Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / AUАБВГ / Брискин Жаклин: " Все И Немного Больше " - читать онлайн

Сохранить .
Все и немного больше Жаклин Брискин

        Непростыми и запутанными оказались судьбы героев романа: разлуки и встречи, надежды и разочарования, горе и радость, мимолетные увлечения и большая любовь, пронесенная через всю жизнь… Роман отличают напряженность действия, глубокий психологизм, яркость и живость образов.

        Жаклин Брискин
        Все и немного больше

        Посвящается Берту и Лорену

        Пролог

        Пистолет никак не вписывался в обстановку.
        Ясное солнечное утро в Беверли Хиллз, казалось, дышало безмятежностью. Легкий ветерок доносил из сада запахи цветущих цитрусовых деревьев, а за высоким забором шла обычная мирная жизнь, характерная для воскресного дня: тарахтела газонокосилка, звучали звонкие детские голоса, из транзистора неслись крики болельщиков — в июне 1970 года местная команда радовала поклонников удачной игрой.
        Две женщины, которых разделял пистолет, походили на беседующих подруг, пришедших позавтракать в бистро. Им было по сорок с небольшим лет, обе были красивы и, судя по всему, состоятельны. Одна из них была в брюках и элегантном темно-сером блейзере, другая — в блузке и юбке.
        Клацнула защелка предохранителя.
        — Да это настоящее сумасшествие!  — сказала женщина в брюках. Зная целящуюся в нее женщину много лет, она решительно шагнула к ней.
        — Стой!
        Женщина в брюках остановилась. Чем дольше она смотрела на пистолет, тем сильнее менялось выражение ее лица, пока первоначальное недоумение не сменилось ужасом. Зрачки ее глаз превратились в точки, она согнула в коленях ноги и неуклюже, совсем не по-спортивному прыгнула, чтобы схватить руку, сжимающую этот нелепый пистолет.
        На несколько секунд, которые для обеих длились целую вечность, женщины замерли в позе, похожей на позу сцепившихся в схватке борцов.
        Затем раздался звук, похожий на автомобильный выхлоп.
        Одна из женщин повалилась на землю, так и не разжав объятий, и через несколько мгновений умерла.
        Этот выстрел эхом отозвался на страницах газет, на телеэкранах, в людских сердцах, ибо эти две, равно как и еще одна причастная к событию женщина, вели жизнь, о которой мечтают и складывают легенды. У них было все: богатство, красота, талант, блистательная карьера, знаменитые поклонники. Ревность и любовь, дружба и предательство, нарушение обещания, приведшее к роковому выстрелу, стали предметом многочисленных газетных и журнальных публикаций. Документальный минисериал об этом с участием Кэндис Берген, Энн-Маргарет и Тьюсди Вельдов получил большой приз. Вышли четыре доброжелательно встреченные критикой работы о роковом выстреле, а книга Нормана Мейлера «Золотые девушки» стала бесспорным бестселлером года.
        Романтическим ореолом были окружены и жизнь, и смерть этих трех женщин, которые имели все — и даже чуть больше.

        Книга первая
        Год 1941

        Сенатор Роберт Ла Фоллет часто называл Гроувера Т. Койна величайшим преступником века. Когда Теодор Рузвельт говорил о чрезвычайно богатом преступнике, он имел в виду Гроувера Т. Койна. Имя Койна в представлении людей было синонимом жестокости и потрясающего воображение богатства.
        Хорас Сесс. Биография Гроувера Т. Койна

        Германская армия оккупировала Польшу.
        Нью-Йорк таймс, 1 сентября 1939 г.

        Сегодня рано утром в магазин мужской одежды Рота по адресу 20098, бульвар Лонг-Бич ворвался неизвестный и выстрелил в служащего магазина Шилтона Уэйса. Как нам сообщили, Уэйс в тяжелом состоянии находится в больнице св. Джозефа, что в Лонг-Бич.
        Лос-Анджелес таймс, 19 мая 1941 г.

        Последствия последнего ночного налета ужасны. Разрушены дома и целые кварталы. Тем не менее лондонцы демонстративно веселы, женщины ходят в весенних нарядных шляпках, а мужчины — в ярких галстуках.
        Эдвард Р. Морроу. Таков Лондон, 28 апреля 1941 г.

        1

        Мэрилин Уэйс наклонилась к большому зеркалу с отбитым внизу углом — единственному зеркалу приличного размера во всем доме. Она не перестала выщипывать брови старыми разболтанными ножницами и тогда, когда за ее спиной раздались громкие удары в дверь.
        — Ты что там, заснула, что ли?  — послышался крик Рой.
        Не удостоив сестренку ответом, Мэрилин выдернула волосок импровизированным пинцетом. В дверь забарабанили с новой силой.
        — Я опоздаю! Ну вот, это все из-за тебя!  — завопила Рой.  — Я описала штаны!
        — Подожди секунду,  — сказала Мэрилин, вглядываясь в зеркало и пытаясь удостовериться что она придала брови желаемую форму.
        Блестящие каштановые волосы, растущие треугольным выступом на лбу, и чуть раздвоенный подбородок придавали ее лицу привлекательность и пикантность. Прямой и правильный нос, чистая, нежная кожа. Через четыре месяца Мэрилин Уэйс исполнится семнадцать, и ее можно было бы назвать удивительно хорошенькой, если бы не глаза. Глубина ее зеленовато-голубых глаз не позволяла отнести ее к разряду кукольных красавиц. Мэрилин была по-настоящему красива.
        Проведя языком по накрашенным розовой помадой губам, Мэрилин изобразила улыбку, в которой, как ни странно, не было и намека на самолюбование. Тщеславие ранней юности ей не было свойственно. Для нее красота была своего рода пропуском в жизнь в каждой новой школе. Во время Великой депрессии семья Уэйсов меняла место жительства не менее трех раз в год — Шилтона Уэйса постоянно подстегивала жена, утверждая, что он должен найти работу, «хоть мало-мальски достойную его таланта». Добродушный ипохондрик с высоким аристократическим лбом и правильными чертами лица, он во всем полагался на свою энергичную миниатюрную супругу и принимал решения под ее влиянием.
        Уэйсы жили в Лонг-Бич штат Калифорния уже почти пять месяцев. Приятная внешность и обаяние Мэрилин сыграли свою роль и помогли ей утвердиться в добропорядочном клане школы Джордана.
        Она лизнула палец и провела им по брови. Поскольку Мэрилин была недовольна своим ростом — всего лишь пять футов!  — она подтянулась и выпрямилась, когда выходила из туалета.
        Рой не без издевки поклонилась.
        — Красивее самой Гарбо,  — сказала она хмуро, затем ухмыльнулась.  — Ради этого стоит описать все штаны.
        — Ах ты, малышка,  — сказала Мэрилин, любовно ероша золотисто-каштановые волосы сестренки.
        Рой было двенадцать, и в детской округлости ее тела (из-за чего отец любовно называл ее «пухлявая толстушка») еще только угадывались будущие формы зрелой женственности. Широкая улыбка, большие круглые глаза, вздернутый нос делали ее похожей на симпатичного плюшевого медвежонка. Она считала себя трижды проклятой из-за своего избыточного веса, веснушек на лице и непокорных золотисто-каштановых волос, которые не брал никакой гребень.
        — Папа не пришел домой,  — озабоченно произнесла она.
        — Я знаю,  — в глазах Мэрилин также появилась озабоченность.  — Эта инвентаризация отнимает у него больше времени, чем он думал.  — Шилтон Уэйс сейчас работал у Рота в магазине мужской одежды на бульваре Лонг-Бич, и мистер Рот поручил ему, единственному служащему с полным рабочим днем, провести инвентаризацию товаров на складе — полутемном помещении с некрашеными полками и стойками, забитыми спортивными товарами, которые пользовались спросом у портовых рабочих и нефтяников, живших в порту и городе.
        — Каторжная работа, вот что это такое. Папа слишком терпелив,  — сказала Рой. Дверь за ней закрылась.
        Мэрилин вышла в комнату. Через застекленную дверь сюда врывался яркий солнечный свет, а от леса нефтяных вышек долетал крепкий запах нефти. Она прошла мимо двух железных кроватей с провисшими сетками — ее и сестренкиной, негромко вторя матери, которая, отчаянно фальшивя, пыталась громко и задорно исполнить известный шлягер.
        Эта единственная комната одновременно служила столовой, гостиной, спальней и кухней.
        Нолаби Фэрберн Уэйс стояла перед старой плиткой на высоких ножках и пекла блины. Кожа на ее лице была грязновато-коричневого оттенка, в оспинах. Черты лица были недостаточно безупречны, чтобы компенсировать этот дефект — результат перенесенной болезни, и ее можно было бы отнести к разряду дурнушек, если бы не лучистый взгляд небольших, но выразительных карих глаз, в которых читался живой интерес ко всему, что ее окружало. Кочевая жизнь не убила в ней молодого энтузиазма и не лишила чувства юмора.
        Ее редкие каштановые волосы были накручены на сделанные из газеты бигуди, мешок из-под муки, выполнявший роль фартука, прикрывал ее поношенное синее кимоно.
        — Доброе утро, мама,  — сказала Мэрилин, поцеловав мать в покрытую оспинами щеку.
        Не вынимая изо рта сигареты, Нолаби улыбнулась этому очаровательному созданию, которому она умудрилась дать жизнь.
        — Эта блузка тебе очень идет,  — сказала Нолаби.  — Я думаю, она никогда так эффектно не смотрелась на тете Люси Фэрберн.
        Мэрилин выдавила из себя улыбку. Единственное, что она не могла принять в своей жизнерадостной, энергичной матери, так это ее убежденность в том, что Уэйсы должны носить поношенные вещи. За время скитаний Шилтона Уэйса семью ни разу не заносило в Гринуорд, штат Джорджия, поэтому Мэрилин знала о родине Уэйсов, Ройсов и Фэрбернов лишь со слов матери, а генеалогию свою изучала по присылаемым из этого города посылкам с поношенной одеждой, которые приходили к каждому Рождеству.
        — Ну вот, ешь,  — сказала мать, кладя ей на тарелку три коричневых блина (в начале месяца бывал еще бекон). Стол не был накрыт: Нолаби вела хозяйство наскоро, по-походному, весело, и ели там, где придется.
        В это солнечное майское утро Мэрилин устроилась с блинами на подоконнике и, пока ела, рассматривала крутой спуск к бухте. Вымазанные нефтью черные вышки возвышались над разбросанными там и сям ветхими домишками. Мэрилин вытянула шею, чтобы увидеть серую лачугу, из которой всю ночь доносились джазовые мелодии, исполняемые на пианино, и куда то и дело заходили мужчины. Поджав губы, Нолаби предупредила дочерей, чтобы они туда не ходили и даже не смотрели в ту сторону, из чего Мэрилин заключила, что это было дурное место. Конечно, ее интересовали три броско одетые женщины, которые жили в этом доме. Каждый раз, когда ей удавалось увидеть хотя бы одну из них, Мэрилин испытывала чувство вины. Мать не хотела, чтобы она смотрела туда, а Мэрилин, пусть и не унаследовавшая отцовской робости, была послушным ребенком. Послушание было одним из средств, которым она могла оплатить горячую материнскую любовь.
        — Опять после обеда отправишься в драматический клуб?  — спросила Нолаби:
        Залившись румянцем, Мэрилин повернулась к матери.
        — Мы сейчас читаем новую пьесу.
        — Я думаю, что ты там лучшая актриса.
        — Что ты, мама, совсем нет,  — вздохнула Мэрилин.
        — Тебе не хватает уверенности,  — твердо сказала Нолаби.  — Без этого нечего делать в Голливуде.
        Нолаби интересовалась всем, что имело отношение к кино, читала и перечитывала старые подшивки «Современного экрана» и не пропускала передач по радио, которые вели Хедди Хоппер и Лоуэлла Парсонз. Кнодетт, Жоан, Коарк, Тироне, Эррол — она произносила эти имена так, словно эти люди были членами ее семьи. При малейшей возможности она водила девочек на субботние утренники и вовсе не в шутку прочила старшей дочери, своей любимице, будущность кинозвезды.
        — Драматический клуб — это просто хорошее место для встреч, вот и все,  — сказала Мэрилин, макая блин в сироп.
        — Тебе в будущем пригодится все, чему ты здесь научилась.
        Мэрилин не возносилась столь высоко, чтобы представить себя кинозвездой. Она мечтала влюбиться, выйти замуж, родить детей.
        — Ох, мама, перестань меня дразнить. Ты же знаешь, что из меня толку не выйдет.
        — Да как ты можешь это говорить! В прошлое Рождество в Сан-Педро кого больше всех вызывали после спектакля?
        — Мама, это всего лишь школьный спектакль и…
        — Миссис Уэйс?
        И мать, и дочь повернулись на голос. У двери, забранной ржавой сеткой, стоял долговязый подросток. Мэрилин признала в нем уборщика, работавшего неполный день в том же магазине, что и отец. Звали его Джимми Брокуэй, он, как и Мэрилин, учился в школе Джордана классом или двумя ниже ее. Заикаясь, он поздоровался.
        — Да, я миссис Уэйс,  — ответила Нолаби.
        — Меня зовут Джимми Брокуэй, я работаю у Рота.  — Его голос внезапно пресекся, словно спазм перехватил горло.
        — Да, я слушаю,  — подбодрила его Нолаби.
        — Я подметаю, прежде чем идти в школу… И сегодня утром, когда я пришел туда…  — У парнишки снова пропал голос.
        Бумажные бигуди Нолаби покачнулись.
        — Я думаю, что ты там увидел мистера Уэйса?
        — Гм… Может быть, мне лучше войти…
        Нолаби, всегда такая быстрая и решительная, не сдвинулась с места, и Мэрилин, поставив тарелку, подошла к двери, чтобы откинуть крючок.
        Кадык у юноши дернулся, когда он посмотрел на Мэрилин. Он тут же отвел взгляд, уставился на двуспальную кровать, которая была смята лишь с одной стороны, и глухо сказал:
        — Тут, видите ли, такая проблема… Мистер Рот послал меня сообщить вам…
        Нолаби и Мэрилин выжидающе смотрели на него.
        — Мистер Уэйс… он… гм…
        — Говори же,  — шепотом сказала Мэрилин.
        — Он в больнице,  — выпалил наконец парнишка.
        Мэрилин ахнула. Нолаби громко закричала.
        — Что произошло? Что с ним?  — хриплым голосом спросила Мэрилин. Из числа отцовских сетований на свое здоровье ей вспомнились его жалобы на боли в груди.
        — Я не знаю… Мистер Рот велел лишь сказать, чтобы миссис Уэйс пришла… как это… в святого Джозефа…
        — Ясно, в больницу святого Джозефа,  — произнесла Нолаби. Лицо ее было мертвенно бледным.
        — Я подвезу вас… у меня машина…
        Нолаби сорвала с себя фартук, натянула свитер — коричневый, присланный кузиной Телойс Ройс, с дырками на локтях — и выскочила на улицу.
        — Сестру!  — закричала, спохватываясь, Мэрилин.  — Я должна взять сестру!
        Она добежала до ванной и затарабанила в дверь.
        — Рой! Рой!
        — Ты тут провела в свое удовольствие кучу времени, а теперь позволь мне…
        — Открой! Папа в больнице!
        Дверь мгновенно распахнулась. На пороге появилась Рой, губы ее были в зубной пасте. Если Мэрилин была любимицей матери, то Рой пользовалась особыми симпатиями у отца.
        Нолаби и Мэрилин расположились на передних сиденьях ветхого драндулета «оникс», Рой села сзади. Никто из них в последствии не мог припомнить никаких других деталей этой недолгой поездки в больницу.

        2

        «Оникс» резко остановился перед украшенным лепниной входом. Рой вылезла из машины и бросилась вверх по лестнице впереди матери и Мэрилин.
        В пустом вестибюле она остановилась в нескольких шагах от стола, за которым немолодая блондинка с перетравленными перекисью волосами продолжала читать «Сатердей ивнинг пост», не обращая внимания на вошедших.
        Лицо Нолаби стало каким-то маленьким в обрамлении торчащих, словно кудри Медузы Горгоны, бигудей. Всегда такая словоохотливая, сейчас она молча приблизилась к столу.
        Молчание нарушила Мэрилин.
        — Мы ищем мистера Уэйса, его привезли сегодня утром,  — негромко сказала она.  — Вы не знаете, что с ним?
        — Уэтс?
        — Уэйс,  — по буквам произнесла Рой.
        Женщина не спеша ткнула ластиком на конце карандаша в лежащий перед ней список.
        — У-э…  — начала было Рой.
        — Девочка, я не глухая,  — оборвала ее женщина.
        Нолаби робко кашлянула.
        — Что-нибудь с сердцем?
        Открыв журнал, женщина сказала:
        — Пройдите налево по коридору до конца, затем поверните направо. Там увидите дверь, на которой есть надпись.
        Мэрилин и Нолаби взялись за руки, в то время как Рой бросилась вперед…
        На двустворчатой двери была надпись:
        «Палата неотложной помощи.
        Не входить.
        Звоните, чтобы получить информацию».
        — Неотложная помощь,  — прошептала Нолаби. У стены стояли хромовые носилки, обтянутые искусственной кожей. Нолаби опустилась на них, чувствуя, что у нее подгибаются ноги. Прижав ладонь ко рту, она наблюдала, как Мэрилин нажимает на кнопку звонка. Металлический звук был резким и коротким.
        Все трое напряженно смотрели на дверь, за которой слышались голоса и шум, словно кто-то катал тележки на колесах. Никто не появлялся.
        Рой снова нажала на кнопку и несколько секунд не отпускала палец.
        Через какой-то промежуток времени, который всем троим показался вечностью, обе створки двери распахнулись, и перед ними предстала тучная медсестра.
        — Что вы тут делаете со звонком?
        — Мы Уэйсы,  — сказала Рой.
        — Семья мистера Шилтона Уэйса,  — вежливо добавила Мэрилин.
        — Совсем ни к чему устраивать такой трезвон!  — Сестра сердито посмотрела на Рой.  — Как только появится что-нибудь важное, вам скажут.
        — Но я не знаю, что случилось с моим мужем,  — каким-то непривычно просительным тоном произнесла Нолаби.  — Что с ним произошло?
        Сестра посмотрела на нее, на старое кимоно, выглядывающее из-под видавшего виды свитера, на бумажные бигуди. Презрительно отвернувшись, она перевела взгляд на Рой, которая так и не успела надеть носки и туфли, на ее растрепавшиеся во время поездки кудрявые золотисто-каштановые волосы. Наконец дошла очередь до Мэрилин. Сестра скользнула взглядом по безупречно начищенным двухцветным кожаным туфлям, купленным на распродаже всего за доллар, потому что на одной туфле была царапина.
        — Об этом вам скажет хирург,  — холодно сказала она.
        — Хирург?  — удивилась Мэрилин.  — Но я думала… Сестра, разве у него не сердечный приступ?
        Не ответив, сестра удалилась в комнату.
        Но прежде чем дверь закрылась, Рой рассмотрела коридор, в котором не было ничего, кроме носилок. Она открыла рот и завизжала.
        Снова появилась сестра.
        — Прекратите этот шум,  — прошипела она.
        — Что с моим папой?  — завопила Рой.
        — Ах ты маленькая негодница, разве ты не знаешь, что ты в больнице?
        — Где мой папа?  — выкрикнула Рой.
        — Он в операционной,  — сердито сказала сестра, недобро сверкнув глазами.  — В него стреляли и ранили в грудь. Доктор пытается извлечь пулю, и я не удивлюсь, если этот кошачий концерт помешает ему успешно завершить операцию.
        Рой мгновенно прекратила кричать.
        Нолаби спросила:
        — Стреляли из ружья?
        Все трое с недоумением переглянулись.
        — Наверно, хотели ограбить,  — предположила Мэрилин.  — Ты как думаешь, Рой?
        Рой не ответила. Она кусала нижнюю губу, чтобы не разрыдаться.
        — Все будет хорошо, мама, все будет хорошо,  — сказала Мэрилин, в то время как слезы катились по ее щекам.
        Все утро они просидели на жестких холодных носилках. Нолаби сжимала руку Мэрилин. Они находились в изолированной части больницы. Мимо них никто не проходил, кроме чернокожей старухи с пропитанной лизолом шваброй. Скорее всего, она не могла ничего знать, но все же Рой не удержалась и спросила ее о состоянии здоровья мистера Шилтона Уэйса.
        Рой чувствовала себя так, словно она высоко взлетала на качелях, казалось, что желудок ее то и дело куда-то проваливается. Папа, папочка, ты должен поправиться, обязательно должен. Ноги и покрытые веснушками руки нестерпимо зудели, заставляя Рой непрерывно почесываться.
        Каким-то незнакомым голосом Нолаби сделала ей замечание.
        — Ты все-таки не обезьянка, Рой.
        Рой перестала чесаться. После этого зуд стал еще более мучительным, и она вновь пустила в ход ногти.
        Большие часы над дверью показывали одиннадцать часов сорок восемь минут, когда в дверях появилась та же самая тучная сестра.
        Все трое поднялись, вопросительно уставившись на нее.
        — Доктор Виндфилд попросил меня сообщить вам, что мистер Уэйс так и не пришел в сознание,  — произнесла она ровным голосом.  — Он скончался несколько минут назад.
        Вдова и две сироты предались горю, вполне естественному в таких случаях. Нолаби бессильно опустилась на руки Мэрилин.
        Рой бросилась на холодные неудобные носилки и разрыдалась. Ее стала бить дрожь. Папа, папочка, как мог ты навсегда оставить меня совершенно одну!

        Мистер Рот пришел, принеся с собой большое сдобное кольцо с миндальными орехами и изюмом. Он смахнул с лица слезы, выслушав последние новости. Накануне он закончил работу около полуночи, оставив Шилтона довести до конца инвентаризацию комбинезонов.
        — Это сейчас самый ходкий товар, у нас есть все размеры,  — сказал он.
        Придя утром, он обнаружил, что склад ограблен, а его служащий лежит без сознания на куче тканей, пропитавшихся кровью. Мистер Рот позвонил в полицию.
        — Я узнаю, какая положена компенсация,  — пообещал он.
        В пятницу он вернулся с оформленными обязательствами. Семья Уэйса должна была получить 500 долларов единовременно и по 50 долларов ежемесячно, из которых 25 причиталось вдове и по 12 с половиной каждому ребенку до достижения им восемнадцатилетнего возраста.
        После ухода Рота Нолаби дрожащими руками зажгла последнюю сигарету.
        — Пятьсот долларов, таких денег я в жизни в руках не держала. Но я думаю, что их едва хватит, чтобы заплатить за больницу и похороны.  — Голос ее задрожал, но она взяла себя в руки.  — А пятьдесят долларов в месяц — это половина того, что зарабатывал отец, а ведь мы жили не ахти как роскошно.
        — Может быть, нам вернуться в Гринуорд,  — спросила Мэрилин. От слез ее глаза казались еще больше и зеленее.
        — Вернуться?  — возмущенно спросила Рой.  — Да я никогда там не была! И ты тоже…
        — Там живут ваши близкие,  — сказала Нолаби, выпуская струйку дыма.
        — Прелестно!  — отреагировала Рой.  — Давайте отправимся туда, чтобы можно было целовать им руки, когда они будут отстегивать нам старые шмотки.
        — Боже, как мне надоели эти обноски,  — вздохнула Нолаби.
        Обе дочери удивленно повернули к ней головы.
        — Это что-то новенькое,  — сказала Рой.
        — А что мне оставалось делать, дерзкая девчонка?  — сказала Нолаби, ласково ероша кудри дочери. Она кашлянула.  — Я не хотела, чтобы отец знал, как я ненавижу это старое тряпье. Ему и без того приходилось несладко, он ведь был далеко не миллионер.
        Рой всхлипнула.
        Нолаби протянула ей платочек.
        — Мы не вернемся домой, пока не добьемся успеха,  — сказала она и стряхнула пепел в пустую кофейную чашку.
        — Мама, мы стали даже беднее, чем раньше,  — вздохнула Мэрилин.
        — Мы не дадим родне повода думать, что ваш отец плохо заботился о нас. Я не хочу, чтобы кто-то из них говорил: «Бедный Шилтон, он оставил семью необеспеченной».
        — Что же нам делать?  — спросила Мэрилин.
        — Может, надо поиграть в тотализатор на скачках,  — сказала Рой.
        — Я подумаю,  — ответила Нолаби.

        Двумя днями позже сестры, проснувшись утром, увидели, что мать сидит на койке Мэрилин. От нее пахло дымом, словно она просидела в дыму долгое время.
        — Мэрилин, ты выглядишь очень молодо,  — сказала она.
        — Мне многие дают девятнадцать,  — ответила Мэрилин, пытаясь понять, куда клонит мать.
        — Нет, тебе можно дать не больше четырнадцати,  — отчеканила Нолаби.  — Отныне тебе именно столько.
        — Мне будет семнадцать в августе,  — сказала Мэрилин.
        — Тебе исполнится только пятнадцать. Мы переезжаем в Беверли Хиллз.
        — Беверли Хиллз!  — Железные пружины заскрежетали, когда Рой соскочила с кровати.  — На какие шиши? На капиталы от пособия?
        — Я найду работу. Мы выкрутимся.
        — А почему именно в Беверли Хиллз?  — с опаской спросила Мэрилин.
        — Там живут люди кино. Их дети учатся в средней школе.
        — А город посылает сигнал SOS о том, что ему не хватает нищих учащихся?
        — Хватит, Рой, я уже много чего от тебя слышала.  — Нолаби произнесла это строго, но одновременно ласково погладила Рой по полной талии. Она понимала, насколько детей потрясла смерть отца.  — Когда в Беверли Хиллз будут ставить пьесу, наверняка важные киношники придут на премьеру.
        — Мама…  — Мэрилин откинулась на подушку в залатанной наволочке. В ее глазах читался ужас.
        — Везде, где мы жили, ты была примой.
        — Я очень стараюсь, всегда учу роль, но…
        — Ты хорошо играешь.
        — Но не для такого места, как Беверли Хиллз. И потом, я уже почти выпускница.
        — Тебе только четырнадцать,  — твердо сказала Нолаби.
        — Нет, мама! Прошу тебя.
        — Потребуется довольно значительное время, чтобы крупные продюсеры тебя заметили. Нужно два дополнительных года.
        Мэрилин тихонько заплакала.
        Рой смотрела на склоненную красивую голову сестры. Ее внезапно обожгла мысль, которая раньше никогда не приходила ей в голову. Мэрилин заплатила слишком высокую цену за свою близость к матери. Энергичная Нолаби всецело жила интересами своей красавицы-дочери, радовалась ее успехам, адресованным ей похвалам, вытирала ей слезы, вторгалась в ее душу. Мэрилин была слишком мягкой, чтобы защититься от этого вторжения.
        Рой вырвалась из объятий матери.
        — Мам, эта идея совершенно сумасбродная! Вот что бывает, когда начитаешься любимых журналов!
        — Я считаю, что в них пишут много чуши о том, как находят кинозвезд, но в них и немало правды. Актрисы откуда-то все-таки берутся.
        — Неужели ты и вправду хочешь, чтобы я притворялась, будто на два года моложе, и постоянно крутилась возле этих кинобоссов?  — спросила Мэрилин, поднимая заплаканное лицо.
        — Ты всегда срывала аплодисментов больше, чем все другие,  — гнула свое Нолаби.
        — Это совсем не означает, что она Кэтрин Корнелл,  — сказала Рой.
        — Я думаю, что искатели талантов знают, где найти Кэтрин Корнелл, но им не надо ее искать. Им нужны не бродвейские актрисы, а красивые девушки.
        — Мама, это бред, нет никаких шансов,  — снова заплакала Мэрилин.
        — Ты из рода Ройсов, Уэйсов и Фэрбернов. И ты не упустишь свой шанс,  — сказала Нолаби. Напряженная и бледная, она была похожа на игрока, который делает последнюю ставку.

        Книга вторая
        Год 1943

        В этом году из-за войны у Департамента образования забот гораздо больше, чем обычно. Сразу после вступления Соединенных Штатов в войну Департамент предписал ввести занятия по противовоздушной обороне. Совместно с подразделениями гражданской обороны было закуплено необходимое оборудование.
        Средняя школа в Беверли Хиллз, Уонтауэр, 1942 г.

        В средней школе Беверли Хиллз 23 и 24 апреля прошел традиционный шекспировский фестиваль, завершившийся чаепитием учащихся и родителей. Сенсацией фестиваля явилась Мэрилин Уэйс, сыгравшая роль Джульетты в спектакле «Ромео и Джульетта».
        Там же.

        Ферно, Джошуа Р. Сценарист, продюсер. Б. Брэнкс, Нью-Йорк, 20 января 1896 г. Женат на Энн Лоттман. Двое детей — Барбара Джейн и Линкольн. Публицист, автор романов — «Жертвы» и «Путешествие». Начал работать в кино в 1921 г., сценарий «Жертвы» (Коламбия). Другие фильмы: «Лавовый поток», 1938. Приз Академии. Поставил «Бессонницу» (Парамаунт), 1939.
        Также фильмы: «Эта погубленная любовь», «Принцесса Пэт», «Мистер Келбо едет в Берлин», «После грехопадения», «Весенний смех».
        Международный киноальманах, 1942 —1943.

        Трудно передать, какой шум и грохот стоит, когда самолеты разогреваются перед тем, как идти в бой. Когда последние самолеты отрываются от взлетной палубы, на ней внезапно появляется специальный командирский самолет с невероятно эффективным рулем высоты.
        Лайф, статья о морских летчиках, 2 апреля 1943 г.

        3

        Мэрилин сидела со сценарием на коленях на полукруглой пыльной сцене средней школы Беверли Хиллз. Она, как и другие школьницы, была в плиссированной юбке и пастельно-голубом свитере, гармонировавшим с короткими, до щиколоток, носками,  — своего рода униформа для девушки, которая не желает прослыть ненормальной. Все ребята на сцене были в брюках из рубчатого вельвета и белых рубашках, две верхние пуговицы были непременно расстегнуты и рукава закатаны выше локтя. Никто из них не мог позволить себе одеться как-то иначе. Это были юниоры, одаренные и достаточно преданные театру, чтобы регулярно оставаться после занятий на репетиции школьного спектакля.
        Они обменивались безобидными репликами, пока Би-Джей Ферно, полная круглолицая девушка с большим красным бантом в черных волосах, собранных валиком а ля Помпадур, что-то царапала ручкой на полях сценария. Ее отец Джошуа Ферно был знаменитым сценаристом, обладателем «Оскара», и, очевидно, мисс Натанз, руководительница школьного театра, при выборе пьесы для спектакля не прошла мимо слов Би-Джей, которая якобы по секрету похвасталась однокашникам, что отец «слегка прошелся рукой мастера по ее пьесе».
        — Черт возьми, я настоящий гений!  — довольно хмыкнула Би-Джей, затем уже театральным голосом произнесла: — Судя по журналу, я не могу поставить тебе «хорошо», Вера.
        — Но, мисс Брайтон…  — Мэрилин, играющая Веру, обворожительно улыбнулась.  — Без хорошей отметки меня выгонят из школы.
        Би-Джей: Чего ты и заслуживаешь.
        Мэрилин: Но почему?
        Би-Джей: Хотя бы потому, что ты спала все занятие, пока я читала «Ромео и Джульетту».
        Мэрилин: Я сама все время удивляюсь, как это случилось.
        Мэрилин прочитала последнюю строчку лукаво, но в то же время обаятельно и невинно, и со стороны пыльных кулис послышался дружный смех.
        — Каждый раз, когда ты это говоришь, я не могу удержаться от смеха,  — хихикая, произнес Томми Вулф, слегка выдвинув вперед свой стул. Эта маленькая хитрость давала ему возможность беспрепятственно смотреть на Мэрилин.
        — Хорошая комическая находка,  — отметила Би-Джей. Массивный валик ее прически покачнулся, когда она восхищенно кивнула.
        — Да ну, ничего особенного, благодарю вас,  — сказала Мэрилин, изображая смущение и водя носком туфли по пыльному полу.
        Следующие полчаса она изображала кокетливую простушку.
        Как актриса Мэрилин была на голову выше своих партнеров. И хотя, в общем, она понимала это, в полной мере еще не осознавала степени своего таланта. Она считала себя робкой и нерешительной. Откуда же это приходило к Мэрилин на сцене, когда она перевоплощалась то в зажигательную секс-бомбу, то в растяпу, то в убитую горем женщину, гораздо старше себя, то в расчетливую интеллигентную стерву, то в необразованную крестьянскую девчонку? Конечно, многие дети обладают способностью к перевоплощению. Конечно, она неутомимо работала, но все же это не давало полного ответа на поставленный вопрос.
        Мэрилин представляла себя стеклянным сосудом, который играет всеми цветами и оттенками разных ролей.
        Но самое важное — за последние два года игра стала для нее убежищем и средством спасения.
        Повинуясь матери, Мэрилин два года хранила от всех свой секрет. Она ходила по коридорам, сидела в светлых классах Беверли Хиллз и чувствовала себя мошенницей, обманщицей, лгуньей. Всякий раз, когда учителю приносили записку, ее охватывал страх. Не докопался ли мистер Митчелл, человек аскетического вида, директор школы, до правды? Не последует ли за этим ее изгнание из школы?
        Но, если честно, разве могла она назвать эти годы несчастливыми?
        И разве можно быть несчастной в Беверли Хиллз?
        Жители Беверли Хиллз не жалели средств на обучение своих детей. Мало кто из родителей, даже из числа самых богатых и всемирно знаменитых, считал нужным отдавать своих отпрысков в частные школы. Чего ради? Школа Беверли Хиллз представляла собой любовно возведенный храм в честь богини науки. Белоснежное здание, казалось, зазывало к себе учащихся. Каждое утро, проходя мимо ухоженных зеленых газонов, можно было прочитать над главным входом известное речение на санскрите: «Хорошо прожитый сегодняшний день позволяет с любовью вспоминать вчерашний и с надеждой думать о завтрашнем». Здесь были уютные внутренние дворики с увитыми плющом беседками, квадратная колокольня, теннисные корты, площадки для игр. В школе имелись специально оборудованные мастерские, классы для шитья и приготовления пищи, просторный конференц-зал. Уникальной достопримечательностью школы был внутренний плавательный бассейн, водную поверхность которого с помощью электрического привода можно было покрыть настилом и преобразовать в танцевальную или баскетбольную площадку. Расходы на строительство оплатила компания, поставившая нефтяной
насос-качалку в одном из малоприметных уголков футбольного поля. Учителя, подбиравшиеся с большей тщательностью, чем профессора иного университета, следили за тем, чтобы должным образом функционировало заведение, в котором набирались знаний и готовились к жизни энергичные, преимущественно состоятельные, красиво одетые и вежливые дети.
        Мэрилин не возражала бы против дружбы с ними. Раньше она легко находила общий язык со своими однокашниками, но сейчас над ней давлела ее тайна, и Мэрилин боялась кого-либо подпускать к себе слишком близко. В переполненных залах ребята смотрели на нее с обожанием. Они кружили около ее обеденного стола. Кое-кто из самых смелых просил ее о свидании. Чтобы дать возможность Нолаби утвердиться в своей вере в то, что ее дочь лучшая из лучших, Мэрилин принимала некоторые приглашения на прогулки и танцы, остальные отклоняла со словами: «Как не стыдно… Я занята сегодня вечером». Если кто-либо, будь то мужчина или женщина, предлагал подвезти ее домой, у нее был готов стандартный отказ: «Извините, но я обещала маме кое-что купить».
        Уэйсы жили в Шарлевилле, в помещении над гаражом, которое в нарушение закона было превращено в жилье. Чтобы попасть домой, Мэрилин поднималась по шатким, облупленным ступенькам… Она никогда не позволяла себе расслабиться и говорить то, что думает. Впрочем, иногда успокаивала себя: ну что ж, стало быть, я живу в одной постоянной роли, разве не так?
        — …а теперь, где эта лопата?  — спросил Томми Вулф.
        Мэрилин ответила:
        — В твоей руке, красавец-мужчина.
        — Конец первого акта,  — сказала Би-Джей.  — Занавес опускается под бурные аплодисменты.
        Внезапно из-под балкона и впрямь раздались аплодисменты. Темнота не позволяла что-либо увидеть, но было ясно, что аплодировал один человек.
        — Браво! Браво!  — прозвучал приятного тембра мужской голос.  — Эти аплодисменты достаточно бурные?
        Все удивленно пытались разглядеть невидимого зрителя.
        — Линк?!  — Би-Джей приставила ладонь к глазам, чтобы рассмотреть мужчину.  — Господи, да не может быть!
        — Нет, это Дуглас Макартур собственной персоной. Я только что пришел, Барбара. Замечательная, замечательная игра! Узнаю искусную руку Большого Джошуа.
        — Ты давно здесь?
        — Двадцать минут.
        — Я имею в виду, давно в Беверли Хиллз?
        — Тридцать минут. Дома никого не было, кроме Коралин. Она высказала предположение, что ты здесь.
        — Ах ты негодник! Столько сидеть здесь и не подать голоса! Мать и отец убьют тебя за то, что ты не сообщил об отпуске.  — Би-Джей спустилась по ступенькам и направилась к высокому молодому человеку в светло-голубом свитере и серых брюках. Они обнялись, продолжая обмениваться репликами. Со сцены их взаимные шутливые обвинения и упреки были плохо слышны, зато тон их голосов не оставлял сомнений в том, что относятся они друг к другу с любовью. Хотя на посетителе не было формы морского офицера, тем не менее было очевидно, что это морской офицер. Старший брат Би-Джей. Она постоянно хвасталась лейтенантом (младшее звание) Линкольном Ферно, выпускником средней школы Беверли Хиллз 1937 года, морским летчиком, служащим на «Энтерпрайзе».
        Обняв друг друга за талию, брат и сестра в ногу прошли к сцене, и Мэрилин увидела, что у Линкольна Ферно стройная баскетбольная фигура, длинные ноги и широкие плечи. Пока они поднимались на сцену, Мэрилин заметила, как похожи брат и сестра: одинаково густые черные волосы (он был подстрижен под ежик), кустистые брови и крупный нос. Однако на мужском лице все черты сочетались удивительно гармонично. Левый уголок его рта опустился, когда он улыбнулся всем присутствующим.
        — Пожалуйста, все. Это мой брат. Лейтенант Абрахам Линкольн Ферно, родился двенадцатого февраля. Противный Линкольн, или Линк.
        Она подводила его ко всем по очереди. Приблизившись к Мэрилин, он внезапно стал серьезным.
        — Может быть, я слишком долго был отлучен от цивилизации,  — сказал он,  — но вы были изумительны, Мэри.
        Она поморщилась. Она морщилась всякий раз, когда таким образом сокращали ее имя.
        — Спасибо,  — сказала она и довольно агрессивно добавила.  — Только я Мэрилин. Мэ-ри-лин!
        Он иронически вздернул бровь.
        — Очень интересное имя. Его ожидает большой успех.
        — Это семейное имя,  — пояснила она.
        — Маленькое замечание… Если вы не хотите, чтобы на балконе переговаривались и кашляли, нужно говорить чуть громче.  — При последних словах он слегка задумался, и Мэрилин почувствовала: сказал он это вовсе не для того, чтобы уязвить ее и дать понять, что она всего лишь девчонка, играющая в школьном спектакле, а чтобы точнее выразить свое представление о ее игре.
        — Противный человек, у нее негромкий голос.
        Все стали собирать пальто, свитера, книги. Переговариваясь, направились по проходу между рядами к открытой двери.
        Линк, Мэрилин и Би-Джей замешкались в вестибюле, освещенном пробивающимися сквозь окна лучами полуденного солнца.
        — Пошли, Би-Джей,  — сказал Линк.  — Угощаю тебя пломбиром с орехами и фруктами у Чепмена.
        — У Чепмена?  — радостно встрепенулась Би-Джей, но затем застонала.  — Я ведь на диете.
        — До сих пор? А мы прихватим Мэрилин. Она может съесть твою порцию.
        — Я сожалею, однако…  — На сей раз стандартная отговорка застряла у Мэрилин в горле. Линк ждал, глядя ей в лицо. В черных глазах можно было прочитать обожание, желание, восхищение и многое другое. Она попробовала отвести взгляд, но не смогла.
        — Боже мой!  — вскинула голову Би-Джей.  — Совсем забыла! Сегодня вторник! Через двадцать минут должна прийти миссис де Рош! У меня в пять часов урок.
        — Я подброшу тебя домой,  — сказал Линк, не отрывая взгляда от Мэрилин.  — Но кто-то все-таки должен съесть твой пломбир.
        Мэрилин согласно кивнула.

        Большой круглый ресторан Саймона был очень популярен у городской элиты и тех, кто с ней соперничал. Кафе-мороженое Чепмена на бульваре Санта-Моника находилось в полумиле от школы и привлекало юных гурманов — любителей пломбира. В пять часов вечера в кафе было пустынно, если не считать пожилой женщины, которая покупала шоколад.
        Мэрилин и Линк сидели лицом к лицу в дальней кабинке. Он успел опустошить свой стакан, в котором сливочная помадка осталась лишь в тех местах, куда не доставала ложка. Мэрилин не спеша подносила ко рту крохотные порции мороженого, вкусно пахнущего кофе. Это было редкое лакомство в малообеспеченной семье Уэйсов, и поэтому Мэрилин применила свой испытанный прием, стараясь растянуть удовольствие.
        — Вы удивительно медленно едите,  — сказал Линк.
        — Я делаю медленно все, от чего получаю удовольствие.
        — Я должен это запомнить,  — сказал Линк более низким голосом, словно произнес это другой частью горла.
        Этот тон поднял в ней какую-то непонятную волну радости. Она улыбнулась ему, затем потупила глаза, опуская ложку в размягченные остатки мороженого.
        — У вас есть друг?  — спросил он.
        — Нет.
        — Вы выпускница?
        — Нет, я юниор.
        — Ну да, Би-Джей ставит спектакли юниоров, я совсем забыл,  — сказал Линк и постучал себе по виску.  — Стало быть, вы в нежном шестнадцатилетнем возрасте.
        Мэрилин почувствовала, как вспыхнули ее щеки.
        — Ну, не в таком уж нежном,  — пробормотала она.
        — Впрочем, оставим двусмысленности, Мэрилин Уэйс… Человек может превратиться в обезьяну, если пробудет шесть месяцев в Тихом океане.
        — Простите.
        — Мне двадцать три… Вы можете считать меня старым гадким мужчиной или похитителем младенцев.
        — Ни тем, ни другим.
        — Ваши родители позволяют вам встречаться с военнослужащими?
        — Мой отец умер,  — сказала она, глотая внезапно подступивший к горлу ком. Прошло уже столько времени, но ей до сих пор было больно говорить об этом.
        — Война?  — тихо спросил Линк.
        Мэрилин покачала головой.
        — Он работал в галантерейном магазине, и его застрелил грабитель.
        Линк кивнул и сочувственно коснулся ее пальцев. От этого прикосновения словно ток пробежал по ее руке, вызвав у нее невольный вздох. Если бы это продолжалось вечно… Какое-то сумасшествие, подумала Мэрилин.
        Он отнял руку.
        — Я слышал о вас. Би-Джей, дай ей Бог здоровья, пишет длиннющие письма… Она столько чернил извела, расхваливая такое утонченное, такое талантливое создание в своем классе.
        — Она любит преувеличивать.
        — Но не в этом случае… А обо мне она вам говорила?
        — Часто… Она очень гордится вами… Вы летали на «Эвенджере», на самолете-торпедоносце, вы награждены крестом…
        — Она слишком много болтает.
        Мэрилин улыбнулась.
        — Перед войной вы собирались… в Стэнфорд?
        — Верно.
        — Кем вы собирались быть?
        — Тем же, кто и сейчас. Человеком.
        — Я имею в виду — в чем вы хотели специализироваться? В медицине? Юриспруденции? Или вы хотите стать сценаристом, как ваш отец?
        — Ну да, как же…  — Лицо его помрачнело. Мэрилин с трудом удержалась, чтобы не коснуться его руки.  — Что ж, открою секрет… Всю жизнь мечтал посоперничать с ним… Опубликовать пару хороших, содержательных романов и продать их, чтобы потом родилась голливудская стряпня.
        Она знала многих, кто не любил и презирал собственных родителей, но равнять Джошуа Ферно (его личность была окружена ореолом грешного обаяния, что неизбежно, если талантливые люди шоу-бизнеса живут на виду) с бездарными графоманами… Мэрилин была шокирована.
        — Он великолепный писатель! И это подтверждается хотя бы тем, что он получил «Оскара»!
        — Который ему присудили такие же, как он,  — кисло сказал Линк.
        — Его диалоги взяты из жизни.
        — Я вижу, что участие в школьных спектаклях сделало из вас утонченного критика.
        — Эти снобистские взгляды на кино меня раздражают,  — выкрикнула Мэрилин. Внезапная вспышка гнева заставила ее задуматься. Что побудило ее, Мэрилин Уэйс, которая всегда старалась не высказывать вслух неприятные вещи, вступить в эту перепалку?  — Почему люди считают, что писать красивые сценарии — это плохо, а писать грязные книжки и скверные пьесы — это дело святое.
        Он дернулся, как если бы она тронула оголенный нерв.
        — А вы не допускаете,  — с явным сарказмом сказал он,  — что ваше непонимание может объясняться… гм… как бы это сказать… вашей незрелостью? Черт возьми! Кажется, я решил разговаривать на полном серьезе с ребенком — юниором средней школы!
        Мэрилин почувствовала, как бешено заколотилось ее сердце.
        — Миллионы людей видят его работу,  — услышала она себя.  — У него есть возможность воздействовать на них, делать их лучше и добрее. Я по четыре раза смотрела «После грехопадения» и «Лавовый поток» и всякий раз чувствовала себя просветленной.
        — Может, тогда лучше обратиться к Флейшеру? Результаты будут те же самые,  — с нескрываемой иронией произнес Линк.
        Девушка за прилавком и продавец содовой с удивлением смотрели на них.
        Мэрилин понимала, что должна остановиться, но уже не могла.
        — Захотите вы это признать или нет, но если бы Шекспир писал сегодня, он был бы связан контрактом с компанией «Коламбия пикчерз» или «Парамаунт».
        — Благодарю вас за это удивительное открытие.
        — Он, как и ваш отец, получал бы «Оскары», и я не думаю, что эта мысль так удивительна для вас.
        Его смуглые руки, лежащие на столе, сжались в кулаки, возле рта пролегли резкие складки.
        — Послушайте, вы, оболваненная киностряпней девочка, не надо заниматься психоанализом. Не думайте, что вы можете вызнать, что у меня на уме. У вас очень красивые глаза и совершенно изумительная фигура, но это еще не значит, что вы Зигмунд Фрейд. Занимайтесь тем, в чем вы сильны. О себе я знаю только то, что вы мне чертовски нравитесь.
        К своему ужасу, Мэрилин почувствовала, что к ее глазам подступают слезы. Если бы она была актрисой хотя бы с проблеском таланта или способностей, разве не смогла бы она скрыть эти идиотские слезы? Он лишь хочет меня — это читается в его глазах, подумала она и приложила дрожащую руку ко лбу.
        — Ну вот,  — сказал он тихо.
        Мэрилин достала платок, нагнула голову и, делая вид, что хочет высморкаться, незаметно промокнула глаза. Она заметила, как он то сжимает, то разжимает пальцы, и внезапно поняла, что подобные шумные поединки ему столь же чужды, как и ей.
        — Аллергия,  — пробормотала она.
        О стол звякнули монеты. Мэрилин двинулась к выходу впереди Линка. Спускались сумерки, небо окрасилось в пурпурный цвет.
        Линк подошел к большому «паккарду», вставил ключ зажигания, но не стал заводить мотор. После небольшой паузы он сказал:
        — Я слишком долго был вдали от дома и забыл, как ведется светская беседа между мужчиной и женщиной.
        — Все нормально,  — равнодушным тоном сказала Мэрилин.
        — Я не хотел давить вас своей риторикой.
        — Это я вас спровоцировала.
        Он посмотрел по сторонам.
        — Вы, конечно, правы… Я всегда знал, что папа очень талантлив… Мало приятного чувствовать себя худосочным отпрыском в тени огромного дуба.
        — Вы хотите сказать, что тоже пишете?
        — Это фамильная болезнь всех Ферно. Я не похож на Би-Джей. Она может обращаться к нему за помощью. Я — никогда. Я могу только рычать и прятаться, словно раненый щенок. Нужно признать, что война стала в какой-то степени благом для меня. На «Энтерпрайзе» мне не нужно тюкать на старом «ремингтоне» и говорить себе, что Джошуа Ферно изливает на массы сентиментальщину, а Линкольн Ферно пишет умную, лирическую прозу, творит великий американский роман…
        — Линк…
        — Вы позволите мне закончить? Мэрилин, когда война кончится, я стану водопроводчиком, землекопом, грабителем — кем угодно, только не писателем.
        — Мне не следовало спорить… Это мне не свойственно. И к тому же я ничего не смыслю ни в литературе, ни в сценариях.
        — Вы удивительно остроумно высказались и о том, и о другом,  — сказал он.  — И еще одна вещь… Я соврал бы, если бы сказал, что не хочу вас. Но это не полно.
        — Это не так?
        — Вы чудо природы, Мэрилин Уэйс. Хотя мне страшно хочется касаться вас, я счастлив и от того, что могу просто смотреть на вас.  — Голос его стал хриплым. Мэрилин вся дрожала. Она чувствовала себя незащищенной, уязвимой, покорной, чего-то ждущей.
        Ты знаешь его всего один час, сказала она себе.
        — Друзья?  — спросил он.
        — Друзья,  — пробормотала она.
        — Мои родители, должно быть, уже пришли домой и хотят видеть меня… Мэрилин, где вы живете?
        Она сказала свой адрес, и они поехали по окутанным туманом сумеречным улицам.
        Домишко Уэйсов был построен самовольно над двухместным гаражом. Эта малосимпатичная часть Беверли Хиллз состояла из небольших бунгало, построенных без разрешения властей, но из-за нехватки жилья в условиях военного времени отцы города смотрели на это сквозь пальцы, и полиция не задавала вопросов относительно легальности существования строений.
        Шторы на окнах были опущены, и свет пробивался только снизу и с боков. Поднимаясь по шаткой, скрипучей лестнице, Мэрилин вспомнила их короткую остановку в Северном Хиллкресте, где вышла Би-Джей. Семья Ферно жила в роскошном особняке, который, подобно дремлющему льву эпохи Тюдоров, расположился на живописной, изумрудно-зеленой лужайке. Мэрилин было стыдно из-за того, что Линк увидел ее нищету.
        С каждой ступенькой все сильнее ощущался запах жареного цыпленка, и все громче слышалось бравурное пение Нолаби. Линк дотронулся до руки Мэрилин и забрал у нее книги.
        Когда Линк и Мэрилин преодолели лестницу, песня Нолаби внезапно оборвалась. Линк посмотрел на Мэрилин и молча вернул ей книги. Затем, не попрощавшись, повернулся и стал спускаться вниз. Мэрилин смотрела, как вечерние тени поглощали его высокую, красивую фигуру.

        4

        Помещение имело квадратную форму, если не считать узкого выступа, который вел в ванную. На этом пространстве Уэйсы разместили весь свой разношерстный скарб: три исцарапанных металлических складных стула окружали фамильный красного дерева стол; вдоль стены — два гардероба в викторианском стиле, украшенные затейливой резьбой, между ними был засунут пружинный матрас Нолаби, застеленный не покрывалом, а видавшим виды красным восточным ковром.
        Никто из Уэйсов не имел представления, как вести дом, и их личные вещи лежали там, где владельцы сумели их приткнуть.
        Металлическая решетка, увешенная обложками из журналов для любителей кино, упиралась в стену, отгораживая импровизированную кухню, где Нолаби колдовала над цыпленком. Ее брюки прикрывал пестрый цветастый фартук, а голову украшал ярко-красный тюрбан, в котором она обычно ходила на работу.
        Уже почти год Нолаби работала на авиационном заводе Хью. Война, забрав десять миллионов мужчин, нуждалась в вооружении, и после Великой депрессии промышленность ожила. Работа шла в три смены, рабочих брали независимо от пола, возраста и цвета кожи. На завод Нолаби была принята без каких-либо испытаний и тестов. Ее тщеславию льстила мысль, что подумали бы Фэрберны и Ройсы, если бы увидели, как она склепывает крылья Б-19, стоя между двумя негритянками, из которых более молодая была шоколадного цвета, а ее мать — совсем черная и с которыми она была в дружеских отношениях. Ее предки, как и предки Шилтона, были рабовладельцами; Нолаби, как и все другие из их рода, не испытывала никаких мазохистских угрызений совести или чувства вины по этому поводу. Она была уверена, что ее предки вели себя порядочно по отношению к своим темнокожим рабам — как могло быть иначе? Ведь они относились к благородному сословию Джорджии.
        Переворачивая цыпленка, Нолаби встретила вошедшую Мэрилин улыбкой. Рой подняла кудрявую голову от домашнего задания. Она сидела на полу между гардеробами — это место было отведено ей для занятий, ее железная кровать стояла впритык к книжному шкафу из вишневого дерева, на нижней полке которого красовалась ее радость и отрада — подержанная радиола.
        — Скоро шесть часов… Ты почему задержалась?  — спросила Рой.
        Мэрилин была единственной из Уэйсов, кто стремился поддерживать порядок. Она ослепительно улыбнулась, подняла с кровати старый материнский жакет и синее поношенное пальто Рой и повесила их на вешалку.
        — Да,  — поддержала дочку Нолаби.  — Я уже стала немного волноваться.
        — Репетиция…
        — Ах да,  — перебила ее Нолаби, мотнув головой.  — Я совсем забыла… Ты играешь в пьесе, которую написала дочка сценариста.
        — Би-Джей Ферно,  — когда она произносила фамилию, ее губы сложились словно для поцелуя.  — А потом мы закончили…  — Она замолчала. Мэрилин всегда была близка с матерью, ей было несвойственно присущее подростком стремление что-то утаить, и тем не менее, когда она попыталась объяснить причину своей задержки и рассказать о Линке, она почувствовала, что у нее не поворачивается язык. Ей не хотелось говорить о том, чем был наполнен последний час.
        — Это спектакль юниоров, верно?  — спросила Нолаби, не дожидаясь конца фразы Мэрилин.  — Я думаю, посмотреть его придет уйма народу.
        — Скорее всего, одни дети, мама. И будет он не раньше, чем в конце следующего семестра.
        — Знаешь, я думаю, он будет там… Сценарист,  — добавила Нолаби.  — Я помогу тебе учить роль после ужина.
        Капли жира брызнули на плиту, когда она снова перевернула цыпленка.
        — Доченька, я очень прошу тебя звонить, если задерживаешься допоздна.
        — Кто-то подвез ее,  — сказала Рой.  — Я слышала машину.
        — Поклонник?  — Сигарета шевельнулась во рту Нолаби, когда ее губы растянулись в улыбке.
        — Ой, мама!  — Щеки Мэрилин залились краской.
        — Как его зовут?
        — Линк… Линкольн…
        — Посмотри на нее… Раскраснелась как маков цвет.  — Нолаби хмыкнула, снимая цыпленка со сковороды.  — Я думаю, эта старушка-курица уже готова. Давайте навалимся на нее, пока она горячая и вкусная.

        После еды Нолаби развернула странички с ролью Мэрилин. Над ее тюрбаном медленно поднимался дымок от сигареты.
        Рой растянулась на кровати, касаясь облупленной радиолы головой и слушая диалоги Амоса и Энди. Когда Мэрилин работала над ролью, радиола выключалась. В доме все было подчинено будущей карьере и успеху Мэрилин.
        Для Рой, поступившей в седьмой класс средней классической школы Гораса Манна, было весьма непросто вписаться в социальную нишу, и хотя с некоторыми новыми знакомыми она могла поболтать во время отдыха и завтрака, одноклассники никогда не приглашали ее к себе домой. По ее представлению, все другие дети жили в стерильных условиях, под неусыпным контролем чопорных, безупречно одетых матерей, которых ей доводилось видеть в сверкающих «седанах» возле школы, и отцов, которые уезжали утром и возвращались домой ночью с точностью швейцарских часов. Этот образ жизни настолько отличался от ее собственного, что она в свою очередь никогда никого не приглашала в свои столь своеобразные апартаменты.
        Замыкаясь в своем одиночестве, Рой мысленно возносила свою семью на высочайший пьедестал и все сильнее льнула к матери и сестре. В ее глазах убитый отец был божеством, Мэрилин — утонченной героиней с трагической судьбой, а Нолаби — привлекательной, энергичной женщиной невероятного мужества.
        Конечно, как и всякого смертного, ее посещало чувство ревности по отношению к старшей сестре. Нет, она не возмущалась, когда Нолаби раскрывала большой ридикюль из искусственной кожи под крокодила и доставала скопленные банкноты, чтобы заплатить за уроки пения и танцев, которые брала Мэрилин, за новые платья для нее от Йоркшира и Нобби Нит. А вот когда ее мать и сестра сидели, как сейчас, поглощенные общим делом, касаясь друг друга головами, соприкасаясь пальцами, что-то накатывало на Рой, и она чувствовала себя никчемной, ненужной и нелюбимой.
        «Выставка мод была успешной в финансовом отношении, Амос?»
        «Да, даже очень… Около ста долларов за партию…»
        — Мама, повтори, пожалуйста, эту реплику…
        — Что с тобой, Мэрилин? Я не помню тебя такой, честное слово. Похоже, ты вообще меня не слушаешь.
        Блаженное выражение на красивом лице исчезло.
        — Прости, мама,  — миролюбиво сказала она.
        Нолаби повторила реплику. Лицо Мэрилин выразило простодушную готовность, и она произнесла слова Веры. Нолаби внимательно наблюдала, даже шевелила губами, словно помогая дочери.
        Раздался телефонный звонок.
        Все удивленно уставились на аппарат на книжной полке, который зазвонил впервые за много дней.
        После второго звонка Рой взяла трубку.
        — Да?
        Обладатель приятного баритона, растягивая слова, произнес:
        — Могу я поговорить с Мэрилин?
        — Кто это говорит?
        — Линк.
        Рой протянула трубку Мэрилин.
        — Должно быть, неандерталец. Недостающее звено[1 - Английское слово link, созвучное имени Linc, означает «звено». (Здесь и далее прим. перев.)].
        Мэрилин вскочила и бросилась к телефону. Она отошла как можно дальше от кровати Рой, насколько это позволял шнур, и приложила трубку к уху.
        — Алло,  — приглушенно сказала она.  — Да… У меня тоже… Отлично… Сегодня вечером? Н-нет… то есть да… Да, мне это нравится… До встречи.  — Она повесила трубку и некоторое время смотрела прямо перед собой невидящими глазами. Этот взгляд голубовато-зеленых глаз не был похож ни на один из взглядов прежней Мэрилин. Затем она бросилась к гардеробу, облицованному ореховым деревом, и распахнула дверцу.  — Мама, я собираюсь пойти поужинать.
        — Очень хорошая вещь… Ты почти не притронулась к цыпленку.
        Нолаби сияла от удовольствия. Она часто подтрунивала над поклонниками Мэрилин, совершенно не понимая, как те два года, которые она отняла у дочери, повлияли на ее взаимоотношения с друзьями. Несмотря на полное отсутствие у Мэрилин интереса к своим неоперившимся воздыхателям, мимо внимания Нолаби не проходили мужские звонки, равно как и букетики орхидей в крошечном подтекающем холодильнике, что свидетельствовало об успехе ее дочери у богатых почитателей красоты.
        — Должно быть, это тот самый Линк, который подвез тебя домой? Кто он? Расскажи о нем.
        Мэрилин достала белье из искусственного шелка, которое она вчера погладила, туфли на высоких каблуках, аквамариновое выходное платье.
        — Да так, чей-то брат…
        — Браки совершаются на небесах. Ты ведь тоже чья-то сестра,  — съязвила Рой.
        Мэрилин уже не слышала сестру. Она заперлась в ванной.
        — Поскольку сейчас придет новый ухажер, Рой, нужно убрать посуду.

        Мэрилин еще была в ванной, когда лестница заскрипела под мужскими шагами.
        Рой открыла дверь, по обыкновению ожидая увидеть взмокшего от волнения парня в темно-синем свитере, украшенном большой оранжевой буквой Б.
        Неожиданно перед ней предстал высокий морской офицер, чей коричневый загар резко контрастировал с белой формой.
        — Привет,  — сказал он, снимая головной убор с золотой надписью.  — Меня зовут Линк Ферно.  — Он посмотрел по сторонам.
        — Кое-кто сейчас приводит себя в порядок,  — хорошо поставленным голосом сообщила Рой.
        — Вы сестра?
        — Фактически я ее мать. Печальный случай запоздалого развития.
        Он улыбнулся, при этом левый уголок его рта чуть опустился.
        — Будет тебе, Рой,  — добродушно сказала Нолаби. Она только что подкрасила губы и сидела на продавленном стуле с последним номером «Современного экрана».  — «Линда Дарнелл называет пять своих самых больших увлечений…» Проходите, Линк. Я миссис Уэйс. А эту несносную девчонку зовут Рой. По тому, как она ведет себя, этого не скажешь, но в следующем семестре она будет учиться в средней школе.  — Нолаби кокетливо тряхнула тюрбаном.  — У вас, морских офицеров, самая красивая форма. Вы морской летчик? Хотите кофе? Фруктов? У нас есть яблоки.
        — Она что, будет занята так долго?
        — Нет-нет! А вы прямо оттуда, лейтенант?
        — Только что… Мои родители живут в Хиллкресте. Моя сестра — подруга Мэрилин.
        — Простите, я не расслышала вашу фамилию.  — Нолаби сунула в рот новую сигарету.
        Он достал коробок спичек, чиркнул и дал ей прикурить.
        — Линк Ферно… Я брат Би-Джей Ферно.
        — Ах, да…  — Нолаби затянулась сигаретой.  — Когда вы позвонили, я помогала Мэрилин учить роль из пьесы вашей сестры. У нее очень развито чувство юмора. Все шутки такие лукавые…
        Нолаби всегда владела даром поговорить, и хоть сейчас не прилагала особых усилий разговорить Линка лишь потому, что он отпрыск знаменитого писателя и продюсера, тем не менее тот вскоре оказался втянутым в непринужденный разговор.
        Рой сидела молча, время от времени бросая на него быстрые взгляды. Если бы согласно английскому тесту ей предложили охарактеризовать Линка Ферно одним эпитетом, она остановилась бы на слове «чистый». Дело было не только в его блестящей форме и эффектном загаре, но и в жестах, манере говорить ii даже сидеть. Этот короткий эпитет характеризовал и внешнюю, и внутреннюю чистоту молодого человека.
        Дверь ванной открылась, пахнуло цветущими яблонями и пудрой. Линк поднялся со стула и уставился на Мэрилин.
        Нежно-голубое платье из крепа плотно облегало совершенные девичьи формы. Гладкие, блестящие волосы были зачесаны назад, открывая маленькие сережки с голубой финифтью (купленные на распродаже в Вулворте) и белоснежную точеную шею. Щеки алели, огромные цвета морской волны глаза способны были ослепить.
        Перед приходим Линка Нолаби прикрыла кухонную раковину развернутым журналом, и в наступившей тишине было слышно, как из невидимого крана громко капает вода, пока Мэрилин и Линк молча смотрели друг на друга.
        — Привет, Линк. Я вижу, вы уже познакомились с мамой и Рой.
        — Надеюсь, понравился им.
        — Без сомнения,  — сказала Нолаби.  — Но тем не менее вы должны привезти ее обратно не позже половины одиннадцатого.
        — Вы строгая женщина, миссис Уэйс.
        Он накинул пальто на плечи Мэрилин.
        Когда дверь за ними закрылась, взгляд у Нолаби стал задумчивым.
        — Они выглядят очень красивой парой… Ты обратила внимание, как он смотрел на нее?
        — Мама, она без ума от него, совершенно без ума. Он тот, единственный.
        В семье, состоящей из трех женщин, преобладающей темой в разговоре неизбежно становится любовь. Уэйсы без конца размышляли о том, каким будет Он — тот единственный, который явится, чтобы изменить их нынешний образ жизни.
        — Ты глупышка, Рой. Она еще ребенок. И ей нужно делать карьеру… Еще будут другие, уйма других.
        — Его отец — знаменитый сценарист, его семья богата.
        — В Мэрилин течет кровь Уэйсов, Фэрбернок и Ройсов.  — Нолаби решительно встала.  — Мэрилин пройдет через толпы поклонников. То же будет и с тобой, моя кудрявая девочка.
        Рой замерла под нежной материнской рукой. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Но Нолаби метнулась к раковине.
        — Давай, дочка, разделаемся с этой грязной посудой.

        5

        Линк повел Мэрилин в ночной клуб.
        Для ночного клуба время было еще слишком раннее, и большинство столиков пустовало. В розовом свете ламп сидели и пили ром три армейских офицера с дамами, моряк с экстравагантной блондинкой, несколько штатских пар. Квартет играл «Звездную пыль», зазывая на танцы, однако никто пока не решался выйти. Официант в красном пиджаке принес Линку заказанную порцию виски я с шиком поставил перед Мэрилин имбирный эль. Линк пригубил виски.
        — Бывали здесь раньше?  — спросил он.
        Она покачала головой.
        — Странная девушка.
        — Я?
        — Во-первых, вы нисколько не похожи на «Мэрилин Уэйс».
        — А как, по-вашему, мне себя называть?
        — М-м… дайте подумать. Как-нибудь изысканно, красиво, необычно, но не претенциозно.
        Взгляд его обладал какой-то магнетической притягательностью, и она не могла отвести от него глаз.
        Он щелкнул пальцами.
        — Рейн!
        — Это не имя,  — возразила она.
        — Тем не менее — Рейн. Да, именно Рейн. И какая-нибудь простая аристократическая фамилия… У вас есть идея?
        — Фэрберн,  — сказала она.
        — То, что надо.  — Он сложил в кольцо большой и указательный пальцы. Фэрберн — откуда вы взяли эту фамилию?
        — Это фамилия моей матери.
        Он поднял бокал.
        — Рейн Фэрберн. Скромно и красиво, к тому же звучит по-театральному.
        — И не претенциозно…
        — Впечатляет, не правда ли?
        — Истинно так,  — сказала она.
        Они улыбнулись друг другу через стол.
        — Линк, а как… там?
        Он сжал губы.
        — Длительные периоды скуки перемежаются минутами ужаса и кошмара,  — сказал он.
        — Что заставило вас пойти навстречу этой опасности?
        Его густые черные брови сошлись у переносицы.
        — Малышка, может быть, вы забыли, что сейчас не время для отчетов и докладов. Сейчас час радости и счастья.
        Внезапная смена настроения Линка, переход от безмятежности к суровому сарказму их дневного разговора, были для нее неожиданны, как порыв ледяного ветра. Должно быть, он посчитал, что война для нее — всего лишь тема для светской беседы. Она молча смотрела на элегантных черных оркестрантов на эстраде.
        Некоторое время оба молча слушали музыку, затем он примирительно сказал:
        — Оставим эту тему, хорошо?
        В его черных глазах с золотистыми искорками читалось волнение, если не желание.
        Гнев — вовсе не его стихия, подумала она.
        Они снова улыбнулись друг другу, и Мэрилин внезапно ощутила какую-то пьянящую радость. Ей подумалось, что эта эйфория никак не вписывается в обычные романтические рамки: несмотря на внезапную вспышку гнева Линка, она впервые за много лет почувствовала себя непринужденно с кем-то другим, а не только с Рой и матерью. У Мэрилин возникло ощущение, что она парит в воздухе в нескольких дюймах над стулом — такая же розовая, как окружающие их светильники, грациозная и воздушная, как эти сладостные, волнующие звуки музыки.
        Когда музыканты заиграли «И шепчет каждая вещь о тебе», Линк встал из-за столика.
        — Потанцуем?  — спросил он.
        Они дошли до пустынной, отполированной множеством ног площадки, и Линк обнял Мэрилин за талию. Руки его слегка дрожали. Мэрилин закрыла глаза. Они медленно поплыли под томные звуки, чутко отдаваясь ритму блюза.

        Напомнил о тебе весенний ветер…
        Твой номер наберу, но кто ответит?
        Чуть в дымке твои черты,
        Но грезишься всюду ты,
        И шепчет каждая вещь о тебе.

        Мэрилин не знала, то ли она стала подпевать вслух своим несильным, хрипловатым голосом, то ли слова блюза, музыка и трепетные пальцы Линка стали частью ее.
        — Мэрилин, знаете, что говорят о парах, которые хорошо танцуют?  — шепнул он ей на ухо.
        — Что?
        — Скажу вам позже.
        Музыка смолкла, и они отстранились друг от друга, но не разомкнули рук.
        Высокий узкоплечий армейский капитан, принявший, очевидно, уже основательную дозу спиртного, затарабанил по столу.
        — Еще, еще для морского лейтенанта и его сногсшибательной девочки.
        Оркестр снова заиграл «И шепчет каждая вещь о тебе», Линк и Мэрилин снова поплыли в танце.
        Ударник подошел к микрофону.
        — Пока что все на этом, народ,  — объявил он.  — Нам нужно немного передохнуть.
        Подводя Мэрилин к столику, Линк сказал:
        — У вас не появится никаких подспудных мыслей, если я предложу вам уйти отсюда?
        — Почему у меня должны появиться такие мысли?
        — Верно.  — Он посмотрел на ручные часы.  — Скоро десять. Десять тридцать — это так важно для вашей матери.
        — Это время окончания школьных вечеров.
        — Вы боитесь ее?
        — Нет. Просто она так много работает ради нас, и мне не хочется ей противоречить.
        — Вы очень мягкая, деликатная девушка, Мэрилин. Мне страшно за вас.
        — Почему?
        — Правило Ферно. Мягкие и деликатные наследуют землю, потому что их втаптывают в нее.
        — Вот как!  — радостно произнесла она.
        — Это основной закон жизни.
        Туман на улице стал еще гуще, и мерцающие в дымке уличные огни вдоль всего бульвара напоминали большие, таинственные, сказочные маргаритки. Линк резко повернул на запад, и Мэрилин, не удержавшись на сиденье, невольно прижалась к нему, он положил ей на плечо руку.
        — Еще одно несоответствие,  — сказал он, когда они ехали в потоке машин вдоль Мокамбо.  — Вы кажетесь старше.
        Это была судьба, это был рок, это была ее карма, и она призналась.
        — Я и есть старше.
        — Старая душой, как говорят русские.
        — Нет… Мне восемнадцать.  — Лишь легкое замирание сердца да едва заметная хрипотца в голосе — вот и вся реакция на то, что секрет, который она держала в строгой тайне в течение двух лет, перестал быть секретом.
        — Повторите, сколько?
        — Мне исполнилось восемнадцать в августе.
        Он отпустил ее плечо и сжал ручку переключения передач. Они остановились у светофора.
        — А вы что — болели в детстве?
        — Нет. После смерти отца у моей матери родилась идея, что я должна пробиться в кино — я всегда играла в школьных спектаклях. Она решила, что, если мы переедем в Беверли Хиллз, меня заметят… Вы ведь знаете, сколько детей кинознаменитостей учится в здешней средней школе.  — Она вспомнила, что отец Линка — сам легендарный Джошуа Ферно, который не только написал сценарии фильмов, имевших сногсшибательный успех, но и поставил некоторые из них, и покраснела, радуясь, что в темноте этого не было видно.  — Мне было почти семнадцать, но мама решила, что у меня появится больше шансов, если я начну в качестве новичка.
        Линк ничего не сказал, и они ехали в молчании до остановки у Дохени-драйв.
        Почему вы не избрали обычный путь?  — спросил он.  — Не попробовали поступить в студию?
        — Мама считает, что это слишком банальный способ.
        — Банальный, верно.
        — И к тому же он вряд ли сработает.
        — Тоже верно.
        Тон его реплик был, пожалуй, агрессивный, однако, к своему удивлению, она не раскаивалась в том, что сказала правду.
        — Пожалуйста, не будьте таким,  — попросила она.
        — Я просто восхищен этим… Гениальностью всего… В один прекрасный день Дэррил Занук или Джесс Ласки — а может, это будет Джошуа Ферно?  — придет посмотреть на свое любимое чадо и вдруг прямо тут же, на сцене, увидит перезревшую малышку Мэрилин Уэйс.
        Она сцепила задрожавшие пальцы.
        — Что?
        — Будут еще признания? Например, что ты по совместительству еще и девушка, работающая по вызову.
        — Ой, Линк,  — выдохнула она.
        — Стыд.  — Он резко засмеялся.  — Дело наверняка ускорится, если я просто предложу тебе несколько долларов, а не буду ходить вокруг да около.
        — Я никогда никому не говорила об этом,  — сказала Мэрилин.
        — Я не осуждаю тебя. Некоторые из детей, например Би-Джей, использовали бы такую возможность.
        Она откинулась на обитую плюшем спинку сиденья.
        — Я никому не причинила вреда,  — сказала она.
        — Простейший случай надувательства и обмана, ваша честь.
        Он проскочил мимо большого поля и повернул в сторону Ардена. На подъезде к смутно различимым в тумане домам он подал звуковой сигнал. Какое-то животное — Мэрилин не поняла, была то собака или кошка — вынырнуло из тумана и бросилось наперерез машине.
        Линк резко нажал на тормоз. Взвизгнули шины. Мэрилин вскрикнула, ее бросило вперед, и она уперлась рукой в приборную доску. Справившись с управлением, Линк подъехал к большим пальмам и заглушил мотор.
        — Ты не ушиблась, Мэрилин?
        — Нет, все обошлось.
        Однако она еще не могла успокоить дыхание.
        Он мгновенно заключил ее в объятия. Это произошло вовсе не потому, что он хотел успокоить ее. Это было продолжением его невероятного, бьющего через край первобытного естества. Он целовал ее, погружая язык в рот, от него пахло виски. Он расстегнул ее пальто, его рука мяла ее груди, а она, все еще не оправившись от шока, уперлась обеими руками в белую форму, пытаясь оттолкнуть его.
        — Линк, пожалуйста…
        — Не надо ничего говорить,  — пробормотал он и поцеловал пульсирующую вену у нее на шее.
        Мы могли погибнуть, подумала она, и вдруг осознала, что он все время живет с этим ощущением опасности. «Минуты ужаса и кошмара» — так он сказал. Если его гневный сарказм минуту назад казался неоправданным, то и вовсе смешной была ее паника из-за этой несостоявшейся аварии. Его теплое, живое тело было открыто безжалостным пулям и будет открыто впредь.
        Мэрилин негромко, с придыханием вскрикнула и обхватила руками его шею. Она крепко прижалась ртом к его рту, все ее тело вибрировало, покрылось потом, а сердце колотилось так, словно готово было выскочить из груди. Мэрилин слышала, что сердце Линка билось так же сильно и часто. Она выскользнула из пальто, он сбоку расстегнул ей платье.
        Его прикосновения постепенно становились все более мягкими и нежными, что, по ее мнению, и составляло его суть. Время, казалось, остановилось. Она ждала, ждала чего-то, и наступил тот восхитительный момент, когда его пальцы коснулись ее обнаженного соска. Они дышали друг другу в лицо, сливаясь в бесконечном поцелуе. Ее привычка продлевать любое удовольствие действовала и сейчас: она мечтала, чтобы это сладкое томление длилось без конца, и в то же время ее тело жаждало, чтобы его руки двинулись ниже, ей хотелось, чтобы оно стало участником какого-то неведомого действа, чего-то неотразимого, какой-то внушающей благоговение тайны… Я встретила его, думала она. Да, я хочу этого… любимый… люблю… пожалуйста.
        Они оба тряслись, словно в последней стадии горячки, когда Линк неловко прижал Мэрилин к дверце, а сам уперся спиной в руль.
        Свет фонарика скользнул по глазам Мэрилин.
        — Опустите стекло, сэр,  — раздался снаружи приглушенный мужской голос.
        — Черт побери!  — шепотом произнес Линк, отодвигаясь от Мэрилин.
        Ей сразу стало холодно. Затем она почувствовала стыд. При свете фонарика она увидела, что платье ее задралось гораздо выше колен, а там, где оканчивались чулки из искусственного шелка, видны были белые полоски обнаженного тела. Расстегнутый лифчик сдвинулся и на свет Божий выскользнула округлая белоснежная грудь с розовым соском. Мэрилин быстро натянула на себя пальто.
        — Могу я взглянуть на ваши документы, сэр?
        Линк достал из бумажника удостоверение.
        — Значит, вы живете неподалеку, лейтенант,  — сказал полицейский,  — В таком случае, вам лучше припарковаться на вашей подъездной аллее.
        — Послушай, будет лучше, если ты займешься своим делом!  — возразил Линк, его рот был испачкан губной помадой.
        — Я могу тебя оштрафовать за стоянку в неположенном месте.
        — Ты меня этим не напугаешь. Иди, выписывай свой дурацкий штраф. Только убери свой фонарь от лица моей девушки.
        Полицейский отвернул фонарь и отдал Линку документы.
        — Ладно, двигай отсюда,  — сказал он и медленно направился к полицейской машине, дожидаясь, пока Линк заведет свой «паккард».
        Когда они вернулись на Кармелиту, Линк сказал:
        — Хватит на сегодня любви.  — Взяв дрожащую руку Мэрилин, он приложил ее к своей выбритой щеке.  — Поправь меня, Мэрилин, если я ошибаюсь, но я уверен, что ты девственница.
        Она никогда не позволяла своим горячим поклонникам идти дальше беглого поцелуя при прощании.
        — Да, но я,  — запинаясь, проговорила она.  — Линк, я хотела…
        — У тебя еще будет шанс соблазнить меня.
        Намек на ее необузданность и страсть заставил Мэрилин покраснеть от стыда и унижения, и она стала лихорадочно поправлять лифчик.
        — Мэрилин, в мои планы не входило ставить тебя в неловкое положение,  — сказал Линк.  — Для нескольких часов знакомства наши отношения развивались слишком бурно, разве не так?
        — Очень даже.
        — В принципе я не такой,  — продолжал он.  — До войны я был самым флегматичным, если не считать Большого Джошуа, из всех ослов, которых только можно встретить.
        — Никакой ты не осел.
        — Скорее книжный червь. Спокойный тип, который прячется за очки и трубку.  — Он сбавил скорость, поцеловал ее в щеку и показал на часы на приборной доске.  — Уже опоздали на пятнадцать минут. Я лучше отвезу тебя домой.

        На следующее утро, выйдя из дома, она увидела Линка, сидящего на подножке своего «паккарда». Он был в широких брюках и свитере.
        — Где у тебя первое занятие?
        — В зале.
        — Вполне можно пропустить… Ты завтракала?
        — Да.
        — Тогда мы поедем к Саймону, и ты понаблюдаешь, как буду завтракать я…
        Она не пошла в школу в этот день.
        Как и в последующий.
        Репетиции пьесы Би-Джей больше не казались ей такими важными. Гораздо важнее было забираться, на пустынный, пахнущий йодом пляж и сидеть на прохладном песке, следя за чайками, которые описывали круги над их головами.
        Они держались за руки, иногда целовались — легко и нежно, но главное — рассказывали о себе.
        Она рассказала Линку о родне в Гринуорде, которую никогда не видела, об Уэйсах, Ройсах и Фэрбернах, которые к каждому Рождеству присылали коробки с поношенной одеждой; об их постоянных переездах во время Великой депрессии, о трагической и нелепой гибели отца. Мэрилин поведала Линкольну о своих доверительных отношениях с матерью, поделилась оценкой своих актерских способностей и недостатков, о последних двух годах, проведенных в школе Беверли Хиллз.
        Ее жизнь выглядела какой-то однообразной, серой и неинтересной по сравнению с жизнью Линка.
        Его отец, Джошуа Ферно, был католиком, какое-то время членом коммунистической партии. Мать еврейка, доводилась племянницей Лоу, Макси и Хею Коттерам — знаменитой троице, основавшей ателье братьев Коттеров. По воскресеньям семья Ферно регулярно устраивала пикники на открытом воздухе, где Линк познакомился с кинознаменитостями, имена которых светились на рекламных табло Бродвея и которых Мэрилин не могла и представить обыкновенными людьми: Спенсер Трейси, Гертруда Лоуренс, Джордж Гершвин, Максвелл Андерсон… Линк восхищался работами Андерсона.
        Глядя на огромные кипящие буруны, он продекламировал:
        — И если ты ищешь прощенья, предайся на время молчанью и считай, что ты уже прощен. Забудь, совсем забудь о том. Это поможет тебе не думать о роковых мгновениях неловкости…
        Он рассказал о своих знаменитых дядьях, ныне покойных, которые были заметными фигурами раннего скандального Голливуда, о своих мальчишеских страхах и кумирах, о своем противоречивом отношении к отцу и о попытках писать.
        Мэрилин постоянно ощущала превосходство Линка. Дело было не только в его возрасте, происхождении и образованности, но и в глубине и особенности его интеллекта.
        В нем была какая-то располагающая к себе благожелательность, которую трудно было совместить с неожиданными приступами гнева и ярости.
        Однажды он рассказывал ей о своей службе на «Энтерпрайзе» и внезапно замолчал, мрачно уставившись в холодную, серую даль океана.
        — Что с тобой, Линк?  — спросила она.
        — Ничего.
        Он выглядел таким несчастным, что Мэрилин решилась дотронуться до его плеча.
        — Там очень плохо?
        Он отвел ее руку.
        — Чудесно, просто чудесно! Дважды закончив среднюю школу, ты будешь видеть людей насквозь… Слушай, я тебе не говорил? Если тебе нужны сказочки о войне, послушай Кальтенборна или Габриэла Хаттера… А еще лучше — посмотри «Крылья орлов». Это последний «шедевр» Джошуа Ферно — историйка о «доблестных воздушных силах».
        Он стоял у песчаной косы, на которую набегали волны, оставляя на песке белую пену, спиной к ней, на напряженных ногах, засунув руки в карманы. Зачем я подтолкнула его к этим мыслям? Когда он повернулся, глаза у него были красные.
        — Купи себе гамбургер,  — сказал он спокойным тоном.
        В течение этих двух дней они говорили практически обо всем, избегая говорить лишь о войне.
        В четверг, часов в пять пополудни, Мэрилин протянула Линку свой ключ, и он открыл дверь.
        Нолаби сидела в продавленном кресле и молча смотрела на них. Губы ее сжимали сигарету, худые плечи поднялись вверх, лицо было непривычно грустным.
        — Мама,  — сказала Мэрилин, нервно дергая мать за рубашку, которую та донашивала после отца. Кроме рубашки, на ней были синие джинсы с закатанными до икр штанинами,  — меня привез домой Линк.
        — Ты,  — сказала Нолаби, мотнув головой в сторону Рой, с любопытством взиравшей на них,  — выйди отсюда.
        Рой попыталась воспротивиться.
        — Выйди,  — повторила мать.
        Рой взяла библиотечную книгу и свитер, который достался ей в прошлое Рождество от кузины Дорис Фэрберн. Дверь за ней захлопнулась, и слышался лишь скрип качающегося кресла Нолаби.
        — Мама,  — начала Мэрилин, но голос ее тут же пресекся. Она откашлялась.  — Может, Линку тоже нужно уйти…
        Нолаби не отвечала до тех пор, пока не замерли на лестнице шаги Рой.
        — Он послушает то, что я обязана сказать… Его это тоже касается… Где вы были в среду и сегодня?
        Мэрилин заморгала и отступила назад.
        — Так где же? Полагаю, что если я задаю вопрос, то заслуживаю ответа. Какая-то женщина звонила мне из канцелярии и спрашивала о причине твоего отсутствия. У меня не нашлось ответа, но я хочу иметь его сейчас.
        — Она была со мной, миссис Уэйс,  — спокойным тоном сказал Линк.  — Не ругайте ее. Мы разговаривали. Я считал своим долгом все ей объяснить.
        — Долгом… У Мэрилин тоже есть свой долг. Может быть, она не сказала вам, какие препятствия нам пришлось преодолеть, чтобы обосноваться в Беверли Хиллз, где она сможет получить наилучшее образование.  — Нолаби скрестила руки на коленях.  — Мэрилин знает, что она не может позволить себе валять дурака. Она не относится к числу тех испорченных местных девочек, которым все подносится на блюдечке с голубой каемочкой.  — Нолаби достала сигарету.  — И я не понимаю, как она может прогуливать, когда у нее репетиции.
        — Юниорский спектакль,  — возразил Линк,  — не столь уж и важен.
        — Она звезда. От нее зависят другие. Я завишу от нее.
        Они разговаривали друг с другом, но оба смотрели на Мэрилин. У нее глухо колотилось сердце, грудь ныла и болела.
        Нолаби поднялась с кресла и так глубоко вдохнула, что ее тщедушная грудь обозначилась под старой красной рубашкой.
        — Я считаю, что вам лучше не приходить сюда, лейтенант.
        — Мама,  — пробормотала Мэрилин, и это прозвучало как стон.
        Линк взял Мэрилин за руку, крепко сжал ее трепещущую холодную ладошку.
        — Миссис Уэйс, Мэрилин достаточно взрослая, чтобы решать все самостоятельно.
        — Маленькая она еще! Ей всего шестнадцать.
        — Восемнадцать.
        Нолаби открыла рот и замерла, выпучив глаза, потрясенная предательством дочери. Она снова опустилась в кресло, такая некрасивая в нелепой яркой рубашке и джинсах. Мэрилин шагнула к ней. Линк сжал ей руку, не позволяя отойти от себя.
        — Если честно, миссис Уэйс,  — сказал он,  — ваши планы в отношении Мэрилин плохо пахнут. Поверьте мне, я знаю положение. У нее слишком мало шансов.
        Нолаби посмотрела на него.
        — Я считаю, что она красива и талантлива, как Тереза Райт или…
        — Она красива. Она ярка и своеобразна. И к тому же она достаточно хорошая актриса… Но она слишком деликатная. У нее нет инстинкта убийцы, нет в ней стервозности. Жизнь искалечит ее.
        — Да перестаньте нести вздор,  — оборвала его Нолаби.  — О чем ты говорила с ним? Что я насильно толкаю тебя?
        — Я хочу играть, Линк, и ты это знаешь,  — с упреком сказал Мэрилин.
        — Для своей матери,  — возразил Линк.  — А вовсе не для себя. Задумайся об этом — и ты поймешь, что я прав.  — Он отпустил ее руку.  — До встречи сегодня в семь вечера.
        Мэрилин посмотрела на мать, ссутулившуюся в кресле.
        — Линк, я не могу ослушаться маму,  — сказала она с долгим вздохом.
        Выражение лица у Линка было не менее горестное.
        — Миссис Уэйс, даю вам слово, что больше прогулов не будет. В воскресенье ночью мой отпуск истекает. Возвращаюсь на «Энтерпрайз» — мы идем в Сан-Диего для ремонта. До отплытия будут только увольнительные по субботам и воскресеньям.
        Легкий всхлип вырвался из груди Мэрилин.
        Нолаби наморщила лоб и перевела взгляд с опечаленного лица своей красивой дочери на грустные, молящие глаза Линка. Внезапно она фыркнула.
        — Моряки!  — проговорила она.  — Вы на самом деле считаете, что я могу остановить морского летчика?
        — Вы женщина крутая, миссис Уэйс, но все же не до такой степени… Обедай, Мэрилин. Зайду в семь часов.  — Дверь тихонько закрылась за Линком.
        — Спасибо, мамочка,  — Мэрилин подошла к матери, нагнулась и поцеловала ее.
        — Прогуливать школу,  — упрекнула ее Нолаби.
        — Прости меня, я очень сожалею… Я знаю, как много ты работаешь ради нас… ради меня.  — Крупные слезы катились по ее щекам.
        — Ты вела себя страшно глупо… Подумала бы о сестре и обо мне, не только о себе.
        — Да, мамочка, ты права. Но я умру, если не увижу его.
        — Похоже, он знает об этом, этот моряк, и считает, что это в порядке вещей. Ты дала ему повод думать, что на нем свет клином сошелся. Он и заважничал… Мужчины! Они такие тщеславные! Вообразил, что для тебя игра — не главное в жизни!  — В глазах Нолаби появился суровый блеск.  — Удивляюсь твоей наивности, если ты даешь мужчине понять, как много он для тебя значит!
        — Он значит для меня очень много, мама!
        Нолаби крепко вцепилась ей в запястье.
        — Ты… ничего не позволила себе с ним?
        Мэрилин покраснела и покачала головой.
        Нолаби еще сильнее сжала ей руку.
        — Я лучше тебя знаю, что тебе нужно. Конечно, у девушки с твоей внешностью уйма ухажеров. Но нельзя допустить, чтобы твоя карьера сломалась из-за мужчины… У тебя есть все данные, чтобы стать настоящей звездой.
        — Мама, это не так… И потом, я хочу одного: любить того, кто любит меня, и выйти замуж…
        — Ты не какая-нибудь убогая, заурядная девчонка.
        — Но для меня это важнее всего.
        Пепел с сигареты упал на рубашку Нолаби, продолжая тлеть. Она стряхнула его, не отрывая глаз от заплаканного лица дочери.
        — Доченька, милая, послушай меня… Я не отрицаю, что он очень привлекательный молодой человек, и понимаю, что форма морского офицера способна вскружить голову молодой девушке… Пойми, рано или поздно он воспользуется твоим расположением.
        — Ой, мама…
        — Ты не ойкай… Я еще не такая старая, чтобы начисто все позабыть… Всех мужчин интересует только одно, а эта война вполне их извиняет. Они все такие невинные и так приятно говорят, пока девушка не сдается, а потом теряют к ней всякое уважение.
        — Это совсем не тот случай.
        Нолаби нахмурилась.
        — Он уже делал попытки?
        — Я пока что была с ним вместе только днем,  — прошептала Мэрилин.
        — Они и днем сделают то, что не имеют возможности сделать ночью.
        — Мама, ты делаешь мне больно,  — сказала Мэрилин.
        Поглядев на раскрасневшееся красивое лицо дочери, Нолаби отпустила ее руку.
        — Ты хорошая девочка,  — проговорила она наконец.  — Но всегда помни, что ты должна сделать карьеру. И это прежде всего.
        — Мама, я хочу любить, иметь мужа… детей…
        — Это все будет позже.
        — Мне бы не хотелось, чтобы ты ждала слишком многого от меня… Я боюсь разочаровать тебя.
        — Ты иногда ведешь себя как глупышка, Мэрилин… Ты не разочаруешь меня. Когда ты поднимешься на вершину, то поблагодаришь меня за мою веру в тебя.  — Она легонько подтолкнула Мэрилин.  — А теперь иди позови Рой… Она там, наверно, совсем замерзла.

