду своему, только обрадовались, но черная полоса в жизни Елены на этом не закончилась. Мать пристроила ее замуж во второй раз, и новый супруг пришелся молодой женщине по сердцу, но длилась их семейная жизнь недолго - вскоре он слег с чахоткой и тоже умер. Теперь уже, на взгляд Михаила, чересчур рано. Нелли успела оттаять после всех несчастий своего первого брака и привязаться к новому супругу, а после его кончины снова замкнулась в себе и, казалось, потеряла всякую надежду создать семью.
        Но Мария Николаевна не оставила попыток помочь дочери обрести счастье и в конце концов нашла ей третьего жениха. Михаил сомневался, что Нелли согласится снова выходить замуж, а когда узнал из письма родителей, что свадьба все-таки состоялась, опасался, как бы и этот брак не принес его сестре новую боль. Но судьба наконец смилостивилась над дочерью Волконских, и она, как вскоре стало известно Михаилу из ее собственных писем, не только не жалела о своем новом браке, но и как будто бы забыла обо всех прошлых бедах. Письма ее были полны радости и желания поделиться ею с братом, а заодно и со всем миром, а когда, приехав в Петербург и узнав, что Нелли с мужем теперь тоже живет там, Михаил Волконский встретился с ней, сестра показалась ему такой же счастливой, какой он помнил ее в детстве и юности, до первого замужества.
        - У Нелли действительно все хорошо, она очень счастлива, - повторил он еще раз и с радостью заметил, как окончательно потеплели настороженные глаза матери. Многие годы она винила себя в том, что два раза ошиблась, выбирая мужей своей дочери, и эти ошибки принесли той столько горя. Хотя Мария Николаевна вообще была склонна винить себя во всех несчастьях и неприятностях, с которыми сталкивались ее дети, и пытаться сделать их жизнь как можно лучше. В детстве Михаил только удивлялся, откуда у нее взялось такое сильное убеждение, что она ответственна за все, что происходит с ним и с Еленой, однако позже, узнав, что до него у родителей было двое рано умерших детей, понял все. Первенца Николая мать оставила у родственников в Петербурге, когда решила ехать к отцу в ссылку, и он умер через год после этого, а ее второй ребенок, родившаяся уже в Чите дочь Софья, и вовсе прожила только один день. Стоило ли удивляться, что о двух своих следующих детях Мария заботилась с утроенной силой, стараясь помощью им искупить свою вину перед старшими сыном и дочерью? Особенно перед брошенным сыном, который, как ей
казалось, мог бы выжить, будь она рядом с ним, а не за тысячи верст от него… Михаил и Нелли понимали это очень хорошо - так же, как и то, почему мать винила себя во всех выпадавших на их долю неприятностях. Потому и старались как можно меньше жаловаться ей на свои проблемы и как можно чаще радовать ее любыми, даже самыми мелкими удачами. А Мария все равно продолжала переживать из-за них и чувствовать себя ответственной даже за то, что удач, по ее мнению, у детей было недостаточно много…
        Михаил хотел добавить еще пару слов о жизни Елены в столице, но тут в комнату вернулся Сергей Волконский.
        - В столовой уже затопили, через четверть часа там будет тепло и все будет готово, - сказал он, подсаживаясь к камину. - За Якушкиным я тоже послал. А пока, - повернулся Волконский к Мише, - расскажи, что нового в столице?
        - Он сказал, что у Нелли все прекрасно, - вставила Мария, и ее супруг расплылся в улыбке:
        - Это замечательно, девочка уже давно заслужила счастье! Но ты сказал, что приехал по делу, Миша?