        6

        На следующий день, в пятницу, во время перерыва перед последним уроком к Мэрилин протиснулась Би-Джей, пока та открывала свой шкафчик.
        — Моя ведущая леди возвратилась,  — сказала она.
        Несмотря на слишком пухлые, сильно накрашенные губы, пышную прическу, полное круглое лицо, в ней было так много общего с Линком — черные волосы, красивый нос — что Мэрилин внезапно испытала к ней симпатию.
        — Добрый день,  — сказала она.
        — Где ты пропадала?  — спросила Би-Джей.  — Ты простудилась?
        Значит, Линк не признался, что был с ней. Мэрилин возилась с замком. Взяв себя в руки, она снова набрала цифровую комбинацию.
        — Мне уже лучше,  — пробормотала она.
        — Слава Богу. Ты не можешь себе представить, что значит репетировать без тебя… Кстати, как все прошло у Чепмена?
        — Мы поговорили,  — Мэрилин на мгновение припала щекой к холодному металлу.  — Он отвез меня домой.
        — Знаешь, он весьма неординарная личность, талантливый во всех смыслах.  — Би-Джей возвысила голос.  — Надеюсь, он не показался тебе ловеласом, который водит молоденьких девушек в рестораны.
        — В моем представлении ловеласы выглядят по-иному.
        — Я не вкладываю в это оскорбительного смысла, просто ты юниорка, а ему в феврале исполнится двадцать четыре.  — Би-Джей вздохнула.  — Он стал каким-то странным сейчас.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Я имею в виду, что он здорово изменился. Он всегда был таким душкой. Перед войной с ним было легко общаться. Правда, иногда он схлестывался с отцом, но с нашим отцом вообще непросто иметь дело… Он один из тех отцов, которые стремятся полностью руководить жизнью своих детей.
        — А что с произошло Линком?  — спросила Мэрилин, заталкивая в шкафчик учебник по биологии.
        — Он вроде бы ведет себя нормально, но вдруг без всякой причины взрывается, как бомба… Или ходит, дотрагивается до всего, будто слепой.
        Крутя завиток волос, Мэрилин спросила:
        — Би-Джей, может, он перенес серьезные испытания?
        — Да нет, Линк проскучал все это время на райских островах в Тихом океане,  — без малейшего колебания ответила Би-Джей.  — Конечно, там было и малоприятное. Он летчик, и идет война, о чем, я надеюсь, тебе известно.
        Они проталкивались сквозь гудящую толпу.
        — И что же там произошло?
        Поднимаясь по многолюдной лестнице, Би-Джей сказала:
        — Надеюсь, это не составляет военную тайну. Он летает на самолете-торпедоносце «ТБМ». Торпеды должны настигать свои цели. Это значит, что ему приходится атаковать японские корабли. За ним охотятся не только самолеты, но и линейные корабли вроде «Конго» и авианосцы типа «Хайтака» или «Шокаку».  — Названия японских кораблей Би-Джей произносила как-то торжественно, с пафосом.  — Он был сбит.
        Мэрилин закрыла глаза и споткнулась о металлическую окантовку ступеньки, налетев на невысокого кудрявого мальчика.
        — Был сбит?  — прошептала она.
        — В ноябре. Он плавал в океане почти целый день, пока его не подобрали. Его наградили крестом за заслуги, но он прямо-таки звереет, если кто-то упоминает об этом… Совсем теряет контроль над собой… Вчера я слышала разговор родителей… Их это очень беспокоит.
        Мэрилин прижала блокнот к груди, испытывая неодолимую потребность вот так же прижать к себе Линка, защитить его от японских зениток.
        — Ты действительно чувствуешь себя лучше?  — спросила Би-Джей.  — Ты, конечно, прости меня, но выглядишь ты неважно.
        — Это, должно быть, ужасно — каждый день рисковать жизнью.
        — У него медаль и крест,  — отрезала Би-Джей.  — Эти награды не дают мокрым курицам.
        — Я вовсе не хочу сказать, что он трус, Би-Джей. Но я, например, не могла бы.
        Би-Джей не успела ответить — царящий вокруг гвалт перекрыл звонок на занятие. Они поспешили в комнату 217.
        В классе Мэрилин никак не могла сосредоточиться. «Несколько минут ужаса и кошмара…» Несколько часов плавать в кишащем акулами океане и думать о том, что эта бездонная водная толща станет тебе могилой. Она не разрыдалась вслух только потому, что рядом сидела Би-Джей, которая была похожа на него и к тому же цела и невредима.
        Когда прозвенел последний в этот день звонок, Мэрилин вышла из школы вместе с Би-Джей. Крашеные кирпичные стены были ярко освещены послеполуденным солнцем, а на улице внизу гудели и радовались наступающему уик-энду дети, которых ожидали машины. Какой контраст между безмятежным Беверли Хиллз и огненным, грохочущим адом там, где идет война!
        Они вдвоем направились в сторону бульвара Санта-Моника. Би-Джей, гордая тем, что ее видят вместе с Мэрилин Уэйс, которая, хотя и не относилась в полном смысле к школьной элите, была, без сомнения, ее самым красивым украшением и пользовалась известностью благодаря своим актерским способностям, шагала, потряхивая высокой прической а ля Помпадур, бодро сообщая Мэрилин, насколько без ума от нее многие ребята, представляющие собой образец красоты и рыцарства, но в силу чрезвычайных обстоятельств посещающие другие школы. Мэрилин молча кивала в тех местах ее речи, где это казалось ей необходимым. Она не повернула в сторону Шарлевилля, а, продолжая идти рядом с Би-Джей, пересекла бульвар Санта-Моника.
        Здесь, разделяя две магистрали с одинаковым названием, пролегала троллейбусная линия, делившая в социальном плане Беверли Хиллз на две части. К югу располагался деловой район со спокойными улицами и недорогими домами. Северная часть была застроена дорогими виллами с примыкающими к ним обширными земельными участками, и этот географический снобизм можно было ощутить в любом здешнем магазине при оплате счета.
        Би-Джей понимала социальную подоплеку этих различий. Что касается Мэрилин, то она продолжала идти, не давая себе труда задуматься об этом.
        К северу раскинулись сады Беверли Гарденс длиной в двадцать три квартала и шириной в восемьдесят футов — узкая полоска тщательно ухоженного парка с травяными газонами, цветочными клумбами, беседками, плантациями кактусов, прудами с водяными лилиями, розариями. Две девушки шли в тени пальм, и Би-Джей продолжала свой монолог. Защитного цвета грузовик с солдатами в форме такого же цвета проехал мимо, оставляя за собой шлейф выхлопных газов.
        Девушки отступили в сторону.
        — Послушай,  — неожиданно предложила Би-Джей,  — может, ты зайдешь к нам.
        Мэрилин заколебалась. Ей хотелось успокоить разыгравшиеся нервы и еще раз удостовериться, что океанские волны не сомкнулись над головой Линка; но в то же время, если он по какой-то причине сохранил в тайне их отношения, Мэрилин беспокоила его возможная реакция на ее появление в доме вместе с Би-Джей.
        — А как насчет того, чтобы зайти в музыкальный магазин?
        — Это просто блестящая идея! Мне до смерти хочется иметь «Ночь и день» Френки.
        В магазине девушки стали рыться в пластинках, упакованных в бумажные конверты с вырезанными в центре кружками, чтобы можно было прочесть название и исполнителей.
        Би-Джей отобрала пять пластинок. Мэрилин облюбовала лишь одну — «И шепчет каждая вещь о тебе» Томаса Дорси, моля Бога, чтобы хватило денег расплатиться, хотя покупка сама по себе была идиотской: у Уэйсов не было проигрывателя.
        Все кабины были заняты: защищенные звуконепроницаемым стеклом, люди увлеченно слушали неслышную в салоне музыку. Би-Джей опустилась на узкую скамейку в ожидании своей очереди.
        — Ты ведь хочешь, чтобы я говорила о Линке?  — взгляд ее черных глаз показался Мэрилин пронзительным.
        — О, Би-Джей…
        — Я ведь не совсем дурочка, Мэрилин. Мой брат приглашает тебя в кафе-мороженое, и мы с тобой сразу оказываемся на короткой ноге.
        Мэрилин смотрела на купленную пластинку и думала, как надоело ей постоянно врать.
        — Да, верно, Би-Джей, но я всегда считала, что мы друзья.  — И это было правдой. Бахвальство Би-Джей могло раздражать, но голову на плечах она имела, и что особенно важно, от нее веяло каким-то уютным теплом, как от большого неуклюжего щенка сенбернара.  — Ты мне очень нравишься, а твоя пьеса — просто чудо.
        Би-Джей радостно встрепенулась.
        — Ага, кажется те двое выходят.  — Седовласая пара укладывала пластинки в альбом с надписью «Фрагменты из оперы «Кармен».  — Давай перейдем туда, пока еще какие-нибудь любители классики не заняли кабину на целый год.  — Когда они перешли, Би-Джей спросила: — А ты считаешь Линка занудой?
        — Я люблю его.  — Подобное признание не было редкостью для девушек их школы, но когда его произносила Мэрилин, голос ее дрожал, свидетельствуя о глубокой искренности.
        Би-Джей оперлась спиной о стеклянную стенку.
        — Вот оно что… Знаешь, я понимаю тебя. Он замечательный человек и красивый парень… Если бы он не был моим братом… Святая Мария, убереги меня от кровосмесительных мыслей…
        — У него было много девушек?
        — Было несколько. Последней была Розелен Сент-Венсан. Живет в Беркли. Она приезжала на уик-энд, когда Линк закончил летную школу. Я уверена, что она и сейчас не забыла его.
        Мэрилин вздохнула, испытывая страшную ревность к Розелен Сент-Венсан и завидуя ее сексуальным отношениям с Линком.
        — Ты ничего не слыхала о ней?  — спросила Би-Джей.
        — Нет… то есть… Я не знаю…
        — Возможно, он уже остыл к ней. В этот раз он не говорил, что видел ее.
        — Он давно служит на флоте?
        — Сразу после событий в Пирл-Харборе. Отец пришел в бешенство, должна тебе сказать. Он хотел определить Линка в интендантский корпус и оставить в Калифорнии. Парадокс в том, что отец — патриот и фанатик, а Линка трудно представить на войне. Он очень любит все живое, если только ты способна понять, что я имею в виду. Я не представляю себе, чтобы он мог в кого-то стрелять, даже в японца на истребителе.
        Любители классики вышли, и Би-Джей с Мэрилин зашли в кабину.
        — Его не так-то просто понять,  — бросила Мэрилин пробный камень.
        — Это верно! Вот послушай… Он опубликовал поэму в «Атлантик мансли» и никому об этом не сказал. Ну посуди сама, какой прок что-то печатать, если ты никому об этом не говоришь?  — Би-Джей помолчала.  — Ты извини, если я что-то неудачно сказала и чем-то тебя задела.
        — Тебе не за что извиняться, Би-Джей.
        — Есть за что… Разве мы не друзья?  — Би-Джей взялась за пластинку Мэрилин.  — Давай сперва поставим эту.

        Напомнил о тебе весенний ветер…
        Твой номер наберу, но кто ответит?
        Чуть в дымке твои черты,
        Но грезишься всюду ты.
        И шепчет каждая вещь о тебе.

        7

        Несмотря на внушительные размеры, авианосцы весьма уязвимы. Когда в начале июля «Энтерпрайз» прибыл в Сан-Диего, он был основательно продырявлен снарядами и торпедами. Работа по восстановлению и ремонту огромного судна шла день и ночь. Информация о том, сколько времени займут ремонтные работы, держалась, естественно, в строгой тайне.
        — Сколько же времени ты здесь пробудешь?  — спросила Мэрилин.
        Они только что вышли из шумного неуютного танцевального зала у океанского причала. Линк не отвечал. Он приподнял голову, чтобы уловить последние, замирающие ноты альтового саксофона Дорси. Они шли в водовороте людей, одетых в военную форму и яркие платья, под крики, доносящиеся с «русских горок», вдыхая запах жареной кукурузы. Вдалеке слышался шум разбивающихся о берег волн и неумолчный гул, словно в приложенной к уху раковине.
        — Линк, но ты ведь должен иметь представление о том, как идет ремонт… Должны же быть какие-то разговоры, слухи…
        Линк и на сей раз ничего не сказал, но когда они подошли к «паккарду», он взял Мэрилин за руку.
        — Не надо об этом, Мэрилин, не надо…  — Он сжал своими длинными пальцами тонкие девичьи пальчики.
        Она села в машину, проклиная себя за то, что вновь разбудила в нем демона, или как там еще назвать неприятие им войны, которое выжигало и опустошало его душу.
        И все-таки она должна знать, сколько еще продлится этот ремонт, благодаря которому Линк цел и невредим и находится рядом с ней.
        Сжигаемая любовью, Мэрилин превратилась в своего рода скрягу, который без конца подсчитывает и пересчитывает часы и минуты, отпущенные ей на то, чтобы побыть с Линком. Она могла перенести то, что он никогда не говорил о своей любви к ней; что он ни разу не свозил ее в находившийся в паре миль Северный Хиллкрест и не представил своему отцу — отступнику-католику и ренегату-коммунисту и экзотической матери-еврейке, от которой, в чем Мэрилин не сомневалась, он и Би-Джей унаследовали черные волосы, темные глаза и выразительные носы; наконец даже то, что он никогда не говорил хотя бы о временной верности. Но ее бросала в дрожь по ночам и отравляла свидания мысль, что она не знает, сколько дней осталось до того момента, когда «Энтерпрайз» вновь обретет плавучесть.
        Пока они ехали, Мэрилин боялась, что не выдержит и разрушит установившееся молчание потоком слов.
        Линк подъехал к зарослям сирени, за которыми скрывались дворик и небольшой ветхий дом.
        Идя по узкой зацементированной дорожке, Мэрилин внезапно подумала, что поступает дурно, что это место всегда предназначалось для подобных целей, и вспыхнула. Однако запах маленького, гибкого лимонного деревца, растущего возле двери под номером 2Б, почему-то странно взволновал ее. Вопрос «входить или не входить» у нее не возник.
        Стены маленькой, оклеенной обоями комнатки были увешаны заключенными в рамки фотографиями выпускников школ Хоуторна и Беверли Хиллз, членов спортивных клубов и команд. Хозяин дома, стародавний приятель Линка, служил в Ломпоке и оставил Линку ключ. Линк и Мэрилин приходили сюда с того вечера в пятницу в самом начале января — их второго свидания.
        Он обнял Мэрилин. С фотографий на темных стенах дети смотрели, как Мэрилин и Линк прильнули друг к другу, словно встретились после долгой и мучительной разлуки.

        Потом она задремала.
        Она шла по какому-то сказочно-зеленому месту — среди зарослей огромных папоротников, колышущихся высоко над головой. Звучала удивительно знакомая музыка, название которой она не могла определить, какое-то соединение классических и современных мелодий. Хотя Мэрилин не видела Линка, она знала, что он где-то рядом, и ей было хорошо и покойно.  — «Линк, где ты?» — позвала она.  — «Здесь!» — ответил он, и голос его прозвучал совсем близко. Она двинулась через заросли прямо на его голос и оказалась в лощине, сплошь покрытой маленькими желтыми первоцветами.  — «Где ты?» — воскликнула она.  — «Иди сюда».  — Голос звучал близко, но уже с противоположной стороны. Характер музыки изменился, мелодия стала щемящей, минорной, и Мэрилин почувствовала отчаяние. «Линк!  — закричала она.  — Пожалуйста, скажи мне, где ты!» Ответа не последовало, раздались лишь тяжелые рыдания.
        Она проснулась.
        Линк лежал рядом с ней, уткнув лицо в подушку. Тонкое одеяло сползло с него, его прекрасно сложенное тело содрогалось, мышцы плеч и торса подергивались. При тусклом освещении Мэрилин увидела, что из-под его сомкнутых век текут слезы.
        — Линк,  — сказала она, целуя его в потное плечо.
        Он вздрогнул и проснулся. Некоторое время он смотрел на нее непонимающим взглядом — его темные, тревожные глаза еще видели кошмары. Постепенно его взгляд сфокусировался на ней, и Линк спрятал лицо между ее грудями.
        — Дурной сон,  — пробормотал он и потерся об нее мокрыми щеками, оставляя красные следы на чувствительной девичьей коже. Потом поцеловал маленькую темную родинку чуть правее пупка.
        — Замечательное место для родинки,  — сказал Линк вполне обычным голосом и поднялся на локте, любуясь ее обольстительно красивым телом.
        — Линк, все хорошо?
        — Когда я с тобой, мир в полном порядке.
        Он обнял ее нежно, благоговейно, и сразу будто сильнейший электрический разряд проскочил между ними — так было всегда, начиная с той знаменательной пятницы, которая избавила ее от чувства стыда и вины. С того времени она прошла путь от профана и новичка до усердного помощника и наконец до равноправного партнера в любви. Они оба двигались в тихой истоме, и его дыхание над ее ухом было похоже на набегающие на берег волны, отступающие и вновь возвращающиеся, затем она внезапно окунулась в удивительную, таинственную тишину, предшествующую оргазму, когда все ее существо унеслось в какую-то запредельную даль. «Линк, Линк, Линк, я люблю тебя…» И они погрузились в бескрайний океан жизни и любви.
        Когда его дыхание успокоилось, Линк снял серебряный перстень с пальца. На нем были выгравированы его инициалы: АЛФ.
        — Поноси его немножко.
        Она заглянула ему в глаза, пытаясь понять смысл того, что он сделал и сказал. Он никогда не заикался ни о какой помолвке. Так к чему же этот перстень? Внезапно, словно дьявол толкнул ее в бок, ей вспомнились слова матери: «Соблазняя девушку, мужчины используют войну как оправдание». Линк такой щепетильный. Уж не мучает ли его совесть, не собирается ли он бросить ей подачку, откупиться за то, что лишил ее девственности? Но ведь он же не может не понимать, что их тела будто созданы друг для друга.
        Линк примерил перстень на каждый из ее пальцев. Но он соскакивал даже с большого.
        — Похоже, придется привязать его специальной цепью.  — Теплота тона не вязалась с иронией его слов.  — Представляю, сколько звона будет от этой собачьей бирки в интимные моменты.
        Мэрилин, не отрываясь, смотрела на него.
        — Ах, Мэрилин… Эти твои дивные глаза цвета морской волны… Я ведь отдаю тебе частичку себя… Ну что в этом странного?
        — Что все это означает?
        — Что ты нежная, замечательная, ласковая и такая красивая, что в это трудно поверить… Что я без ума от тебя… Мэрилин, а что вообще кольцо означает?
        Она сжала серебряный перстень в ладони. Вот оно наконец, признание в любви, символ того, что он стремится к ней, и ее душа должна ликовать, но вместо этого тоска сжала ей сердце — сколько времени до его отплытия?  — ей пришлось откашляться, прежде чем она сумела проговорить:
        — Я очень-очень люблю тебя, Линк.
        — Это обязывает меня,  — сказал он.  — А не тебя.
        — Я всегда буду тебя любить.
        — Нет. Я хочу сказать, что ты вольна обратить свой взор на таких же сногсшибательных выпускников школы Беверли Хиллз.
        — Я буду всегда любить только тебя… Я принадлежу тебе…
        — Это временно, и это известно только нам.
        Опять эта загадочность. В чем дело?
        Он улыбнулся ей.
        Она заплакала.
        — Любимый, я не могу больше жить в неведении. Сколько нам осталось быть вместе?
        Он отодвинулся.
        — Если говорить о временных рамках, то нас разлучит только смерть. Так ведь?
        Смерть… Мэрилин содрогнулась.
        — Ты ведь знаешь, что я имею в виду…
        — Мне всегда было трудно смириться с твоей деликатной настойчивостью.
        Раздался пронзительный звон — зазвонил красный будильник, поставленный на одиннадцать часов сорок пять минут на тот случай, если они заснут.
        — Вот тебе и ответ,  — сказал он, нажимая на кнопку.

        На следующий вечер, как только она и Рой (которая закончила школу Гораса Манна и с января начнет учиться в школе Беверли Хиллз) пришли из школы, зазвонил телефон.
        Мэрилин подбежала к аппарату.
        — Я уж совсем было потерял надежду,  — сказал Линк.
        — Мы только что вошли в дверь.
        — Это не подлежит разглашению, но я надеюсь, что ты не разболтаешь японским или нацистским шпионам.
        Сердце у Мэрилин сжалось.
        — Ремонт?
        — Закончен.
        Колени у нее подогнулись, и она опустилась на кровать Рой.
        — Ты имеешь в виду…
        — Да…
        — Линк, и даже на уик-энд?
        — Нет.  — В трубке затрещало, голос его стал еле слышным.  — У тебя есть мой армейский адрес.
        — Я буду все время писать тебе… Это сегодня?
        — Полагаю, что да…
        — Ой!..
        Еще один хлопок невидимых крыльев.
        — Мэрилин…
        — Да?
        — Возможно, я иногда буду посылать тебе кое-какие свои опусы…
        Он уезжает… уезжает… Невыразимая, гнетущая тоска навалилась на нее, и она с трудом разомкнула губы, чтобы спросить.
        — Твои рассказы?
        — Это только для тебя…
        — Я сохраню их…
        — Носишь старый АЛФ?
        Она дотронулась до перстня, который висел у нее на шее на серебряной цепочке, когда-то присланной Уэйсам к Рождеству.
        — Всегда.
        — Хорошо.
        Она услышала непонятный шум на другом конце провода, затем слова:
        — Заткнись! Дай парню поговорить!  — Гневный голос Линка звучал приглушенно — очевидно, он зажал трубку. Затем сквозь треск снова прорвался его голос:
        — Варвары у ворот!.. Слушай, не снимай АЛФ, ладно?
        — Никогда!
        — Ты носишь мой талисман.
        Мэрилин вся тряслась, слезы застилали ей глаза, но она пустила в ход все свои артистические навыки, чтобы сказать четко и членораздельно:
        — Линк, я люблю тебя.
        — Мэрилин…
        Трубка замолчала.
        — Линк!  — закричала она.  — Линк!!!
        Связь прервалась, но Мэрилин не вешала трубку. Она склонилась над кроватью Рой, и слезы закапали на телефонный аппарат.
        Рой, которая возле холодильника пила из бутылки молоко, подошла и неловко похлопала ее по плечу.
        — Линк отплывает?
        Мэрилин бросилась в ванную — единственное место, где она могла поплакать без свидетелей.

        8

        Каждый день с одиннадцати двадцати до двенадцати десяти все учащиеся школы Беверли Хиллз спускались в кафетерий. Персонал, состоящий из шести женщин и одного мужчины, несмотря на военное нормирование продуктов, кормил детей отпускаемыми в кредит полноценными завтраками. В ассортименте были также трехслойные сэндвичи с тунцом и сыром и соки, а в витринах можно было увидеть предметы вожделения сладкоежек — мороженое и пирожные. Напитки и конфеты на территории школы не продавались.
        В кафетерии наглядно проявлялись школьные социальные группы, которые не имели ничего общего с иерархией, существовавшей во внешнем мире. Прилежные, прыщеватые и робкие, не задумывавшиеся о существовавшем положении вещей, завтракали за длинными столами внутри кафетерия. Те, для кого их социальный статус имел большее значение, располагались во внутреннем дворике.
        Мэрилин сидела за круглым столиком поодаль от основной бурлящей массы. Синий зонтик над столом защищал от яркого апрельского солнца скрепленные вместе листы, на которые было направлено ее внимание.
        Напротив нее сидели Рой и Алфея Каннингхэм и ели принесенные Алфеей кексы.
        При ярком солнечном свете обилие косметики на их по-детски нежных личиках выглядело еще более неуместно. Сквозь румяна от Макса Фэктора на щеках Рой упрямо пробивались круглые крапинки веснушек, рот ее был густо накрашен темно-бордовой помадой. Высокая и худенькая Алфея подвела глаза и основательно увеличила площадь тонких губ с помощью жирной помады.
        При всей забавности прически волосами Алфеи нельзя было не залюбоваться. Прямые, шелковистые, светлые, они переливались разными оттенками — от бледно-золотистого до пепельного.
        Они обе были новенькими в школе Беверли Хиллз, познакомились на самом первом занятии и с этого момента стали неразлучны. Почти ежедневно Алфея вместе с Рой и Мэрилин приходила к Уэйсам в Шарлевилль. Младшие девушки занимали ванную, где они экспериментировали с макияжем, делали прическу а ля Помпадур, подкладывая позаимствованные у Нолаби валики, и выходили оттуда лишь для того, чтобы подкрепиться крекерами из муки грубого помола, запивая их таким количеством молока, какое бюджет Уэйсов мог выдерживать с чрезвычайным напряжением.
        Тем не менее Нолаби смотрела на это довольно снисходительно, радуясь тому, что у Рой наконец-то появилась подруга.
        В этой дружбе были некоторые странности. Алфея никогда не рассказывала о своих родителях и ни разу не пригласила Рой к себе домой. Но едва только Мэрилин или Нолаби заикались об этом, Рой начинала горячо защищать ее:
        — Ну и что? Мы живем ближе к школе. И кого вообще интересует семья?
        Раньше Алфея посещала частную школу, и Уэйсы предполагали, что она живет на одной из тех шикарных вилл, которые располагаются севернее бульвара Санта-Моника, а возможно, даже в одном из особняков. То, что она была из состоятельной семьи, сомнений не вызывало. Ежедневно в пять часов пополудни немолодая грузная негритянка, очевидно, прислуга, подавала звуковой сигнал из роскошного «шевроле». Алфея спускалась вниз. Спустя несколько минут звонил телефон, Рой снимала трубку и болтала еще минут сорок или пятьдесят.
        — Честное слово, не представляю, о чем эти двое могут болтать столько времени,  — смеясь, говорила Нолаби.
        Одевалась Алфея изысканно. Пригнанные по фигуре блузки были сшиты, как правило, из крепдешина, а не из хлопка, как у других; свитера ручной вязки отличались прихотливостью узоров; на ней, как правило, всегда были оксфордские туфли с длинными узкими носами.
        — Я уверена, что Алфея Каннингхэм несчастный ребенок, что бы там Рой ни говорила,  — заявляла Нолаби. Рой энергично ей возражала.
        За соседним столиком, где сидели ребята-новички, раздался взрыв смеха. Невысокий паренек поднялся и, прежде чем с достоинством удалиться, кивнул стриженой под ежик головой в сторону Рой.
        Алфея сказала:
        — Тебя заметил сам мистер Большой Успех.
        — Ой, держите меня!
        Они говорили о мальчишках короткими фразами, понятными лишь им одним.
        К столику подошла девушка-брюнетка.
        — Привет, Рой,  — сказала она с несколько натянутой улыбкой. Прижимая к груди блокнот, она осведомилась: — Как у тебя с контрольной по английскому?
        Рой безмятежно улыбнулась:
        — Провалила скорее всего. А ты?
        Алфея уставилась в сторону гимнастического зала. На ее лице появилось высокомерное выражение. Она сидела рядом с Рой на занятиях по английскому и почувствовала себя униженной тем, что ее не поприветствовали и ни о чем не спросили. Алфея считала, что одноклассники нарочно игнорировали или дразнили ее. Ей страшно хотелось отколошматить эту возмутительницу спокойствия, и одновременно она мечтала о том, чтобы ее, Алфею, тоже спросили о результатах контрольной.
        — Рой, а как насчет завтрашней встречи?  — продолжала допытываться брюнетка.
        Идиотка, ничтожество, думала Алфея, сжимая пальцы в кулаки.
        Внезапно ею овладело желание оказаться дома, в «Бельведере», одной, в хорошо проветренной комнате, окна которой выходили в сторону итальянского сада. Люди иссушали ей душу и делали ее несчастной. Было ли так всегда? Или она стала такой после того, как случилось это. Алфея зажмурила глаза, отгоняя воспоминания.
        Девушка ушла.
        — Это животное, растение или минерал?  — растягивая слова, спросила Алфея.
        — Ой, что ты, Бетти — хорошая девчонка,  — сказала Рой.
        — А правильный ответ — и то, и другое, и третье,  — возразила Алфея. Мэрилин подняла глаза от лежащих у нее на коленях бумаг. Как и Нолаби, она была рада, что Рой обзавелась подругой, но ей казалось, что у Алфеи комплекс, в силу которого она склонна умалять достоинства своих однокашников.
        После короткого размышления Рой сказала:
        — Если ты не хочешь идти на эту встречу, я тоже не пойду.
        В это время группа ребят постарше затеяла шумную возню на другом конце дворика. Обе подружки некоторое время наблюдали за ними, затем захихикали и стали шептаться.
        Мэрилин достала термос и налила себе в чашку какао. Молоко имело какой-то металлический привкус.
        Но какое это имело для нее сейчас значение!
        Хотя невежество Мэрилин в области деторождения было почти абсолютным, правда исподволь пробивалась к ней в течение последних недель: головокружение и слабость, тошнота по утрам.
        Она беременна.
        Мэрилин была одна, напуганная, растерянная, и никому не могла рассказать о своем позоре. Неужто еще несколько месяцев назад она была столь невинна, что могла поверять маме свои самые сокровенные мысли? Дважды пыталась она написать об этом Линку, но пальцы сводило судорогой, едва лишь она собиралась вывести слова: «Я думаю, что у меня будет ребенок». Наверное, это глупо, но ей было стыдно сообщать о своем позоре по почте.
        Она совершенно не представляла, что делать.
        Мэрилин молила Бога только об одном — чтобы «Энтерпрайз» снова вернулся в Сан-Диего.
        Вздохнув, Мэрилин снова опустила глаза на желтые страницы, исписанные крупным угловатым почерком Линка.
        Это был «Остров» — рассказ, который она получила вчера. Дома в шкатулке она хранила около двадцати таких рассказов. Некоторые из них помещались на одной странице, другие были подлиннее, а один занимал целых пятьдесят страниц. Персонажами этих рассказов были разные люди, находящиеся на борту авианосца, и главный герой одного мог играть весьма скромную роль в другом. Линк писал, что повествование от первого лица — чисто условный прием, однако интуитивно Мэрилин чувствовала присутствие Линка в этом авторском «я». Каждый персонаж был подан настолько правдоподобно и ярко, что она удивлялась, уж не побывал ли Линк в шкуре каждого из своих товарищей.
        Некоторые рассказы были о ней и о нем. «Остров» был одним из таких.
        Конечно, он понимал, что не может обойти войну, как и остановить время, однако верил, что, когда они вдвоем с Рейн, когда рядом с ними нет никого из друзей или членов семьи, когда они не вспоминают о войне, тогда войны не существует. Часы, которые он провел с ней, были островом, местом, где царили покой и любовь, где по нему не стреляли истребители и не несли разноцветную — зеленую, желтую, черную, голубую, розовую, изумрудную — смерть японские корабли; где ему не надо было вспоминать о том, как он плавал один в океане и безуспешно, но упорно звал Гоббса и Карну, хотя и не видел, чтобы их парашюты раскрылись. Он оберегал остров от этих воспоминаний, и всякий раз ему все труднее было его покидать.
        Конечно, Рейн не могла понять этого, и его нежелание отвечать на ее вопросы, как и его грубоватый юмор, без сомнения, ранили ее. Но, любя его, она принимала его целиком и не придавала большого значения тому, что он ограничил их отношения островом.
        Линк описал Рейн в рассказе о летчике и полицейском. Маленькая, деликатного сложения девушка с огромными цвета морской волны глазами и милой родинкой возле пупка.
        Он делал все, чтобы защитить этот остров, и, когда острову что-то угрожало, буквально свирепел. В это свое увольнение он преисполнился решимости…

        — Мэрилин!  — Над столиком наклонился Томми Вулф.
        — Привет, Томми,  — откликнулась она.
        — У тебя сейчас гимнастика, да?  — Его уши страшно покраснели.
        — Ну да.
        — У меня тоже… Я предлагаю уйти… Гм… Я имею в виду, мы можем вместе поучить наши роли.
        Рой и Алфея с откровенным любопытством смотрели на них. Они знали, что Томми участвовал в юниорском спектакле и был безнадежно влюблен в Мэрилин.
        — Я уже выучила свою,  — сказала она.
        Томми смущенно опустил тщательно причесанную голову. Рой и Алфея захихикали.
        — Вообще, Томми, это хорошая идея — прорепетировать сцену вместе,  — сказала Мэрилин, аккуратно складывая «Остров» в свою папку.  — Мы таким образом подготовимся к занятиям по театральному искусству.

        Мисс Натанз, преподавательница курса драматургии, недавняя выпускница университета, высокая молодая женщина с фигурой, вполне подходящей для того, чтобы украсить нос корабля викингов, села за свой стол в центре сцены. Обычно мисс Натанз бодро здоровалась с классом, но сегодня она сумрачно смотрела на учащихся, которые, переговариваясь, расходились по своим местам. Мэрилин, сев в первом ряду, вынула голубой почтовый листок и начала письменно высказывать свое восхищение «Островом». Когда она писала Линку, ее собственные проблемы отодвигались на второй план. Раздался звонок.
        Мисс Натанз встала Чаще всего она делала беглую, чисто формальную перекличку, чтобы как можно скорее приступить к работе, которая доставляла ей удовольствие, но сегодня она своим поставленным контральто четко выговаривала каждую фамилию. Тридцать одна пара глаз смотрела на нее с искренним любопытством.
        — Возможно, кто-то из вас уже заметил,  — сказала она все таким же напряженным голосом,  — что автор нашей классной пьесы Барбара Джейн Ферно сегодня отсутствует.
        Класс загудел, все повернули головы в сторону пустующего стола, словно желая убедиться в справедливости сказанного. Лишь Мэрилин осталась неподвижной. Она испуганно смотрела на покрасневшее лицо мисс Натанз.
        — Барбару Джейн вызвали домой. Ее семья получила известие, которое способно опечалить каждого, у кого кто-то из родных или близких служит родине. Ее брат, Линкольн Ферно, выпускник школы Беверли Хиллз тысяча девятьсот тридцать седьмого года, пропал без вести.  — Мисс Натанз замолчала.
        Она лгунья, лгунья, лгунья, подумала Мэрилин, начиная дрожать. Противная, мерзкая, отвратительная лгунья…
        — В Беверли Хиллз,  — продолжила мисс Натанз,  — Линкольн был членом баскетбольной команды, редактором городской газеты «Хайлайтс» и главным редактором «Уочтауэр». Он был рыцарем и умницей.  — Мисс Натанз снова сделала паузу, на этот раз более продолжительную.  — Я надеюсь, класс присоединится к моей безмолвной минутной молитве во спасение лейтенанта Линкольна Ферно.  — Она склонила голову.
        Порой внезапно обрушившееся горе вызывает какое-то странное оцепенение, прежде чем человек осознает весь ужас случившегося. Пропал без вести?
        Линк?
        Этого не может быть. «Остров» лишь вчера пришел по почте.
        Пропал без вести?
        Внезапно суть произошедшего дошла до Мэрилин с какой-то сверхъестественной ясностью. По одному из рассказов она во всех подробностях знала, что значит быть сбитым. Это происходило сейчас не с ним, а с ней.
        Она сжалась от страха в горящей кабине; мотор вошедшего в штопор самолета издавал звук, напоминающий отчаянный крик обезумевшей от страха женщины. К телу подступал проникающий до костей жар, пламя опалило ей руки, когда она сорвала перчатки, пытаясь справиться с застежкой ремня безопасности. Ее легкие содрогались от удушающего дыма, ценой невероятных усилий она поднялась с сиденья, чтобы выбраться из этого ада, и внезапно струя упругого ветра приняла ее в свои объятия…
        Она не понимала, что идет к выходу, прижимая книги к груди.
        — Мэрилин!  — окликнула ее мисс Натанз.  — Тебя никто не отпускал.
        Мэрилин вышла в пустынный холодный зал. Она все еще не могла поверить, что выбралась из горящей кабины.
        — Мэрилин,  — догнала ее мисс Натанз.  — Ты знаешь не хуже меня, что нельзя уходить с середины занятия.
        Мэрилин непонимающим взглядом смотрела на появившееся в этом аду привидение.
        — Что с тобой? На тебе лица нет.  — Голос учительницы, утративший свою театральность, доносился до Мэрилин откуда-то издалека.
        Книги и сумка выскользнули из ее рук.
        Ее окутало полное молчание.

        9

        Сознание постепенно возвращалось к Мэрилин.
        Она лежала на чем-то жестком, над ней склонился кто-то в накрахмаленном белом колпаке, а поодаль она различила озабоченные лица мисс Натанз и Томми Вулфа.
        Я упала в обморок. Почему? Вдруг она все вспомнила, по ее телу пробежали слабые конвульсии.
        — Подожди немного, не вставай сразу,  — сказала с гнусавым массачусетсским выговором школьная медсестра.
        Мэрилин почувствовала, что нижняя часть ее тела мокрая, ощутила характерный аммиачный запах. Она застонала и закрыла глаза.
        — Не смущайся, это случается,  — бодро проговорила медсестра. Она бросила взгляд через плечо, и Томми исчез.
        — Мэрилин, дорогая, я проведаю тебя попозже,  — сказала мисс Натанз и направилась в класс.
        Через пару минут медсестра помогла Мэрилин встать на ноги. Обняв девушку за талию, она медленно свела ее вниз по лестнице, и через некоторое время они оказались в залитой солнцем медицинской комнате. Нолаби работала в дневную смену, поэтому не было смысла звонить домой.
        — Ты живешь в Шарлевилле, мисс Натанз едет в том же направлении и подбросит тебя,  — решила медсестра.
        — А как же моя сестра?  — Мэрилин не могла узнать свой голос.  — Она будет беспокоиться.
        — Я пошлю записку в ее класс.
        Медсестра деловито помогла Мэрилин снять мокрую одежду и дала ей просторный халат с завязками. Ее мутило, кружилась голова, и Мэрилин прилегла на одну из коек, отгороженных занавеской. Она слышала, как медсестра что-то бойко печатала, как поблизости жужжала муха, потом жужжание стало глуше. Она уже не была пилотом горящего самолета, в мозгу ее, как заевшая пластинка, бесконечно повторялась фраза: пропал без вести… пропал без вести… пропал без вести…
        Мэрилин била дрожь, но у нее не было сил накрыть ноги одеялом. Ядовито-зеленая занавеска вызывала в ней отвращение, но Мэрилин не могла отвести от нее глаз. В мозгу бились, словно попавшая в западню муха, три слова.
        Пропал без вести… Пропал без вести… Пропал… без… вести…
        Это означало, что его самолет не вернулся с задания, что он находится где угодно, только не на борту «Энтерпрайза».
        Это не означало, что он мертв.
        Его уже сбили однажды, и все окончилось благополучно, думала она, тщетно пытаясь успокоить себя. Почему медсестра не откроет окно и не выгонит эту мерзкую муху? Пропал без вести…
        Пропал без вести…
        Зазвенел звонок, возвестивший об окончании занятий. По цементному полу зала затопали ноги, послышался шум голосов.
        Рой и Алфея ворвались в медицинский кабинет, крича в один голос:
        — Что с Мэрилин Уэйс? Что с ней случилось?
        — Кто из вас Рой Уэйс?  — спросила медсестра.
        Она отправила Алфею за вещами Мэрилин, а затем объяснила Рой, что ее сестра упала в обморок.
        — В обморок? Она никогда не падала в обморок,  — удивилась Рой.
        — Это часто случается. И неудивительно, все девочки теперь сидят на диете. Тут у нее произошла неприятность с одеждой… Одежда в сумке. А это записка для матери.

        Мэрилин позаимствовала у Рой поношенное синее пальто.
        Все трое разместились на переднем сиденье черного дребезжащего лимузина. Когда машина подъехала к дорожке, ведущей к гаражу, Мэрилин сказала:
        — Спасибо, мисс Натанз.
        В медицинском кабинете она не разговаривала с Рой, и это были едва ли не первые ее слова за все время.
        Когда они поднимались по лестнице, Рой сжимала хрупкую руку сестры. Она была полна сочувствия к Мэрилин и в то же время пребывала в смятении. Вставляя ключ в замочную скважину, она спросила:
        — Что произошло, Мэрилин?
        Мэрилин, не ответив и не сняв мешковато сидевшего на ней старенького пальто, опустилась на стул.
        — Я могу чем-то помочь?
        Мэрилин посмотрела на нее отсутствующим взглядом.
        — Как насчет того, чтобы поесть?
        Мэрилин моргнула, словно луч фонаря осветил ее очаровательные аквамариновые глаза.
        — Пожалуй, я выпью чашку чаю…
        Ожидая, пока закипит вода, Рой делала собственные выводы относительно причин обморока сестры. По фильмам и романам она знала, что такое случается, когда должен родиться ребенок. Рой имела об этом весьма смутные представления (конечно, она с умным видом рассуждала на эту тему с Алфеей, но то была лишь болтовня) и решила, что обморок Мэрилин — это первое свидетельство ее беременности. А Линк был за тысячу миль отсюда! Неудивительно, что бедняжка в таком состоянии.
        Рой подала сестре чашку, в которой было больше молока, чем чая, и села напротив нее.
        — Послушай, Мэрилин, я ведь уже не ребенок.  — Первая менструация у нее пришла в январе, что совпало с началом занятий в школе Беверли Хиллз.
        Мэрилин подняла глаза.
        — Что?
        — Если что-то… произошло, я сделаю все, чтобы помочь тебе.
        Мэрилин покачала головой.
        — Что бы там ни было,  — сказала Рой,  — я обещаю никому ничего не говорить, даже маме.
        Мэрилин молча смотрела на сестру затравленным взглядом.
        Добрая от природы, Рой с трудом сдерживала слезы.
        — Я твоя сестра,  — приговаривала она, обнимая Мэрилин за дрожащие плечи.  — Ты можешь мне довериться.
        — Мне холодно… очень холодно…
        — А ты ложись в постель.
        В начале седьмого на лестнице послышались шаги, и Рой, основательно напуганная апатией сестры, побежала открывать дверь матери. Нолаби по обыкновению притащила огромную сумку продуктов. Увидев укрытую одеялами бледную, как молоко, Мэрилин, она сунула сумку Рой и бросилась к своей ненаглядной красавице-дочке. Мэрилин села на кровати, протянула к матери руки, а когда та обняла ее, спрятала лицо на материнской груди и разразилась рыданиями.
        — Золотко мое, что с тобой?
        — Линк… пропал без вести…
        — Ой, бедняжка ты моя!..
        — Мне очень… холодно…
        — Мама пришла…
        — …и страшно.
        — Мама с тобой…
        У Рой, наблюдавшей за тем, как мать укачивала сестру, словно маленькую, вспыхнули уши и лицо, а на глазах появились слезы. Такой славный, мечтательный парень. Ну как могла она заподозрить сестру в чем-то нехорошем, с досадой подумала Рой, рассовывая покупки по полкам.
        — Мэрилин!  — Рой подошла к кровати.  — Может быть, мне позвонить Би-Джей? Она наверняка знает последние новости.
        Мэрилин вырвалась из материнских объятий.
        — Это замечательная идея! Может, его уже нашли!.. Я сама позвоню!
        Руки ее дрожали, и она не могла попасть пальцем в прорези диска, поэтому Рой сама набрала номер и поднесла ей трубку.
        — Могу я поговорить с Би-Джей?  — спросила Мэрилин.
        Мэрилин слышала, как горничная на другом конце провода, объясняла, что лейтенант Ферно пропал без вести и по этой причине семья не отвечает на звонки. Лихорадочное возбуждение было написано на лице Мэрилин. Она продолжала стоять с трубкой в руке, словно не зная, что с ней делать.
        Нолаби повесила трубку и отвела дочь к кровати.

        Ночью Рой проснулась от хриплого шепота матери:
        — Так нельзя, доченька, это просто невозможно.
        — Мама, но ведь это будет убийство, настоящее убийство.
        — Мэрилин, ты послушай меня… То, что сейчас внутри тебя, это пока еще ничто…
        — Это часть Линка.  — Мэрилин прерывисто всхлипнула, и Рой испытала даже большую жалость к сестре, чем прежде, когда та заливалась горючими слезами, узнав об обрушившемся на нее горе.
        — Ну-ну, не надо,  — успокаивала ее Нолаби.
        — Я не могу убить ребенка Линка.
        — Ты ведь представляешь, что будут говорить люди. Дочка, мы не можем допустить, чтобы ребенок был незаконнорожденным.
        — Линк вернется!
        — Ну, конечно, вернется. Но вернется не к сроку… Позже ты можешь выйти замуж, все как положено, и у тебя будет много детей. А сейчас — это просто несправедливо по отношению к невинному малышу. Даже если ты выносишь его, ты вынуждена будешь его отдать… Ребенку нужны имя, отец, приличные условия…
        Материнский голос говорил о таких обычных, таких здравых вещах, которые были хорошо известны Рой. И в то же время разве не существовала какая-то другая, более человечная истина о жизни и любви?
        Заскрипела кровать, словно кто-то переворачивался.
        — Я не могу этого сделать… Это незаконно и потом… Я просто не могу… Это ребенок Линка, часть его… Мама, я в отчаянии, я страшно несчастна, но не заставляй меня это делать… Я не сделаю этого.
        — Дорогая, но это единственный выход! Эта ошибка навсегда испортит тебе жизнь. И ты потеряешь шанс сделать карьеру.
        — Я ненавижу театр!
        — Ты сейчас все ненавидишь.
        — Я всегда делала то, что ты мне говорила, мама, и ты это знаешь. Но только не сейчас.
        — Будет простое выскабливание. Я знаю одну женщину, которая сделала это месяц назад… У нее есть отличный врач.  — Голос Нолаби прервался, и Рой поняла, что мать заплакала.  — Господи, красавица моя, неужели ты думаешь, что я хочу этого больше тебя? Но ведь нет другого выхода!
        — А почему бы нам не переехать? Сделать вид, что ребенок твой… Или что я замужем.
        — Мэрилин, ты не хуже меня знаешь о нашей бедности. Где мы возьмем денег, чтобы воспитывать ребенка?
        — Я брошу школу и стану работать.
        — А кто будет нянчить его?
        Мэрилин снова разрыдалась. Глаза Рой наполнились слезами сочувствия.
        — Я.  — Ее голос прозвучал неожиданно громко.
        — Рой, нехорошо подслушивать,  — укорила ее Нолаби.
        — Нужно быть совсем глухой, чтобы этого не слышать.
        — Давай спи.
        Но Рой вылезла из постели, обогнула большой гардероб, добралась до двуспальной кровати, на которой раньше спали родители, заползла к Мэрилин и обвила руками ее хрупкое, содрогающееся от рыданий тело. Даже сейчас, несмотря на потрясшее ее несчастье и слезы, от Мэрилин пахло чистотой и свежестью.
        — Мэрилин, я тоже брошу школу. Я буду ухаживать-за твоим ребенком.
        — Рой,  — сказала Нолаби, поднимаясь и пытаясь шлепнуть младшую дочь по попке,  — это все очень мило, но вы обе говорите глупости. Мы не имеем права испортить жизнь Мэрилин и младенцу. Нет другого пути, кроме…  — Она снова заплакала.
        Теперь они плакали втроем, обнявшись, покачиваясь и сотрясаясь плечами.
        Рой и Нолаби заснули перед рассветом. Зажатая между Рой и матерью, Мэрилин лежала с открытыми глазами, а ее пальцы сжимали перстень с инициалами АЛФ.
        Внезапно у нее родился план. И был он гениально прост.
        Она пойдет к отцу Линка.
        Знаменитый Джошуа Ферно. Богатый и влиятельный. Автор пьес и сценариев, в которых верх одерживали достоинство и благородство.
        Она расскажет ему о Линке и о себе… Нет, она покажет мистеру Ферно рассказы Линка — Линк написал гораздо более выразительно о том, что они значат друг для друга.
        Мистер Ферно не позволит, чтобы его внук был выскоблен.

        10

        В перешитом темно-синем костюме, присланном родней на Рождество, в коротеньких девчоночьих носочках, прижимая к груди шкатулку с рассказами Линка, Мэрилин шла в северную часть города.
        Холодный апрельский ветер разогнал туман, открыв взгляду архитектурные красоты Северного Хиллкреста — облицованные плиткой купола в испано-американском духе, живописная кладка нормандских бойниц, изящные фрамуги колониального периода. Безукоризненно подстриженные деревья и кусты, казалось, шептали: деньги, деньги, деньги.
        К амальгаме чувств Мэрилин добавилось и благоговение.
        Утром Нолаби была настроена позвонить на завод Хью и сообщить, что в силу чрезвычайных семейных обстоятельств она вынуждена остаться дома, но Мэрилин пустила в ход все свое актерское мастерство, чтобы убедить мать, что она чувствует себя хорошо и сможет побыть дома одна.
        После ухода матери и сестры Мэрилин некоторое время лежала, устремив взгляд на длинное мокрое пятно на потолке. Мысленно она снова переживала момент ужаса в горящем самолете. И хотя острота боли прошла, сердце ее сжималось от тоски, и она как за соломинку хваталась за мысль: Линк пропал без вести, он не убит. Где-то около девяти часов Мэрилин попыталась продумать свою первую встречу с Джошуа Ферно, но уже одна мысль об исключительной важности этой встречи парализовала все ее интеллектуальные способности. В конце концов Мэрилин решила отнестись к этому, как к роли, которую необходимо сыграть, и успех будет зависеть от того, насколько хорошо она это сделает. Вырвав из блокнота листок, она написала:
        «Мистер Ферно, я глубоко опечалена вестью о Линке. Я встречалась с ним — и не просто встречалась. Я принесла несколько его рассказов, которые он прислал мне. Тот, в котором описаны мы, находится сверху. Я вынуждена обратиться за помощью к вам. Когда вы закончите чтение, вы поймете».
        Она репетировала отрывок перед зеркалом в ванной, и через некоторое время ей удалось произносить эти слова без слез.
        В десять часов двадцать минут — Мэрилин определила одиннадцать часов как наиболее приемлемое время для раннего визита — она двинулась в путь, механически повторяя про себя слова роли, пока преодолевала милю за милей.
        Она пересекла Элевадо и направилась к дому номер 700, где жили Ферно. По обе стороны улицы стояли шикарные лимузины, и Мэрилин рассеянно подумала, что где-то неподалеку проходит заседание дамского клуба. Она лишь однажды была возле дома Ферно — тогда, когда Линк подбросил Би-Джей домой. В тот раз Мэрилин отметила про себя, как впечатляюще выглядел большой особняк в стиле эпохи Тюдоров. Сейчас же она растерянно смотрела на массивное здание из красного кирпича, увитое плющом.
        Парадная дверь открылась. Из дома вышел мужчина в щегольском блейзере, и, пока дверь оставалась отворенной, оттуда слышался шум голосов.
        Прием? Девушкой овладели робость и страх.
        Она предполагала, что вся сцена будет, сыграна с участием двух персонажей — ее самое и Джошуа Ферно, заботливого отца Линка.
        Хотя Мэрилин вынуждена была постоянно преодолевать свои страхи, она никогда не считала себя записной трусихой и сейчас спрашивала себя, как могла она в столь ответственный момент впасть в панику из-за того, что ей нужно войти в дом Линка, когда он по какой-то идиотской причине оказался заполнен владельцами «кадиллаков», «крайслеров» и «линкольнов»?
        Подумай о том, что собирается сделать мама, строго сказала она себе.
        Ускорив шаг, Мэрилин решительно взялась за отполированную дверную ручку в виде русалки.
        Дверь открыла темнокожая женщина с крашеными в рыжий цвет волосами и стройной фигурой, очертания которая угадывались под серой шелковой униформой. Помнится, Линк, да и Би-Джей тепло отзывались о чернокожей паре Коралин и Перси, которые жили в доме Ферно со времени рождения Би-Джей.
        — Да?  — спросила Коралин, ожидая объяснений.
        До Мэрилин донеслись возбужденные голоса подвыпивших людей, и это полностью парализовало ее.
        Глаза прислуги продолжали вопросительно смотреть на нее.
        — Вы подруга Би-Джей?
        — Нет… То есть, да… Мэрилин Уэйс.
        — Входите, душа моя. Я позову ее.
        Тон горничной слегка успокоил Мэрилин. Остановившись у входа, она огляделась. Подобное великолепие она видела разве что в кинофильмах. Каждая деталь была само совершенство — от элегантной выточенной безделушки на витой лестнице до крупных сверкающих подвесок на огромной люстре, привезенной не иначе как из самого Версаля.
        В банкетном зале Мэрилин увидела мужчину, который двигался вдоль овального стола, накладывая себе еду из серебряных чаш и тарелок, и эта еда была сама по себе произведением искусства. Она не имела ничего общего с теми безрадостного цвета блюдами, которые подавала Нолаби. Цветы, искусно сделанные из ярко-красного редиса и моркови, украшали тонко нарезанные, розоватые ломтики мяса. Ни за что не подумаешь, что в стране рационирование продуктов. В огромных хрустальных чашах отражалась янтарная, явившаяся из другого сезона дыня. Хлеб всех сортов и видов находился в плетенках или круглых плошках. Мэрилин могла лишь строить догадки о деликатесах в блюдах с двумя отделениями, где наряду с обычным картофельным салатом она разглядела блестящую черную закуску, которая, по ее разумению, должна была быть икрой и которую она видела впервые. Сбоку на серебряном чайном подносе виднелись всевозможные пирожные, печенье и конфеты. Мэрилин деликатно отвернулась.
        Через открытые двери зала была видна гостиная, обитая ситцем и заставленная антикварной мебелью, где двое лысых мужчин, энергично жестикулируя, вели диалог. Однако основной шум доносился из комнаты за гостиной.
        Общая праздничная атмосфера, действуя Мэрилин на нервы, в то же время породила в ней какую-то эйфорическую надежду. Семейство Ферно празднует, стало быть, Линк нашелся, подумала она, чувствуя, как забилось у нее сердце.
        Шум голосов усилился.
        Би-Джей в нарядном черном платье и туфлях на высоких каблуках появилась позади лестничного проема и направилась к Мэрилин. Волосы ее были перевязаны черной лентой, помада на губах стерлась и осталась лишь в уголках рта. В остальном она выглядела как обычно.
        — Как здорово, что ты пришла, Мэрилин!  — доброжелательно приветствовала ее Би-Джей.  — Ты ушла с занятий?
        — Я услышала вчера,  — сказала Мэрилин.  — Я пыталась позвонить тебе.
        — Мы не отвечаем на звонки.
        — Горничная сказала мне… Би-Джей, этот прием… Значит, Линк нашелся?
        Би-Джей закрыла глаза. Мэрилин увидела, что веки у нее красные и припухшие.
        — Он мертв,  — сказала она низким голосом.
        — Нет!  — с несвойственной ей горячностью возразила Мэрилин.  — Пропал без вести!
        — Вначале действительно сказали, что пропал без вести, и оставалась какая-то надежда… Но папа позвонил знакомому чиновнику в Вашингтон, и вчера вечером все стало окончательно известно. Линк был на задании, должен был бомбить японский транспорт с оружием… Где — этого мы, конечно, не знаем. Это был ужас… В самолет Линка было два прямых попадания… Наверно, не один наш самолет…  — Она изобразила рукой движение вниз.  — Линк атаковал транспорт и уже собрался улетать, но тут его самолет подбили… Целая группа истребителей напала на него, он ничего не мог сделать. Три наших самолета видели, как он пошел вниз.
        — Не было парашюта?  — шепотом спросила Мэрилин.
        — Экипаж самолета состоял из трех человек… У них не было парашютов… Линк погиб…
        Мэрилин почувствовала, что сердце у нее останавливается, в ушах шумит — точно так, как это было вчера в школьном коридоре. Я не должна упасть в обморок, сказала она себе, прижимая к груди шкатулку. Она напряглась, словно готовясь к физической схватке, и заставила себя выбросить из головы то, что сейчас сказала ей Би-Джей. У нее будет еще целая жизнь для того, чтобы оплакивать Линка, а для того, чтобы спасти его ребенка, у нее всего несколько минут.
        — Говорят, что мы все-таки разбомбили этот транспорт,  — добавила Би-Джей.
        Мэрилин разрыдалась.
        Би-Джей, хотя и не знала всей подноготной взаимоотношений Мэрилин и Линка, слышала, как с красивых губ подруги сорвалось признание в любви к брату, и поскольку Мэрилин Уэйс была своего рода знаменитостью в школе, это придавало ее увлечению особую значительность.
        Она протянула к Мэрилин пухлые, скрытые под черным крепом руки. Две девушки — одна плотная и невысокая, вторая хрупкая и стройная — прижались друг к другу в скорбном объятии.
        Некоторое время они плакали, затем отпрянули друг от друга.
        — Почему ты решила, что это прием?  — Би-Джей высморкала нос.  — На поминки собрался цвет Беверли Хиллз… Здесь уже были руководители трех крупнейших студий… Проходи.
        В задней части дома находилась обшитая панелями комната для игры в карты, здесь стояли четыре массивных стола, обитых зелено-бежевым сукном, вокруг которых располагались кресла в вельветовых чехлах. Чернокожий бармен в темно-бордовом пиджаке подавал напитки группе уже основательно подвыпивших и шумных мужчин, толпившихся возле украшенной резьбой стойки бара. За этой комнатой виднелась застекленная терраса, уставленная корзинами и горшками с цветами, там же находился овальный плавательный бассейн. Шикарно одетые загорелые мужчины и женщины беседовали с бокалами в руках. Неужели это действительно Эдвард Г. Робинсон, а вон та рыжеволосая женщина — Гриэр Гарсон? Или это просто кто-то очень похожий на нее? А вон тот высокий красивый морской офицер — неужели это Кларк Гейбл? Би-Джей, лавируя в гудящей толпе («…я использую для этого передвижку», «…купила столовое серебро у Портера Бланкарда…», «…остановился в Лондоне…»), подвела ее к креслу.
        В нем сидела миниатюрная женщина с редкими крашеными белокурыми волосами.
        — Мама,  — сказала Би-Джей,  — я хочу представить тебе свою очень хорошую подругу Мэрилин Уэйс.
        — Миссис Ферно,  — проговорила, проглотив подступивший к горлу комок, Мэрилин,  — я так сожалею…
        — Благодарю вас, дорогая,  — поспешно сказала миссис Ферно, словно боясь, что выражение сочувствия лишит ее самообладания.  — Очень любезно с вашей стороны прийти.
        — Мы очень хорошие друзья,  — пояснила Би-Джей.
        — Люди такие славные,  — сказала миссис Ферно.  — Почему ты не предложишь своей подруге что-либо выпить?  — Кока-колу? Имбирный эль?
        В стакане с надписью на иврите горела свеча. Поймав взгляд Мэрилин, Би-Джей с вызывающей резкостью сказала:
        — Это от еврейской стороны.
        Мэрилин спокойно относилась к рассказам Линка о своих еврейских родственниках, но Би-Джей никогда об этом не упоминала.
        — Эта свеча приносит утешение бабушке, я уверена, что Эмма понимает,  — сказала миссис Ферно, переплетя свои костлявые пальцы с пухлыми пальцами дочери.  — Би-Джей, дорогая, ты помнишь миссис Харпер?
        Би-Джей заговорила с дамой из окружения миссис Ферно. Мэрилин села, неловко держа на коленях шкатулку.
        Рядом с ней оказалась маленькая женщина с морщинистым лицом и светлыми крашеными волосами. Она повернулась и посмотрела на Мэрилин.
        — Значит, вы, милая красивая девушка, подруга Би-Джей?  — спросила она довольно жизнерадостно.
        — Да…
        — Значит, вы единственная из здесь присутствующих, кто не знал Линкольна, и тем не менее вы не можете сдержать слез?
        Мэрилин не сообразила, что плачет. Пожилая дама подала ей скомканный влажный носовой платок.
        — Если не возражаете, уже использованный платок.
        — Ничего, благодарю вас.
        — Они переживают, вы не думайте, что они не переживают. Но они делают это по-другому, вот и все.
        — Я понимаю…
        Глаза пожилой женщины наполнились слезами.
        — Объясните мне, что хочет сказать Бог, когда допускает гибель таких вот мальчиков… Выпускник привилегированного колледжа… Перед ним открывались такие перспективы… Такой порядочный славный мальчик и человек.
        При этих словах Би-Джей сделала попытку покинуть окружение матери.
        — Это бабушка, миссис Лоттман… Это Мэрилин Уэйс,  — торопливо проговорила Би-Джей.  — Пойдем, Мэрилин, тебе нужно поесть.
        — Поесть?
        — Да, сейчас время завтрака. Здесь тонны всякой еды.
        — Мне нужно поговорить с твоим отцом.
        — Отец пьян в стельку.
        — Я хотела сказать ему… как я потрясена…  — Мэрилин вытерла глаза.
        Би-Джей мысленно признала за подругой права овдовевшей Джульетты.
        — Пошли,  — сказала она и потащила ее в комнату для игры в карты, к бару, где группа пьяных мужчин шумно спорила о Рузвельте и необходимости открытия второго фронта.
        Би-Джей дождалась паузы и положила ладонь на руку самого крупного и самого шумного из собеседников.
        На нем были яркая спортивная рубашка и белые парусиновые брюки. Трудно было усомниться в том, что это отец Би-Джей. Под сильно загорелым лбом, между густыми, кустистыми бровями торчал костлявый мыс носа, который унаследовали оба его ребенка. Его продолговатые глаза — еще один характерный генетический признак — были налиты кровью и казались откровенно злыми.
        — Как моя Би-Джей?  — спросил он.  — Вы все ее знаете?
        — Знаю ли я Би-Джей?  — возмутился мужчина с красным лицом. Амплитуда его раскачиваний была весьма угрожающей.  — Да ты все позабыл к чертовой матери! Я ее крестный отец!
        — А, ну да… Би-Джей, чем могу тебе помочь?  — Он говорил громко, голос вырывался из его необъятной груди и гудел, словно колокол.
        — Ты можешь уделить мне несколько секунд?
        — Ну, само собой.  — Он вытянул руку в сторону друзей.  — Надо поговорить с моей Би-Джей.  — Обняв ее за плечи, он открыл дверь слева от бара. Мэрилин последовала за ними.
        Они вошли в средних размеров комнату, которая казалась просторнее из-за того, что не была заставлена мебелью. Вся обстановка состояла из кресла, старинного письменного стола, на котором громоздилась очень старая пишущая машинка, и потрепанного, продавленного дивана. Поистине спартанский дух царил в этом штабе простоты в центре роскошного особняка в стиле эпохи Тюдоров.
        — Так что?  — спросил мистер Ферно.
        — Пап, это моя очень хорошая подруга Мэрилин Уэйс.
        — Привет, Мэрилин,  — мистер Ферно дохнул на нее запахом ликера.  — Тебе никто еще не говорил, что ты, так ш-шказать, великолепная маленькая шикша[2 - Шикша — нееврейка.]?
        Мэрилин беспомощно заморгала.
        Би-Джей, очевидно, была смущена не меньше, чем несколькими минутами раньше при виде свечки в стакане. Она громко сказала:
        — Папа, ты ведь не еврей.
        — Т-ш-ш, не поднимай голос, Би-Джей… Ты хочешь разрушить мою блестящ-щую карьеру?  — Он громко засмеялся.
        Мэрилин похолодела от ужаса. Принимая решение прийти сюда, она надеялась встретиться с тонким, умным писателем, гуманистом, который в одиночестве переживает свое горе. Ей и в кошмарном сне не могло привидеться, что перед ней предстанет пьяный в стельку мужчина в нелепой цветастой рубашке. Линк был тонким, деликатным и порядочным даже в гневе. Неужели его отец может быть таким? Тем не менее это так, подумала она.
        — Мистер Ферно,  — сказала она, сдерживая дыхание, экспромтом редактируя приготовленную и отрепетированную речь.  — У меня есть несколько вещей Линка, и я хочу показать их вам…
        Не успела она закончить даже столь усеченной вступительной речи, как глаза Джошуа Ферно побелели.
        Она протянула ему шкатулку. Сверху красным карандашом она заранее написала: «Для Джошуа Ферно. Просьба вернуть Мэрилин Уэйс: 8949, Шарлевилль, Беверли Хиллз, Калифорния».
        Когда мистер Ферно бросил взгляд на шкатулку, его пьяное лицо исказилось от гнева.
        — Как ты посмела явиться сюда в такое время, маленькая мерзкая сучка!
        Мэрилин не знала значения этого слова, но по тому, как оно было сказано, могла судить о степени его гнева. Она отступила на шаг, продолжая держать шкатулку в руках.
        — Папа!  — зашлась в крике Би-Джей.  — Папа!!!
        — Должен ш-шказать, у тебя ш-шлавная подруга… Ворваться в дом такой ч-час… такой ч-час!  — чтобы дать мне прочесть эту макулатуру… В такой ч-час!
        — Папа, Мэрилин участвует в моей пьесе, она моя лучшая подруга, она…
        — Ладно, Би-Джей, ладно…  — Он похлопал ее по плечу. Затем повернулся к Мэрилин и со смешанным выражением страдания и ненависти на лице грубо выхватил из ее рук шкатулку и затолкал ее в верхний ящик поцарапанного кленового стола.
        Покачиваясь, он вышел из комнаты и снова присоединился к своим друзьям. Через открытую дверь было слышно, как он громко сообщил:
        — Еще одну дурацкую рукопись надо будет смотреть. Господи, даже сейчас они подсовывают мне всякое говно… Мой единственный сын мертв… И даже сейчас они…
        Он зарыдал. Один из приятелей протянул ему что-то выпить, и Джошуа Ферно одним махом опрокинул рюмку в рот, пролив добрую половину содержимого на цветастую рубашку.
        Тошнота подкатила к горлу Мэрилин.
        Би-Джей с упреком посмотрела на подругу.
        — Что заставило тебя сделать это? Я и не знала, что ты пытаешься писать. Тебе надо было прийти к отцу в другое время.
        — Где ванная?  — сумела произнести Мэрилин.
        Би-Джей повела ее обратно в зал.
        — Вот комната, где можно попудриться.
        Но дверь в нее была заперта.
        — Ты можешь подождать?  — спросила Би-Джей без особой теплоты.
        Мэрилин покачала головой.
        Би-Джей показала на лестницу.
        — Моя комната первая слева.
        В освещенной солнцем комнате Мэрилин опустилась на колени перед унитазом и блевала до тех пор, пока ее организм уже не мог выдавить ничего, кроме бесцветной жидкости.
        В таком согнутом положении она оставалась долго, и на протяжении всего этого времени до нее доносились голоса гостей.
        Все тело болело, словно ее высекли, мышцы дрожали от напряжения, нервные окончания, казалось, были обнаженны. Никогда еще Мэрилин не приходилось переживать столь бурную физическую реакцию на душевные страдания.
        Ей виделся Линк, лежащий обнаженным на двухспальной кровати в квартире 2Б, маленький шрам — след перенесенной ветрянки — над левой бровью, его характерная улыбка и нежность в глазах. Любовь, подумала она. Да, любовь.
        Любовь безвозвратно канула в глубины Тихого океана.
        С трудом встав на ноги, она спустилась по устланной ковром лестнице, цепляясь за перила. Зал был полон громко разговаривающих людей, накладывающих изысканные закуски на фарфоровые тарелки. Мэрилин вышла через парадную дверь.
        Через пятнадцать минут в районе Кармелиты ее нагнала дежурная полицейская машина. Полицейский предложил Мэрилин подбросить ее домой.
        Нолаби измучилась от ожидания. Позже она рассказала Мэрилин, что, не дозвонившись домой, она пришла в отчаяние, не стала дожидаться дежурного автобуса, а села в подвернувшееся такси. Это было страшно разорительное путешествие.
        — Он погиб,  — сказала Мэрилин.  — Мама, он погиб!
        И больше она не сказала ничего. Она позволила Нолаби раздеть себя и уложить в постель, накормить молоком с хлебом и говорить всякую успокоительную чепуху.
        Борцовского духа в Мэрилин Уэйс совсем не осталось.

        11

        — Отличный день,  — сказала Мэрилин.  — Чего ради тебе торчать здесь?
        — Как можно задавать такой вопрос дежурной сестре?  — возразила Рой. Нолаби в эту погожую субботу, как и во все другие, работала сверхурочно — нужно было расквитаться с долгами, отдать деньги, которые она заняла на операцию. Нолаби оставила Мэрилин на попечение сестры.
        — Мама слишком нянчится со мной,  — перебила ее Мэрилин.  — Позвони Алфее.
        — Мы уже говорили с ней, что было бы здорово прогуляться,  — мечтательно сказала Рой.
        — Ну вот и прогуляйся.
        — А как же ты?
        — Я здорова, как лошадь.
        — Как лошадь, которая годна только на то, чтобы отвести ее на живодерню,  — возразила Рой, бросая взгляд на сестру.
        Была уже середина дня, но Мэрилин все еще не оделась. Она сидела в кровати во фланелевой ночной рубашке, подогнув под себя босые ноги; волосы, которые она не мыла со времени операции, рассыпались по плечам. Лицо ее было ненакрашено и бесцветно, если не считать голубоватых теней под глазами, из-за чего они казались скорее синими, чем зелеными. (Каким образом, задавала себе вопрос Рой, сестра умудрялась оставаться красивой, когда любая другая в этих обстоятельствах выглядела бы форменной ведьмой?) Операция у доктора в Калвер-сити — никаких подробностей о ней Рой не сообщили — была сделана через два дня после того, как Мэрилин посетила дом Ферно. Это было 24 апреля. Неделю назад. Нолаби призналась тайком младшей дочке:
        — Моя подруга вышла на работу через три дня, а Мэрилин все еще выглядит больной.
        Мэрилин использовала всю вату, которую Нолаби покупала для троих. Она не жаловалась и часами сидела, прижимая к себе грелку. Двигалась она неуверенно, и ее часто бил озноб. Она размазывала еду по тарелке и, будучи любительницей мороженого, не съела деликатес от Чэпмена, на который раскошелилась Нолаби. Иногда Мэрилин бросалась в туалет, без конца спускала там воду, а когда выходила оттуда, лицо ее было в пятнах, глаза красными.
        Мэрилин посмотрела на сестру.
        — Вы с Алфеей всегда развлекаетесь по субботам.
        Рой сердито отвернулась. Они с Алфеей и в самом деле позволяли себе повеселиться в теплые весенние субботние дни. По утрам они дефилировали по центральной улице Беверли Хиллз, демонстрируя новые прически и обильно накрашенные лица, заглядывали в лавки, торгующие проигрывателями, пластинками и косметикой. Немало часов потратили они на посещение магазинов одежды и примерку летних платьев. Рой испытывала чувственное удовольствие от запаха и шуршания новой одежды. Ансамбль, который был ей к лицу, вселял волнующую надежду: если бы она могла позволить себе купить это, она превратилась бы в совсем иную Рой Элизабет Уэйс, которой суждены известность и любовь.
        Она и Алфея подкрепляли себя пирожными со сливочной помадкой или взбитыми сливками с клубникой — настолько густыми, что их нужно было есть ложкой. Алфея платила из собственного кармана. После полудня они непременно посещали Фокс Беверли или Уорнер Беверли, за что также платила Алфея.
        Однако, подумала Рой. Однако… Мать оставила ее присматривать за сестрой, потому что в случае нужды Мэрилин больше не к кому обратиться. Престарелый мистер Хейл, владелец этого незаконного пристанища, уехал к сыну в Сан-Диего, а жившие по-соседству бюргеры воротили нос от Уэйсов. Вдруг случится нечто чрезвычайное? Например, кровотечение или что-нибудь еще?
        — У тебя все еще болит?  — спросила Рой.
        Мэрилин подняла глаза к потолку.
        — Нет.
        — Сказала она…
        — Сказала я… Рой, если хочешь знать, мне до смерти хочется побыть одной,  — умоляющим тоном произнесла Мэрилин.
        После некоторой паузы Рой сказала:
        — Я пойду.
        Она позвонила Алфее, затем занялась своим лицом.
        — Мы можем заскочить в библиотеку. Хочешь какую-нибудь книгу?
        — Возьми мне какой-нибудь роман. Передай привет Алфее.  — Мэрилин столь артистично изобразила улыбку, что Рой ушла успокоенной.
        Едва шаги Рой затихли, как Мэрилин растянулась на сшитом из лоскутов пыльном одеяле и дала волю слезам.
        Какая это роскошь — поплакать в одиночестве!
        В будни Нолаби работала в ночную смену и имела возможность быть с Мэрилин, когда Рой находилась в школе. Мэрилин никогда не оставалась одна. Порой ей становилось трудно дышать, что, насколько она понимала, было отнюдь не результатом аборта, а результатом того, что она не имела возможности выплакаться. Когда Мэрилин начинала плакать, Нолаби выглядела совершенно несчастной, а Рой чувствовала себя весьма неловко. Поэтому Мэрилин вынуждена была держать себя в руках.
        Линк, прости, прости меня, думала она, прижимая подушку к кровоточащей опустошенной части своего тела.
        В дверь несколько раз энергично постучали.
        Она подняла глаза, посмотрела на дверь удивленно и виновато, словно ее застали за совершением какого-то немыслимо безнравственного поступка.
        — Кто там?  — спросила она.
        Стук повторился.
        — Кто там?
        — Я… Джошуа Ферно.
        Низкий, звучный голос напомнил Мэрилин кошмарную сцену с пьяным Ферно в его кабинете. Желудок ее внезапно сжался и заныл. Она села в кровати.
        — Мистер Ферно,  — громко сказала она.  — Я неважно себя чувствую.
        — Они у меня с собой.  — Через дверь его голос звучал несколько приглушенно и искаженно, но, похоже, Джошуа Ферно был трезв.  — Я имею в виду рассказы.
        Мэрилин провела пальцами под глазами. Вернуть рассказы Линка стало для нее навязчивой идеей.
        — Я вам очень благодарна. Оставьте их под дверью.
        — Нам нужно поговорить.
        Снова увидеть это чудовище? Ни за что!
        — У меня сильный грипп. Я заразна.
        — Вы просто хотите отделаться от меня.
        Каким бы ужасным ни был этот человек, подумала она, но он отец Линка, и он переживает случившееся, пусть даже столь малоприятным образом.
        — Подождите секунду,  — сказала Мэрилин, натягивая голубое платье. Она завязала бант, высморкала нос, провела расческой по волосам и медленно направилась к двери.
        Сделав глубокий вдох, словно перед выходом на сцену, она повернула фарфоровую ручку двери.
        Джошуа Ферно держал шкатулку под мышкой. На нем была другая, но тоже цветастая просторная рубашка, лицо его было загорелым, а глаза сверкали, словно отполированные черные камни, когда он вперил в Мэрилин свой взор.
        — Я вам очень благодарна за это, мистер Ферно.  — Она протянула руку, чтобы заполучить шкатулку.
        Однако Джошуа Ферно не спешил с ней расстаться.
        — Я пришел для того, чтобы поговорить с вами.
        — Я в самом деле чувствую себя очень скверно.
        — Душа моя, я читал это сегодня с половины четвертого утра. Я не мог оторваться.  — Твердость и решительность его тона не оставляли шансов на то, что его можно остановить. Линк как-то сказал, что Большой Джошуа всегда поступает по-своему. Он не отрывал от нее глаз, и Мэрилин казалось, что этот взгляд оказывает на нее какое-то физическое воздействие. Мэрилин продолжала держать дверь открытой. Ей пришло в голову, что он не может не заметить, насколько разителен контраст между его великолепным особняком и этой грязной хибарой, и она нагнулась, чтобы убрать ночную рубашку Рой и чулок Нолаби.
        — Не надо этого делать,  — сказал Ферно. Складной стул страшно заскрипел, когда он опустился на него.  — Я ненавижу всю эту суету.
        На подоконнике стояла тарелка с яйцами, и Мэрилин отнесла ее на кухонный стол.
        — Ради Бога, садитесь.  — Он смотрел на Мэрилин до тех пор, пока она не повиновалась его приказу.  — Очевидно, вы и есть Рейн.
        Мэрилин почувствовала ком в горле и опустила глаза.
        — Вроде того.
        — Прежде чем двигаться дальше, скажу: меня информировали, сказали вполне нелицеприятно (это сделала моя Би-Джей), что в тот день я вел себя по-скотски. Я был в стельку пьян и слеп, но помню, насколько был примитивен.  — Его голос зазвучал несколько спокойнее.
        Мэрилин догадалась, что Джошуа Ферно извиняется.
        — Я понимаю,  — со вздохом сказала она.  — Все в порядке.
        Джошуа Ферно дотронулся ладонью до шкатулки.
        — Чертовски интересные рассказы, мастерская работа…
        — Думаю, что это так…
        — Только очень хороший и тонко чувствующий человек мог написать их. И он был таким человеком… Тонким, порядочным человеком Рейн…
        — Мэрилин.
        Он вынул смятый носовой платок и громко высморкался.
        — Мне никогда не приходилось говорить о нем раньше. Ни с Энн — это моя жена, ни с Би-Джей.  — Он на мгновение замолчал.  — Вы помните рассказ «На побывке»?
        — «Дома на побывке». Это поток мыслей летчика, возвращающегося с войны в спокойный, благополучный дом.
        — Да, «Дома на побывке»… Там он говорит о неоднозначном отношении ко мне.  — В глазах Джошуа Ферно блеснули слезы.  — Господи, он стыдился того, что завидовал мне! Какая удивительная невинность и чистота! Разве он не понимал, что моей целью было заставить всех, в том числе и его, поклоняться моему величию?
        — Мистер Ферно…
        — Джошуа.
        — Я не могу вас так называть!  — вдруг рассердилась Мэрилин и приложила мокрый от слез платок ко рту. Как могла она повысить голос на этого важного, немолодого, знаменитого монстра? Его щеки тут же затряслись. Чтобы смягчить свою резкость, она негромко пробормотала: — Зависть — это одна из форм восхищения. Линк восхищался вами. Он не мог сказать вам об этом… Он чувствовал ваше превосходство.
        — Загадка отцовства, вечная, неразрешимая загадка. Даже когда ты не имеешь намерения бросить большую тень, ты ее все-таки бросаешь.  — Джошуа поднялся, подошел к окну, постучал костяшками пальцев по пыльной раме.  — Мне было всего двадцать три года, когда он родился… Смешное, розовое, беспомощное создание с моим ртом, моими глазами, а как выяснилось позже, и с моим шнобелем. Вот вам другой Джошуа, но у него есть вещи, которых не было у меня,  — большой дом, одежда, уроки верховой езды, тенниса и плавания, автомобиль с открытым верхом… Работа!.. Я был гордым отцом, однако со временем стало ясно, что ему ничего этого не нужно, чтобы он сделался лучше меня, добрее.
        Он говорил с таким отчаянием, что Мэрилин снова стала успокаивать его.
        — Может быть, вы были таким в молодости?
        — Я? Нет, это смешно, Мэрилин. Вы даже не можете представить себе, насколько это абсурдно. Перед вами ренегат и перебежчик. Если бы я не стал писать, я придумал бы себе еще какую-нибудь эффектную маску… Либо быть во главе толпы, как сейчас, либо на электрическом стуле. Я бесцеремонный шельмец, любитель красивой жизни, изысканных ликеров, красивых женщин, роскошных домов, шикарных автомобилей, знакомств с богатыми и знаменитыми и отъявленный карьерист. Вам одной я признаюсь… В компартию я вступил не потому, что мое сердце обливалось кровью при виде того, как капитализм душит человечество а потому, что это сделало мне рекламу.
        В его низком, звучном голосе чувствовались напор, сила, какой-то магнетизм. Как она узнала позже, подобные исповеди в узком кругу были для него делом привычным.
        — Линк любил вас, мистер Ферно, он говорил мне об этом.
        — Он действительно любил меня?  — Джошуа повернулся. Слезы катились по его щекам.  — Господи, как я любил его!
        — Он знал это.
        — Каким образом? Мы такие разные… Он всегда поразительно скромно оценивал то, что делал сам. Если бы вы только знали, как часто я подбивал его на то, чтобы он перестал скромничать, заявил о себе… Чтобы он был таким, как его отец… Как будто этот Богом проклятый мир нуждается в двух Джошуа Ферно!  — Он прижался седовласой головой к оконному стеклу.  — Как вы будете жить, как будете идти по этой вонючей, дурацкой жизни?  — Послышались рыдания — какие-то скрипучие, неестественные звуки, затем он снова стал громко сморкаться.  — Дорогая, у вас не найдется чего-нибудь выпить?
        — К сожалению, нет.
        — Даже хереса для приготовления соуса?
        Мэрилин покачала головой.
        — Чувствую боль, невыносимую боль,  — сказал Джошуа.
        — Понимаю,  — вздохнула она.  — Мистер Ферно, могу предложить чай.
        — Чай? Помоги мне Бог! Моя мать всегда готовила чай, используя одну и ту же заварку два или три раза, чтобы облегчить свое путешествие по юдоли слез.
        Приняв это за согласие, Мэрилин зажгла горелку, наполнила водой чайник.
        — Когда Линк приехал домой,  — сказал Джошуа, сопровождая Мэрилин, он был страшно взвинчен… Прямо сплошные обнаженные нервы… Он хорошо описал это в рассказе «Дома на побывке». Перед войной он был спокойным, вдумчивым ребенком. Заядлый книгочей… Да, настоящий книжный червь… Однажды я застал его с моим экземпляром «Улисса». Я сказал, что не хочу, чтобы мой сын превратился в рохлю и бабу, и дал ему хорошего пинка под зад.
        — Да, он мне рассказывал… Он говорил, что собрался было убежать из дома. Но затем стал играть в баскетбольной команде. Линк очень любил эту игру… Он сказал, что вы были правы.
        — Неужели он так сказал?  — Джошуа покачал головой.  — Как бы там ни было, во время его отпуска я почувствовал, как натянуты его нервы. Мне хотелось обнять его, успокоить, но вместо этого я орал и спорил с ним до хрипоты… Даже пилил его за то, что он стал морским летчиком… Я ведь хотел устроить его на безопасную штабную работу. Я чертовски боялся за него, и именно по этой причине вел себя страшно скандально… А потом он как-то успокоился, стал мягче. Должно быть, это ваша заслуга?
        — Возможно… Наверно…
        — Вы сделали его счастливым.
        — Я любила его,  — просто сказала она.
        — Теперь мне понятно, почему он был без ума от вас. Вы удивительно очаровательная девушка, но дело не только в этом. Вы созданы друг для друга. Вы сама деликатность, он был таким же.  — Джошуа помолчал.  — Почему вы принесли эти рассказы?
        Мэрилин почувствовала, как подпрыгнуло у нее сердце. Чтобы справиться со смятением, она начала мыть две чашки — вся посуда была грязной и находилась в раковине.
        Джошуа продолжал гипнотизировать ее взглядом. Его глаза были такие же темные и такой же формы, как у Линка, но этим и ограничивалось их сходство. Глаза Джошуа Ферно вопрошали, они служили инструментом раскрытия душевных тайн. Она внезапно подумала, что персонажи рассказов Линка — суть его самого, в то время как сюжеты фильмов его отца возникли благодаря его незаурядному умению наблюдать.
        — Так почему же?  — повторил он свой вопрос.
        — Не имеет значения.
        Он наклонился к ней, продолжая все так же внимательно смотреть ей в глаза. Чашка выскользнула из рук Мэрилин, и она с трудом поймала ее, прижав к пустому, сведенному судорогой животу.
        — Ребенок?  — спросил он.
        После некоторого колебания она кивнула. Джошуа посмотрел на полинявшее платье, на ее похудевшее, но красивое лицо.
        — А теперь?
        — Теперь слишком поздно,  — сказала она и отвернулась.
        — Вы сделали аборт?  — В голосе Джошуа слышалась откровенная боль.
        Она закрыла лицо руками и разразилась рыданиями. Он обнял ее и привлек к своему грузному телу, которое пахло лосьоном после бритья и потом. Мэрилин не сдерживала рыданий, волю слезам дал и отец Линка. Они оба рыдали по одной и той же причине, оплакивая тонко чувствующего, славного молодого человека, которого война вначале надломила, а затем уничтожила, и его младенца, которого они сами умудрились убить.
        Мэрилин и Джошуа Ферно мирно пили чай, когда появилась Нолаби со своей неизменной, набитой бакалейными товарами, кошелкой.
        — Мама, это отец Линка, мистер Ферно.
        На рябых щеках Нолаби появились красные пятна. Мэрилин в промежутках между всхлипываниями рассказала ей о поездке к Ферно. Опустив кошелку на пол, она стояла со скрещенными на груди руками.
        — Мы очень много говорили о вашем сыне,  — сказала она и как-то нелюбезно добавила: — Мистер Ферно, вам не надо было приходить к Мэрилин, когда она больна.
        — Я понимаю, что она больна, миссис Уэйс.
        Нолаби расправила свои худенькие плечи — задиристая, с избитым оспинами лицом маленькая женщина — и посмотрела на Джошуа Ферно.
        — Вы можете подумать, что Мэрилин какая-нибудь шлюха, но это вовсе не так. Она совершила ошибку не потому, что никчемная девчонка, а потому, что любила вашего сына. Она леди от начала и до конца. Мы из рода Уэйсов, Фэрбернов, Ройсов — там, откуда мы родом, это говорит само за себя. Ее прапрадед, генерал Фэрберн, служил у Ли, а это…
        Джошуа поднял крупную ладонь.
        — Мир, миссис Уэйс, мир. Мы оба рыдаем у гроба.
        Нолаби в смятении посмотрела на него, затем сказала:
        — Мэрилин, ты выглядишь очень неважно… Ты уверена, что этот человек не обидел тебя снова?
        — Мама, он принес мне обратно рассказы Линка. Мы разговаривали о них.
        — Гм…  — это междометие означало, что она не очень верит сказанному. Она обвела взглядом комнату.  — А где Рой?
        — Я попросила ее сходить в библиотеку.
        — Миссис Уэйс, вы не выпьете с нами вашего же чаю?  — Это приглашение в устах Джошуа прозвучало удивительно мило.
        Нолаби плюхнулась на стул и достала сигарету.
        Джошуа сел рядом с ней.
        — Я был пьян и вел себя по-скотски, когда Мэрилин пришла к нам. Это был худший день в моей жизни, но уверяю вас, я не пьянчуга и не скотина.  — Он вытащил зажигалку из кармана рубашки.
        Пламя довольно долго освещало серое лицо Нолаби. Затем она наклонилась, согласившись прикурить от зажигалки.
        — Я думаю, что в вас есть немного и того, и другого, мистер Ферно,  — сказала она с кокетливой улыбкой.

        К концу следующей недели Мэрилин оправилась настолько, что смогла приступить к занятиям в школе.

        12

        Хотя большая часть школы Беверли Хиллз была погружена в темноту, из окон, выходящих на северную сторону, где находились фойе и конференц-зал, лился яркий свет. Треугольная стоянка для автомашин перед школой была заполнена до отказа, а по близлежащим улицам ползли автомашины, расходуя нормированный бензин в поисках места для парковки.
        Было 17 мая — день премьеры юниорского спектакля «Вера».
        Вся труппа, в том числе Мэрилин, рабочие сцены, Би-Джей и страшно озабоченная мисс Натанз, находились в школе с четырех часов пополудни.
        Ночью знакомые лестницы казались незнакомыми и таинственными, Рой и Алфея поднимались по ним в молчании. Рой была в оригинальной красной накидке до колен, Алфея также бросила вызов традициям своим дорогим палантином из серого мягкого меха. За подругами следовали Нолаби и Джошуа Ферно. В последнюю минуту у миссис Ферно случился приступ хронической, не имеющей названия болезни, приковавшей ее тщедушное тело к постели, и Джошуа с некоторым опозданием заехал к Уэйсам, чтобы подвезти их на своей машине. Алфея уже находилась у Уэйсов и вместе с ними доедала сэндвич с яичницей.
        Нолаби сказала:
        — Вас всех сегодня ждет большой сюрприз. Она была возбуждена и говорила без умолку.
        — Жизнь горазда на них,  — заметил Джошуа Ферно.  — Мы от Би-Джей, храни ее Господь, все эти месяцы только и слышим: Вера, Вера, Вера…
        Нолаби захихикала.
        — Мэрилин…
        — Я предчувствую, что буду потрясен вашей славной дочерью.
        — Вы не будете ни в малейшей степени разочарованы…  — Нолаби заговорщически понизила голос, и Рой не смогла услышать конец ее реплики.
        Прошел месяц после визита мистера Ферно к Мэрилин, и за это время семьи основательно сблизились. Семейство Ферно пригласило Уэйсов на пикник в саду на своей усадьбе, где Джошуа заворожил всех, особенно Нолаби, рассказами о том, как он писал сценарии и ставил фильмы, развлекал сплетнями о скандалах и кинозвездах. Ферно дважды приглашал Уэйсов на просмотры фильмов в частном театре в Мелроузе, где Рой буквально лишилась дара речи при виде такого количества живых знаменитостей и была даже представлена двум подлинно великим артистам — Рональду Рейгану и его жене Джейн Уаймен.
        Подруги прошли в вестибюль, где с потолка свисала огромная афиша:

        ВЕРА
        Пьеса Барбары Джейн Ферно
        В главных ролях:
        Мэрилин Уэйс и Томас Вулф

        На окошке билетной кассы по диагонали была наклеена полоска бумаги, на которой типографским способом было напечатано: ПРОДАНО. Возле двух дверей, ведущих в конференц-зал, выстроились очереди к девушкам с черными лентами в волосах, проверявшим билеты. Внутри толклось уже много учащихся, читающих программки, там же находились мистер Митчелл, директор, и другие школьные руководители, а также доктора, юристы, журналисты, ведущие соответствующие рубрики в газетах, знаменитые композиторы, кинодеятели, миллионеры, владельцы магазинов и прочие большей или меньшей величины шишки — родители тех, кто учился в школе Беверли Хиллз.
        Когда Рой и Алфея проходили через зал, некоторые девушки ухмылялись или удивленно поднимали брови. Рой вспыхнула. Алфея с холодной улыбкой оглядывалась по сторонам. Но это было напускное. Хотя Рой не пожалела косметики и надела позаимствованную у матери накидку, чтобы привлечь к себе внимание, она ежилась под осуждающими взглядами однокашников. Алфея постоянно балансировала между большим самомнением и комплексом неполноценности, между застенчивостью и высокомерием. С одной стороны, ей страшно хотелось, чтобы толпа заметила и приняла ее, с другой — она была слишком робкой, чтобы самой сделать шаг навстречу. И верная Рой, зная, что внешнее безразличие Алфеи было всего лишь позой, вступила в эти симбиотические отношения, столь часто встречающиеся в ранней юности.
        Девушки заняли места в третьем ряду. Им было видно, как через несколько рядов позади них старая фиолетовая фетровая шляпа Нолаби постоянно наклонялась к густой гриве седых волос Джошуа Ферно…
        Верхние огни стали постепенно гаснуть, и волны света пробежали по алому бархату занавеса. Занавес слева раздвинулся, и на просцениуме появилась мисс Натанз. Ее скульптурные формы были задрапированы в пурпурного цвета платье из вискозы, к плечу был приколот букетик красных роз с серебристой лентой.
        — Мне доставляет огромное удовлетворение, хотя я испытываю при этом величайшую грусть,  — хорошо поставленным театральным голосом произнесла мисс Натанз,  — объявить о том, что юниоры решили посвятить свой спектакль памяти лейтенанта Абрахама Линкольна Ферно, выпускника школы тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Во время перерыва к вам подойдут девушки в красно-бело-голубых фартуках, которые хорошо знакомы нашим учащимся. Мы обращаемся к родителям и гостям с настоятельной просьбой не поскупиться и приобрести военные марки и акции и тем самым почтить память лейтенанта Ферно, который, подобно многим другим выпускникам нашей школы, в полной мере доказал свою преданность идеалам свободы и демократии.  — Она сделала паузу.  — Прошу всех присоединиться ко мне и почтить память доблестного молодого человека.
        Прожектор осветил флаг.
        Все встали. В глубине сцены раздались протяжные звуки горна. Это был один из тех моментов, когда горести войны люди переживают не в одиночку, а все вместе. Аудитория превратилась в единое целое, у многих на глазах заблестели слезы. В этот горестно-торжественный миг глаза у Рой увлажнились не только потому, что ей было жаль Линка, но и потому, что она почувствовала величие дела, во имя которого уходили в вечность молодые герои.
        Свет на минуту погас, давая возможность людям прийти в себя, затем занавес раздвинулся.
        Мэрилин была на сцене одна. На ней были красный свитер, клетчатая плиссированная юбка, двухцветные кожаные туфли. При свете прожектора в волосах сверкнула золотая заколка. Мэрилин склонилась над большой, толстой книгой. Подождав, пока смолкнут аплодисменты, она провела пальцем по странице и подняла вверх подведенные глаза.
        Еще не сказав ни слова, она уже была Верой, девушкой-подростком, очаровательной тупицей. После точно выдержанной паузы она швырнула том энциклопедии на пол и под смех зрителей включила радио. Зазвучал шлягер. Мэрилин стала пританцовывать и подпевать хриплым голоском.
        За какие-нибудь девяносто секунд пребывания на сцене она сумела создать в зале атмосферу непринужденности.
        Бедняга Томми Вулф опрокинул стул, что вызвало смешки зрителей и на какое-то время выбило его из колеи. Случайный сигнал воздушной тревоги, три неуместных звонка выводили из роли других исполнителей. Но ничто не могло испортить веселого, радостного настроения, навеянного Мэрилин.
        На фоне нервничающих, неумелых детей Мэрилин играла, как настоящая звезда.
        Рой с трудом верилось, что эта жизнерадостная кукла на сцене — та самая Мэрилин, которая еще вчера рыдала на кровати, а Нолаби бросала на нее беспомощные взгляды.
        Когда опустился занавес после окончания первого акта, зал взорвался бурными аплодисментами. Девушки в красно-бело-голубых фартуках продали военных марок и акций более чем на две тысячи долларов, что составляло годовую квоту для юниорского класса.
        Реакция зрителей после окончания второго, заключительного, акта была еще более восторженной. Слышались крики и свист.
        — Вера, Вера, Вера!  — скандировали зрители, когда вся труппа вышла на поклон. Занавес поднимался снова и снова.
        Нолаби, Джошуа, Алфея и Рой пробрались сквозь восторженную, гомонящую толпу за кулисы.
        Там творилось нечто невообразимое: мисс Натанз целовала и обнимала рабочих сцены, все смеялись и шумно радовались. Мэрилин в промокшем от пота костюме стояла среди плачущих от радости девушек и ребят и застенчиво смотрела на них своими очаровательными глазами. На лице ее еще оставался густой театральный грим. Чувствовалось, что она очень взволнована.
        У Би-Джей были свои поклонники. Джошуа отодвинул их, поднял свою пухлую, ширококостную дочь и заключил ее в крепкие объятия.
        — Боже мой, Би-Джей, я опасаюсь за свои лавры!
        — Ну что ты, папа, ведь те места, где смеялись больше всего, написал ты!  — Сейчас, когда у Би-Джей был повод похвастаться, она внезапно проявила скромность.
        Нолаби обняла Мэрилин.
        — Дочь моя, я так горжусь тобой.
        — Звезда родилась на сцене школы Беверли Хиллз,  — сказала Рой, пряча за иронией свое восхищение игрой сестры. Казалось, что в вены Мэрилин впрыснули какую-то сверхъестественную воспламеняющую плазму.
        — Весь спектакль был дерьмовый,  — сказала Алфея.  — А ты была бесподобна, Мэрилин.
        Мэрилин перевела взгляд на эксцентричную подругу сестры.
        — Спасибо, Алфея. Но, в общем, все были молодцы, пока не прозвучал этот нелепый сигнал воздушной тревоги.  — Обаятельная улыбка Мэрилин свидетельствовала о том, что сказала она это не в порицание и что готова разделить свой успех со всеми партнерами.
        Джошуа положил могучую руку на плечи Мэрилин, как бы полуобняв ее.
        — А что касается вас, звезда, то я потрясен и очарован.
        — Была очень доброжелательная публика, мистер Ферно.
        — Доброжелательная публика! Чушь! Вы были великолепны, маленькая скромница! Одному Богу известно, почему я так восхищен,  — я ведь был знаком со многими классными актерами и должен знать, что это дано интровертам.  — Он отпустил ее.  — А ваша мама сказала вам о моих гнусных замыслах?
        Мэрилин повернулась к матери.
        — Мама?
        Небольшие карие глаза Нолаби лукаво блеснули.
        — Мистер Ферно испортил сюрприз.
        — Но…  — начала было Мэрилин, однако в это время ввалилась новая группа ее восторженных почитателей.
        — Я думаю, у нас еще будет время поговорить об этом,  — перекрикивая шум голосов, сказала Нолаби.  — Мистер Ферно хочет взять нас с собой в «Тропики».
        .
        Ресторан «Тропики» на Родео-драйв был излюбленным местом имеющих отношение к кино людей, чьи имена часто упоминались на страницах газет Хедда Хорпера и Лоуэллы Парсонз. На открытую веранду и в знаменитую комнату дождей приходили Эррол Флинн с молоденькими поклонницами, Тайроне Пауэр, Роберт Тейлор, Джонни Вайсмюллер, Ида Лупино, Хеди Ламарр, Ингрид Бергман.
        В ресторане было полутемно, и как Рой ни вытягивала шею, ей не удавалось выяснить — не прячутся ли в кабинах за искусственными пальмами и папоротниками знаменитости. Джошуа заказал огромные блюда хрустящих жареных креветок, свиные ребрышки с обильным количеством мяса и румаки. Рой, которая никогда не пробовала китайских блюд, с большим аппетитом набросилась на изумительно вкусные куриные потроха, завернутые в бекон.
        Нолаби, Би-Джей и Алфея (которая провела вечер в семье Уэйсов) обсуждали «Веру». Их возбужденные голоса перекрывали медь оркестра, исполнявшего то «Сладкую Лейлени», то «Военную гавайскую песню».
        Мэрилин молчала, гоняя кубик льда в имбирном эле. Ее недавнее оживление прошло, и она выглядела уставшей и печальной.
        К их столику подошла девушка в цветастом индонезийском наряде. В руках ее был фотоаппарат.
        — Не желаете ли сфотографироваться?
        С мрачным видом Джошуа оторвался от третьей рюмки виски.
        Однако Нолаби сказала:
        — Для девушек это будет хорошая память о сегодняшнем вечере.
        Все четверо сгруппировались по одну сторону стола. Рой и Алфея поярче накрасили губы, Би-Джей взбила прическу, а Мэрилин механически изобразила весьма милую улыбку.
        Сверкнула вспышка, после чего девушка-фотограф справилась:
        — Сколько экземпляров?
        — Шесть,  — ответил Джошуа.  — Каждому по одному.
        Когда все вернулись на свои места, Нолаби закурила и выпустила колечко дыма.
        — Мэрилин, почему ты не проявляешь ни малейшего любопытства к сюрпризу?
        Мэрилин взглянула на Джошуа.
        — Мистер Ферно, вы говорили о каких-то своих замыслах.
        — Мэрилин, вы, разумеется, знаете, кто такой Арт Гаррисон.  — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Арт Гаррисон — основатель и великий белый вождь компании «Магнум пикчерз».
        — «Магнум»!  — воскликнула Би-Джей.  — Это сосисочная фабрика!
        — Извини меня, мисс Би-Джей-Всезнайка! Ладно, допускаю, что «Магнум» — не «Метро», не «Фокс» и даже не «Парамаунт», но она котируется наравне с «Коламбией» и много выше «Републики». Дело в том, что Арт Гаррисон — мой приятель, компаньон по покеру. На прошлой неделе я позволил ему выиграть два кона подряд, затем уговорил его сделать кинопробу.
        Нолаби кашлянула, Рой ахнула, а Алфея и Би-Джей влюбленно посмотрели на Мэрилин, которая обхватила пустой бокал обеими руками.
        — Не надо нервничать,  — удивительно мягко сказал Джошуа.  — Это все сводится к тому, что Арт отснимет несколько метров пленки с вами и посмотрит, насколько вы фотогеничны.
        — Мэрилин, это как раз то, о чем ты мечтала,  — сказала Нолаби.  — Ты не собираешься поблагодарить мистера Ферно?
        — Если судить по тому, что я видел сегодня,  — добавил Джошуа,  — «Магнум» будет благодарить меня.
        — Нет!  — прошептала Мэрилин.
        — Что?  — голос Нолаби пресекся от удивления.
        — Я не могу.
        Джошуа сказал:
        — Уверен, что можете. Я никогда не видел ничего подобного. Да у вас явный талант! Вам нужен лишь агент с большой пробивной силой, который мог бы отстаивать ваши интересы. Леланд Хейуорд мне как брат…
        — Я знаю, почему вы это делаете,  — повысила голос Мэрилин.  — Вы хотите откупиться от меня… Разве не так?
        — Мэрилин!  — воскликнула Нолаби.  — Немедленно извинись!
        Джошуа залпом допил новую рюмку. Вытерев пальцем губу, он сказал:
        — Да, за мной есть долг… Чертовски большой долг.
        — Вина за то, что произошло, лежит целиком на мне, мистер Ферно… Я не желаю видеть мистера Гаррисона.
        — Что ты мелешь?  — В волнении Нолаби опрокинула бокал. После долгих лет мечтаний, планов, тяжелой работы и лишений она наконец увидела обетованную землю, но во въезде туда ей отказали всего лишь из-за нескольких слов.
        — Джошуа, вы видели ее. Скажите ей снова. Если кто-то достоин сниматься, это Мэрилин!
        — Я сказала «нет», мама!  — У нее заиграли желваки на скулах.  — Рой, Алфея, дайте мне выйти… Дайте мне выйти!
        Девушки поспешно отодвинулись, и Мэрилин бросилась к двери. За ней последовала Нолаби.
        Би-Джей, прочитав рассказы Линка, успела понять, что любовь Мэрилин к ее брату отнюдь не стала прошлым.
        — Ты слишком спешишь, папа. Мама права, ты одержим нетерпением. Ну почему ты не дал Мэрилин время прийти в себя?
        — Моя щедрость велика и стремительна,  — мрачно сказал он.  — Вечер окончен, девочки. Уходим отсюда.
        Поднялся ветер, за окнами «Тропиков» зашелестели пальмы. В вестибюле Нолаби энергично, но тихим голосом что-то говорила Мэрилин.
        Когда появились Джошуа и девушки, Нолаби обратилась к нему:
        — Мэрилин хочет кое-что сказать вам.
        — Мистер Ферно,  — пробормотала Мэрилин,  — я сожалею, что повела себя с вами таким образом. Вы предоставляете мне замечательную возможность, и я вам очень благодарна.
        — Ваш инстинкт правильно подсказал вам, что нужно отказаться. Киноиндустрия — это настоящий зверинец. Вы должны быть готовы к тому, чтобы пробиваться через все это гов… через эту грязь.
        — Я буду много работать,  — сказала Мэрилин.
        — Я думаю, что этот сюрприз был для нее слишком неожиданным,  — сказала Нолаби.  — И это возбуждение от пьесы Би-Джей и все такое…
        Мэрилин кивнула. Сейчас она была совсем непохожа на жизнерадостную девчонку, которую сыграла в спектакле, а скорее напоминала нежную, легкоранимую героиню Пуччини, и пронзительные глаза Джошуа это увидели.
        Они прошли по пандусу и остановились возле тротуара. Здесь, в районе четырехсотого квартала Родео-драйв, незастроенные участки между специализированными магазинами и превращенными в офисы старыми домами смотрелись, как впадины от выпавших зубов. Вверху светился огнями художественный институт Генри Лиззауэра.
        Когда подали вместительный «линкольн», из двери с бамбуковой занавеской выбежала девушка-фотограф.
        — Мистер Ферно! Мистер Ферно!  — закричала она, размахивая пакетом.  — Вот ваши фотографии.

        13

        Арт Гаррисон, энергичный мужчина почти карликового роста, делал вид, что о кино знает все, но управлял компанией скорее по наитию. Он смотрел кинопробу предложенной Джошуа девушки (наверняка одна из милашек этого талантливого тельца) со вполне оправданным кислым выражением лица. Слабо подготовленная дилетантка явно переигрывала, слишком много жестикулировала, обращаясь к невидимой аудитории. Еще не выключили проектор, а подхалимы Гаррисона уже стали отпускать скабрезные остроты по поводу ее игры. Они замолчали, когда их шеф попросил прокрутить кинопробу снова.
        Она довольно фотогенична, решил Гаррисон. Отлично сложена. А эти большие, испуганные глаза способны разбередить душу.
        Леланд Хейуорд был одним из наиболее влиятельных людей в Голливуде. Его клиент и друг уговорил Леланда стать агентом новенькой. Обычно тот, кого представлял Хейуорд, имел высшие ставки. Но Хейуорд тоже видел кинопробу. Переговоры длились не более пяти минут. Леланд Хейуорд от имени Мэрилин принял все условия компании «Магнум пикчерз».
        Через два дня после закрытия школы Беверли Хиллз на летние каникулы Нолаби поставила подпись вместо своей несовершеннолетней дочери под контрактом на семь лет с шестимесячным испытательным сроком. Это была узаконенная в Соединенных Штатах своего рода форма рабства.
        Что касается материальной стороны, то Мэрилин почувствовала себя богачкой. В первый год ее зарплата составляла сто пятьдесят долларов в неделю и в три раза превышала зарплату Нолаби, если та не подрабатывала сверхурочно. Но прежде чем начать тратить эти деньги, Мэрилин должна была заплатить десять процентов агенту, внести взносы в Союз киноактеров, в местный бюджет, в Красный Крест и купить облигации военного займа. Ей необходимы были платья — «Магнум» требовала, чтобы ее звезды выглядели на публике эффектно,  — и подержанный «шевроле» для поездок в Голливуд.
        За те летние месяцы, пока Мэрилин готовилась к новой деятельности, Нолаби активно училась у старшей дочери, как нужно ходить, разговаривать, стоять, сидеть, улыбаться, расчесывать волосы, пользоваться косметикой, позировать при фотографировании и общаться с прессой.
        В это лето для Рой началась самостоятельная жизнь. С момента переезда в Беверли Хиллз она коротала жаркие летние дни в одиночестве (Мэрилин летом работала цветочницей).
        Сейчас рядом была Алфея.
        По утрам негритянка Млисс подвозила ее к дому Уэйсов, и две девушки садились на траву возле гаража и решали, что им в этот день предпринять. Иногда они просто оставались дома в пустой квартире. Они рассматривали журналы Нолаби о кинозвездах, интересуясь подробностями их жизни. Рой выдавливала сок лимона себе на лицо, руки, небольшие округлые груди, топорщившиеся под купальником.
        — Оливия де Хавилланд говорит, что лимонный сок очень помогает от веснушек!
        Алфея растирала лицо солью с овсянкой, что, по заверению Клодетт Колберт, помогает избавиться от белых угрей. Они мыли волосы клейкой массой из старых обмылков, которая служила Уэйсам шампунем, после чего Рой смачивала волосы уксусом и изо всех сил расчесывала их, пытаясь расправить упрямые завитки. Они часами делали друг другу маникюр, тщательно выдерживая форму полумесяца у основания ногтей. Они помогали друг другу наносить на лицо косметику, выщипывать новым пинцетом брови и даже брить ноги.
        Иногда они отправлялись в магазины на Беверли-драйв, где порой едва не сводили с ума продавщиц своей осторожностью и капризами. Чаще всего они ничего не покупали, но иногда не могли устоять перед сережками с подвешенными звездочками, которые еле слышно позвякивали, или перед крупными искусственными цветами для украшения прически а-ля Помпадур.
        Хотя за все платила Алфея, это было их общей собственностью, которой они пользовались по очереди.
        Иногда девушки садились в переполненный автобус и ехали на пляж, который был популярен среди учащихся школы Беверли Хиллз. Они находили свободное место, расстилали полотенца на горячем, спрессованном песке и загорали в белых купальниках, поворачиваясь через одинаковые промежутки времени, отмеряемые сменой пластинок Фрэнка Синатры в музыкальном автомате. Мимо них проходили ребята из школы, и, когда они шли в воду, одна из подруг спрашивала:
        — Ты видела, как Ли Абнер смотрел на тебя?
        — Он не смотрел.
        — Смотрел, клянусь тебе.
        Их дружба была крепкой, словно узел двойного булиня, развязать который можно лишь распустив обе веревки. И в то же время Рой ни разу не побывала у Алфеи дома и никогда не видела ее родителей.
        Алфея упоминала о доме, лишь отвечая на прямо поставленный вопрос, причем делала это с явной неохотой. Когда Нолаби спросила, чем занимается ее отец, она отвернулась и процедила сквозь зубы, что он разводит шотландских овчарок. Овчарок! Нолаби спросила ее как-то о негритянке Мелисс (ее чаще называли Млисс), и Алфея пробормотала, что это ее няня.
        Скрытность Алфеи иногда задевала Рой. Разве они не были подругами? Алфея должна была доверять ей. Рой иногда пыталась объяснить загадочное поведение подруги тем, что она отпрыск русских эмигрантов, которые относятся к царскому роду.
        — Я считаю, что иногда вы должны проводить время и в ее доме,  — сказала как-то Нолаби.
        — Почему?
        — Перестань морщить лоб, иначе у тебя будут морщины. Я не могу сказать ничего плохого про твою подругу, она вполне порядочная девочка, и мне приятно видеть ее у нас. Но разве тебе не кажется странным, что она никогда не приглашает тебя к себе?
        — Я не настаиваю на этом, мама. И потом… может, она чего-то стыдится?  — Рой, с одной стороны, пыталась заступиться за подругу, но с другой — признавала справедливость слов матери.
        — Стыдится? У нее такая милая мама, она училась в школе Уэстлейка, так что семья состоятельная. Что у нее дома может быть такого, чего надо стыдиться?
        — Может, ее отец — нацистский шпион, может, у ее матери какая-нибудь нехорошая болезнь… Я не знаю. Нам не хочется развлекаться у нее дома, так что какое это имеет значение?
        — Это дело принципа,  — сказала Нолаби. Она стала расправлять кайму открытого вечернего платья, в котором Мэрилин должна была появиться в Голливуде: «Магнум» направляла группу молодых актрис, чтобы они развлекали военнослужащих и одновременно делали себе рекламу.
        Утром Алфея звонила и сообщала, что выезжает. Рой спускалась вниз и ждала ее. В один из вторников в середине августа, когда небо было в легкой опаловой дымке, Рой расположилась на бордюре тротуара, подстелив под оранжевые шорты журнал.
        Когда подъехал «шевроле», Нолаби, которая в этом месяце работала во вторую смену, прямо в кимоно выбежала из дома.
        — Здравствуйте!  — обратилась она к Млисс.  — Я миссис Уэйс, мать Рой.  — Маленькие карие глазки ее весело блеснули, рот растянулся в доброжелательной улыбке.
        Степенная негритянка улыбнулась ей столь же приветливо.
        — Доброе утро, мадам. Я Мелисс Табинсон.
        — Вы не будете возражать, если Рой проведет день у вас и, может быть, там перекусит, перед тем как вы привезете ее домой?
        — Мама!  — закричала Рой. Она видела, как Алфея уставилась вдаль с совершенно несчастным выражением лица.
        — Рой, я не смогу приехать домой к ужину.  — В этом не было ничего странного: смены у Нолаби менялись.  — Я надеюсь, Млисс позаботится, чтобы ты не умерла с голоду.
        — Да, конечно, миссис Уэйс.
        — Вы из Джорджии, Млисс?
        — Да, мадам. И вы, судя по выговору, оттуда же.
        — Из Гринуорда.
        — Вот как! Моя тетя из Лестера.
        Женщины углубились в генеалогию и вскоре выяснили, что дальний родственник Млисс был поваром у Фэрбернов.
        — Миссис Уэйс, я привезу Рой к десяти, если вы не возражаете.
        — Я буду очень вам благодарна.  — Нолаби улыбнулась и стала подниматься по лестнице.
        — Почему ты не взяла купальный костюм, Рой?  — сказала Алфея сухим, неприветливым тоном.  — Мы можем поплавать в нашем бассейне.
        Рой переоделась в новые белые шорты и сунула купальник в бумажный пакет. Ее волновала предстоящая встреча с неизвестным, и в то же время она ощущала липкий пот под мышками. Разрубила ли мать наконец этот гордиев узел?

        14

        Алфея ехала молча. Она сидела напряженная и бледная между Рой и Млисс, которая уверенно вела машину. Двигаясь в северном направлении, они пересекли бульвар Санта-Моника и повернули на запад. По тропе ехали две всадницы. Через пару кварталов они снова повернули к северу и поехали мимо особняков, выглядывающих из-за живых изгородей. Млисс повернула к дому поменьше, фасад которого выходил на узкую улицу. Рой издала вздох облегчения. По крайней мере не такой шикарный, как другие, подумала она. Путь им преграждали чугунные, с литыми украшениями ворота высотой около десяти футов. В центре каждой из створок красовалась затейливая надпись «Бельведер». Рой в смятении отметила, что у Каннингхэмов, оказывается, есть привратник.
        Млисс подала два громких сигнала. Навстречу торопливо вышел худой старик.
        — Buenos dias[3 - Добрый день (исп.).], Млисс, мисс Алфея.  — Увидев Рой, он растянул рот в улыбке, и стало видно, что у него не хватает трех зубов.  — Подруга?
        — Из средней школы,  — ответила Млисс.
        Старик распахнул левую половину ворот, и машина въехала в рощу огромных платанов, за которой открылись холмы и луг, где над гладким изумрудным овалом трепетали красные треугольные флажки. Обитатели «Бельведера» располагали собственной площадкой для гольфа! «Шевроле» сделал поворот, проехал мимо павлина, сердито распустившего яркий хвост, мимо двух мужчин, подметавших теннисный корт. Вдали блеснул плавательный бассейн.
        Внезапно в поле зрения оказался дом.
        Рой не могла сдержать возгласа удивления при виде большого особняка в георгианском стиле, сложенного из розоватого кирпича, фактуру которого, казалось, сгладили и облагородили столетия. Но это был Беверли Хиллз, получивший статус города, как узнала Рой в школе Гораса Манна, 14 ноября 1914 года. Казалось, невозможно было найти здесь более патриархального и старинного дома. Белые голуби кружили между кремовыми колоннами перед входом, создавая впечатление, что кто-то размахивает белым шарфом, приветствуя входящего. Затем птицы уселись на крытую шифером крышу. И опять стало тихо. В какой-то момент Рой показалось, что вся усадьба может внезапно исчезнуть по мановению чьей-то волшебной палочки.
        Млисс после поворота проехала по усыпанной гравием дорожке и остановилась у входа.
        — Желаю хорошо провести время, Рой,  — сказала она и прошла внутрь.
        Выйдя из машины, обе девушки неловко переминались с ноги на ногу, не глядя друг на друга.
        Через минуту Алфея глухо сказала:
        — Раз уж у нас намечено купание в бассейне, может, мы сразу и направимся туда?
        Купальня при бассейне казалась по крайней мере втрое просторней, чем квартира Уэйсов. Задняя стена была увешана акварелями с изображениями яхт с поднятыми парусами. Интересно, они все принадлежат семейству Каннингхэмов?
        — Ты можешь воспользоваться этой раздевалкой,  — сказала Алфея и исчезла.
        Рой открыла дверь и увидела будуар с белоснежными стенами, возле стены кушетку в темно-зеленом чехле. Она прошла в просторную ванную комнату, облицованную зеленой плиткой. Ее белый купальник был еще слегка влажным со вчерашнего дня, и, когда она натягивала его на полные бедра, на безупречно чистые кафельные плитки посыпался песок. Опустившись на колени, Рой сгребла его увлажненной туалетной бумагой. Она чувствовала, что ее лицо полыхает жаром, хотя руки и ноги были холодными как лед.
        В своих романтических представлениях о таинственном доме Алфеи Рой не могла предположить ничего даже отдаленно похожего на то, что увидела. Она вынашивала идею, что ее подруга — дочь экономки или прислуги. Но тогда как увязать это с тем, что Млисс — ее няня? И почему старый привратник-мексиканец называет ее «мисс Алфея»?
        Нет.
        Алфея богата.
        Фантастически богата.
        Как можно поддерживать нормальную дружбу, называть себя Большой Двойкой при таком богатстве?
        Одевшись, Рой вышла в холл купальни.
        Алфея ожидала ее в белом купальном костюме, на ее тонком лице блуждала презрительная полуулыбка, которую она адресовала всем, кто, по ее мнению, относился к ней с пренебрежением.
        — Привет,  — застенчиво произнесла Рой.
        Алфея молча кивнула.
        — Замешательство во дворце Сун Кинга,  — сказала Рой.
        Алфея пожала плечами.
        — Ты не считаешь, что это было смешно?  — Во рту у Рой пересохло.  — Ты права. Это было не смешно.
        Алфея ничего не сказала.
        — Если хочешь знать правду, я даже не могла вообразить, что существуют подобные дворцы.
        — Я ненавижу это место,  — пробормотала Алфея.
        — Что ненавидишь?
        — «Бельведер»,  — со злобой произнесла Алфея.  — Сорок три комнаты в основном здании… Скажи мне, разве нужно иметь сорок три комнаты?
        — Ну, наверно, кто-то так полагает…
        — Уйма комнат — и ни в одной нет никого, кто подумал бы о том, счастлива я или нет, никого, кому я была бы нужна.  — В ее словах звучала горечь.
        — Ты мне нужна.
        — Тебе?  — Алфея резко повернулась к ней.  — Ну как ты можешь так шутить надо мной?  — В голосе Алфеи прозвучали жалобные нотки, чего Рой никогда раньше не слышала.
        Чувство неуверенности, овладевшее было Рой, пропало, к ней вернулись обычные доброжелательность и теплота, и она положила руку на напряженное плечо подруги.
        — Если хочешь знать, я пришла в ужас от мысли, что ты перестанешь быть частью Большой Двойки.
        — Почему?
        — Я живу в самовольно построенной хибаре над гаражом, моя мать клепальщица, и я бедна. Как ты этого не понимаешь? Обычно людей презирают за бедность, а не за богатство.
        Алфея села на бордюр бассейна, Рой пристроилась рядом. Разглядывая аккуратный маникюр, который они сделали вчера, Рой, прокашлявшись, спросила:
        — Ты всегда здесь жила?
        Кивнув, Алфея подоткнула красивые белокурые волосы под резиновую шапочку.
        — Могу сказать тебе и кое-что похуже. Моя мать из семейства Койнов.
        Койн. Это имя обычно упоминают в одной обойме с такими именами, как Рокфеллер, Дюпон, Вандербилт.
        — Настоящая Койн?  — спросила Рой, проглотив комок в горле.
        — Одна из дочерей Гроувера.
        Гроувер Т. Койн. Рой узнала о нем от мистера Ханта на уроках по американской истории в прошлом семестре. В прошлом веке Гроувер Т. Койн владел половиной железных дорог в Соединенных Штатах, он разводнил акционерный капитал (Рой так до конца и не поняла смысла этого), он нажился на фрахте, постоянно перегружая корабли, вывел из игры своих конкурентов, был королем грабежа. Кто это сказал — коммодор Вандербилт или Гроувер Койн — «Будь проклят народ!»?
        Алфея изучала американскую историю в то же время. Она слушала либеральные диатрибы мистера Ханта, направленные против старика Гроувера Т. Койна, рисуя цветы на обложке своей тетради.
        — Послушай,  — сказала Рой,  — наверно, это все же лучше, чем если бы ее предками были Анхайм, Азуса или Кукамонга.  — Но шутка ей самой показалась настолько плоской, что она поспешно добавила: — Шучу.
        — В семействе Койнов думают, что отец женился на матери из-за денег.
        Рой участливо спросила:
        — Они не заботятся о тебе — твои родители?
        Алфея заморгала глазами, на ее загорелом лице появилось выражение, похожее на страх. Затем она как-то принужденно рассмеялась.
        — Перестань мыслить штампами, Рой… Почему принято считать, что богатые пренебрегают своими детьми? Бывает по-разному… Некоторые пренебрегают, а некоторые — вовсе нет.  — Она снова заставила себя засмеяться и прыгнула в воду. Опустив вниз лицо, вытянув руки перед собой, она поплыла, энергично работая ногами.
        Рой смотрела, как от нее расходятся волны и разлетаются брызги. Недоумение, вызванное скрытностью Алфеи, рассеялось. Внезапно ее осенило, что даже среди богачей Беверли Хиллз такое богатство, как у Койнов, может быть причиной отчуждения. Алфея чувствовала себя так же неуютно, как и Рой. Если Рой в школе стыдилась завернутых в бумажный мешочек завтраков и поношенных платьев, то Алфея опасалась ответных ударов за «Бельведер».
        Правда, Рой никогда не корила Нолаби за бедность. Алфея же, похоже, была полна негодования.
        Через минуту Рой прыгнула в воду и по-лягушачьи поплыла к красно-синему надувному мячу.
        — Лови!  — крикнула она, слегка толкнув его в сторону Алфеи.
        Напряжение спало. Девушки резвились в подогретой воде, перебрасываясь мячом.
        Коричневые с белыми полосами полотенца были размером с простыню, страшно толстыми, с надписью «Бельведер» вдоль кромки. Они загорали, когда на террасе появилась высокая сутулая женщина.
        — Начальница замка,  — сказала Алфея.
        — Это твоя мама?
        Вместо ответа Алфея перевернулась на живот и уткнулась носом в полотенце.
        Миссис Каннингхэм не пользовалась губной помадой, волосы ее были расчесаны на прямой пробор, и в свободного покроя полосатой рубашке до пояса она выглядела какой-то старомодной, неряшливой и бесцветной. И в то же время что-то в ней было такое, что обращало на себя внимание. И этого «что-то» в ней было гораздо больше, чем в худой миссис Ферно, несмотря на все ее модные наряды и тщательно уложенные волосы. Но что именно? И показалась бы она мне столь значительной, если бы Алфея не сказала, что она дочь Гроувера Т. Койна?
        Миссис Каннингхэм подошла к мостику над бассейном. Ростом, телосложением, бесформенной грудью, срезанным подбородком она удивительно напоминала Элеонору Рузвельт.
        Алфея не изменила своего положения. Однако Рой, воспитанная в духе уважения к старшим, поднялась на ноги.
        — Мама, это моя подруга Рой Уэйс,  — сухо сказала Алфея.  — Рой, это моя мама миссис Каннингхэм.
        — Очень приятно, что я наконец увидела вас,  — сказала миссис Каннингхэм, сцепив руки. На ней была лишь одна драгоценность — широкое золотое обручальное кольцо.
        Рой сказала:
        — Здесь очень славно, миссис Каннингхэм. Этот дом… «Бельведер» — настоящее чудо.
        — Вы так любезны.  — Глядя на один из разлапистых папоротников возле купальни, миссис Каннингхэм спросила: — Девочки, вы будете завтракать с нами?
        — Нет!  — резко ответила Алфея.
        — Отец и я были бы рады,  — сказала миссис Каннингхэм.
        — Я сказала Лютеру, что мы будем есть здесь,  — решительно произнесла Алфея.
        Рой не имела ни малейшего понятия, кто такой Лютер, но ей было ясно, что Алфея лгала, поскольку ни с кем не разговаривала с того времени, как они въехали через чугунные ворота на территорию «Бельведера».
        — Я надеюсь, что ты передумаешь,  — сказала миссис Каннингхэм с подчеркнутой старомодной вежливостью.  — Рой, мне очень приятно познакомиться с вами.  — Она протянула ей большую вялую ладонь.
        Рой смотрела вслед миссис Каннингхэм, которая по траве направилась к теплице с куполообразной крышей.
        — Почему ты так вела себя?  — спросила она.
        — Как?  — вскинулась Алфея.
        — Грубо.
        — Может быть, тебя это шокирует, но не каждый способен ластиться к матери наподобие щенка, выпрашивая у нее хоть капельку любви.
        Лицо у Рой вспыхнуло, но она продолжала гнуть свое:
        — Я просто думаю, что ты могла бы быть чуточку полюбезнее с матерью. Она будет винить меня в твоей дерзости.
        — У нас идет личная война, Рой,  — между мной и матерью. Ты в ней не участвуешь.
        — А как обстоят дела с отцом?
        Тень мелькнула в глазах Алфеи.
        — Я надеюсь, что у тебя будет возможность самой судить об этом.
        Примерно в половине двенадцатого из дома вышел высокий мужчина в белой рубашке и серых брюках. От него Алфея унаследовала светлые, с платиновым оттенком волосы и красивое овальное лицо. Правда, коричневато-желтый загар Алфеи отличался от густого, красноватого загара, покрывавшего его лицо, такой обычно бывает у моряков. Его нельзя было назвать красивым в полном смысле этого слова, но в нем была неуловимая привлекательность, наличие которой Рой обычно не связывала с мужчинами более старшего возраста. Совсем неплох, подумала она, сравнивая его с сутулой, безвкусно одетой супругой. «В семействе Койнов думают, что отец женился на матери из-за денег…» Рядом с ним бежал крупный колли с пушистым хвостом и пышной гривой вокруг шеи.
        Алфея поднялась и села.
        — Привет, папа.  — Доброжелательная открытая улыбка сделала ее похожей на маленькую девочку.
        — А вот и я,  — сказал он.  — Готов представиться таинственной мисс Уэйс.
        Рой, которая успела встать на ноги, захихикала.
        Алфея представила их друг другу, добавив:
        — А это Бонни Принс Чарли.
        — Да он просто красавец.  — Рой протянула руку: — Дай лапу, Бонни Принс.
        Колли отпрянул назад.
        — Не обижайтесь на него. Он ведет себя так со всеми, кроме меня,  — пояснил мистер Каннингхэм и, подтянув брюки на коленях, сел на чугунный стул.  — Рой… Это ведь необычное имя для девочки.
        — Мою бабушку звали Рой, а мы с Юга,  — застенчиво сказала Рой.
        — Откуда именно?
        — Из Гринуорда, что в Джорджии… Вообще-то я никогда там не была… Я родилась в Сан-Бернардино. И если честно, я не была нигде, кроме Калифорнии.
        Проявляя лестный для Рой интерес, он снял темные очки. Не спуская внимательных карих глаз с девушки, он стал расспрашивать ее о ней самой, о матери и сестре. В большинстве случаев за Рой отвечала Алфея. Каннингхэмы то и дело обменивались колкостями, словно они были не отец и дочь, а сверстники, и в то же время Алфея все время радостно, прямо-таки по-детски улыбалась.
        Несмотря на обаяние мистера Каннингхэма, Рой чувствовала, что с трудом находит слова, и говорила мало. Она не знала, что было причиной ее застенчивости — то ли «Бельведер», то ли удивительно доброжелательное отношение Алфеи к отцу, что никак не вязалось с ее недавними антиродительскими филлипиками.
        — Скажите, Рой, что миссис Каннингхэм и я можем сделать, чтобы уговорить вас присоединиться к нашему завтраку?
        Выражение лица Алфеи мгновенно изменилось, стало настороженным.
        — Так это мать подослала тебя?
        Мистер Каннингхэм заговорщически улыбнулся Рой.
        — Вы видите, Рой, за кого мой ребенок меня принимает? Она не верит, что у меня могут быть собственные идеи.
        — Мать была здесь час назад.
        — Она хотела увидеть Рой.  — Он поднял очень светлые брови.  — Вы не можете представить себе, Рой, насколько тоскливо мы, родители, чувствуем себя, когда ребенок начинает самостоятельную жизнь.
        — Не стоит опасаться за Алфею, она со мной, а не в каком-нибудь вертепе,  — сказала Рой. За этим последовала пауза, во время которой мистер Каннингхэм отвернулся, а Алфея, ранее отпускавшая и более рискованные замечания, уставилась на трамплин для прыжков в воду. Рой почувствовала себя неуклюжей, грубой крестьянской девчонкой.  — Мы ничего такого не делаем,  — неловко закончила она.
        — Мы будем счастливы, если вы присоединитесь к нам,  — сказал мистер Каннингхэм, гладя Бонни Принса Чарли.
        — Хорошо,  — решительно произнесла Алфея.  — Но затем, папа, мы будем признательны, если вы оставите нас вдвоем.
        — Я понимаю,  — серьезно ответил он.  — Я передам это матери.

        15

        Гертруда Койн родилась в 1895 году, когда ее отцу Гроуверу Т. Койну, исполнилось шестьдесят четыре года, и он был одним из двух самых богатых людей Соединенных Штатов, а ее мать, пухленькая, живая девятнадцатилетняя женщина (третья по счету жена), уже вступила на путь расточительства, сообразного с ее положением, и начала соперничество с пасынками, двое из которых были на несколько десятилетий старше ее.
        На фоне беспримерной семейной показухи и хвастовства Гертруда казалась запуганным, нервным призраком. На редкость бесцветная девушка со срезанным, как у отца, подбородком (правда, родитель прятал его в густой бороде), она пыталась казаться ниже, сутуля плечи. Няням и гувернанткам было приказано бороться с этой привычкой, поддевая под изысканную одежду молоденькой девушки высокий жесткий корсет.
        Ее родители постоянно путешествовали по Атлантике на собственной яхте. Две пары сводных братьев и сестер, как и ее родные братья, игнорировали ее. Неловкая и застенчивая, Гертруда мучилась бессонницей и несварением желудка перед обязательными торжественными вечерами по случаю рождения детей материнского клана. Сильная горячка неизвестного происхождения не дала ей совершить первый выезд в свет, зато после этого ей доставили около полумиллиона белых роз.
        Когда умер отец, оставив ей пять миллионов в личное пользование и неприкосновенный капитал в двадцать пять миллионов долларов, который она не могла тратить, но от которого имела доход около восьмисот тысяч в год, Гертруда сказала:
        — Теперь я буду жить просто. Летом 1916 года ее младший брат брал уроки у Гарольда Каннингхэма. Гарри — он предпочитал именно это имя — был красивым молодым человеком с пышными белокурыми волосами. Хотя происходил он из респектабельной бостонской семьи, Гарри был беден как церковная мышь. Его овдовевшая мать продала дом, обручальное кольцо и драгоценности, чтобы он мог получить образование в Гарварде. В 1917 году, когда Соединенные Штаты вступили в войну, его призвали в армию: коричневатого тона фотографии, запечатлевшие офицера в мундире с высоким воротничком, висели над позолоченной кроватью Гертруды Койн.
        Гарри несколько раз попадал в пьяные переделки, к тому же он был слишком бедным и слишком обаятельным, чтобы быть супругом-консортом в тресте Гертруды. В обществе судачили на эту тему, газеты были полны сплетен о Наследнице и Репетиторе. Если бы старик Гроувер Т. Койн был жив, этот брак никогда не состоялся бы. Однако его вдова, все еще пухленькая и привлекательная, имела шанс стать герцогиней Рошмон, и хвост в лице бесцветной дочери ей был совсем не нужен.
        Она закатила пышную до безрассудства свадьбу.
        У молодоженов начались споры о том, где начинать свое дело. Гарри, который больше всего ценил комфорт и хорошее отношение, стремился быть подальше от Койнов и их экзальтированного круга, где на него смотрели как на охотника за наследством. Поэтому они сразу исключили из обсуждения Нью-Йорк. В Бостоне вряд ли когда-нибудь забудут об их скандальной женитьбе. Юг, по мнению Гертруды, был в явном упадке. Европу они тоже сбросили со счетов, потому что никто из них не отваживался покинуть родину.
        И тогда Гертруда вспомнила:
        — Когда мне было десять лет, мы зимой ездили на Запад. В Калифорнии чудесно — горы, море, яркое солнце.
        От Беверли Хиллз Каннингхэмы пришли в восторг. Здесь совсем не чувствовалось социальной клановости. Особняки были разбросаны на зеленых холмах и населены людьми, которые, по мнению Гертруды, примыкали к среднему классу: кинозвезды, продюсеры, бывшие промышленные магнаты с Северо-Запада, нефтяные короли — и каждый занимался своим делом.
        — Это то, что нужно,  — решила молодая пара. И они стали планировать строительство «Бельведера».
        Понадобилось несколько лет, чтобы их союз был освящен рождением ребенка. В гостиной над камином появился портрет Гертруды: ее некрасивое лицо светилось счастьем, она смотрела на нежно-розовую малышку, которую держала в руках. Однако материнская радость длилась недолго, и причиной тому были гены. Весьма рано в Алфее проявилось высокомерие Койнов, соединенное с достойной сожаления робостью самой Гертруды. Гарри обожал дочку, которая унаследовала привлекательную внешность отца — естественно, в женском варианте.
        Гертруда постоянно гасила в себе ревность, отметая предположение о возможном значении доносившихся издали звуков во время случавшихся иногда у Гарри запоев. Ее любовь к мужу переросла в поклонение. И как многие ослепленные любовью жены, она окружила себя стеной самообмана, которая становилась все более прочной, давая возможность их браку процветать.
        В силу существования неких туманных и скрываемых обстоятельств никто из родителей не пытался противоречить Алфее. Ей была предоставлена полная свобода действий, с ее причудами молча мирились. По этой причине родители согласились с ее желанием учиться в общественной школе и позволили водить дружбу с этой нищей девчонкой по имени Рой Уэйс.

        Сзади «Бельведер» был опоясан широкой верандой, имеющей два уровня. Алфея объяснила Рой, что на верхней веранде обычно обедали, завтрак же подавали на нижней веранде, которая фактически была частью сада. Туман уже полностью рассеялся, солнце грело вовсю, но на веранду сквозь забранные решеткой и оплетенные вьюном окна падала мягкая, ажурная тень. Слуга по имени Лютер с волосами мышиного цвета, в просторном белом льняном пиджаке сновал туда-сюда, подавая разрезанные грейпфруты, холодную баранину, горошек в сметане и мелкий молодой картофель.
        Миссис Каннингхэм села в конец стола, мистер Каннингхэм напротив. Алфея и Рой, обе в шортах, сидели рядом, лицом к площадке для гольфа.
        — Всего только шесть лунок,  — посетовал мистер Каннингхэм. Мистер и миссис Каннингхэм поприветствовали друг друга. Он только что вернулся с псарни.  — Вы позволите проводить вас туда после обеда, Рой?  — любезно предложил он.  — Алфея, я не говорил тебе, что Сайлет Найт ощенилась?
        Миссис Каннингхэм до завтрака занималась орхидеями в теплице, однако предложения показать ее не последовало.
        Рой почти не замечала, что ела. Беря в руки тяжелые серебряные ножи и вилки, она думала лишь о том, чтобы не допустить какой-нибудь оплошности. Однако несмотря на постоянное нервное напряжение, «Бельведер» настолько потряс ее воображение, что она не могла удержаться от тайных взглядов в сторону его владельцев.
        Миссис Каннингхэм, безвкусно одетая, робкая — настолько чудовищно богата, из рода Койнов! А мистер Каннингхэм — такой обаятельный и раскованный. Если он даже и женился на деньгах, с первого взгляда этого не скажешь. Он часто улыбался жене, а когда что-то говорил ей, в его голосе чувствовалась нежность. Когда говорила миссис Каннингхэм, она смотрела прямо в его темные очки, энергично шевеля ненакрашенными губами.
        Алфея разговаривала только с отцом.
        Рой подумала, что общение в семье Каннингхэмов напоминает разговор двух абонентов через телефонистку. Отдаленные друг от друга абоненты — миссис Каннингхэм и Алфея — общались только через мистера Каннингхэма. Что ж, у матерей и дочерей бывают свои напряженные периоды.
        Мистер Каннингхэм обратился к жене:
        — Этот замечательный горошек с твоего огорода, мамочка?
        — Конечно, душа моя.
        — Пошли, Рой,  — дрожащим голосом сказала Алфея.
        Супруги переглянулись. Мистер Каннингхэм сказал с укором:
        — Алфея!..
        — Мы закончили, папа.
        — Но мама и я еще не закончили. И я уверен, Рой мечтает о десерте.
        Отцовский упрек прозвучал совсем мягко, однако Алфея сразу стала какой-то несчастной и испуганной.
        Лютер подал хрустальные вазы с ломтиками свежих персиков, которые были с деревьев, тоже произраставших в «Бельведере». Алфея дожидалась, пока Рой покончит с последним сочным сладким ломтиком.
        — Мы можем теперь уйти?  — нетерпеливо спросила она.
        Родители снова обменялись взглядами.
        — Ну конечно, дорогая. Рой, желаю вам хорошо провести время.
        Рой поблагодарила хозяев, несколько раз повторив слово «изумительный», после чего вышла через двухстворчатую дверь наружу, где ее ожидала Алфея.
        Идя на несколько шагов впереди, Алфея повела подругу через обитый панелями высокий зал, по широкой лестнице, по галерее, где крепкий запах навощенного пола не мог перебить еле ощутимого запаха гобеленов с изображением охотничьих сцен. Алфея открыла дверь и, когда они обе вошли в комнату, заперла ее. За всю свою жизнь Рой ни разу не запирала дверь комнаты.
        Это была настоящая девичья спальня. Камин, большой эркер и банкетки с подушечками вдоль него, очаровательные обои с узором из незабудок и таких же тонов покрывало, занавески, обивка мебели. За стеклами горки была видна коллекция фарфоровых и хрустальных лошадей. В алькове хозяйку дожидался шезлонг и громоздились полки с книгами и альбомами пластинок.
        Алфея, которая пока не произнесла ни слова, достала пластинку с записью последней части Шестой симфонии Чайковского в исполнении оркестра под управлением Фирелли и включила проигрыватель. От скорбных аккордов на душе у Рой стало еще тревожнее. Чтобы разрядить обстановку, Рой сказала, перекрывая голосом музыку:
        — Они вовсе не выглядят монстрами.
        — А что ты рассчитывала увидеть? Клыки?
        — Просто я хочу сказать, что многие воюют со своими матерями… Я тоже это иногда делаю. Но это еще не поражение союзных вооруженных сил.
        — Это твое взвешенное мнение?  — спросила Алфея.
        — Я хочу сказать, что ты непохожа на человека, который ненавидит родителей, ты явно папина дочка.
        Одна пластинка упала, включилась другая.
        — Ты не понимаешь одной вещи,  — ровным голосом произнесла Алфея.
        — Большинство девчонок готово умереть за такую комнату, как эта.
        — Это лишь доказывает, насколько они глупы.  — Алфея приглушенно высморкалась, и это было похоже на желание скрыть владевшие ею чувства.
        Щемящее чувство жалости охватило Рой.
        — Алфея,  — сказала она, мне тоже было не по себе за завтраком, но мне, правда, никогда не прислуживал лакей… Неужели здесь и в самом деле что-то зреет? Я имею в виду, непохоже, чтобы твои родители собирались разводиться, разве не так?
        — Разводиться? Не будь ребенком, Рой. Нет ничего более ординарного, чем развод.
        Нолаби часто с гордостью говаривала, что никто из ее многочисленных родственников никогда не разводился.
        — Ты не сердись на меня за то, что я не понимаю проблем богатых,  — сказала Рой,  — но, по-моему, жизнь здесь вряд ли преподносит больше сюрпризов и проблем, чем в моем доме… Разве не так?
        Алфея в общих чертах знала о романе Мэрилин, и, хотя Рой ни словом не обмолвилась об аборте, по всей видимости, догадывалась об этом.
        — А ты подумай,  — запальчиво отреагировала Алфея.  — Если бы в «Бельведере» все было чудесно, зачем бы мне нужно было поступать в обычную среднюю школу и проводить все свое время так, как я его сейчас провожу?
        — Никогда об этом не задумывалась,  — сказала Рой. Глаза у нее округлились.  — Я могу помочь тебе?
        — Вот яркий пример солипсизма. Рой Уэйс верит, что она может изменить неизбежное.  — Алфея села на подоконник и стала смотреть в окно.
        Когда Алфея пребывала в таком раздражении, любое замечание, даже самое безобидное или имеющее целью успокоить ее, она воспринимала как брошенную ей перчатку.
        После этого девушки молча дослушали до конца трагическую часть симфонии, которая, как объяснила Алфея, была написана Чайковским в предчувствии смерти.
        Затем они отправились на теннисный корт. Рой узнала правила этой игры лишь в прошлом семестре, в то время как Алфея в течение многих лет брала частные уроки тенниса. Она мощно била справа, подавала почти как профессионал и очень расчетливо пользовалась своим оружием. Это была не игра, а избиение.
        Они обедали одни в комнате для завтраков.
        Рой показалось, что прошли недели до того момента, когда Млисс сказала, что отвезет ее домой. Алфея предпочла не сопровождать их. У самой дверцы «шевроле» она тихо, скороговоркой сказала:
        — Здесь было противно, да?
        — Ну нет…  — Голос у Рой внезапно сел.  — Знаешь, Алфея, ты была очень вредной.
        — Рой, это место такое, ты здесь ни при чем.
        — Ты уверена?
        — Ты моя лучшая подруга… Ею навсегда и останешься.
        — Честно?
        — На всю жизнь.
        Рой открыла дверцу машины с ощущением счастья, которого не испытывала в течение всего дня.

        В ту ночь Рой долго не могла заснуть. Нолаби все еще клепала сочленения самолетных крыльев на заводе. За гардеробом слышалось тихое дыхание Мэрилин, затем раздался ее сдавленный вскрик во сне, который, казалось, повис в спертом воздухе комнаты.
        — Мэрилин,  — шепотом окликнула ее Рой.
        Однако всхлипывания продолжались. После смерти Линка Мэрилин часто кричала во сне. Рой в темноте подошла к кровати спящей сестры и тронула ее за плечо.
        Всхлипывания прекратились, однако Рой некоторое время не уходила и продолжала ласково поглаживать плечо сестры.
        Творилось ли действительно что-то недоброе за зеленой изгородью «Бельведера»? Не могло ли быть так, что Алфея просто пыталась оправдать свое поведение и свою скрытность — и отсюда все ее намеки на какие-то зловещие тайны и секреты?
        Рой плотно сомкнула веки — настолько плотно, что поплыли красные круги. Она презирала себя за эти мысли, однако не думать об отношениях Алфеи с родителями не могла.
        Рой все еще не спала, когда спустя час Нолаби отперла дверь. Мать прошла на цыпочках в комнату, разделась, умылась, затем подошла к кровати Рой. От матери пахло металлом и сигаретным дымом.
        — Рой, ты не спишь?
        — Нет.  — Рой приподняла одеяло.  — Ложись ко мне.
        Нолаби улеглась рядом, как нередко ложилась с Мэрилин, и зашептала:
        — Ну, как там было, у Каннингхэмов? Что ты там делала? Родителей Алфеи видела? Когда тебя Млисс привезла домой? Что у вас было на обед? Хорошо провела время?
        — Они живут к северу от бульвара Заходящего Солнца в огромном-преогромном особняке, по сравнению с которым дом Ферно выглядит хибарой.
        — Я догадывалась, что они очень состоятельные люди… Ну, что дальше, доченька?
        Рой с энтузиазмом рассказала о сорока трех комнатах, теннисном корте, плавательном бассейне с купальней, площадке для гольфа с шестью лунками, широкой ажурной веранде, где они завтракали,  — «не было трюфелей с икрой, если ты ожидаешь этого, а была обыкновенная еда». Она описала интерьер спальни Алфеи, выразив при этом свое восхищение.
        — Ее вполне можно назвать «покоями».
        — Похоже, родители ее вполне симпатичные люди. Как ты думаешь, почему Алфея не хочет, чтобы ты встречалась с ними?
        Рой закрыла глаза. Она давно мечтала о том, чтобы вот так пошептаться ночью с матерью, как это делала Мэрилин, но цена подобных откровенных разговоров может оказаться слишком дорогой. Рассказать о намеках Алфеи, касающихся ее родителей, или о своих собственных догадках — значит выдавать подругу.
        — Знаешь, мама, многие дети предпочитают кое о чем помалкивать… Я страшно устала.
        — Спокойной ночи, добрых снов тебе, моя кудрявая,  — сказала Нолаби, поцеловала дочь в лоб и сползла с кровати.

        16

        Алфея тоже не спала.
        Она лежала на спине — в той позе, в которой обычно засыпала, но все мышцы ее были напряжены, лицо полыхало, а в памяти прокручивались события минувшего дня. Утром, когда миссис Уэйс принудила Рой посетить «Бельведер», Алфея с трудом поборола в себе тошноту. Это была ее застарелая болезнь. Неужели она всегда будет испытывать такую отчаянную беспомощность перед людьми?
        В раннем детстве Алфея находила жизнь в «Бельведере» вполне сносной, а временами даже счастливой. Гувернантка и преподаватели давали ей уроки до одиннадцати лет, после чего она стала обучаться в школе для девочек. Впечатлительная и робкая, к тому же поздно поступившая в школу, она чувствовала себя изгоем. Когда девчонкам стадо известно, что она отпрыск семейства Койнов, ее тут же окрестили Ваше высочество. Алфея разумом понимала, что дразнили ее так из-за богатства, но в глубине души ее мучил вопрос: не догадываются ли одноклассники о ее позоре? Не обладают ли они неведомым ей, но известным им ключом, с помощью которого узнают, что она отверженная?
        Она воевала с родителями до тех пор, пока те скрепя сердце позволили ей перейти в школу Беверли Хиллз. Здесь у нее появилась первая подруга. Часы, которые она проводила с Рой в семье Уэйсов, в их смешной маленькой квартирке, были счастливейшими в ее жизни. Потерять Рой было для нее смерти подобно, поэтому она боялась пригласить ее в «Бельведер». Но к ее удивлению карие глазки Рой продолжали излучать доброе чувство к ней даже после того, как она увидела место ее обитания и узнала девичью фамилию ее матери. По какой-то непонятной причине эта верность заставила Алфею посмотреть на подругу несколько свысока. И, возможно, это чувство превосходства над Рой породило искушение во время прослушивания симфонии Чайковского открыть всю отвратительную правду о себе.
        Алфея беспокойно заворочалась, уставившись открытыми глазами в ночную черноту. Ситцевые занавески на окнах были с тройной подкладкой, так что в комнату не проникал ни единый лучик света.
        В канун Нового года, когда ей было десять лет, было так же темно… Она почувствовала, как ее начинает колотить дрожь при воспоминании о той ночи…

        За окном позванивали сосульки на деревьях, где-то стрекотал сверчок. На фоне этих звуков в ее комнате раздался треск половицы.
        Сон слетел с Алфеи, сердце гулко заколотилось. Собрав последние остатки мужества, она открыла глаза.
        Ночник не горел. Вокруг была чернота. Ее охватил ужас.
        Большая десятилетняя девочка не должна бояться спать в комнате без лампы у кровати, обнимая ее, говорила мать. Отец придумал компромиссный выход — он был гением по части улаживания трений между ними. Он предложил включать маленький ночник в раздевалке, оставлять дверь открытой, и Алфее будет видна с кровати тонкая полоска света. Как это она забыла включить ночник?
        Затем она услышала звук, похожий на вздох животного.
        Ей сразу вспомнились истории о привидениях, которые она слышала от Млисс, и страшные рассказы, которые читала сама, о злых духах, демонах и оборотнях. Но все эти ужасы происходили или в глубоком прошлом, или в далеких Тевтонских горах. А сейчас был промежуток между 31 декабря 1938 года и 1 января 1939 года. Вечером отец принес в ее комнату бутылку шампанского, и они втроем чокнулись бокалами, после чего родители отправились на новогодний бал. Здесь было не то место, где водится всякая нечисть, это ведь Беверли Хиллз, Калифорния, США.
        — Кто… там?  — Ночная тьма поглотила ее вопрос.
        На этот раз скрип послышался ближе. Она услышала чьи-то шаги.
        Однажды кошка подобралась к клетке, где обитал длиннохвостый попугай. С какой отчаянной скоростью бедная птица захлопала крыльями! Именно так у Алфеи сейчас трепыхалось сердце.
        — Уходи,  — сказала она дрожащим шепотом.  — Пожалуйста, ну пожалуйста, уходи…
        Тяжелое тело прислонилось к кровати, покачнув ее. Алфея почувствовала дыхание и запах спиртного. С прерывистым стоном тело навалилось ей на грудь, чье-то жаркое, влажное лицо ткнулось в ее лицо.
        По колючим щекам и хрустящей рубашке она поняла, что это был не какой-нибудь потусторонний злой дух, а человек во плоти.
        — У моего папы есть ружье,  — прошептала она, стараясь выглядеть храброй, хотя понимала, что это ей не удается.  — Он придет и убьет тебя.
        Мужчина прижался ртом к ее рту, изображая поцелуй, но она ощущала лишь слюни, перегар, зубы и огромный, хищный язык. Она боролась, отбивалась руками, пиналась ногами. Но Алфея была всего лишь худенькой, перепуганной десятилетней девочкой, а противостоял ей взрослый мужчина.
        Руки мужчины елозили по ее плечам, по трепещущей, по-детски плоской груди, опускались ниже, лаская живот и пупок, и эти ласки не были жестокими, они были просто неожиданными. Быстрым движением он стянул с нее пижамные брюки. Его жадные пальцы коснулись ягодиц и интимных мест, которые до этого не трогал никто. Даже когда она была совсем маленькой, Млисс отдавала ей губку, чтобы она сама помыла себе между ног. Алфея знала, что трогать это место пальцами не только больно, но и стыдно.
        Она пыталась вырваться, колотила мужчину кулачками, ей удалось сомкнуть ноги. Но одно резкое движение коленом — и ее ноги оказались раздвинутыми.
        Внезапно мужчина отпустил ее. Она слышала, как он возился со своей одеждой, после чего лег на нее, выдавив воздух из ее груди. Сердце его стучало сквозь накрахмаленную рубашку с такой же бешеной скоростью, как и ее.
        Он снова стал трогать пальцами интимное место Алфеи. Нет, теперь он стал заталкивать в нее нечто твердое, большое, пульсирующее. Что он задумал? Он толкался в нее до тех пор, пока она не почувствовала нестерпимую боль.
        Алфея вскрикнула от страха и боли, когда огромная штука глубоко вошла в нее. Ей показалось, что она будет разорвана на части, если не прекратится это движение внутри. Раскрытый рот мужчины прижался к ее рту, заглушив ее вскрики.
        Тяжелое тело конвульсивно задергалось и приподнялось, давая ей возможность дышать.
        Слезы катились по ее лицу, ей было жарко, она ощущала неприятный запах. Простыня под ней была мокрой.
        Пружины кровати скрипнули, когда мужчина поднялся. Послышались удаляющиеся шаги.
        Дверь спальни открылась, и слабый свет из коридора осветил фигуру.
        Держась за ручку двери, в растрепанной одежде стоял ее отец.
        Дверь быстро и тихо закрылась.
        Некоторое время Алфея лежала, сотрясаемая рыданиями, прислушиваясь к болезненным ощущениям внутри своего тела.
        В эту минуту она поняла, что опасаться следует не каких-нибудь непонятных явлений природы. Боль причинить могут те, кто близок тебе, кого ты любишь и кому доверяешь.
        Алфея не помнила, как долго она лежала. Затем она включила лампу возле кровати, увидела, что из ее тела сочится кровь, и что кровью испачкана простыня.
        Алфея направилась в кухню. Она помылась и сменила белье. Затем собрала испачканные простыни и пижаму и затолкала их в глубь чулана. Завтра я спрячу это в итальянском саду, Туда никто не ходит, решила она.
        Инстинктивное желание спрятать свидетельство произошедшего было результатом невыразимого стыда, который она испытывала. Ее отец был сильным и смелым, самым замечательным из людей, и, стало быть, она была страшно порочной, коль скоро с ней такое произошло.

        На следующий день было очень жарко. Алфея и Рой отправились на пляж в Роудсайд. Они лежали на полотенцах, хихикали, когда какой-нибудь мальчишка бежал, обжигая ноги о раскаленный песок, прежде чем нырнуть в воду.
        Алфея ни словом не обмолвилась ни о «Бельведере», ни о событиях предыдущего дня. Не коснулась этой темы и Рой.

        17

        Вопрос о возвращении Мэрилин в школу Беверли Хиллз осенью не стоял. Если бы ей было меньше восемнадцати, ей пришлось бы посещать занятия в обшитом досками бунгало — школьном здании компании «Магнум», но Нолаби предъявила свидетельство о рождении, и Мэрилин была от этого освобождена.
        Когда трепет и благоговение новичка притупились, Мэрилин поняла, что студия представляет собой мобилизованную войной фабрику, вроде завода Хью, с той лишь разницей, что она не производит самолеты, а использует большую группу людей с тонкой нервной организацией, чтобы поддерживать моральный дух гражданского населения и военнослужащих путем постановки на отпускаемые средства фильмов, и к тому же — отнюдь не изредка — получает от этого неимоверно большие прибыли.
        К большому огорчению Нолаби, на студии совершенно не работали с Мэрилин. Арт Гаррисон напрочь выбросил девушку из головы, как только передал ее в отдел, который занимался воспитанием «талантов»,  — этим словом заменяли термин «актер». Мэрилин Уэйс — руководство студии даже не сделало попытки изменить ей имя — оказалась на положении одной из смазливых неоперившихся актрис, чей испытательный срок истечет в конце года. А пока что вся реклама ее имени свелась к тому, что в иллюстрированном журнале появилось ее фото в бикини, которое продемонстрировало не столько ее сексуальность, сколько уязвимость, а в «Современном экране» был опубликован групповой снимок восходящих звезд, среди которых была и она.
        Мэрилин, все еще переживающая потерю Линка и страдающая комплексом вины, была лишена доходящей до патологии напористости, необходимой для достижения успеха. У нее не было планов дальнейшего продвижения. В городе хищных и амбициозных красавиц она оказалась лишь благодаря настойчивости матери да в силу явной жажды искупления, овладевшей Джошуа Ферно. Она была той спицей в колесе, без которой можно обойтись. В ноябре, когда истекал ее испытательный срок, контракт с ней продлили. Но могли этого и не сделать.
        Осенью она сыграла целый ряд ролей без слов.

        Перед самым Рождеством Рой принесла домой известие о том, что мать Би-Джей умерла.
        Уэйсы не виделись с Энн и Джошуа Ферно с июня, когда Мэрилин подписала контракт. Тем не менее для всех троих ее смерть означала чудовищное вмешательство в устоявшийся образ жизни в Беверли Хиллз. По их мнению, Энн Ферно являла собой образец жены. Мэрилин оплакивала мать Линка. Нолаби и Рой несколько дней ходили с печальными лицами.
        Сразу после похорон Джошуа и Би-Джей отправились в дом Ферно в Палм-Спрингс.
        Уэйсы направили им письменное соболезнование.

        В декабре Мэрилин предложили сыграть в фильме «Ангелы». Это был наспех поставленный шпионский боевик, где она впервые получила роль со словами.
        Ранним утром третьего января, в первый рабочий день 1944 года, Мэрилин была на сцене номер два, где снимались «Ангелы». Она должна была сыграть роль коллаборационистки — французской дамы полусвета. В платье в обтяжку, с высоко взбитыми волосами, густо размалеванная — оранжевые румяна, накладные ресницы, почти черная губная помада — она выглядела печальным, милым ребенком, который волей обстоятельств оказался на панели. Она сидела на складном стуле в сторонке от декораций, изображающих пивной бар. Реквизитор под наблюдением немолодой полногрудой и крикливой помощницы режиссера доводил интерьер до кондиции, чтобы все было так, как при съемках накануне.
        В соответствии с ролью Мэрилин должна была отчаянно вихлять задом в пивном баре, и она смотрела на мраморные столики, мысленно представляя свои телодвижения.
        К ней вернулась способность полностью погружаться в роль. Это было единственным спасением от отчаяния, вызванного смертью Линка. Она все время видела его во сне, но в последние несколько месяцев эти сны приобрели откровенно эротический характер, и Мэрилин просыпалась в поту, с учащенным дыханием и плотно сжатыми бедрами.
        Любовные игры с Линком были удивительно явственными. Они не растворялись и не заменялись другой сценой, как это часто бывает во сне. Линк ласкал ее тело с такой правдоподобностью, что она стала вновь склоняться к первоначальной версии: лейтенант Абрахам Линкольн Ферно жив и находится на далеком атолле. Иначе следовало признать, что от длительных переживаний она свихнулась. Нормальная женщина не может испытывать подобную страсть к человеку, чья плоть давно растворилась в теплых течениях Тихого океана. Ее тело — близкий ее друг, сообщающий ей, когда нужно есть и спать,  — ее тело должно знать то, чего не знало министерство военно-морского флота.
        Сама того не замечая, она прерывисто вздохнула. Не заметила она и того, как позади нее из-за декораций вышел Джошуа Ферно и некоторое время молча наблюдал за ней.
        — С Новым годом!  — проговорил он.
        Мэрилин уставилась на него, не веря собственным глазам. Рой говорила, что его и Би-Джей не будет целый месяц.
        — Мистер Ферно, мы слышали, что вы в Палм-Спрингс.  — После небольшой паузы она с искренним сочувствием добавила: — Мы были весьма опечалены известием о миссис Ферно. Она была замечательным человеком, славной женщиной.
        — Да, я получил ваше соболезнование… Но не следует предаваться печали, Мэрилин. Последние несколько месяцев были ужасными для Энн. Рак не очень деликатная болезнь.
        — Рак?  — понизив голос, спросила Мэрилин. Этого слова не было в некрологе, его редко произносили вслух.
        — Да, рак… Два года назад ей удалили матку, прошлой зимой — грудь, но он уже дал метастазы. Если бы милосердный Христос моего детства действительно существовал, она должна была бы умереть раньше Линка.  — Тяжелое, сильно загорелое лицо его помрачнело.
        Впервые Мэрилин почувствовала жалость к отцу Линка.
        — Для вас этот год оказался ужасным, мистер Ферно,  — тихо сказала она.
        Он пожал плечами и пододвинул к ее стулу еще один складной стул.
        — Джошуа. Это нетрудно научиться произносить. Всего три слога: Джо-шу-а.
        — Джошуа…
        — Вы способная ученица,  — сказал он.  — Мэрилин, «Рэндом-хаус» хочет опубликовать роман Линка.
        Несколько месяцев назад — кажется, это было в самом начале лета — Джошуа попросил на неделю рассказы, чтобы перепечатать их.
        — Опубликовать?  — удивленно спросила она.  — Роман?
        — Будет небольшая компановка с добавлением нескольких абзацев для связки. Я направил его прямо Беннету Серфу.
        Ее наманикюренные ногти впились в бедра.
        — Вы не должны этого делать.
        — Почему? Это изумительное, самое тонкое произведение, которое когда-либо было написано об этой войне… Я цитирую Серфа.
        Подошел лысеющий молодой человек. Это был Джонни Каплан, второй помощник режиссера.
        — Привет, Мэрилин,  — сказал он.
        — Джонни, привет.
        — Придется подождать еще пятнадцать минут,  — улыбнулся Джонни Каплан.
        Когда он возобновил бурную деятельность на съемочной площадке, Мэрилин сказала:
        — Это субъективные размышления Линка о людях на «Энтерпрайзе».
        — Потому он и придал им художественную форму.
        — Он не собирался их публиковать.
        — Если на этой земле существует что-либо, в чем я уверен, так это в том, что любой писатель мечтает, чтобы его детище увидело свет — в виде книги или кинофильма.
        — Только не Линк.
        — Почему вы так уверены, так глубоко уверены? Скажите мне, откуда вы знаете, чего хотел этот чрезвычайно сложный молодой человек с коэффициентом умственного развития выше шестидесяти пяти? Я, например, не знаю, а ведь я,  — голос Джошуа внезапно потух,  — я был его отцом двадцать четыре года.
        Опять эти дурацкие слезы. Она глубоко вздохнула, как часто делала, чтобы успокоиться перед камерой.
        Джошуа положил руку на спинку ее стула. Она почувствовала тепло, идущее от его тела, запах одеколона и пота.
        — Вы получите авторский гонорар,  — сказал он.
        — Значит, книга моя?
        — Юридически и морально — да.
        — Я не продам ее.
        — О Боже! Эти огромные аквамариновые глаза сверлят меня так, словно у меня рожки на голове! Послушайте, это ведь не какой-нибудь акт гробокопательства… Это тонкая, великолепная книга, которую Линк написал кровью своего сердца. Это его наследие, которое он должен оставить миру! У него не было ребенка…  — Джошуа осекся, затем сказал: — Вычеркните это… Забудьте, что я сказал… Простите, Мэрилин.
        — Я… ничего…
        — Ваши ресницы отклеются, слезы смоют румяна.  — Он протянул руку и похлопал ее по накладному плечу.  — В компании «Магнум» плакать не разрешается — во всяком случае до тех пор, пока мы не сделаем вас звездой.
        Мэрилин выдавила из себя грустную улыбку.
        — Когда это будет,  — пробормотала она, освобождаясь от его руки.
        — Мы обсудим это за завтраком. Вы бывали у Люси через улицу?
        — Это очень любезно с вашей стороны, но…
        — Перестаньте говорить «нет», Мэрилин, нужно положить конец вашим «нет».
        — Я обещала Джонни Каплану позавтракать с ним, вы его только что видели.
        — Хорошо, тогда я подвезу вас домой после съемок.
        — Моя машина…
        — Она может побыть на стоянке. Я привезу вас сюда завтра утром.  — Он поднялся. Приобретенный на курорте загар придавал еще больше властности этому крупному, кряжистому человеку.
        — Ну хорошо,  — вздохнула она.
        Он улыбнулся.
        — Увидимся у главного входа в пять часов.

        Она стояла у входа в «Магнум». Спускались сумерки. Ее то и дело ослепляли фары проносящихся мимо машин, сырой январский ветер обжигал ноги в вискозных чулках.
        «Возможно, я иногда буду посылать тебе кое-какие свои опусы».
        «Твои рассказы?»
        «Это только для тебя».
        Мэрилин ожидала увидеть Джошуа либо в большом «паккарде», принадлежавшем миссис Ферно (Линк пользовался им), либо в собственном «линкольне», поэтому не обратила внимания на странный, выглядящий по-иностранному автомобиль, настойчиво подающий сигналы. Затем раздался знакомый басовитый голос:
        — Мэрилин!
        Джошуа открыл дверцу низкого двухместного автомобиля.
        Когда они с ревом рванулись вперед, она сказала:
        — Никогда не ездила на спортивном автомобиле.
        — Ручная работа… Ее несколько месяцев делали на заводе Ронни Кольмана, чтобы продать мне это совершенство.
        Он стал с увлечением рассказывать об английской гоночной машине, что заставило Мэрилин забыть о своей непреклонной решимости выполнить последнюю волю Линка.
        Привезя Мэрилин домой, он проводил ее по неосвещенной деревянной лестнице.
        — Моя мама дома, поэтому у нас не будет возможности поговорить,  — сказала Мэрилин.  — Но, Джошуа, я хочу, чтобы вы знали: я намерена защищать собственность Линка.
        — Милая маленькая Мэрилин,  — поддразнил он ее,  — ваша мама будет на моей стороне.
        Мэрилин остановилась и повернулась к нему. Светло-каштановая прядь выбилась из-под шляпки и легла ей на лицо.
        — Ну зачем этот гнев?  — спросил Джошуа.  — Линк говорил, что я достигаю своей цели честными и нечестными способами, так?
        — Эти рассказы — мои.
        Крупные пальцы сжали перила.
        — Выслушайте мою точку зрения. Во мне что-то есть, называйте это даром или как угодно еще, но это моя отличительная особенность. А вы — актриса, и мне не нужно объяснять вам, что такое творчество… Теперь… У меня есть единственный сын. Он унаследовал мой нос, мои глаза, а также мой Богом проклятый дар… Он едет воевать, но присылает часть своей души, что не менее реально, чем его глаза и нос… И вот он убит… И эта книга — продолжение меня, только лучше всего того, что я сделал. Так как я могу позволить все это похоронить?
        Мэрилин вздохнула.
        — Джошуа, Линк сказал бы, если бы он хотел опубликовать эти рассказы.
        — Да, он перестраховался — так часто бывает у писателей… Он боялся, Мэрилин, поверьте, боялся, что его работу сочтут слабой и отвергнут.
        Дверь распахнулась. В дверях появилась Нолаби, силуэт которой вырисовывался на фоне светлого прямоугольника дверного проема. Она наклонила голову в тюрбане.
        — Мэрилин, это ты? Мы ждем тебя. Я думала, что мы поедем в Ранч-Хаус и поедим гамбургеров… А кто это с тобой?
        — Я. Джошуа Ферно.
        — Джошуа! Господи, какое горе, мы так переживаем! Почему вы здесь стоите, на холоде? Мэрилин, где твои манеры?
        В теплой захламленной комнате Нолаби обрушила на Джошуа соболезнования, выражая ему сочувствие от всего своего вдовьего сердца. Рой с лицом, густо намазанным средством от веснушек, смущенно пробормотала, что она также опечалена смертью миссис Ферно.
        — Как поживает Би-Джей?  — спросила она.
        — Она еще в Палм-Спрингс с бабушкой,  — подала голос Мэрилин, которая уже спрашивала Джошуа об этом.  — Должно быть, мистера Ферно ожидает дома обед.
        — Так случилось, что я сейчас свободен.  — Джошуа помолчал, глядя на Нолаби.  — Но прежде чем уйти, мы должны кое-что обговорить с Мэрилин.
        На лице Нолаби отразилось любопытство.
        — Это касается работы Мэрилин в компании?
        — Не совсем.
        — Это касается публикации рассказов Линка,  — сказала Мэрилин,  — и не имеет никакого отношения к моей работе.
        — Как раз имеет,  — Джошуа сел за старый круглый стол, на котором среди хлебных крошек стоял пустой кувшин.  — Я не сказал вам самого главного, Мэрилин. Я закончил сценарий по роману.
        — Вы хотите сказать, что будет фильм по рассказам Линка?  — воскликнула Нолаби.  — Джошуа, это будет для него получше всяких медалей.
        — Мама,  — со вздохом сказала Мэрилин,  — эти рассказы не предназначались для публикации.
        Джошуа и Нолаби пропустили мимо ушей ее реплику.
        Он сказал:
        — Вообще, я написал два сценария. Первый я в принципе намеревался продать компании «Парамаунт». Господи, я сделал все, что они хотели, использовал все клише и штампы, а второй сценарий я делал по-своему. Это достойное переложение романа.
        — Ну вы хитрый лис,  — восхитилась Нолаби.
        — Это необходимо в моем деле. «Парамаунт» собирается поставить по нему дорогой боевик. Я рассчитываю на Леланда, на то, что он убедит их взять Мэрилин на роль Рейн.
        Нолаби ахнула.
        — Вот это да!  — воскликнула Рой.
        Укоризненно посмотрев на Джошуа, Мэрилин налила в стакан воды.
        — Книга принадлежит мне,  — отчеканила она.  — Она не будет продаваться.
        Нолаби сказала:
        — Мэрилин, ты ведешь себя очень глупо. Линк захотел бы увидеть фильм…
        — Нет,  — прервал ее Джошуа.  — Книгу — да, фильм — нет. Но я работаю с компанией «Парамаунт» давно и знаю, что рекламируют они потрясающе. «Остров» будет сделан с размахом, в духе «Унесенных ветром». Он сделает имя Мэрилин.
        — Доченька, это твой шанс,  — воскликнула Нолаби.  — Если ты не воспользуешься им, ты так и будешь постоянно играть роли без слов.
        — Линк не захотел бы этого,  — упрямо повторила Мэрилин.
        — Но это то, ради чего я горбатилась всю жизнь,  — сказала Нолаби. В голосе ее звучали упрек и обида.
        — Я умираю от голода,  — вмешалась в разговор Рой.  — Мы не можем обсудить все это в кафе?
        В кафе они взяли гамбургеры и салат. У Мэрилин страшно разболелась голова, и она ела без аппетита. Джошуа задумчиво смотрел на нее своими черными, проницательными глазами.
        Когда Нолаби бойко заговорила о книге Линка, Джошуа не поддержал разговора. В тот вечер они больше не касались этой темы.

        В течение всех последующих дней Нолаби непрерывно обрабатывала Мэрилин. Чувствуя себя страшно несчастной, то и дело разражаясь беспричинными слезами, девушка тем не менее находила в себе силы противостоять матери, что весьма нелегко, когда ссылаются на принесенные жертвы, на каторжную работу и говорят, что все это делалось лишь с одной целью.
        В конце концов дело решили ее собственные воспоминания. Она снова и снова спрашивала себя: была ли у Линка цель стать писателем? И ответ приходил определенный: была. Хотя бы из тех соображений, чтобы доказать что-то отцу. И будет величайшей несправедливостью обрекать его работу на лежание в темном ящике ее стола.
        В соответствии с графиком съемки «Ангелов» на двенадцатый день были завершены. Джошуа приехал на заключительный банкет. Фильм финансировался по низкому разряду, поэтому угощение было скромным: кока-кола, картофельные чипсы, печенье. Подавая Джошуа стакан с напитком, Мэрилин, запинаясь, сказала:
        — Поезжайте с рукописью к издателю, Джошуа.
        Он поставил картонный стаканчик на стол и уставился на нее. В его взгляде ощущалась такая магнетическая сила, что Мэрилин почувствовала себя заарканенной лошадью и неотрывно смотрела ему в глаза, пытаясь проникнуть в мысли сидящего перед ней человека.
        Внезапно она почувствовала, что дрожит.

        18

        Линкольн Ферно. Остров. Нью-Йорк, Рэндом-хаус. 1944, 320 стр., 2,5 доллара.

        Замечательное свойство, отличающее эту книгу от других рассказов о войне,  — богатство красок. Мы попадаем на борт безымянного авианосца, где проникаем в сердца и умы служащих там людей. Мы смотрим отчаянными глазами, когда пустеет бак с горючим; вместе с девятнадцатилетним летчиком, никогда не садившимся ночью, идем на ночную посадку; вместе с молодым лейтенантом мы перед отплытием признаемся в любви по телефону — единственному телефону-автомату, который осаждают нетерпеливые люди; сидя на высоком стальном стуле, мы с капитанского мостика смотрим на вверенный нам флот; мы колышемся на поверхности враждебного пустынного моря и молимся, молимся о том, чтобы «Кингфишеры» — наши спасательные самолеты — смогли отыскать нас…

        Это было напечатано в «Сатердей ревью» 7 апреля. Как и в других рецензиях, к достоинствам «Острова» относили лиризм, ясность стиля, точность деталей, драматизм повествования. Завершалась рецензия элегическим абзацем, в котором выражалось сожаление по поводу потери такого таланта, каким был лейтенант Линкольн Ферно.
        Клуб «Книга месяца» назвал победителем «Остров». Студия начала кампанию поисков Рейн Фэрберн — обаятельной юной героини романа. В течение трех месяцев об «Острове» писали и говорили по всей стране.
        На роль лейтенанта Несбитта был приглашен Джон Гэрифилд. 6 июня 1944 года, в день «Д», когда солдаты союзных войск высадились в Нормандии, начались съемки «Острова». Но актриса на роль Рейн пока еще не была найдена.
        19 июня в совместном пресс-релизе компаний «Магнум» и «Парамаунт» сообщалось, что лакомый кусок достался начинающей актрисе, которая вполне логично сменила свое имя на Рейн Фэрберн.
        Мэрилин, которая узнала об этой новости всего за несколько часов до появления пресс-релиза, представила себе, с какой энергией боролся Леланд Хейуорд за то, чтобы ей дали эту роль. Она расплакалась благодарными слезами перед агентом.
        — Я сделаю все, чтобы оправдать вашу веру в меня, мистер Хейуорд,  — заключила она.  — Я не могу выразить словами, насколько благодарна вам за это.
        — Не надо благодарить меня, адресуйте благодарность Джошуа. Он сказал Фрэнку Фримену, что навсегда порвет с компанией «Парамаунт», если они не возьмут вас на эту роль. Он сказал Фримену, что вы были Рейн… Он гремел, он бушевал… Он пер, как бульдозер. Это не человек, а мотор, если он чего-то захочет… Так что благодарите его…
        — Он это делает ради Линка,  — проговорила Мэрилин.
        Леланд Хейуорд загадочно улыбнулся и ничего не сказал.