        Старый Волконский смотрел на сына с тщательно сдерживаемым нетерпением. Как ни заботила его судьба дочери, он ждал от Михаила и других новостей. И, как показалось Волконскому-младшему, отец уже почувствовал, что привезенные им известия окажутся очень важны для него и для всей его семьи - настолько важны, что изменят всю их жизнь. Больше оттягивать то, ради чего он снова оказался в Сибири, было нельзя, и, собравшись с духом, Михаил осторожно начал:
        - Этой зимой умер царь Николай. В феврале. На престоле теперь его старший сын, Александр Второй…
        Супруги Волконские переглянулись. На их лицах появилось сильнейшее удивление, словно они считали императора вечным и никогда не задумывались о том, что он, как и все люди, тоже может отправиться в мир иной. Однако, к огромной радости Михаила, эта неожиданная новость не вызвала у его родителей слишком сильного волнения. Ни отцу, ни матери не стало дурно, и он понял, что может продолжить разговор, не опасаясь за их здоровье.
        - Значит, этой зимой? - переспросила Мария Волконская. Ее сын кивнул.
        - Почти тридцать лет… - тихо сказал ее муж, и в комнате снова воцарилось молчание. Старшие Волконские думали об этом названном Сергеем огромном сроке. Тридцать лет назад, когда оба они покидали столицу и навсегда уезжали в Сибирь, этот срок показался бы им вечностью. А теперь вдруг пожилые супруги обнаружили, что три десятилетия, наполненные каторжными работами и жизнью на поселении, пролетели для них совсем быстро…
        Большинства ссыльных, приговоренных к каторге вместе с Волконским, уже не было в живых. Только сорок три человека жили в Иркутске, Ялуторовске и еще нескольких городах, кто - с семьей, кто - в одиночестве. Почти обо всех Волконские знали благодаря письмам Ивана Пущина, который старался поддерживать связь с каждым из бывших соратников. И теперь Мария и Сергей перебирали в памяти их имена, пытаясь представить, как тот или иной из поселенцев встретит новость о смерти человека, которого они когда-то считали своим главным врагом. Сергей Трубецкой до сих пор был опечален смертью жены Екатерины, скончавшейся полтора года назад, но находил утешение в подрастающих детях: после того как супруги окончательно распрощались с надеждой иметь ребенка, их мечта неожиданно сбылась - на свет появилась первая долгожданная дочь Александра, а потом еще две дочери и сын. Третий год гостил в их семействе Иван Якушкин, постепенно слабеющий от одолевавших его бесконечных болезней. Счастливо жил в Ялуторовске Евгений Оболенский с женой Варварой, превратившейся вскоре после свадьбы из простой горничной в важную светскую
даму, и девятью детьми. По-прежнему жил по соседству с ними, став почти что членом их семьи, Иван Пущин. Умер недавно Василий Давыдов, но его жена Александра по-прежнему жила в Красноярске, где подрастали ее семеро младших детей, родившихся в Сибири, и куда один за другим переселялись старшие. Умер Иосиф Поджио, так и не смирившийся до конца жизни с тем, что его супруга Мария согласилась на развод и вышла замуж за другого. Еще раньше умерли Никита и Александра Муравьевы…
        Михаил Волконский тоже молчал, безуспешно пытаясь представить себе этот бесконечно долгий срок - сам он еще даже не прожил столько на свете. Но в конце концов его родители вынырнули из своих воспоминаний и вновь посмотрели на сына. Теперь в их глазах читался немой вопрос, и Михаил понял, что дальше откладывать главную новость уже нельзя.
        - Александр Второй отправил меня сюда, чтобы я сообщил о его манифесте, - заговорил молодой человек, не спуская глаз со взволнованных лиц своих пожилых родителей. - Все участники бунта двадцать пятого года теперь могут жить в любом городе, кроме Петербурга и Москвы.
        Мария тихо ахнула. Сергей промолчал и остался внешне спокойным, но от его сына не укрылись внезапно заблестевшие в уголках его глаз слезы. Но прерывать разговор об императорском манифесте и более мягко подготавливать родителей к этой волнительной новости было уже поздно, и Михаил осторожно продолжил, неотрывно глядя в эти родные старческие глаза:
        - Да, именно так. Вы все теперь свободны.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к