        В конце июня контракт с Мэрилин был снова продлен, и она получила свои обусловленные двести долларов в неделю. (Компания «Парамаунт» платила за нее компании «Магнум» 1200 долларов в неделю.) Хотя гонорар за «Остров» еще не стал поступать, тем не менее у Мэрилин появились деньги, достаточные для того, чтобы Нолаби ушла с завода и чтобы внести взнос за небольшой домик в средиземноморском стиле на Кресчент-драйв,  — место продавалось по дешевой цене, поскольку рядом находилась большая автомобильная стоянка супермаркета Ральфа.
        Мэрилин мало бывала дома. Она вставала еще затемно, целый день была занята на студии, к вечеру появлялась у себя, чтобы проглотить пару яиц или съесть яичницу, которую готовила заботливая Нолаби, после чего без сил валилась на кровать, ощущая ломоту во всем теле и полную неспособность выучить роль на следующий день. Она вела жизнь, мало чем отличающуюся от жизни заключенного.
        Ее юношеская неопытность, необходимость почти все время находиться перед камерой в щедро финансируемом грандиозном фильме, поток публикаций в прессе и сообщений по радио о Рейн Фэрберн (о ней!), в которых полуправда чередовалась с полным вымыслом,  — все это действовало на нее таким образом, что она пребывала в каком-то оцепенении и состоянии животного страха.
        Продюсер фильма Бентли Хендриксон, усатый гомосексуалист с тихим голосом, отнюдь не без оснований злился, что на него свалилась эта новенькая, что репортерам и фотографам было позволено при нем интервьюировать это смазливое, бездарное ничтожество. Он цедил скупые советы другим актерам и обслуживающему персоналу, после чего опускался в парусиновое кресло, не утруждая себя ни словами, которые могли бы подбодрить Мэрилин, ни конструктивной критикой. Он без конца требовал пересъемок сцен с ее участием, число которых доходило иногда до пятидесяти.
        Для Мэрилин эти сцены были кошмарной пародией на ее отношения с Линком. Слишком близка была ей эта роль. Она не могла полностью погрузиться в свою работу, свою роль, И от этого держалась на площадке, как деревянная.
        Бентли Хендриксон с нарочитой скукой и холодностью, глядя на Мэрилин, говорил, насколько они отстают от графика, и ей было невыносимо чувствовать враждебность всей съемочной группы, причиной которой была ее постоянная неумелость. Временами она цепенела от унижения и отчаяния. Не в силах сдержать дрожь, убегала в автоприцеп, который служил ей артистической уборной.
        К концу второй недели она чувствовала себя затравленным зверьком.
        В следующий понедельник первой должна была сниматься сцена, где Рейн по телефону узнает о том, что ее возлюбленный отплывает. Встревоженная воспоминаниями, Мэрилин забилась в уборную, где свела на нет труды гримера, смыв косметику потоком слез.
        Второй ассистент режиссера постучался к ней и сказал, что ее ждут.
        — Скоро буду,  — ответила она сдавленным голосом.
        Через пятнадцать минут, все еще находясь в автоприцепе, она повторила те же самые слова уже режиссеру. На сей раз в ее голосе уже звучали истерические нотки.
        Еще через несколько минут дверь без стука распахнулась. Проем заполнила массивная фигура Джошуа. Он вынужден был наклонить свою седовласую голову, чтобы войти внутрь. Автоприцеп качнулся, когда он переступил порог.
        Мэрилин встала, тыкая платочком в глаза.
        — Джошуа…
        Он достал из бумажного мешочка бутылку виски.
        — По-моему, вам сейчас требуется это,  — сказал он.
        — Да, но… У меня желудочный грипп.
        — Грипп, как же! Просто у вас типичный случай страха перед камерой.
        — Нет!  — вскинулась она и снова села на диван.  — Хотя да, да! Я подвожу этих людей! Джошуа, я никуда не гожусь! И никогда не годилась! Вы должны убедить мистера Хейуорда отозвать меня из этого фильма, я уверена, что «Парамаунт» хочет заменить меня. Конечно, «Магнум» не продлит мой контракт! И я рада, рада этому!  — Она говорила повышенным голосом, на грани истерики.  — Я не создана для кино! Я никогда не буду звездой! У меня нет для этого данных.
        Джошуа разлил виски в фужеры для воды.
        — Tea culpa[4 - Моя ошибка (лат.).]. Жопа я лошадиная! Не предусмотрел трудности, которые могут возникнуть у вас в этом плане.
        — Я не актриса…
        — Вы актриса до мозга костей. Послушайте, Мэрилин. Та сцена, которую вы собираетесь играть, должна идти крупным планом. А крупный план предполагает мыслительный процесс.  — Он сунул ей в руку фужер.  — Ваше здоровье!
        Запах был противный, напоминающий прелую солому.
        — Я не могу…
        — Мэрилин!  — скомандовал Джошуа.
        Она опрокинула содержимое фужера в рот. Жидкость обожгла ей горло, выдавив слезы из глаз.
        — Думать,  — сказал Джошуа.  — Думать! Вот альфа и омега этой сцены.
        — Но…
        — Никаких «но». Я знаю, я сам писал этот проклятый сценарий… Крупный план! Послушайте, Мэрилин, я повторяю прописную истину. Крупный план должен показать аудитории движение мысли. Вы ведь можете думать, черт возьми, я это отлично знаю!
        — Думать?  — Я так скована ужасом, что того и гляди мои мозги зазвенят, как этот фужер. Спросите мистера Хендриксона…  — Ее зубы клацнули о край фужера.  — Джошуа, он ненавидит меня.
        — Это его прием, он держится отчужденно с актерами, пока они разыгрывают для него представление.  — Он налил еще немного виски в ее фужер.  — Я расскажу вам о трюке, которым пользовался на заре своей писательской карьеры. Когда я смотрел на этих толстых продюсеров и начинал волноваться, я представлял, что они курят сигары, сидя в своих больших креслах в одних кальсонах.
        Виски начало действовать, и она почувствовала умиротворяющее тепло в груди.
        — В кальсонах?  — Мэрилин хихикнула.
        — Да… В красных кальсонах… С карманчиками на заднице.  — Жестом он показал, чтобы она выпила еще. На сей раз она выпила содержимое фужера не спеша.  — Мэрилин,  — сказал он,  — это твой фильм, ты и есть Рейн, и мы оба знаем это. Плюнь на Хендриксона и думай о том, как он прыгает в красных кальсонах.
        Нарисовав в уме столь пикантную картину, Мэрилин покраснела и снова хихикнула.
        — Ну как, лучше?
        — Немножко.
        — Нет ничего плохого в том, если ты немного пофантазируешь перед камерой,  — не так чтобы очень, но достаточно, чтобы расковаться.  — Он обнял ее и подтолкнул к ступенькам. Она присела на стульчик, давая возможность теплу разойтись по телу, пока гример восстанавливал грим. Сделав глубокий вдох, она вошла в ярко освещенный круг.
        На нее уставились около полусотни высококлассных профессионалов. Бентли Хендриксон вздохнул и наклонился вперед.
        Мэрилин внезапно почувствовала панический страх.
        Затем она увидела отца Линка — массивную фигуру, излучающую силу, который подмигнул ей и похлопал себя по бедрам.
        Все они носят кальсоны… Ядовито-красного цвета. Тело ее расслабилось. Она пробормотала:
        — Готова.
        Ответственный за спецэффекты принялся за дело и зазвонил телефон. Она бросилась к аппарату, думая о том отчаянии, которое овладело ею в первое мгновение, когда Линк сообщил ей об отплытии «Энтерпрайза». Глаза ее наполнились слезами. Она не вытерла их, и они покатились по щекам.
        Мэрилин не могла сказать, то ли в ней впервые сработало актерское мастерство, то ли причина лежала в чем-то другом. Как бы то ни было, впервые со дня начала съемок «Острова» она понимала, что делает.
        — Стоп. Сделайте копию,  — сказал Бентли Хендриксон негромким голосом. Он поднялся со стула и протянул ей пакет с салфетками.  — Я редко удовлетворяюсь первой попыткой, но это было блестяще, мисс Фэрберн. Великолепно.
        Джошуа оторвался от «Голливудского репортера» и снова подмигнул ей. В ответ Мэрилин послала ему взгляд, полный благодарности.
        После этого она почувствовала в себе способность каждый день появляться перед камерой и возвращаться к бередящим душу воспоминаниям. Джошуа приходил довольно часто. Мэрилин всегда была в цейтноте и не могла позволить себе тратить время на посещение кафе, поэтому он заказывал аппетитные сэндвичи, и они вдвоем завтракали в ее автоприцепе.
        В один из вечеров, когда они просматривали отснятый материал, Джошуа тихо сказал:
        — Вы красивы, но красивы и многие другие девушки. В вас же есть что-то еще, какой-то магнетизм — Бог знает, что это такое, ни один смертный этого не поймет! Когда вы в кадре, от него не оторвешь взгляда. Это как раз то, Мэрилин, что и делает звезду.
        Она смотрела на экран и не могла понять, что имеет в виду Джошуа. Мэрилин видела лишь то, что буквально в каждом движении она допускает ошибки.

        По окончании съемок Джошуа пришел в кинозал, где проходил просмотр черновой копии «Острова» руководством студии, и сел рядом с ней. Мэрилин до нынешнего дня не представляла, в каком огромном количестве кадров она снялась. Она увидела молоденькую девушку, танцующую с возлюбленным в приглушенном мерцании огней, увидела, как она мчится по пустынным улицам, чтобы еще раз побыть с ним, как исказилось от горя ее лицо, когда он направился к кораблю. Она слышала позади себя приглушенные всхлипывания, кто-то громко сморкался, чтобы не расплакаться.
        «Конец» — появилось на экране.
        На несколько мгновений повисла тревожная тишина. Затем зал взорвался аплодисментами.
        — Верняк на лучшую картину года!
        — Теперь у нас есть удачный фильм.
        — А как же «Магнум»? Ведь это их девушка!
        — Этот персик — сенсационная находка. Блестящая, как Ингрид, и более великолепная, чем Лана. Она сделает хорошую рекламу этому самозванцу Гаррисону.
        Бентли Хендриксон, сидящий за спиной Мэрилин, наклонился, взял ее руку и поцеловал.
        — Вы ворвались и засияли, словно комета,  — сказал он. К этому времени в их отношениях появилось нечто вроде взаимного профессионального уважения друг к другу, но и с учетом этого Мэрилин не знала, как ей реагировать на его слова, произнесенные столь почтительным тоном.
        Спустя несколько минут она сказала шепотом Джошуа:
        — Мы могли бы уйти?
        — А почему бы нет?
        — Вы писатель, вы работаете здесь, с этими людьми.
        — Ну и что? Пойдемте.
        Был холодный, сырой сентябрьский вечер, и немногочисленные фонари на студийной улице с трудом пробивали пелену тумана.
        Мимо прошла пара.
        — Эта малютка Фэрберн может заткнуть за пояс Вивьен Ли…
        Малютка Фэрберн… Ведь это обо мне, подумала Мэрилин. Они говорят обо мне, как о Вивьен Ли и других кинозвездах. На какое-то время она испытала душевный подъем. Но затем усомнилась в справедливости этих слов, как до этого в просмотровом зале усомнилась в искренности многих похвал. Это был первый большой успех Мэрилин, но сегодня, как и в течение всей последующей жизни, она весьма скромно оценивала свои дар, и любые, даже самые искренние комплименты в ее адрес казались ей фальшивыми.
        — Вы слышали?  — спросил Джошуа.
        — Люди считают своим долгом говорить что-то приятное при студийных просмотрах.
        — Что-то надо делать, чтобы изменить такое мнение,  — сказал он, беря ее за руки.  — А вы знаете, о чем они еще говорят?
        — Что это книга Линка… Ваш замечательный сценарий.
        — Они говорят, что Джошуа Ферно делает из себя посмешище, когда околачивается возле девушки, которая на тридцать лет моложе его.
        Мэрилин освободилась из тисков его рук. Несмотря на свою неискушенность, молодость и отсутствие опыта общения с мужчинами, ибо она не знала никого, кроме Линка, она интуитивно чувствовала, что отец Линка увлечен ею. Ей вдруг стало стыдно. Это непростительно, это безобразно, что она не сделала попытки пресечь его ухаживания. На ее взгляд, ничего, кроме похоти, за этим не было. Все киношники знали о том, что Джошуа Ферно неравнодушен к молодым актрисам. (Линк иногда огорчался за мать и Би-Джей, с которой был дружен, и туманно намекал на «папины маленькие романы».)
        — Так что вы скажете?  — Джошуа вел ее в административное здание, к выходу.
        Что сказать? По неуловимой ассоциации ей вспомнился волнующий момент, когда Линк поцеловал ее возле квартиры 2Б, вспомнился аромат лимонного дерева… Она приоткрыла губы.
        — Он мертв,  — хрипло, с надрывом сказал Джошуа.  — Нет общения между живыми и мертвыми… Кинофильм стал вполне достаточным катарсисом… Вы должны переступить через это…
        — А вы?  — шепотом спросила она.
        Его руки оплели ее, прижали к крупному, теплому телу. Он прикоснулся щекой к ее волосам, затем легко, нежно к шее.
        — Мэрилин, я любил своего сына, я и теперь люблю его и готов умереть за него… Но он мертв.  — Слова рокотали в его груди, отдавались в ее теле.  — Я хотел тебя с того момента, когда вернул тебе его рассказы, а ты была такой надломленной и милой в своем халатике.
        Джошуа не вызывал у нее никакого желания — это было бы кровосмесительство и гадость,  — и тем не менее она во время просмотра прильнула к нему. Я обязана ему немалым, подумала Мэрилин. Мелькнула и другая, может быть, не столь важная мысль: по крайней мере мне не придется ничего объяснять о Линке и о себе.
        Когда Джошуа наклонился и поцеловал ее, она ответила на поцелуй.
        Он повез ее вдоль бульвара к мотелю, на котором мерцала зеленая вывеска: «Ланаи».
        Когда Джошуа обнял ее, Мэрилин почувствовала, что ее бьет дрожь. Он поцеловал ее благоговейно, нежно и одновременно страстно. Не выпуская ее из объятий, он опустился на жесткую двуспальную кровать и раздел ее. Он ласкал ее сокровенную плоть до тех пор, пока Мэрилин не почувствовала себя физически готовой.
        Он вошел в нее, и их любовная схватка длилась до тех пор, пока она не призналась, что полностью удовлетворена. В самом деле она пережила несколько полнокровных оргазмов, не сравнимых с теми, которые в последние месяцы часто посещали ее во сне.
        Ускорив движение, Джошуа вслух произнес ее имя и замер.
        Поверх его плеча в тусклом зеркале Мэрилин видела неясное отражение: спину крупного, тяжело дышащего мужчины, белые ягодицы, контрастирующие с загорелым телом, и под ним — тоненькую девушку.
        Отражение показалось ей таким же нереальным, как и кинокартина, которую она видела еще сегодня вечером.

        Для полного завершения «Острова» требовалось сделать еще немало дублей. Мэрилин ежедневно приезжала на съемки. Излишнее напряжение, владевшее актерами и съемочной группой, сейчас спало и сменилось дружелюбием и товарищеской спайкой, поскольку теперь все понимали, что фильм удался. Джошуа брал ее с собой позавтракать. Не ведая о том, что идут последние дни, когда она может неузнанной появляться на публике, Мэрилин с удовольствием слушала его рассказы. У Джошуа был неистощимый запас анекдотов на голливудские темы, и он рассказывал их сочно, мастерски, с юмором, чем окончательно покорил Мэрилин. Случалось, что она буквально каталась от смеха. Но диапазон его знаний отнюдь не ограничивался Голливудом. Он читал много и обо всем, и в своей речи постоянно ссылался на литературные примеры. Джошуа имел твердый взгляд на политику, на причины и корни войны. Он знал и комментировал работы Эйнштейна и Фрейда. Не был занудой и давал ей возможность высказаться. Когда она не без робости начинала говорить об актерском мастерстве, на его загорелом лице с резкими чертами появлялось выражение сосредоточенного
внимания.
        Она смотрела на него с почтением, как смотрят на блестящего профессора. Это лишенное эротики ощущение, что она его студентка, переносилось и в мотель «Ланаи». Она никогда не чувствовала себя равноправным партнером, как это было с Линком.

        — Я думаю, тебе надо начинать выходить в свет,  — сказала Нолаби. Уйдя с завода, она постоянно суетилась на кухне, стряпая блюда, которые могли бы возбудить неустойчивый аппетит ее красивой дочери. В этот момент она была занята тем, что размешивала в картофельном пюре изрядный кусок масла, полученного по талонам.
        — Я уже позавтракала с Джошуа.
        — Я имею в виду не его, и ты меня прекрасно понимаешь. Он отец Линка.
        — Вердона Конанта?  — Мэрилин назвала имя молодого актера, которое в компании «Магнум» часто упоминали одновременно с ее именем.
        — Он один из них,  — сказала Нолаби, обеспокоенно вглядываясь в Мэрилин.  — Прошла больше года, дорогая. Я не позволю тебе хандрить. Ты скоро станешь звездой. И тебе пора поразвлечься со своими поклонниками, может быть, встретиться с мистером Райтом.

        Книга третья
        Год 1944

        Какого знаменитого сценариста видели в голливудском «Браун Дерби» tet-a-tete с соблазнительной и такой юной кинозвездой Рейн Фэрберн?
        Обзор Лоуэллы Парсонз. Херст Пресс, 3 ноября 1944 г.

        День «Д»
        Нью-Йорк тайме, 6 июня 1944 г.

        Милосердный Бог, наши сыновья, гордость нации, сегодня вступают в борьбу, чтобы сохранить нашу республику, нашу религию, нашу цивилизацию и освободить пострадавшее человечество. Некоторые из них не вернутся. Обними их, Создатель, и прими их, твоих героических слуг, в свое царство.
        Переданная по радио молитва президента Рузвельта,
        6 июня 1944 г.

        Из всех самых нашумевших фильмов «Магнум пикчерз» мы больше всего гордимся «Северными огнями» с участием новой кинозвезды нашей компании очаровательной Рейн Фэрберн. Когда смотришь этот фильм, понимаешь, что это не только лучшая кинолента года, но еще и испытываешь благодарность к его создателям.
        Моушн пикчер геральд, 9 апреля 1945 г.

        Пулитцеровская премия в области художественной литературы присуждается посмертно Линкольну Ферно за его роман о войне «Остров».
        Тайм, 7 мая 1945 г.

        Ингрид Бергман («Газовый свет»); Клодетт Кольбер («С тех пор как ты ушел»); Бетт Дэвис («Мистер Скеффингтон»); Рейн Фэрберн («Остров»); Грир Гарсон («Миссис Паркингтон»); Барбара Стэнуик («Двойная гарантия»).
        Претендентки на звание «Лучшая актриса 1944 года»,
        Моушн пикчер акедеми.

        19

        В 1944 году Рой и Алфее исполнится шестнадцать лет. Они достигнут возраста, который даст им возможность получить водительские права штата Калифорния. Правда, поскольку «Бельведер» считался фермой, Алфея весной досрочно получила права и стала владелицей автомобиля.
        Конечно, это была не новая модель — новые машины не сходили с конвейера с начала войны — и не лимузин с открывающимся верхом, как того страстно желала Алфея. Это был фургон, каких много в округе,  — угловатый, практичный и неказистый, с зеленым капотом и полированным деревянным корпусом, без каких-либо претензий на элегантность. Но он обладал одним весьма важным преимуществом — гидравлической передачей. Не надо было опасаться, что выйдут из строя шестерни или муфта сцепления.
        Поколесив пару дней по окрестным шоссейным дорогам, обе девушки научились водить (это было самое длительное пребывание Рой в «Бельведере»). Алфея сдала экзамен на право вождения, Рой получила удостоверение ученика и право вести машину в присутствии подруги.
        Алфея с обычной для нее щедростью предложила считать фургон общей собственностью, и они с помощью трафарета сделали темно-зеленой краской надпись на обеих передних дверцах: Большая Двойка.
        Прошлым летом Мэрилин навсегда рассталась со школой Беверли Хиллз. В этом году Би-Джей ее закончила. Рой согласилась с пожеланием Алфеи оставаться нерасторжимым дуэтом.
        Своим высокомерием, постоянными насмешками на одним им понятном арго, эксцентричным макияжем они завоевали репутацию заносчивых и несносных, и никто из учащихся в школе юношей не пытался назначить им свидание.
        Иногда Алфея и Рой подбирали голосовавших на дороге военнослужащих, которые добирались до цели на попутных машинах. Как правило, те назначали им свидание. Если это были молодые и достаточно приятные в обхождении ребята, девушки соглашались. В платьях с накладными плечами они отправлялись в кино или на танцы в «Палладиум».
        Эти свидания прибавляли Рой уверенности и самоуважения. А вот на Алфею они такого воздействия не оказывали. Ну и что такого, если они провели вечер с солдатом или морячком? Что за удовольствие дергаться под слащавую музыку на огромной танцевальной площадке, где тысяча девчонок точно так же танцует со своими приятелями? В душе Рой считала Алфею слишком уж бесчувственной.
        Рой не возражала против поцелуев, даже против французских, во время которых происходит обмен слюнями, но когда горячие руки норовили скользнуть под хлопчатобумажный лифчик или забраться в вискозные трусики, она испытывала безысходное отчаяние, и свидание теряло свою первоначальную привлекательность.
        В это лето Нолаби, снова превратившись в домохозяйку, каждое утро готовила для Рой завтрак, и девушка, довольная постоянным вниманием матери, ела крученую пшеничную соломку с молоком, рассказывая ей несколько оскопленный вариант своего вчерашнего свидания. В это лето Мэрилин купила Рой два новых платья с облегающим лифом и широкой юбкой в сборку, а у Рой пропали прыщи на веснушчатой коже. В это лето шли страшные бои на побережье Европы, кровь лилась по всему земному шару, и все же великодушное солнце продолжало дарить Рой Уэйс свое тепло в славном, мирном городке Беверли Хиллз, штат Калифорния.

        В это лето девушки встретили Дуайта Хантера.
        Они возвращались домой с Уилширского пляжа, обе в крестьянских блузках, накинутых поверх купальников, слегка ошалевшие от долгого пребывания на солнце. Была очередь Рой вести машину. На одном из перекрестков дорогу перегородил дребезжащий красный трамвай. Возле фонтана с коленопреклоненной статуей стоял коренастый молодой человек. На нем были коверкотовые брюки и белая рубашка, рыжеватые волосы пострижены под ежик, а в профиль он чем-то напоминал Вэна Джонсона.
        Молодой человек поднял большой палец.
        Я бы охотно подвезла его, если бы он был в форме, подумала Рой. (Девушки разработали свою систему оценок: подвезти военнослужащего — патриотично, гражданского — мелко.)
        Он повернулся и посмотрел в открытое окно прямо на нее. Пока они обменивались взглядами, Рой почувствовала какой-то спазм в животе.
        Кивком головы парень указал на купол городской ратуши, зеленые, синие и золотистые плитки которого сверкали в лучах предвечернего солнца. Рой ехала к своему дому, тем не менее колебание ее длилось лишь доли секунды. Она кивнула, и парень побежал трусцой через улицу к машине.
        Алфея повернулась к ней.
        — А этого ты зачем берешь?
        — Он похож на Вэна Джонсона.
        — Ну да, они оба мужчины,  — возразила Алфея.  — И потом, он идет по бульвару Санта-Моника, а у нас другой маршрут.
        — А мы сделаем крюк в несколько кварталов,  — сказала Рой и перегнулась, чтобы открыть заднюю дверцу.
        — Спасибо, я уж было потерял надежду,  — сказал молодой человек.  — Большая Двойка… Не очень понятно, что это означает.
        — Прозвище,  — ответила Рой.  — Д это означает, как вы должны догадаться, что так зовут…
        — Вас?
        — Сообразительный парень,  — произнесла Рой.
        Они одновременно хмыкнули, Алфея промолчала. Трамвай наконец прошел, и движение возобновилось. Рой повернула налево, на бульвар Санта-Моника.
        — Куда вам нужно?  — спросила она.
        — В Кресчент.
        Рой обернулась и взглянула на парня.
        — Вот так совпадение!  — воскликнула она.  — Я там тоже живу. В доме рядом с супермаркетом Ральфа.
        — А я — в шестисотом квартале, к северу.
        — Это на правой стороне дороги. Вы учитесь в Беверли?  — спросила Рой.
        — В Калифорнийском университете.
        — Вот как?  — Алфея насмешливо улыбнулась.  — Надеетесь получить отсрочку?
        Рой, глядя в зеркало заднего вида, заметила, как молодой человек покраснел. Она поспешила на выручку:
        — Меня зовут Рой Уэйс, а ее Алфея Каннингхэм. Мы выпускницы школы Беверли Хиллз.
        — Я Дуайт Хантер. Мы переехали сюда в апреле.
        — Откуда?  — поинтересовалась Рой.
        — С севера, из округа Марин,  — ответил он.  — Остановите здесь, пожалуйста, Рой!
        Они поравнялись с огромным, во весь квартал, помпезным зданием городской почты. Рой подъехала к обочине тротуара и затормозила. Дуайт вылез из фургона и наклонился к окну.
        — Спасибо.
        — De nada[5 - Не за что (исп.).], — ответила Рой.
        — Сейчас будет за что,  — возразила Алфея.  — Полиция напустится на нас.
        Рой ослепительно улыбнулась Дуайту, отъехала и свернула за угол.
        — Фу!  — сказала Алфея.
        — Мне он показался приятным. И умненьким.
        — Я не заметила у него признаков ума… А вот то, что он не пригоден к военной службе,  — это точно.
        — Он не говорил об этом… Может, он студент-медик или не годится по возрасту.
        — А как же его хромота?
        — Какая хромота?
        — Разве ты не заметила?
        — Нет.
        — Тебе нужно носить очки.
        — Кому, мне? Соколиному глазу? Послушай, если я не заметила, значит, ничего страшного… Может, он просто подвернул ногу, когда играл в футбол.
        — Ты что, превратилась в святого Бернадетта, покровителя калек?
        Рой даже не сделала попытки возразить подруге. У Алфеи наступил очередной период раздражительности и мрачного настроения.
        Напряженность между ними сохранялась до тех пор, пока они не ушли из кинотеатра, где шел разговор о Бетт Дэвис в фильме «Мистер Скеффингтон».
        Они без дискуссий направились к Саймону.
        По обыкновению ярко освещенная площадка была запружена автомобилями, в которых находились молодые люди. Внутри здания двумя полукругами располагались стойки бара и кабины. От стоек постоянно плыли нагруженные подносы, которые официантки в коротких юбках подносили к машинам. Из каждой машины доносились громкие звуки джазовой музыки.
        Заведение Саймона было эпицентром общественной жизни школы Беверли Хиллз. В эти летние вечера сюда мог прийти всякий, не претендующий на какое-то особое внимание к себе. Алфея, которая была за рулем, долго кружила вокруг стоянки, пока нашла свободное место в четвертом ряду.
        Их фургон был весьма благодатной мишенью для выпадов со стороны мужчин, пока они ждали в течение положенных тридцати пяти минут, когда симпатичная блондинка Китти, одна из самых популярных официанток, возьмет у них заказ на фирменные сэндвичи и кока-колу.
        — Привет, Рой… Привет, Алфея,  — произнес негромкий мужской голос.
        Перед ними стоял, поставив ногу на подножку автомобиля, Дуайт Хантер.
        — Никак не ожидала вас здесь встретить,  — сказала Алфея довольно спокойно.  — Вы еще добираетесь на попутках?
        — Я пришел сюда пешком.
        — Так входите, я вижу свободный стул у стойки.
        Рой ворвалась в разговор.
        — Я еще не проголодалась после обеда. Зачем я, идиотка, заказала этот фирменный сэндвич?
        — Хотите, чтобы я помог вам?  — спросил Дуайт.
        — Это идея!  — счастливо сказала Рой.
        Он открыл заднюю дверцу и, забравшись в машину, ловко захлопнул ее.
        Понимая, что из ближайшей машины могут в любой момент отпустить грубую шутку, Рой тем не менее испытывала пьянящую радость. Она стала коленями на сиденье, положила руки на спинку и, глядя на Дуайта, засыпала его вопросами. Он окончил частную среднюю школу недалеко от Стенфорда, его отец, вице-президент «Оникс мотор компани», был повышен в должности и возглавил сборочный завод в Глендейле, где сейчас выпускают танки.
        Появилась Китти и стала подавать полные подносы через опущенные стекла машин.
        Внезапно прозвучал голос Алфеи, которая не произнесла ни слова с того момента, как Дуайт оказался в фургоне.
        — Что у вас со ступней?
        — Вы хотите сказать, с ногой?  — спросил он, понизив голос.  — Ребенком я переболел полиомиелитом.
        — Значит, вы не пригодны к военной службе?
        — Моя правая нога лишь немного короче. Меня не взяли в армию, но я слышал, что таких, как я, брали на военную службу… Правда, если меня возьмут, армия вряд ли приобретет в моем лице хорошего солдата.
        Глаза у Рой округлились, она напряженно наморщила веснушчатый, покрасневший от солнца лоб.
        — Что вы хотите сказать?
        — Если честно, я никогда не понимал, что заставляет человека надевать военную форму и идти убивать себе подобных,  — ответил Дуайт.
        — Вы похожи на человека, отказывающегося от несения военной службы,  — отреагировала Алфея.
        — Требуется много мужества, чтобы быть таким человеком,  — проговорила Рой.
        — Да, требуется мужество,  — согласился Дуайт. На его лице появилось выражение какой-то мальчишеской нерешительности.
        И тогда Рой пришла ему на помощь.
        — Вы слышали новую вещь Томми Дорси «Нет любви, нет ничего»?
        Официантка заглянула в окно фургона, улыбнулась очаровательной улыбкой.
        — Еще будет заказ?
        Дуайт полез за деньгами. Рой благодарно улыбнулась ему и неожиданно для себя выпалила:
        — Мы единственные Уэйсы в телефонной книге.
        Ее горевшее от солнца лицо покраснело еще больше. Глупо, как чертовски глупо! Если бы Дуайт хотел узнать ее телефон, он бы спросил.
        Когда молодой человек удалялся, обходя многочисленные машины, Рой обратила внимание, что он заметно припадал на правую ногу.
        Алфея сказала:
        — Видишь? Эти его разговоры об отказе от военной службы — чистейшей воды фикция.
        — Он не виноват, что перенес полиомиелит. И тебе не следовало говорить ему в лицо, что он не пригоден к военной службе,  — отрезала Рой. Она была зла на Алфею, а заодно и на себя за свою непростительную ошибку.  — Он мне нравится.
        — О вкусах не спорят.
        — Знаешь, может, нам не ехать завтра на пляж… Мне нужно кое-что дома сделать.
        Рука Алфеи сжала ручку переключения передач с такой силой, что побелели суставы, однако голос ее остался ровным.
        — Сама договоришься обо всем по телефону?
        — Я не хочу идти на пляж, вот и все.
        — Пока я живу и дышу,  — процедила сквозь зубы Алфея. Она повернула ключ зажигания. На ее лице можно было прочитать одновременно надменность, печаль и испуг.
        На сей раз Рой не смягчилась и не отступила.

        20

        Я поссорилась с Алфеей, вспомнила Рой, проснувшись на следующее утро. Ее поразило, что она не чувствует за собой вины и не испытывает ужаса. Я сама допустила промашку с Дуайтом Хантером. Но и этот прискорбный факт не смог испортить ей настроения.
        Потянувшись в постели, она вызвала в памяти образ Дуайта Хантера, его спокойный, рассудительный разговор, правильные черты лица.
        Через некоторое время, натянув на себя старый длинный кардиган, который некогда принадлежал отцу, а теперь служил ей купальным халатом, она вышла в светлую, захламленную кухню. Нолаби сидела за столом; на раскрытом номере «Лос-Анджелес экзэминер» стояла чашка кофе. При появлении Рой мать улыбнулась.
        — Ну, ты славно поспала. Уже двенадцатый час… После просмотра фильмов вы еще куда-то ездили?  — Она подошла к холодильнику, вынула стакан, до половины наполненный соком.  — Вот тебе, дочка. Я выдавила слишком много апельсинов, когда готовила завтрак для Мэрилин.
        — Спасибо, мама. Мы отправились к Саймону, и тот интересный парень из Калифорнийского университета оказался там.
        Нолаби достала сигарету, ее маленькие глаза сверкнули.
        — А как Алфея? У нее был парень?
        Рой покачала головой.
        — Я хотела сказать тебе, Рой… Похоже, тебе надо проявлять больше самостоятельности. Алфея иногда бывает очень высокомерной, мужчинам это не нравится. Ты умная, веселая… Многие мужчины захотят приударить за моей кудрявой дочуркой.
        — Мама, я поступила ужасно,  — пробормотала Рой.  — Я дала ему свой телефон.
        — Ну и хорошо.
        — Тебе не кажется это нахальством?
        — Нахальством? А как иначе он сможет позвонить тебе? Рой, тебе надо научиться держаться с мужчинами уверенно. Помни, что ты Фэрберн и Уэйс.  — Нолаби наклонила голову, любовно всмотрелась в веснушчатое, смущенное лицо младшей дочери.  — И к тому же очень миловидная девушка.
        Несколько успокоившись, Рой стала пить апельсиновый сок, в котором плавали остатки мякоти. Нолаби ткнула пальцем в журнальную статью.
        — Вот послушай, что пишет Лоуэлла Парсонз: «Предполагают, что «Остров» станет самым кассовым фильмом года. Ходят слухи, что очаровательная новая звезда Рейн Фэрберн — это находка Джошуа Ферно, Который написал сценарий по роману героя-сына». Это отличная реклама для Мэрилин. Но не будут ли поклонники смеяться, если узнают правду?
        — Мама!  — Рой прожевала горькое апельсиновое зернышко.  — Может быть, он ей нравится.
        — Ну конечно… Мистер Ферно — отец Линка… И ты только посмотри, как он помогает ей. Она ничего бы не добилась без него.
        — Я имею в виду то, о чем пишут газеты.
        — Ты глупышка, Рой. Можно еще говорить, что я расположила его к себе, ведь он старше меня.  — Она долила кофе в чашку и нахмурилась.  — Сейчас ей надо найти себе кавалера.
        Рой рассеянно кивнула. В голове у нее звучала какая-то неземная музыка.
        Зазвонил телефон. Она опрометью бросилась к аппарату.
        Это был Дуайт.
        — Вы сегодня свободны после полудня?  — спросил он.
        — Да,  — ответила она.
        — У меня занятия до трех… Если я сразу после окончания к вам подъеду?
        — Отлично.
        В два часа она уже была одета.
        В три часа тридцать семь минут прозвучал дверной звонок. До этого Рой видела Дуайта только в машине. Сейчас она поняла, что он ниже ростом, чем она думала,  — всего лишь на пару дюймов выше ее. Она улыбнулась ему, попыталась шутить, но он казался очень серьезным.
        — Чем вас угостить?  — заикаясь, спросила она.
        — Я умираю от жажды.
        — Вам воды или лимонада?
        — А пива нет в доме?
        — Сначала я должна проверить ваше удостоверение личности.
        Он засмеялся. Ей вдруг стало легко, нервозность пропала.
        Они вынесли стаканы во двор, заросший высокой неподстриженной травой,  — Нолаби не пользовалась газонокосилкой, уделяя главное внимание саду. Глядя друг на друга, они лениво покачивались в качалках.
        — Вы знаете моего брата Пита?  — спросил Дуайт.  — Питер Хантер. Он юниор в школе Беверли Хиллз.
        На какое-то мгновение ей стало нехорошо. Эта ее идиотская незаслуженная репутация в школе!
        — Нет,  — пробормотала она и покачала головой. Дуайт коленом коснулся ее ноги. Рой задрожала, и все ее дурные предчувствия разом улетучились. Он наклонился и слегка коснулся губами ее губ. Все мысли и ощущения Рой сосредоточились на этом деликатном прикосновении, ей показалось, что соединились их души.
        Открылась передняя дверь, и из нее вышла Нолаби, напевая новый популярный шлягер. Качнув синим тюрбаном, который она оживила большим искусственным бриллиантом, Нолаби произнесла:
        — О, у вас тут компания.
        Рой познакомила их. После нескольких минут непринужденной и благожелательной беседы Нолаби сказала:
        — У меня жарится пара цыплят на обед. Для трех женщин это многовато. Я буду рада, Дуайт, если вы поможете нам одолеть их.
        — Я не хочу причинять вам лишние хлопоты, миссис Уэйс.
        — Хлопоты? Мы сейчас сядем здесь, на крыльце, и устроим пикник.
        — В таком случае я с удовольствием останусь.
        Когда он разговаривал по телефону со своей матерью, Рой шепнула:
        — Мама, ведь правда он очень похож на Вэна Джонсона?
        — Гм… может быть, немного… Ну, скажем, нос и подбородок… Да, теперь я вижу, что похож.
        В шесть часов приехала Мэрилин, красивая и эффектная даже без косметики. Чуть подкрашены губы да собраны и конский хвост волосы. Через несколько минут подкатил Джошуа Ферно на своей оригинальной английской машине.
        Во дворе не было мебели, все пятеро уселись на низенькую цементную стенку и занялись горячими, хрустящими цыплятами и бисквитами с медом. Рой обратила внимание, что мистер Ферно разместил свое грузное тело рядом с Мэрилин. Впрочем, об этом незначительном факте она тут же забыла, осознав, что сидит совсем рядом с Дуайтом и что их руки время от времени соприкасаются.
        После ужина мистер Ферно предложил Дуайту подбросить его домой.
        — Но ведь вы еще не хотите уезжать, правда?  — сказала Рой.
        — Рой, разве ты забыла?  — наставительным тоном сказала Нолаби.  — Ведь мы должны быть у Морганов.
        Рой никогда не любила ходить к этим суматошным немолодым супругам и с укором посмотрела на мать. Когда мужчины отъехали, она спросила:
        — Мама, ну зачем ты это сделала?
        — Рой, ты должна твердо усвоить правило: не давай парню повод считать, что у тебя в мыслях только он. Пусть немного побегает за тобой. А Дуайт скоро появится здесь, вот увидишь.

        Пророчество Нолаби сбылось. В последующие пять дней, которые были такими же жаркими, Дуайт приезжал после полудня и по приглашению Нолаби оставался на ужин.
        У него не было автомобиля. Ограниченные пределами дома и двора, Рой и Дуайт вынуждены были вести себя степенно и благопристойно.
        Обитый темно-бордовой парчой мягкий диван, купленный на гонорар за «Остров», был вполне удобен для объятий и поцелуев, но в эти жаркие вечера гостиная превратилась в магистраль, по которой Нолаби и Мэрилин без конца сновали то за чаем со льдом, то за лимонадом.
        Единственный раз за закрытой входной дверью им удалось по-настоящему горячо обняться и телом почувствовать тело, однако и здесь Нолаби не дала им до конца насладиться ласками и поцелуями, включив тусклый светильник на крыльце.
        — Дуайт, я услышала, что вы уходите.
        Когда Дуайта не было рядом, Рой постоянно думала о нем. В эти сладостные мечты иногда врывалась обжигающая холодом мысль: что с Алфеей?
        За все время их дружбы они разлучались только однажды и всего на один день. Это случилось в прошлое Рождество, когда Каннингхэмы втроем отправились в край озер и гор, чтобы, как мимоходом пояснила Алфея, покататься на лыжах.
        Жаркие августовские дни миновали. Вынужденная разлука с подругой все более омрачала Рой жизнь. Досадно потерять человека, которому можно доверительно рассказать о новых удивительных эмоциях, захлестнувших ее сейчас. Но еще больше угнетало ее сознание того, что Алфея тоскует по ней даже сильнее, ведь у нее по крайней мере был Дуайт.
        Все-таки надо ей позвонить, размышляла Рой. Но всякий раз, придя к такому решению, она слышала язвительный голос Алфеи и ее слова о трусости Дуайта. Телефон в комнате, украшенной грубой лепниной, продолжал молчать и казался иконой, которой не поклоняются.

        Алфея позвонила утром во вторник.
        — Привет,  — пробубнила Рой.  — Давно не виделись.
        — Да, много воды за это время утекло,  — после некоторой паузы сказала Алфея.  — Фирелли в «Бельведере».
        — Фирелли?!  — Ты имеешь в виду того самого Фирелли?
        — Именно его. Он приятель моих родителей. Они в Вашингтоне. Я ведь говорила тебе, что отец — служащий госдепартамента с символическим окладом. На меня сейчас свалилась обязанность развлекать маэстро.
        — Твои родители действительно знают Фирелли?
        — Через мою бабушку. Как там ты и Дуайт?
        — Мы часто видимся,  — осторожно сказала Рой.
        — Тогда почему бы вам вдвоем не подскочить сюда и не провести здесь время?
        — Звучит заманчиво, но я должна спросить Дуайта.  — Затем Рой выпалила: — Без тебя была такая тоска зеленая.
        — Аналогично,  — сказала Алфея.
        — Ты умница, что позвонила.
        — Тебе понравится Фирелли… Не подумаешь, что он такой древний.
        — У нас небольшая проблема: нет машины.
        — Ну что ж, подвезу вас.
        Повесив трубку, Рой откинулась на спинку складного стула, чувствуя, какой тяжелый камень свалился с ее души.

        21

        Известно, что Карло Фирелли — англичанин.
        Его жизнь представляла собой открытую книгу — прославленную книгу. Тринадцатый ребенок бедного зеленщика, он был самым юным из претендентов на получение стипендии в Королевской музыкальной академии, дирижировал триумфально закончившимся концертом в присутствии одетой в черное королевы Виктории и отказался от рыцарского звания, предложенного ему и Георгом V, и Георгом VI.
        Имя Фирелли было знакомо Рой по альбомам классической музыки, которая ей нравилась. Что больше всего поразило ее в знаменитом престарелом дирижере, так это его английский акцент — не какой-нибудь особо изысканный, а выразительный, музыкальный бирмингемский выговор.
        Она поинтересовалась, откуда происходит его вводящая людей в заблуждение итальянская фамилия.
        — В юности я считал, что какого-то безвестного типа по имени Чарли Фрай вряд ли всерьез воспримут в музыкальном мире. Тогда я переделал свою фамилию на итальянский лад, что меня очень позабавило.  — Приятным, низким голосом он напел не известную Рой музыкальную фразу, выражающую ликование.  — Сейчас, когда я оглядываюсь на этого парнишку, я, в общем, одобряю его честолюбие, восхищаюсь им.  — На круглом старческом лице появилась паутина морщин, когда он засмеялся.  — Допускаю, малышка Рой, что в этом можно усмотреть самовлюбленность.
        — Нет, честное слово.  — Она улыбнулась ему в ответ.  — Вы умеете всем наслаждаться, Фирелли. (Когда их представляли друг другу, маэстро настоял, чтобы она и Дуайт опускали обращение «мистер».)
        — А почему бы и нет? Жизнь — это подарок, и отказываться от подарка неблагородно.  — Он удрученно посмотрел на свой большой живот.  — Должен признать, я был бы гораздо изящнее, если бы не столь наслаждался разными вкусностями.
        Пышные ляжки и короткие толстые ноги престарелого, англичанина были облачены в щегольские фланелевые брюки, на короткой шее развевался галстук, а рукава рубашки были закатаны, потому что, как он сказал Рой, калифорнийское солнце благотворно воздействует на его руки. Живописное галло из редких седых волос украшало его розовый череп.
        Рой никогда не встречала людей, подобных знаменитому английскому дирижеру. Дело не в том, что он был знаменитостью,  — за последнее время благодаря Джошуа Ферно она познакомилась со многими известными людьми. Рой ни у кого не встречала такого жизнелюбия, как у Фирелли. Хотя маэстро было под восемьдесят, он чувствовал себя вполне непринужденно среди молодых людей, которые в свою очередь не испытывали ни малейшей неловкости в его присутствии. Он излучал доброжелательность и терпимость. Его маленькие, похожие на миндалины глаза светились мудростью, дружелюбием, благорасположением.
        — Я понимаю, что вы имеете в виду,  — вздохнула Рой.  — Вы имеете в виду меня. Я никогда не пройду мимо еды.
        — Вас? Ерунда!  — Наклонив голову, он с восхищением посмотрел на ее новые шорты и поношенную блузку, в вырезе которой виднелась ложбинка между веснушчатыми округлостями.  — Ерунда, говорю вам! Малышка Рой, если бы вы знали, как вы совершенны!
        Они полулежали в шезлонгах возле бассейна. Вода в бассейне бурлила от размеренного австралийского кроля Дуайта и энергичного баттерфляя Алфеи. У Рой была менструация, и она воздерживалась от купания.
        — Фирелли, почему вы в Беверли Хиллз?
        — Ради презренного металла. Англии он нужен, а у вас, американцев, он есть.
        Она вспомнила, что читала о баснословных доходах маэстро. Но с Фирелли не ощущаешь своей ничтожности.
        — Я гоняюсь за вашими пластинками,  — сказала она.
        Он наклонился вперед, явно обрадовавшись ее комплименту.
        — Какая из них у вас самая любимая?  — живо спросил он.
        — Та, которая называется «Полная луна и пустые руки».
        — А-а, Рахманинов… Мне это тоже очень нравится.
        — Когда ваш ближайший концерт?
        — Я дирижировал в Бауле три дня назад. Это мой последний концерт. Я побуду несколько дней в «Бельведере», а затем махну через пруд к себе домой.  — Он сделал гримасу.  — От этой дороги развивается ужасная морская болезнь.
        Рой хотела было спросить, насколько хорошо он знает Каннингхэмов, но не спросила — не потому, что стеснялась Фирелли, а потому что Алфея, всегда столь сдержанно рассказывавшая о своей семье, может посчитать это шпионством, а Рой не собиралась наносить ущерба только что восстановленной дружбе.
        Фирелли тяжело встал на свои короткие ноги. Чуть задыхаясь, он сказал:
        — Я пойду в дом, выпью чайку и вздремну. Передайте остальным, что увидимся за обедом.
        Он заковылял к живописному особняку из розового камня. Рой проводила его взглядом. Подумать только! Она разговаривает с самим Фирелли! Ну и ну!
        Дуайт вылез из воды, тяжело дыша. После перенесенного полиомиелита его левая нога была немного тоньше правой.
        Алфея тоже вылезла из бассейна и стянула с головы резиновую шапочку, выпустив на свободу красивые белокурые волосы.
        — Маэстро ушел в дом?  — спросила она.
        — Да… Он выглядел немного усталым… Сказал, что увидит нас за обедом.
        — Он работает на износ с самого начала войны. Эта поездка была для него очень напряженной. Миссис Фирелли умела заставить его отдыхать, но она умерла в прошлом году. Поэтому папа настоял, чтобы он побыл несколько дней в «Бельведере».  — Алфея повернулась к Дуайту, который вытирался роскошным фирменным полотенцем.  — Как насчет приза?
        — А есть?
        — Нет. Потому я и спрашиваю.  — Алфея, улыбаясь, прошла в открытую дверь.
        Рой тихо спросила Дуайта:
        — Доволен?
        — Живая легенда! Фирелли! Не могу поверить!
        — А кто может? Ну а как тебе «Бельведер»?
        — Что-то невероятное!  — Говоря это, он смотрел в сторону купальни, где Алфея наклонилась к небольшому холодильнику, чтобы достать пиво.  — Алфея совсем не такая, как мне сначала показалось.
        — Это всего лишь первое впечатление,  — сказала Рой, забывая о том, что сама всегда доверяла именно первому впечатлению.
        После обеда, который прошел на веранде при мерцающих свечах, знаменитый англичанин привел их в замешательство и восторг тем, что в музыкальной комнате сел за рояль и в стиле свинга стал играть любую популярную песню, которую они просили.
        Когда он ушел к себе наверх, вечеринка сама собой закончилась.
        Дуайт сказал:
        — Наверно, нам пора ехать домой.
        — Вот.  — Алфея сунула руку в карман брюк и вынула ключ от машины.  — Берите фургон, вернете его завтра, когда приедете.
        Рой взглянула на Дуайта. Верхний свет падал на его глаза, и, когда он взглянул на нее, его губы сложились в хитрую улыбку, которая взволновала Рой настолько, что ей стало трудно дышать.
        Они подъехали к темному, узкому выступу на дороге. Внизу мерцали огни Беверли Хиллз. По радио звучала чистая, меланхоличная мелодия Бенни Гудмана «И ангелы поют».
        Дуайт положил ей на плечи руки, притянул к себе и стал целовать. Кожа на его лице была горячей, но удивительно сухой, от него пахло хлорированной водой бассейна. Пока они целовались, ладони Дуайта накрыли ее груди, как она и мечтала.
        По радио зазвучала другая музыка. Ласки Дуайта стали энергичнее и грубее, его рука забралась в вырез блузки, язык погрузился глубоко в рот Рой. Она почувствовала озноб.
        — Не надо,  — пробормотала Рой с легким укором и схватилась за его широкое запястье.
        В этом фургоне она обнималась с подобранными по пути военнослужащими, которые всегда соблюдали неписаный кодекс: они не заходили в своих действиях дальше того, что им позволяла Рой, а если увлекались, она энергично давала им понять, что этого делать не следует, что она порядочная девушка. Они отступали и либо вновь возвращались к поцелуям, либо сердито отодвигались на край сиденья, поправляя форменные брюки.
        Дуайт же проигнорировал ее предупреждающее движение. Его ладони проникли под лифчик и крепко сжали ее груди.
        Пытаясь освободиться, она сказала погромче:
        — Перестань!
        — Я так хочу тебя, малышка…
        Это было сказано так ласково, что на какое-то время она предоставила его рукам свободу. Одна из них расстегнула молнию на шортах и заползла внутрь трусиков. Рой испытала ужас от мысли, что сейчас он наткнется на эластичный гигиенический пояс. Она хотела сказать ему, чтобы он остановился, но его язык закрыл ей рот. Пальцы Дуайта скользнули к низу живота и погрузились в пышные курчавые волосы.
        Он слегка откинулся назад и произнес у нее над ухом:
        — У меня есть презерватив.
        Презерватив? Она уже слышала это слово в фургоне, и оно шокировало ее. Хотя Рой и разговаривала об этом с умным видом, она имела весьма смутное представление о физиологии секса. Что представляет собой презерватив? Во всяком случае это имеет какое-то отношение к последнему, окончательному шагу. Именно этого хочет Дуайт?
        — Все будет совершенно безопасно, обещаю тебе.  — Он лег на нее, распластав ее на сиденье, и стал стягивать с нее трусики. Она попыталась оттолкнуть его двумя руками, но у нее не хватило сил. Трусики с треском разорвались.
        — Нет!  — Собрав все силы, Рой выскользнула из-под Дуайта. Когда они боролись, ее колено, должно быть, попало ему в самое чувствительное место, потому что он со стоном отпустил ее.
        Отодвинувшись к колесу, он снова наклонился над ней.
        — Не надо так,  — прошептала она.  — Для меня это очень важно.
        — Ты уже продемонстрировала это… Хорошо, если не повредила мне кое-что…
        — Я не хотела причинять тебе боль.
        — Послушай, неважно, что у тебя менструация… Произнесенное вслух слово из столь интимной области подействовало на нее как ушат холодной воды.
        — Дело не в этом,  — пробормотала она.
        — Другим ты даешь… Пит говорит, что все в школе Беверли Хиллз знают о Большой Двойке.
        Рой расплакалась, и ее рыдания, сопровождающиеся икотой, глухо звучали в ночной тишине. Вокруг было пустынно. Она так стремилась — по причине своего романтического идиотизма — к такому уединению!
        Дуайт включил радио погромче и спросил:
        — Это из-за моей ноги?
        — Господи, Дуайт, как ты мог подумать?  — Она высморкала нос и, пока Герб Джефриз пел о фламинго, сообщила:
        — Вся эта болтовня в школе — ужасная ошибка… Алфея и я — мы ведем себя не так, как другие, поэтому про нас придумывают всякие небылицы… Все это неправда, неправда, чушь!.. Мы совсем не такие, как о нас говорят.  — Рой снова высморкалась и добавила извиняющимся тоном: — Я девственница.
        После минуты молчания, которая показалась Рой бесконечно долгой, Дуайт сказал:
        — Ладно.

        На следующий день по дороге в «Бельведер» никто из них не коснулся в разговоре того, что произошло между ними накануне вечером.
        Фирелли и Рой играли в джин, пока Алфея и Дуайт плавали вместе на синем надувном матрасе.
        Следующий день был последним днем пребывания Фирелли в «Бельведере».
        Они отметили его отъезд прощальным ужином в купальне. Огромная оранжевая луна, освещавшая все вокруг каким-то волшебным светом, отражалась на гладкой блестящей поверхности бассейна.
        Покончив с лимонным муссом, Алфея сказала:
        — Фирелли, мы хотели бы поставить кое-какие ваши пластинки на прощанье.
        — Давайте!  — воскликнула Рой, у которой слегка шумело в голове после бокала шампанского.
        — Для моих юных американских друзей я выберу свои самые любимые вещи,  — предложил престарелый англичанин.
        — У нас есть концерты Фирелли в музыкальной комнате. Вы пройдите туда и выберете. А я соберу эту посуду — Лютер уже свирепеет, потому что ему приходится подавать все сюда,  — сказала Алфея.
        — Я помогу тебе,  — вызвался Дуайт.
        — Отлично,  — согласилась Алфея.
        Фирелли стал подниматься по ступенькам.
        — Рой, ты иди с ним,  — предложила Алфея.
        Веселое настроение Рой внезапно улетучилось, к ее горлу подступил комок, и она поняла, что ревнует.
        — Несправедливо оставлять вас вдвоем среди такого разгрома,  — неуверенно произнесла она.
        — Мы присоединимся к вам очень-очень быстро! Кыш отсюда!
        Рой постояла в нерешительности, не в силах остановить взгляд ни на Алфее, ни на Дуайте. Устыдившись вдруг своей ревности, она побежала догонять маэстро.
        Фирелли упругой походкой шел по освещенной луной площадке. Если не брать во внимание то, что он любил вздремнуть днем и рано ложился спать, в остальном можно было подивиться его бодрости и энергии. Внезапно он сказал:
        — Она очень несчастлива.
        — Алфея?
        — Да… Я бы хотел знать причину этого.  — Голос его звучал печально.  — Бедное дитя! Она так старается за смехом скрыть свою тоску… А тоска всегда с ней, как повторяющаяся тема… Она не может отделаться от этого.
        — У нее действительно бывает плохое настроение.
        — Я бы многое отдал за то, чтобы помочь ей,  — сказал Фирелли.  — Но она не пожелает, доброту она принимает за жалость.
        Рой вздохнула.
        — Рой, можешь согласиться с тем, что у нее жизнь труднее твоей?
        — Возможно.
        — Это дело не повредит вашей дружбе?
        — Фирелли, о чем вы говорите?
        — Об Алфее и этом мальчике.
        — Вы просто не понимаете американских детей.  — Рой принужденно хихикнула.  — Мы все трое настроены на одну волну.
        Фирелли взял ее за руку.
        — Какое благородство, какое мужественное доверие… Рой, пусть это всегда останется с тобой.
        В музыкальной комнате он не спеша осмотрел полки и наконец выбрал альбомы, которые относил к числу наиболее удачных,  — первую часть Первой симфонии Брамса, финал Девятой симфонии Бетховена, фрагменты из «Страстей по Матфею».
        Дуайт и Алфея не появлялись.
        Руки Рой дрожали, когда она доставала «Болеро» Равеля и знаменитую часть Второго концерта Рахманинова для фортепьяно с оркестром. На обоих альбомах алела дарственная надпись Фирелли.
        — Может быть, Алфея хотела, чтобы мы принесли все это в купальню,  — сказала Рой.
        Фирелли покачал своей огромной с редкими волосами головой.
        — Я схожу, узнаю,  — предложила Рой.
        — Нет!  — произнес он с твердостью, какой она от него не ожидала.
        Однако Рой все же выбежала в залитый лунным светом двор.
        Грузный пожилой маэстро энергично пустился вслед за ней.
        Добежав до террасы над бассейном, Рой увидела, что огни в купальне погашены.
        Догнавший Рой Фирелли схватил ее за руку прямо-таки с юношеской силой.
        — Не ходите вниз.
        Она сделала попытку освободить руку, и Фирелли отпустил ее.
        На мостике Рой споткнулась обо что-то мягкое. Она сообразила, что это было полотенце, однако сердце ее заколотилось так, будто она наступила на труп. Пушистые волоски на ее руках поднялись, словно щупальцы, предупреждающие об опасности, пока она крадучись подбиралась к окнам.
        Она заглянула в одно из них, но не смогла ничего рассмотреть в темноте. Их здесь нет, подумала она, видя, как от ее дыхания запотевает стекло. Внезапно ее глаза уловили движение. Рой протерла запотевшее стекло — и вдруг различила силуэт поднятой тонкой ноги и ступни. Нога ритмично двигалась, не касаясь земли.
        Ошеломленная нереальностью происходящего, Рой наблюдала за тем, как тонкая девичья нога вдруг замерла, затем снова задвигалась и исчезла, став частью сплошной массивной тени, которая энергично шевелилась и извивалась.
        Фирелли оттащил ее от окна.

        22

        Шофер отвез ее домой.
        Открыв окно в своей комнате, прислонившись щекой к решетке, пахнущей ржавчиной, Рой мысленно произносила такие слова, как «одинокая», «покинутая», «преданная», нисколько не относя это к себе. Снова и снова вспоминала она сплетенные тела Алфеи и Дуайта, конвульсивное подергивание высоко поднятой девичьей ноги. То, что случилось в купальне, ее больше не удивляло и не шокировало. За последние несколько дней Алфея и Дуайт заметно сблизились. Стоит ли удивляться, что Алфея преступила рубеж? У Алфеи хватило мужества доказать Дуайту, что она любит его, думала Рой, испытывая тупую тяжесть в груди, которая вела свое начало от комплекса неполноценности.
        Всю ночь она металась, ворочалась и искренне считала, что совсем не спала. Когда Рой открыла глаза, было яркое утро. Над кроватью стояла Нолаби.
        — Рой! Просыпайся, пришла Алфея.
        Алфея стояла в дверях.
        — Ты забыла это,  — сказала она, протянув ей белую плетеную косметичку.
        — Я буду на кухне,  — сообщила Нолаби.  — Нужно погладить летний костюм Мэрилин к выставке.
        Дверь закрылась. Алфея бросила косметичку на кровать и села рядом, приподняв подбородок,  — с выражением лица, как у леди Вер-де-Вер, сказала бы Нолаби.
        — Ну, так что же ты меня не обвиняешь? Разве не для этого существуют друзья?
        — Значит, ты это сделала,  — безжизненным голосом произнесла Рой.
        — И не в первый раз, дорогая моя.
        Пораженная ее последними словами, Рой села в постели и уставилась на Алфею. Та с презрительным выражением лица посмотрела на ее отражение в зеркале.
        — Так ты действительно увлеклась Дуайтом?  — спросила Рой.
        — Я ни на йоту не изменила своего мнения о нем.
        — Значит, ты делаешь это… с кем попало?  — Рой мучительно искала слова.  — В фургоне?
        — Ты не можешь себе представить, какое это малозначительное действие.
        К шоку Рой прибавилось подозрение, что ее просто дурачат. Она выпалила первое, что ей пришло в голову:
        — А ты не боишься, что… ну… будет ребенок?
        Алфея тихо, принужденно засмеялась.
        — За кого ты меня принимаешь? За наивную деревенскую дурочку?
        Был ли то намек на бедняжку Мэрилин? Перед глазами Рой встало красивое, измученное, бледное лицо сестры, она вспомнила ее рыдания по ночам.
        Рой соскочила с кровати, размахнулась и изо всех сил ударила по загорелой щеке Алфеи. Пощечина получилась хлесткой и звонкой.
        — Я больше не намерена дружить с тобой!  — выкрикнула Рой.
        Алфея прижала руку к покрасневшей щеке.
        — Из-за него?  — Она произнесла это насмешливо, но в ее глазах мелькнул страх.  — Уверяю тебя, он от нас обеих хотел только одного — чтобы мы побыстрее легли под него.
        — Но он действительно нравился мне.
        — Ну что ж, теперь ты от этого излечилась.
        Рой смотрела на нее, задыхаясь от бессильной злости, затем медленно опустилась на кровать.
        — Дело не в Дуайте,  — произнесла она после долгого молчания.  — Дело в нас самих.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Все. Как мы всех третируем… Как мы насмехаемся над людьми… И как все хихикают над нами… Господи, как я ненавижу свою репутацию!
        — Какая тебе разница, что о тебе думают эти болваны из школы?
        — Тебе это так же небезразлично, как и мне,  — возразила Рой.
        — Это по твоему мнению.
        — Я собираюсь стать другой.
        — Это как же?
        — Во-первых, я не намерена больше тратить часы на макияж и прическу. Во-вторых, я не стану говорит с умным видом о вещах, в которых не смыслю. Я собираюсь быть такой, как все другие девчонки. Я хочу быть обыкновенной.
        — Обыкновенной?
        — Да. Средней и обыкновенной.
        Алфея быстро заморгала глазами.
        — Я постараюсь быть такой.  — Рой чувствовала шум в голове и резь в глазах, словно кто-то насыпал в них песок.  — Я буду стараться.
        — Тебе нужно какое-то время, чтобы забыть это зеленоглазое чудовище. Поверь мне, у тебя не будет причин для ревности. Я не собираюсь больше встречаться с этим типом, не годным к военной службе.
        — Какая же ты все-таки гадина!
        Алфея, высокомерно улыбнувшись, покинула комнату.

        Большая Двойка не распалась. Трудно разрушить трехлетнюю дружбу одной, пусть и серьезной, стычкой. В то же время все как-то изменилось. Рой затруднялась определить характер перемен. Пожалуй, можно было сказать, что между ними опустился какой-то невидимый занавес и отгородил их друг от друга.
        Да, Алфея отвозила ее из школы домой, они сидели за соседними партами на совместных занятиях и за одним столом в заполненном шумной толпой внутреннем дворике. Но в начале семестра Рой стала заниматься в хоре и нередко приглашала других девушек разделить с ней завтрак. Алфея либо молчала в присутствии новых друзей Рой, либо нервно шутила. Довольно часто она отсутствовала.
        Ни одна из подруг не встречалась с Дуайтом.
        Однако всякий раз, когда Рой видела афишу с изображением Вэна Джонсона или слышала меланхоличную песню в его исполнении, у нее щемило сердце и казалось, что старая рана открылась. Она не считала нужным осуждать Дуайта или Алфею. Тот эпизод укрепил в ней убеждение, что Рой Элизабет Уэйс родилась с каким-то генетическим дефектом и не создана для любви.
        Тем не менее сейчас, когда круг общения Рой расширился, она приобрела популярность у старшеклассников из числа тех, кто либо не знал о ее репутации, либо намерен был этой репутацией пренебречь.
        В один из ветреных ноябрьских дней Алфея отвезла Рой домой и заявила:
        — Я буду заниматься с репетитором.
        — Ты? Алфея — что означает гений — Каннингхэм? А почему?
        Алфея смотрела вдаль, на огоньки машин.
        — Я покидаю священные стены школы Беверли Хиллз.
        — Бросаешь школу? А тебе разрешили?
        — Если не разрешат, мать все устроит.
        — Алфея, остался всего неполный последний семестр.
        — Все уже решено.
        — Но мы еще увидимся с тобой?
        — Почему бы нет?
        Рой вылезла из машины. Ветер рвал юбку, а она смотрела на удаляющийся фургон с надписью Большая Двойка, пока тот не исчез за поворотом. Ею овладела гнетущая, безысходная печаль. Было такое впечатление, что какое-то вверенное ее попечению живое существо вдруг умерло.
        Она позволила их дружбе умереть.

        Мрачным декабрьским вечером Мэрилин, Би-Джей, Рой и Нолаби, все в торжественных вечерних туалетах, вместе с Джошуа подкатили в лимузине к Китайскому театру Граумена.
        Полицейские сцепили руки, пытаясь удержать возбужденных поклонников, которые набрасывались на каждый прибывающий автомобиль. Во дворе, который видел многих знаменитостей, Мэрилин попросили сказать несколько слов для радио. Она тихо произнесла в микрофон:
        — Все дело в романе. Я ничего не смогла бы, не будь замечательного романа Линкольна Ферно.
        Ведущий некоторое время молчал. Наступила пауза, во время которой Мэрилин неподвижно стояла в сверкающем белом открытом платье, которое, как скоро узнает любой читатель колонки сплетен, было сшито из парашюта, подаренного ей утонувшим морским летчиком.
        Затем она положила ладонь на руку Джошуа, и он проводил ее в зал.
        Мэрилин Уэйс вошла в театр Граумена просто красивой девушкой, о которой в газетах было написано необычно много, но это еще ничего не значит до тех пор, пока потребитель не выложит деньги за то, чтобы ее увидеть.
        Вышла она уже как Рейн Фэрберн, как звезда, чей кассовый успех не уступал успеху других молодых кинозвезд — таких, как Лорен Баккал, Дженнифер Джоунз, Жан Крейн, Джун Эллисон.

        Восемнадцатого декабря, спустя три дня после премьеры, весь день лил дождь. Улицы в центре Беверли Хиллз, идущие с севера на юг, превратились в бурные реки, глубина которых достигала колен.
        Ливень на короткое время прекратился, когда Рой возвращалась из школы с Хейди Ронолетти и Жанет Шварц. Разговор шел об одежде для выпускного вечера.
        — Рой, ты обязательно должна пойти со мной,  — просительным тоном говорила Хейди, плоскогрудая девица с живыми карими глазами и темными, слегка вьющимися волосами; она специализировалась по математике.  — Когда я иду в магазин с матерью, она обязательно уговорит меня купить самое занудное платье.
        — Верно, Рой,  — писклявым голоском поддержала подругу Жанет.  — Ты хорошо соображаешь, что кому идет.
        — Ну да, кто не клюнет на лесть,  — пошутила Рой.  — Ладно, давайте походим вместе во время каникул.
        Когда девушки попрощались с ней и свернули на Бедфорд-драйв, лицо у Рой стало задумчивым. С недавних пор стало ясно, что Уэйсы располагают средствами для того, чтобы она могла поступить в Калифорнийский университет. Ее новые приятельницы уже определились и выбрали традиционные для женщин специальности — преподавание либо работа в социальной сфере. Ничто из этого Рой не привлекало.
        Внезапно пришло решение.
        Она станет работать в области моды.
        Рой не была модницей. Тем не менее новое платье значило для нее гораздо больше, чем для большинства девчонок, ведь оно было альтернативой этим кошмарным подержанным вещам.
        У меня нет художественного таланта, как у Алфеи, рассуждала она, поэтому модельер из меня не получится. Рой повернула голову. Сквозь сетку моросящего дождя сверкала витрина магазина одежды. Розничная торговля, подумала Рой. Я сильна в математике, можно закончить курсы бухгалтеров и делопроизводителей. А с таким дипломом я смогу стать заведующей секцией или даже управляющей.
        Рой радостно вдохнула промытый дождем воздух и подумала: нашла! Я нашла свое призвание!
        Она перемахнула через заполненную водой канаву и помчалась домой сказать об этом Нолаби.
        Подходя к дому, она вспомнила Дуайта — и сердце у нее сжалось. Дуайт, Дуайт…
        Рой выздоравливала медленно. Хотя она и сумела осознать, что с ее стороны это было детское увлечение, а со стороны Дуайта — всего лишь стремление удовлетворить сексуальное желание, она не могла так быстро отречься от предмета своей привязанности — не позволяло природное упрямство, свойственное и двум другим женщинам семьи Уэйсов.
        Рой открыла переднюю дверь, которая никогда не запиралась. Поскольку ее никто не поприветствовал, она решила, что матери нет дома. Переобувшись, она пошла на кухню, чтобы приготовить себе еду.
        Нолаби сидела за столом, устланным вырезками из рецензий на «Остров». Руки ее бессильно лежали на столе, опущенная голова конвульсивно вздрагивала. Тело Рой мгновенно похолодело — даже больше, чем промокшие ноги. Внезапно она решила, что с сестрой произошла такая же трагедия, как и с отцом.
        — Мама, что-нибудь с Мэрилин?!
        — Она только что звонила из Юмы.  — Нолаби подняла голову. От слез оспинки на ее лице стали заметны еще больше.
        — Из Юмы? Но ведь это место, куда люди едут, чтобы…
        — Она сбежала с этим человеком.  — Нолаби была не в силах сдержать рыдания.  — У ее ног мог быть миллион поклонников, она могла выбирать из молодых, а она вышла замуж за него!
        Страх отпустил Рой.
        — Ты имеешь в виду мистера Ферно? Но, мама, ведь он тебе нравится!
        — Я хотела подарить весь мир моей красавице-девочке,  — всхлипывая, проговорила Нолаби.  — А не старика…

        — Но ведь это кошмар!  — воскликнула Би-Джей.
        — Би-Джей, я знаю, что ребенку этого не понять, но быть родителем вовсе не означает не иметь никаких эмоциональных потребностей.
        — Ну да, уж об этом мы оба — Линк и я — знали. Знала об этом и мама, и весь свет!
        — Ну хорошо, ты выплеснула свое раздражение, поставила меня на место. Но факт остается фактом — мы с Мэрилин поженились.
        — Би-Джей, я бы целый мир отдала, чтобы не причинять тебе такой боли.  — Голос у Мэрилин дрожал.  — Нам нужно было раньше сказать.
        Это был второй день после их свадьбы. Молодожены только что вернулись из Аризоны. Люстра в зале дома Ферно сияла всеми огнями, освещая лица троих людей.
        — И ты тоже!  — Би-Джей повернула сердитое, заплаканное лицо к подруге.  — Чего стоят твои слова о любви к Линку? Куда она делась? Или как только ты использовала его книгу, чтобы выйти в звезды, она сразу испарилась?
        — Перестань, Би-Джей!  — скомандовал Джошуа.  — Успокойся!
        — А что? Ты боишься услышать, что она может плюхнуться в постель со всяким, кто поможет ей сделать карьеру?
        — Ты разговариваешь с моей женой,  — поднял голос Джошуа.  — И если ты будешь говорить с ней таким тоном, тебе придется вспомнить, что это мой дом.
        — Ой, Джошуа,  — вздохнула Мэрилин.
        — Тогда скажи мне, почему она выходит замуж за мужчину, который старше ее на тридцать лет? Чего она хочет от тебя, кроме того, чтобы ты и дальше помогал ей делать карьеру?
        — Пошли, Мэрилин!  — крикнул Джошуа, подхватывая две сумки. Витая лестница задрожала под его энергичными шагами. Поднявшись наверх, он повернулся и снова окликнул ее, после чего зашагал в направлении комнаты, в которой жил с первой женой.
        Мэрилин не сдвинулась с места. Несмотря на свою хрупкость и кажущуюся мягкость, она была тверда в своих убеждениях. Би-Джей была ее подругой.
        — Послушай,  — сказала она спокойно.  — Это не так. Джошуа был добр ко мне. Да, он мне помог, это верно… Но он мне не безразличен…
        — Не безразличен?  — Би-Джей раздраженно качнула копной растрепанных волос.  — Это что — новый синоним слова «любовь»?
        Мэрилин покачала головой.
        — Так что же?  — спросила Би-Джей.
        — Дело в том, что он тоже любит Линка.
        — Мой отец, Большой Джошуа, жуир и повеса, женится на девушке, которая любит другого?
        — Он понимает, что я никогда не перешагну через Линка.
        Ярость и боль сверкнули в глазах Би-Джей, полных слез. После некоторой паузы она проговорила более спокойно:
        — Мое присутствие здесь, видимо, нежелательно.
        — Это не так. Пожалуйста, не надо нас ненавидеть. Твой отец нуждается в тебе… И я тоже. Ты мой единственный настоящий друг за пределами моей семьи, который когда-либо был у меня.
        — Ты тоже была для меня другом.
        — Была?
        — Я постараюсь привыкнуть к нынешнему положению.
        — Би-Джей, у меня не было альтернативы. Джошуа — единственный человек, который способен понять, что будет для меня всегда значить Линк.
        Би-Джей вздохнула. Через несколько секунд она сказала:
        — Я буду в спальне. Скажешь папе, хорошо?
        Мэрилин поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать свою новоявленную падчерицу в мягкую, влажную щеку. Затем стала подниматься по лестнице, по которой до этого проследовал ее муж.

        23

        Седьмого мая 1945 года в кафедральном городе Реймсе за длинным поцарапанным столом генерал-полковник Альфред Йодль подписал документ о капитуляции Германии.
        Победа!
        Еще предстояло поквитаться с Японией, но звонили церковные колокола, гудели заводские гудки, сигналили автомобили и во всех сорока восьми штатах люди целовались, обнимались, пьянствовали и предавались на радостях любви.

        На следующий день Алфея поднялась по ступенькам большого старого дома напротив ресторана «Тропики», что на Родео-драйв. Рядом с входной дверью поблескивала табличка, на которой золотой краской было написано: «Художественный институт Генри Лиззауэра».
        Она училась здесь уже три месяца.
        Институт располагался здесь меньше пяти лет. До этого Генри Лиззауэр в течение двух десятилетий возглавлял престижное ателье в Берлине.
        Эмиграция из захваченной Гитлером Европы привела к тому, что некогда тихий, богатый городок Беверли Хиллз приобрел лоск и изысканность. Сейчас город мог похвастаться несколькими художественными галереями, в которых были представлены работы художников разных стран, венской пекарней, говорящими на разных языках модистками, первоклассными ювелирами, а также художественным институтом Генри Лиззауэра.
        Чаще всего на коричневом паспорте этих эмигрантов стояла красная буква J.. Покинув свою страну, каждый из них становился ein staatenloser — человеком без гражданства. Тем не менее в Соединенных Штатах их считали враждебно настроенными иностранцами. Они не могли отъезжать от своего дома дальше, чем на десять миль, должны были постоянно иметь при себе розовую карточку с фотографией и соблюдать восьмичасовой комендантский час. Но это были мелочи по сравнению с тем, от чего они бежали.
        Главная угроза, при мысли о которой в сердце каждого staatenloser’a вселялся ужас, заключалась в том, что в случае малейшего нарушения этого распорядка или самого незначительного конфликта с законом эмигранты теряли возможность получить американское гражданство.
        Генри Лиззауэр избежал многих ужасов, выпавших на долю европейских евреев, лишь потому, что в начале 1936 года его пухленькая, суетливая жена настояла на том, чтобы они подали заявление на выезд. Им понадобилось два года, чтобы оформить необходимые бумаги, при этом они израсходовали все свои сбережения. За два дня до того, как они получили разрешение, скрепленное печатями с орлом и свастикой, к ним нагрянула банда крутых нацистских мальчиков. Жена приняла цианистый калий.
        Сейчас Генри Лиззауэр жил ради двух вещей: ради получения американского гражданства и ради института.
        Не обладая художественным дарованием, он пестовал юные таланты. К каждому из двадцати двух студентов он применял свои, не всегда понятные другим, но жесткие критерии. Главным критерием для него была свежесть видения. У него были собственные таинственные способы распознавания этого видения, которое не имело ничего общего с техникой или профессиональной подготовкой,  — он отказал нескольким претендентам, профессиональный уровень которых был весьма высок. После зачисления студент имел право заниматься в любом классе — будь то класс рисунка или класс живописи. Он мог также вообще не посещать занятия. Обязательным было лишь посещение еженедельных собеседований в узком институтском зале на втором этаже здания. На них Лиззауэр анализировал промахи и успехи студентов, глядя через толстые очки близорукими карими глазами.
        Алфея, пришедшая на собеседование, долго ходила по коридору, в котором пахло краской и мелом, прежде чем решилась постучать в дверь.
        — Мистер Лиззауэр, это я, Алфея Каннингхэм.
        Ответа не последовало. Генри Лиззауэр нередко опаздывал на несколько минут, поэтому ввел правило, чтобы студенты входили самостоятельно и дожидались его.
        По стенам узкого зала были развешаны рисунки, акварели и ненатянутые на подрамник этюды маслом. Некоторые из этих студенческих работ были выполнены вполне профессионально. Но было много и таких, в которых несовместимость красок и непродуманность композиции резали глаз. Иногда поражала откровенная слащавость сюжета — например, тщательно выписанный котенок играл с клубком ниток. Одни работы вызывали у Алфеи недоумение, другие — зависть.
        Пока что ни одна из ее работ не удостоилась внимания мистера Лиззауэра и не выставлялась. Какими же особыми качествами, не видимыми ее непросвещенному (хотя и свежему) взгляду, обладают эти страшненькие опусы?
        Вся жизнь Алфеи прошла (во всяком случае ей так казалось) в отчаянных попытках достичь того, что другие считали успехом. Ей каждый аспект жизни — наружность человека, образование, талант, успех в любви — рисовался чем-то вроде египетской пирамиды: ты находишься либо в убогом, переполненном отсеке на дне, либо зажат в середине между посредственностями и заурядностями, либо царишь на недосягаемой поднебесной вершине. Теми, кто был над ней, она завистливо восхищалась, тех, кто был внизу, она не замечала. Прежде чем взобраться на вершину пирамиды, она должна понять порядок продвижения.
        Алфея снова бросила взгляд на студенческие работы. Полная безотрадность, подумала она. Но поскольку эта мазня была здесь выставлена, ее авторы светились от счастья.
        Положив портфель с золотыми инициалами на стул, Алфея закрыла глаза.
        С того момента, как Алфея оставила школу, ее внешность значительно изменилась к лучшему. Она избавилась от высокой прически. Теперь она укладывала свои светлые волосы валиком сзади на длинной, изящной шее. Когда Алфея училась в школе Уэстлейка, ее высокая тонкая фигура и узкое, как у натур Модильяни, лицо не соответствовали идеалу красоты ее вступающих в отрочество сверстниц. По этой причине в школе Беверли Хиллз она столь обильно накладывала косметику на свое юное личико и не решалась появляться на людях без этой маски. А вот в институте ее стали просить позировать. Генри Лиззауэр и двое других художников, работавших штатными преподавателями, обратили внимание класса на ее необычные, уникальные черты лица. Ободренная этим, она отказалась от применения тона, кремов и даже губной помады, что было своего рода вызовом моде 1945 года.
        Расставшись с Рой Уэйс, Алфея на первых порах переживала свое одиночество, как тяжелую болезнь. Она заперлась у себя в комнате, ее била дрожь, потому что температура ее тела упала ниже нормальной. Она не могла ни читать, ни слушать пластинки и выходила лишь для занятий с пожилым бостонским репетитором, который давал уроки детям Арки Койна. Рой, которой она полностью доверяла, Рой, ее поддержка и опора, бросила ее. И из-за кого? Из-за какого-то ничтожества, примитива, из-за какого-то калеки — Дуайта Хантера! Субботние дни, которые она обыкновенно проводила с Рой, стали для нее мучением. После них она не могла унять в себе какую-то животную дрожь. И тогда с решительностью хирурга она порвала все контакты, отказавшись отвечать на телефонные звонки Рой.
        Душевные страдания, перенесенные ею в эти зимние месяцы, лишний раз подтвердили то, что Алфея знала всегда: люди — это ее возмездие.
        С того времени, как она поступила в институт, жизнь ее стала обретать смысл и логику.
        Нельзя сказать, что Алфее нравилось то, что она рисовала,  — она обладала, можно сказать, гипертрофированной самокритичностью. Но конечный результат не мог перечеркнуть всеохватывающей радости, которую она испытывала, сидя на парусиновом стульчике с альбомом на коленях. Рисование не было для нее чем-то новым. Она любила рисовать с детства, еще до того, как узнала, что стыдно проводить время в одиночестве.
        Она прождала Генри Лиззауэра почти полчаса. Наконец дверь открылась.
        — Простите, что я заставил вас ждать,  — сказал он с немецким выговором.  — Несколько моих соотечественников собрались у меня отпраздновать великую победу.  — Эмигрантам было запрещено собираться по вечерам, поэтому они иногда заглядывали в институт перед обедом или после полудня, чтобы обсудить кое-какие вопросы за чашкой кофе с бренди.  — Гм… Так вы простите меня по такому случаю?
        — Сейчас все сходят с ума от радости,  — с улыбкой сказала Алфея.
        Хотя она и не понимала, чем именно руководствовался Лиззауэр при отборе работ на выставку, тем не менее она доверяла ему. Возможно, ее обезоруживала его невзрачная, почти комическая внешность. Маленькое, тощее тело Генри Лиззауэра пряталось в непривычно темном узком костюме, голова его была непропорционально массивной, и он напоминал Алфее воздушный шар на веревочке.
        Выразив радость по поводу победы над нацистскими бандитами, Генри Лиззауэр сел за стол и поинтересовался, что она сделала за неделю.
        Ободренная благожелательно-застенчивым взглядом его глаз за толстыми очками, она стала говорить, какое удовольствие доставляет ей работа над этюдами.
        — Может быть, вы покажете ваши рисунки углем?
        Она расстегнула молнию на портфеле и после некоторого колебания протянула один-единственный лист. За неделю она сделала не менее пятидесяти набросков у фонтана в розарии «Бельведера». Хотя ее техника рисунка оставляла желать лучшего, Алфея сумела передать живую прелесть листьев, бутонов, цветков и даже колючего стебля розового куста, перенесенного из мягкой французской почвы в знойную Калифорнию.
        Генри Лиззауэр положил рисунок на захламленный стол, прижал его с боков костлявыми пальцами и, наклонившись, стал разглядывать. Через некоторое время он поднял большое, бледное лицо.
        — Гм… Вы это по-настоящему почувствовали… Вы показали — как бы это сказать?  — суть и силу жизни.
        Алфея удивленно замигала глазами.
        — Верно.
        — Я могу это взять себе?
        — Да, конечно.  — Она наклонилась вперед, не пытаясь скрыть радости оттого, что этот нескладный немец так оценил ее этюд.
        Он откинулся назад, кивнул.
        Однако когда цель была достигнута, Алфея вдруг почувствовала разочарование, которое только усилилось, когда она взглянула на висевшие по стенам работы. Пришла мысль: Господи, появится еще одна мазня.
        — Не надо его вешать,  — сказала она сдавленным голосом.
        Генри Лиззауэр повернулся к ней.
        — Гм?
        — Если вы хотите повесить рисунок здесь, лучше я заберу его.
        Он посмотрел на нее. Его глаза, казалось, излучали свет, преломлявшийся в стеклах толстых очков.
        — Вам другие работы кажутся недостаточно хорошими и от этого ваша будет казаться тоже недостаточно хорошей?
        Он понял ее.
        Способность понять ее представляла для Алфеи опасность, от которой она не могла защититься. Девушка испытала внезапный прилив теплого чувства к этому эмигранту. Опустив плечи, она твердила про себя давно известные ей слова: везде враги, только враги.
        — Поверьте мне,  — сказал Генри Лиззауэр, показывая на рисунки,  — Некоторые из них неумелые, это верно. Но каждый свидетельствует о какой-то победе. Здесь виден свежий, независимый глаз. Это не подражание другому художнику, а свидетельство мужества видеть действительность.
        — Можно мне забрать мой этюд?  — шепотом сказала она непослушными губами.
        Лиззауэр передал рисунок Алфее. Она смяла лист и выбросила его в большую корзину для мусора.
        — Этого не следует делать,  — мягко сказал Лиззауэр.  — Вы одна из моих самых многообещающих студенток. Может быть, применительно к вам, мисс Каннингхэм, богатой наследнице, это слово покажется странным, но вы очень голодны. В вас чувствуется тоска по совершенству в большей степени, чем у других. Поэтому у вас больше шансов преуспеть.
        — Уж не попала ли я на семинар психоаналитиков?  — широко улыбнулась Алфея.
        — Вы добьетесь успеха, но вы никогда не поверите, что достигли его.
        Она выбежала из комнаты, спасаясь от этих добрых проницательных глаз.

        В этот вечер Каннингхэмы, как обычно, обедали в столовой, стены которой были расписаны цветами и птицами. Говорили о том, что на следующее утро мистер и миссис Каннингхэм отправятся в Вашингтон, где отец время от времени выполнял секретную работу в государственном департаменте, поскольку хорошо владел русским языком. После капитуляции немцев его срочно вызвали в госдепартамент. Алфея сидела за столом между родителями, обсуждавшими предстоящую поездку с обычным беззлобным юмором.
        Когда был подан отварной палтус, миссис Каннингхэм спросила:
        — Как твои занятия живописью?
        — Я пока еще не занимаюсь живописью,  — раздраженно возразила Алфея.
        Миссис Каннингхэм втянула скошенный подбородок.
        — Мистер Лиззауэр обещал отцу, что ты будешь работать в технике масляной живописи и акварели.
        — Верно, девочка, верно,  — подтвердил мистер Каннингхэм.
        — Ну, тогда он шарлатан! Он не может научить меня даже рисунку!  — Алфея проглотила кусочек рыбы и напомнила себе, что она уже достаточно взрослая и не должна так болезненно реагировать на каждый вопрос матери.
        — Я ему верю,  — сказал мистер Каннингхэм.
        — Я не говорила вам?  — спросила миссис Каннингхэм.  — Тетя Эдна рассказывала о мистере Лиззауэре…
        — Мне что, упасть на колени и кричать аллилуйя?
        — Ну-ну,  — улыбнулся мистер Каннингхэм.  — Твоя тетя кое-что смыслит в искусстве, как-никак у нее лучшая в стране коллекция картин современных художников.
        Миссис Каннингхэм нервно проговорила:
        — Я хотела лишь успокоить и подбодрить тебя.
        Алфея швырнула вилку на тарелку.
        — Тетя Эдна,  — закричала она,  — это жирная, слепая обывательница, которая сорит деньгами, чтобы завоевать себе репутацию! Она ровным счетом ничего не смыслит в настоящем искусстве!
        Мистер и миссис Каннингхэм переглянулись между собой. Мистер Каннингхэм наполнил свой бокал.

        Сцена за обедом разволновала Алфею, и она не могла заснуть. Проворочавшись около часа в постели, она вышла на веранду. Платан рос так близко к дому, что его ветви касались перил веранды. Поддавшись какому-то внезапному порыву, Алфея забралась на одну из ветвей, как это делала в детстве, и оседлала сук, словно лошадь, ощущая жесткость коры через шелк пижамы.
        Ветви скрипели и шелестели листьями, аккомпанируя кваканью лягушек и стрекотанью цикад. Лицо ее горело, она все еще не могла успокоиться после своей юношеской несдержанности.
        Ночные звуки несколько успокоили ее, и Алфея стала рисовать себе план дальнейшей жизни. Она поселится в маленьком, сером деревянном домике среди утесов и скал и не будет иметь ничего общего со всем человечеством, которое всегда ее ненавидело, презирало или предавало. Она больше не будет рваться к людям, а будет писать картины. Она изобразит, как солнечные лучи пробиваются сквозь тысячелетние секвойи, как туман цепляется за величественные скалы, которые изваяны вечностью. Она будет жить только ради искусства, как жил этот волшебник лунатик Ван Гог, но она не собирается сходить с ума из-за людского равнодушия. При ее жизни не будет выставок, но после смерти мир будет воздавать хвалу Алфее Каннингхэм. Она улыбнулась, представив, как в посвященных ей посмертных статьях будут преобладать эпитеты «гениальная», «великолепная» и «блестящая».

        — Алфея?  — донесся приглушенный отцовский голос из ее комнаты.
        Она вздрогнула и затаилась. Пальцы ее рук и ног похолодели. Господи, только не это, подумала она.
        — Где ты? Я хочу попрощаться с моей девочкой.  — В его пьяном голосе звучала трогательная нежность.
        Она прильнула, прижалась к дереву, слыша, как гулко бьется ее сердце.
        — Это твой папа.  — Голос был хриплый и в то же время воркующий.
        Дверь открылась.
        — Девочка, где ты?
        Алфея лежала, не шевелясь, распластавшись на суку, словно некая бескостная лесная тварь.
        Дверь закрылась.
        Алфея выждала минуту, затем судорожно вдохнула воздух. Спустив ноги с ветки, она медленно, преодолевая дрожь в теле, подползла к веранде. В темной комнате Алфея закрыла окно и бросилась к двери, чтобы запереть ее.
        Раздался пьяный смех. Алфея увидела большую крадущуюся тень.
        — Вот я и перехитрил тебя, моя девочка!
        Алфея сжалась у двери.
        — Папа, уходи… Прошу тебя, папа, не надо…  — Голос ее дрожал.
        Однако отец с пьяной настойчивостью привлек дочь к себе. Тяжело сопя у нее над ухом, он потащил ее к кровати. С тех пор, как отец впервые пришел ночью к ней, десятилетней, этот ужас случался нечасто, может быть, каких-нибудь пару десятков раз, но каждый такой визит наносил ей глубокое потрясение.
        — Не надо, папочка!.. Умоляю тебя!  — сдавленным голосом просила Алфея, отталкивая вездесущие отцовские руки. Вспомнилось, как эти самые руки нежно гладили и успокаивали ее, когда она совсем маленькой девочкой лежала больная. Стоявший возле кровати пуфик опрокинулся. Отец завалил дочь на кровать и стянул с нее пижамные брюки.
        Покоряясь неизбежности, Алфея прекратила сопротивление и раздвинула ноги.
        Когда неистовая атака на тело дочери завершилась, отец встал и, покачиваясь, вышел из комнаты. Алфея зарылась лицом в подушку, которая пахла ликером, отцовским потом и лосьоном, и дала волю слезам.

        На следующее утро, когда она пила апельсиновый сок, отец спустился вниз с портфелем и перекинутым через руку серым плащом. За ним, отставая на пару шагов, следовала мать. Она казалась сутулой даже более обычного.
        Прощаясь, миссис Каннингхэм обняла ее. Алфея испытующе посмотрела в чуть испуганное, некрасивое лицо матери, в тысячный раз стараясь понять, знает ли она о кошмарной семейной тайне.
        — Ну, сладкая моя девочка,  — с улыбкой произнес отец. Он был выбрит, бодр и доволен.
        Помнит ли он о том, что было между ними ночью? От этого мысленного вопроса у нее сдавило грудь.
        — Желаю тебе счастливой поездки, папочка,  — ответила она с невинной, безмятежной улыбкой.
        — Что тебе привезти?  — спросил он.
        — О, привези Национальную галерею,  — сказала Алфея.

        Рядом с институтом не было свободного места, и Алфея припарковалась поодаль. Когда она закрывала переднюю дверцу, ее рука коснулась полустертой надписи «Большая Двойка».
        Когда она поднялась по лестнице, ее встретил Генри Лиззауэр.
        — Мисс Каннингхэм,  — сказал он глядя на нее через толстые очки добрыми, сочувствующими глазами.  — Я думал о нашем вчерашнем разговоре. Очень важно, чтобы вы увидели свои работы выставленными.
        Она испытала приступ необъяснимого гнева, наполнившего ее глаза слезами.
        — Я не хочу, чтобы над моими этюдами смеялись,  — сказала она сквозь зубы.  — Вряд ли таким образом можно помочь студенту.
        — Уверяю вас, у меня нет намерения посмеяться над вами. Поверьте мне… Я искренне уважаю вас.
        — Знаменитому учителю доставит удовольствие посмеяться над новичком.
        Было такое впечатление, что Генри Лиззауэр сжался в своем темном костюме. Он проглотил комок в горле. При виде такой реакции гнев у Алфеи пропал.
        — Вам действительно понравился мой розовый куст, мистер Лиззауэр?
        — Это хорошая, отличная работа.
        — Честно?  — спросила она шепотом.
        — Опять скажу, что вы моя самая большая надежда.
        — Я вам верю,  — сказала Алфея, касаясь пальцем его рукава. Его рука дрожала.
        Она пошла за ним в институт, чувствуя себя молодой чистой и сильной.

        24

        Стены трех спальных комнат на втором этаже института были убраны, и получилась просторная студия U-образной формы с окнами различной формы и размеров, выходящими на все страны света. В это прохладное майское утро спустя две недели после Дня победы в студии на подушках возлежала сорокалетняя натурщица. Маленький электрообогреватель бросал розовые отсветы на обвислые груди, в то время как кожа на озябших ягодицах, бедрах и руках женщины напоминали кожу ощипанного худосочного цыпленка.
        На занятие по рисованию живой натуры явилось пятнадцать студентов, в том числе двенадцать женщин — вполне привычная пропорция для военного времени. У всех были обручальные кольца, поверх одежды надеты халаты. Алфея единственная не имела кольца и халата — она была в мужской рубашке, выпущенной поверх шортов.
        Один из трех студентов в военной форме расположил свой мольберт справа от Алфеи. Она не знала его имени. Он впервые пришел в институт лишь сегодня, когда утренние занятия почти закончились, и его холст оставался девственно-чистым. Он сел на стульчик и взглянул на модель глубоко посаженными темными глазами, одновременно разминая привыкшими к труду пальцами свои кисти.
        Поначалу его угрюмая сосредоточенность вызвала у Алфеи раздражение, и она демонстративно отвернулась от нового студента. Писать масляными красками для нее было внове, и скоро она полностью погрузилась в работу, намечая жидким раствором скипидара контуры композиции.
        Из состояния сосредоточенности ее вывел голос Генри Лиззауэра.
        — Иоланда, отдохнешь?
        Натурщица натянула ветхое, очень короткое платье. Студия наполнилась гулом студенческих голосов.
        — Есть закурить?  — мужчина в военной форме смотрел на Алфею.
        — Я не курю,  — холодно ответила она.
        Он пожал плечами, снова сел на стул и стал опять задумчиво смотреть на чистый холст. У него было широкое славянское лицо с сильно выступающими скулами и коротким, расплющенным носом; вьющиеся каштановые волосы низко спускались на лоб. Похоже, ему лет двадцать пять, он туп и примитивен, решила Алфея. Однако вынуждена была признать, что он довольно привлекателен.
        К ней подошел Генри Лиззауэр и взглянул на ее работу.
        — Очень хорошо, мисс Каннингхэм,  — сказал он.  — После их разговора двухнедельной давности он относился к ней с каким-то особым уважением и даже робостью, словно студентом был он, а не она.
        Алфея любезно улыбнулась.
        — Вам не кажется, что эта нога выглядит как-то неестественно?
        — Я могу вам показать?
        — Пожалуйста,  — разрешила она.
        Он взял лежащую перед нею соболью кисточку, макнул в банку из-под кофе, в которой был скипидар, и несколькими мазками подправил ногу.
        — Ну вот,  — сказал он со смущенной улыбкой.
        — Спасибо, мистер Лиззауэр,  — произнесла Алфея, дотронувшись до его руки.
        Он легонько втянул в себя воздух и перешел к следующему мольберту.
        — Хорак, вам пора начинать.
        — С чего такая гонка?
        — Дело в натурщице,  — объяснил Генри Лиззауэр.  — После завтрака она будет позировать только один час.
        Мужчина в военной форме пожал плечами.
        Он не коснулся холста до двенадцати тридцати, когда был сделан перерыв на завтрак.
        Институт располагался напротив ресторана «Тропики», но это соблазнительное место приберегали для более торжественных случаев. Кое-кто из студентов шел завтракать в заведение «Нейт и Лу», но большинство покупали сандвичи и ели в большой кухне. Роксана де Лизо, когда не пользовалась металлическими костылями, сидела в каталке во главе стола. Ее муж Анри де Лизо был театральным художником-декоратором, и Роксана любила поговорить об искусстве и художниках. На первых порах Алфее хотелось сесть за ее стол. Но однажды миссис де Лизо завела разговор о Джошуа Ферно.
        — Да, конечно, он совершенно без ума от этой красивенькой девочки, на которой женился… Но каково начинать новую семейную жизнь, когда тебе пятьдесят?
        Значит, миссис де Лизо знала Мэрилин Уэйс Ферно! Алфея стремилась избегать всего, что могло напомнить ей о прошлой жизни, поэтому стала завтракать в одиночестве на заднем крыльце.
        Дверь позади открылась, и до нее донеслись женские голоса.
        Алфея увидела нового студента в военной форме, который сел на ступеньку ниже и раскрыл пачку «Кэмела».
        — Почему бы вам не присоединиться ко мне?  — спросила Алфея. Он не прореагировал, и она добавила: — Меня зовут Алфея Каннингхэм.
        — Джерри Хорак.  — Он зажал массивными губами сигарету.  — Что у вас с боссом?
        — Вы имеете в виду мистера Лиззауэра?
        — Вы очень ласковы с ним.
        — Ласкова?  — Она даже не сумела изобразить презрительной улыбки.
        — Он такой подобострастный: «Я могу вам показать, мисс Каннингхэм?» Хорак очень похоже изобразил немецкий выговор Генри Лиззауэра.  — Но я его не осуждаю. Вы девчонка что надо.
        — Я и герр Лиззауэр… Интересная мысль.
        — Поверьте, я не хочу вас оскорбить… Просто он староват и не ахти какой красавец, однако вполне порядочный парень.
        — Вам часто приходят в голову всякие неожиданные мысли?
        — А между вами ничего не было?
        — Ну как же, мы свили себе любовное гнездышко в Бенедикт-каньоне.
        Хорак хмыкнул.
        — Я был уверен, что между вами что-то происходит, и хотел прояснить ситуацию, прежде чем иметь с вами дело.
        — Почему вы думаете, что я буду иметь с вами дело?  — Алфея надкусила сэндвич.
        Джерри протянул руку и отломил от сэндвича кусок.
        — Я вижу.  — Он улыбнулся широкой белозубой улыбкой.
        К своему удивлению, Алфея ответила ему улыбкой. Хотя ее несколько раздражала его грубоватая самоуверенность, она чувствовала себя с ним легко. Почему? Она пожала плечами. Какая разница? Чувствует себя так — и все. Ей не нужно было тщательно взвешивать свои слова и пытаться удерживать его на расстоянии, чередуя ласку со сдержанностью.
        — Почему вы не пишете?  — спросила она.
        — Я сначала пытаюсь представить в уме то, что хочу изобразить.
        — Не надо бояться чистого холста.
        — Вы считаете, что я трус?
        — Да. И уж коль мы коснулись этой темы, вы на службе?
        — Да,  — сказал он и расстегнул рубашку. От плеча шел неровный красный рубец, который расширялся книзу, исчезал под бинтами вокруг мускулистой, покрытой черными волосами груди и вновь появлялся уже не такой широкий и глубокий, скрываясь в защитного цвета брюках.
        Огромный свежий шрам не вызвал у Алфеи отвращения, более того, она испытала сочувствие и даже восхищение.
        — Вы были неосторожны,  — сказала она.  — Как это произошло?
        — Поднимался на гору близ Солерно.
        — А чем вы занимались раньше?
        — Бродяжничал.
        — И никогда не занимались живописью?
        Он доел сэндвич и взял сигарету, которую до этого положил на перила.
        — А что, заметно?
        — Не позволяйте холсту запугать вас.  — В начале своей учебы в институте она в течение нескольких месяцев в изобилии получала советы, и сейчас ей доставляло удовольствие поделиться ими с другим.  — После завтрака начните сразу писать. Не бойтесь, что не получится. На первых порах это неизбежно.
        — Спасибо за совет.  — Он растянул рот в улыбке и поднялся на ноги.
        Алфея проводила его взглядом, когда он входил в дверь, не сомневаясь в том, что была права и что Джерри Хорак ничего не понимает в искусстве. Да и где он мог научиться? Он либо рабочий на конвейере, либо механик, одним словом, типичный пролетарий. Она почувствовала возбуждение, увидев его волосатую, изуродованную шрамом грудь. Не эти ли военные раны и послужили ему своего рода пропуском в привилегированный институт Генри Лиззауэра?
        Алфея покончила с завтраком, рассеянно наблюдая, как водитель грузовика таскал ящики в соседний магазинчик, и продолжая размышлять о Джерри Хораке.
        В студии некоторые уже работали. Это не относилось к Джерри, который сидел и хрустел суставами пальцев.
        Заняв свое место, Алфея взглянула на его мольберт.
        Она не могла сдержать возгласа удивления.
        Алфея увидела дерзкие пятна красок, нанесенные на холст мастихином. Работа была не закончена, но впечатление производила сильное. Лавандовые и голубоватые тона делали обнаженное привядшим и расслабленным; голова женщины была откинута назад, полные бедра приподняты и слегка разведены — левантийская блудница раскинулась в ожидании очередного клиента.
        Работа потрясала своим мастерством. И казалось просто невероятным, чтобы даже самый талантливый профессионал мог создать это менее чем за двадцать минут.
        Джерри смотрел на Алфею, подняв густую бровь столь высоко, что она почти доходила до нижнего края его шевелюры.
        Алфея внезапно ощутила жар, затем засмеялась.
        — А я было подумала, что мистер Лиззауэр поступился своими принципами, когда принял вас в институт! Вы всегда пишете так быстро?
        — Мне требуется много времени на обдумывание, а потом — все несложно.  — Он добавил желтого цвета на переднем плане.  — Куда вы направляетесь после того, как мы выберемся отсюда?

        Она привезла его в «Бельведер». Впервые в жизни Алфея не испытывала смущения оттого, что привезла кого-то к себе домой. По какой-то ей самой не понятной причине ей хотелось, чтобы Джерри Хорак догадался о ее богатом наследстве.
        — Ну как?  — спросила она, когда Педро открыл ворота.
        — Я должен испугаться?
        — А не испугался?
        Он взглянул на рощицу величественных, только что распустившихся платанов.
        — При виде этого у меня появляется эрекция. Я хочу швырнуть тебя на заднее сиденье и трахнуть… Секс и деньги имеют много общего, особенно если ты художник. Ни один хороший художник не евнух, и ему нужны встряски. Он нуждается и в богатых тунеядцах, которые могут купить его работу… Так что художнику требуются две вещи — кошечка и меценаты.
        — Здесь есть и то, и другое,  — сказала Алфея. Один из павлинов стал прихорашиваться недалеко от них.  — Если ты хотел меня шокировать, то у тебя ничего не получилось.
        — Вовсе нет. С тобой никто еще так не говорил, маленькая богатая дебютантка?
        — Давай определимся с одной вещью. Я не дебютантка, я художник.
        — Нет, малышка, ты пока никакой не художник,  — возразил Джерри.  — Может быть, ты станешь им, если задашься целью. Мы с тобой похожи. Оба страшно упрямы, как гвозди.
        — Я упрямей тебя.
        — Черта с два!
        — И все же это так. Гвозди не так уж крепки, они гнутся. А я — алмаз. Ты убедишься в этом.  — Алфея энергично нажала на акселератор, и фургон рванул вперед. Ей казалось, что она сказала правду. В эту минуту ей не верилось, что бывали моменты, когда она испытывала неуверенность.
        — Чем твой предок занимается?
        — Ничем.
        Они подходили к дому, и Джерри выразительно посмотрел на огромный особняк из розового кирпича.
        — Черта с два, ничем. Многие мужчины согласятся отрезать себе левое яйцо, чтобы иметь такую хазу.
        — Ты, я вижу, обожаешь быть грубым,  — сказала она.  — Отец выполнил работу всей жизни за один день. Он женился на дочери Койна.
        Джерри резко обернулся и уставился на нее. В его глазах отразилось такое же удивление, как и у нее, когда она впервые увидела его картину.
        — Твоя мать — Койн?
        — Дочь Гроувера Т. Койна,  — подтвердила Алфея.
        — Господи, а разве этот старый хрен не в восьмидесятые годы отдал концы?
        — В восемьдесят девятом… Мать родилась от его третьей жены.
        Она вела Джерри по большим, пустым комнатам, показывая ему стенные росписи в столовой, портрет Гертруды в виде мадонны работы Даниловой в гостиной, этюды Леонардо да Винчи в кабинете. Наверху она продемонстрировала портрет своей двадцатилетней обольстительной бабушки, блистательно выполненный Сарджентом.
        Когда они вошли в комнату Алфеи, Джерри потянулся к ней, схватил за плечи, прижал к стене и просунул свою ногу между ее ног. Он был с нее ростом, но коренастый, ширококостный, упругий и удивительно горячий. Вздыбленная плоть его прижималась к ее лобку, и Алфея почувствовала зуд и жжение в повлажневшем влагалище. Не ведомая ранее страсть охватила ее, и она обвила Джерри руками, их рты встретились, она раскрыла губы и ответила на его поцелуй. И вдруг вся ее только что обретенная уверенность куда-то испарилась, она почувствовала себя маленьким беспомощным зверьком, попавшим в западню, как это бывало во время ночных визитов к ней пьяного отца. Но сейчас дело обстояло гораздо хуже, потому что тогда в глубине души она продолжала ощущать себя чистой, поскольку все совершалось вопреки ее воле.
        Алфея отпрянула в сторону, тяжело дыша.
        Джерри смотрел на нее пристальным, изучающим взглядом, как утром смотрел на натурщицу.
        — Что-то случилось?
        — Мне не нравится, когда со мной по-хамски обращаются,  — сказала она, зашпиливая узел волос на затылке и чувствуя, что к ней снова возвращается самообладание.
        — Ты ведь хотела этого не меньше моего.
        — Ну еще бы. Какая женщина откажет Джерри Хораку?
        — Я подожду… Ты придешь и попросишь меня.
        Алфея засмеялась.
        — Скромненько, верно?
        — Малышка, ведь целовал тебя не кто-нибудь, а я… Чешуя спадет.  — Он говорил спокойно, без всякой злости.  — Не беспокойся, я не собираюсь приставать к тебе. Ты сама назначишь время.
        Она сделала еще один вздох, чтобы успокоиться, и села на подоконник.
        — Что скрывается за твоей внешностью настоящего крутого мужчины? Расскажи о себе.
        — Я не любитель распространяться о своем прошлом, как и выслушивать чужие исповеди.
        — Слава Богу. Я имею в виду твою карьеру.
        Перед войной Джерри выставлялся у Лонгмэна на Мэдисон-авеню — в самой престижной галерее в стране. Он был самым молодым художником, но его работы были куплены известнейшими коллекционерами, в том числе и тетушкой Эдной. Когда Джерри говорил о деньгах, на его лице появлялись бусинки пота — он не врал, равняя секс с богатством. Но это не было результатом его порочности, а скорее шло от донкихотства подлинного художника: как он уже сказал, у него были две потребности — в женщинах и в том, чтобы его работы продавались.
        Алфея не ошиблась относительно его социального происхождения.
        — Если ты думаешь, что я с какими-то особыми претензиями, то знай, что мой дед родом из Богемии, работал по контракту на сталелитейном заводе, а это гораздо хуже, чем быть рабом… Потом он был владельцем небольшого завода, пока его не поглотила «Стил компани». А отца убили… Должно быть, кто-то из его подхалимов отказался заплатить за ограждение вокруг отстойной ямы, которое спасло бы моего отца от падения.  — Он прислонился к подоконнику, задумался.  — А братья мои до сих пор работают в филиале компании.
        — У нас есть крупный пакет акций «Стил компани». Они оба захихикали, это словно объединило их.
        — А как насчет армии?  — спросила Алфея.
        — Демобилизовался, когда меня отпустили медики… Я прикреплен к военному госпиталю в Сан-Фернандо Вэлли… Каждый понедельник мотаюсь туда.
        — А как попал в институт?
        — Одного из докторов зовут Краут, и он рассказал Лиззауэру обо мне. Лиззауэр позволяет мне бесплатно пользоваться студией и моделью… Он вообще-то молодец. Но нервничает из-за всего… Можешь себе представить, он справлялся в городской ратуше, имею ли я право спать в комнате при гараже — его личной собственности! Господи, я не видел никогда, чтобы кто-то так трясся!
        Никаких новых поползновений со стороны Джерри больше не последовало, а в семь часов он не принял ее приглашения на обед. Отклонил он также и предложение подвезти его до института. Алфея из окна гостиной наблюдала, как Джерри четким военным шагом удаляется по широкой, хорошо освещенной аллее «Бельведера».
        Если исключить единственный обескураживающий момент, когда Алфея оказалась в его объятиях, она чувствовала себя с ним, как ни с кем другим, в том числе и с Рой Уэйс, легко и непринужденно. В его присутствии она полностью владела своим телом, умом и эмоциями. Это так здорово — ощущать власть над собой! Она заложила за голову тонкие Руки. Я добьюсь, чтобы он сходил с ума по мне, решила Алфея. А затем притворюсь холодной и стану наблюдать, как он будет стелиться передо мной.
        Ею руководила вовсе не мстительность — ее увлекала к пьянила сама возможность подобной игры.

        25

        Алфея удивлялась, насколько быстро она и Джерри образовали пару.
        Их отношения, вопреки ее ожиданиям, оказались откровенно эротичными, несмотря на сознательное уклонение от физической близости. Они походили на воинов, ведущих постоянную битву. Джерри был намерен дождаться ее сигнала — ее сдачи, как считала Алфея, и она изо все сил сдерживала себя, чтобы не дотронуться до темных волос на его руке. Не сдаться первой — вот важнейшая в ее жизни цель. В такой атмосфере сексуального возбуждения их отношения оставались, так сказать, платоническими.
        В институте они работали бок о бок, вместе завтракали — она попросила флегматичного повара в «Бельведере» ежедневно снабжать ее лишними сандвичами. Когда заканчивалось второе занятие, они складывали мольберты и ящики для красок в фургон. Все длинные дни второй половины мая и начала июня, а также все выходные они переносили на холсты красоты тенистых уголков и освещенных солнцем лужаек «Бельведера». Джерри никогда не давал советов, но Алфея здорово прибавила в выразительности и мастерстве, работая рядом с ним. Она переняла его манеру писать размашисто, научилась уверенно наносить краски и так же, как он, самозабвенно и увлеченно отдаваться работе. Однако, закончив работу и взглянув на нее своим сверхкритическим оком, она нередко готова была расплакаться. Поставив свои этюды у стены купальни рядом с этюдами Джерри, она убеждалась, что ее работы выглядят откровенно любительскими. Его живопись радовала глаз, завладевала умом, проникала в душу — это были произведения мастера. Однако многое он тут же уничтожал, яростно соскабливая краски ножом.
        — Зачем?  — спрашивала она.
        — Макулатура,  — отвечал он.
        — Ты что, напрашиваешься на комплимент? Какой-то кошмар!
        — Да, кошмар и макулатура! Черт побери, я не какой-то там прилизанный англичанин!.. Это Ромни или Гейнсборо, или кто-то там еще из этих старых давно умерших парней могли аккуратно выписывать пейзажи! У меня не достает жеманства, чтобы писать «Бельведер».
        — Тебе ничего не нравится и из того, что ты писал в институте.
        — Что удивительного, если я помешался на тебе? Вот если бы я писал тебя, тогда не было бы проблем.
        — А в какой позе?
        — Стань здесь, внутри.  — Они работали возле оранжереи миссис Каннингхэм.  — Я изображу тебя за стеклом — сдержанную, холодную пленницу твоей чертовой добродетели. Как, идет?
        — Что именно?
        — Будешь моей моделью?
        — Ой, не знаю… Я ведь тоже должна работать.
        — Мир обойдется без твоей недельной продукции.
        — Благодарю.
        — А что будет с нами?  — грубо спросил Джерри. Глаза его сверкнули, выставленный вперед подбородок был черным от щетины, хотя он брился каждое утро.  — Что будет с нами, Алфея?
        Она испытала чувство торжества. Я победила, подумала она.
        Он стоял позади, сжимая ее плечи. Он ласкал пальцами ее ключицы, посылая сладостные импульсы, которые концентрировались в сосках. Она ощущала запах пота и красок, эманацию его жизненной энергии. Ягодицами она прижималась к твердой мужской плоти, и ей страшно хотелось почувствовать ее внутри себя. Ею овладела слабость. И совсем она не победила, а снова оказалась во власти чувства, когда воли больше не существует.
        Ей чудом удалось освободиться от его объятий.
        — Мои родители возвращаются домой в конце месяца,  — сказала она и отошла от него на несколько шагов.
        — Так кто дрейфит, я тебя спрашиваю?
        — Ну так что, я попозирую для тебя!
        — Черт побери! Зачем столько времени изображать из себя невинность? Готов поклясться, что ты не девушка.
        — А это мне одной знать, а тебе выяснять.  — Веселость ее тона была явно напускной.
        Он опустил густую бровь, покосился в ее сторону.
        — Я никогда не переживал такого ни с одной девчонкой… Нам будет здорово вместе. Тебе понравится это, и ты полюбишь меня.
        — Ты думаешь?
        — Уверен. И все портреты твои станут настоящими шедеврами, будь я проклят.
        На сей раз Джерри впервые принял ее приглашение на обед. Алфея сказала Лютеру, чтобы стол был накрыт не в шестигранной комнате для завтраков, где обычно она ела без родителей, а в официальной большой столовой.
        Они сидели среди расписанных Сесиль Битон стен, за столом красного дерева, под роскошной люстрой. Это была последняя, отчаянная попытка с ее стороны. Она намерена была убедить себя, что Джерри Хорак — ничтожество, нуль, неотесанный работяга. Что из того, что он энергичен, фантастически талантлив и дьявольски сексапилен? В кресле, в котором обычно восседал высокий, тщательно одетый к обеду отец, сидел человек в забрызганной краской военной форме, нисколько не переживая по поводу того, какую вилку использовать в каждом конкретном случае, и жадно поглощал еду. Избавится ли она, глядя на его совершенно никудышные манеры, от сердцебиения? Однако она вынуждена была признать, что Джерри Хорак сделан добротно, из материала для гениев, а это опрокидывает и делает бессмысленными барьеры, которые устанавливают классовые различия и деньги.
        Лютер с ухмылкой подал им мороженое с клубникой, выращенной в «Бельведере».
        Джерри сказал:
        — Стало быть, вот как живут Койны.
        — Другие члены нашей семьи считают, что мы опростились здесь, в Калифорнии.
        — Везде есть проблемы,  — ответил он.  — А где же бренди? Я всегда считал, что богачи заканчивают обеды бренди.
        — Пока что это не узаконено.
        Он смотрел на Алфею в упор, без улыбки, и у нее перехватило дыхание.
        — Алфея…
        Он обошел стол, взял ее за руку и повел в зал, куда доходил лишь призрачный свет из столовой. Ей видны были темные глазницы, в которых угадывались призывно горящие глаза Джерри. Она наклонилась и поцеловала его.
        Оторвавшись друг от друга, оба почувствовали, что их колотит дрожь.
        — Где?  — спросил он у нее над ухом.
        — В моей комнате,  — хрипло ответила Алфея, не узнавая собственный голос.
        Однако когда она включила свет в своей спальне с голубыми цветастыми обоями, с ней что-то случилось. Припадок безумия прошел, и она внезапно ощутила леденящий холод. Она оказалась в том месте, где было совершено предательство по отношению к ней. Алфея стояла неподвижно, не реагируя на горячие объятия Джерри.
        — Славная моя лебедушка,  — бормотал он, целуя ее лоб, глаза, шею. Однако через несколько мгновений он отпрянул от нее.  — В чем дело, Алфея?
        — Я не могу,  — прошептала она.
        — Что за черт!
        — Это невозможно, Джерри,  — устало сказала она.  — Прости, пожалуйста.
        Приподняв ей голову за подбородок, он пристально посмотрел на нее.
        — Ты боишься, да?  — спросил он с нежностью, которую трудно было от него ожидать.
        — Нет.
        — Маленькая глупышка… На тебя действует твоя комната.
        Не подозревая о ее позоре, он попал в самую точку.
        — Прости, Джерри,  — беспомощно повторила она.
        — Не надо пугаться, моя малышка — Он легко поцеловал ее в лоб.  — Я бы должен разозлиться на тебя за то, что ты напрасно меня раздразнила, а я изображаю нежного влюбленного.
        — Эту твою фразу трудно считать словами нежного влюбленного.
        — И тем не менее.  — Он еще раз поцеловал ее в лоб.  — Моя холодная, непреклонная богатая сучка.  — Снова легко поцеловав ее, он повернулся и вышел за дверь.
        Алфея смотрела ему вслед, и ей отчаянно хотелось окликнуть его, вернуть, но ее удерживал необоримый девичий стыд.

        На следующий день позвонил из Вашингтона отец.
        — Здесь уйма работы перед международной конференцией, которая откроется в следующем месяце в Сан-Франциско… Мы еще задержимся.
        Алфея почувствовала удивительное облегчение, хотя и не могла объяснить себе его причину. Она в совершенстве владела способами шантажа, и ей ли беспокоиться о том, когда родители появятся в Беверли Хиллз и как отнесутся к Джерри Хораку.
        — …международная конференция,  — продолжал отец.  — Она будет называться Организация Объединенных Наций… В газетах сейчас много пишут об этом.
        Алфея была всецело поглощена Джерри и слепа и глуха ко всему, что творилось во внешнем мире, однако бодро сказала:
        — Ах вот, оказывается, чем ты занят в Вашингтоне!
        — Большие дела, девочка, и я принимаю в них участие,  — с гордостью сказал Каннингхэм.
        Она засмеялась.
        — Я люблю тебя, папа.
        И это действительно было так.

        На следующий день Джерри начал писать ее портрет. Точнее, выбирать для нее позу. Он располагал ее под корзинами желтых орхидей в оранжерее; ставил на фоне высокого пня, с которого гордость миссис Каннингхэм — белые орхидеи глядели в небо; перемещал ее из одного прохода в другой; поднимал ей руки, наклонял голову и смотрел на нее под всеми возможными углами — и все это, не раскрывая ящика с красками.
        Он нашел то, что искал, лишь в субботу утром.
        Алфея позировала внутри оранжереи, а Джерри работал снаружи. Он всматривался в нее через стекло так долго, что у нее стали дрожать мышцы. Затем он взялся за кисти и погрузился в работу. Через два часа она вышла, чтобы увидеть, что получилось у него на холсте.
        Сквозь легкую дымку стекла она увидела себя в окружении хищных птицеподобных орхидей — неземной красоты женщина смотрела из своего мифического сада, женщина золотого века, когда человечеству были еще неведомы боль и слабости, женщина вечно молодая, непокорная и сильная.
        — Боже мой, Джерри… Это ошеломляюще… Фантастично… Неужели ты видишь меня такой? Евой до рокового яблока?
        — Да, когда люди еще не напяливали на себя всевозможные грязные тряпки, а было сплошное безмятежное траханье.
        Она засмеялась, наклонилась, чтобы под разными углами рассмотреть еще не высохшие мазки.
        — Ты можешь быть каким угодно вульгарным и грубым, но это все равно потрясающе.
        — Да, это неплохо.  — Он возбужденно засмеялся.  — Господи, Алфея, я буду писать и писать тебя до тех пор, пока стены каждого музея в мире не потрясет один гигантский оргазм Алфеи Каннингхэм.
        Эти слова возбудили ее, и, глядя на светящийся, блистательный портрет — бесспорное доказательство его любви к ней, Алфея почувствовала накат опьяняющей, жгучей страсти. Она повернулась к нему.
        Алфея и Джерри прильнули друг к другу, грудь прижалась к груди, бедра к дрожащим бедрам.
        — Зайдем в оранжерею,  — хрипло проговорил он.
        — Садовники…
        — К черту садовников!  — Он прижал ее ладонь к своей вздыбленной плоти.  — Ты видишь это, Алфея? И так у меня уже два месяца, с того самого утра, когда увидел тебя… К чертовой матери садовников!
        Огонь желания горел в ее крови, и никаких возражений с ее стороны не последовало. Ее всю трясло. Обняв Алфею за талию, Джерри втащил ее в оранжерею. Никто из них не ощутил жесткости или неудобства ложа, оба быстро сбросили разъединяющие их одежды. Он опустился между девичьих ног, а она, хватая ртом воздух, смотрела в его широкоскулое славянское лицо, искаженное страстью и одновременно затуманенное нежностью. Затем она вообще перестала о чем-либо думать, закрыла глаза, переживая мгновения экстаза. Потеря контроля над собой не пугала ее, не казалась унизительной, а походила на какое-то дотоле неведомое чудо. Она несколько раз конвульсивно дернулась и вскрикнула, после этого Джерри начал энергичное движение внутри нее.
        Слившись воедино, они лежали на полу и улыбались друг другу.
        Алфея коснулась шрама на его груди, тихо сказала:
        — Джерри…
        Он покачал головой.
        — Не надо вязких речей, нам не нужны слова, как и животным… Просто лежи, как красивая, удовлетворенная царица…

        26

        После того первого раза они отправились домой к Джерри — в комнатенку при институтском гараже. Продавленная железная койка, заправленная парой тонких армейских одеял цвета хаки; термитная пыль, постоянно просыпающаяся с потолка на линолеум; фанера вместо отсутствующих в окне стекол и занудное шлепанье капель из душа в желтое корыто. Джерри спокойно относился к антуражу своей ночлежки. Алфея нашла, что все это способствует усилению сексуального желания. Едва она закрыла за собой обшарпанную дверь, как они оказались в объятиях друг друга. Алфея и Джерри обычно обедали в «Бельведере», затем по спокойным, тихим улицам возвращались в институт и оставляли фургон на пустыре недалеко от магазина. Это была попытка конспирации, хотя ночью никакого движения по затененной аллее не было, а Генри Лиззауэр все еще должен был выполнять постановление ни под каким видом не покидать дом после восьми часов.
        Джерри занимался любовью так же, как и писал картины. Он обычно не спеша раздевал Алфею, долго ласкал ее и нежил, доводя сладостной игрой до оргазма. Когда он входил в нее, его нежность улетучивалась, и он энергично стремился к собственному оргазму, а она помогала, упруго прижимаясь к нему животом.
        Мистер и миссис Каннингхэм из Вашингтона отправились в Сан-Франциско, куда съезжались делегаты со всего земного шара. Алфея едва проглядывала их длинные письма о международных делах и так же мало внимания обращала на новости об Организации Объединенных Наций в газетах или по радио.
        В этот месяц Джерри выполнил с полдюжины отличных ее портретов. После этого он решил написать нечто грандиозное на холсте размером восемь на десять футов. Он сделал этюды в оранжерее «Бельведера», затем выставил свои холсты на заднем институтском крыльце. Лиззауэр и студенты получили возможность судить о его успехах. Тонкое, изящное тело девушки в белоснежном летнем платье излучало чувственность, дополнявшуюся интимной, многообещающей улыбкой Алфеи. Хотя внешне взаимоотношения между Алфеей и Джерри могли показаться малоромантичными и грубоватыми, трепетный эротизм портрета свидетельствовал об интимности их отношений в не меньшей степени, чем если бы они стали откровенно обниматься на пыльном полу института.
        Алфея знала, что о них говорят. Однако, чувствуя себя как-то по-новому защищенной, она думала: ну и что, ну и что?
        Однажды июльским утром она припарковалась на Родео-драйв, вошла через переднюю дверь и прошла кухней, чтобы бросить свежий взгляд на свой портрет.
        Портрета на месте не оказалось.
        Алфея не дерзнула сразу отправиться к Джерри. Но когда он не появился в студии на утреннем занятии, где их ожидала модель — бродяга, от которого попахивало дешевым вином,  — ее тревога достигла апогея. Лиззауэр, обходя студентов и делая критические замечания, приблизился к ней.
        — Мистер Лиззауэр,  — спросила она,  — Джерри Хорак говорил вам, что куда-то отлучится?
        Лиззауэр отвернулся. Его ассирийский профиль казался бесстрастным, однако худая морщинистая шея покраснела. С момента появления Джерри престарелый учитель обращался к Алфее с видом оскорбленного достоинства, как если бы она обманула его.
        — Мистер Хорак больше не будет заниматься в институте, мисс Каннингхэм.  — Говоря это, он запинался, но голос его звучал торжественно, хотя и несколько испуганно.  — Он сегодня уезжает.
        — Уезжает?
        — Возможно, уже уехал.
        С беглой улыбкой она вытерла о тряпку кисточку, прежде чем макнуть ее в баночку со скипидаром. Вот оно что, думала она. Он уехал, не сказав мне ни слова. В мгновение ока ее недавняя уверенность в себе растворилась, словно сахар в воде. Она снова почувствовала себя аутсайдером, никчемным созданием, которое не способно вызвать более или менее продолжительного чувства даже у простого работяги. Как она посмела забыть о том чувстве отчаяния, которое возникает при неудаче? Джерри смеялся надо мной, думала она, как и Генри Лиззауэр и вообще все в институте.
        Лиззауэр показал на холст.
        — Гм, гм… Фигура… Если вы поместите фигуру левее, мисс Каннингхэм, то получится треугольная композиция.
        — Да, мистер Лиззауэр, это то, чего мы все хотим. Будет милая, понятная картинка-безделушка.
        Лиззауэр неуклюже отошел к следующему мольберту.
        Алфея задыхалась. Я должна удостовериться, здесь он еще или уехал, решила она. Оставив комочки краски засыхать на палитре, она бросилась вниз по пустынной лестнице. От жары асфальтовое покрытие размякло, и она чувствовала, как проваливаются ее каблуки, когда бежала мимо студенческих машин к обшарпанной двери.
        Она забарабанила в дверь кулаками и испытала некоторое облегчение, услышав голос Джерри:
        — Открыто.
        В армейских брюках, с голым торсом, он заталкивал пожитки в вещевой мешок. Бинты с его груди сейчас были сняты, бордовый шрам бросался в глаза сильнее обычного. Он двигался быстро, и было такое впечатление, что еще не зажившая рана причиняет ему боль. Алфея знала, что с ним такое нередко случалось. Он был небрит, и густая черная щетина придавала ему грозный вид.
        — Ага, стало быть, слухи верны,  — с ехидством сказала она.  — Наш славный работяга бежит от роскоши Беверли Хиллз.
        — Я собирался прийти в студию, чтобы объяснить.
        — Один представитель богоподобного народа уже сделал это.
        — Ты выбрала дерьмовый способ наводить справки,  — извиняющимся тоном произнес Джерри.
        Алфея вопросительно взглянула на него.
        — Ты и в самом деле собираешься мне все рассказать?
        — Неужели ты думаешь, что я убегаю?
        — Вчера ты ни единым словом не намекнул на отъезд.
        — Лиззауэр пришел сюда примерно через час после твоего ухода. Этот несчастный трусоватый еврей вынужден был хлебнуть бренди, чтобы набраться смелости сказать, что отказывает мне в жилье.
        — Он знает о том, что мы приходили сюда?  — спросила Алфея и громко добавила: — Он шпионил за нами?
        — Похоже, какая-то студентка приходила к нему и сказала, что ей не нравится, что здесь соблазняют молодую девушку.
        — Не иначе, это была де Лизо! Калека несчастная!  — взорвалась Алфея. Она уже давно испытывала чувство, похожее на ненависть, к Роксане де Лизо, которая весьма эмоционально и со знанием дела хвалила работы Джерри.
        — Думаю, что это не она.
        — Болтливая сука!  — Однако под покровом гнева она прятала радостную мысль: Джерри не предал ее!  — Выходит, герр профессор набрался храбрости и дерзнул в темноте на цыпочках выйти из своего дома?
        Джерри закончил паковать свои немногочисленные пожитки и не без труда распрямился.
        — Алфея, Лиззауэр оказывал мне любезность, давая возможность здесь жить. И верно то, что я не должен был приводить тебя сюда… Это было свинством с моей стороны так отблагодарить его… Я должен был предвидеть, чем все может кончиться… Ведь он спит и видит, что станет американцем. Если возникнут проблемы, связанные с нарушением морали, он может потерять шанс получить гражданство.
        — Как ты можешь защищать врага?
        Он вздохнул.
        — Тебе семнадцать… По закону то, чем мы здесь занимаемся, называется изнасилованием… Половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия. Лиззауэра тоже могут обвинить — полицейские в Беверли Хиллз цепляются по любому поводу.
        Алфея не читала о гитлеровских фабриках смерти. Суровые откровения, еще не погасшие всполохи войны в Тихом океане, создание Организации Объединенных Наций — все прошло мимо нее, и причиной тому был этот коренастый, полуобнаженный человек, стоящий сейчас перед ней.
        — Неужели миссис де Лизо поедет в своей инвалидной коляске в городскую ратушу, чтобы заявить обо всем в полицию?
        — Господи, Алфея, не надо приписывать это ей. Вероятнее всего, натрепала эта чопорная девица, миссис…
        — Джерри!  — испуганно перебила его Алфея.  — Если мистер Лиззауэр попадет в беду, ты можешь угодить за решетку?
        — Я?
        — Да, за изнасилование, ты ведь сам сказал!
        — Со мной ничего не случится,  — сказал он, сжав ее плечи, чтобы успокоить.  — Я собираюсь поселиться у однополчанина.
        — А что будет с нами?
        — Будем, как обычно, заниматься делом. После обеда и во время уик-энда я буду приезжать в «Бельведер» и работать над портретом.
        — Если мы будем заниматься любовью, ты подвергнешься опасности.
        — Ну и что, Алфея? Я не такой, как ты, не испугаюсь.
        До тебя я всегда пугалась, подумала она. Как-то сама собой у нее вырвалась фраза:
        — Все будет законно, если мы поженимся.
        После этого она сжала тонкие ладошки в кулаки и отвернулась. Девушки не предлагают. Девушки ждут. Девушка будет ждать, если надо, очень долго, когда мужчина скажет ей, что хочет быть с ней. Как же неосторожно она раскрылась!
        Пружины койки заскрипели, когда Джерри сел.
        — Мы принадлежим друг другу,  — медленно произнес он. Мы естественны и счастливы так, как я даже не мог себе представить. По некоторым причинам порознь — мы гадкие выродки, а вместе — мы красивы.
        Она кивнула, с удивлением впервые осознав правоту его слов.
        — Но существуют и твои родители.
        — Эти!  — презрительно сказала она.
        — От этого не отмахнуться… Я ведь голодранец, который ест с ножа… Сыновья работяг со сталелитейного завода не женятся на дочерях Койна.
        — Джерри…  — Она понизила голос до шепота.  — Ты… отталкиваешь меня?
        Он покачал головой.
        — Нет. Я легкий на подъем парень, увлеченный работой. Я никогда не стремился к чему-то постоянному. Но ты не такая, как другие… Я ведь сказал — мы созданы друг для друга. Я имею в виду не только постель. Я хочу, чтобы мы были вместе всю жизнь.
        — Тогда пусть тебя не волнуют мои родители. Я сама решу этот вопрос.
        — Я их пока не видел, но попомни мое слово: когда дело доходит до женитьбы, все богатые выродки действуют по своим законам, которые могут посрамить само гестапо. Они скорее готовы увидеть меня в аду, нежели тебя моей женой.
        — Ты так говоришь, будто уже имел дело с какой-нибудь другой богатой наследницей.
        — Имел,  — коротко сказал он.
        — Что касается моих родителей, то тут несколько иное дело. Я имею некоторое влияние на них. Кое-что их может напугать.
        Говоря это, она испытала острую ностальгию по тем временам, когда шорохи в ее комнате пробуждали лишь мысли о духах и привидениях из детских книжек. Съежившись на некрашеной табуретке, Алфея расплакалась.
        Она никогда не плакала в присутствии Джерри, и эти всхлипывания с приступом икоты сблизили их еще больше, чем секс. Он прижал ее мокрое от слез лицо к своей израненной груди и стал молча гладить ей волосы.
        Когда Алфея успокоилась, он сжал ее лицо в ладонях.
        — Я люблю тебя,  — сказал он.
        Несколькими минутами позже они погрузили вещевой мешок, холсты и большой, еще влажный портрет на заднее сиденье фургона. Она отвезла Джерри в Сотелль — старую часть Лос-Анджелеса — дремотное местечко, большая часть которого состояла из обветшавших домишек. Приятель Джерри жил в старой, облупившейся хибаре. Зато стены и крыша были увиты алжирским плющом.
        Алфея вернулась в институт к последнему часу занятий. Лицо ее было надменным и холодным, когда она наносила на холст контуры модели.

        На следующий день было очень жарко, и лишь к пяти часам стало чуть прохладнее. Алфея и Джерри находились в оранжерее. Джерри, без рубашки, сосредоточенно и быстро наносил краску в углу огромного холста, Алфея стоя позировала. Она услышала звук приближающейся со стороны ворот машины, которая остановилась у главного входа.
        — Странно,  — сказала она.  — Парадным входом пользуются только мои родители.
        Джерри нахмурился — он не признавал болтовни во время работы.
        — Я беру перерыв,  — сказала Алфея и, стуча сандалиями на высоких каблуках, направилась к вышке для прыжков в воду. Отсюда были видны дом и передний двор. Приставив ладонь к глазам, она взглянула вдаль.
        Слуга придерживал открытую дверцу лимузина, возле которого стояла мать, а отец с портфелем в руках выходил из него.
        Алфея в тревоге сцепила руки на лифе белого батистового платья, в котором позировала для портрета. Зачем они приехали? Они не сообщали ей о своем возможном приезде. Или, может, этот перепуганный беженец позвонил им? Об их появлении ей ничего не говорили и слуги.
        Джерри, не подозревающий о катастрофе, продолжал работать.
        — Ты знаешь, Джерри,  — сказала она нарочито громким и бодрым голосом,  — сюрприз из сюрпризов.
        Он обернулся, прищурился.
        — Что такое?
        — В «Бельведер» вернулась делегация Организации Объединенных Наций.
        — Твои родители?  — Не выпуская из рук испачканный краской мастихин, он направился к вышке для прыжков.
        — Вот они, богатые выродки,  — употребила она термин Джерри.
        — Я надену рубашку.
        — Правильно, изобрази страстного поклонника.
        — Знаешь, Алфея, они обо мне рано или поздно узнают, так что плохого, если это произойдет раньше? И потом, ты сказала, что сама способна уладить дело с родителями.  — Он улыбнулся, однако положил руку ей на талию, чтобы успокоить ее.
        В этот момент отец взглянул в их сторону. Алфея была слишком далеко, чтобы рассмотреть выражение его лица, но она обратила внимание, что он расправил плечи, когда увидел их.
        — Ты испачкаешь мне платье,  — сказала она, отодвигаясь от Джерри.
        Отец помахал ей рукой.
        Почему я так боюсь? Она помахала ему в ответ.

        27

        В строго обставленном прохладном зале к Алфее приблизился Лютер и пробормотал, что миссис и мистер Каннингхэм ожидают их в библиотеке. Страх Алфеи еще больше усилился, и она отпрянула от Джерри.
        Особняк был свободен от излишеств, свойственных усадьбам старых Койнов, и в глазах миссис Каннингхэм представлял собой простой дом, однако несмотря на отличную мебель и разнообразные украшения начала девятнадцатого века, его вряд ли можно было назвать уютным. Казенность и нарочитость стиля особенно бросалась в глаза в библиотеке. Она располагалась на первом этаже восточного крыла, стены были облицованы панелями орехового дерева, полки с тысячами книг достигали высоких потолков, что подчеркивало огромную площадь помещения. Рядом с гигантским камином концертный рояль казался маленькой черной игрушкой.
        Предвечерний свет просачивался сквозь плотные шелковые шторы, падая на кресла, в которых мистер и миссис Каннингхэм восседали столь неподвижно, что казались высеченными из красного гранита. Мистер Каннингхэм поднялся, протянув вперед руки.
        — Девочка, моя,  — произнес он.
        — Алфея, дорогая,  — сказала мать.
        — Папа, мама, какой сюрприз!  — Алфея прошла по огромному ковру, который был специально заказан для этой комнаты. Родительские поцелуи нисколько не уменьшили стука сердца в ее груди.  — Почему вы не сообщили мне о своем приезде?
        — Мы пришли к решению лишь сегодня утром. Мы прибыли поездом,  — сказала миссис Каннингхэм.
        — А что с конференцией?  — спросила Алфея.
        Джерри остановился в дверях.
        Глядя на него, мистер Каннингхэм сказал чуть погромче:
        — Входите. Вы, должно быть, мистер Хорак.
        Алфея подтвердила:
        — Да, я писала вам о моем друге.
        Миссис Каннингхэм, телячья застенчивость которой трансформировалась в царственную холодность, осталась сидеть, а мистер Каннингхэм, всегда чувствующий себя непринужденно и легко, поднялся с таким строгим и чопорным видом, словно был не в сером летнем костюме, а в генеральском мундире и при всех регалиях. Джерри, в неглаженных армейские брюках, перепачканных краской, поправляя кудрявый каштановый вихор на лбу, сделал шаг ему навстречу.
        Алфея представила их друг другу.
        По своему обыкновению, Джерри не продемонстрировал ни малейших признаков подобострастия. Он вел себя, как всегда, непринужденно, словно принадлежал к этому кругу и был на короткой ноге с королями — и Койнами.
        — Рад познакомиться с вами, миссис Каннингхэм.
        — Садитесь, мистер Хорак, Алфея.  — Мистер Каннингхэм дождался, пока они уселись на разные концы длинного черного кожаного дивана.  — Я не буду ходить вокруг да около,  — сказал он — Мы приехали из Сан Франциско по одной причине.  — До нас дошли обеспокоившие нас сообщения…
        — Сообщения?  — перебила его Алфея.  — Что ты имеешь в виду под словом «сообщения»?
        — Каждую неделю Млисс звонит мне по телефону,  — пояснила миссис Каннингхэм.
        — Она… шпионит за мной?  — шепотом спросила Алфея.
        На помощь пришел мистер Каннингхэм:
        — Она звонит твоей матери, чтобы рассказать о положении дел в «Бельведере»… Ты ведь знаешь, как они близки.  — Млисс была няней Гертруды Койн, как и Алфеи.  — Естественно, главный предмет их разговоров — это ты. Нам хочется знать о тебе все.  — Обычное любезное выражение исчезло с красивого лица мистера Каннингхэма, оно приобрело непривычную жесткость.  — Мы с беспокойством узнали о все нарастающей интенсивности твоей… гм… дружбы. Похоже, все свободное время ты проводишь с мистером Хораком… Время после полудня, вечера, выходные дни…
        — Джерри пишет мой портрет.
        — Алфея,  — вмешался, взглянув в ее сторону, Джерри.  — Твой отец прав. Они бросили дела Организации Объединенных Наций не для того, чтобы заниматься словесными играми.  — Он выразительно поднял густую черную бровь.
        Алфея, взбешенная и расстроенная тем, что Млисс, ее няня, ее друг, шпионила за ней и доносила, сказала себе, что Джерри прав. Рано или поздно родители узнают обо всем. Она согласно кивнула Джерри.
        Джерри сказал:
        — Я действительно пишу Алфею… Но между нами все весьма серьезно.
        Мистер Каннингхэм промокнул высокий, с залысинами лоб.
        — Ага, понимаю… Серьезно,  — повторил он слово Джерри.  — А вы понимаете, что Алфее всего семнадцать лет?
        Джерри кивнул и тихонько произнес:
        — Она необычная девушка.
        — Но всего лишь семнадцатилетняя. Она еще ребенок… В то время как вам двадцать пять.
        — Откуда вы знаете?  — спросила Алфея.  — И здесь разведка?
        — Постарайся понять, дорогая,  — нервно сказала миссис Каннингхэм.  — Если бы мы жили в Нью-Йорке, мы бы знали, кто твои друзья, или кто-нибудь в семье знал бы о них. Но здесь, в Беверли Хиллз, ни у кого нет корней. Сюда приезжают отовсюду. Некоторые из этих людей ведут показной образ жизни. Мы не живем напоказ, но все же они могут захотеть… воспользоваться. Они могут заинтересоваться нами… по недобрым причинам.
        — Алфея, ты все делаешь на свой страх и риск,  — проговорил мистер Каннингхэм.  — Мы обязаны защитить тебя.
        — Да,  — добавила миссис Каннингхэм, ссутулившись более обычного.  — Ты наша малышка, и мы хотим тебе добра.
        — Ах, мама, как это трогательно звучит!
        — Мы ведь и Рой проверяли.  — Мистер Каннингхэм этой репликой намеревался, очевидно, успокоить дочь.
        — Ну да, конечно,  — отреагировала Алфея.  — Ведь всякий знает, какой опасной, хищной и коварной может быть четырнадцатилетняя охотница за состоянием.
        — Нам нечего извиняться за то, что мы любим и хотим защитить тебя,  — сказал мистер Каннингхэм.  — Или за наше мнение, что девочка-подросток еще не в состоянии во всем разобраться… Ты никогда не приглашала ее сюда, зато все свободное время проводила у нее. Естественно, нам пришлось навести справки об этих людях.
        — Они бедны,  — подхватила миссис Каннингхэм,  — но они выходцы из хорошей семьи с Юга.
        — Ну, тогда вы знаете, откуда я вышел,  — сказал Джерри.  — Не из хорошей семьи и не с Юга… А с грязного сталелитейного завода в Питтсбурге.
        Мистер Каннингхэм слегка расставил ноги в английских безупречно начищенных штиблетах, словно желая почувствовать себя еще более уверенно.
        — Должен прямо сказать, что есть малоприятные вещи, имеющие отношение к мистеру Хораку… Ты считаешь себя, дочка, очень взрослой, умной и практичной, но для меня ты остаешься моей маленькой девочкой, и я хочу по возможности уберечь тебя…  — Он внезапно прервал монолог и отвернулся.
        Никогда раньше Алфея не видела слез в его светло-карих глазах — настоящих слез.
        — У нас ничего не было с Джерри,  — тихим голосом соврала она,  — чего я раньше не знала.
        — Ни в коем случае.  — Джерри улыбнулся ей. Это была первая его улыбка с начала родительского натиска.
        Мистер Каннингхэм сел в кресло, взял дипломат, расположил его на коленях, раскрыл и извлек папку. Из очешника он достал очки. Движения его были нарочито неторопливыми — очевидно, он хотел, чтобы Джерри успел за это время преисполниться благоговением и смирением.
        Лицо Джерри оставалось спокойным, хотя в глазах его Алфея заметила признаки гнева.
        — Родился в Питтсбурге в тысяча девятьсот девятнадцатом году,  — прочитал мистер Каннингхэм.  — Четвертый ребенок Антона и Беллы Знекич Хорак. Его отец иммигрировал ребенком по контракту в качестве рабочего, мать ходила в школу до десятилетнего возраста, затем работала в качестве прислуги, вышла замуж в тринадцать лет. Их первый ребенок — сын — родился спустя пять месяцев… Тут я пропущу… В тысяча девятьсот тридцать третьем году отец был приговорен к шести месяцам…
        — Да,  — прервал его Джерри,  — отсидел в каталажке за попытку организовать союз — заметьте, легальный. Полиция работает на вас, а не на нас… Но решетка — это было еще не самое худшее. Когда он вышел из тюрьмы, он нигде не мог найти работу. Не потому, что отсидел за решеткой, и не потому, что была Великая депрессия, а за более страшный грех… Владельцы заводов занесли его в черный список за то, что он был членом союза. Боже милосердный! Вам приходилось когда-нибудь видеть, как кто-то умирает на ваших глазах? Старшим братьям как-то удавалось сводить концы с концами… А отец украл деньги на еду… Украл, хотя был честнейшим человеком! Он их пропил. Он не хотел чувствовать себя обузой — и запил… За два месяца до войны он свалился с лестницы, сломал себе шею… Но умер он гораздо раньше.
        Алфея поморщилась. Она не хотела слышать о тяготах и горестях Джерри, о перенесенных им в юности унижениях — он был нужен ей сильным, уверенным, не имеющим ахиллесовой пяты.
        — Вы бросили школу в шестнадцать лет и пошли работать…  — Мистер Каннингхэм пошуршал страницами.  — Вы победили в конкурсе на лучший плакат и получили право на стипендию в Художественном институте Прэтта.  — Мистер Каннингхэм ткнул пальцем в новую страницу.  — В тысяча девятьсот сороковом году вам предъявлен иск о выплате алиментов на ребенка…
        — Она проиграла,  — перебил его Джерри.  — Мистер Каннингхэм, Алфея знает, что я не святоша.
        — Позже в том же году,  — продолжал мистер Каннингхэм,  — зажиточное семейство Гиллфилланов из Канзас-Сити обратилось в то же агентство, что и мы сейчас. Они попросили навести о вас справки, потому что вы хотели жениться на их дочери…
        Джерри снова перебил его:
        — Брак был идеей Доры.
        — Так или иначе, семейство откупилось от вас.
        — Когда Гиллфилланы решили стать моими патронами в искусстве и купили три моих картины, я не поехал за ней в Канзас-Сити.
        — Они обнаружили, что вы были… в интимной связи. Вы отказались уладить дело.
        — А ваша компашка,  — саркастически спросил Джерри,  — считает возможным жениться на девушке, чьи родители заплатили за то, чтобы вы оставили ее в покое?
        — Ты все это сообщаешь для моего устрашения, папа?  — спросила Алфея.
        — Я хочу, чтобы ты имела полную картину, девочка моя. Я не отрицаю, что мистер Хорак талантливый художник и что он был награжден за храбрость.
        — Ты был награжден?  — обернулась к нему Алфея.
        Джерри пробормотал нечто маловразумительное и не очень изысканное, что заставило Каннингхэмов поморщиться.
        — Я понимаю так, что этот родительский ход имеет целью разлучить нас,  — сказала Алфея.
        — Ну зачем же так?  — с упреком сказал мистер Каннингхэм.  — Мы хотим, чтобы ты и мистер Хорак решили все сами.
        — Да, дорогая,  — подтвердила миссис Каннингхэм.  — Мы всегда признавали за тобой право принимать решения самостоятельно.
        — А чтобы ты поступила надлежащим образом, мы предоставляем в твое распоряжение факты,  — добавил мистер Каннингхэм, закрывая папку.
        — Ну что ж, теперь они у меня есть,  — сказала Алфея.
        Мистер Каннингхэм поднялся и повернулся к Джерри.
        — Мистер Хорак, прошу прощения, я немного устал… Дорога… Заботливо поддерживая жену под руку, мистер Каннингхэм вместе с ней удалился из библиотеки.
        Повернувшись к Джерри, Алфея тихо спросила:
        — Ребенок той Пенелопы был твой?
        — Мог быть.
        — А вторая девица… была беременна?
        — Она определила, что да.
        — Скотина ты,  — беззлобно сказала Алфея. Как ни странно, ей было неприятно слышать подробности о лишениях и бедности Джерри, а вот информация о его любовных делах не только не огорчила Алфею, а вселила в нее пьянящее чувство собственного превосходства.
        — Тебя не это потрясло,  — сказал он.  — Тебе не понравился рассказ о том, как богатые выродки могут стереть человека в порошок.
        — Это верно. Но ничто не может заставить меня чувствовать по-другому.
        — Ты зря недооцениваешь их.
        — Я вижу страх? Трубы играют отступление?
        — Малышка, мы всегда будем вместе, если решать придется мне.
        Отец Алфеи снова появился в дверях.
        — Мистер Хорак, извините меня. У жены есть подарок для Алфеи.
        Джерри кивнул и попрощался. Алфея некоторое время прислушивалась к звуку удаляющихся шагов. Когда входная дверь в зале открылась и закрылась, она с не характерной для ее отношений с отцом агрессивностью спросила:
        — Ну, что там за подарок?
        — Пойдем, сейчас увидишь.
        Миссис Каннингхэм сидела в гостиной в халате. Мистер Каннингхэм прикрыл дверь.
        — Тебе кое-что передала твоя бабушка,  — проговорила миссис Каннингхэм. Она взяла со стола кожаный футляр и извлекла из него ожерелье — тридцать нитей крошечных, тщательно подобранных блестящих жемчужин висели на шести бриллиантовых стержнях. Алфее случалось видеть это колье на бабушке. Оно было частью грандиозной коллекции драгоценностей Койнов.
        Алфея взяла в руки ожерелье, которое оказалось удивительно тяжелым и имело металлический запах, подошла к зеркалу и ледяными пальцами застегнула застежку. Шея у нее была гораздо тоньше бабушкиной.
        — Оно не подходит,  — резюмировала Алфея.
        — Мы отнесем его к ювелиру,  — сказала миссис Каннингхэм.
        — Жемчуг умирает,  — проговорил мистер Каннингхэм.  — Его нужно носить постоянно.
        Если бы эту фразу сказала мать, Алфея разразилась бы саркастической репликой, но поскольку она принадлежала отцу, девушка молча подтянула повыше баснословно дорогой анахронизм, удивляясь про себя, каким образом матери удалось уговорить старую леди расстаться с этим сокровищем, тем более что ее имя никогда не ассоциировалось со щедростью.
        Отойдя от зеркала, она вложила ожерелье в руку матери.
        — Спрячь это вместе с другими трофеями в сейф.
        Алфея прошла по увешанному гобеленами коридору в свою комнату. Она понимала родительскую стратегию. Они намеревались подкупить ее своим богатством и показать никчемность Джерри.
        Но это не сработает, думала она, запирая за собой дверь. Без Джерри она снова станет слабым, бесхребетным созданием, носящим личину напускного равнодушия, и ею будут помыкать ее враги — люди.
        Но Алфея долго не могла отделаться от мыслей о неграмотной матери Джерри, которая вышла замуж и забеременела в тринадцать лет, и его отсидевшем в тюрьме и затем спившемся отце.
        На следующий день в институте, во время перерыва на завтрак, ее позвали к телефону. Это был Джерри.
        — Как дела?  — спросил он.
        — Будем продолжать работу над моим портретом.
        — А они ничего на этот счет не намерены сказать?
        — Дело есть дело,  — сказала она ровным голосом.  — Я подъеду на обычное место в три часа.

        Все последующие дни они после обеда работали в купальне.
        Родители никак не выражали своего отношения к присутствию Джерри и ничего не говорили о том, собираются ли они вернуться в Сан-Франциско. Мать работала в оранжерее, где огромные вентиляторы уносили избыточное тепло; отец наверстывал время, пропадая на псарне. За обедом оба разговаривали с ней с вежливостью незнакомцев на официальном банкете. Иногда отец рассказывал о каком-нибудь представителе семейства Койнов, который в суровую годину счел своим долгом послужить интересам страны. В одном случае это был заместитель министра обороны, в другом — посол в недавно переименованной африканской стране, в третьем — личный советник Франклина Делано Рузвельта. Родители постоянно старались напомнить ей, что это были люди ее круга. Люди правящего класса.
        Однажды поздним августовским утром отец впервые навестил их в купальне.
        — Так вот она какая — жизнь богемы,  — проговорил Мистер Каннингхэм и водрузил на нос очки, чтобы рассмотреть огромный, превышающий натуральные размеры, портрет. На холсте Алфея была в платье, но эротизм портрета бросался в глаза.
        Алфея, продолжая позировать, заметила, как при взгляде на портрет у отца вытянулось лицо.
        — Я несколько старомоден,  — сказал он наконец.  — И не могу судить, насколько это хорошо.
        — Это бесподобно!  — довольно агрессивно сказала Алфея.
        Джерри взглянул на нее.
        — Сделаем перерыв, хорошо?  — Он положил на стул палитру, растер себе грудь, пораненные мышцы затекали и давали себя знать, когда он долго работал в статичной позе.  — Мистер Каннингхэм, я рад, что вы заглянули сюда.
        — Неужели?
        — Вам хорошо известно, что я собой представляю, поэтому нет необходимости наводить тень на плетень. Сразу и перейдем к делу. Я без ума от Алфеи, она относится ко мне примерно так же. Либо сейчас, либо через три месяца, когда ей исполнится восемнадцать,  — это решать вам — мы собираемся пожениться.
        Кровь отлила от румяного лица Гарри Каннингхэма.
        — Пожениться?
        — Между нами это уже решено,  — пояснил Джерри.
        — Да,  — шепотом подтвердила Алфея.
        Мистер Каннингхэм опустился в бамбуковое кресло.
        — Папа, тебе плохо?  — спросила Алфея.
        Он не ответил. После довольно продолжительной паузы он повторил:
        — Пожениться?
        — Да,  — ответил Джерри.  — Когда — это решать вам.
        Мистер Каннингхэм сцепил руки с такой силой, что побелели суставы.
        — Я не последний из ныне живущих, попадающий в такую ситуацию,  — сказал он.  — Алфея не говорила вам, что я был репетитором у ее дяди, когда встретил мою нынешнюю жену? Было много разговоров, и до сих пор на мне клеймо охотника за состоянием. Но как бы мы ни отличались друг от друга объемом состояния, у нас было много общего с женой… Любовь к книгам, к хорошей музыке, одинаковые взгляды на жизнь…  — Он повернул голову к Алфее.  — Вот что важно для брака.
        — У Джерри и у меня есть общее — живопись, искусство… Мы во многом похожи.  — Алфея говорила ровным, почти бесцветным тоном и делала это сознательно: она боялась, что бросится в объятия к отцу, видеть его страдания ей было больно.
        — Поверь мне,  — сказал мистер Каннингхэм.  — Он не испытывал бы к тебе подобных чувств, будь ты бедной девушкой.
        — Он не скрывал этого,  — парировала Алфея.
        — Господи, эти деньги!  — На спине и под мышками у Джерри были видны темные пятна пота.  — Эти проклятые деньги!
        — Богатство Алфеи — это нечто другое.
        — Что ж, на первых порах это играло роль.
        — Вы хотите сказать, что безразличны к нему?
        — Да в гробу я видел миллионы вашей жены! Некоторое время тишину в купальне нарушало лишь отдаленное тарахтенье газонокосилки. Затем мистер Каннингхэм сделал глубокий вдох и поднялся с кресла.
        — Хорак,  — сказал он,  — пока Алфее не исполнится восемнадцать и она не станет совершеннолетней, я не желаю, чтобы вы виделись или общались с ней.
        — Как это гадко!  — воскликнула Алфея.
        — Я был бы плохим отцом, если бы не сделал все от меня зависящее,  — проговорил мистер Каннингхэм, поворачиваясь к дочери.  — Ты думаешь, что окружение и положение человека не имеют значения, но это не так. Поверь мне, они играют колоссальную роль. Каждый партнер привносит в брак то, что он получил в наследство от своей семьи. Когда я читал вслух досье, то выпустил многие места. Имеется несколько сообщений полиции о том, что не все было в порядке в доме Хораков. Мистер Хорак бил свою жену.
        — Это началось, когда его жизнь превратилась в кошмар,  — сказал Джерри, обращаясь к Алфее. Вокруг его рта легли глубокие суровые складки.
        — Вам дается ровно тридцать минут, чтобы убраться из наших владений, Хорак,  — сказал мистер Каннингхэм и, повернувшись, каким-то стариковским, медленным шагом пошел прочь.
        — Он изложил все очень ясно, яснее некуда,  — сказал Джерри.
        — Он изменит решение.
        — Непохоже на то.
        — Они всегда мне уступают, Джерри… Они вынуждены.  — Слова ее падали часто, словно град.  — Не надо переживать. Они примут тебя в семью с распростертыми объятиями.

        Алфея снова подвезла Джерри на несколько миль к западу, в Сотелль. Он оставил громадный и почти законченный холст в купальне, маленькие же портреты Алфеи забрал. Некоторые из них еще не высохли, и он выгрузил их в первую очередь и поставил вдоль дорожки под деревом.
        Алфея не помогала ему. Из машины она смотрела на хибару, крыша которой прогнулась, должно быть, от тяжести алжирского плюща. Своей неухоженностью это место напоминало ей жилье Уэйсов, где она чувствовала себя такой счастливой.
        Я заставлю их принять Джерри. А что, если они не согласятся? Тогда мне придется сразить их наповал суровой правдой.
        Джерри с шумом закрыл багажник и подошел к открытому окну машины, он поцеловал Алфею в щеку.
        — Дорогая, любимая,  — тихо сказал он. Раньше он никогда не употреблял таких слов.  — Я готов даже выйти из игры, лишь бы ты не выглядела такой обиженной и оскорбленной… Ты чудесное, изумительное создание, и я слишком люблю тебя, чтобы видеть такой надломленной…
        Она медленно поехала в «Бельведер».
        Всю оставшуюся часть дня она пролежала на кровати, собираясь с силами для разговора. Если я скажу то, о чем всегда молчала, папа и мать сразу же отступят. Это аксиома. И в то же время будущее никогда не рисовалось ей столь враждебным.
        Алфея не стала обедать с родителями. Услышав, что они поднимаются по лестнице, она зашла в ванную и плеснула холодной водой себе в лицо. Расчесывая перед зеркалом волосы, она убедилась, насколько плохо выглядит.
        Из гостиной донеслись звуки концерта Моцарта для валторны с оркестром. Это была любимая вещь отца. Она постучала в дверь.
        — Это я.
        — Входи, девочка,  — ответил отец.
        Он отложил в сторону вечернюю газету, мать отметила место в романе, который читала. Прохладный ночной ветерок играл кружевными шторами, надрывала душу валторна. Алфея остановилась возле неразожженного камина.
        — Девочка,  — мягко сказал мистер Каннингхэм,  — мы понимаем, что ты расстроена, и не в претензии за это. Но иногда родители должны проявить твердость. Гораздо лучше порвать все сейчас, пока не произошло непоправимое… Ты еще встретишь много достойных молодых людей.
        — А какие они должны быть, папа?  — спросила Алфея, садясь на стул напротив дивана, где сидели родители, и вежливо наклонив голову.
        — Ты не хочешь постараться быть благоразумной?  — спросил отец.
        — А разве это так неблагоразумно — хотеть знать, какого человека будут рады принять в семью?
        Миссис Каннингхэм вкрадчиво сказала:
        — Мы вовсе не против мистера Хорака, дорогая.
        — Ну да, некоторые из ваших лучших друзей — сталелитейщики.
        Миссис Каннингхэм обхватила себя руками.
        — Играет роль совокупность разных обстоятельств.
        — Взять хотя бы эти сомнительные истории с женщинами,  — сказал отец.
        Алфея задрожала, испытав, как и прежде, чувство отчаянного одиночества в этом мире.
        — Я знаю, что он не монах ордена траппистов!  — выкрикнула она.  — Он художник! Великолепный, потрясающий художник! Его выставляет Лонгмэн! У него была персональная выставка в музее Финикса до призыва в армию…
        — Вот в том-то и дело: его призвали в армию,  — сказал мистер Каннингхэм.  — В нашей семье никто не ждал призыва, а шел добровольцем.
        — Джерри был награжден за храбрость, ты сам сказал.
        Пластинка остановилась, и в комнате установилась тишина.
        Мистер Каннингхэм встал, чтобы поставить новый комплект пластинок. Наклонившись над большой радиолой, он заговорил более раздраженно, чего не позволял себе до этого.
        — Что с тобой происходит? Ты не ребенок. Мы все говорим по-английски. Почему ты даже не попытаешься понять нашу точку зрения?
        — Потому что все это чушь и дерьмо!
        — Алфея!  — укоризненно проговорила мать.
        — Он уже научил тебя грубости,  — сказал мистер Каннингхэм.
        Миссис Каннингхэм выразительно вздохнула.
        — Дорогая, эта дискуссия всех нас очень расстраивает.
        — И не имеет смысла,  — подхватил мистер Каннингхэм.  — Мы приняли решение. То, что я сказал утром, остается в силе. Ты не будешь общаться с Хораком. Если он проявит настойчивость и пожелает увидеть тебя, то найдутся другие методы воздействия, менее приятные. Ты несовершеннолетняя. Мы не хотим быть жестокими, но ты должна нас понять. Мы боремся за то, чтобы защитить наше будущее.
        — Разве не понятно, что он явно не нашего плана человек?  — спросила миссис Каннингхэм.
        Как обычно, именно вкрадчивый голос матери послужил причиной взрыва Алфеи.
        Весь день Алфея обдумывала слова, которые она должна будет сказать, если дело осложнится. Сейчас она отказывалась верить происходящему — ведь родители всегда ей уступали. Ее захлестнули эмоции, и она напрочь забыла все приготовленные фразы.
        — Ах, как ужасно, что родители Джерри необразованные пролетарии! Я бы не возражала, если бы он происходил из благовоспитанной, респектабельной семьи, в которой отец не зарабатывает деньги, а женится на них!
        Мистер Каннингхэм повернулся и ухватился за край камина.
        — Ты не смеешь так говорить!  — произнесла миссис Каннингхэм таким зловещим шепотом, какой Алфея никогда не слыхала. Именно так говорил старый Гроувер Т. Койн, когда пребывал в страшном гневе.
        Алфея резко вскинула голову.
        — Джерри и я поженимся, это решено.
        — Этого не будет,  — таким же зловещим шепотом сказала миссис Каннингхэм.  — Мы слишком любим тебя, чтобы допустить это.
        На лице Алфеи появилась насмешливая, едва ли не сардоническая улыбка.
        — Я-то знаю, как горячо меня любит папа, а вот знаешь ли ты, мама? Когда мне было десять лет, в новогоднюю ночь он пришел в мою комнату,  — говоря это, Алфея испытала прилив такого стыда, который обжег ее, и голос ее стал звонким, как у ребенка.  — Когда мне было десять лет, он доказал мне, как сильно меня любит…
        Мать ударила ее ладонью по лицу. В этой, казалось бы, мягкой руке была огромная сила. Ошеломленная Алфея отпрянула назад и упала в кресло.
        — Ах ты маленькая потаскушка! Грязная шлюха, которая сожительствует со всяким отребьем!  — прошипела миссис Каннингхэм.
        У Алфеи начали стучать челюсти и задергался левый глаз.
        — Ты знаешь… Ты должна была догадаться, что папа и я много лет занимаемся любовью.  — Алфея с отвращением заметила, что в ее голосе прозвучали просительные нотки.
        — Ты лгунья, ты лживая потаскушка!
        — Но это случается только тогда, когда он очень пьян.
        — Лгунья!  — задохнулась от крика миссис Каннингхэм, схватила Алфею за руку и, подняв ее на ноги, стала так сильно трясти, что шпильки выпали из прически, и волосы рассыпались по плечам.
        — Мама, ты должна была слышать, когда папа ночью приходил ко мне…
        Миссис Каннингхэм снова залепила дочери пощечину.
        — Я не желаю слушать ложь!
        Мистер Каннингхэм прислонился лбом к мраморной каминной полке, его тело содрогалось от рыданий.
        Миссис Каннингхэм потащила Алфею к двери. Открыв ее, она прошипела:
        — Мы не хотим видеть твое бесстыжее лицо, пока ты не будешь готова извиниться.  — Она вытолкнула дочь в зал и захлопнула за ней дверь.
        Алфея прислонилась к косяку двери. Пластинка кончилась, и, пока не заиграла новая, ей было слышно, как безутешно рыдает отец и как успокаивает его мать.
        Она прибежала в свою комнату и повалилась на кровать.

        28

        Алфея не могла справиться с рыданиями. «Я порочна, я порочна»,  — повторяла она в ритме концерта Моцарта для валторны. Она пыталась внушить себе, что была в этом деле жертвой, но затем снова вспоминала, как рыдал отец, и глаза ее наполнялись слезами.
        Лишь где-то около полуночи она немного успокоилась. Раздевшись, она заползла под простыни с материнскими монограммами. У нее болели горло и грудь, а после чувствительных оплеух матери нервно подергивалась щека.
        Раньше, хотя ее и раздражали робость и приземленность матери, Алфея все же любила ее. Сейчас с матерью произошла такая трансформация, какую невозможно было предположить,  — как если бы любимый белый кролик вдруг превратился в хищного снежного барса. Она знает о наших отношениях с отцом, подумала Алфея. Конечно же, знает, но она готова направить эскадрилью бомбардировщиков Б-52 и стереть Беверли Хиллз с лица земли, чтобы защитить папу.
        Алфея незаметно заснула.
        Она проснулась от звука открываемой двери.
        В коридоре было совершенно темно, так же как и в комнате, занавешенной плотными шторами.
        — Папа?  — тоненьким голосом спросила Алфея.
        Ответа не последовало.
        Дверь закрылась. Кто-то вошел в комнату?
        — Папа?  — снова прошептала она.
        Молчание. Алфея затаила дыхание.
        Спустя какое-то время (ей показалось, что прошло не менее часа) она набралась храбрости и потянулась к выключателю настольной лампы.
        Огромная комната с книжными шкафами и эркером была пуста.

        В следующий раз ее разбудил солнечный свет.
        Млисс раздвигала шторы.
        — Мисс Гертруда сказала, что вы плохо себя чувствуете, поэтому я принесла завтрак сюда.
        Алфея увидела розовый поднос на подставке.
        — Я чувствую себя хорошо,  — соврала Алфея. Она чувствовала себя так, словно ее побили ракетками для пинг-понга.
        Млисс подошла к кровати и внимательно посмотрела Алфее в лицо своими желтоватыми глазами.
        — Непохоже, что вы чувствуете себя хорошо.
        Нет ли у меня синяков на лице? И не опухли ли глаза?
        Вслух Алфея сказала:
        — Просто у меня была бессонница.
        — Угу,  — мотнула Млисс седой головой, на которой сидела элегантная соломенная шляпка.
        Она была в летнем выходном платье, в котором посещала службы в Африканской методистской епископальной церкви на бульваре Адамса: ритуал посещения церкви вместе с другими чернокожими составлял неотъемлемую часть жизни Мелисс Табинсон. Она была единственной чернокожей прислугой в «Бельведере», и ее никто не приглашал к себе на выходные дни — не потому, что презирали цвет ее кожи, а потому, что негры не осмеливались посещать церкви, магазины, рестораны и кинотеатры в Беверли Хиллз. Закона, который запрещал бы это, не существовало, но атмосфера там рождала неприятное ощущение нежелательности твоего присутствия. Алфея, сама страдавшая от одиночества, заметила симптомы этой болезни у Млисс. Когда Алфея перестала нуждаться в няне, Млисс стала заниматься преимущественно шитьем. Ее сморщенные коричневые пальцы двигались по ткани с иглой, Алфея по обыкновению рисовала цветными мелками, и обе прислушивались к какой-нибудь музыке, передаваемой по радио.
        Млисс взбила Алфее подушку, затем поставила перед ней поднос. В боковой корзине торчали «Лос-Анджелес таймс» и «Экзэминер».
        Алфея осторожно села.
        — Мать говорила что-нибудь еще обо мне?
        Алфея заметила, как по скуластому лицу Млисс пробежала тень.
        — О чем?  — Млисс стала перебирать белье.
        — Дорогая Млисс, здесь неуместна недоговоренность… Она говорила тебе, что наложен запрет на Джерри?
        — Он не вашего круга человек.
        Внезапно Алфея вспомнила, кто звонил по телефону родителям.
        — Ты просто замечательный друг!
        — Он нестоящий человек.
        — Здесь даже слуги упаси Бог как изысканны!  — Слезы снова подступили к ее глазам, она отвернула лицо и сделала глубокий вдох, чтобы овладеть собой.
        Млисс приложила прохладную руку ко лбу и щекам Алфеи, затем вышла в ванную и вернулась с градусником.
        Когда градусник оказался у нее во рту, Алфея откинулась назад. Красные круги плыли перед глазами, непонятная слабость сковала тело. Может быть, она и в самом деле заболевает?
        — Сто один градус[6 - 38,3 °C.], — объявила Млисс, стряхнула градусник и стала снимать шляпку.
        — Ты опоздаешь,  — сказала Алфея.
        — Проповедь будет и на следующей неделе. Поешьте немного.  — Она пододвинула поднос к Алфее, сняла с тарелок фарфоровые крышки.
        Алфея без всякого аппетита посмотрела на треугольные тосты с маслом, еще горячие вареные яйца. Она не завтракала и не обедала накануне, и ей неприятно было смотреть на еду сейчас.
        Когда Млисс унесла поднос с едой, к которой Алфея так и не притронулась, она бессильно раскинулась на постели. Эта сцена с родителями истощила ее способности к сопротивлению. Ей сейчас страшно не доставало доказательств родительской любви — хотя бы тепло произнесенного утреннего приветствия. Обычно, когда она болела, что случалось довольно редко, отец проводил целые часы в ее комнате, порой заглядывала мать и приносила какие-нибудь гостинцы. Сегодня они игнорировали ее. «Мы не хотим видеть твое бесстыжее лицо, пока ты не будешь готова извиниться».
        Ей страшно хотелось услышать голос Джерри, но у нее не было номера его телефона.
        В понедельник утром зашел доктор Макайвер. Пожилой джентльмен, обладавший густым басом, послушал ее с помощью стетоскопа, подержал за запястье и смерил температуру. Обменявшись взглядами с Млисс, он заявил, что больная должна оставаться в постели.
        Но Алфея не могла оставаться в постели. Вчерашнее потрясение, ввергнувшее ее в летаргический сон, прошло, и в ней ключом била нервная энергия. Она шагала по комнате в белой шелковой пижаме и придумывала сцены, в которых ее родители раскаивались, отрекались от предания Джерри анафеме и ругали себя за то, что довели ее до горячки. Она твердо решила, что ни при каких условиях извиняться не будет,  — мысль о перенесенном унижении вновь и вновь вызывала у нее слезы.
        Алфея безумно хотела видеть Джерри.
        Когда в среду утром Млисс сообщила, что температура у Алфеи по-прежнему держится на уровне ста одного градуса, Алфея с удивлением подумала о том, что не испытывает головной боли, которая бывает во время жара. Она никогда сама не смотрела на показания градусника. Как только няня ушла, Алфея взяла градусник в рот, засекла время и держала его полных три минуты. Подойдя к окну, она под разными углами стала разглядывать ртутный столбик и убедилась, что он показывает нормальную температуру.
        Алфея позволила градуснику выпасть из рук, и он разбился, ударившись о плитки пола.
        Она приняла душ и была уже одета, когда Млисс вернулась с подносом с едой.
        — Я все знаю о выдуманной температуре и о вашем сговоре с доктором,  — сказала Алфея.
        — Дорогая, ваши родители не хотели, чтобы вы совершили ошибку всей своей жизни. Я встала на их сторону, потому что считаю, что они правы.  — Семидесятитрехлетняя Млисс опустилась на подагрическое колено, собирая осколки стекла.  — Вы одна из Койнов. Вы не должны якшаться со всякой шелупонью.
        — Слова социальной мудрости из уст верной старой няни.  — Голос Алфеи слегка дрогнул, затем она добавила.  — Из этого я извлекла один бесценный урок: не доверяй никому.
        — Вы извлекли этот урок несколько лет назад,  — сказала Млисс. Стоя на коленях, она грустно и понимающе посмотрела на Алфею, затем поднялась на ноги.  — Я очень переживаю за вас, дорогая.
        — Ты остаешься моим другом, Млисс,  — вздохнула Алфея.  — Я намерена увидеть его… Они потом не вздумают отыграться на тебе?
        — Вы ведь знаете… В семье всегда хорошо ко мне относились.
        Фургон находился в гараже, и никто не остановил Алфею. Педро без возражений открыл ей чугунные ворота.
        Превышая дозволенную скорость, Алфея домчалась до Сотелля и резко затормозила у знакомого дерева. Она пробежала по зацементированной дорожке и постучала в дверь. В ответ она не услышала ничего, кроме шелеста алжирского плюща. Алфея забарабанила изо всех сил, но результат был тот же. Она села на выщербленные ступеньки, намереваясь дождаться Джерри.
        Через улицу, на свободной стоянке для машин играли в войну темнокожие дети. Они ползали по земле, из укрытий целились друг в друга деревянными палками.
        — Кх! Кх! Все, ты убит!
        Их пронзительные, громкие крики смолкли около полудня. Неподалеку находилась лавочка, в которой продавались маисовые лепешки с мясной начинкой, но Алфея не собиралась покупать их и устраивать ленч.
        Только в шестом часу к дому подкатил «форд», из которого вышла блондинка с большой сумкой, полной зелени и овощей. Вопросительно подняв бровь, она, покачиваясь, направилась к Алфее.
        Алфея встала. Ноги и спина у нее занемели.
        — Привет,  — сказала она.  — Я ищу Джерри Хорака. Вы не знаете, когда он появится?
        Свободной рукой женщина откинула назад накрашенные волосы, которые падали ей на левый глаз.
        — Джерри?  — спросила она.  — Джерри уехал.
        — Уехал? А куда?
        — Кто же знает? Он собрал свой скарб и отбыл.
        — И никакого адреса… ничего?
        — Джерри не тот тип, чтобы сообщать о своем маршруте.
        Алфея прижала руки к бедрам.
        — Похоже, вы его старая приятельница.
        — Джерри только воспоминания о себе оставляет нам, старым друзьям.  — Женщина заговорщически скривила крашеные губы.  — Подержите, пожалуйста.  — Она сунула тяжелую бумажную сумку в руку Алфее и полезла в кошелек.  — Куда к дьяволу я задевала ключ?  — Нащупав звякнувшую цепочку, она произнесла.  — Эврика!
        — Это ваш дом?
        — Да, во всей своей красе.
        — Я думала, он принадлежит мужчине.
        — Это мой муж. Он сейчас в плавании. Застрял там надолго, и нет шансов, что скоро его отпустят. Если честно, Джерри мне больше по вкусу. Потрясающий парень, если отбросить в сторону его некоторую ненадежность. А вы, может быть, рассердились, что он остановился здесь?
        — Не я.  — Алфея холодно улыбнулась и поставила сумку на веранду.
        — Вот так, сестра!  — Женщина засмеялась.  — Если он объявится, что-нибудь передать?
        — Ничего.
        — Точно?
        — Абсолютно.
        — Даже вашего имени?
        — Даже моего имени.
        Блондинка пожала плечами. Стоя на крыльце, она закурила сигарету. Когда Алфея села в машину, женщина помахала ей рукой.
        Алфея завела машину. В голове у нее был сумбур.
        Одно дело отстраненно рассуждать о предыдущих увлечениях любимого, и совсем другие чувства испытываешь, когда видишь перед собой крашеную блондинку, от которой разит дешевыми духами с запахом сирени и которая дружелюбно сообщает, что он периодически с ней спит. Алфея нажала на газ и помчалась по безлюдной улице. Дура, дура, дура! Господи, сколько же времени ей понадобится, чтобы научиться никому не доверять!
        Пот выступил у нее на лице, и внезапно ей отчаянно захотелось, чтобы Джерри Хорак узнал, как мало он для нее значит, как наплевать ей на его отношения с этой химической блондинкой.
        Она не заметила, как проскочила на красный свет, и отстраненно подумала, сумеет ли она без инцидентов доехать до института.

        29

        Алфея приехала туда около шести, в тот час, когда Генри Лиззауэр неизменно пересекал Родео-драйв, направляясь в ресторан Мамы Вейс на обед, чтобы успеть вернуться домой до наступления комендантского часа. Она жала на кнопку звонка до тех пор, пока дверь не открылась.
        — Мисс Каннингхэм.  — Генри Лиззауэр открыл и затем неуверенно закрыл рот. Наконец лицо его приняло выражение чопорного достоинства.  — Мне сообщили о вашей болезни.
        — Слухи, всего лишь слухи.  — Она ослепительно улыбнулась.  — Мне нужно поговорить с вами.
        Он нервно, как бы загораживая ей путь, ступил на порог.
        — Я собираюсь уходить.
        Алфея протиснулась мимо него в зал.
        — Это займет несколько секунд,  — сказала она.
        — Мы можем поговорить, когда институт будет открыт.
        — Мистер Лиззауэр,  — перебила она его, одарив еще одной ослепительной улыбкой.  — Джерри Хорак оставил массу вещей у меня дома — краски, кисти, холсты. Они захламили купальню. Родители досаждают мне, требуют, чтобы я очистила место. Он снова переехал… Какой у него номер телефона?
        При имени Джерри Генри Лиззауэр потускнел.
        — У меня нет сведений о мистере Хораке.
        — Но вы были друзьями, он здесь жил. Вы должны знать, каким способом можно с ним связаться.
        — Мы не говорили с ним с того времени, как я… гм… вынужден был попросить его съехать. Он не дал мне никакого адреса.
        — Как вы не хотите понять? Я должна вернуть ему его вещи!
        — Мисс Каннингхэм, я прошу прощения, но помочь вам не могу… А сейчас… вы позволите мне…
        Ей вспомнился Моцарт.
        — Вы не хотите мне сказать, потому что ревнуете к нему!
        Генри Лиззаузр передернулся, словно от боли.
        — Мисс Каннингхэм, я прошу вас… Вы сейчас расстроены… Пожалуйста, идите домой к родителям, они решат, как поступить с вещами, которые мистер Хорак оставил в вашем доме.  — Очки без оправы сильно увеличивали его встревоженные, напуганные глаза.
        Господи, это она, Алфея Каннингхэм, поднимает бучу и выставляет себя на посмешище, как еще одна из многих идиоток, околпаченных Джерри Хораком.
        Она сбежала вниз по ступенькам. Входная дверь тут же закрылась, послышался звон цепочки.
        В машине Алфея склонилась на руль. У нее не было сил возвращаться в позолоченную клетку, дарованную ей ее мучителями,  — они наверняка знают о неверности Джерри и хихикают по этому поводу. Но куда ей направиться сейчас?
        — Рой,  — вслух произнесла она.
        Дом Уэйсов на Кресчент-драйв никогда не был для нее таким же убежищем, как квартира над гаражом, да и раны, нанесенный ей Рой, еще не затянулись; и все-таки она направилась к этому небольшому оштукатуренному бунгало.
        Дверь открыла Рой, одетая в шорты и просторную блузку.
        Карие глаза ее расширились, рот раскрылся от удивления и лишь затем сложился в радостную, доброжелательную улыбку.
        — Не могу поверить!  — воскликнула она и повернулась к окну, чтобы громко крикнуть во двор: — Вы все! Ни за что не угадаете, кто приехал! Алфея!  — Она сжала вялые ладони Алфеи, притянула ее к себе.  — У нас Джошуа, Мэрилин и Би-Джей.
        — Я проезжала мимо,  — проговорила Алфея.
        — У тебя все в порядке? Ты выглядишь какой-то расстроенной.
        Со двора откликнулась Нолаби:
        — Приводи Алфею сюда!
        В маленьком заросшем дворике недавно была установлена треугольная печь из красного кирпича с вертелом, и возле нее — в ароматном дыму, в клетчатой спортивной рубашке и бермудах, вооруженный длинной вилкой — хлопотал над аппетитным поджаренным цыпленком Джошуа Ферно. Би-Джей поднялась на ноги — она тоже была в шортах, открывавших ее массивные ляжки. Мэрилин лежала в новом шезлонге красного дерева, широкое, не стесняющее движений платье не могло скрыть ее беременности.
        Нолаби загасила сигарету и обняла гостью.
        — Ты что-то давненько к нам не наведывалась, Алфея.
        Би-Джей похлопала ее по плечу.
        — Давно не виделись,  — сказала она.
        Мэрилин, улыбаясь своей очаровательной улыбкой, пошевелилась, словно бы собираясь подняться и обнять Алфею.
        — Нет, Мэрилин,  — сказала Нолаби, озабоченно взглянув на нее.  — Ты ведь знаешь, что говорят доктора.
        — Слушай мать. Не вставай,  — скомандовал Джошуа своей молодой супруге и протянул большую ладонь Алфее.  — Я очень рад вас видеть.
        Дружелюбные улыбки присутствующих привели Алфею в смятение: она чувствовала себя словно солдат в стане вражеских воинов.
        — Я просто проезжала мимо,  — повторила она.  — Я, пожалуй, поеду.
        Нолаби решительно возразила:
        — Это будет очень глупо… Позвони домой и скажи, что ты ужинаешь у нас… Мой сын,  — она игриво улыбнулась, взглянув на грузного, с брюшком, седовласого Джошуа Ферно,  — устраивает грандиозный пикник, я собираюсь ставить в духовку свои знаменитые бисквиты… Надеюсь, ты их помнишь? А потом…
        — Нет необходимости в дальнейшей рекламе, мама,  — перебила ее Рой.  — Алфея, ты останешься — и точка.
        — Расскажи нам о художественной школе,  — предложила Нолаби.  — Рой говорит, что этот мистер Лиззауэр принимает только первоклассных художников и что…  — Несколько минут Нолаби с присущей ей живостью излагала полученные из третьих рук сведения об институте.
        На лице Алфеи играла холодная, вымученная улыбка.
        Наблюдая за ней, Джошуа Ферно сказал:
        — Алфея, девочка, похоже, тебе нужно немного взбодриться… Рой, проскочи мимо матери и дай подружке глоток того лечебного снадобья, что я принес на прошлой неделе.
        — Ну-ну, Джошуа,  — возразила Нолаби.  — Ты ведь должен понимать, что девочки слишком юны, чтобы пить.
        — Ой, тетя Нолаби,  — вмешалась Би-Джей.  — Когда вы только расстанетесь с такими устаревшими представлениями? Поверьте, колледж — это место, где девушка узнает, как обращаться с напитками.
        — Би-Джей,  — сказал Джошуа,  — тебе для этого не нужен колледж. У тебя это в крови.
        Смех и опять этот проклятый Моцарт, звучащий в голове! Алфея скрылась в кухне.
        Рой последовала за ней.
        — Что-то случилось, Алфея?  — мягко спросила она.  — Я могу тебе помочь?
        — Господи, никак я попала в благотворительное общество!
        — Нет, просто это Большая Двойка,  — ответила Рой, поглаживая Алфею по руке.
        При прикосновении руки подруги слезы брызнули из глаз Алфеи, и она ничего не могла с ними поделать, как это уже было накануне.
        — Ну будет тебе,  — неловко пробормотала Рой.  — Пошли в мою комнату.
        Розово-голубые детские обои в комнате были заменены на обои с желтыми розами. Рой собрала юбки и блузки, разбросанные на стульях,  — несмотря на свою любовь к одежде, она не научилась обращаться с ней с должным уважением. Она принесла рулон туалетной бумаги, чтобы Алфея могла использовать его в качестве косметической салфетки.
        Алфея промокнула бумагой глаза.
        — Рой, Алфея!  — раздался за окном крик Би-Джей.  — Папа говорит, что цыпленок готов.
        — Не ждите нас!  — откликнулась Рой.  — Мы придем чуть позже.
        Алфея всхлипнула.
        — Я продолжаю слышать эту музыку. Концерт Моцарта для валторны с оркестром… Я даже невзлюбила этого всеми чтимого Вольфганга Амадея… Рой, если бы музыка остановилась… если бы…
        Хотя Рой считала себя совсем не такой, какой была, когда они составляли Большую Двойку (она стала настолько нормальной, что записалась в женский союз в Калифорнийском университете), узы дружбы не утратили для нее своей значимости. Она не могла спокойно взирать на то, как Алфея, которая переживала явный нервный срыв, сломается у нее на глазах. Она сама готова была заплакать от жалости и сочувствия. Рой бормотала утешительные слова, лихорадочно отрывала полоски туалетной бумаги и промокала слезы на щеках подруги. В конце концов она решилась налить Алфее снадобье Джошуа.
        — Вот, выпей.  — Рой подала Алфее фужер, вспоминая аналогичные сцены из разных кинофильмов.
        Рука Алфеи дрожала. Несколько капель виски выплеснулось, однако остальное она выпила, закашлявшись в промежутке между приступами рыданий.
        — Этот концерт для валторны,  — прошептала она.  — Боже, я ненавижу его!
        Невразумительные реплики подруги вкупе с безутешными, столь не характерными для Алфеи слезами, убедили Рой, что ей одной с ситуацией не справиться.
        Снаружи, где к тому времени сгустились прохладные сумерки, Джошуа сидел у шезлонга Мэрилин, а Нолаби и Би-Джей — на новой деревянной скамейке. После надрывающих душу рыданий было приятно увидеть четырех людей, которые завершали ужин традиционным кофе с мороженым,  — Джошуа регулярно приносил сорт, который любила Мэрилин.
        Когда Рой появилась во дворе, Нолаби сказала:
        — Там на вертеле есть грудки и куриные ножки… Бисквиты в духовке… Я понимаю, что у вас с Алфеей есть что рассказать друг другу.
        — Где она?  — негромко спросила Мэрилин.
        — Она чем-то страшно потрясена.  — Чувствуя себя предательницей, Рой, еле слышно шевеля губами, добавила: — Она продолжает плакать.
        — Плакать?  — переспросила Би-Джей.  — Совсем не похоже на Алфею, которую знаю я.
        — Она плачет все время, с тех пор как мы ушли в дом.
        — Так долго?  — повернула голову Нолаби.
        — Она была похожа на человека, потерявшего веру и надежду, когда появилась здесь,  — сказал Джошуа, касаясь губами щеки Мэрилин, после чего поднялся на ноги. (Рой обратила внимание, что он совершенно не способен оторвать губы или руки от Мэрилин.)  — Я пойду посмотрю.
        — Подожди, Джошуа,  — возразила Нолаби.  — Я думаю, что за эти годы ребенок привык ко мне, и ей будет легче со мной.
        — Это моя специальность, Нолаби, моя сфера деятельности,  — сказал Джошуа.  — Когда работаешь с актерами или писателями, ты или обуздываешь истерику, или должен подавать в отставку.
        Рой потащила его в комнату, где Алфея рыдала, уткнувшись лицом в подушку.
        — Алфея,  — рокочущим басом сказал Джошуа,  — прекрати слезы.
        — Я… не могу.
        Он поднял ее с кровати и встряхнул. Голова девушки болталась из стороны в сторону, а рыдания продолжались и казались механическими, как заезженная пластинка. Джошуа прижал ее к себе, а за спиной обеими руками изобразил, что нужно набрать номер телефона.
        — Ее родителей,  — безмолвными движениями губ сказал он.
        Рой затрясла головой, шепча:
        — Она с ними не ладит, они ненормальные…
        — Соединись с ними!  — повелительно показал он губами.
        Меньше чем через пятнадцать минут у дома остановился автомобиль с зажженными фарами. Раньше шофера из лимузина вышли мистер и миссис Каннингхэм и быстрыми шагами направились по тропинке к дому.
        Нолаби ожидала их у открытой двери.
        — Проходите сюда,  — проговорила она.  — Вы, должно быть, Каннингхэмы… Я Нолаби Уэйс. Рой и Джошуа — мой зять, Джошуа Ферно — в комнате с Алфеей… Комната в конце коридора.
        — Прежде чем мы войдем,  — сказала миссис Каннингхэм, сжимая руку мужа,  — не могли бы мы узнать, миссис Уэйс, что с Алфеей?
        — Мы толком не знаем,  — ответила Нолаби.  — Она стала рыдать, как только приехала сюда, и все еще продолжает плакать.
        Правое веко миссис Каннингхэм нервно задергалось.
        — Бедная девочка, это так непохоже на нее. Спасибо вам за то, что вы проявили заботу о ней.
        Алфея сидела на кровати в позе сфинкса, голова ее была опущена между рук, а Джошуа массировал ей вздрагивающие плечи. Когда вошел ее отец, она поднялась и протянула к нему руки.
        Миссис Каннингхэм остановилась у двери.
        — Что с тобой, дорогая?  — спросила она.  — Что произошло?
        — Я… ходила в институт.  — Ее рыдания возобновились.
        — Тихо,  — сказал мистер Каннингхэм.  — Ты расскажешь нам позже.
        Поддерживая истерически рыдающую Алфею, Каннингхэмы вывели ее из дома. Плач прекратился, когда они подошли к машине.

        Она легла в постель, положила опухшее от слез лицо на подушку и согласилась принять родителей.
        Отец сказал:
        — Ты отсутствовала очень долго, почти целый день… Это настоящее сумасшествие, девочка.  — Он устроился на краю кровати и подтянул один из зачехленных стульев жене.  — Где ты была?
        Алфея почувствовала приступ боли в голове при воспоминании о крашеной блондинке. Эти ее мучения должен разделить с ней кто-то еще.
        — Это ужасно…
        — Ты можешь сказать папе и маме,  — проговорила миссис Каннингхэм.
        — Я поехала на пляж и посидела, задумавшись, у ограды,  — безжизненным тоном сказала Алфея.  — А потом я поехала в институт.
        — А туда зачем?  — спросил мистер Каннингхэм.
        — Я хотела поговорить с мистером Лиззауэром о своем замысле написать морской пейзаж… Он сделал вид, что очень этим заинтересовался. Он пригласил меня для разговора к себе… Все ушли, мы остались одни… И тогда…  — Она содрогнулась.
        — Продолжай, дорогая,  — сказала миссис Каннингхэм.
        — Он бросился меня целовать… Он не выглядит таким, но он очень сильный, очень сильный… Он повалил меня на пол…
        — Этот мерзкий отщепенец и выродок!  — Мистер Каннингхэм вскочил на ноги.  — Да мы никого из них не впустим сюда!
        — Он… причинил тебе… вред?  — спросила миссис Каннингхэм, целуя Алфею в щеку.
        — В том плане, в каком ты имеешь в виду, нет… Но я доверяла ему и уважала его. Ведь он мой наставник… Это было так грубо… так безобразно… Я боролась с ним, мне удалось вырваться и убежать к машине.  — Она снова содрогнулась.  — Я чувствую себя грязной, опозоренной… Нет, я не знаю вообще, что я чувствую… Я не думала об этом. Уэйсы живут рядом, поэтому я поехала к ним.
        — Моя бедняжка,  — вздохнула миссис Каннингхэм.  — А больше ничего не случилось?
        — Разве этого недостаточно?  — Алфея закрыла глаза. Моцарт удалялся, становился неслышимым.  — Мама, папа, вы останетесь со мной, пока я не засну?
        Каннингхэмы сидели возле ее постели, пока Алфея не заснула, затем переместились на зачехленную банкетку у окна. Мистер Каннингхэм крепко сжимал руку жены. У них не было необходимости что-то таить друг от друга и прибегать к недомолвкам. Был общий враг, которого они должны встретить и уничтожить.

        На следующее утро два офицера полиции Беверли Хиллз меньше пяти минут провели на втором этаже в офисе художественного института наедине с его основателем. Они ожидали его в пыльном зале у входа внизу, когда раздался резкий звук выстрела. Выбежавшие из студии студенты стали свидетелями того, как полицейские плечом выламывали запертую дверь. В зале с развешанными по стенам студенческими работами стоял запах пороха. Из ствола маузера времен первой мировой войны, который лежал рядом с телом, еще шел дымок.
        Именно в этот день, шестого августа, над Хиросимой была сброшена четырехсотфунтовая бомба, чья разрушительная сила была больше, чем двести тысяч тонн тринитротолуола, и небо над Японией осветилось светом в сотню солнц. Вполне очевидно, что это поразительное событие заслонило собой историю о смерти профессора рисования, и она так и не попала в газеты.
        Алфея, которая вместе с родителями уехала в Ньюпорт в «коттедж» своей бабушки, узнала о самоубийстве Генри Лиззауэра только через три года.

        Книга четвертая
        Год 1949

        Кандидаты на звание лучшей актрисы: Джин Крейн («Сыщик»); Оливия де Хавилланд («Наследница»); Рейн Фэрберн («Потерянная леди»); Сузан Хейуорд («Мое глупое сердце»); Дебора Керр («Эдуард, мой сын»); Лоретта Янг («Прийти к стабильности»).
        Моушн пикчер акедеми, 1949 г.

        Бывший военнослужащий устанавливает рекорд в скорости возвращения домой.
        Подпись под сделанной с воздуха фотографией
        Левиттауна. Лайф, 31 марта 1949 г.

        Лава, постоянно извергаемая вулканом на Стромболи — крохотном острове, расположенном в северной части Липарских островов в Тирренском море, не идет ни в какое сравнение с потоком сплетен, постоянно сопровождающих Ингрид Бергман и Роберто Росселини. Согласно последним слухам мисс Бергман ожидает ребенка.
        КНК Ньюс бродкаст, 5 августа 1949 г.

        Ингрид Бергман, которую любили и уважали в этой стране, огорчила и разочаровала миллионы своих поклонников недостойным поведением. Мы всем сердцем сочувствуем ее страдающему мужу доктору Петеру Линдстрему и ее законной дочери. Будет величайшей несправедливостью и ущербом для моральных устоев великой нации позволить этой иностранке вернуться сюда.
        Речь, зачитанная в конгрессе 23 августа 1949 г.

        30

        Будильник Мэрилин зазвонил, и она, не открывая глаз, нажала на золотую кнопку. Светящиеся зеленые стрелки показывали то, что она уже знала,  — пять часов тридцать пять минут. Съемки фильма «Версаль» начнутся в девять, и Мэрилин, которая участвует в первой сцене, должна быть в студии в семь, чтобы успеть преобразиться в блестящую девушку средневековья. (Если бы не готовый напудренный парик, в котором она будет сниматься сегодня, ей пришлось бы появиться на час раньше и предстать перед парикмахером.) Джошуа обнял ее, сонно поцеловал в губы.
        — Ангел мой,  — пробормотал он.
        — Нужно вставать.
        — Обожаю тебя.  — Он снова поцеловал ее, затем руки его разжались, и он захрапел.
        Позевывая, Мэрилин направилась в ванную. Три «Оскара» Джошуа поблескивали на полке над туалетом; тот, что был слева, Джошуа получил в этом, 1949 году, за лучший оригинальный сценарий «Пусть так будет всегда». Сбросив ночную рубашку, Мэрилин покрутила позолоченные вентили огромного душа, задуманного ее предшественницей таким образом, чтобы он во всех деталях соответствовал стилю эпохи Тюдоров. Мэрилин, которая была воспитана Нолаби равнодушной к ведению хозяйства и лишена чувства соперничества с Энн Ферно, никогда не приходило в голову вносить изменения в этот шедевр первой жены Джошуа. Весь уклад дома оставался прежним: управляющий оплачивал счета, а Перси и Коралин крепко держали вожжи в своих шоколадного цвета руках.
        Струи холодной воды окатили Мэрилин. Она задрожала, чувствуя, как у нее проясняется в голове.
        В гардеробной Мэрилин выбрала простую летнюю блузку с красным облегающим лифом, удлиненную юбку, красные туфли-лодочки, затянула длинные каштановые волосы в конский хвост. Настенное зеркало зафиксировало, что она осталась все такой же миниатюрной, очаровательной девушкой с огромными глазами, какой впервые, вопреки своему желанию, появилась в школе Беверли Хиллз.
        Билли был уже готов открыть ей дверь. В ковбойской шляпе и полосатой пижаме он выскочил из своей комнаты. Мэрилин опустилась на колени, подняла сына и поцеловала в пахнущую молоком шею.
        — Ох! Ты весишь целую тонну! Скоро ты будешь меня поднимать.
        — Ты всегда так говоришь,  — сказал Билли.
        — Но так оно и есть.
        — А когда это будет?
        — Я уже не могу спускаться с тобой по лестнице.  — Она отнесла сына в комнату, где повсюду валялись игрушки, и посадила его на купальный халат.
        Билли унаследовал от матери аквамариновые, меняющие оттенки глаза. На его маленьком, похожем на кнопку носике было некое подобие горбинки, что со временем могло развиться в нечто похожее на орлиный нос отца. А во всем остальном Билли был самим собой — тоненьким, жилистым мальчиком с узким симпатичным личиком и густыми кудрявыми белокурыми волосами, которые обещали стать каштановыми.
        Пока Мэрилин ела привычную половинку розоватого грейпфрута, ржаной тост и пила сильно разбавленный молоком кофе, Билли носился по комнате, рассказывая, как он и Джошуа купили хомячка в зоомагазине Беверли Хиллз.
        — А Росс называет его крысой!  — Билли поднял бровь, чтобы выразить недоумение невежеством своей молодой няни-шотландки.  — Ха! Как же, крыса!
        Мэрилин с улыбкой наблюдала за сыном. Билли был ее радостью и отрадой, компенсацией за жизнь с немолодым мужем, к которому она испытывала уважение, восхищение, даже страсть, но не любовь. Любовь Мэрилин Ферно безвозвратно унесли теплые воды океана.
        — Заходи ко мне, я тебе дам его подержать,  — великодушно предложил Билли.
        — Сегодня вечером.  — Со стороны гаража донесся звук работающего мотора. Мэрилин отложила в сторону салфетку.  — Это Перси.
        — А когда ты вернешься домой?  — спросил Билли.
        — Гм… часов в шесть.
        — Так поздно? Тебе нужно подписывать новый контракт!
        Она рассмеялась. Джошуа воспринимал весьма агрессивно ее семилетний контракт и называл его тюремной камерой с бархатными стенками. Ее зарплата достигла потолка — трехсот пятидесяти долларов в неделю, а Арт Гаррисон чаще всего не отпускал ее сниматься в «Фокс», «Метро», «Парамаунт», где ей могли заплатить в двадцать раз больше. Мэрилин была не единственной кинозвездой, оказавшейся в такой ловушке, но она особенно не переживала по этому поводу: Джошуа зарабатывал большие деньги, а ее заработка вполне хватало, чтобы содержать небольшой дом на Кресчент-драйв, а также платить за обучение Рой в Калифорнийском университете.
        Она и Билли вышли из дома и окунулись в прохладное дымчатое утро. Мэрилин на прощание расцеловала сына. Он помахал ей своей черной ковбойской шляпой, когда большой лимузин тронулся с места.
        Пока Перси вез Мэрилин в Голливуд, та, сидя на заднем сиденье, повторяла свою роль, время от времени тыча пальцем в маленький блокнот в кожаной обложке, куда она собственноручно эту роль переписала. Хотя все единодушно признавали наличие у Мэрилин неких неуловимых качеств, присущих кинозвезде, она сама в это не верила. Она много и упорно работала над каждой своей ролью.
        На одном из перекрестков Мэрилин посмотрела в окно. Она обратила внимание на небольшой синий автомобиль в соседнем ряду. Из-за тумана ей не удалось рассмотреть его марку.
        Она снова обратилась к роли.
        Когда Перси остановил машину у арки с чугунными буквами «Магнум пикчерз», синий автомобиль затормозил у ворот на Гроувер-стрит. Был ли это тот самый автомобиль? Впрочем, Мэрилин тут же отвлеклась и забыла об этом.
        На северной части дороги, принадлежащей компании, недавно были сооружены два огромных съемочных павильона, причем оба — за счет дохода от кинофильмов с участием Рейн Фэрберн.
        Последним рождественским подарком, который она получила от благодарного работодателя, была обновленная и отреставрированная уборная в корпусе кинозвезд. Мэрилин сидела среди изобилия шелков и светильников с распущенными волосами, в халате, предохраняющем ее наряд, а датчанка Типпи, гримерша с морщинистым лицом, наносила румяна и пудру на ее лицо и шею. На столике лежала стопка разрезанных конвертов. Мешки писем, приходящих ей от поклонников, вскрывали в канцелярии секретари, они же и отвечали на черно-белом бланке с автографом Рейн Фэрберн, а эти несколько конвертов были доставлены сюда, поскольку письма были частного характера.
        Мэрилин начала читать. Просьба появиться на бенефисе в больнице св. Джона от бывшего ученика средней школы Беверли Хиллз, которого она слегка помнила; письмо от мужчины, который называл себя старейшим и ближайшим другом ее отца, сообщал, что приезжает в Лос-Анджелес и спрашивал, не уделит ли она ему время и не покажет ли студию «Магнум пикчерз»; некий дальний родственник просил выделить средства в фонд Гринуордского генеалогического общества.
        Типпи справилась с тест-таблицей, измерила стороны треугольника между ртом, линией волос и левой ноздрей и изобразила черную родинку на щеке Мэрилин.
        Четвертый конверт сильно отличался от всех предыдущих.
        Должно быть, его принесли прямо в студию, потому что на нем отсутствовала марка и крупными печатными буквами было написано: «миссис Джошуа Ферно». Мало кто из поклонников называл ее этим именем.
        Типпи начала приклеивать ей пушистые ресницы. Мэрилин прикрыла глаза и с трудом прочитала: «Мэрилин, если хочешь увидеть меня, я буду у главного входа».
        Подписи не было.
        Листок выскользнул из ее пальцев. Кому нужна подпись, если этот крупный, корявый почерк навеки отпечатался у нее в сердце?
        — Мэрилин, что с вами? Мэрилин, вам плохо? Мэрилин…
        Голос Типпи доносился издалека, словно жужжание настойчивого москита.
        — Господи! Руди, она теряет сознание!.. Ну откуда мне было знать? Гарри! Да вызови же этого проклятого доктора!
        Мэрилин слегка закашлялась. В нос ударил запах нашатырного спирта.
        Голова у нее была ватной. Ей казалось, что она в постели и просыпается от звона будильника. Она очень удивилась, увидев над собой очки студийного доктора в черной оправе. Позади него толпились представители администрации, причем самое перепуганное лицо было у главного босса Арта Гаррисона.
        Они все здесь, подумала Мэрилин. Она лежала на белой кушетке в своей уборной, тугой корсет на ней был ослаблен.
        Отвернувшись от преследующих ее запахов лекарств, закрыв глаза, Мэрилин попыталась собрать разрозненные мысли. Я потеряла сознание. Раньше это случилось со мной лишь однажды, когда я узнала, что Линк пропал без вести. Линк? Письмо… Письмо Линка… Как это могло быть? Линк умер… Убит в бою… Война окончилась четыре года назад… Он мертв… Но ведь письмо написано его почерком и доставлено сегодня утром.
        Мужские голоса больно били по барабанным перепонкам.
        — Сейчас все будет хорошо,  — прошептала она.  — Оставьте меня одну на некоторое время.
        — А ну, все марш в павильон!  — заревел Арт Гаррисон.
        Все вышли. Над кушеткой наклонилось озабоченное лицо Гаррисона.
        — Отдыхайте, сколько нужно,  — сказал он.  — Возьмите выходной на полдня.
        В уборной остались лишь Типпи и доктор.
        Он посчитал пульс.
        — Хорошего наполнения,  — сказал он.  — Выпейте стакан апельсинового сока, чтобы улучшить содержание сахара в крови. И не пытайтесь ничего делать.
        Дверь за ним закрылась.
        — Я принесу сок,  — вызвалась Типпи.
        — Окажите мне еще одну любезность… Возле главного входа находится человек…
        Типпи вопросительно подняла бровь. Мэрилин сказала:
        — Проводите его ко мне.
        — Только обещайте, что вы не будете вставать с кушетки,  — поставила условие гримерша.
        Как только Типпи вышла, Мэрилин лихорадочно вскочила, держась за спинку кушетки, добралась до обрамленного маленькими лампочками зеркала и, взглянув в него, поморщилась. Губкой она сняла грим.
        Маленькие пуговицы из горного хрусталя на лифе платья были расстегнуты, ослабленный корсет сморщился. Мэрилин отклеила накладные ресницы, подняла тяжелые юбки, чтобы привести в порядок корсет — это проделывала обычно костюмерша, потому что крючки находились сзади.
        Раздался легкий стук в дверь.
        Линк?
        Она опустила юбку и замерла.
        Ей показалось, что по задрапированным белым шелком стенам уборной застучали барабанные палочки, и лишь затем она поняла, что это в отчаянной надежде бьется ее сердце.

        31

        Чувствуя, что у нее поднимаются едва заметные волоски на руках, Мэрилин открыла дверь.
        В тусклом свете обшитого панелями вестибюля она увидела высокого черноволосого человека в свитере с вырезом лодочкой. Они некоторое время смотрели друг на друга, затем левая сторона лица у мужчины опустилась вниз.
        Линк…
        Ей вдруг вспомнились ее навязчивые эротические сны. Значит, то было никакое не безумие — негасимая любовь сообщала ее телу то, о чем не знало министерство военно-морского флота.
        Слезы застилали глаза Мэрилин, она видела его лицо сквозь какую-то мерцающую пелену.
        Ей хотелось потрогать его, удостовериться в его физической реальности. Словно понимая это, Линк быстро вошел внутрь, прихрамывая, пересек бархатный ковер и остановился у открытого окна. Было около девяти, многочисленные студийные лимузины заполнили подъезды к корпусу кинозвезд, готовясь развести знаменитых пассажиров по различным съемочным павильонам, и с улицы доносился несмолкаемый рокот работающих моторов, пока Мэрилин и Линк продолжали смотреть друг на друга.
        Недоверие в Мэрилин боролось с радостью, а первое впечатление о Линке она выразила для себя словом «молод». Да, молод. Когда она впервые встретила его, он был гораздо старше ее, имел офицерское звание и во всех смыслах ее превосходил. В последние шесть лет она жила среди окружения Джошуа — крупных кинобоссов, продюсеров и директоров — важных людей с мешками под глазами и обвисшими щеками. Линк выглядел таким соблазнительно молодым.
        Темный загар бесследно исчез с его лица, и щеки имели абрикосовый оттенок, похожий на тот, который можно увидеть на портретах испанских грандов.
        Линк смотрел на Мэрилин тоже с каким-то недоверием, наконец затряс головой, словно желая убедиться в том, что это не наваждение.
        — В этом действе,  — сказал он,  — я, кажется, играю роль Эдипа.
        При этих словах какая-то часть пьянящей радости мгновенно покинула ее. В самом деле, она ведь была его мачехой…
        — Нам сообщили, что ты погиб в бою,  — прошептала Мэрилин.  — Я вышла замуж за него гораздо позже.
        — Ну да, это непременно должен был быть мой отец,  — сказал Линк.  — Другого достойного человека в Южной Калифорнии не нашлось.
        Памяти свойственно идеализировать прошлое. Она забыла о вспышках гнева Линка. Проглотив ком в горле, Мэрилин отступила на шаг назад.
        — Он любил меня, и я… и потом… кто еще мог понять, какие чувства испытывала я к тебе? И какие испытываю до сих пор…
        — Да, кто еще?
        Чувствуя себя несчастной при виде боли в глазах Линка, Мэрилин лихорадочно думала, как ей убедить его в своей любви к нему. Она подошла к письменному столу, вынула записную книжку в синем переплете и достала оттуда перстень, который всегда был с ней. Мэрилин протянула его Линку.
        — Вот талисман от тебя… АЛФ…
        — Надеюсь, его носил достойный человек,  — в том же язвительном тоне отреагировал Линк, прихрамывая, подошел к туалетному столику и взял в руки одну из двух заключенных в рамки фотографий Билли.  — Мой брат, полагаю? В детстве я мечтал о братишке… Конечно, он еще немножко юн, чтобы поговорить с ним по душам, однако…
        Мэрилин крепко сжала пальцами перстень с инициалами, чувствуя, что сейчас взорвется от негодования. Она понимала, что переживал Линк в эту минуту, и могла стерпеть любые упреки в свой адрес, адрес Джошуа и самого Господа Бога. Но она не могла позволить ему даже интонацией обидеть Билли. Выхватив фотографию сына из руки Линка, она прижала ее к груди.
        — Мы все оплакивали тебя и страдали!  — сказала она дрожащим голосом.  — Где ты пропадал все это время? Почему не приезжал домой?
        В глазах его сверкнули искры; затем он сел на кушетку, вытянув правую ногу, прижал ладонь ко лбу и прикрыл. Сердце перевернулось в груди Мэрилин.
        Она быстро пересекла комнату и опустилась на колени перед Линком.
        — Линк, я не хотела обидеть тебя… Но я не могу сдержаться, когда дело касается Билли… Он мне так дорог… Ты и он — самое дорогое, что у меня есть.
        — До сих пор?  — спросил он, не глядя на нее.
        — Да, до сих пор… Когда я узнала, что ты пропал без вести, я думала, что умру… Ты можешь представить, что было со мной? Я была беременна…
        Он резко поднял голову.
        — Билли?  — вдруг живо спросил он.
        — Нет,  — вздохнула она.
        Он также вздохнул.
        — Было не ко времени?
        — Я страстно хотела сохранить ребенка… поверь. Но мы были бедны… Словом, мама считала это наилучшим выходом, а я была слабой, отчаянно слабой…
        — Мэрилин, ты не слабая, ты деликатная… Не надо плакать.
        Она промокнула салфеткой глаза, оставив на ней пятна румян.
        — Я был в Детройте,  — сказал он.
        — В Детройте? Но что произошло? Когда твой самолет стал падать, по сообщениям, ни один парашют не раскрылся.
        — Просто они не видели, как мой парашют раскрылся, вот и все. После боя те из нас, кто уцелел, собрались возвращаться вместе. У всех у нас почти кончилось горючее, а идти нужно было против сильного встречного ветра… Японцы появились из ниоткуда… В качестве первого предупреждения они выпустили очередь трассирующих пуль. Мой самолет загорелся, в том числе и кабина. Должно быть, люк заело, потому что Баззи и Доуделл так и не выпрыгнули.  — Линк говорил ровным голосом, но его щеки из абрикосовых стали бледными.  — Я решил, если японцы увидят, что мой парашют раскрылся, они расстреляют меня с бреющего полета… Поэтому я не стал сразу дергать за кольцо. Я не знаю, сколько времени я падал, но затем испугался, что опоздал. Потянул за вытяжной трос, парашют раскрылся, дернул меня за плечи, и мне показалось, что сам Бог раскачивает меня на гигантском маятнике… Я сильно ударился о воду и сломал ногу.
        — Кто тебя подобрал?
        — Один из их миноносцев, через двое суток… Их медик отремонтировал мне ногу. У меня была гангрена, но он сумел спасти и ногу, и меня. Он был не выше тебя, Мэрилин, но с мощными плечами и страшно кривыми ногами… Они положили меня в трюме. Медик иногда опускался вниз и осматривал ногу. Он не был офицером и, стало быть, не был доктором. Может, он был студентом медицинского колледжа… Я так и не узнал, потому что не говорил по-японски, а он — по-английски. Но он сделал все, что мог. Я часто думал о нем, надеюсь, что он остался в живых. Видит Бог, что он спас мне ногу, а значит, и жизнь. Сейчас все позади, и мне хочется написать ему, может, он в чем-то нуждается…
        Мэрилин сжала руку Линка.
        — Продолжай.
        — Через несколько дней после того как подобрали меня, они выудили еще одного американского парня, который болтался в море в спасательном жилете. Две трети его тела было обожжено, он страшно кашлял. Мне не удалось узнать, что стало с его судном. Был он помощником орудийного наводчика, звали его Дин Харц. Коротышка-медик сделал ему искусственное дыхание, обработал ожоги. Но через несколько часов Харц умер. У него был газолин в легких… Множество ребят с флота умирают из-за этого… Я взял его солдатский номерок, надеясь вернуть его семье… Японский медик наблюдал за мной. Он взял мой номерок. А на следующий день принес выстиранную форму Харца и заставил меня переодеться.
        — А… зачем он сделал это?
        — Он знал, что меня отправят на Филиппины.
        — В лагерь?
        — Это можно называть и так. Японцы не подписывали Женевской конвенции. Брать пленных противоречит их кодексу. Комендант нашего лагеря считал, что все военнопленные — хлам. И если офицер пал настолько низко, что оказался в плену, он не заслуживает того, чтобы с ним считались.
        — Ой, Линк…
        — Словом, медик знал об этом коменданте и понизил меня в звании до рядового. Я стал Дином Харцем. Поэтому меня иногда пороли, держали впроголодь, а так, в общем,  — ничего особенного.
        — Любимый,  — прошептала она.
        — Седьмой круг ада в изображении «Техниколер пикчерз». Рубили головы, пытали, держали на каторжной работе… Мне хотелось раз и навсегда выйти из игры… Мэрилин, только ты поддерживала меня… Ты помнишь «Остров»? Я вспоминал, в чем ты была одета, что ты говорила… Думал о том, что твои глаза кажутся более зелеными, когда ты улыбаешься. Вспоминал, какая у тебя нежная кожа… Не было сексуальных мыслей. Малюсенькая чашка риса с червями, иногда рыбья голова — такой дневной рацион не способствует появлению либидо… Ты была моим убежищем, моим щитом, который защищал меня от скотства и грязи. Вопреки тому, что пишется в популярных книгах, лагеря отнюдь не воспитывают в людях лучшие человеческие качества.
        — Линк,  — тихо сказала она.  — Но ты не способен быть плохим.
        Он выдавил грустную улыбку.
        — Я знаю тебя,  — добавила Мэрилин.
        — Ладно, пусть будет так. Я по крайней мере ни у кого не украл пайку. Это было самым отвратительным и в то же время самым соблазнительным преступлением… К концу пребывания я подхватил брюшной тиф. Меня вышвырнули из лагеря… Я очнулся на чистой койке на «Брэди» — госпитальном судне. Конечно же, я оставался Дином Харцем. У старого доброго Дина не было семьи, если не считать кузена Гарри, который не ответил на его письмо. На судне были журналы. Дин стал читать их и наткнулся на сообщение о лейтенанте Ферно… Жизнь полна неожиданностей.
        — Линк, нам сказали, что ты погиб.
        — Ты прости меня, что я было полез в бутылку… Я вижу, что тебя все это расстраивает гораздо больше, чем я ожидал… Я не собирался обвинять.  — Он посмотрел в окно.  — А мать… Она умерла от рака?
        — Значит, ты знал, что у нее рак?
        Закрыв глаза, он покачал головой.
        — Нет, но я должен был догадаться. Она перенесла операцию и во время моей последней побывки выглядела очень напуганной. Но у меня были свои страхи, и мы так и не поговорили с ней.
        — Линк, она была славная, изумительная женщина. Когда я впервые увидела ее, она только что потеряла тебя и знала, что тоже обречена. И тем не менее была очень любезна со мной.  — Мэрилин порылась в памяти, пытаясь отыскать какие-нибудь утешительные семейные новости.  — Ты знаешь, что Би-Джей вышла замуж?
        — Малышка Би-Джей? Замуж?
        — Его зовут Маури Моррисон… Очень приятный молодой человек. Он учится в юридической военной школе.
        Муж Би-Джей был еврей. Раньше она лишь вскользь упоминала — если говорила вообще — о вероисповедании матери, а вот брачными узами связал ее раввин, и с того времени она не скрывала еврейского происхождения матери, причем говорила об этом спокойно, не впадая ни в хвастовство, ни в самоуничижение. Молодые Моррисоны входили в еврейский клан Голливуда, и Би-Джей то и дело пересыпала свою речь еврейскими словечками, которые ее отец, некогда католик, употреблял уже десятки лет. Мэрилин, всегда считавшая Би-Джей своей лучшей подругой, еще больше сблизилась с этой пышнотелой, доброжелательной, громогласной молодой еврейской домохозяйкой.
        — Здорово!  — заулыбался Линк.  — И когда это произошло?
        — Два года назад. Она бросила учебу… У них очаровательная малышка, зовут Анни, ей шесть месяцев. Билли пришел в восторг оттого, что стал дядей. Ее назвали в честь твоей матери, и она очень похожа на нее… Линк, подожди, пока увидишь ее!
        Линк стиснул ладонями вытянутую ногу.
        — «Здесь, на глубине пяти морских саженей, лежит А. Линкольн Ферно, его кости, как кораллы, глаза, как жемчуга…»
        — Линк, ты хочешь сказать, что никого не собираешься видеть?
        — Моя квота исчерпывается одним визитом.
        — Даже Би-Джей и Анни? Или Джошуа?
        Он вздохнул и покачал головой.
        — Если бы ты знал, как он переживал…
        — Мэрилин, мне вообще не следовало сюда приходить.
        — Если только один раз — тогда зачем вообще?
        — Пламя спрашивает об этом у мошки?  — Он поднялся и стал вглядываться в нее, словно пытаясь запомнить тонкие, подчеркнутые гримом черты ее лица.
        Также и Мэрилин неотрывно смотрела на него. В его глазах она нашла ответ на вопрос, почему он не давал знать о себе все эти годы. Он не хотел разбивать семейную жизнь ее и Джошуа. Даже в самое критическое для себя время, когда он не знал, справится ли с брюшным тифом, он решил, что не будет мешать их жизни. И выбрал для себя обличье другого человека.
        — Любимый,  — прошептала она.
        Глаза у Линка были такими же влажными, как и у нее.
        Раздался осторожный стук в дверь.
        — Мэрилин,  — послышался голос Типпи,  — я принесла вам апельсиновый сок.
        Не прощаясь, Линк открыл дверь и проскользнул мимо гримерши.
        Мэрилин не слышала, что говорила ей женщина, произносившая слова с сильным датским акцентом. Сладостно-печальные слезы катились из ее глаз.
        Он жив, думала она.

        32

        Запланированные на утро сцены снимали после полудня. Под солнечными прожекторами Божьей милостью король Франции Людовик XV в первый раз встречается с самой красивой женщиной своего королевства, которая обжигает его улыбкой и очаровывает взмахом накладных ресниц. Мэрилин подыгрывала Тироне Пауэру (Людовик XV) так тонко и обаятельно, что режиссер сразу же принял дубль и перешел к следующей сцене. Дома Билли представил ее своему хомяку, которого окрестили Крысой, и она прижалась щекой к пушистому комочку. В Академическом театре показывали французский фильм, который хотел увидеть Джошуа. Затем в вестибюле они набрели на друзей Ферно, и в течение некоторого времени здесь можно было услышать негромкий, мягкий смех Мэрилин.
        Дома, после того как они посмотрели на спящего Билли, Джошуа сказал:
        — Что с тобой, Мэрилин?  — и обнял ее.
        Сейчас ее эйфория улетучилась. Перед ней была реальность, ее муж, от которого пахло лосьоном, виски и чуть-чуть потом. Это был Джошуа, отец троих детей — ее возлюбленного, ее лучшей подруги и ее сына, которому она только что поправила одеяло. Обычно под воздействием мощного натиска Джошуа она волей-неволей возбуждалась, однако сегодня его настойчивые поцелуи не действовали на нее. Мэрилин отстранилась от него, когда они вошли в спальню.
        — Гм?  — пробормотал Джошуа.
        — Не сегодня… Джошуа, у меня утром было что-то вроде обморока.
        Он отодвинулся и уставился на нее.
        — Черт побери, почему ты не сказала мне? Я бы не позволил тебе выходить сегодня вечером… Обморок? Что ты имеешь в виду?
        Он узнает об обмороке рано или поздно.
        — Я… словом, я потеряла сознание.
        Несмотря на загар, было видно, как побледнело его лицо. Малейшее недомогание его ангела и кошечки приводило Джошуа в ужас — разве не потерял он уже одну жену из-за катастрофического размножения клеток?
        — Господи Боже мой!
        — Это случилось, когда меня гримировали. Док Грин говорит, это из-за низкого содержания сахара.
        — Этот шарлатан, эта жопа!
        — Не бери в голову, Джошуа. Это все пустяки.
        — А Гаррисон — разбойник и мошенник!  — Его покерная дружба с Артом Гаррисоном закончилась, когда «Магнум пикчерз» потребовала, чтобы Мэрилин точно соблюдала все пункты первоначального грабительского контракта.  — Неужели этот прохвост продолжал съемки и после твоего обморока?
        — Джошуа, я отдыхала все утро.  — И добавила актерского сиропа: — Снимали сцену бала, им понадобилось двести дублей.
        — Проклятье, Мэрилин! Они тебя уже достаточно поимели за мизерную плату, какую получает помощник режиссера! Они что — хотят высосать всю кровь из тебя? Я немедленно позвоню Гаррисону!
        — Сейчас я нуждаюсь только в отдыхе и сне…
        Но Джошуа уже набирал номер. Когда Мэрилин чистила зубы, она услышала рокочущий бас, который излагал основы трудового законодательства главному боссу компании «Магнум пикчерз».
        Он ворвался в ванную.
        — Завтра ты спишь допоздна.
        — Но ведь дополнительные дубли…
        — Ты вечно принимаешь близко к сердцу чужие проблемы, Мэрилин! Ты слишком деликатная и чертовски ответственная… Пусть Арт Гаррисон сам думает о финансовых издержках! А ты останешься дома!
        Когда свет был погашен, его напор иссяк, он нежно поцеловал Мэрилин в щеку и откатился на свою сторону обширной кровати, не посягая, как делал обычно, на ее пространство.
        Лежа на спине, прижав руки к бокам, Мэрилин прислушивалась к его дыханию, пока он не заснул.
        Затем, перевернувшись на живот, она стала перебирать в уме события минувшего утра, испытывая поочередно то тоску оттого, что они навсегда разлучены с Линком, то прилив счастья оттого, что он жив, жив, жив!
        Сквозь шторы слабо пробивался рассвет, когда бесшумно, на цыпочках в комнату прокрался Билли и расположился на кровати между ней и Джошуа. Мэрилин обняла сына, уткнулась носом в его нежную прохладную щеку, и оба снова задремали.
        Прежде чем отправиться на жестокое побоище, каковым должна была стать конференция студийных сценаристов, Джошуа распорядился подать ей завтрак в постель. Когда Билли вернулся после занятий, которые посещал три раза в неделю, и узнал об отсутствии отца, он устроил настоящий скандал.
        Чтобы смягчить горечь разочарования малыша, Мэрилин предложила отправиться вдвоем на прогулку.
        — Куда?  — спросил он.
        — В дом, где я жила раньше,  — не задумываясь, сказала она.
        — А потом к Уилу Райту?  — потребовал Билли.
        — Конечно,  — согласилась Мэрилин.
        Она ехала по тихому Шарлевиллю, глядя на дома сквозь солнцезащитные очки. Неужели эти домишки с крохотными клочками зелени вокруг казались ей когда-то такими же недосягаемыми, как королевские дворцы? Мэрилин остановилась возле гаража, откуда шаткая лестница вела вверх к самовольно построенной хибарке с плоской крышей, и открыла дверцу для Билли, который вылез с заднего сиденья, волоча за собой ковбойскую шляпу.
        И только выйдя из машины, она увидела Линка. Он стоял, сунув руки в карманы серых фланелевых брюк, со взъерошенными ветром волосами. Когда-то, вечность тому назад, он так же смотрел на нее ранним пасмурным утром. Мэрилин не замечала ни садовника, поливающего из шланга деревья, ни тарахтения газонокосилки, ни даже Билли. Она превратилась в юную девушку-школьницу, которая не может оторвать взгляда от высокого, подтянутого морского летчика.
        Ее вернул к действительности голос Билли.
        — Мама, пошли! Я пойду наверх.
        Перила были такими, что ребенок вполне мог свалиться в промежуток между редкими стойками.
        — Подожди меня!  — крикнула Мэрилин.
        — Билли?  — тихонько спросил Линк.
        Мэрилин покраснела, словно ее уличили в том, что она специально приехала показать сына.
        — Кто же еще?  — досадливо сказала она.  — И что ты здесь делаешь?
        Он постучал по капоту темно-синего «шевроле».
        — Я взял напрокат это.
        — Вот как.
        — Я не имел понятия, что ты тоже приедешь сюда, Мэрилин,  — сказал он тихим голосом.
        — Ты прав, мы не должны видеть друг друга,  — проговорила она, прилагая огромные усилия к тому, чтобы не выглядеть ни недовольной, ни взволнованной.
        Билли нетерпеливо приплясывал на тротуаре. Мэрилин наклонилась к нему. Взяв его за руку, она сказала:
        — Билли, это мистер… мистер Херц.
        — Харц,  — поправил Линк.  — Привет, Билли.
        — Здрасьте.
        Быстрым движением вытащив из-под ремня ладонь, Линк направил указательный палец на Билли.
        — Защищайся!
        Оставаясь в материнских объятиях, Билли тоже направил воображаемый пистолет на Линка. Тот отпрянул назад, схватился за грудь.
        — Ты попал в меня.
        Билли радостно засмеялся.
        — Мой папа тоже так делает.
        Румянец окрасил щеки Мэрилин. Она отпустила сына.
        — Мистер Харц, мы собираемся посмотреть дом, где жила моя мама. Пойдемте.
        Линк шагнул на скрипучую лестницу. Билли взялся за его руку.
        — Давайте не будем никого беспокоить,  — вдруг предложила Мэрилин.
        Билли сказал:
        — Зачем нам этот пустой дом? Мы здесь были сто тысяч раз. С Коралин и Перси это в миллион миллионов раз интереснее.
        При упоминании мальчиком имен верных слуг семейства Ферно лицо Линка побледнело.
        Билли потянул его за руку.
        — Пошли. Теперь мы поедем к Уилу Райту.
        Мэрилин повернулась к Линку. Как ни мучительно ей было находиться между двумя единокровными братьями, при мысли о том, что Линк сейчас навсегда уедет на своей взятой напрокат машине, у нее сжалось сердце. Она сняла солнцезащитные очки, посмотрела на него.
        — Поехали.
        Линк на «шевроле» последовал за ними до ресторана.
        В красно-белом зале, где подавали мороженое, других посетителей в этот час не было. Они втроем сели за небольшой мраморный столик недалеко от стойки бара. Билли заказал пломбир с орехами и фруктами, поскольку ему доставляло огромное удовольствие выковыривать их ложкой, Линк — стакан шоколада, а Мэрилин — чашечку кофе. Мороженое у Уила Райта было вкусным и калорийным, и Мэрилин, большая любительница этого лакомства, ограничивала себя, боясь прибавить в весе.
        Билли, устав сидеть рядом с молчаливыми, рассеянными взрослыми, стал носиться между столиками и плетеными стульями, за чем снисходительно наблюдали круглолицые, похожие друг на друга официантки, счастливые тем, что получили автограф Мэрилин на красно-белых салфетках.
        — Мама и Рой сейчас в отъезде,  — сказала Мэрилин.  — Они живут по адресу Кресчент-драйв, сто четырнадцать. Завтра после полудня я заскочу к ним, посмотрю почту.
        — Сто четырнадцать?
        — Рядом с супермаркетом Ральфа,  — пробормотала она.  — Я буду там около двух часов.

        33

        Она приехала туда в начале второго.
        Нолаби и Рой в понедельник на автомашине отправились в Йоселит, оставив в передней комнате разбросанные вещи,  — по-видимому, в последнюю минуту их планы относительно того, что с собой брать, сильно изменились. Мэрилин собрала материнские платья, от которых слегка попахивало табаком, и отнесла в спальню. Краснея, она постелила двуспальную кровать, сменив белье. Затем убрала с глаз светло-голубой свитер и плащ Рой.
        Возле зеркала, перед которым некогда проводили время Рой и Алфея Каннингхэм, висели групповые фотографии однокашников Рой. Она резко выделялась добросердечной улыбкой и короткими курчавыми волосами, поскольку все остальные были традиционно пострижены под пажа, их волосы достигали плеч, а губы были чопорно поджаты. На редкость заурядные люди, и Мэрилин, хотя и была несколько раз на их вечеринках, где ловила на себе косые взгляды, никого не запомнила.
        Она едва успела поправить фотографию Рой в академической шапочке и выпускном платье, как раздался стук в дверь.
        Мэрилин подняла голову и вдруг почувствовала внезапную слабость в ногах, затем, густо покраснев, бросилась к двери.
        Линк и Мэрилин без слов обнялись в полумраке комнаты, прижались друг к другу, не желая ни думать о разъединяющем их прошлом, ни заглядывать в будущее. Сейчас существовал только этот миг, когда они были вместе. Что-то невнятно шепча, Мэрилин увлекла Линка в комнату Нолаби.
        Здесь, у разобранной постели, они снова обнялись, и руки Линка соскользнули к округлостям, которые в кинообзорах называли «маленькой, но чрезвычайно аппетитной попкой». Мэрилин колотила дрожь, дыхание ее было прерывистым — и не столько от страсти, сколько от неукротимого желания снова оказаться на мистическом острове любви, молодости и радости. Шторы оказались задернутыми не до конца, и узкий луч света падал на застывших в крепком объятии любовников.
        Затем этот луч коснулся их обнаженных тел, когда они вновь обрели друг друга.

        — Моя?  — спросил Линк, касаясь маленькой родинки возле пупка.
        — Ты сделал ее знаменитой.
        Он медленно, нежно поглаживал живот и бедра Мэрилин.
        — Знаменитой?
        — Разве ты не помнишь? В «Острове».
        — Ах, вон что… Не читал его.
        Она улыбнулась.
        — Мэрилин, я все эти рассказы отослал почтой.
        — А разве после возвращения ты не мог найти их?  — Мягкая, недоверчивая улыбка тронула ее красивые губы.  — В конце концов можно взять в библиотеке.
        Линк, став Дином Харцем, работал библиотекарем в Детройте.
        — У меня нет сил возвращаться к этому.
        — Ведь ты стал тем, кем хотел,  — отличным писателем.
        — Писателем? Я хотел превзойти отца — и только.  — Он поднялся на локтях.  — Ты настоящая актриса… Я знал это уже тогда, когда впервые увидел тебя. В тебе есть не только обаяние, но и увлеченность. У меня ничего такого нет. Я ни-ка-кой не пи-са-тель.
        — Ты получил Пулитцеровскую премию.
        — Это не такая уж редкость, когда в юности создают один-единственный роман. Увидишь, появится с дюжину парней, которые были на войне, которые…
        Раздался телефонный звонок.
        Оба с виноватым видом вскочили. Это, должно быть, Джошуа, с каким-то ужасом подумала Мэрилин, хотя сегодня муж повез Билли в конюшню Сан-Фернандо, где малыш наверняка будет кататься на пони до тех пор, пока и лошадь, и наездник не упадут от истощения. Голос ее задрожал, когда она сказала:
        — Вероятно, разыскивают Рой… Она очень популярный ребенок.
        Через некоторое время телефон замолк.
        — Я хотела бы,  — голос Мэрилин прервался,  — я хотела бы, чтобы Билли был твоим ребенком.
        Линк поцеловал ее в ухо.
        — Можно сразу сказать, что ты нисколько не изменилась.  — Он помолчал.  — Нам нужно найти место.
        — Я сама вожу машину, когда езжу на работу и завтракать. Есть отель «Ланаи» в шести кварталах от студии.  — Она замолчала, чувствуя, что краснеет.
        — Отцовское место?  — с гневной интонацией спросил Линк. Ревность была не на последнем месте среди чувств, которые он испытывал к отцу.
        — Мы были там… После смерти твоей матери. Линк… Давай найдем другое место.
        После короткой паузы он сказал:
        — Я разведаю.

        Другого отеля, способного укрыть любовников от любопытных взглядов, в непосредственной близости от «Магнум пикчерз» не было, так что пришлось довольствоваться «Ланаи».
        Мэрилин обычно завтракала в автоприцепе, поэтому ей пришлось сочинить историю о том, что она должна пройти курс лечения. На студии прошел слух, что она лечится у психиатра.
        Нетерпимость и суетность, свойственные окружающим ее людям кино, начисто отсутствовали у Линка. Война и лагерь для военнопленных, по его словам, выбили из него амбициозность. Если съемки затягивались, Мэрилин находила его в комнате (они всегда брали пятый номер), погруженным в чтение какой-нибудь книги в мягкой обложке. С книгами он никогда не расставался. Видя его спокойствие, она начинала понимать, насколько не по душе ей постоянно раздраженные, амбициозные и в общем-то загнанные жизнью важные персоны, с которыми ей приходилось иметь дело.
        Мэрилин чувствовала себя виноватой, но отнюдь не в такой степени, как могла предположить. Она каким-то образом ухитрилась отделить эту комнату в мотеле от своей работы, семьи, от Джошуа и Билли. Здесь она возвращалась в свое прошлое, где была самой собой — тихой, нежной девушкой, которая хотела от любимого лишь одного — быть любимой.
        Мэрилин сделала еще одно удивительное открытие: супружеская неверность усилила ее чувства к Джошуа. Она вынуждена была теперь многое скрывать от мужа. Да и то сказать: преисполнится ли радости Джошуа, отец Линка, если узнает правду?

        — Я заказал билет,  — сказал Линк.  — Я уезжаю поездом двадцать девятого июня.
        — Двадцать девятого? Линк, но ведь это завтра!  — Она только что приняла душ и, обнаженная, расчесывала волосы. Схватив полотенце, Мэрилин быстро обмоталась им, словно после слов Линка в комнату должен был войти кто-то чужой. Линк был уже одет и, лежа на кровати, наблюдал за ней.
        — Ты должна запомнить,  — сказал вдруг он,  — что, когда ты краснеешь, твои груди становятся бледно-розовыми.
        — Тебе нужно возвращаться? Ты беспокоишься о работе?  — Он недавно говорил ей, что звонил своему непосредственному начальнику.
        — Разве ты не заметила? Я попал на глубину, а вот ходить по воде не могу.
        — Я хочу быть с тобой всегда.
        — Вот как, всего лишь такая малость.
        Наклонившись и надевая нейлоновые трусики, она сказала:
        — Линк, мы можем все рассказать Джошуа… Он поймет.
        — Мэрилин, если ты думаешь, что старик-отец поприветствует возвращение блудного сына и ниспошлет нам благословение, то ты сверхнаивна.
        — Он с ума сойдет оттого, что ты жив, и он…
        — Это точно, сойдет. Увидит, что я жив и желаю того самого, что имеет он. Он отпустит все тормоза. Ты окажешься в центре такой истории, что прощай твоя карьера, прощай Рейн Фэрберн.
        — Я могу обойтись без этого.
        — А Билли?
        — Джошуа отдаст мне Билли,  — прошептала она.
        — За годы вашей совместной жизни ты хоть раз видела, чтобы он слал кому-либо свои поздравления в качестве проигравшей стороны?
        Неужели ее муж втянет их малыша в эту игру? А ведь может, подумала она, вполне может. Он никогда не трубит отступление. Мэрилин горестно вздохнула.
        — Мы оба понимаем, что все это может разрушить твою жизнь.  — Линк сжал губы с такой силой, что они побелели.  — И в то же время мы жили друг без друга несколько лет и знаем, что это возможно.
        Заправляя блузку в пышную хлопчатобумажную юбку, Мэрилин расплакалась. Линк пересек комнату, слегка обнял ее.
        — Мэрилин, счастье мое, нежная, красивая Мэрилин…
        — Ты действительно уверен, что он так сурово поведет себя в отношении Билли?
        — Я не собираюсь мазать отца черной краской, но в борьбе он пускает в ход любое оружие… Разве не так?
        — Да,  — вздохнула она.
        Он повел ее по дорожке и бетонным ступенькам к ее «крайслеру».
        — До свидания, Мэрилин,  — он наклонился к открытому окну.  — До свидания, любовь моя.
        Она сообщила на студии, что больна, и, не выпуская всю дорогу носового платочка из рук, поехала домой.
        Дома она сразу легла в постель. Джошуа был где-то вместе с Билли. Вернувшись домой, он сразу же вызвал врача.
        Доктор связал нынешнее состояние Мэрилин с имевшим место обмороком и поставил диагноз — вирусное заболевание.
        Она пролежала в постели три дня — на этом настаивал обеспокоенный Джошуа — в окружении множества цветов: букетов американской красавицы от съемочной группы «Версаля», белых цикламенов от Арта Гаррисона и огромной корзины цветов от своего агента Леланда Хейуорда.
        Она возобновила съемки в пятницу, похудев на пять фунтов, печальная и молчаливая все то время, когда на нее не были направлены камеры.

        Съемки были завершены в середине июля. Джошуа снял просторный меблированный дом в Малибу, и семейство Ферно переселилось туда.
        Мэрилин проводила дни на песчаном пляже, лежа под желто-белым зонтиком в широкополой соломенной шляпе и в легком до щиколоток халате,  — солнечные лучи противопоказаны киноактрисе, которая должна сохранять изначальный белоснежный цвет кожи.
        Джошуа, загорелый, с лоснящейся, как у тюленя, кожей, сидел рядом с ней на песке. Иногда она ловила на себе его внимательный, изучающий взгляд.
        — Ты что, Джошуа?  — спрашивала она, боясь, как бы не дрогнул ее голос.
        — Я нахожусь рядом с одной из самых блистательных красавиц планеты за всю ее историю и наслаждаюсь тем, что любуюсь ею, вот и все. И я чертовски счастлив!
        Если не считать этих пронзительных взглядов, которыми муж периодически ее одаривал, во всем остальном он вел себя, как обычно. Он развлекал ее, рассказывая что-нибудь своим низким, рокочущим голосом, ухаживал за ней, опекал и всячески оберегал от любых треволнений. Иногда он плескался с Билли в море недалеко от волнолома.
        Жаркие, спокойные дни, проведенные с ребенком, залечили раны Мэрилин, она мало-помалу обрела прежнее душевное равновесие. Ночью, под простынями, пахнущими легкой свежестью и морем, она уступала ласкам Джошуа, хотя душой и телом стремилась к менее деспотичному и властному любовнику.

        В октябре фильм «Версаль» был смонтирован и оценен. Студия начала шумную рекламную кампанию, порознь отправив Тироне Пауэра и Мэрилин в различные города. Детройт был третьим городом в турне Рейн Фэрберн.

        34

        Гроза задержала отлет из Чикаго, и самолет, которым летела Мэрилин с пятьюдесятью двумя фунтами багажа, тремя участниками съемочной группы и Кэбби Фриком — ведущим публицистом «Магнум пикчерз», прибыл в Детройт на два часа позже. Когда самолет вырулил на дорожку, на летном поле появился длинный темный «кадиллак», и стюардессы удерживали других пассажиров, пока Мэрилин и Кэбби — он нес картонку с ее шляпой — не прошли, преодолевая колючий ветер, расстояние между самолетом, пропеллеры которого еще вращались, и лимузином. Она прибыла на радиостудию к концу шестичасовых новостей. Сообщение об обострении ситуации на китайско-корейской границе сняли, чтобы Рейн Фэрберн могла сказать несколько восторженных слов о своем последнем фильме. Затем ее проводили в отель, где в ее номере на восьмом этаже местный представитель «Магнум пикчерз» организовал встречу с прессой. Улыбаясь фотографам и ответив на бесцеремонные вопросы о себе, своей карьере, о муже и ребенке, Мэрилин извинилась перед восемью мужчинами и тремя женщинами и направилась в туалет, где должна была одеться к началу премьеры в семь часов. Не
было ни минуты, чтобы позвонить Дину Харцу.
        Кэбби Фрик принес полупустую тарелку с закусками и покормил ее с рук — она боялась запачкать длинные, по локоть, белые лайковые перчатки.
        В вестибюле группа высших чиновников во главе с мэром Смитом поприветствовала Мэрилин от имени города, и с урчащим от голода желудком она отправилась, сопровождаемая эскортом мотоциклистов, в театр, глядя из окна лимузина, как прожектора рисовали узоры на облачном темном небе.
        Когда ее лимузин остановился, толпа возбужденно загомонила. Раздались выкрики:
        — Рейн Фэрберн! Рейн Фэрберн!
        Полиция образовала цепь, чтобы сдержать напор поклонников.
        Два ряда лож предназначались для высших муниципальных чинов Детройта и представителей Голливуда.
        Во время демонстрации киноновостей Мэрилин пробралась по ряду к выходу, цепляясь за ноги и колени и слыша счастливый шепот зрителей, что их коснулась настоящая, живая, пахнущая духами «шанель» кинозвезда. В опустевшем вестибюле она закрыла за собой дверцу телефонной будки и дрожащими пальцами опустила пятицентовую монету в прорезь автомата.
        Телефон сработал после первого же звонка.
        — Полагаю, Жанна де Помпадур?  — сказал Линк.
        Ее обожгла внезапная, острая радость.
        — Я схожу с ума, что тебя здесь нет.
        — Ты шутишь?
        — Ты сможешь приехать в отель «Бук-Кадиллак»?
        — Когда прикажешь?
        — В одиннадцать… Я предупредила, что жду старого друга.
        — Друг приедет. До встречи.
        — Линк, не вешай трубку!  — испуганно крикнула она.  — Когда ты придешь в номер, позвони в бюро обслуживания и закажи салат, две бараньи отбивные и жареный картофель… и еще мороженое. Я съела за день всего два засохших бутерброда, а завтракала в Чикаго черствым пирожком.
        — Вот она, полная блеска жизнь кинозвезды.
        Счастливая, она вернулась на свое место.

        — Линк,  — проговорила Мэрилин,  — здесь нет таких мест, где можно снять домик и отдохнуть, как, например, на озере Арроухед?
        Он поцеловал ее в обнаженное плечо. Они лежали на одной из двуспальных кроватей.
        — Мичиган знаменит лесами, и я знаю один такой домик… Но останови меня, если я не прав… Разве не ты сейчас в центре всей этой шумихи?
        — Ну и что?  — В темноте ее голос прозвучал как-то по-детски жалобно.
        — С каких это пор ты стала такая отчаянная?
        — С этой минуты.
        Снова поцеловав ее в плечо, он недоверчиво хмыкнул.
        — Правда, Линк… Если бы ты только знал, как мне осточертело отвечать за вещи, за которые я и цента не дала бы!  — Она заговорила быстро, словно спеша выговориться.  — Моя жизнь всегда принадлежала кому-то другому. Сперва мама пошла на все, чтобы я сделала карьеру… Она и сейчас постоянно озабочена тем, чтобы продвигать меня и дальше. Я не жалуюсь, Линк, но это бремя — осуществлять мечту другого человека… Потом Джошуа. Он тоже без конца подталкивает меня.
        — Это нечто такое, что меня удивляет. Большой Джошуа, каким я знал его, никогда не стремился обеспечить карьеру жене.
        — Возможно, он считает, что, чем больше я занята, тем больше вероятности, что я буду счастлива с ним.
        — Дьявол находит работу праздным рукам, так, что ли?
        — Мне не хотелось бы быть превратно понятой…
        — В этой твоей теории есть резон.
        — Знаешь, в компании меня называют настоящей профессионалкой. Но они не принимают во внимание, умею или не умею я играть. Для них важно, что я с первыми лучами зари встаю и появляюсь в гримерной, что я перекрашиваю или отбеливаю по их просьбе волосы, набираю или теряю вес, соглашаюсь сниматься в самых неожиданных натурных съемках, соглашаюсь с любым сценарием, работаю с любым режиссером и разъезжаю ради рекламы по всей стране… Правда, сейчас тот случай, когда я делаю то, что мне хочется. Она обвила руками его шею, прижав обнаженные груди к его груди. На три дня я собираюсь забыть, чего от меня хотят другие, и делать то, что хочу я.
        — А что потом?
        — Исчезнуть из поля зрения.
        Однако в конце концов верх одержало неумение Мэрилин причинять кому бы то ни было боль и неприятности, и она отправила телеграмму по адресу Норт-Хиллкрест-роуд:
        «Дошла до предела тчк беру пару дней отдыха тчк любовью Мэрилин».
        Она нацарапала записку сопровождающему ее публицисту Кэбби Фрику, обещая догнать группу в Балтиморе.
        Мэрилин оставила записку на письменном столе. Когда она и Линк уходили и открыли дверь, ее послание сквозняком сдуло под туалетный столик.

        Сидя под навесом крыльца на неотесанных деревянных стульях, Мэрилин и Линк смотрели на дождевую завесу, повисшую над рябью озера.
        На Мэрилин были толстые, пушистые белые носки и плотная красно-черная куртка «лесоруб». Эти вещи были куплены два дня назад в старомодном деревенском магазинчике, куда они зашли, чтобы запастись едой, и где сморщенный семидесятилетний хозяин назвал ее «миссис» и никак не показал, что узнал ее. Эта однокомнатная хижина с трубой из серого камня — единственное строение на опушке леса — принадлежала Линку, который купил ее на имя Дина Харца.
        Небо расколола яркая молния. Мэрилин затаила дыхание. Почти сразу же загрохотал гром. Крупные капли дождя ринулись вниз с такой силой, что вода в заливчике закипела, словно в котле.
        — Впечатляет, правда?  — сказала она.  — Не то, чтобы страшно, однако…
        — Ты ведь из города, где природа зажата и укрощена.
        — Это верно.
        Новый удар грома прозвучал так близко, что Мэрилин невольно подпрыгнула. Линк взял ее за руку, и они просидели на крыльце до тех пор, пока громовые раскаты не затихли, а завеса дождя не стала прозрачной; затем они вошли в дом.
        Полки из кирпича и досок были заполнены книгами. В каменном очаге потрескивали сосновые дрова. Линк разжег газовую плитку и принялся готовить яичницу с беконом. Наблюдая его за этими домашними делами, Мэрилин пыталась вызвать в памяти нервного, раздражительного молодого летчика, в которого влюбилась, и хотя кое-что напоминало ей прежнего Линка, например опущенный книзу уголок рта или улыбка, в целом от того колючего человека ничего не осталось. Сейчас Линк был удивительно привлекательным, умным, внимательным и деликатным — именно тем подарком судьбы, который она просила у жизни в девичестве.
        Он отщипнул кусочек тоста, поджаренного над огнем.
        — Что меня больше всего удивляет, так это то, откуда мы тогда знали, что подходим друг другу.
        Мэрилин задумчиво кивнула.
        К тому моменту, когда они вымыли посуду, дождь прекратился. Обняв друг друга за талию, они прогуливались по шуршащим опавшим листьям и влажной хвое, и крупные капли, запутавшиеся в ветвях, то и дело срывались им на головы и плечи.
        Мэрилин вдохнула чистый воздух.
        — Я собираюсь сказать Джошуа,  — проговорила она.
        Линк сжал ей руку.
        — Что?
        — Эти два дня убедили меня: самая большая наша ошибка в том, что мы не вместе.
        — Это может иметь неприятные последствия.
        — Линк, он поступит с Билли по справедливости.
        — Почему ты так считаешь? Ты полагаешь, что глас Божий убедит его стать святым Джошуа Справедливым?
        — Должен ли ты всегда быть таким умным, когда говоришь о нем?
        — Будем считать, что это была неудачная попытка.  — Он отпустил ее, обходя поваленное замшелое дерево.  — Знаешь, Мэрилин, должно быть, ты не во всем понимаешь меня… Прежде всего, у меня нет ни малейшего желания писать. Мне больше подходит работать с книгами. Я люблю свою работу, даже если она не оплачивается. Я избавился от всяких амбиций — видимо, те восхитительные каникулы, которые я провел на Филиппинах, отрезвили меня. Да и вообще я скорее всего не горел желанием писать и хотел лишь что-то доказать отцу. Я бы и не добился ничего в Беверли Хиллз.
        — Для меня это тоже не имеет значения.
        — Факт остается фактом — ты звезда первой величины.
        — Я говорила тебе, Линк, что это не для меня.
        — Я думал о том, как мы могли бы предстать перед отцом,  — тихо сказал Линк.  — И всякий раз мне приходила на память та шумиха, которая возникла вокруг Ингрид Бергман.
        Любовная связь шведской кинозвезды с Роберто Росселлини, директором фильма, снимаемого на отдаленном, крошечном и пустынном острове Стромболи в Тирренском море, имела большой резонанс в западном мире. Когда подтвердилась внебрачная беременность Ингрид Бергман, в «Конгрессионал рекорд» она подверглась общественному порицанию за недостойное поведение. Ее карьера в Голливуде на этом закончилась, а одиннадцатилетняя дочь была для нее потеряна.
        — Бедная Ингрид,  — вздохнула Мэрилин. Компания «Магнум пикчерз» приглашала Ингрид сниматься вместе с Мэрилин в «Северном сиянии».  — Джошуа не отпустит меня слишком легко, я согласна. Но он должен дать мне развод. И кроме того, Линк, он ведь любит тебя. Разногласия с тобой даются ему труднее, чем тебе,  — ведь он думает, что ты мертв, и ругает себя за те споры, которые вы вели друг с другом.
        Ботинок Линка провалился в скрытую опавшими листьями лужицу.
        — Господи, как я соскучился по нему,  — сдавленным тоном сказал он.
        — Значит, ты вернешься в Беверли Хиллз со мной?
        Слова его прозвучали слишком громко:
        — Мне страшно надоело все время возражать тебе.

        Когда она позвонила в Цинциннати, Кэбби Фрик, который нес ответственность за ее исчезновение, с явным удовлетворением сообщил ей, что компания временно приостановила действие подписанного с ней контракта.
        — Но я написала тебе записку,  — сказала она.
        — Чем? Симпатическими чернилами?  — Слова звучали весьма зловеще.  — Я никакой записки не получал.

        35

        Линк заплатил таксисту, взвалил вещевой мешок с надписью «Дин Харц, матрос первой статьи» на плечо и направился в дом. Утренние солнечные лучи врывались в открытое окно туалетной комнаты.
        Мэрилин, в испачканной одежде после полуторасуточного пребывания в аэропортах, взволнованная предстоящим объяснением, понимала, что на Линка навалятся не только те же самые переживания, но и захлестнут впечатления, связанные с воспоминаниями о детстве, смерти матери и о здравствующем отце. Она взяла его за свободную руку. У нее не было багажа — ее новая теплая одежда осталась в хижине Линка, а гору чемоданов, с которой она отправилась в турне, Кэбби Фрик мстительно (впрочем, его можно было понять) оставил в Детройте.
        — Странно,  — задумчиво сказал Линк.  — Дом кажется и больше, и меньше того, который я помню.
        Она сочувственно сжала ему руку и полезла за ключом. В этот момент дверь распахнулась, и к ней бросился Билли.
        Мэрилин подхватила сынишку на руки и стала целовать его в щеки и лоб.
        Затем она посмотрела в сторону входной двери. Там в полутьме возвышался Джошуа — сильный, крепкий и неподвижный, как статуя Родена. На таком расстоянии невозможно было рассмотреть выражение его лица. Утренняя тишина разорвалась двумя наложившимися друг на друга вскриками.
        — Линк?  — хрипло произнес Джошуа.
        — Отец…
        Джошуа сделал неверный шаг вперед и остановился, привалившись к столу в вестибюле, словно боясь упасть.
        Вещевой мешок полетел на пол. Линк бросился навстречу.
        Отец и сын соединились в крепком мужском объятии.
        Джошуа отпрянул назад, чтобы рассмотреть своего воскресшего первенца.
        — Линк?
        Линк издал носом странный звук. Он плакал.
        — Что здесь делает мистер Харц?  — спросил Билли.
        — Мистер Харц… сын твоего папы. На самом деле он Линк… ты ведь знаешь Линка.  — Фотографии улыбающегося Линка в детстве и в офицерской форменной фуражке в серебряных рамках стояли в гостиной на рояле и на письменном столе Джошуа.
        Джошуа тоже плакал. Глядя, как в едином эмоциональном порыве они обнимают друг друга, Мэрилин была поражена удивительным сходством отца и сына — сходством их выразительных, крупных носов, густых черных бровей, очень темных глаз. Сейчас, когда оба были не в силах сдержать своих чувств, Джошуа казался старше, а Линк — моложе своих лет.
        — Это же черт знает что, черт знает что!  — бормотал Джошуа, потеряв способность находить слова.  — Я не верю этому! Нам сообщили, что ты погиб.
        — Сообщения были лишь слегка преувеличены… Я был в японском лагере.
        — Как военнопленный?
        — Они подобрали меня и отправили на Филиппины.
        — Но война кончилась несколько лет назад!
        — Я болел и потом… причины, причины…
        Джошуа громко высморкался.
        — Где же, черт возьми, ты скрывался?
        — В Детройте.
        — В Детройте?  — Джошуа повернулся к Мэрилин. Некоторое время он смотрел на нее пронзительным взглядом. Она призвала на помощь все свое актерское мастерство, чтобы сохранить на лице спокойную улыбку. Если бы не это яркое утреннее солнце!
        Джошуа моргнул и неопределенно кивнул, словно какое-то колесико в его мозгу стало на место.
        — Какого черта мы здесь стоим?  — вдруг загремел он.  — Пошли, Линк, и оставь ты в покое эту проклятую сумку… Перси доставит ее… Перси! Коралин!  — громко крикнул он.  — Подготовьтесь к тому, чтобы пережить самый большой сюрприз в жизни!
        Последовали объятия, сморкания, охи и ахи, восторги, которыми блестяще дирижировал Джошуа, и все это продолжалось до тех пор, пока Росс, няня Билли, с приятной, но выразительной улыбкой не увела своего подопечного в школу. Лишь тогда Джошуа дал остыть вулкану страстей. Слуги отправились готовить второй завтрак.
        Мэрилин поднялась наверх. Душ и переодевание почти не сняли с нее усталости и нервного напряжения. Возбуждение и слезы радости Джошуа, его горячие объятия были настоящими, непритворными и шли от сердца, но затем последовала некоторая перемена в его настроении. Его радости по поводу чуда возвращения Линка противостояло трехдневное отсутствие Мэрилин, о ее исчезновении писалось на первых полосах многих газет, некоторые из них она мельком просмотрела в аэропортах.
        Когда Мэрилин спустилась вниз, отец и сын в гостиной пили «Кровавую Мэри» и были погружены в беседу. Она тихонько села напротив Джошуа.
        — Билли перевели в твою старую комнату,  — говорил отец.  — Ребенок — это самая большая перемена здесь… Линк, твоя мать проделала большую работу по дому, очень хорошо все продумала, и Мэрилин это тоже нравится. Мы оставили все так, как было.  — Он снова наполнил свой бокал и добавил еще немного водки в содержимое бокала Линка, несмотря на то, что тот отрицательно покачал головой.  — Но довольно о нас. Расскажи, почему ты хромаешь… Это, наверное, не слишком серьезно, и ты снова обыграешь меня в теннис…
        — Разве я обыгрывал?
        — Кто упомнит? Давай послушаем, как ты оказался под дулом этого прохвоста.
        Линк рассказал, как его сбили, о своем спасении и о японском медике. Мэрилин обратила внимание, что, общаясь с отцом, он начинал говорить как-то непривычно горячо и громко. Джошуа тоже был совершенно не похож на себя, изображая доброжелательного и шумного профана. Мужское соперничество въелось в их плоть и кровь, несмотря на явное чувство любви друг к другу.
        Перси подал копченую семгу и сига, аппетитную говядину и бастурму — это был высший шик по меркам Беверли Хиллз. Затем он внес тяжелый георгианский сервиз Энн Ферно, который извлекался из серванта лишь по случаю чрезвычайно важных событий. Каролин подала ароматные пирожные, приготовленные всего за один час.
        — Я помню, как вы их любили, Линк…
        Джошуа положил печенье с ореховой начинкой Линку на тарелку.
        — Боже мой, ты веришь в это? Ты способен в это поверить? Похоже на какой-то мистический католический бред, в который верила моя мать! «Kyrie eleison, Gloria in excelsis deo!»[7 - «Господи помилуй, слава в вышних Богу!» — Евангелие от Луки (лат.).] «Мой сын вернулся ко мне!» — Он пил и много, жадно ел. (Мэрилин, как и Линк, практически не ели ничего.)  — И еще: ты обыграл меня в моей же игре — получил Пулитцеровскую премию.
        — Как ты думаешь, сколько времени потребуется полной комнате обезьян, чтобы перепечатать «Гамлета»?
        — Не надо прибедняться и скромничать, Линк! Произведения вроде «Острова» не появляются случайно… Не спорь со мной, я знаю.  — Он сделал выпад кулаком в направлении челюсти Линка. Слуги ушли, и Джошуа был непринужденным и многословным.
        Все эти оттяжки и стремление уйти от главного, были невыносимы для Мэрилин.
        — Джошуа, ты получил мою телеграмму?  — негромко спросила она — Я хотела бы объяснить…
        — Конечно, я получил телеграмму,  — со смешком перебил ее Джошуа.  — Поверь мне, смотаться таким образом — это ход гения! Ты хоть чуть-чуть проявила характер! Ангел мой, разве я не говорил тебе, что ты позволяешь этим выродкам помыкать тобой? Ты слишком уж готова угодить им, и они привыкли к этому. А теперь этот случай поставит Арта Гаррисона на место! Мы больше не друзья с ним, но я говорю это без всякой злобы. Этот карлик — маленький ревущий бычок. Ему пора иначе относиться к тебе! Приостановил действие контракта, черт побери! Скрипучее колесо нуждается в смазке! Не удивляйся, если Леланд заставит его расторгнуть старый кабальный контракт и подписать новый. Черт возьми, ведь ты звезда! Так пусть тебе и платят, как звезде!
        — В июне,  — сказал Линк,  — я пришел навестить Мэрилин в сту…
        Джошуа вскочил на ноги.
        — Боже мой!  — Он хлопнул себя по лбу.  — Мы совсем забыли о Би-Джей! Ведь она не знает! Линк, она убьет меня! Би-Джей замужем, она миссис Маури Моррисон! Маури отличный парень, заканчивает юридическую школу. Эти шельмецы сделали меня дедушкой!.. Когда увидишь Анни, ты убедишься, что она сколок с твоей матери.
        Он пересек зал и исчез в небольшой комнате, откуда Мэрилин и Линку было слышно, как он сообщал Би-Джей, что ее старший брат жив, да, черт побери, жив!
        Линк отставил кофейную чашку. Между его бровями пролегла вертикальная складка.
        — Я не думал, что переживу такие чувства при встрече с отцом,  — сказал он.  — Любовь и все такое…
        — Мы должны сказать ему, когда он вернется.
        — Он знает, Мэрилин, он знает… Бедный отец, он ни на йоту не изменился. Он собирается расчищать себе дорогу.
        — Линк!  — заорал Джошуа.  — Иди поприветствуй свою сестру! Эта соплюшка убеждена, что я просто треплю языком!
        Дом быстро наполнялся. Первыми пришли Би-Джей и ее муж Маури, высокий блондин с волосами песочного цвета, с дочкой Анни, удивительно похожей на бабушку по материнской линии. Появились кузены Коттеры, родня Би-Джей по мужу, Фрэнк Фримен — крупный босс из «Парамаунт пикчерз», Леланд Хейуорд, Хэмфри Богарт и другие друзья Джошуа.
        Джошуа угощал всех напитками, и его громкий смех раздавался в зале и комнатах. Разносились горячие закуски, пока накрывался большой обеденный стол. Хотя Мэрилин уже успела привыкнуть к этим неожиданным пышным сборищам, ее усталый мозг метался между настоящим и давно прошедшим. Она с трудом заставляла себя исполнять роль хозяйки.
        Би-Джей, Маури и Джошуа не отходили от Линка. Женщины измазали ему щеки губной помадой, мужчины дружески похлопывали по плечам. Мэрилин то и дело слышала поздравления по случаю присуждения ему Пулитцеровской премии за «Остров». Были отдельные попытки узнать, почему он не сразу после окончания войны вернулся домой, но, кажется, воля Джошуа гасила эти вопросы.
        Мэрилин впервые видела Линка в знакомом ему с детства окружении. Он казался одновременно и более обаятельным и более сдержанным, на его лице были заметны следы напряжения, лоб покрылся капельками пота.
        Билли носился между взрослыми, периодически возвращаясь к найденному брату и обрушивая на него уйму вопросов. Ведь это был не какой-нибудь маленький братишка, а настоящий, совсем взрослый брат!
        Толпа прибывала.
        Где-то около пяти часов, сразу после приезда Рой и Нолаби, Мэрилин вдруг почувствовала, что сейчас умрет, если останется еще хоть одну минуту среди этой шумной толпы. Не извинившись, она взбежала по винтовой лестнице, сбросила туфли-лодочки на высоких каблуках и, не раздеваясь, растянулась на шелковом покрывале.
        Она спала как убитая.
        Когда ее разбудил звук открывающейся двери, за окном было темно, однако Мэрилин не имела понятия, который час. Снизу доносились звуки веселья. Джошуа во тьме пошарил рукой по стенке, зажег свет, закрыл дверь и, качаясь, направился к кровати.
        — Я задремала,  — пробормотала она.
        Упругие пружины подбросили ее вверх, когда он плюхнулся на матрас рядом с ней. Он принес в прохладу комнаты запах дорогих сигар, спиртного, острой, пряной пищи.
        — Мой ангел,  — проговорил он.
        Обхватив ее обеими руками, он грубо просунул свою тяжелую ногу между ее ног и стал задирать юбку, помявшуюся во время сна. В первый момент Мэрилин была настолько ошарашена, что не поняла его намерений.
        — Нет!  — сказала она решительно.
        — Да, черт возьми, да!  — Слова он произносил нечетко, но действия его были весьма энергичными. Он стал грубо стаскивать с нее шелковые трусики.
        — Перестань!  — выкрикнула она.
        Но Мэрилин была всего лишь миниатюрной женщиной, а у Джошуа мышцы были хорошо накачены благодаря постоянным занятиям теннисом и плаванием.
        Продолжая сопротивляться, Мэрилин не могла поверить произошедшей метаморфозе. Никогда, даже будучи основательно пьяным, Джошуа не применял к ней силу. Она ударила его по лицу.
        Крякнув, он коленом ударил ей в промежность.
        У нее потемнело в глазах от боли.
        Некоторые время Мэрилин не видела ничего, кроме молний перед глазами. Затем она различила лицо Джошуа. Крупные черты его лица казались обвисшими, в них было что-то животное. Он навалился на нее всем телом.
        — Нет!  — застонала она.  — Нет!
        Но горячие, потные, безжалостные двести пятьдесят фунтов расплющили ее.
        Когда Джошуа проник туда, куда только что нанес удар, она закричала, но этот крик потонул в общем шуме. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, обжигала ее мысль при каждом очередном толчке.
        Джошуа отвалился от нее.
        — Ты — м-моя…  — Его невнятно произносимые слова, казалось, вырывались из глубины грудной клетки.  — И ты — б-будешь м-моя…
        — Я люблю Линка… и ты всегда это знал.
        Оттолкнув Мэрилин, он поднялся с постели и, качаясь, подошел к туалетному столику. Он достал косметичку и высыпал ее содержимое. В руке его что-то блеснуло, и сквозь слезы Мэрилин рассмотрела, что это был перстень Линка.
        — Видишь это? Брось п-последний взгляд, прежде чем мы утопим его в океане, которому оно п-принадлежит.
        Он неверной походкой направился в ванную. Мэрилин услышала всплеск, затем в туалете спустили воду.
        Вернувшись в спальню, он наклонился над Мэрилин.
        — Моя-я-я!  — зарыдал он, повалился на кровать и почти мгновенно захрапел.
        Мэрилин села на край кровати, собирая силы, чтобы двинуться. Она ненавидела Джошуа всей душой, всем своим израненным, поруганным телом, всем своим обессиленным, плохо соображающим умом. Ею владела лишь одна мысль — сбежать из дома мужа.

        36

        Рой сидела на ступеньках с тарелкой бефстроганов и салата из листьев эндивия. Ступенькой ниже стояли наполовину опустошенные тарелки, которые Би-Джей и Маури оставили минуту назад, когда Вилли Уайлер позвал их, чтобы сделать «полароидом» мгновенный снимок с Линком.
        На ней были пышная светло-вишневая юбка и розовая шерстяная кофточка, приталенная пояском; лицо ее было лишь слегка подкрашено, ей очень шла короткая модная стрижка «пудель» и вообще Рой выглядела очаровательно. Если бы не неизбежное сопоставление с небесно-нежной красотой Мэрилин, ее наверняка считали бы красоткой. А при Мэрилин она всегда оставалась в тени. Рой считала себя неинтересной, бесталанной и не очень умной.
        Когда несколько лет назад она сказала Алфее Каннингхэм, что хочет быть обыкновенной, ей действительно от всего сердца хотелось этого, и с того момента обыкновенность стала ее мечтой, ее недостижимой фата-морганой. Для Рой ее однокурсницы в полной мере обладали этой непоколебимой обыкновенностью, и она прилагала максимум усилий к тому, чтобы быть как все. Но ей все же не удавалось подавить себя. Подобно каштановым кудрям, энтузиазм был ее неотъемлемой чертой. Эту неспособность полностью слиться со студенческой массой Рой объясняла исключительно собственной незначительностью.
        Не в пример многим, она не бросилась заманивать какого-нибудь возвратившегося с войны ветерана, а после окончания учебы в январе прошлого года сделала ставку на то, чтобы получить хорошую работу. Кто-то мог бы назвать это карьерой. Мистер и миссис Файнман, владельцы «Патриции» — модного женского магазина на Саут-Беверли-драйв, взяли ее на работу в качестве бухгалтера и секретаря. Клиентки «Патриции» — самые состоятельные женщины Беверли Хиллз — нуждались в квалифицированных советах по части моды. Через два месяца Файнманы позволили Рой обслуживать некоторых из таких весьма требовательных дам, и она продемонстрировала хороший вкус и чутье. Файнманы, которым она пришлась по душе, отметили ее двумя прибавками в зарплате.
        Прокатившийся по залу легкий гомон подсказал Рой, что кто-то спускается по лестнице. Отодвинув в сторону тарелки Би-Джей и Маури, она повернулась и увидела сестру.
        — Ой, Мэрилин!.. Значит, ты не спишь!  — бодро сказала Рой. Затем она заметила, что пуговица на кремовой домашней пижаме Мэрилин застегнута неправильно. Мэрилин всегда выглядела словно сошедшей с картинки, так что это было серьезным непорядком в ее одежде.
        — Мэрилин, дорогая, что с тобой?  — обеспокоенно спросила Рой, вставая на ноги.  — А где Линк?
        Рой, которая пришла незадолго до того, как Мэрилин удалилась в спальню, заметила, что ее сестра и Линк обменялись в толпе взглядами. Ситуация, при всей ее романтичности, была взрывоопасной, словно атомная бомба. Рой старалась не думать об этом.
        — Ты выглядишь совсем измученной,  — добавила она.  — Почему бы тебе не отдохнуть еще?
        Мэрилин метнула странный, настороженный взгляд наверх.
        — Нет! Он еще здесь?
        — Мистер Уайлер фотографировал нас несколько минут назад.  — При этих словах Рой громкий смех Нолаби перекрыл шум разговоров в столовой. Нолаби, с ее энергией и словоохотливостью южанки, несмотря на непритязательность наряда, имела большой успех у причастной к кино публики.  — Мама играет роль хозяйки… А тебе явно нужно отоспаться.
        — Мне нужен Линк!  — Огромные аквамариновые глаза Мэрилин вдруг потухли, как если бы она собиралась расплакаться.
        Рой обвила руками изящные плечи сестры.
        — Дорогая, я вижу, ты еще не остыла к нему, но не следует выставлять напоказ свои чувства.
        По бледной как полотно щеке Мэрилин скатилась слеза. Рой поспешила успокоить ее.
        — Ну-ну, я сейчас найду его тебе.
        В эту минуту в зале появились двое — плотный коренастый мужчина и страшно худая рыжеволосая женщина.
        — Мэрилин, дорогая, это все в честь Линка?  — скрипучим голосом спросила рыжеволосая дама.  — Мы потрясены и счастливы за Джошуа, за всех вас.
        — Здравствуйте, мистер и миссис Риммертон,  — приветствовала их Рой вместо сестры. Когда пара прошла в столовую, она шепнула: — Мэрилин, лучше подожди где-нибудь — не на виду.
        Мэрилин без слов направилась к входной двери.
        — Там прохладно,  — предупредила ее Рой.
        Однако Мэрилин уже поворачивала бронзовую ручку двери. Когда она вышла, Рой подумала: если любовь такая, лучше я обойдусь без нее. Правда, в этом были свои минусы: ее беспокоила затянувшаяся девственность. Была ли причиной ее фригидность? Или она слишком завышала требования к своему напарнику? (Она не считала возможным отдаться кому-то, у кого не было благородных намерений.)
        Рой стала разыскивать Линка в гостиной, где Джонни Мэрсер под собственный аккомпанемент пел «Жаворонка». В толпе, которая окружила рояль, Линка не было. Не было его среди беседующих и жующих, не было и за карточными столами. Рой направилась в жарко натопленную кухню, где ссорились Коралин, Перси и официанты. Никто из них уже давно не видел Линка. Рой побежала наверх. Дверь в бывшую комнату Би-Джей оказалась открытой, и Рой увидела Анни, спящую в кроватке, которую прихватили специально для нее.
        Слабый свет освещал закрытую дверь комнаты Билли.
        Рой услышала доносящийся оттуда голос Линка:
        — Я держал книги в этом шкафу, а игры и все прочее — в этом.
        — Линк, а это была твоя комната? Правда-правда?
        — А ты пошевели мозгами, братишка. Куда еще можно поместить парня и весь его скарб?
        Единокровные братья сидели на полу, не зажигая света; когда Рой открыла дверь, она увидела, что между ними стоит высокая свеча, отбрасывающая причудливые, колеблющиеся блики на их лица.
        — Линк!  — Рой включила свет.
        — Выключи, тетя Рой!  — всполошился Билли.  — Здесь бивак братьев!
        — Привет, Билли-мальчик, привет, славный Билли, сказала Рой.  — Эм-э-эр-и-эль-и-эн ищет тебя… Она очень эр-а-эс-эс-тэ-эр-о-е-эн-а.
        — Ты назвала имя моей мамы,  — выкрикнул Билли.  — Уходи отсюда, тетя Рой!
        Линк пальцами загасил пламя свечи.
        — Брат, дружище, мы продолжим наше собрание позже. Поравнявшись в дверях с Рой, он тихо спросил:
        — Где она?
        — Снаружи, у главного входа.
        Хромота не повлияла на его скорость, подумала Рой. В мгновение ока он спустился по лестнице и исчез в дверях.
        Они все еще без ума друг от друга, это было очевидно, и хотя Рой не знала, почему Линк вернулся в Беверли Хиллз так поздно, она понимала, что его появление имеет связь с тем, что Мэрилин прервала рекламную поездку. Они были похожи на две блуждающие кометы. Как же Джошуа не заметил этого сияния? Какая губительная ситуация! С этими мыслями Рой направилась на второй этаж, чтобы успокоить разгневанного племянника.

        Дверь распахнулась, и Мэрилин, вздрагивая и всхлипывая, бросилась навстречу Линку.
        — Ну-ну… Ты вся дрожишь.  — Стащив с себя спортивного покроя плащ, Линк накинул его ей на плечи и запахнул.  — Любовь моя, что мы здесь делаем?
        Мэрилин прижалась к нему. Она успела несколько успокоиться и могла рассуждать более или менее здраво. Джошуа — его отец, думала она, Линк любит его, и уже есть немало камней преткновения в их отношениях. Как я расскажу ему о случившемся?
        — Нервы,  — сказала она.
        Он пальцами приподнял ее подбородок. Свет от георгианских фонарей падал на ее лицо, и Линк внимательно всмотрелся в него.
        — Отец не так давно поднялся наверх,  — медленно произнес он.
        — Он заснул на кровати.
        — Что он говорил?
        — Ничего…
        — Мэрилин!
        Ей вспомнился запах спиртного, тяжесть навалившегося на нее тела, умопомрачительная боль — и она содрогнулась.
        — Ради Бога, Мэрилин… Он тебя… бил? Он это сделал?
        — Нет…
        Линк продолжал неотрывно смотреть ей в лицо. Где-то залаяла собака, к ней присоединились другие.
        — Я не хочу его,  — прошептала она.
        — Он… изнасиловал тебя?
        — Я не хочу его,  — упрямо повторила Мэрилин.
        Глаза Линка превратились в черные угли, тело напряглось. Он проговорил тихо, но твердо:
        — Я вырву тебя отсюда.
        Не взяв с собой никакого багажа (Мэрилин лишь надела жакет), они направились в мотель, который находился примерно в миле от Малибу, где семья Ферно снимала на лето дом.
        На следующее утро Мэрилин обнаружила следы крови на белье. До менструации было еще не менее двух недель.
        — Нужно вызвать доктора,  — встревожился Линк.
        — Нет!  — После изнасилования у нее появился стыд потерпевшей, ей было невмоготу говорить о том, что Джошуа ударил ее коленом, тем более его сыну.  — Линк, все обойдется.
        Линк съездил в универмаг и купил коробку гигиенических тампонов, аспирин и роман Фолкнера «Москиты» в мягкой обложке.
        Понимая, что Мэрилин нуждается в покое, Линк углубился в чтение. Его присутствие и умиротворяющий шорох волн вселили некоторый покой в ее душу, и она с недомолвками и пылающими щеками рассказала о том, что произошло в спальне.
        — Он был очень пьян… Наверно, поэтому я не могу ненавидеть его… во всяком случае, испытывать сильную ненависть.
        — Стало быть, вот что произошло… И вначале ты возненавидела его, а потом почему-то обнаружила, что это не так… Боже, я вспомнил об этом синдроме! Когда мне было четырнадцать, я узнал о его девицах… Собственно говоря, он и не делал из этого секрета. От лица матери я ненавидел его, а от своего лица восхищался им. По крайней мере мой старик имел смелость не быть лицемером, как другие.
        — Насколько я знаю, мне он не изменял.
        — Зачем ему изменять? Ты его божество, это написано на его лице… А вот почему его потянуло к девушке его собственного сына — это вопрос к психиатру.
        После пяти часов она рискнула выйти и преодолеть расстояние в пятьсот футов, чтобы позвонить из наружной телефонной будки. Линк снабдил ее пригоршней монет, направился к песчаной косе и стал смотреть на барашки — подобной тактичностью со стороны Джошуа она не была избалована.
        Трубку взял Перси.
        Поприветствовав его, Мэрилин сказала:
        — Попроси к телефону Билли.
        — Простите, миссис Ферно,  — смущенно проговорил Перси.  — Но мистер Ферно… он говорит, что… по поводу Билли надо согласовать с ним… Он пил всю ночь и весь день — как тогда, когда Линк умер… то есть, пропал без вести… Если я позову Билли к телефону, он уволит нас без разговоров… Мне очень неловко, миссис Ферно…
        Мэрилин закрыла глаза.
        — Хорошо, Перси. Скажи мистеру Ферно, что я буду примерно через час.
        — Он не так давно ушел… Вы знаете, как у него бывает. Сегодня он скорее всего будет спать… Лучше попытайтесь утром.
        Она повесила трубку и прислонилась лбом к матовому стеклу телефонной будки. Подошел Линк.
        — Коротко поговорила.
        Мэрилин рассказала о запрете Джошуа.
        — Дерьмовое дело,  — пробормотал Линк.
        Она вздохнула.
        — Билли, должно быть, думает, что я сбежала от него.
        — Бедный ребенок…
        — Ты предупреждал меня, Линк, я знаю, но мне казалось, что Джошуа не способен так поступить.
        — Слон-самец защищает свою территорию всеми доступными способами.
        — Я сказала, что мы будем там завтра утром. И тогда я все объясню Билли.

        Джошуа открыл дверь. Он был небрит и одет в те же брюки и ту же мексиканскую рубашку, что и на празднике в честь возвращения Линка, только помятую и испачканную.
        — Кажется, это моя спутница жизни и мой преданный отпрыск.  — Джошуа мог выпить много и не пьянел, но когда он перебирал, его стремление не оставлять недомолвок и неясностей воплощалось в характерных образцах красноречия.
        Мэрилин прошла мимо него в зал.
        — Я хочу повидать Билли,  — сказала она.
        — Мой горячо любимый Билли находится среди своих сверстников. Молодой человек посещает школу при детских яслях, несмотря на то, что за красивым фасадом его дома бушуют бури адюльтера.  — Нетвердой походкой Джошуа направился в свой кабинет.
        Мэрилин и Линк последовали за ним.
        Кабинет был заставлен винными бутылками и грязной посудой, воздух был спертый, пахло потом, несвежей пищей, спиртным и окурками.
        Мэрилин сказала:
        — Я возьму его оттуда.
        Джошуа, наливая в бокал виски, отреагировал:
        — Черта лысого ты возьмешь его, дорогая!
        — Он и мой тоже.
        — Факт, о котором ты поспешила забыть, когда два дня назад бежала из-под сводов этого дома.
        — Ты отлично знаешь, почему она бежала,  — произнес Линк низким, дрожащим голосом. Его лицо покраснело от гнева.  — Да мне бы надо убить тебя!
        Вместо ответа Джошуа опрокинул содержимое бокала в рот.
        — Ты хоть помнишь это?  — продолжал Линк.  — Или ты был в стельку пьян? Позволю себе намекнуть: у Мэрилин до сих пор идет кровь.
        Джошуа опустился в свое капитанское кресло — единственное кресло в комнате — и на секунду коснулся небритым подбородком испачканной рубашки — то ли в знак печали, то ли признавая свое полное поражение. Затем он поднял голову.
        — Я, черт возьми, делал с собственной женой то, что позволяет закон, а тебе этой привилегией, мой сопливый и надолго исчезнувший наследник, приходится пользоваться тайком!  — рявкнул он.  — А теперь убирайся отсюда, пока я из тебя не выбил все говно!
        — Неужели ты и в самом деле думаешь, что я оставлю ее наедине с тобой?
        — Ведь ты изначально все знал, Джошуа,  — вмешалась Мэрилин.  — Ты понимал, почему я вышла за тебя замуж.
        Левое веко Джошуа еле заметно дрогнуло.
        — Вы двое! Скулящие детишки! Или вы думаете, что забавляетесь на аттракционах в Роксбери-парке? Это беспощадная, жестокая истина! Мэрилин-Рейн, ты бросаешь Джошуа Ферно ради Абрахама Линкольна Ферно и его сраной Пулитцеровской премии и в результате окажешься в куче вонючего дерьма и в центре грандиозного скандала!  — Он жестом показал на кипу газет на полу.  — Вы не следите за прессой? Нет? А я слежу!.. На первых полосах пишут о чуде воскрешения из мертвых лауреата и автора «Острова», а на развлекательных задают вопросы о причинах приостановки контракта с Рейн Фэрберн. Уединившуюся звезду не могут поймать, чтобы взять интервью, а ее преданный муж заявляет, что ее свалила какая-то страшная, какая-то таинственная болезнь бронхов, которую она носит в себе со времени съемок «Версаля».
        — Благодарю тебя, Джошуа,  — пробормотала Мэрилин.
        — О, я полон христианской снисходительности!  — Его глаза сверкнули.  — Я прощаю тебе все твои прегрешения!  — Джошуа снова налил себе виски.  — Но если в будущем ты будешь упорствовать в своих прегрешениях, госпожа публика узнает всю подноготную, узнает о том, что Рейн Фэрберн сбежала со своим пасынком… Потрясенный горем муж отступает и позволяет Рейн и своему сыну крутить старую любовь…
        — Мне наплевать на карьеру.
        — Кто говорит о карьере, моя карманная Венера? Неужели ты искренне веришь, что какой-нибудь судья отдаст невинного четырехлетнего ребенка на попечение тому, кто трахает его мать?
        — Ой, Джошуа…
        — Слушай меня, и слушай внимательно. Если ты уйдешь со своим лауреатом и писателем…
        — Я вижу, что Пулитцеровская премия действует на тебя, как красная тряпка на быка,  — перебил его Линк, сжимая кулаки.
        — …я найму самых лучших адвокатов в городе. Билли останется со мной, а тебе откажут в праве даже посещать Билли.
        — Мы тоже наймем адвокатов.
        — Ты так много зарабатываешь в своей Детройтской публичной библиотеке?
        — Мэрилин имеет гонорар за «Остров».
        Джошуа противно хихикнул.
        — Ты имеешь слабое представление о щедрости нашей благословенной и святой Мэрилин-Рейн. Она не только раздала его в различные благотворительные фонды, но и содержит семью на эти средства!
        — Тебе не следует забывать,  — заметил Линк, пряча гнев за насмешливостью,  — что ты живешь в государстве, где имущество является общим достоянием супругов.
        Лицо Джошуа, несмотря на загар, приобрело землистый оттенок.
        — Пулитцеровская премия и прочие призы Беверли и Стэнфорда и говна не стоят! Ты, полужиденок, ничего не знаешь о жизни! Ты вырос в большом доме с еврейской матерью, которая кормила тебя супом с икрой, стоило тебе чихнуть! У меня было преимущество перед тобой: я научился воровать хлеб себе на пропитание, когда мне еще и пяти лет не исполнилось! И я всегда знаю, в какое место бить!  — Он шумно втянул в легкие воздух.  — Наши совместные счета закрыты! С совместной собственностью покончено!
        — Какой же ты выродок!  — Линк произнес это на такой высокой ноте, что Мэрилин ощутила холодок в позвоночнике. Она поняла, что в нем говорят обида и гнев не только за нее, но и за умершую мать. Мэрилин увидела, как Линк перегнулся через письменный стол, схватил отца за воротник и поднял на ноги.
        — Перестань, прошу тебя!  — шепотом проговорила Мэрилин.  — Прошу тебя, перестань!  — Сцепив руки, она стала ломать себе пальцы.
        Мэрилин была на грани нервного срыва и, должно быть, это остановило Линка, ибо он отпустил отца, который тяжело плюхнулся в кресло.
        — Джошуа,  — сказал она,  — зачем ты себя так ведешь? Мы оба любим Билли, оба хотим ему добра… И Линка ты тоже любишь, ты не можешь этого отрицать.
        Джошуа глотнул из бокала и швырнул его в камин, где он разбился вдребезги.
        — Да,  — горестно сказал он.  — Я люблю Линка.
        — Тогда зачем разрушать нашу жизнь?
        — Вы только послушайте ее, Господи Боже мой! «Тогда зачем разрушать нашу жизнь?» — повторил Джошуа, имитируя интонацию Мэрилин.  — Неужели за все эти годы ты так и не поняла, какие чувства я к тебе испытываю? Или я такой уж непонятный? Я ничего не могу с собой поделать!  — Он взглянул на Линка.  — А ты уноси свою лауреатскую еврейскую жопу из моего дома!
        — Пошли, Мэрилин,  — ровным голосом сказал Линк.
        — Скажи Билли, что я повидаюсь с ним позже.
        — Что еще я должен сказать тебе, чтобы ты наконец поняла?  — Лицо Джошуа исказилось, когда он, встав, сверху посмотрел на жену.  — Выбирай между моими сыновьями. Ты можешь выбрать того или другого. Но не двух одновременно.
        Зазвонил телефон, но ни Джошуа, ни Мэрилин не сделали попытки подойти к нему. Он стоял, чуть покачиваясь, она — держась за стол, и оба продолжали неотрывно смотреть друг на друга. Наконец телефон замолк — либо звонивший потерял надежду, либо кто-то взял параллельную трубку.
        В налитых кровью глазах Джошуа читались опасная сила и непреклонность. Это было противостояние отнюдь неравных противников. Однако Мэрилин сражалась за то, что любила больше всего на свете,  — за Линка и Билли.
        — Судьи отдают детей матери,  — сказала она.
        — Ты хочешь сказать, что собираешься пройти через развод?  — В его голосе прозвучало недоумение.
        Она кивнула.
        — Ты хочешь сказать, что собираешься забрать у меня Билли?
        — Я заберу его, Джошуа.
        Он посмотрел в окно, где Перси сачком с длинной ручкой пытался выудить листья эвкалипта из бассейна. Мэрилин протянула руку, словно желая коснуться широких, трясущихся плеч мужа, но Линк взял ее за руку и потащил из этой спартанской комнаты.

        В воскресенье, пока Линк оформлял их пребывание в мотеле, она стала звонить Леланду Хейуорду, чтобы узнать, как он сможет решить вопрос о приостановке ее контракта. Нельзя сказать, чтобы Мэрилин особенно жаждала перемирия с «Магнум пикчерз»,  — она предпочла бы вернуться в Детройт с Линком. Но ей нужны были деньги, деньги, деньги, чтобы заплатить высококлассным адвокатам и заполучить Билли. Поэтому волей-неволей работать ей придется.
        Секретарь тотчас же соединил Мэрилин с агентом, который весьма доброжелательно поприветствовал ее и сказал, что пытался связаться с ней. Компания «Метро» мечтает пригласить ее для участия в легкой комедии в паре с Джином Келли, и, если она позвонит в «Магнум пикчерз» в понедельник, ей все простят.
        — Вы слышали, что я ухожу от Джошуа?
        Вместо того, чтобы ответить прямо, агент обратился к четырнадцатому пункту ее контакта.
        — Вы подписали это, и я вам зачитываю его: «Не совершать действий и избегать ситуаций, а также не делать заявлений, которые порочат, дискредитируют… в глазах публики, вызывают скандал, выставляют в смешном виде, шокируют или оскорбляют общественность, что может бросить тень на компанию…»
        — Развод не является аморальным поступком.
        Четырежды женившийся Хейуорд с готовностью согласился с этим.
        — Но позвольте мне быть совершенно откровенным, Мэрилин. Гаррисон говорит, что, прежде чем переступить порог «Магнум пикчерз», вы должны дать обещание не допускать никаких глупостей со своим пасынком.
        Небо было в тучах, и море казалось мрачным.
        — Может, я должна отдать вам еще и десять процентов своей любви?
        — Мэрилин, не я придумываю правила. Этот скандал с Бергман напугал всех… Прокатчики не желают связываться с ее новым фильмом.
        — Линк собирается в Детройт,  — пробормотала она.
        — Хорошо. Значит, мы займемся делом.
        — Мне нужны деньги… Много денег.
        Леланд сказал, что постарается выбить разумную прибавку в зарплате.

        37

        Главный дизайнер «Магнум пикчерз» компенсировал недостаток роста своего босса тем, что водрузил громадных размеров стол на возвышение. Мэрилин, думавшая сейчас лишь о том, чтобы добиться зарплаты, которая решит ее проблемы, стояла на толстом ковре перед этим устрашающим алтарем и слушала, как Арт Гаррисон бурно выражал свое возмущение ее самоуправством. Впредь она не должна выкидывать таких номеров, а также должна поставить крест на своей кровосмесительной связи. В противном случае она окажется в очень серьезной беде.
        Под очень серьезной бедой — эти слова были произнесены зловещим полушепотом — подразумевалась вполне определенная вещь: Мэрилин попадет в черный список. Нечто неосязаемое и недоказуемое, черный список был крайним и последним средством борьбы студий против алкоголиков, гомосексуалистов или любителей скандалов из числа знаменитостей. Это было даже более страшным проклятием, чем папское отлучение от церкви, ибо отлученный может по крайней мере примкнуть к какой-нибудь другой церкви, чтобы молиться Богу. А вот это отлучение все соперничающие друг с другом студии соблюдали неукоснительно. Попавший в черный список актер, будь он звездой любой величины, перед голливудской камерой больше никогда не появлялся.
        Мне нужны деньги, мне нужны деньги, повторяла про себя наиболее ценная собственность компании — Рейн Фэрберн. Она кивком подтвердила согласие.
        Чтобы несколько смягчить ультиматум, голос, идущий с возвышения, дал Мэрилин разрешение порвать с Джошуа. Но — погрозил ей волосатый палец — чтобы без всяких там эдиповых штучек. После этого снова был пролит бальзам ей на сердце. «Магнум пикчерз» великодушно устанавливает ей зарплату в размере тысячи долларов в неделю. Прибавка была скудной по сравнению с подлинной ценностью Рейн Фэрберн, но Мэрилин вынуждена была пробормотать слова благодарности. У Гаррисона существовал ритуал — лично вручать самым знаменитым из своих вассалов первый чек с прибавкой. Мэрилин поднялась на три невысокие ступеньки и приняла из рук босса желтую бумажку, которая обычно по почте направлялась в канцелярию агента. Не взглянув на чек, она сунула его в сумочку.
        Из студии Мэрилин направилась в офис на Уилшер бульвар. В солнечном кабинете — кстати, намного более уютном, чем кабинет Гаррисона,  — Стенли Роузвуд сделал попытку отговорить ее. Однако Мэрилин с твердостью подтвердила свое намерение расторгнуть брак.
        — А вы знаете, какой я беру гонорар?  — спросил он.
        Джошуа вел все деловые переговоры, которые не касались ее работы; Леланд Хейуорд представлял ее финансовые интересы в компании. Свою некомпетентность Мэрилин скрыла за обаятельной улыбкой.
        — Напомните мне, пожалуйста,  — сказала она.
        — Предварительный гонорар две с половиной тысячи.
        Сумма показалась Мэрилин настолько высокой, что лучезарная улыбка мгновенно слетела с ее лица.
        Стенли Роузвуд пояснил:
        — Если все строится на взаимном согласии, обычно этого хватает. Но будем откровенны… Джошуа Ферно — влиятельный человек в этом городе и привык своим влиянием пользоваться. Вы говорите, что он против развода. Вряд ли он выкинет полотенце, отступаясь от своего младшего ребенка.
        — Я мать Билли.
        — Это верно… Как правило, ребенка оставляют матери. Но в моей практике был случай, когда клиентка зарекомендовала себя плохой матерью, и я оказался бессилен.  — Он сделал небольшую паузу, давая возможность Мэрилин вспомнить, что Ингрид Бергман обращалась к Стенли Роузвуду.  — Тогда суд решил дело в пользу отца.
        — Но как к матери ко мне нет претензий.
        — Я лишь хочу сказать, что нам лучше быть готовыми к борьбе в суде. И ваше поведение должно быть безупречным… Ваш муж может воспользоваться услугами детективов.
        — Станет шпионить за мной? Да, он может.
        Стенли Роузвуд кивнул.
        — Вы понимаете, что предварительный взнос вносится авансом?
        Господи, помоги мне одолжить недостающую сумму у мамы, подумала про себя Мэрилин и вслух сказала:
        — Конечно.
        В машине она достала чек. Тысяча долларов. После вычетов останется 715 долларов 23 цента, из которых сто долларов — доля Леланда Хейуорда. Нахмурившись, Мэрилин взяла конверт и на обороте написала в столбик несколько цифр. Когда она все цифры сложила, на ее лице появилась печальная улыбка.
        Поскольку большая часть ее прежней зарплаты уходила на содержание дома на Кресчент-драйв, выплатить предполагаемый долг матери ей удастся нескоро.
        Она еще не обсуждала свой развод с Нолаби. Когда Мэрилин вчера вечером заехала домой, матери не было, поэтому она сообщила сестре, что переезжает жить в этот дом, и объяснила причину. Рой без колебаний поддержала ее и предложила Мэрилин свою спальню.  — «Мне вполне подойдет кушетка».
        Что касается Нолаби, то к расторжению брака старшей дочери она отнеслась отнюдь не с таким философским спокойствием. Она разнервничалась и не спала всю ночь. Хотя был почти полдень, Нолаби открыла дверь в старом голубом кимоно с изображением дракона — сколько бы платьев ни дарили ей дочери, Нолаби благоволила к этой малопрезентабельной одежде.
        Она обняла Мэрилин.
        — Рой рассказала мне! Доченька, неужто в самом деле?
        — Да, мама,  — чтобы сохранить с трудом удерживаемое присутствие духа, Мэрилин высвободилась из материнских объятий.  — И еще я хочу занять у тебя большую сумму денег… Две с половиной тысячи долларов.
        — Кажется, такая сумма на нашем счету имеется, только…
        — Я постараюсь быстро вернуть ее.
        — Мэрилин, эти деньги дала мне ты, они твои. А вот развод… Никто никогда в нашей семье не разводился. А я должна сказать тебе, что у некоторых из наших женщин жизнь была очень незавидная.
        — Мама, я твердо решила, поэтому не будем больше об этом.
        Нолаби села на кушетку, достала пачку «Кэмела».
        — Доченька, послушай меня… Я никогда не считала, что Джошуа тот человек, который тебе нужен… Он гораздо старше тебя… Но ты вышла за него замуж. Он твой муж… Я не скажу ни слова против Линка — сердце мое радуется, что он жив. Он чудесный парень. И я думаю, что поэтому он и не объявлялся столько лет. Он понимал, что, если вернется, твой брак разрушится… Ты встретила его этим летом, так ведь?
        Казалось, что голос матери, изрекающей справедливые слова, доносится из какой-то эхокамеры.
        — Откуда ты знаешь?
        — Матери много чего знают… Доченька, твой побег во время турне или ваше исчезновение во время празднования… Это все так непохоже на тебя. Ведь ты добрая, красивая девушка, которая не способна кого-либо обидеть.
        — Мама, без Линка моя жизнь теряет всякий смысл.
        — Говорят, женщина никогда не может перешагнуть через свою первую любовь… Но ведь ничто не повторяется… Ничто… И подумай о Билли.
        — Именно поэтому мне нужны деньги. Чтобы заплатить Стенли Роузвуду. Он лучший адвокат в городе. Он добьется, чтобы Билли отдали мне. И тогда мы сможем жить с Линком.
        Глотнув дыма, Нолаби закашлялась.
        — В Детройте?  — упавшим голосом спросила Нолаби.
        — Да, на востоке.
        — Но ведь это смешно! Как ты туда уедешь? У тебя здесь карьера, здесь все.
        — Как только получу развод, я выйду замуж. Нормально жить — вот и все, об этом я всегда мечтала.  — Видя, как поморщилась мать при этих ее словах, она добавила: — Мама, Линк и я созданы друг для друга. Он и Билли — вот что мне нужно. Я очень благодарна тебе за деньги, но обещаю вернуть все до цента.  — Голос Мэрилин дрогнул.
        Нолаби похлопала ее по руке.
        — Доченька, ты сейчас разволновалась. Я приготовлю завтрак, а потом мы вернемся к разговору.
        Нолаби ушла на кухню, а Мэрилин взяла телефонный аппарат и расположилась на кровати. Когда-то она и Линк лежали здесь, положив руки на грудь друг другу, слушали, как бьются их сердца…
        Линк не отвечал. Ну конечно, ведь он сейчас на работе в библиотеке.
        Он ответил в четвертом часу по калифорнийскому времени. Она сообщила, что Стенли Роузвуд согласился заняться ее делом и что возобновили ее контракт с «Магнум пикчерз»:
        — Меня приглашает сниматься «Метро». Съемки продлятся двенадцать недель.
        — Я возьму несколько дней и прилечу на Рождество.
        — Линк… Арт Гаррисон строго предупредил меня и напомнил пункт, который касается нас. И Стенли Роузвуду что-то известно. Он говорит, что я должна быть очень осторожна, чтобы ребенка доверили мне.
        — Ты хочешь сказать, что мы не сможем видеться?
        — Мне очень жаль,  — несчастным голосом сказала она.
        — Ну ничего, Мэрилин. Мы можем писать друг другу или каждый день разговаривать по телефону.  — В трубке послышался треск, голос его стал еле слышным.  — Жаль, что я не могу оказать тебе более солидную финансовую поддержку.
        — Это глупости. Любимый, я уже соскучилась по тебе.
        — Я тоже.
        Мэрилин повесила трубку, и по ее щекам поползли слезы, которые скатились на белый воротничок ее платья. По воле судьбы — или Джошуа — она лишалась сразу и Билли, и Линка.

        На следующее утро Мэрилин появилась в офисе «Метро».
        Комедия с элементами детектива носила условное название «Блейзер» и рассказывала о том, как после всевозможных приключений героиня находит свое счастье. Кинозвезда Джин Келли, который предназначался ей в партнеры, был откомандирован в мюзикл, и его заменил Гарвей Джеймсон — посредственный актер из «Метро». Съемки уже начались, а сценарий все еще перекраивался, и каждый день актерам раздавали пачки цветных листков с изменениями в диалогах. Режиссер заболел гепатитом, и с его заменой акценты в комедии в значительной степени поменялись.
        Мэрилин, по ходу действия появляющаяся в сорока двух роскошных нарядах, все время обменивалась репликами с частным детективом, которого довольно напыщенно изображал Гарвей Джеймсон. Чисто развлекательная комедия, роль без малейшего намека на постановку и решение какой-либо проблемы.
        Поэтому даже перед камерой она не забывала о своих проблемах, которые разрастались, словно водоросли в запущенном пруду. Джошуа отказался мирно решить вопрос о расторжении брака. Линк серьезно заболел гриппом, и она переживала, что он лежит там совсем один. У нее все продолжалось кровотечение, и когда она, преодолевая смущение, вынуждена была рассказать гинекологу о его причине, доктор Дэш не смог сдержать гнева, а затем наложил швы и прописал антибиотики, что в конце концов поставило ее на ноги.
        На работе ей хотелось скорее оказаться дома, где она могла помечтать о будущем. Во сне ее то и дело мучили кошмары.
        Однако цель оставалась прежней. Она была намерена всю оставшуюся жизнь быть рядом с Линком.

        Джошуа, благодаря дружеским отношениям с судьей, добился того, что суд вынес решение, по которому она лишалась возможности встречаться с Билли. Он запретил это даже Рой и Нолаби. Мэрилин понимала, что подобная жестокость ее мужа объяснялась его любовью к ней. Иногда он представлялся ей в виде персонажа фильмов ужасов, с торчащими клыками и хищным лицом.
        Росс, симпатичная молодая шотландка, няня Билли, рискуя быть уволенной, в выходные дни рассказывала Мэрилин по телефону о своем подопечном. Несмотря на бодрость ее тона, Мэрилин догадывалась, что все было не столь безоблачно. Билли тяжело воспринял длительное отсутствие матери и превратился в неуправляемого маленького монстра.
        За десять дней до Рождества Мэрилин посетила магазин игрушек и распорядилась направить покупки на Хилл-крест-роуд. Утром, в день Рождества, выйдя за газетой, она увидела на ступеньках миниатюрный фургон, ковбойское снаряжение, набор игр, кое-как снова завернутые и упакованные. Все было на месте, даже коробка конфет, перевязанная алой ленточкой. Своего рода весточка от мужа…

        К середине января «Блейзер» был почти полностью отснят.
        В последнюю среду месяца снималась сцена, в которой Мэрилин изображала езду верхом на работавшем от электропривода макете лошади, а в это время проектор, синхронизированный с камерой, проецировал изображение меняющихся зимних лесных пейзажей на белый экран, находящийся позади нее. Будущие зрители увидят Рейн Фэрберн в роскошном наряде, скачущую легким галопом на черном арабском скакуне — ну куда же еще?  — к затерявшемуся в чаще дворцу.
        Когда она слезла со своего хитрого сооружения из дерева и стали, к ней подошла костюмерша и поднесла телефон, от которого тянулся длинный шнур.
        — Мэрилин, вас просят.
        Мэрилин взяла трубку, уверенная, что это мать. Беспокоясь о дочери, Нолаби привозила ее на съемки и увозила домой. Иногда она ждала ее здесь, а чаще всего несколько раз звонила, справляясь о положении дел.
        — Мэрилин?  — раздался в трубке голос Джошуа.
        Услышав этот знакомый, ненавистный, рокочущий голос, Мэрилин онемела от дурного предчувствия.
        — Черт побери, нас разъединили.
        — Я слушаю,  — шепотом сказала она.  — Что-то с Билли?
        — Он попал в аварию.
        Она словно оказалась в каком-то безжалостном мире, в котором нет тепла, нет надежды и царствует вечный ужас.
        — Он не…  — Мэрилин не смогла произнести последнее слово — «погиб».
        — Он в больнице.
        — Ты где сейчас?
        — В больнице св. Джона.
        — Я сейчас приеду. Ах Боже мой, мать уехала!
        — Мэрилин, ты должна держаться.  — Голос Джошуа стал еще глуше.  — Ведь Билли может нуждаться сейчас в тебе.
        — Но как я доберусь туда?  — в отчаянии воскликнула она.
        — Скажи, чтобы тебе дали лимузин.

        38

        Приемный покой был без окон, но выглядел светлым. На стенах висели распятие и два эстампа с религиозными сюжетами. Кроме сгорбившегося в углу Джошуа, в помещении никого не было. Когда вошла Мэрилин, он встал.
        Его брюки и рубашка были в ржавых пятнах. Загорелые щеки сильно обвисли, а складки, идущие от уголков рта, стали настолько глубокими, что подбородок казался подвешенным, словно у куклы-марионетки. Чувства, которые она испытала, увидев его,  — ненависть, гнев, страх, сожаление — быстро отошли на второй план под натиском безграничного материнского горя.
        — Как чувствует себя Билли?  — спросила она.
        — Пока ничего не говорят. Еще и часа не прошло, как мы приехали сюда.
        — Часа!  — Она сразу вспомнила посещение больницы, связанное со смертью отца, когда она и мать покорно ждали, а строптивая маленькая Рой криком выражала свой протест недружелюбно настроенной медсестре.  — И ты до сих пор не спросил!
        — Да спрашивал я, черт побери! Единственное, что я здесь делал, это спрашивал! Эта больница похожа на какого-то мерзопакостного спрута! Какие бы щупальца я не атаковал, ответ везде один: нет сообщений.  — Он шумно вздохнул.  — Может, это занимает много времени при травме головы?
        — Травме головы?
        — Я не совсем уверен в этом. Может, что-то внутри. Но он был без сознания, и голова кровоточила.
        Ей показалось, что кровоточит ее собственная голова.
        — Мэрилин, ради Бога, присядь.
        Она продолжала стоять.
        — Он упал?
        — Это моя вина.  — Он сидел, свесив руки вдоль тела и ссутулив плечи в окровавленной рубашке. Мэрилин никогда не видела его таким растерянным и напуганным.
        Она опустилась на стул.
        — Что все-таки случилось?
        Он пододвинул свой стул поближе к ней.
        — Мы были на Беверли-драйв… Ты же знаешь, как его интересует зоомагазин. А после того как ты ушла, он стал еще более капризным. Я ведь сказал ему, что ты ушла потому, что не хочешь с ним вместе жить… Что ты бросила его.
        — О Господи!
        — Я выгляжу эдаким праведником. Настоящим принцем, правда?
        — Неудивительно, что он стал неуправляемым.
        — Да. Стал мочиться в постель… постоянные вспышки раздражения… Мы были вдвоем на Беверли-драйв. Билли стал требовать, чтобы мы пошли в зоомагазин. Большой Джошуа решил, что сейчас самое время преподать ребенку урок терпения. Я сказал, что у меня есть важное дело, что на щенков мы посмотрим в другой раз. После этого я стал внимательно осматривать витрину фотомагазина, черт бы его побрал.
        — Он выскочил на мостовую?
        С тяжелым вздохом Джошуа кивнул.
        — Я услышал визг тормозов. Какой-то старый драндулет резко свернул в сторону, чтобы не наехать на него, но отбросил его в кювет. Он лежал там без движения, с окровавленной головой… Такой жалкий, маленький комочек… Полицейские оказались на месте происшествия сразу же — в этом сила полицейских Беверли Хиллз, они всегда под рукой, как выясняется ex post facto[8 - После совершившегося факта (лат.).]. Они что-то говорили о скорой помощи. Но разве я мог ждать? Я схватил его и повез сюда… Сигналил всю дорогу, как сумасшедший, и жал на газ. Как только они взяли его, я позвонил Ренквисту, нейрохирургу. Он был занят, но я убедил его приехать.
        — И что он сказал о Билли?
        — Он еще не приехал.  — Джошуа устремил взгляд черных глаз на Мэрилин.  — Полицейские сказали, что Билли нельзя трогать, но я не послушался. Как ты считаешь, я навредил ему?
        Было ли когда-нибудь такое, чтобы Джошуа с молящим взглядом ждал от нее успокаивающих слов?
        — Не знаю, Джошуа, право, не знаю…
        — Здесь в зале есть часовня,  — проговорил он.
        Постепенно затих звук его тяжелых шагов. Мэрилин осталась одна. В голове метались по какому-то замкнутому кругу обрывки мыслей.
        Она пошла вслед за Джошуа.
        В часовне был совсем иной запах, чем в больнице,  — медовый аромат пчелиного воска, который шел от свечей, мерцающих в красных стаканчиках. Впереди стоял коленопреклоненный Джошуа, опустив массивную седую голову. В тишине были слышны произносимые им слова молитвы:
        — Святая богоматерь Мария, благословенно имя твое, помолись за нас и в час нашей смерти, святая богоматерь…
        Мэрилин не могла сказать, сколько времени наблюдала она за тем, как ее муж возносил молитву Богу, в которого не верил. Затем она двинулась по проходу, устланному толстым ковром.
        Он обернулся к ней и прижался лицом к ее бедрам, облаченным в элегантные бриджи для верховой езды.
        — Мэрилин, я проморгал обоих своих сыновей,  — низким, приглушенным голосом сказал он. Но затем голос его возвысился и зарокотал.  — Они были радостью и надеждой моей жизни, а я их потерял… Когда объявился Линк, я был в таком восторге, что готов был написать на небе: он воскрес, он воскрес! Но он хотел тебя, ты хотела его… Какие постыдные вещи я выкрикивал ему! Назвать собственного сына полужиденком! Он мужественный, достойный мужчина, гораздо лучше меня, и я всегда им гордился… Ну почему я не в состоянии сказать ему об этом? Билли дал мне второй шанс — и что я сделал? Боже милостивый, что я сделал?  — Он обвил руки вокруг ее талии и покачивался, стоя на коленях, раскачивая их обоих.
        Мэрилин дотронулась до влажных седых волос.
        — Джошуа, у нас достаточно неприятностей сейчас, не будем углубляться в прошлое.
        — Мистер Ферно? Миссис Ферно?  — раздался в часовне мужской голос.
        Оба резко обернулись. В дверях стоял высокий сухощавый человек.
        — Я доктор Ренквист,  — представился он, приближаясь к Джошуа и Мэрилин.
        Мэрилин похолодела от страха и одновременно удивилась. Она полагала, что Джошуа хорошо знал прославленного нейрохирурга и потому смог оторвать его от работы и пригласить сюда. Но, очевидно, это было не так. Какой силой характера должен был обладать ее муж, чтобы по телефону заставить совершенно незнакомого человека прервать свою практику и приехать в больницу для оказания помощи их ребенку?
        Поднимаясь, Джошуа сжал руки Мэрилин с такой силой, что огромное кольцо из горного хрусталя — часть ее реквизита — больно впилось ей в палец.
        — Я сейчас осмотрел Билли,  — сказал он.
        — И что?  — резко спросил Джошуа.  — Только без сиропа, без вранья. Я хочу правды.
        — Имеет место вдавленный перелом черепа и, подозреваю, внутреннее кровотечение. Это означает, что одна из вен на поверхности мозга повреждена.
        — Будет хирургическая операция на мозге?  — шепотом произнесла Мэрилин.
        — Это единственный шанс,  — ответил Ренквист.
        Пот выступил на лбу Джошуа, складки на лице натянулись.
        — А если…  — спросила Мэрилин,  — если операция пройдет успешно, он… поправится?
        Нейрохирург вгляделся в ее лицо и, похоже, узнал ее.
        — У меня, к сожалению, нет ответа на этот вопрос, миссис Ферно… К сожалению.  — Он произнес это негромким, мягким голосом.
        Вернувшись в приемный покой, они увидели здесь Нолаби, Рой, Би-Джей и Маури. Один из друзей Джошуа внес ведерко со льдом, где стояли две бутылки «Джонни Уокера», и несколько чашек, а его жена — накрытое салфеткой блюдо с пахнущими чесноком и луком закусками. Друзья и родственники постоянно прибывали. Говорили нарочито бодрым тоном о чем угодно, не касаясь, однако, предстоящей операции и развода супругов Ферно.
        Джошуа сидел рядом с Мэрилин, прижимая ее руку к своему могучему бедру. Это человек, который изнасиловал меня, думала она; который ославил меня перед ребенком и с утонченной жестокостью вернул мне подарки, предназначенные Билли; который сделал все возможное, чтобы разлучить меня с Линком. Я ненавижу его? Или жалею? Она не знала ответа на эти вопросы, однако не пыталась высвободить свою руку.
        — У меня больше нет сил ждать здесь,  — пророкотал он ей над ухом.
        — Что они могут с ним делать так долго? У него такая маленькая головка.
        — Какого черта они ничего не сообщают? Это не хирурги, а какие-то садисты.
        Ожидание длилось три бесконечно долгих часа. Наконец в приемный покой вышел доктор Ренквист. Он был в забрызганном кровью зеленом хирургическом халате, в руках он держал маску. У него были усталые глаза, на сером лице не отражалось никаких эмоций.
        — Мистер и миссис Ферно,  — сказал он спокойным, ровным голосом.  — Пойдемте куда-нибудь, где можно поговорить.
        В небольшой уютной комнатке доктор предложил Мэрилин единственный стул. Опустившись на него, она подумала: я нахожусь рядом с двумя мужчинами, на одежде которых капли крови Билли. Сколько крови может потерять четырехлетний малыш и все же выжить?
        — Мы удалили осколок кости и сшили поврежденную вену,  — сказал доктор.
        — Значит, он поправится?  — быстро спросил Джошуа.
        — Это мы со временем узнаем.
        — Когда именно?
        — Опять-таки мы не можем сказать. Надеюсь, это вопрос дней… Но могут быть недели, даже месяцы.
        — Какие шансы, что он останется… полноценным?  — сдавленным голосом спросил Джошуа.
        — Я не хочу вселять в вас ложные надежды,  — сказал доктор Ренквист.  — Чем быстрее он придет в себя, тем благоприятнее прогноз.
        — Когда мы сможем увидеть его?
        — Сейчас он в реанимации… Завтра утром.

        Из дома матери Мэрилин по телефону сообщила Линку о случившемся. Обычно она не могла вспомнить сказанные им слова, но никогда не забывала, как успокаивающе действовал на нее его голос.

        39

        Билли находился не в детском, а в хирургическом отделении. Кровать стояла в центре большой, светлой комнаты среди хитросплетений трубок и мониторов. На фоне белых бинтов лицо Билли казалось желтым со слабым розоватым оттенком. Дышал он медленно и равномерно, как машина, густые каштановые ресницы были неподвижны. Обычно даже во сне Билли вел себя беспокойно, дергался и что-то бормотал.
        Мэрилин сделала шаг в комнату, когда Джошуа еще оставался в дверях. Она наклонилась над кроватью, чувствуя тошнотворный спазм в горле. Она впервые видела сына за последние три с половиной месяца. Если бы не медленное, еле заметное движение грудной клетки, его можно было бы принять за восковую фигурку.
        Чтобы удостовериться, что он жив, Мэрилин дотронулась до его щеки: под теплой, гладкой кожей ощущалась мягкая, пластичная плоть.
        — Не бойтесь, мисс Фэрберн, ничто не потревожит нашего маленького пациента,  — Сестра поправила и без того хорошо заправленное одеяло, пожирая глазами Мэрилин — Рейн Фэрберн.
        Джошуа пробормотал:
        — Уж лучше бы он умер, чем остался таким…
        — Нет!  — возразила Мэрилин.
        — Когда моя мать наконец умерла, священник назвал смерть ее окончательным исцелением.  — Джошуа говорил медленно, сдерживая раздражение. Он попятился к двери.  — Если я понадоблюсь, я буду в приемном покое.
        Мэрилин кивнула. Как актриса, она знала, что каждый характер по-разному реагирует, ощущая дыхание смерти. Для Джошуа было невыносимо видеть лежащего без сознания неподвижного сына. Мэрилин же испытывала суеверный страх, что, если она покинет Билли, с ним может что-нибудь случиться.
        Она села у окна на стул.
        С утра стали поступать подарки: белые розы с медвежонком, розово-голубая лошадка, украшенная маргаритками, футбольный мяч из хризантем, всевозможные плюшевые зверушки.
        Сестры возились с трубками и пузырьками возле Билли, врачи проверяли его на появление рефлексов, поднимали веки и зажигали фонарик перед его нереагирующими глазами.
        Джошуа заказал для Мэрилин завтрак и обед. По природе своей неспособный приносить извинения, он использовал малейшую возможность для того, чтобы загладить свой грубый поступок. Мэрилин приносили еду из самых дорогих ресторанов.
        Вечером Нолаби, Рой, Би-Джей и Джошуа объединили свои усилия, пытаясь уговорить Мэрилин прервать свое дежурство.
        Она оставалась при Билли всю ночь.
        В третью смену дежурила некрасивая голенастая вдова, рассказавшая, что ночью она работает на кладбище, чтобы днем ухаживать за маленькой дочкой. Она рассказала это Мэрилин с печальной доброжелательной улыбкой не из желания посплетничать, а как мать матери. В ее присутствии Мэрилин немного расслабилась.
        Где-то около трех часов ночи за окном стал накрапывать дождь. Мэрилин смотрела, как еле заметно поднимается грудь Билли. Она не спала, в голове ее звучала старая песня:

        Ты возвратился — и все мои страхи прошли.
        Дай позабыть мне, что ты был так долго вдали.
        Дай же поверить мне в то, что меня не забыл.
        Дай мне поверить, что любишь меня, как любил
        Давным-давно,
        Давным-давно…

        Ей неожиданно вспомнилась поэтическая строка: «Бог медленно вращает жернова, зато размалывает тонко».
        Она не собиралась искать механизмы, которые управляют судьбами людей и вершат правосудие. Цепь последовательных событий привела Билли на больничную койку. Она бросила ребенка ради любовника (с удивительной ясностью Мэрилин вспомнила хижину в Мичигане, запах распиленных сосновых дров, крик совы в ночи и пьянящую радость при пробуждении в объятиях Линка). Билли отреагировал на потерю матери весьма болезненно. Он стал неуправляемым и в результате попал под колеса машины.
        Она вглядывалась в маленькое, безжизненное личико.
        Это моя вина, думала она, это моя вина. Она сжала пальцами виски, чувствуя, как бешено пульсирует кровь.
        Чтобы Билли поправился, она должна отказаться от своей любви.
        Мэрилин понимала, что логики в таком решении не было. Успех операции не зависел от ее отречения. Однако в эти ранние утренние часы к ней явилось озарение: существует нечто за пределами логики и разума, то, что человек чувствует лишь сердцем.
        Отказаться от Линка?
        При мысли, что она снова окажется в мире, где все серо и нет любви, ей сдавило грудь, и она с трудом смогла сделать вдох.

        Четыре последующих дня Билли оставался неподвижным в своем коконе. На пятый день доктор Ренквист распорядился сделать рентгеновский снимок своему пациенту. Плохой признак. Очевидно, будет рассмотрена возможность повторной операции.
        После памятной первой ночи Мэрилин возвращалась в дом матери, чтобы поспать несколько часов, подкрепившись снотворными пилюлями. Уклоняясь от встречи с репортерами, она спускалась на цокольный этаж, где Рой поджидала ее в подержанном «шевроле» Уэйсов.
        В эту пятую ночь сестра — вдова, с которой они подружились, позвонила ей после двенадцати. Может быть, это ее воображение, но, когда она меняла у Билли простыни, ей показалось что уголок его рта дрогнул. Доктор Ренквист должен скоро приехать.
        Мэрилин тотчас же позвонила Джошуа, который в считанные минуты привез ее в больницу. Они вошли в комнату и увидели хирурга, одетого в старые брюки, направляющего свет фонаря в глаза ребенка.
        В течение целой, бесконечно длинной, минуты лицо Билли оставалось неподвижным.
        Затем у него дрогнули веки.
        Огромная, влажная рука Джошуа сжала ладонь Мэрилин.
        Веки поднялись.
        Цвета морской волны глаза не выражали ничего. Это были глаза только что родившегося младенца. Последовала новая вспышка света. Зеленый оттенок в глазах сгустился.
        — Билли!  — ровный голос Ренквиста нарушил ночную больничную тишину.  — Билли!
        Ребенок моргнул.
        — Ты попал в аварию. Я твой доктор.
        — Билли,  — прошептала Мэрилин.
        — Твоя мама и твой папа — здесь,  — громко отчеканил Ренквист.
        Зрачки Билли расширились. Доктор, сестра, родители, весь мир замерли, наблюдая за оживающим маленьким личиком.
        Мэрилин почувствовала, как дрожь прошла по телу Джошуа.
        Взгляд Билли остановился на Мэрилин. На его губах появилось подобие слабой улыбки.
        Вскрикнув, Мэрилин нагнулась, чтобы обнять сына.

        Джошуа отвез ее домой. Некоторое время Мэрилин постояла на ступеньках крыльца. Заря уже золотила небо, однако над темным городом еще висела бледная, плоская луна, похожая на воздушный шар, из которого выпустили воздух. Горестная решимость появилась в лице Мэрилин, когда она вошла в дом. Из комнаты Рой, где была установлена отводная телефонная трубка, она заказала междугородный разговор.
        Был воскресный день, и Линк находился дома.
        В сумбурных выражениях она рассказала о Билли.
        — Мэрилин, любовь моя, я рыдаю.
        — Я тоже…
        — Он потрясающий ребенок, мой брат. И крепкий. Из железа.
        Она изо всех сил сжала трубку. Сколько важных новостей, кардинально меняющих ее жизнь, донес до нее этот ненадежный, холодный инструмент!
        — Линк, дорогой… Я очень много размышляю в последние дни.
        — Я тоже… Мы должны уладить все дела с наименьшим ущербом для отца. Вчера, когда я с ним разговаривал, он показался мне таким старым, выжатым.  — Трагедия с Билли притушила гнев в Линке: последние три вечера он звонил отцу.  — Я уверен, что он перестанет противиться разводу. Я так понимаю, что мы можем жить там, и он будет постоянно видеть Билли.
        — Доктор Ренквист говорит, что выздоровление будет идти медленно, очень медленно и неровно. Есть опасность, что он… что он так и не станет самим собой.
        — Он непременно станет.  — Заверения Линка никогда не казались пустыми, потому что всегда шли от сердца и оттого убеждали и успокаивали.
        — Даже если он вернется к норме, Линк, я не могу забрать его у Джошуа.
        Во время последовавшей за этим паузы за окном защебетала какая-то ранняя птица. Мэрилин сказала:
        — Я собираюсь вернуться…
        — Ты приняла это решение под воздействием сильного эмоционального стресса.
        — Линк, я люблю тебя и всегда буду любить. Билли нуждается в обоих родителях. После моего ухода он стал психом.
        — Ты можешь остаться в доме, пока он окончательно не выздоровеет. У него будет время привыкнуть и приспособиться.
        — Если бы я оставалась дома, этого никогда бы не произошло.
        — Мы ходим кругами. Мэрилин, нет причин страдать от сознания вины сейчас, когда мальчику стало лучше. Он был сбит машиной… Несчастный случай… А несчастные случаи бывают.
        — Пожалуйста, не делай все еще более трудным.  — Голос ее дрогнул.
        Последовала еще одна длительная пауза, во время которой ей вспомнился давний разговор по телефону, когда Линк сказал, что «Энтерпрайз» отправляется в плавание… Наконец он проговорил:
        — А что если с этим не спешить и еще раз все обдумать?
        — Линк, любимый, я могу обдумывать это до скончания века… Но разве могу я быть счастливой за счет четырехлетнего ребенка?
        — Ты полагаешь, что это ответ? Дети понимают, что происходит с их родителями. Поверь мне, я это знаю.
        — Живи своей жизнью, любимый… Будь счастлив,  — прошептала она.
        — Счастлив?  — В его голосе прозвучала горечь. Затем он сухо сказал: — Когда Билли станет постарше, у нас еще будет шанс.
        — Я не хочу, чтобы ты растрачивал свою жизнь на постоянное ожидание.
        — У тебя нет выбора, любовь моя…
        — Я не буду писать тебе, Линк… Я не буду звонить тебе.
        — Все-таки когда-нибудь ты это сделаешь,  — сказал он и повесил трубку.
        Мэрилин бросилась на кровать Рой и разразилась рыданиями.
        Проснувшись, Нолаби в ужасе вбежала в комнату, решив, что ее внук умер. Мэрилин сквозь рыдания сказала ей, что, напротив, Билли на пути к выздоровлению, что именно так сказал доктор Ренквист. Мать опустилась рядом, пытаясь успокоить дочь, которая неведомо почему так рыдала в минуту радости.

        Дай же поверить мне в то, что меня не забыл,
        Дай мне поверить, что любишь меня, как любил
        Давным-давно,
        Давным-давно.

        Книга пятая
        Год 1954

        Дебби Рейнольдс и Рейн Фэрберн купили по дюжине новых, весьма дорогих итальянских свитеров в «Патриции».
        Лоуэлла Парсонз. Херст Пресс, 21 января 1954 г.

        Сегодня объединенные службы взорвали водородную бомбу, которая гораздо мощнее атомной.
        Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр. Речь по телевидению
        2 февраля 1954 г.

        Нет сомнений, что перед киноиндустрией неизбежно встанут проблемы. В стране свыше 20 миллионов телевизоров, кассовый сбор упал на 23 %, и Голливуд переживает кризис. Ежедневно сообщается о реорганизации студий, Дорогостоящие контракты внимательно изучаются на предмет возможного отказа. Многие студии смотрят на маленький экран как на источник возможных доходов.
        Форбес, 9 мая 1954 г.

        Вклейка XLV. Набережная Сены. 1954. Масло. 76x104 дюйма. Окружной музей искусств в Лос-Анджелесе.
        Самое большое полотно Хорака, выполненное в Париже. Этот стиль можно назвать неопластицизмом. Линии, поверхности и цвета представляют собой те кирпичики, с помощью которых художник создает организующую силу: композиция представляет собой единое целое, где ничего не убавить и не прибавить.
        Хорак. Из серии «Мальборо букс», 1965 г.

        40

        Как-то перед вечером в августе 1954 года Рой Уэйс прогуливалась по Уилшер бульвар, рассматривая зеркальные витрины «Патриции». Новое месторасположение магазина в столь престижном районе следовало отнести к заслугам Рой. Она однажды услыхала от друга Джошуа, что тот собирается продавать принадлежащий ему большой угловой дом. Файнманы — не лишенные практической сметки бездетные хозяева Рой — уже давно подыскивали более представительное помещение для своего специализированного магазина, пользующегося популярностью у состоятельных модниц. Когда Рой сообщила, что здание продается, они тотчас же заявили о своем желании купить его.
        Рой отошла к краю тротуара, остановилась, охваченная переполнявшей ее радостью от вида витрин. На манекенах была одежда приближающегося осенне-зимнего сезона, спортивного типа дневные платья украшали модные воротнички; были здесь и костюмы с удлиненными юбками, и отделанные стеклярусом вечерние платья. Все ансамбли были красного цвета. Начиная с мая, витрины «Патриции» имели однородную цветовую гамму. Эта идея принадлежала Рой. (Правда, она позаимствовала ее на улице Сент-Онорэ во время деловой поездки в Париж.) Разумеется, Файнманы не просто хорошо относились к Рой, но были в полном восторге от нее. Они видели и ценили ее энтузиазм, ее способность воспринимать новые веяния, ее лояльность и относились к ней, как к дочери. За пять лет работы они удвоили ей зарплату и повысили в должности — теперь она была заместителем управляющего.
        Поддавшись нахлынувшему чувству, Рой простерла вперед руки, как если бы хотела обнять все эти элегантные одноцветные манекены. Люди, ожидавшие в своих автомобилях, когда рассосется транспортная пробка, улыбались, глядя на молодую, миловидную женщину в желтом расклешенном платье с маргаритками у пояса.
        Наконец, бросив прощальный взгляд на свитера, выставленные в боковой витрине, Рой направилась к автостоянке, помахала молодому чернокожему служащему, который махнул ей в ответ, когда она садилась на нагретое кожаное сиденье своего «шевроле». Рой улыбнулась мягкой, мечтательной улыбкой, потому что ехала домой.
        Это означало, что она ехала к Джерри Хораку.
        Она и Джерри — какой скандал!  — не были женаты, но жили вместе на Беверли Глен. Они были знакомы менее четырех месяцев.
        Рой встретила его в мае, во время той знаменательной поездки в Париж, на банкете на острове Сан-Луи, который давали Роксана и Анри де Лизо.
        Де Лизо были друзьями Джошуа и Мэрилин. Анри был известен как первоклассный театральный художник, но затем его уволили за сочувствие левым. (Охота «на коммунистических ведьм», как ни странно, не коснулась Джошуа, который в двадцатые годы был членом компартии, однако затем из соображений политической целесообразности отрекся и предал публичной анафеме как троцкистов, так и сталинистов.)
        Роксана де Лизо на инвалидном кресле разъезжала по страшно захламленной старой квартирке, представляя Рой гостям, многие из которых были голливудскими знаменитостями. Все очень дружно ругали сенатора Маккарти. Рой, чувствуя себя безнадежно невежественной реакционеркой, вышла с бокалом божоле на небольшой балкон, заставленный горшками с геранью.
        Она увидела коренастого, широкоплечего мужчину в спортивного покроя клетчатом пиджаке, облокотившегося о металлические перила. Рой, как и он, взглянула на белесую луну, повисшую между островерхих крыш с живописно покосившимися старинными трубами.
        — C’est plus belle, Paris, n’est-ce pas?[9 - Это очень красиво, Париж, не правда ли? (фр.).] — сказала она на школьном французском.
        Мужчина повернулся, смерил ее взглядом с головы до ног и улыбнулся.
        — Если вы так считаете, малышка,  — проговорил он.
        — Вы американец!  — воскликнула Рой.
        — Что бы эти денежные мешки и салонные розовые ни говорили, это не преступление,  — сказал он, продолжая улыбаться. В тусклом свете его зубы казались неровными и очень белыми. Ему лет тридцать пять, решила она. Подходящий возраст.
        Рой представилась, мужчина сказал, что его зовут Джерри Хорак.
        — Очень уж все похоже на сцены из «Богемы»,  — вздохнула она и осеклась. Поймет ли приятный, пролетарского вида мужчина ее аллюзию, а если поймет, не сочтет ли это проявлением снобизма?  — Я впервые в Париже,  — перевела она разговор.
        — Вы зря теряете время в этом притоне… Вы, должно быть, из Беверли Хиллз, Калифорния.
        — Вы попали в точку.
        — Есть место под названием «Шьен нуар» на Монмартре… Вот там вы можете встретить настоящих французов. Не хотите попробовать?
        Дерзкий тон Джерри Хорака раззадорил ее, ей понравилось его крупное, скуластое славянское лицо. Она возбужденно сказала:
        — Я только должна одеться и поблагодарить хозяев.
        Когда они спускались в железном лифте, в котором помещались лишь два человека, Джерри положил руку ей на плечо, и она почувствовала спазм в животе, словно они не спускались, а поднимались.
        Он заплатил за нее в метро, и Рой впервые прошла через турникет.
        В кафе «Шьен нуар» за длинными деревянными столами шумно пели и пили вино представители рабочего класса Парижа. Мускулистая икра Джерри прижалась к ноге Рой. Она никогда в жизни не испытывала подобного электрического удара. Она стаканами пила кислое красное бургундское, и ей казалось совершенно естественным брести по улице Пик, затем свернуть на улицу, которая представляла собой длинную цепь ступенек, и наконец, повернув, подняться по узкому переулку еще выше. Джерри жил в высоком сером доме с облупившимися алебастровыми ангелами под карнизом крыши. Рой уцепилась за его руку, когда они преодолевали четыре пролета крутой, еле освещенной лестницы, где пахло чесноком и где они останавливались для того, чтобы она могла поцеловаться с человеком, которого только что встретила. Рой даже не знала, что Джерри художник, пока он не отомкнул дверь обширной мансарды, и ей не ударил в нос запах краски и скипидара. Вдоль стен стояли огромные холсты без рам. Раздеваясь в ванной, которая служила также и кухней, она слегка протрезвела. Что ты делаешь, Уэйс, негодная девчонка? Однако ее пальцы продолжали
расстегивать пуговицы и крючки. В последнюю минуту она вдруг замешкалась и не сняла комбинацию.
        Дрожащим голосом Рой сказала:
        — Я новичок в этом деле.
        Джерри был уже в постели. Белая полоса шрама проходила через покрытую каштановыми волосами грудь.
        — И это обладая такой милой круглой попкой?  — произнес он.  — Малышка, ты много потеряла. У тебя наверняка было множество предложений… А почему решилась со мной?
        — Какое-то сумасшествие нашло на меня,  — призналась она.
        — Иди сюда, к папке, малышка,  — сказал он.
        Рой пробежала босыми ногами по заляпанным краской доскам и забралась на высокую металлическую кровать. Дрожа, она прижалась к его твердой плоти.
        Он долго целовал и ласкал ее, так что она забыла обо всех угрызениях совести и почувствовала себя красивой и желанной. О, может быть, из нее просто еще не вышел хмель. Когда Рой со смущением осознала, что у нее повлажнело между ног, он стал входить в нее. Из разговоров с подружками по учебе Рой знала, что в первый раз должна испытать дискомфорт, возможно, даже боль. К ее удивлению, все прошло гладко и практически без боли. После этого она почувствовала неодолимую привязанность к Джерри Хораку.
        Файнманы обычно в Париж ездили сами, в этот же раз отправили Рой — в качестве вознаграждения и с заданием посетить все возможные выставки одежды, что должно было повысить ее профессиональный уровень. Сейчас «Патриция» казалась далекой и нереальной. Сидя на позолоченных стульчиках, она изучала крупнейшие коллекции — Шанель, Фат, Гивеиши, Диор — и прятала в стол в своей комнатке, где она больше не спала, тисненые карточки менее значительных домов моделей.
        Вместе с Джерри она бродила по улицам Парижа, где некоторые из его приятелей, чтобы раздобыть денег для серьезной работы, рисовали уличные пейзажи в духе Утрилло для случайных туристов.
        На улице Аббесс Рой и Джерри покупали продукты, из которых она готовила еду в ванной, служащей одновременно кухней. Они играли в дурацкую, веселую игру, подразделяя продукты на мужские и женские: мясо покупали в Кушоц Роз, омары в Лепик-сюр-Мер — это были продукты мальчика Джерри, а девочка Рой делала закупки в кондитерской «Бабетт» и в молочной на улице Аббесс. Они занимались любовью после обеда, глядя на смутные тени голубей, расхаживающих по застекленной крыше.
        Если принять во внимание, что Рой была без ума от Джерри Хорака, следует признать, что знала она о нем поразительно мало.
        Когда она спросила Джерри о его жизни в Америке, он оборвал ее:
        — Я не люблю всякие россказни и болтовню.
        От Рой зачастую ускользал смысл его ярких огромных абстрактных картин, и она могла бы подумать, что он потерпел неудачу как художник, если бы не обнаружила отпечатанную в четыре краски, изящно изданную в Нью-Йорке брошюру, на первой странице которой перечислялись музеи, где имеются его работы. Среди них числились галерея Тейта и Музей современного искусства. От Роксаны де Лизо она узнала, что около года Джерри Хорак провел в психиатрическом отделении Бирмингемского военного госпиталя в Сан-Фернандо Вэлли.
        — Не хотелось бы сплетничать,  — сказала Роксана,  — но я знаю его еще со времен бедняги Генри Лиззауэра… Ты, похоже, подпала под чары Хорака… Поэтому тебе следовало бы знать, что в его жизни бывало всякое. Лично я никогда не замечала у него признаков психического расстройства, но он таки был в психиатрической больнице.
        Хотя Джерри никогда не рассказывал о своей семье, его нельзя было отнести к категории людей, которых мать Рой называла вышедшими из бедняков джентльменами. Его манеры оставляли желать лучшего. Он был резок и груб. Неизменно пресекал ее попытки рассказать ему о своем прошлом. Но какое это имело значение? В ее вполне зрелом возрасте, когда почти все ее однокашницы вышли замуж и имели по двое детей, она наконец встретилась с любовью.
        За два дня до того, как Рой должна была улетать домой, она вдруг осознала, что большая часть ее умрет, перестанет существовать, если она будет разлучена с Джерри Хораком.
        — Джерри,  — спросила Рой, чувствуя, как запылало ее лицо.  — А как насчет возвращения в Калифорнию?
        — Калифорния,  — сказал он задумчиво.  — А зачем?
        — Ты говорил, что хочешь писать море в самом различном освещении. Насколько я помню, Лос-Анджелес расположен на берегу… правда, я забыла название океана.  — Она дотронулась до его широкой ладони.  — Джерри, у меня хорошая работа, мы можем делить расходы.
        — Послушай, малышка, нам так хорошо вместе. И ты очень славная… Возможно, я бы и соединился с тобой, если бы меня однажды уже не накололи… Я не хочу снова попадать в ловушку.
        — Всего одно гнилое яблоко,  — сказала Рой.  — Не все женщины суки.
        — Но оно испортило мне закваску. В итоге ты почувствуешь это на себе.
        — Я хочу попытаться.
        Они сидели на освещенной скамейке в маленьком, вымощенном булыжниками парке возле улицы Равиньон. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он задумчиво посмотрел на нее.
        — Я целиком поглощен своей работой,  — сказал он.  — И могу вести себя как настоящая скотина, если мне мешают.
        — Ты нуждаешься в человеке, который все сделает для того, чтобы ты мог писать.
        — И потом, в мои планы не входит женитьба.
        — Я это уважаю.
        — Со временем ты изменишь мнение.
        — Послушай, ты ведь разговариваешь с девушкой, которая сама делает карьеру.
        — Это ты сейчас так говоришь.
        — Замужество и в мои планы не входит,  — соврала она. Когда они будут вместе, Джерри оценит преимущества женитьбы на женщине с любящим и отзывчивым сердцем.
        Джерри продолжал все так же чуть искоса задумчиво смотреть на нее.
        Затаив дыхание, Рой ждала. Женщина с двумя полными сумками вошла в двери дома напротив.
        — Черт побери!  — сказал он наконец.  — Я не был там почти четыре года! Это срок!
        Возвратившись в Беверли Хиллз, Рой поступила неслыханно — уехала из материнского дома и стала вести совместное хозяйство с мужчиной.
        Нолаби обрушила на нее мольбы, предупреждения, упреки. По ее словам, Уэйсы, Ройсы и Фэрберны должны будут перевернуться в своих гробах. Под конец Нолаби сказала:
        — Ты сама стелешь себе постель, Рой, и я не намерена принимать в этом участие.
        Рой приглашала мать на воскресные завтраки и обеды, однако Нолаби неизменно отказывалась, что пробуждало в Рой странное чувство ревности, ибо прегрешения Мэрилин мать все же простила.
        Рой вовсе не хотела оттолкнуть от себя мать или шокировать однокашников. Просто она ничего не могла поделать с собой. Джерри Хорак вошел в ее плоть и кровь. Отдавая ему свое тело, она словно бы вверяла ему и свою душу. Он владел ею безраздельно. И как ни парадоксально, впервые в жизни она чувствовала себя в центре внимания. Ощущала себя любящей, счастливой, сексуальной. (Рой не была вполне уверена, достигала ли она высшего пика во время физической близости, но испытывала невыразимую радость и удовлетворение оттого, что дарила любимому то, что ему требовалось.) Я настоящая женщина, думала она. Я женщина Джерри.
        Он никогда не говорил о браке.
        Рой думала о браке постоянно. Ею овладевала неописуемая паника, когда в голову приходила мысль, что они так и не поженятся.
        Она остановилась, чтобы сделать покупки, затем поехала по Беверли Глен. Сюда, в крутые дикие каньоны, где находили себе подруг олени и пробирались тайными тропами опоссумы, бежали от буржуазной добропорядочности эпохи Эйзенхауэра артисты, музыканты, писатели, художники и другие чудаки.
        Рой припарковалась и двинулась вверх по пятидесяти трем ступенькам, таща за собой тяжелую кошелку. Каменная лестница была вырублена среди пряно пахнущих эвкалиптов.
        Капли пота скатывались с завитков ее короткой стрижки под пуделя, и она изрядно запыхалась, пока добралась до небольшой заросшей травой площадки перед коттеджем из красного дерева. Освещенный предвечерним солнцем, в обрезанных линялых джинсах, без рубашки перед огромным холстом стоял Джерри и разбрызгивал по нему краску.
        Всецело поглощенный своим занятием, он не заметил появления Рой, и она с минуту молча наблюдала за ним. На смуглых, облезших от загара широких плечах его блестели капельки пота. Крепкие мускулистые бедра и икры были покрыты каштановыми волосами. Бицепсы у него были мощными, как у крестьянина.
        На сам холст Рой не посмотрела. Все эти зеленые и коричневые пятна были для нее тайной за семью печатями. Джерри мог здорово разозлиться, увидев, что она наблюдает за ним, поэтому Рой поторопилась проследовать в старую неудобную кухоньку. Не убрав принесенные овощи, она сняла с себя желтое цветастое платье от Аделы Симпсон, чтобы не испачкать его, как это уже часто бывало. Босоногая, в старых черных лосинах, она загрузила углем круглую печурку снаружи кухни, почистила и нарезала тонкими ломтиками картофель, собираясь поджарить его в масле.
        Рой промывала салат, когда услышала шум душа. В эти душные вечера они ели на открытом воздухе. Она зажгла фонарь «молнию».
        — Шикарно пахнет,  — сказал Джерри. Это были первые слова, которые он произнес за полтора часа, с момента ее прихода.
        Лицо Рой осветилось улыбкой.
        — Хочу тебя порадовать,  — откликнулась она.  — Как прошел день?
        — Работал,  — лаконично ответил он.  — Как у тебя?
        Если бы Рой стала болтать, когда он был занят, он взорвался бы, Но сейчас ей был задан вопрос, и она знала, что имеет право говорить. Откусывая от на редкость удавшегося бифштекса, заедая его хрустящим картофелем и салатом, она рассказала о клиентке, которая вернула костюм с запачканным косметикой воротником, об одной молодой бразильской матроне в элегантном туалете, которая — аллилуйя!  — купила пятнадцать пар туфель и гармонирующих по цвету сумочек, о партии осенних свитеров с неудачной расцветкой. Джерри сочувственно кивал, хотя сочувствие его распространялось исключительно на Рой, отнюдь не на «Патрицию». Он презирал праздных самок, которые делали культ из своей стареющей плоти. Он иногда ошарашивал Рой гневом, который испытывал к этим богатым женщинам, чей modus vivendi[10 - Образ жизни (лат.).] ее восхищал, хотя и не вызывал особой зависти.
        Пока она убирала со стола и мыла посуду, Джерри сидел в гостиной и хмуро разглядывал наброски, которые сделал в прошлое воскресенье на пляже в Санта-Монике.
        Ночной воздух охладил маленький коттедж. Рой опустилась на кушетку в кретоновом чехле. Снаружи доносились крики совы, живущей в дупле дуба, стрекот сверчков, шум проехавшего в отдалении автомобиля. Через окно проникал душистый запах только что политой ею травы, который смешивался с запахом лосьона на ее руках. Некоторое время она молча наслаждалась деревенским покоем, затем потянулась за журналом.
        Новый фильм, в котором снималась Мэрилин,  — «Долина провидения» подвергся резкой и желчной критике. Заканчивалась рецензия словами: «Рейн Фэрберн обаятельно рассказывает о первой чистой любви своей героини, и даже трудно поверить в то, что у нее двое детей. Идущие ко дну компании должны бережно относиться к ее таланту и не эксплуатировать ее в таких бездарных и банальных фильмах, как «Долина провидения».
        Если бы у них был телефон, Рой непременно позвонила бы Мэрилин и поздравила ее с оценкой, высказанной в последнем абзаце рецензии. Отложив журнал, Рой стала думать о парадоксе Мэрилин, которую пресса единодушно считала весьма талантливой, карьеру ее — счастливой, равно как и брак, тем более что ребенок был, можно сказать, вырван из когтей смерти и благополучно выздоровел. (Бдению Мэрилин у больничной койки Билли, о котором красочно поведала дежурившая сестра, был посвящен почти весь номер «Лейдиз хоум джорнэл».) Однако миру было неизвестно о тех тревогах и муках, которые пережила Мэрилин за то время, пока Билли очень медленно выздоравливал. Мэрилин вторично пережила ампутацию любви. Ни Мэрилин, ни Джошуа никогда не заговаривали о Линке, однако Би-Джей переписывалась со своим братом. Он переехал в Рим. Мэрилин, как могла, строила свою жизнь со стареющим, властным мужем и продолжала карьеру, которая была ей безразлична, находя утешение в своих двух детях, в которых она не чаяла души. (Сари, очаровательная племянница Рой, родилась примерно через год после того, как Билли попал в аварию.) Джерри
отодвинул в сторону этюдник.
        — Здесь есть рецензия на «Долину провидения».  — Рой протянула ему журнал.  — Ругают фильм, хвалят Мэрилин.
        — Она чертовски хороша,  — сказал Джерри. Вместе с Рой он был на предварительном просмотре фильма. Они вдвоем иногда бывали на воскресных пикниках Ферно, и, насколько могла судить Рой, Джерри и Джошуа вели себя весьма похоже на этих шумных пиршествах. Джерри испытывал симпатию к Мэрилин, но что еще мог испытывать простой смертный к этому деликатному, дивному созданию? Нолаби неизменно уклонялась от пикников, когда на них приглашались Рой и Джерри. Джерри это очень веселило. Однако когда Рой начинала из-за этого плакать, он успокаивал ее.
        Энергично потянувшись, Джерри подошел к ней, взял за руку и поднял с кресла. Они обнялись. Легкий румянец покрыл ее чуть веснушчатое лицо. Она почувствовала его эрекцию.
        — Я так люблю тебя, Джерри,  — пробормотала она.
        Рой пошла в ванную, чтобы вставить противозачаточный колпачок. Как бы они ни были разгорячены, она всегда предварительно доставала его из круглой металлической коробки. Неприятности, которые когда-то давно пережила Мэрилин, оставили неизгладимый след в ее памяти. Нередко, однако, возясь с резиновым колпачком, Рой размышляла: может, проблема разрешилась бы, если бы она забеременела? Тем не менее она всегда вставляла небольшой, обильно смазанный колпачок. Плохо было то, что она все время скрывала от Джерри свое неукротимое стремление к браку. Душа ее протестовала против того, чтобы прибегать к вынужденным уловкам. В постели она целовала все его тело — от израненной груди до восставшей плоти. Он ждал от нее ласк, которые когда-то потрясли ее до глубины души, но которые сейчас она воспринимала как неотъемлемую часть близости с ним. Сам Джерри уделял много времени тому, что в наставлениях для молодоженов именуют эротическим стимулированием. Она уже была вся мокрая, когда он наконец отбрасывал простыню и на коленях приникал сзади к ее сгруппировавшемуся телу. Это была его излюбленная позиция, и Рой
соглашалась с этим, хотя она предпочла бы находиться лицом к лицу, чтобы можно было целоваться. (В моменты горестных сомнений, когда Рой теряла надежду на то, что Джерри женится на ней, ей казалось, что он предпочитает анонимный абстрактный сосуд.) Разгоряченное потное тело набрасывалось на нее, и вскоре наступала бурная разрядка.
        Было ли у нее это? Несмотря на тяжелое дыхание обоих, она никогда не была вполне в том уверена.

        41

        У каждой клиентки «Патриции» была своя продавщица, и если она была занята, клиентка ожидала ее, разглядывая выставленные старинные ювелирные изделия, шарфы и баснословно дорогие свитера. Обычно к пяти часам большинство покупательниц заканчивали закупки.
        Рой не только исполняла функции менеджера, но и имела собственную клиентуру. На следующий день в начале шестого она относила на склад охапку осенних вечерних платьев. У нее гудели ноги, раскалывалась голова. Всю вторую половину дня она потратила на даму сорока с лишним лет — смазливую, злоупотребляющую алкоголем жену видного хирурга. Перемерив уйму всяких дорогих нарядов, она покинула магазин без единой покупки и без извинений.
        Продавщицы секции не было на месте, и высокая, стройная женщина с распущенными платинового оттенка волосами стоя рассматривала свитера. Взглянув ей в спину, Рой узнала элегантный парижский фасон. Знакомыми показались ей и волосы.
        — У вас есть своя продавщица, мадам?  — спросила Рой.  — Если вы назовете ее имя, я тотчас же пришлю ее.
        Блондинка повернулась. На ее красивом аристократическом лице отразилось изумление.
        — Рой?!
        — Алфея!  — Рой бросила вечерние платья на бархатный пуфик.
        Они чисто по-женски обнялись, не прижимаясь и при поцелуях щадя щеки друг друга, однако, несмотря на некоторую взаимную неловкость, глаза их увлажнились, когда на обеих нахлынули неизбежные воспоминания: Большая Двойка… завтраки в гордом одиночестве в кафетерии школы… долгие часы, потраченные на косметические упражнения… меланхоличные песни Фрэнка Синатры и гипнотическое «Болеро» Равеля.
        Они отпрянули друг от друга.
        Чуть кашлянув, Алфея спросила:
        — Так ты здесь работаешь?
        — Да. Я заместитель менеджера,  — с гордостью сказала Рой.
        Ей не нужно было справляться о жизни Алфеи: за последнее десятилетие она постоянно была в поле зрения прессы. Алфея дважды выходила замуж. В семнадцать — за Фирелли, этого славного старикана, как Рой мысленно называла английского маэстро. Рой всегда содрогалась, на мгновение представив себе, как ее тоненькая юная подруга оказывается в объятиях пожилого толстого коротышки. Этот образ вызывал у нее гораздо большее отвращение, чем Джошуа с Мэрилин, из-за прямо-таки сногсшибательной разницы в возрасте. От Фирелли у Алфеи есть сын. После развода она вышла замуж за другого англичанина — Обри Уимборна. Очаровательная миссис Карло Фирелли, очаровательная миссис Обри Уимборн запечатлена на многочисленных фотографиях во время обедов у Койнов, Гуггенгеймов, Рокфеллеров, Меллонов, во дворце герцогини Альба на Лазурном берегу и в замках Ротшильдов, в момент посещения Парижской оперы, где она стоит между Фирелли и Горовицем, на Бермудах рядом с герцогом и герцогиней Виндзорскими, во время бракосочетания принцессы Маргарет и Антони Армстронга-Джоунса.
        Алфея сказала:
        — Всеми возможными способами пробиваешься к вершинам haute couture[11 - Здесь — швейное мастерство (фр.).].
        Рой засмеялась. Однако внезапно она осознала, что они отличаются друг от друга не только четырьмя дюймами роста. Их разделяет настоящая пропасть.
        Подошедшая миссис Файнман стояла неподалеку от секции, демонстрируя тщательность прически и продуманность украшений. При виде сваленных в кучу вечерних платьев на ее лице появилось неодобрительное выражение.
        — Я собираюсь приобрести несколько вечерних платьев,  — громко произнесла Алфея.  — Вроде тех, которые находятся здесь.
        — Да, миссис Уимборн.  — Рой взяла в охапку роскошные платья.  — Прошу вас за мной, миссис Уимборн.
        Она привела Алфею в самую большую из примерочных комнат. Отражения Рой и Алфеи повторялись бесчетное количество раз в расположенных под разными углами зеркалах, при этом ни одна из женщин не смотрела на другую. Как странно видеть эти бесконечные отражения через столько лет… Рой пыталась сопоставить эту величественную светскую Алфею (на ее гладкой, с красивым загаром коже не было заметно косметики, даже губной помады на четко очерченных губах) с той замкнутой, несчастной, размалеванной школьницей. Рой вспомнила, как отчаянно она рыдала в захламленной спальне. Ореол недоступности вокруг ее старинной подруги исчез.
        Рой спросила:
        — Ты снова возвратилась сюда?
        — Я буду в «Бельведере», пока не оформлю развод… Дважды проигравшая… Наверно, я безнадежна? А как ты? Замужем? Разведена?
        — Ни то, ни другое. Я влюблена,  — ответила Рой, даже не пытаясь сдержать лучезарную улыбку.
        — Влюблена?  — спросила Алфея таким тоном, словно никогда не слышала подобного слова.
        — Ты знаешь, это какая-то страсть! Он — единственное в мире, что мне дорого.
        — Ой, Рой!  — Алфея улыбнулась и покачала головой.  — Ты нисколько не изменилась! Ни на йоту!
        — Возможно… Но я впервые так влюбилась! Как будто что-то божественное снизошло на меня… Словно кто-то включил все огни. Я кажусь банальной и сентиментальной? Что ж, это любовь сделала меня такой.
        — Я рада за тебя,  — проговорила Алфея. Она чуть насмешливо улыбнулась. Это был ее обычный способ гасить энтузиазм Рой. После некоторой паузы она тем не менее дружелюбно спросила.  — А как твои родные? Кажется, я читала о Мэрилин, но скажи, как поживает твоя мама?
        Рой опустилась на бархатный пуфик.
        — Мы с ней в натянутых отношениях,  — вздохнула она.  — Мы живем с Джерри без церковного благословения.
        — Да что ты? Ты вроде бы стала такой правильной… Совершенно открыто живете?
        — Я была мисс средний класс несколько лет. А сейчас живу во грехе.
        — Нет предела чудесам!..
        — Он самое важное, что когда-либо было в моей жизни.  — Счастливая, широкая улыбка отразилась в сотне зеркал.  — Я читала, что у тебя мальчик… Он немного младше Билли.
        — Карло скоро будет десять… ах, черт! Я ведь забываю, что он теперь называет себя Чарльз. Именно такое настоящее имя у Фирелли.
        — Да, я знаю… Помню, я чуть не упала, когда услышала его английский акцент. Он рассказывал мне, как изменил свое имя… По-настоящему он Чарли Фрай.
        — Верно. Мой Чарльз — личность яркая. Он сильный, лидер по натуре, на меня смотрит как на девчонку. Сейчас очень интересуется шотландскими овчарками деда.
        — Как поживают твои родители?
        — Все так же. Мать ухаживает за цветами и обожает папу. А он элегантно расхаживает, этакий хозяин поместья,  — ровным голосом сказала Алфея.  — Они, кажется, не подвластны времени.
        Магазин закрывался, до примерочной донеслись женские голоса.
        Рой импульсивно предложила:
        — Если у тебя нет других планов, мы можем продолжить воспоминания у меня.
        — В твоем любовном гнездышке? Великолепно!
        Рой настояла на покупке дорогого итальянского свитера, прежде чем обе вышли.
        Они оставили темно-бордовый «кадиллак» Алфеи на стоянке. В «шевроле» с поцарапанным крылом они влились в медленно ползущую колонну машин. Каждый угол и квартал вызывал в памяти веселые воспоминания и реплики. Разговор замолк у фонтана, где они впервые встретили Дуайта Хантера. Обе молчали, пока не миновали две зеленые площадки для игры в гольф.
        Затем Алфея спросила:
        — Что из себя представляет твой парень?
        — Джерри? Он совершенно не такой, как другие. Таких, как он, больше не существует.
        — Нельзя ли поконкретнее, Уэйс?
        — У него высокие скулы и узкие глаза, но не восточные, а славянские. Его не назовешь красавцем в полном смысле. Но у него очень значительное, интересное лицо… И потрясающее телосложение. Мужское, крепкое… Он невысок, примерно пять футов восемь дюймов. Я без ума от него. А он настроен совсем на другую волну. Я заурядная представительница среднего класса, а он художник, настоящий художник, талантливейший живописец…
        — Как его фамилия?  — спросила Алфея.
        — Хорак.
        Из горла Алфеи вырвался сдавленный звук.
        Рой на мгновение оторвала взгляд от дороги. Алфея напряженно смотрела перед собой.
        — Значит, ты слышала о нем?  — спросила Рои.  — Он вообще-то знаменитый.
        — Я знаю его,  — сдавленным голосом произнесла Алфея.  — Мы оба учились у Генри Лиззауэра.
        — Лиззауэра? Немецкого художника, который покончил с собой?
        — Да.  — Голос Алфеи дрогнул. Она задержала дыхание и нарочито лениво спросила:
        — А он знает, что мы с тобой старые подружки? Рой на некоторое время задумалась.
        — Не помню, чтобы я говорила о тебе. Джерри не любитель ворошить прошлое.
        — Стало быть, Джерри Хорак… Это изо всех людей… Поистине тесен мир и чудесам нет предела… Или совпадения да происходят.
        — Вы были друзьями?
        — Ну, в широком смысле слова нас можно назвать и так.  — Ответ Алфеи прозвучал иронично, но Рой почудилось в нем нечто зловещее и даже опасное.
        Она крепко вцепилась в руль. Эта ее идея была явно непродуманной. Что заставило ее пригласить Алфею домой? Джерри презирал богатых, а Алфея Койн Каннингхэм Фирелли Уимборн была богатейшей из богатых. Кроме того, стало ясно, что так или иначе они общались друг с другом в художественной школе этого несчастного художника, который покончил с собой. Да Джерри спустит всех собак, когда увидит нас вдвоем!
        Алфея сказала:
        — Мне думается, Рой, что твое любовное гнездышко — не то место, где мы могли бы покопаться в своем прошлом.
        Рой с облегчением предложила:
        — Давай зайдем к Крамплеру. Там подают отличный эль и гамбургеры.
        В кафе они оказались зажаты столами, за которыми шумно веселились студенты Калифорнийского университета. Алфея оживленно рассказывала о Глории Вандербильд, Грейс и Ранье, о принцессе Маргарет и Тони. В этом была какая-то головокружительная радость — узнать, до какой грязи иной раз опускаются небожители. И в то же время эти сплетни — а, возможно, это и было целью Алфеи — как-то унижали Рой, подчеркивали, насколько незначительной была она сама. Казалось, ее насильно пичкают именами знакомых и приятелей Ферно — Гриер, Кери, Ава, Бинг, Лиз. Нарочитая бодрость голоса Алфеи раздражала Рой, и она едва притронулась к гамбургеру.
        После этого они вернулись в Беверли Хиллз.
        Когда Алфея открыла дверцу своего темно-вишневого «кадиллака», она выглядела настолько невозмутимой, что Рой позавидовала ей, поскольку чувствовала себя не в своей тарелке.
        Только то, что связывало их в прошлом, заставило Рой сказать:
        — Алфея, как насчет завтрака? Я свободна по субботам.
        — Чудесно,  — ответила Алфея.
        — Я позвоню тебе в конце недели.
        Алфея вдруг как-то неестественно засмеялась.
        — Да, кстати, между твоим Джерри и мной произошла размолвка. Поэтому, может быть, тебе лучше не упоминать при нем мое имя.
        Рой покачала головой и приподняла плечи, выражая удивление.
        Алфея улыбнулась.
        — На него и сейчас находят приступы дурного настроения?
        Этот выпад заставил Рой броситься на защиту Джерри.
        — Он страдал тогда от страшных болей! Его тяжело ранило в Италии!
        Однако как только Алфея завела машину, гнев Рой прошел.
        — Я на полном серьезе предлагаю вместе позавтракать!  — выкрикнула она.
        Похоже, Алфея уже не услышала ее. Длинный бордовый лимузин покинул стоянку.

        42

        Она не помнила, как добралась до «Бельведера». У себя в комнате Алфея почувствовала, как горит ее тело, полыхает лицо и бушуют в ней эмоции. Откуда-то издалека донесся звонкий голос Чарльза, но и он не вернул Алфею к действительности. Джерри Хорак, этот выродок… Когда-нибудь смогу я освободиться от мыслей о нем?
        Джерри Хорак.
        Благодаря причудливому повороту судьбы Джерри Хорак прицепился к этой кудрявой, энергичной малышке Рой Уэйс, в свое время влачившей нищенское существование, а сейчас работающей заместителем менеджера в магазине.
        Он бросил меня много лет назад, так почему меня волнует то, что он увлекся Рой?
        Как бы то ни было, сейчас ею владело отчаяние.
        В течение последних десяти лет она тренировала себя, словно атлет-олимпиец, училась преодолевать свои слабости и обуздывать непокорных демонов. Уже много лет она не чувствовала себя такой раздавленной, деморализованной, находящейся в плену мучительных эмоций.
        Она взглянула на часы — было восемь двадцать. Она пробыла в комнате почти час. Алфея сорвала с себя всю одежду, в которой была с Рой Уэйс, словно эти шелка жгли ей кожу. Поймав отражение бледного лица в зеркале, Алфея остановилась перед ним.
        Она смотрела на свое длинное, загорелое тело с молочно-белыми полосками в тех местах, которые на пляже были закрыты бикини, как если бы на нее снизошло какое-то откровение. Желтоволосый треугольник лобка, эти полные, крепкие груди с обширными ореолами вокруг абрикосового цвета сосков представляли собой победоносное поле боя ее зрелого периода. Когда на этом теле еще не было ни волос, ни грудей, когда она была ребенком, это тело пережило суровое, кровавое поражение. Это тело прошло через испытание в ранней юности, это тело они обряжали вместе с подругой Рой во всевозможные крикливые наряды. Это тело Джерри Хорак пробудил и тем самым избавил ее от чувства вины, это тело он оплодотворил, а затем бросил. (Рвало душу на части воспоминание о том, сколько часов прождала она у обвитой плющом хибары, чтобы услышать от крашеной блондинки, что он сбежал от них обеих.) Это тело, которому поклонялись мужья и любовники, которое доводили до оргазма, но в конечном счете оставляли неудовлетворенным. Она потрогала большие упругие груди, провела ладонями по животу и бедрам. Как странно, что ее победы и муки не
оставили никаких следов на этом теле.
        После дезертирства Джерри она пыталась уничтожить ребенка, да и себя тоже, глотая неимоверное количество таблеток. Но и она, и ребенок внутри нее выжили. В первый месяц мира Алфея вышла замуж за Фирелли — она продолжала называть своего первого мужа по имени, известному публике. Брачный обряд был совершен капелланом британской армии под огромной хрустальной люстрой отеля в Цюрихе. Закрыв глаза, она явственно видела морщинистые пальцы мужа, дрожавшие, когда он ласкал это тело, которое не был способен взять. Она доверяла Фирелли тогда, доверяет ему и теперь. Он дал ее сыну имя — самовольно присвоенное себе, типично итальянское имя. Он дал ей свободу. «Ясно как божий день, что ты должна жить настоящей жизнью и иметь настоящего мужа, Алфея, любовь моя, а я, кажется, буду жить очень долго». После развода он перенес свою любовь на мальчика, продолжая все так же преклоняться перед ней. Если бы Чарльз унаследовал талант Джерри, это приписали бы генам восьмидесятилетнего английского маэстро, но Чарльз, кажется, пошел в мать.
        Она зашла в туалетную комнату, потянулась за халатом.
        Этому почти десять лет, подумала она, мысленно проговаривая каждое слово. И мне должно быть безразлично, что в эту минуту Джерри Хорак делает и где он находится. Совершенно невероятный, фантастический случай, чтобы из всех мужчин именно он прилепился к Рой Уэйс. Почему это должно меня беспокоить?
        Сейчас я не несчастная, постоянно ревущая идиотка, думающая о самоубийстве, как тогда, когда он бросил меня в интересном положении, не сказав даже «до свидания».
        Однако сплетенные в один клубок любовь, боль, отвращение, оскорбленная гордость и ревность до такой степени рвали на части ее душу, что она готова была вцепиться в круглое, веснушчатое лицо Рой. Было мучительно осознавать, что она в одном городе с этой парой.
        Почему я должна оставаться в Беверли Хиллз?
        В этом нет нужды.
        Невада — столица разводов.
        Завязав пояс белого шелкового халата, она пошла по увешанному гобеленами коридору, чтобы уведомить сына о своем решении отправиться в Неваду.
        Одна из гостевых комнат была специально оборудована для Чарльза.
        Его окружали многочисленные спортивные принадлежности: на стенах висели рапиры, защитные шлемы, ракетки для тенниса и сквоша, бейсбольные биты и крокетные клюшки, в старом морском сундуке хранились всевозможные мячи.
        Чарльз сидел на коврике возле вращающегося столика, положив подбородок на исцарапанные колени, и слушал последнюю отцовскую пластинку — Пятую симфонию Бетховена.
        Он улыбнулся и приветственно поднял руку, показывая, что с разговором следует подождать до того момента, когда кончится пластинка. Под звучание темы, символизирующей торжество победы, Алфея опустилась на стул. Чтобы обуздать свое нетерпение и смятение, она сосредоточила внимание на сыне.
        У Чарльза были, прямые льняные волосы (у нее в раннем детстве волосы тоже были почти белые), которые упрямо падали на высокий лоб, хотя он их недавно расчесывал. Во французских шортах цвета хаки и белой рубашке — летней униформе английской школы в Женеве — он казался невысоким и худым, однако в этой поджарости ощущались крепость и сила. Это была не та все сметающая сила, которая принесла Гроуверу Т. Койну неисчислимые богатства, а скорее уверенность и самообладание — черты, которые присущи правящей элите.
        Когда мальчик кивал, слушая отцовскую интерпретацию Бетховена, его узкие, красивой формы губы оставались спокойно неподвижными, и очертания рта были именно такими, какие некогда она, застенчивая девчонка, пыталась придать своему рту. Глаза его были закрыты. А когда он открывал их, в них светился пытливый ум и, возможно, была некоторая настороженность, которую ни в коем случае нельзя было спутать со страхом. Будучи очень привязанной к сыну, Алфея признавалась себе, что она не просто нежно, по-матерински любит его, но испытывает чувство гордости и уважения.
        Чарльз умел управлять. В женевской школе он подчинял других своему влиянию не ссылкой на известную фамилию отца и на огромные богатства, а присущей ему способностью сводить к минимуму последствия своих неудач и извлекать максимум из своих сильных сторон.
        Природа одарила ее сына чертами, которых была лишена она сама,  — уверенностью в себе и умением оказывать влияние на людей. Он не был склонен к проявлению чувств, свидетельствующих о его привязанности к кому бы то ни было, и лишь по отношению к матери созданная им защита давала трещину, поскольку мать он нежно любил.
        Прозвучали заключительные звуки коды, и игла автоматически поднялась вверх.
        — Где ты была во время обеда?  — Чарльз спросил это без всякого упрека, чисто по-деловому. Он на американский манер несколько растягивал звуки, но в целом произношение у него было оксфордское. Он говорил на различных языках, притом на их самых изысканных диалектах — на флорентийском итальянском, парижском французском, кастильском испанском.
        — Я встретила старинную подругу — Рой Уэйс… Помнишь, я как-то говорила тебе о ней… Мы посидели за элем и гамбургерами.
        — Наша родная еда,  — сказал он. Это было своего рода шуткой, потому что мальчик был гражданином трех стран: швейцарцем по месту рождения, англичанином по отцу и еще американцем, поскольку таковым был зарегистрирован в консульстве в Цюрихе.
        Она улыбнулась, затем сказала:
        — Я собираюсь в Неваду, чтобы получить развод.
        — Почему?
        — Это займет всего шесть недель. Я снова приеду к тебе в Женеву сразу после начала семестра.
        — Это здравая мысль,  — сказал он.  — А знаешь, Обри не такой уж плохой.
        — Мы остаемся друзьями.
        — Правда, без него я буду чувствовать себя ближе к отцу.
        — Я тоже.
        Непринужденность, с которой они обменялись мнениями, успокоила Алфею. Единственное сходство между сыном и его настоящим отцом заключалось в том, что он умел с ней общаться.
        Подойдя к полкам, она взяла один из альбомов Фирелли.
        — Брамс, Первая симфония. Как ты на это смотришь?
        — Хорошо,  — ответил сын.
        — Ты не хочешь поехать со мной?  — Она поставила пластинку.  — Я собираюсь на ранчо Арчи Койна, что возле Рено. Там, должно быть, убийственная жара сейчас, но если ты поедешь, мы можем совершить несколько верховых прогулок ранним утром.
        — Мне всегда хотелось опробовать западное седло,  — сказал Чарльз. Затем его лицо озарилось обезоруживающей мальчишеской улыбкой.  — Ковбойское и индейское.
        Алфея взъерошила тонкие белесые волосы сына. Это была единственная материнская ласка, которую они позволяли себе в отношениях друг с другом.
        — После Брамса надо спать,  — сказала она.

        Через два дня, когда Рой позвонила в «Бельведер», чтобы договориться о встрече за завтраком, Лютер, старый дворецкий, ответил, что миссис Уимборн и мастер Фирелли уехали из города.

        43

        Следуя благому совету Алфеи, Рой не сказала Джерри о своей случайной встрече со старинной подругой.
        Первая неделя сентября принесла в Калифорнию изнуряющую жару. Над размягченным асфальтом улиц Беверли Хиллз струился раскаленный воздух, деревья пожухли и сникли, хотя их постоянно поливали, солнце слепило глаза. Мало кто из клиенток «Патриции» отваживался в эти дни оторваться от своих бассейнов.
        В качестве дополнительной любезности для своих клиенток Рой примеряла различные платья и костюмы, чтобы на себе определить, как сидит тот или иной фасон. Сейчас в пустынном прохладном зале магазина (кондиционеры работали с полной нагрузкой) она придирчиво разглядывала осенние туалеты, не в силах оторвать взгляд от нескольких палевых платьев двенадцатого размера, которые могла позволить себе купить с учетом положенной ей скидки.
        Подойдет ли такое платье в качестве свадебного? Оторвавшись от накладных, которые проверяла за своим письменным столом, Рой на отдельном листке написала «миссис Джерральд К. Хорак» и «Рой Хорак», затем засмущалась и разорвала листок.
        В четверг вечером мистер Файнман сказал со своей характерной нью-йоркской интонацией:
        — Дела сейчас обстоят таким образом, Рой, что ты можешь взять выходной в пятницу и субботу.
        Джерри переживал период творческого застоя и размышлений — период даже более ответственный, чем сама работа. Ему захотелось слегка отвлечься и развлечься. Прошлый уик-энд они провели на многолюдном океанском пляже в Санта-Монике, и Рой обгорела и покрылась веснушками. Они побывали на концерте, лакомились мороженым и занимались любовью под ажурной тенью эвкалипта.
        В воскресенье стало прохладней, и вечером они жарили на воздухе мясо и ели его, вдыхая запахи трав и сена. Становилось темно.
        — Я никогда не была так счастлива, как сейчас,  — сказала Рой.
        — Я тоже,  — улыбнулся Джерри.
        — Джерри,  — вдруг выпалила она, поддаваясь внезапному побуждению,  — было бы еще лучше, если бы мы поженились.
        Он отодвинулся от нее и сел. В сумерках его широкоскулое лицо казалось скорее задумчивым, чем сердитым.
        Ободренная этим, Рой добавила:
        — Мы ведь так хорошо уживаемся.
        — Малышка,  — необычно мягко сказал он,  — мы уже обсудили это в Париже… Никаких постоянных союзов.
        — Это и для тебя будет хорошо.
        — Да, но у меня в планах поездки и путешествия. Может, отправлюсь в Кению. Там должны быть сногсшибательные цвет и свет.
        — Я тебя не свяжу. Ты сможешь приходить и уходить.
        — Это все лишь слова, Рой.
        — Но я действительно имею в виду то, что говорю.
        — Конечно… Сейчас… Но потом ты станешь думать совсем иначе.
        — Любимый, я не буду становиться на твоем пути.
        Он взял ее за запястье, нежно провел пальцем по прожилкам.
        — Ты, наверное, устала?
        Она знала, что нужно лгать. Беда только в том, что она была плохой лгуньей.
        — Нет,  — прошептала она.
        — В таком случае, что плохого в нашем нынешнем положении? Мы свободны.
        — Я буду нежной с тобой.
        — Господи, Рой! Большое дело, если кто-то пробубнит несколько слов у нас над ухом, и мы подпишем какую-то бумажку. Разве это сделает тебя более нежной, а нашу жизнь — счастливей?
        — Так живут все люди,  — сказала она. У нее может больше никогда не хватить мужества, чтобы снова затеять такой разговор.  — Разве не пришлось нам лгать здешнему хозяину, говорить ему, что мы муж и жена, когда снимали этот дом? Я не могу сказать на работе, что живу с тобой, потому что Файнманы выгонят меня… В любой момент, когда ты пожелаешь уйти, ты волен сделать это.
        — Я знаю, Рой, что ты говоришь искренне,  — тихо сказал он.  — И любой аргумент, который я выдвину, выставляет меня скотиной… Но вспомни Париж. Там ты клялась, что тебя интересует карьера. Что произошло с этой идеей? Что произошло с твоим предложением просто делить расходы на двоих?
        — Но ведь так и было…
        — Да, верно, однако…
        — Ты ведь сам сказал, что тебе здесь удалось создать несколько хороших работ.
        — Ты ужасный ребенок, очень откровенный, говоришь, что думаешь, и, если бы я собирался жениться, ты была бы в самый раз, но…
        — Джерри, я так люблю тебя,  — ей хотелось убедить его в преимуществах брака. Она дотронулась до его руки.  — Я хочу всем рассказать о тебе.  — Голос ее окреп.  — Я недавно рассказала о тебе моей старинной подруге Алфее Уимборн. Раньше ее звали Алфея Каннингхэм, когда ты ее знал.
        Джерри резко выдернул руку. Последовала долгая пауза. В темноте было видно, как он застыл в напряженной неподвижности.
        По мере того как длилась пауза, напряженность все возрастала. Алфея предупредила ее, что не следует говорить об их встрече. Но почему? Неужели я все испортила?
        Вдалеке заухала сова, какой-то зверек прошуршал в плюще. Рой знала, что должна выждать, дать Джерри заговорить первым. Однако у нее вырвалось:
        — Она сказала, что вы встречались в художественной школе.
        — Когда вы были близкими подругами?  — Голос Джерри был низким и скрипучим.
        — В школе Беверли Хиллз мы были неразлучны,  — проговорила Рой и затем на высокой ноте добавила.  — Я ее не видела целую вечность.
        — Вечность!  — фальцетом передразнил он Рой.  — Ты же говоришь, что рассказала ей о нас.
        — Я случайно встретила ее пару недель назад. Она делала покупки в «Патриции», и я…
        — Ты без конца рассказываешь про каждую старую задницу, которая к вам заходит, про каждую богатую суку. Почему ты не рассказала об этой?
        — Я пригласила ее к нам… Когда она услышала о тебе, она не захотела приезжать. Она дала понять, что вы разругались.
        Он фыркнул.
        — С несчастным стариком Генри Лиззауэром случилось и того хуже. Он получил пулю в лоб.
        — Я не совсем понимаю…
        Джерри поднялся на ноги. Через минуту в кухне зажегся свет. Рой последовала за ним. Он вывалил содержимое ее сумки на стол. Пока он рылся в вещах, на его скулах ходили желваки, глаза превратились в щелки. Он выглядел поистине страшным. Рой поняла, что до нынешнего момента она видела лишь бледную, анемичную тень Джерри Хорака.
        — Где, черт побери, ключи от машины?
        — На ночном столике… Джерри, куда ты собрался?  — Она положила дрожащую руку на его локоть.
        Он отдернул свою руку.
        — Убирайся к чертовой матери с моей дороги!  — рявкнул он.
        Рой испуганно отпрянула в сторону. Он направился в комнату и через несколько секунд вернулся, запихивая деньги в задний карман джинсов.
        — Джерри, пожалуйста, скажи мне, куда ты собрался.
        — Ты можешь заткнуться?
        Она стояла на ступеньках, обхватив себя руками, внизу хлопнула дверца ее «шевроле» и затарахтел мотор. За рулем Джерри часто думал о работе, забывая взглянуть на приборы и развивая огромную скорость. Звук отъехавшего «шевроле» слился с шумом других машин. С тяжелым чувством Рой стала убирать посуду и остатки еды.
        Прошли часы, и ее тревога переросла в панику. Она беспрестанно молилась: пусть он вернется, пусть он вернется. У нее будет шанс упасть перед ним на колени. Если он только вернется, она согласится на любые его условия…
        Любовь превратила ее в попрошайку.
        В три часа ночи она стала звонить в полицию, спрашивая не попал ли в аварию «шевроле».
        Усталый голос ответил, что «шевроле» выпуска 1949 года под номером 2D9863 в аварию не попадал.
        Рой откинулась на кровати, стиснув кулаки и челюсти. К страху за жизнь Джерри примешивались вопросы о его взаимоотношениях с Алфеей. Судя по его реакции, они ненавидели друг друга, и хотя Рой не была склонна к психоанализу, она не могла полностью исключить предположение, что эта неистовая ненависть первоначально была чувством противоположным, то есть любовью.
        Алфея Каннингхэм и Джерри Хорак?
        Могут ли два человека быть более несхожими, чем они? Он вышел из таких низов, что даже Рой, детство которой не назовешь безмятежным и безоблачным, могла показаться инфантой. А если к тому же вспомнить ужасные манеры Джерри и аристократически изысканные Алфеи, его пренебрежение к мнению других и ее болезненную реакцию на суждение окружающих… Да они даже физически не подходили друг другу — Алфея была слишком высока для него!
        За окном рассветало. Рой заставила себя встать, принять душ, припудрить обгоревшее на солнце лицо.
        Она прождала Джерри, то надеясь на чудо, то снова теряя надежду, до той самой минуты, когда вынуждена была взять такси и отправиться на работу.
        Она приехала с опозданием. Посетительницы в легких платьях без рукавов входили в магазин через стеклянные двери.
        Рой с приклеенной полуулыбкой вносила в зал шерстяные и твидовые туалеты. Зачем я принуждаю его к женитьбе? Не лучше ли довольствоваться имеющимися крохами?
        Будучи не в состоянии решить столь неподъемную проблему, как потеря Джерри, она переключилась на более мелкую — как добраться домой. Рой громко обсуждала транспортную проблему с другими служащими, и миссис Томас, белокурая продавщица в облегающем платье, предложила подвезти ее. Рой села в машину, не закрывая окна, с трудом сдерживаясь, чтобы не взвыть от беспрестанной болтовни Томас. Уж не с таким ли чувством выслушивал Джерри ее щебет о том, что происходило в «Патриции»? Но она была слишком разбитой и несчастной, чтобы до конца додумать эту мысль.
        Старого «шевроле» на обычном месте не было. Хотя Рой не очень и рассчитывала на это, тем не менее у нее защемило в груди. Она медленно преодолела пятьдесят три ступеньки.
        Дверь оказалась открытой. У нее колотилось сердце и подкашивались ноги, пока она пересекала узенький, заросший травой дворик.
        Джерри сидел на зачехленной софе, обхватив голову руками. До Рой донесся густой запах спиртного.
        — Привет,  — тихо сказала она.
        Он поднял голову. На скулах его играли желваки.
        — Я разбил твою машину,  — сказал он глухим голосом.
        — Ты-то в порядке?  — также негромко спросила она.
        — В полном порядке… А вот твоя машина вдребезги. Я оттащил ее в ремонт.
        — По-моему, тебе надо выпить кофе.
        — Хорошая идея.
        Рой пошла на кухню. Когда она внесла дымящийся кофейник, Джерри все в той же позе сидел на софе. Он сделал глоток черного кофе.
        — Послушай,  — сказал он.  — Продолжать так жить — это отвратительно, и я чертовски сожалею об этом… Я слишком давно и решительно настроился против женитьбы и не заметил того, что чувствую по отношению к тебе… Рой, я нуждаюсь в тебе, малышка. И если ты еще не передумала, я готов с тобой окрутиться.
        Ей бы сейчас танцевать на облаке, а она сидела напротив Джерри, и ей хотелось рыдать. Ее глаза стали черными, как угольки. Смиренный, просящий, он напомнил ей прирученного медведя, которого они как-то видели на Пляс дю Тертр,  — бедное животное, которое заставили выполнять трюки, противные его природе.
        Ей стало жаль его, и внезапно она подумала, что Джерри надо отпустить на свободу. Но затем более властные силы — любовь, потребность навсегда соединиться с ним, родить от него детей — взяли верх. Я принадлежу ему, подумала она.
        — Любимый,  — прошептала она.  — Мне было так плохо без тебя…

        44

        Добрый ночной сон излечил Рой от депрессии, а Джерри — от похмелья. Готовя завтрак, она насвистывала шлягер «Где или когда». Джерри с аппетитом съел яичницу-болтунью из четырех яиц, сосиски, солидную стопку тостов со сливовым джемом. Когда внизу просигналило такси, он крепко обнял ее и размазал на ее губах помаду.
        В тот день, он потратил выручку от продажи большого триптиха (это была самая крупная его продажа за год) и купил Рой автомобиль ее мечты — новенький зеленовато-голубой «тандерберд». (Старенький «шевроле» после ремонта мотора и корпуса останется за ним.)
        В среду после работы Рой подкатила на своем новеньком шикарном автомобиле к дому матери на Кресчент-драйв.
        Нолаби открыла дверь. Она была не в состоянии отдавать столько же любви младшей дочери, сколько отдавала своему изумительному созданию — Мэрилин, однако ее материнская привязанность оставалась достаточно глубокой. Она отказала Рой от дома вовсе не из ортодоксальных моральных соображений, а считая это наиболее реалистическим методом, который должен был напомнить дочери: брак — желанная цель каждой женщины, а Рой, совершив непоправимую ошибку, навсегда лишает себя шансов выйти замуж.
        — Мама!
        Нолаби, от которой пахнуло табачным запахом, заключила дочь во взаимопримиряющие объятия, отчего глаза у обеих увлажнились.
        — Ну, беглянка, проходи,  — сказала мать, отодвигая альбом для наклеивания вырезок и ворох газет с красными карандашными пометками, полученных из бюро вырезок, чтобы освободить место на кушетке.
        Она высморкалась в скомканную бумажную салфетку.
        — Расскажи мне о своем роскошном автомобиле.
        — Джерри подарил мне его вместо кольца. Мама, мы собираемся пожениться.
        Нолаби ошеломленно открыла рот. Она была совершенно уверена, что «этот человек», как она до сих пор называла Джерри, никогда не поступит с Рой так, как положено.
        Несмотря на внезапно испытанное чувство облегчения, ее точили какие-то подспудные, неясные ей самой сомнения и предчувствия. Дело не в общеизвестной неспособности художников заработать себе на жизнь — разве она сама не предпочла милейшего Шилтона Уэйса другим, более перспективным претендентам?  — беспокойство вызывала конкретная личность. Джерри Хорак вышел из низов, из отребья; чего стоили одни его вульгарные и откровенно грубые манеры. То, как плотоядно смотрел он своими узкими глазами на Рой, свидетельствовало о его полном неуважении к женской половине рода человеческого. Он часто погружался в длительное молчание — верный признак нелюдима и бирюка. Джерри Хорак меньше всего подходил на роль мужа.
        Однако ее розовощекая Рой улыбалась лучезарной, счастливой улыбкой.
        — Пожениться?  — громко воскликнула Нолаби.  — Моя малышка выходит замуж? Обе мои девочки будут замужем! Да ведь в этом смысл и цель всей моей жизни!
        — Это произойдет на следующей неделе.
        Нолаби, не удержавшись, бросила взгляд на тонкую талию Рой.
        — Ой, мамочка, ничего такого, о чем ты подумала! Мы хотим, чтобы все прошло скромно. Может быть, это будет в городской ратуше.
        — Уэйсы, Ройсы и Фэрберны не сочетаются браком в убогих старых домишках!  — воскликнула Нолаби.  — Доченька, послушай!.. Меня страшно огорчало то, как вы жили. А какую мать это не огорчило бы? Но это не значит, что я не люблю мою веснушчатую малышку. Я устрою вам обоим шикарную свадьбу!
        — Я должна спросить у Джерри… Я не знаю, как он отнесется к этому.
        — Свадьбой должна заниматься женщина! Я поговорю со священником.
        — Джерри хочет, чтобы был судья…
        — Ну, стало быть, с судьей.  — Нолаби затянулась сигаретой.  — Доченька, мы пригласим твоих старых друзей… Жалко, что здесь нет Алфеи. Девушек из колледжа, с которыми ты дружила, твоих сослуживцев… И, конечно, семью Джошуа, и Би-Джей и родственников ее мужа… Я думаю, что можно пригласить и моих близких друзей.  — Нолаби все более оживлялась, и оспины на ее лице становились все заметнее.
        Ночью в постели Рой завела разговор о свадьбе. После той разгульной ночи Джерри из кожи лез вон, стараясь быть покладистым, а она со своей стороны прилагала все усилия, чтобы быть такой, какой в ее представлении является идеальная женщина, то есть любящей, нежной и внимательной к мужу. Словом, вот такая ситуация — только после вас, мой любимый. Она закончила словами:
        — Конечно, если ты не хочешь шума…
        — Ну почему бы и нет?  — проговорил он, похлопывая ее по голой попке.  — Почему бы и нет?
        Свадьбу назначили на девятнадцатое сентября, то есть в запасе было десять дней.
        За это время не было возможности изготовить и разослать красочные приглашения, поэтому Нолаби и Рой приглашали людей тогда, когда удавалось их увидеть, и список гостей рос быстро, хотя довольно беспорядочно. За день до свадьбы Нолаби запекла два окорока, и квартет ее ближайших друзей занялся приготовлением картофельных, куриных и фруктовых салатов. Нолаби обратилась было в Гринуорд за рецептом бабушкиного пунша, но Джошуа восстал:
        — Пунш! Это не чай с сэндвичами для южных леди, Нолаби, а грандиозное и славное свадебное торжество, праздник соединения двух начал рода человеческого! Я отвечаю за спиртное!
        Мэрилин обещала заняться цветами.
        Свадьба становилась событием не только для Уэйсов, но и для Беверли Хиллз. Два худых, нервных человека расставили празднично оформленные вазы с белыми хризантемами во всех закоулках небольшого дома, замаскировали неухоженный двор глиняными горшками с белыми маргаритками и азалиями. Три бармена в красных смокингах выстроили взятые напрокат бокалы на обитой кожей стойке, установленной во дворе. Нолаби суетилась возле серванта и старого круглого стола. К половине третьего гостиная, столовая и сад заполнились гостями, в руках у которых были бокалы с напитками.
        Среди гостей были одиннадцать однокашниц Рой вместе с мужьями и детьми. Би-Джей и Маури Моррисон с детьми и родителями Маури прибыли на микроавтобусе. Выяснилось, что старшие Моррисоны знали Файнманов по линии какой-то еврейской организации. На короткое время появился Монтгомери Клифт, снимавшийся вместе с Мэрилин в новом кинофильме, что вызвало оживление у собравшихся, равно как и появление Сусанны Хейуорд. Рой была любимицей «Патриции», поэтому персонал магазина явился в полном составе. Старинные подружки из школы Беверли Хиллз, Джанет Шварц Феттерман, Хейди Ронолетти Хэнке и Битей Беннет Келли, привели с собой супругов. По двору прохаживался в синих джинсах скульптор — приятель Джерри. Ватага мальчишек, предводительствуемых Билли (бойким и энергичным, словно он никогда и не находился на грани жизни и смерти), то и дело совершала набеги на буфетный стол.
        Струнное трио, которое Джошуа пригласил из «Парамаунт пикчерз», услаждало гостей томными, нежными мелодиями «Ich Liebe Dich» и «Traumerei»[12 - «Я люблю тебя», «Грезы» (нем.).].
        Взгляды почти всех присутствующих обратились на Мэрилин — Рейн Фэрберн, когда она наклонила свое милое лицо к маленькой дочери, чтобы приободрить малышку. Сари, игравшая роль цветочницы, ухватилась за корзину с белыми розами, как за якорь спасения. Эта огромная людская масса приводила ее в ужас. У девочки были необыкновенно большие, выразительные карие глаза, в остальном же она была обычным, забавным ребенком с темным облачком кудрявых волос вокруг головы.
        Сари производила очень трогательное впечатление из-за того, что не умела прибегать к уловкам, к которым прибегают даже дети ее возраста (а ей исполнилось четыре года), чтобы защититься от неизбежных жизненных уколов. Весь этот день она жалась к своим близким, в смущении и испуге отшатываясь от приветствующих ее людей, от которых пахло спиртным.
        На этой нетрадиционной свадьбе жених и невеста до начала церемонии находились среди гостей. Рой, чьи глаза счастливо светились из-под модной шляпки с пером, в блестящем платье бирюзового цвета — свадебном подарке Файнманов, представляла Джерри гостям. Он был в том же самом спортивного покроя клетчатом пиджаке, что и тогда, когда Рой впервые встретила его на острове Сан-Луи, Нолаби не смогла убедить его купить новый костюм. Однако, несмотря на то, что его наряд никак нельзя было назвать щегольским, он выглядел непривычно общительным, поддразнивал Нолаби, шутил с Билли и обсуждал проблемы живописи с женами кинодеятелей.
        Рой держалась за его рукав и заглядывала в его широкоскулое, улыбающееся лицо, чем-то напоминающее лицо сатира. На всю жизнь, думала она, и сердце взволнованно екало у нее в груди. Она любила всех гостей и одновременно испытывала огромную жалость к ним. Никто здесь — и никто на свете — никогда не испытал подобной радости.
        В четыре часа тридцать минут появился судья Дезантер. Высокий, сутулый, семидесятилетний, он тотчас же поставил перед собой Джерри и Рой.
        Гости сгрудились вокруг них, и полный, потеющий фотограф из «Парамаунт пикчерз» взобрался на невысокую стенку, чтобы все вошли в кадр. Все дружно зашикали.
        Судья Дезантер, демонстрируя в улыбке красивый ряд зубов, которые, судя по их прямизне и белизне, наверняка были искусственными, спросил у Джерри:
        — Согласны ли вы, Джерральд, взять Рой Элизабет в жены?
        — Согласен,  — четким, ровным голосом ответил Джерри.
        Судья обратил широкую белозубую улыбку к Рой.
        — Согласны ли вы, Рой Элизабет, взять в мужья Джерральда?
        Лица людей, окружающих Рой, расплылись — она не могла узнать ни мать, ни сестру. Мне нужно дать ему уйти с крючка, в приливе какой-то паники подумала она. Отпустить его.
        Бледные губы судьи сомкнулись и закрыли белые зубы. Он вопросительно посмотрел на нее.
        — Согласна!  — выкрикнула она. Это был не ее голос, а чье-то громкое, перепуганное кудахтанье. Джерри вынужден был взять ее подергивающуюся руку и прижать к себе.
        Властью, которой он был облечен, судья Дезантер объявил их мужем и женой.
        Билли Ферно зааплодировал.
        Молодожены выпили шампанского, и этот момент был зафиксирован фотографом, как и тот, когда Рой Хорак отрезала первый кусочек торта.
        Наступило время, когда Рой должна была надеть короткий, гармонирующий с платьем жакет. Мэрилин вместе с Сари направилась в спальню сестры. В комнате еще ощущался легкий запах духов, которыми Рой воспользовалась перед началом праздника.
        Мэрилин опустила на пол Сари, которая ухватилась за точеные, стройные бедра матери, задрапированные белым шелком.
        — Мама, здесь так хорошо. Можно, мы здесь останемся?
        — На некоторое время, Сари.  — Мэрилин открыла обшитую стеклярусом сумочку и вынула чек.
        — Вот мой подарок тебе.
        — Мэрилин,  — запротестовала Рой,  — ты уже подарила нам столовое серебро.
        — Серебро от всех Ферно — Джошуа, Билли и…
        — От меня!  — пропищала Сари.
        — Правильно!  — подтвердила Мэрилин, поцеловав дочь.  — А это от меня.
        Рой подняла племянницу, прижалась щекой к ее темным волосам, чтобы сдержать слезы.
        — Я не заслуживаю, чтобы у меня была такая сестра, как ты,  — пробормотала она.
        — Деньги легче всего дарить,  — сказала Мэрилин, продолжая держать в вытянутой руке чек.
        — Я удивляюсь: ты такая деликатная и милая, а я такое чудовище… И как только я оказалась в этой семье!
        — Ну что за глупости ты говоришь!
        — Я всегда ревновала к тебе.
        — Рой, это чепуха! Ты во многом умнее меня — вон посмотри, что ты сотворила в «Патриции»! Ты знаешь все, что нужно знать в твоем деле. И все тебя любят.
        — Просто я большой ребенок.  — Голос Рой пресекся.  — И меня не за что любить.
        Руки Сари обвились вокруг шеи Рой.
        — Я люблю тебя, тетя Рой,  — сказала она тоненьким голоском, который был очень похож на голос Мэрилин.  — Я люблю тебя миллион раз!
        — А я люблю тебя столько раз, сколько могу съесть тебя!  — Рой зарычала и сделала вид, что хочет укусить девочку. Затем она взяла чек и прочитала сумму: пять тысяч долларов. Пять… тысяч… долларов! Это была сумма ее годового дохода.  — Мэрилин, я не могу принять такой подарок.
        — Я хочу, чтобы у тебя было что-то на черный день.
        Рой опустила Сари на пол.
        — Значит, это не для Джерри? Краснея, Мэрилин сказала:
        — Для тебя.
        — Это несправедливо!  — горячо отреагировала Рой.  — Ты и мама настроены против Джерри оттого, что он вышел из синих воротничков — из рабочих.
        — Я ничего не хочу сказать о его семье.  — Густые ресницы Мэрилин на несколько мгновений закрыли ее красивые глаза.  — Но ты без ума от него, а он… иногда не очень с тобой считается.
        Со двора доносились голоса, смех, звуки «Сентябрьской песни», которую играло струнное трио.
        — Мне не хотелось бы говорить об этом,  — Мэрилин виновато улыбнулась,  — но ты моя младшая сестра, и я подумала, что, если у тебя будет что-то свое, ты не будешь такой тряпкой.
        — Тряпкой? У нас, обыкновенных девушек, так уж ведется: мы должны работать, чтобы сделать мужчину счастливым, потому что мы не самые красивые на свете, нам не поклоняются миллионы мужчин и мы не возлюбленные стариков…
        Мэрилин бросила на сестру полный горечи взгляд.
        — Прости,  — хрипло проговорила Рой.  — Я позволила себе гадкую шпильку, очень гадкую.  — Пытаясь смягчить сказанное, она добавила: — Теперь ты понимаешь, что меня нельзя любить? Мэрилин, я очень благодарна за чек, это большая щедрость с твоей стороны. Но я должна положить это на общий счет.
        Мэрилин хотела было что-то сказать, но в это время дверь открылась, и шум снаружи перекрыло восклицание Би-Джей:
        — Ага, вот вы где!
        Би-Джей никогда не относилась к разряду сильфид, а после окончания школы она набрала добрых двадцать пять фунтов, и сейчас корсет и ярко-синяя тафта ее платья с трудом удерживали выпирающие вперед груди и пышные бедра. Во всем остальном она оставалась прежней Би-Джей, со спутанными черными волосами и оранжевой помадой на губах, которые растянулись в широкой доброжелательной улыбке. На горизонтальной плоскости, образованной ее бюстом, покоилась отделанная бриллиантами Звезда Давида.
        Би-Джей погладила черные волосы своей единокровной сестренки.
        — Привет, Сари,  — проговорила она, обнимая малышку.
        Мэрилин и Би-Джей до сих пор считали себя близкими подругами. Хотя Мэрилин никогда не признавалась, что ее любовь к Линку остается родником, питающим ее жизнь, Би-Джей — как-никак она была дочерью проницательного Джошуа — воспринимала эту любовь как некую неизбежность, как константу. И она передавала Мэрилин всю корреспонденцию с итальянскими почтовыми марками.
        Би-Джей, взглянув на бледное лицо Мэрилин, а затем на покрасневшую Рой, проговорила:
        — Я, кажется, вторглась в ваш приватный разговор?
        Мэрилин пришла в себя первой.
        — Приватный? О чем можно говорить в одной семье?
        — Если говорить правду,  — выпалила Рой,  — я пошла переодеться, а Мэрилин стала напутствовать меня на пороге моей брачной жизни.
        — Хочешь моего совета?  — спросила Би-Джей.  — Быстренько поставь его на место. Этот Джерри Хорак слишком долго был холостяком. Холостяки все испорчены.
        Рой посмотрела вокруг, на раскрытые пакеты.
        — Может быть, кто-нибудь подарил плетку-девятихвостку?
        — Вот это настоящий характер,  — загудела Би-Джей.  — Кто знает, может быть, она и есть среди этих трофеев.
        Выйдя из спальни, они увидели, что гости помаленьку расходятся, а Джерри и Джошуа стоят рука об руку у камина в гостиной. Джошуа снял пиджак, рубашка сзади выбилась из брюк. Волосы Джошуа казались еще более седыми, морщины на загорелом лице — еще более глубокими. Он разливал виски в высокие фужеры, которые были в руках у обоих.
        — Стало быть, я заполучил себе в свояки писателя и постановщика кинобоевиков?
        — А я, выходит, сверхмодного художника.
        — Интересно знать, как это два недотепы с самого дна сумели приклеиться к роскошным южным красоткам.
        Подошла Нолаби, выпуская по своему обыкновению клубы сигаретного дыма.
        — Невесте и жениху пора прощаться.
        — И это говорите вы,  — подмигивая, сказал Джерри.
        Нолаби хихикнула.
        — А ты веди себя как следует, иначе отшлепаю.
        — Да, мама,  — засмеялся Джерри.
        Рой казалось удивительным, что мать так быстро вовлекла в орбиту своей личности зятя, которого еще недавно напрочь отвергала.
        Джерри обнял Рой за талию, и они вышли из передней двери, уклоняясь от града риса, который Би-Джей разбрасывала из картонной коробки. Кто-то привязал традиционную веревку с консервными банками к заднему бамперу «тандерберда».
        Отъехав несколько кварталов, Джерри затормозил и отвязал этот отчаянно дребезжащий хвост. Когда он вернулся, Рой наклонилась и поцеловала его в щеку.
        — Это была славная свадьба, правда?  — пробормотала она.
        — Потрясающая…
        Какая-то суровая нотка послышалась в его голосе, но Рой не стала докапываться до причины. Мэрилин была права. Ей необходимо перестать замечать перепады в настроении своего мужа и беспокоиться по этому поводу. Джерри нажал на газ, а Рой откинулась на спинку сиденья, глядя на единственную звезду, появившуюся над Беверли Хиллз.
        Звезда, звезда, гори, гори, чего желаю — подари. Пусть буду доброй я женой, пусть будет счастлив он со мной…

        Книга шестая
        Год 1958

        В самый разгар работы, связанной с созданием новых записей, 20 марта в Милане (Италия) скончался знаменитый дирижер Карло Фирелли. Уроженец Бирмингема (Англия), Чарльз Фрай сменил фамилию, однако сохранил свои рабочие корни, отказавшись от рыцарского звания. Почитаемый как знаменитый дирижер нашего времени, он по-своему прочитал произведения Верди, Пуччини, Малера, Равеля, Рахманинова, Стравинского, Рихарда Штрауса. Он оставил после себя сына, Карло Фирелли II, четырнадцати лет (от своей второй жены Алфеи Койн Каннингхэм, внучки Гроувера Т. Койна).
        Тайм, 23 марта 1958 г.

        Сегодня мы приглашаем вас в отдаленное, расположенное в Мандевилль-Каньоне поместье мистера и миссис Джошуа Ферно. Он писатель и постановщик фильмов, обладатель «Оскаров», она известна кинолюбителям всего мира как Рейн Фэрберн. Оба прожили здесь восемь лет — с момента рождения второго ребенка, Сары, которую в семье зовут Сари. Добрый день, Джошуа, Рейн, Билли и Сари…
        Эдвард Р. Мэрроу. Лицом к лицу, май 1958 г.

        Это Нина Риччи, вся в потрясающих розовых тонах. На ней блуза с напуском и удивительно элегантная расклешенная юбка. Дамы, это то, что мы будем носить нынешней весной.
        Рой Хорак на выставке мод в «Патриции», 10 ноября 1958 г.

        …Хорак и его огромные загадочные полотна в галерее Лэнгли.
        О чем говорят люди. Вог, ноябрь 1958 г.

        45

        Поздним утром ноября 1958 года Алфея стояла у окна своей спальни, размышляя о том, во что ей одеться. Перистые облака на небе казались мрачными и зловещими, внизу, в Центральном парке, облетали последние желтовато-коричневые листья. Так что же надевать — плащ или шубу?
        Ее теплая спальня с пылающим камином являла собой очаровательную смесь мебели разных цветов и стилей. Позолоченная кровать в стиле Людовика XIV не казалась слишком громоздкой благодаря тому, что располагалась по диагонали, современные приземистые кресла группировались в одном месте, чтобы, сидя в них, было удобно вести беседу, шторы были из белого льна, а ультрамодный стул гармонировал с элегантным, покрытым лаком письменным столом в духе восемнадцатого столетия.
        Чарльз сейчас находился в Гротоне, поэтому не было нужды держать открытым дом в Женеве, и Алфея считала эти десятикомнатные аппартаменты, меблированные с помощью художника по интерьеру, своим домом.
        Ей отчаянно нужен был дом — приют спокойствия и отдохновения.
        Спасительной гаванью для Алфеи всегда были сын и Фирелли.
        И вот в марте, когда в Милане шла запись «Жар-птицы» Стравинского под его управлением, лицо маэстро внезапно побагровело, и он повалился на подиум, продолжая мертвеющими пальцами сжимать дирижерскую палочку. С тех пор у Алфеи и появились периодически повторяющиеся приступы депрессии. Она поняла, что именно этот старый мужчина, неизменно обожавший ее, спасал ее от губительной паники. (Обри Уимборн, рафинированный лондонец, никогда в ее понимании не был близким другом — она смотрела на него скорее как на эффектное, удобное средство, с помощью которого ей удавалось вести красивую жизнь.) Без платонической, беззаветной преданности старого маэстро у нее вновь возродилось так и не выкорчеванное до конца чувство собственной греховности, никчемности и апатии.
        Чтобы преодолеть надломленность и одиночество, Алфея устраивала частые приемы, на которых тяжело позвякивало бабушкино столовое серебро георгианских времен и тоненько звенел хрусталь баккара. Она делала выезды на пышные сборища, где мужчины были в белых галстуках и фраках, а изысканно одетые женщины стремились поразить друг друга блеском бриллиантов. На этой роскошной постели она удовлетворяла свою страсть с мужчинами с безупречным социальным происхождением.
        Сейчас, стоя у окна спальни, Алфея безо всякой причины вспомнила о своей старинной мечте: волны разбиваются о валуны живописного берега; открытая ветрам хижина, бревенчатые стены которой увешаны работами Алфеи Каннингхэм, художницы… Она не брала в руки кисти с тех пор, как ушла из Художественного института Генри Лиззауэра. Каким странным и одиноким ребенком я была, подумала она и отвернулась от окна.
        Алфея вышла на Пятую авеню в русских соболях, ее встретил порывистый ветер. Через десять минут она поравнялась со зданием компании «Дженерал моторс».
        — Алфея!  — услышала она мужской голос.  — Алфея!
        Полагая, что зов донесся со стороны стоянки, она повернулась и вгляделась в выходящих из здания людей, у которых, видимо, начался перерыв.
        — Алфея!
        Чуть поодаль стоял запыхавшийся Джерри Хорак.
        При первом взгляде на широкоскулое, привлекательное обветренное лицо, на нее снизошло какое-то очищающее, инстинктивное спокойствие. Затем нахлынули воспоминания, и в ней закипела ярость.
        Придав своему лицу выражение высокомерного удивления, она сделала вид, что пытается узнать его.
        — Лэрри!  — воскликнула она.  — Никак Лэрри Ховак!
        Он сощурил глаза, кожа на скулах натянулась от гнева.
        — Чушь собачья, Алфея!  — произнес он.  — Ты меня узнала сразу.
        Им мешал поток спешащих пешеходов.
        — Вряд ли,  — сказала она, покровительственно улыбаясь.  — Прошли годы.
        — Брось дурить, малышка.  — Сказано это было тем же, что и раньше, вызывающе дерзким тоном.  — Скорее я мог забыть тебя, а не наоборот.
        Вспомнив загорелых детишек, игравших в войну на свободной от машин стоянке, шелест алжирского плюща и крашеную блондинку, Алфея холодно сказала:
        — Конечно, правда колет глаза, но я действительно не могла вспомнить. И я не могу стоять здесь и спорить. Меня ждет сенатор Андре Уорд.  — Модуляции ее голоса продемонстрировали, что Андре — ее нынешний любовник. Тем не менее свою реакцию на не вызывающее сомнения присутствие Джерри она оценила неточно.  — Как бы там ни было, почему ты так уверен, что ни одна женщина не может забыть тебя?  — неожиданно для себя спросила она.  — Ты всегда был слишком самоуверен, несчастный выродок.
        Джерри осклабился.
        — Приятно видеть, что ты все такая же крутая, бешеная сука.
        Как ни странно, но Алфею, столь болезненно реагирующую на оскорбления, эти грубые слова лишь возбудили. Джерри продолжал ухмыляться. И тогда она улыбнулась ему улыбкой молодости.
        Он взял ее за руку.
        — Ты выглядишь блестяще,  — сказал он.  — Самая шикарная женщина в Нью-Йорке.
        Не сговариваясь, они пошли по тротуару, пробираясь сквозь толпу.
        — Последнее, что я слышала о тебе, это твое увлечение Рой Уэйс. От нее ты тоже избавился?
        — Что значит «тоже избавился»?
        Они пересекали Пятую авеню. Поодаль, в парке, выстроились в ряд экипажи, лошади которых были покрыты попонами.
        — Ты сбежал от меня,  — пояснила она.
        — Черта лысого сбежал!  — сердито возразил он.  — Мне нужно было сообразить, что они не будут увязывать обвинение с тобой.
        — Они? Обвинение? Со мной?
        — Полиция уже ждала меня, когда я пришел домой… Половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия… Была чертовски удобная ситуация для твоих родителей — японцы еще не подписали капитуляцию, а прессу не допускают на заседания военного суда… Так что я мог здорово загреметь… Мне светило двадцать лет каторжной тюрьмы, если бы не капитан Вольдхайм… Умнейший адвокат, этот Вольдхайм! Он подвел базу, что я стал психом на почве военных потрясений. И мне всего-то пришлось провести год в военной психушке.
        Горестная гримаса, исказившая его лицо, неожиданно подействовала на Алфею, и она покачала головой, выражая сочувствие Джерри Хораку. А в голове у нее билась ликующая мысль: он не бросил меня, он не сбежал от меня!
        — Не подумай, что я жалуюсь,  — добавил Джерри, когда они входили в парк.  — Я не знаю, какую удавку они накинули на бедного старикана Генри, но, должно быть, это было что-то кошмарное.
        На какой-то момент Алфея замедлила шаги под тяжестью мучительного воспоминания. Генри Лиззауэр был на ее совести. Но откуда обезумевшей семнадцатилетней девчонке было знать, что этот немецкий беженец способен на самоубийство?
        Неподалеку старуха в мужском пальто жарила каштаны на жаровне, от которой поднимались клубы дыма. Джерри купил пакет жареных каштанов, облупил один, подул на него и сунул Алфее в рот.
        Они шли под ледяным, порывистым ветром, ели каштаны и молчали.
        Джерри смял пустой пакет и выбросил в мусорную урну.
        — Почему ты вдруг решила,  — заговорил он,  — что я совершил гадость по отношению к тебе?
        — Я приехала к твоему дому и целый день ждала тебя возле него. Наконец подъехала блондинка и сказала, что ты уехал из города.
        — Какая блондинка?
        — Разве ты не оставался с женой друга?
        — Берт уезжал на неделю, и у него никогда не было жены… Почему ты поверила в этот обман? Алфея, я был настолько без ума от тебя, что не стал бы смотреть, если бы сама Рита Хейворт сняла передо мной штаны и начала крутить задницей.
        — Но женщина поднялась с покупками на крыльцо дома…
        — Не знаю… Она там не жила.
        — Она держалась как у себя дома… И потом, откуда она могла знать о тебе?
        — Сам удивляюсь.  — Он увернулся от трехколесного велосипеда, на котором несся навстречу краснощекий мальчуган в испачканной снегом одежде.  — Может, это твои родители наняли кого-то в Голливуде.
        — Актрису, которая должна была сбить меня со следа?
        — Другого объяснения нет.
        — Да, они могли придумать такую роль,  — согласно кивнула Алфея.
        — Когда меня освободили, ты уже была замужем за Тосканини.
        — Фирелли,  — машинально поправила его Алфея. Она подумала о причине брака, длившегося с апреля по декабрь,  — в ее утробе находился ребенок идущего рядом человека — и слегка отстранилась от Джерри. Она не могла допустить, чтобы кто-либо, пусть даже сам Джерри, узнает, кто отец Чарльза. Чарльз — это нечто сокровенное. Ее ребенок. И более ничей.
        Я не скажу Джерри — никогда, подумала она.
        Налетел ветер, взъерошил мех, проник под шубу.
        — А-а, какой смысл ворошить все это?  — проговорил Джерри.  — Что прошло, то прошло.
        Он положил руку ей на талию — невысокий, коренастый мужчина в черной кожаной куртке и линялых джинсах — и притянул к себе стройную, элегантно одетую женщину в дорогих русских мехах. Алфея наклонилась к нему, и дуновение ветра донесло аромат духов до его лица. Они прибавили шагу.
        Алфея подстроилась под шаг Джерри.
        Они подошли к развилке, и Алфея свернула направо.
        — Мне в эту сторону,  — сказала она.
        — Боже, как легко с тобой!.. Ты единственная из известных мне женщин, которая не способна заговорить человека до смерти… Ты живешь в Нью-Йорке?
        — У меня здесь квартира… А ты?
        — В Лос-Анджелесе. Я здесь потому, что галерея Лэнгли организовала мою персональную выставку.
        — Лэнгли? Внушает уважение…
        Когда они вошли в вестибюль, теплый воздух обжег щеки Алфеи. Взглянув в овальной формы зеркало и увидев необычный для себя румянец, она вспомнила, как смущенно и горячо Рой в «Патриции» рассказывала ей о Джерри.
        — Ты мне так и не сказал, чем все закончилось у тебя и Рой Уэйс,  — проговорила Алфея.  — Ты видишься с ней?
        — Мы женаты,  — ответил он.
        Какая-то адская буря пронеслась у нее в голове.
        — Прямо как в романе,  — беспечным тоном произнесла она.  — Ты и Рой.
        Швейцар вызвал лифт.
        — Алфея,  — тихо сказал Джерри,  — были некоторые обстоятельства…
        — Ни к чему исповедоваться. Я не священник.
        — Моя женитьба на Рой — это нечто совсем другое,  — добавил он.
        Она спала со многими женатыми мужчинами, не испытывая при этом ни зависти, ни вины перед обманутыми женами. Она и Рой провели вместе несколько лет, этого не изменишь, но что из того? Почему же ее душит приступ жестокой ревности, какой-то отчаянный, жгучий стыд?
        Бронзовые двери лифта открылись.
        Когда они поднимались на лифте, Алфея положила руки на талию Джерри и прижалась горячей щекой к его щетинистой щеке.
        — Да, это имеет значение… Но я ничего не могу поделать с собой.

        По другую сторону опущенных белых льняных штор ветер швырял крупкой в стекло, но в комнате было тепло, а огонь в камине разгонял призрачную мглу. Алфея пододвинулась к Джерри поближе, прижалась к нему обнаженным телом. Пробило шесть, они провели в позолоченной кровати пять часов.
        Джерри загасил сигарету и повернулся, чтобы обнять Алфею обеими руками.
        — Ты, наверно, решишь, что я слишком загибаю, но я скажу: ничего в моей жизни не было более правильного, чем это — вот так лежать сегодня с тобой.
        — Я верю тебе,  — сказала она. Безграничная уверенность, которую он сумел ей внушить, позволила ей признаться: — Я рада, что тебе так хорошо с Рой.
        — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о ней?
        — Видимо, мы должны пройти через это.
        — Это было ошибкой — жениться на ней.  — Он вздохнул.  — Она славный ребенок, добрый, верный, а я форменное говно по отношению к ней. Но я ничего не могу поделать. Она всегда такая смиренная и покорная… Смотрит на меня с обожанием, спрашивает мое мнение о своей работе, об одежде… «Ты гораздо умнее меня, у тебя замечательный глаз».  — Это все ее слова, ей не надоедает их повторять.
        — Такой комплекс неполноценности сводит меня с ума.
        — Да, это верно… Мы купили дом на участке чуть южнее Беверли Хиллз.
        — Ты? И участок?
        — Да. Вообще-то купила Рой… На свои деньги… Участки сейчас подскочили в цене. Этот хоть и не Беверли Хиллз, но с претензиями. Называется Беверли Вуд. Рой выбрала дом с гаражом. Еще до въезда наняла мастера, застеклила крышу, переделала окна… Сделала студию для меня… Единственная беда, что я не могу там работать… И даже дышать.
        Алфея погладила его по обнаженному плечу.
        — Бедный Джерри,  — произнесла она.
        — Боже!  — сказал он.  — Я живу на улице, где каждая пятая хата такая же, как наша! Впрочем, какого черта я жалуюсь? Я рад, коли ее радует дом. Видит Бог, ничто другое в нашем браке не приносило ей такой же радости… После женитьбы я мог работать лишь урывками, причем большую часть работ уничтожал… Она никогда не жалуется. Она называет меня гением и все, что я пишу, считает шедевром, который нужно продать и купить либо новую машину, либо новый диван, либо что-нибудь еще… А, черт побери! Все, что я говорю о Рой, звучит мерзко! Она славная… Дело во мне. С такой скотиной, как я, невозможно жить…
        — Она тоже несчастлива?
        — В том-то и парадокс… Готов биться об заклад, что нет. Это я несчастен. Она работает в «Патриции» как вол и приходит домой напевая. Она считает, что делает мне приятное… Кленовая мебель, рецепты из женских журналов… Это все для меня… Я пытаюсь говорить все, что полагается в таких случаях, хоть иной раз мне поперек горла встает моя собственная фальшь.
        — И ты в конце концов взрываешься,  — предположила Алфея.
        — Взрываюсь со страшной силой… Ты меня понимаешь?
        — Я жила с Обри Уимборном три года.
        — После очередного взрыва она уходит в другую спальню и рыдает всю ночь, затем ходит несколько дней как побитый щенок. Сердце у меня разрывается, но когда я пытаюсь извиниться, у меня не получается. Ты не представляешь, каким говном я себя чувствую.
        — Обри из кожи лез вон, чтобы угодить мне. Я не сразу поняла, что он производил надо мной психологический эксперимент — хотел узнать, как далеко я способна зайти. Ему нужно было, чтобы я вела себя, как садистка. В конце концов, когда я больше не могла выносить себя, я бросила его.
        — Мне жаль Рой так, как никого и никогда не было жаль, но я не могу переделать себя.  — Он снова вздохнул.  — И потом эта проблема с ребенком…
        Алфея убрала длинную точеную ногу с волосатой ноги Джерри.
        — У тебя есть ребенок?
        — В том-то и дело, что нет. Тут что-то не в порядке, но вот у кого из нас — этого доктора не знают. Перед войной, когда я не хотел детей, я мог их иметь.  — Он помолчал.  — Может быть, что-то разладилось у меня, когда я был ранен в Салерно.
        Алфея затаила дыхание и ничего не сказала.
        — Мы ходили к трем разным специалистам. Последний из них усадил нас в своем офисе, стены которого были увешаны репродукциями картин Ван Гога. Сложил свои жирные руки на жирном животе и стал выдавать советы. Он заявил, что ей не следует работать в «Патриции». «Вы должны вести себя как женщина. В этом весь фокус»,  — изрек этот жирный говнюк. Рой уставилась на меня молящим, полным надежды взглядом, а я сказал: «Я не собираюсь искать работу в какой-нибудь занюханной лавочке, и нам нужна твоя зарплата». Она разрыдалась прямо на глазах этого жирного доктора, стала салфеткой промокать глаза… Мне было до чертиков жаль ее. Кое-как мы вырвались из этой хреновой конторы с фальшивым Ван Гогом. Я не приходил домой целую неделю. Большую часть времени я пьянствовал, чтобы не вспоминать о том, как я ненавижу себя.
        — А как насчет развода?
        Последовала довольно продолжительная пауза.
        — Когда я однажды заикнулся об этом, Рой чуть не рехнулась. Она редко пьет, но тут наклюкалась страшно. Она валялась на полу и пыталась целовать мои туфли.  — Обнаженное тело Джерри содрогнулось.  — Я думаю, что она покончила бы с собой, если бы я не отступил.
        — Обри грозился прибегнуть к оружию и пилюлям… Вместо этого женился вторично.
        — Из этой ситуации нет выхода. Рой и я обречены быть вместе. Однажды она водила меня на такой спектакль — «Нет выхода…»
        — Жан Поль Сартр.
        — Да, так сказать, экзит-энтиалистский спектакль…[13 - Exit — выход, entia — сущность (англ.).]
        Алфея засмеялась, оценив его каламбур, и поцеловала в шею.
        — Ты не такой уж неандерталец, как притворяешься.
        — Там трое людей оказались в ловушке в одной комнате, и никто из этих бедолаг не мог получить то, что хотел… В нашем случае разница лишь та, что в ловушке двое — мистер и миссис Джерри Хорак… Не хочу больше говорить об этом.
        Алфея обняла его, и оба замерли в долгом, нежном поцелуе.
        Снова послышалось шуршанье крупки за окном на фоне шепота, вздохов и бормотания. Она поднялась, накрыв распущенными платиновыми волосами шрам на его груди. Он неистово ласкал ее тело, но Алфея решила задержать свой оргазм, пока Джерри не достигнет своего. Это была сладостная мука. Когда он наконец вошел в нее, она с громким криком повалилась на матрац, чувствуя, как каждая клеточка ее тела уносится в дальнюю, фантастическую страну блаженства и радости.

        46

        Они условились встретиться в галерее Лэнгли в одиннадцать часов. Галерея находилась на Медисон авеню в нескольких кварталах от ее дома, поэтому она отправилась пешком. О вчерашней буре в городе напоминали лишь обрывки газет в сточных канавах. Было очень холодно, небо казалось лазурным. Сверкающие витрины магазинов демонстрировали великолепие и разнообразие товаров. Вдоль тротуара были выставлены горшки с пышными хризантемами.
        Нью-Йорк улыбался Алфее, и она улыбалась в ответ.
        Она свернула к ухоженному кирпичному дому. На выкрашенной в черный цвет двери была прибита медная дощечка с надписью:

        Галерея Лэнгли
        Новое и новейшее искусство

        Стуча каблучками по паркету, она пересекла фойе и заглянула в залы экспозиции. Джерри пока что не было. Она расписалась в большой книге посетителей. Регистратор, дородный мужчина, который, по всей видимости, выполнял также функции музейного сторожа, вручил ей роскошный, напечатанный на мелованной бумаге каталог, на обложке которого крупными буквами было написано: Хорак.
        Толстый ковер поглощал звук шагов нескольких женщин, которые перешептывались, с благоговением рассматривая огромные, почти монохромные картины. Скрестив руки на груди, Алфея стала разглядывать квадратные холсты, площадь которых превышала иную комнату. На бежевом фоне огромный гладкий темно-коричневый шар был разделен надвое коричневой линией. Маленькая табличка в правом нижнем углу гласила, что работа продана.
        К ней подошел комиссионер.
        — Хорак здорово вырос со времени своей последней выставки,  — сказал он с неким среднеевропейским акцентом, национальную принадлежность которого Алфея определить не смогла.  — Сейчас считается, что покупка его картин — это столь же надежное помещение капитала, как и покупка картин Поллока или де Коонинга… В то же время цена более доступная.
        — Я пришла просто посмотреть.
        — Всегда готов оказать вам услугу,  — проговорил он, галантно ретируясь.
        Она успела пройти все залы, когда появился Джерри. Среди чопорных матрон и комиссионеров в строгих костюмах Джерри в линялых джинсах и черной кожаной куртке казался каким-то чужаком. Подняв руку в приветствии, он направился к Алфее.
        — Каков приговор?  — громко спросил он, нарушая кладбищенскую тишину. Стоящая рядом пара обернулась и укоризненно посмотрела на него.
        — Я не понимаю, что ты хочешь здесь выразить.  — Она кивком головы показала на большое полотно.  — Что жизнь — плоская и бесцветная?
        — Что я растоптан,  — сказал Джерри.  — Когда я вышел из психушки, я стал избегать всего предметно-изобразительного.
        — А что случилось с моими портретами, Джерри?
        — Берт хранил их для меня, но мне было больно смотреть на них, и я их уничтожил… Ты не согласишься снова мне попозировать?
        — Если ты позволишь мне попытаться написать твой портрет.
        — А ты работала все это время?
        — Нет, но хотелось бы возобновить.
        — А почему бы и нет! Организуем с тобой целое художественное направление портретистов.  — Он засмеялся.
        Вновь подошел комиссионер.
        — Я вижу, мадам, вы встретили нашего художника.
        — Да, он уговаривает меня купить вот эту картину.
        — Это будет несусветной глупостью с твоей стороны,  — возразил Джерри.
        На лице комиссионера появилось нечто вроде улыбки.
        — Должен сказать, что о ценности работы меньше всего способен судить сам художник.
        Пока оформлялась покупка, Джерри острил, что, если бы у нее все шарики были на месте, она ни за что бы не выложила такую сумму за огромный коричневый шар, который для нее не имеет никакого смысла.
        Комиссионер озабоченно сопел, пока Алфея не выписала чек.
        Они покидали галерею, смеясь, словно расшалившиеся дети. До места, где остановился Джерри, было неблизко, тем не менее они решили пройтись пешком. Через полчаса оба почувствовали, что умирают от голода, и завернули в небольшую закусочную, где за тесно стоящими столиками беседовали посетители, а между ними с тарелками в руках балансировала грудастая официантка. Алфея и Джерри съели по толстому, хрустящему сэндвичу с копченой говядиной.
        Если бы кто-нибудь увидел меня здесь, то не поверил бы собственным глазам, подумала Алфея Койн Каннингхэм Фирелли Уимборн. Она сохранила вполне невозмутимый вид, когда двое сидящих за соседним столиком и отчаянно жестикулирующих коммерсантов засмеялись, видя, что она промокает бумажной салфеткой горчичное пятно на своей шелковой блузке.
        Рядом с Джерри Алфея чувствовала себя удивительно раскрепощенной и свободной от необходимости соблюдать этикет. Она с наслаждением жевала и громко смеялась, словно перевозбудившийся ребенок. Она вела себя совершенно непринужденно. Перегнувшись через узкий столик, Алфея поцеловала Джерри в щеку пахнущими горчицей губами.
        Подкрепившись, они продолжили путь. Обнимаясь и смеясь, они дошли до Хаустон-стрит. Приятель Джерри, уехавший на этюды в Северную Африку, оставил ему ключи от мансарды. Большую часть здания арендовала швейная мастерская, и через открытые двери можно было видеть тесные переполненные помещения, где пуэрториканки горбились над швейными машинками или гладильными досками, а из приемников неслись латиноамериканские мелодии.
        В мансарде пахло гипсом, скипидаром, джутом, масляными красками, акриловой смолой, пылью. Джерри закрыл дверь. Взяв руку Алфеи, он приложил ее к своей груди. Сердце его стучало с перебоями.
        — Вот что бывает, когда старые инвалиды пешком поднимаются по лестнице,  — сказала она, но затем ее насмешливый голос перешел в шепот: — Джерри…
        Они повалились на матрац.

        Мансарда стала их местом свиданий.
        Алфея просила Гордона, своего дворецкого и шофера, подбросить ее в этот район часам к десяти. Джерри уже работал в линялой армейской рубашке защитного цвета, которая была основательно заляпана краской. Они разговаривали мало. Он писал ее, она угольным карандашом рисовала его. Ее этюдам не хватало мастерства, но в них чувствовалась экспрессия, и это ее радовало. Моя мечта была не такой уж идиотской, думала она.
        Он писал серию портретов Алфеи размером три на пять футов, изображая ее с реалистической, почти фотографической точностью; эта манера, заставляющая вспомнить Хоппера, позволяла ему блистательно передать ее зажигательную, неотразимую эротичность и одновременно ее одиночество.
        Примерно в четыре часа он сворачивал работу. Они ели в одном из ближайших дешевых кафе, затем возвращались в мансарду и предавались любви.
        Они редко бывали у нее дома. Дело не в том, что они чего-то опасались: ее повар и горничная жили на втором этаже, а Гордон каждый вечер уходил домой в Гарлем. Но все эти роскошные, элегантно обставленные апартаменты должны были служить одной цели — подтверждать, что Алфея Уимборн была лучшей из лучших. Сейчас у нее не было необходимости кому-то что-то доказывать.
        За эти недели она внесла кое-какие мелкие изменения в свой образ жизни: отказалась от девяти приглашений на обед, отменила банкеты и благотворительные вечера и распростилась с сенатором Андре Уордом.
        Пусть сколько угодно сплетничают по поводу ее отсутствия. Если любопытствующие хотят что-то узнать о ее связи с Джерри Хораком, сыном спившегося рабочего, пусть их! Законы ее мира, еще недавно столь много значившие для нее, сейчас потеряли в ее глазах всякий смысл.
        Алфея также обнаружила, что она изменила свое отношение к Рой. Ушли первоначальные чувства ревности и стыда, и на Рой она сейчас смотрела не как на соперницу, а как на старую подругу, которая оказалась заложницей несчастливого брака.
        Накануне пятнадцатого декабря Алфея решила, что не будет больше откладывать рождественские покупки. После закрытия магазинов она встретила Джерри в русской чайной. Было слишком поздно для обеда и слишком рано для публики, которая перекусывает после окончания концертов, поэтому ресторан практически пустовал. Они сидели в просторной кабине. Джерри, который обычно располагался рядом с ней, сегодня сел на некотором расстоянии и за короткое время заказал три порции виски. Раньше подобная отчужденность Джерри испугала бы ее, хотя внешне она бы этого не показала. Сегодня же Алфея спокойно ела, принимая как данность тот факт, что Джерри чем-то расстроен и через какое-то время расскажет ей о причинах своего дурного настроения.
        — Сегодня я получил два письма,  — прервал он наконец молчание.  — Одно из них — от Рой.
        Алфея подняла голову от блинов.
        — Я думала, она часто пишет.
        — Да, это так… Но сегодняшнее письмо — особое.
        — Особое? В каком смысле?
        Он приподнялся, достал два конверта из кармана брюк и протянул ей голубой конверт, который еще хранил тепло и изгибы его тела.
        Алфея вскрыла конверт и увидела некогда знакомый почерк.

        Любимый,
        прости меня за то, что я пишу это тебе, но тебя нет уже целую вечность. Я хорошо понимаю, как важно для тебя быть на своей выставке, но ты говорил, что твое отсутствие продлится лишь две недели. Прошло уже шесть недель. Любимый, я не жалуюсь. Ты и твоя карьера всегда были для меня на первом плане, ты ведь знаешь это. Но сейчас дом так отчаянно пуст без тебя, а ночью мне приходят на ум всякие кошмарные мысли.
        Может, ты нашел девушку?
        Ты знаешь, я всегда понимала, что от такого мужчины, как ты, такого замечательного художника, нельзя ожидать, чтобы он был постоянно моногамным. Если у тебя какое-то увлечение, я смогу это пережить. Любимый, что бы тебя ни удерживало в Нью-Йорке, я смогу понять. Но я должна знать.
        Я уверена, что причина в другой женщине — от жены это не скроешь, поэтому не надо делать из этого секрета.
        Но потерять тебя совсем — этого я не вынесу.
        Я снова ходила к доктору Дэшу, и он направил меня к специалисту, который практикует новые виды лечения. Я отправлюсь к нему завтра. Любимый, как хочу я подарить тебе ребенка! Помни всегда, что ты для меня — все, что я без тебя ничто и что я от всего сердца поклоняюсь тебе и мечтаю видеть тебя дома.
        Я так хочу почувствовать тебя в своем теле.
        Обожаю тебя!
        Рой

        Алфее стало не по себе. Если бы это был кто-то другой, а не Джерри Хорак, она сейчас же убежала бы, чтобы не видеть выражения муки на его лице, убежала бы от этого горестного, отчаянного письма, убежала бы, чтобы не длить эти отношения, имеющие столь трагическую изнанку. Но это был Джерри, который сейчас костяшками пальцев нервно барабанил по столу.
        Алфея вернула ему письмо.
        — Это больно читать, Джерри.
        Он разогнул плечи.
        — Она морально расстреливает меня изо всех стволов.
        — Она обычно такая бодрая, спокойная… Может, она была пьяной, когда писала?.. Ты ведь говорил, что она пьет.
        — Только один раз, когда я предложил разойтись. Я поступил, как подонок, показав тебе письмо, но когда она ведет себя так, это достает меня до печенок.
        — Господи, неудивительно! По опыту моих отношений с Обри я знаю, что это типичная мазохистская игра.
        — Нет, это не игра, это так и есть.  — Вздохнув, он вынул листок из другого конверта и протянул его Алфее.

        Дорогой Джерри,
        наверное, я вмешиваюсь не в свое дело, но бедняжка Рой выглядит больной и пребывает в отчаянии все эти недели, отчего я не нахожу себе места. Она молчит и ни на что не жалуется, но за это время посетила нескольких врачей.
        Она придет в ярость, если узнает, что я пишу тебе, но я полагаю, что ты вправе знать, что твоя жена очень нуждается в тебе. Никакая выставка не может быть важнее этого. Помнишь, как Мэрилин пренебрегла «Потерянной Сабриной», когда у Джошуа случился инфаркт?
        Джерри, ты можешь называть меня тещей, которая сует свой нос в чужие дела, но ты должен быть здесь и позаботиться о Рой.
        С любовью,
        мама Уэйс

        Алфея подняла взгляд на Джерри.
        — Стало быть, ты собираешься в Калифорнию?
        — Я подожду.
        — Из-за меня?  — Алфея удивилась, с какой легкостью она задала этот вопрос.
        Он покачал головой.
        Еще удивительней было то, что его отрицание нисколько не расстроило ее. Она макнула блин в сметану.
        — Тогда почему?
        — Когда она начинает морально давить на меня, я не могу уступить. Я бы хотел, но не могу. Кажется, что стоит сказать несколько приятных, теплых слов, сочувственно погладить ее… Но что-то удерживает меня… Какое-то пакостное ослиное упрямство.
        — Я называю это чувством собственного достоинства,  — сказала Алфея.  — Вокруг хнычут, и вина из тебя так и хлещет, как слюна из собачек Павлова. Ну кому, скажи мне, хочется чувствовать себя средоточием чисто животных рефлексов?
        В этот вечер они поехали на квартиру к Алфее. Они пили в библиотеке, когда зазвонил телефон. Это был Чарльз.
        — Мама, я был уверен, что застану тебя дома.  — Его отроческий голос модулировал, становился иногда басовитым.  — Ты уже решила, как проведешь рождественские каникулы?
        — Пока еще нет.
        — Нейсмит приглашает меня к себе. У его родителей дом на Майне, где можно отлично покататься на лыжах,  — сообщил Чарльз. Алфея знала, что Нейсмит был товарищем Чарльза по комнате.
        — Я слыхала, что там много снега.
        — Прежде чем дать согласие, я решил переговорить с тобой.
        — Чарльз, мы можем увидеться с тобой за неделю до этого.
        — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой. Это первое Рождество после смерти отца.
        Никто из них не намерен был вспоминать о том, что она развелась с Фирелли много лет назад. Но за исключением трех шумных рождественских праздников, когда Алфея была связана с Обри, она проводила Рождество в Истборне с жизнерадостным старым маэстро.
        — Мне нужно сделать миллион дел,  — сказала Алфея.
        — Ты уверена, что не будешь чувствовать себя одинокой?
        — Чарльз, я рада, что у тебя все складывается хорошо. Я хочу, чтобы ты съездил туда.
        Положив трубку, Алфея увидела, как поднялась бровь у Джерри, и почувствовала, что краснеет. Ведь это отец Чарльза, подумала она.
        — Это мой сын,  — пояснила она.
        — Это великолепно, что ты так разговариваешь с ним. Без запугивания и без фальши.
        — У нас так все поставлено.
        — Я понял, что ребенок пристроен на Рождество… Не желаешь поехать со мной в Оахаку?
        — В Оахаку?
        — Я планирую сделать мексиканскую серию.
        — Ты сделаешь остановку в Лос-Анджелесе?
        Джерри в раздумье пожал плечами.
        — Возможно… Это как получится… В конце концов я всегда играю в ее игру, только делаю это безобразно.
        Она подошла к нему и поцеловала его в морщинистый лоб.
        — Я не была в Мексике целую вечность,  — сказала она.

        47

        В снятом номере «Отеля де лос Рейес» узкий балкон выходил на главную площадь Оахаки, которая называлась Зокало. Над площадью постоянно кружились и прятались в тени деревьев тучи птиц, буйно цвели ибискусы и оранжево-розовые бугенвиллии. В течение всего дня в городской собор тянулись фигуры в черном. По утренней прохладе под колониальными арками с корзинами в руках бродили закутанные в платки продавщицы лепешек. Когда кафедральные деревянные часы — подарок испанского короля в 1735 году — били девять часов, кафе вдоль тротуаров уже были заполнены туристами, а бродячие торговцы предлагали им пледы, коврики и шали. Ближе к полудню начинали звучать громкие маримбы — на эстраду выходили сменяющие друг друга музыкальные группы. Едва опускались сумерки, на площади появлялись надменные молодые люди с набриолиненными волосами, которые двигались в одну сторону, в то время как стайки хихикающих девушек шли в обратном направлении. В любое время суток площадь пересекали ветхие допотопные машины и роскошные новейшие лимузины, громыхали грузовики, ползли запряженные волами повозки, проносились велосипедисты,
важно шествовали ослики… Это была постоянная какофония гудков, грохота, дребезжания, звона колокольчиков, криков животных и возгласов людей.
        Алфея прибыла в Оахаку 23 декабря. Был праздник редиски, и ей на каждом шагу попадались огромные изображения этого овоща. Она устроилась на полупансион в «Отеле де лос Рейес». Джерри прилетел двумя днями позже, в день битья тарелок, когда люди ели из глиняной посуды, а затем с энтузиазмом швыряли ее в церковный двор. Он ни словом не обмолвился о Рой, но Алфея догадалась, что Джерри спал с женой и появлялся с ней на людях. А затем, видимо, что-то пробубнил ей, оправдывая свой отъезд,  — дескать, новая серия картин.
        Дни Алфеи и Джерри в Оахаке протекали размеренно и спокойно.
        Они спали до половины девятого, когда маленькая горничная с лицом, свидетельствующем о ее принадлежности к племени майя, приносила им лепешки, клубничный джем и чайник с дымящимся шоколадным напитком, который потом разливала в большие зеленые чашки.
        Джерри ездил на взятом напрокат «студебеккере» осмотреть гору Альбан, руины высотного города, население которого за тысячу лет до испанской конкисты составляло сорок тысяч человек. Он пока еще не решил, на чем остановить свое внимание — на разрушенных пирамидальных храмах, причудливых дворцах, круглых дворах или церемониальных площадях.
        Иногда по утрам Алфея посещала торговые ряды, состоящие из палаток, защищенных от солнца деревянными крышами или матерчатыми навесами. Она купила Джерри плиссированную рубашку, а себе несколько хлопчатобумажных платьев с мастерски выполненной вышивкой. По субботам индейцы из близлежащих деревень приносили на продажу свои изделия, и она приобрела для друзей подарки — шерстяные в духе блестящего наива пледы, вышитые пояса, большого игрушечного ослика из кожи, который наверняка посмешит Чарльза. Она купила даже красивую черную глазурованную вазу, чтобы Джерри послал ее Рой.
        Но чаще всего по утрам Алфея брала пастельные карандаши или акварельные краски и, сидя на балконе, пыталась запечатлеть жанровые сценки на площади Зокало, постоянно сменяющие друг друга. В сравнении с яркой действительностью ее наброски казались ей бледными и невыразительными. И в то же время работа рождала в ней чувство сопричастности к происходящему на площади.
        Около часа Джерри возвращался в отель. Они завтракали в кафе на Зокало, как правило, заказывая мясо, завернутое в банановые листья и сдобренное наперченным соусом, после которого во рту оставался привкус шоколада.
        Во время сиесты они занимались любовью, после чего крепко засыпали в объятиях друг друга.
        Ближе к вечеру ехали осматривать живописные окрестные взгорья и долины. Жители доколумбовой Оахаки построили множество гробниц и, несмотря на титанические усилия церкви выкорчевать следы древних миштекской и сапотекской религий, многие сохранились. Снова и снова Алфея и Джерри приезжали к «своей» гробнице. Над аркой у входа возвышалась скульптурная группа, включающая мужчину с тяжелым подбородком и женщину с тонкими чертами лица; по-видимому, это были муж и жена — чета, умершая много столетий назад, однако на века оставшаяся неразлучной в уютной пятикомнатной усыпальнице.
        — Когда придет время, я предпочел бы быть с тобой здесь, а не зарытым где-то на лесной поляне,  — сказал Джерри.
        В быстро наступающих сиреневых сумерках они медленно потягивали прохладительные напитки, стуча по стаканам в такт без устали звучащим маримбам. В десять они возвращались в отель, шли в украшенный гобеленами обеденный зал, где им подавали обед из четырех блюд. Еще до полуночи они засыпали в своей большой мягкой кровати.

        В одно особенно жаркое утро в середине января Алфея взяла пастельные карандаши и отправилась в живописный сад, что находился примерно в двух милях к северу от центра города. К обеду ни тенистые деревья, ни широкополая соломенная шляпа уже не способны были защитить ее от жары, и Алфея отправилась пешком домой. Через пять минут она уже сожалела, что не взяла такси. Пот струился у нее между грудями и по спине, и она мечтала лишь об одном — о прохладной ванне да еще о большой кружке ледяного пива.
        У Алфеи рябило в глазах, когда она добралась до площади Зокало.
        — Алфея!  — услышала она женский голос.  — Алфея!
        Алфея вздрогнула. Некоторые туристы, живущие в отеле иногда пытались завязать с ней или Джерри разговор, но оба они не стремились к новым знакомствам. Она в смятении посмотрела в ту сторону, откуда послышался зов.
        Молодая женщина в сарафане с обнаженными веснушчатыми плечами энергично махала зонтиком, сидя за столиком открытого кафе «Мануэла».
        Это была Рой.
        При виде жены Джерри — и некогда своей подруги — Алфею объял страх.
        Она тряхнула корзинкой, в которой находились ее рисовальные принадлежности, испытывая неодолимое желание броситься со всех ног к отелю, снять с себя это пропитанное потом дурацкое экзотическое платье, искупаться и облачиться в прохладный шелк.
        Рой снова помахала зонтиком.
        Алфея сделала глубокий вдох и, лавируя между мчащимися машинами, направилась к кафе «Мануэла».
        Рой обняла Алфею со свойственной ей теплотой.
        — Это просто невероятно! Я здесь меньше часа — и уже встретила старинную подругу! Не могу поверить в это!
        — Да, это я, но я не в состоянии сказать ни слова, пока не выпью чего-нибудь холодного.
        Она подняла руку, и плотный официант с реденькими усиками заторопился к ней. Алфея по-испански сделала заказ.
        Когда официант удалился, Рой сказала:
        — Mucho[14 - Очень (исп.).] впечатляет. Тебя этому не учили в школе Беверли Хиллз.  — Ее лицо сияло улыбкой.  — Просто невероятно! Джерри — мой муж — пишет здесь картины… Помнишь, когда мы виделись последний раз, я говорила, что мы живем в грехе?
        У Алфеи вспотели ладони, и толстое гранатовое кольцо, которое ей купил Джерри, впилось в палец. Рой вела себя настолько непринужденно и уверенно, что трудно было предположить, что Джерри не знал о ее приезде. Почему он не сказал об этом мне? К чему эти секреты? Алфея нервно сняла кольцо с пальца.
        — …все ушли обедать,  — продолжала щебетать Рой.  — Я просто горю нетерпением представить его тебе… Хотя ты ведь знаешь его. Ты не встречалась с ним здесь?
        — Это место просто кишит американцами!
        Внезапно счастливое выражение исчезло с лица Рой. Она неуверенно сказала:
        — Я вспомнила… Вы, кажется, не ладили.
        — Дорогая моя, это было еще в юности.
        Официант принес Алфее пиво, и она быстро отпила полкружки.
        — Мне нравится это платье.  — Рой снова оживилась.  — Изумительная вышивка! Где ты его купила?
        — В одной из палаток в торговых рядах… Там хозяйка — косоглазая индианка.  — Алфея старалась говорить таким же доброжелательным тоном. Она допила пиво, пока рассказывала о практичной вдове, которая сбывала всякий хлам американским простакам и снабжала сокровищами знатоков. Алфея с некоторых пор овладела этим горьким искусством — скрывать беспокойство за разговором ни о чем.
        Рой рассмеялась.
        — Я толстовата и приземиста для таких просторных вещей, но я их обожаю. Проводи меня к этой косоглазой леди.
        — Где же твой патриотизм? Я думала, ты все покупаешь только в «Патриции».
        Но Рой уже не слышала Алфею. Она смотрела поверх плеча подруги, и на ее лице появилось выражение восторга и обожания.
        — Вон он,  — пробормотала она.  — Джерри… В машине.
        Джерри въезжал на стоянку перед «Отелем де лос Рейес».
        — Да, это он,  — проговорила Алфея, задержав дыхание.
        — Знаешь, может быть…  — Плотный навес затенял их лица, но в его густой тени было видно, что лицо Рой стало красным, словно при тепловом ударе.  — Может быть, будет лучше, если ты… гм… оставишь нас на несколько минут… Я хочу удивить его… своим появлением.
        Так Джерри не знал о приезде Рой!
        Алфея почувствовала, как вместе с приливом доброты к ней снова возвращаются силы. Чтобы спасти Рой от унижения, она негромко сказала:
        — Глупо, что ты приехала.
        — Разве я и сама не знаю… Джерри не такой, как другие люди… Он художник, он должен быть неповторимым… Он сейчас работает над новой серией картин, и ему нужно отвлечься от постороннего.  — Рой поднялась и потянулась за своей соломенной сумкой.
        — Погоди,  — Алфея положила руку на запястье Рой.  — Нам нужно поговорить.
        — Потом.
        — Надо поговорить до того, как Джерри увидит нас вместе.
        Румянец сошел с лица Рой, и на нем отчетливо проступили веснушки.
        — Я знала Джерри за много лет до того, как он встретил тебя,  — быстро заговорила Алфея.  — Он тогда еще был в армии, долечивался в военном госпитале в Бирмингеме в качестве амбулаторного больного…
        — Да, ты мне говорила… Вы оба учились в художественной школе.
        — Мы были влюблены друг в друга.
        — Вы… что?
        — Мы любили друг друга.
        — Он ненавидел тебя,  — возразила Рой.  — Он называл тебя «мисс богатая сука».
        — Мои родители разлучили нас, причем сделали все очень мерзко. Я об этом не знала, а он обвинил в разрыве меня. Я винила во всем его… Мы притворялись, что ненавидим друг друга — теперь ты понимаешь логику? И когда мы снова встретились с ним в ноябре…
        — Значит, это из-за тебя он задержался в ноябре?
        — Да. У нас снова все началось, и мы решили приехать сюда.
        Рой прижала соломенную сумку к груди. На лбу у нее выступили бисеринки пота.
        — У него были другие женщины… Ты не первая… И не последняя.
        — Рой, я не хочу сделать тебе больно.
        — Как ты могла! Ты выступаешь в роли проститутки!
        — Вряд ли.
        — Я создала для него дом, место для работы.
        — Рой, не надо вести себя так, будто происходит падение Священной Римской империи.
        — Бездушная ты тварь!  — Глаза у Рой сверкнули, и в них можно было прочитать нечто незнакомое, непривычное, дикое. Оглушительно пробили кафедральные деревянные часы.  — Ты увела у меня Дуайта Хантера, переспав с ним.  — Несмотря на перезвон колоколов, ее тихий голос — почти шепот — был отчетливо слышен.  — Теперь совсем другое дело… Ты не уведешь у меня Джерри! Он мой муж!
        Джерри захлопнул дверцу «студебеккера» и двинулся к тенистой арке у входа в отель.
        — Джерри!  — Пронзительный крик Рой перекрыл звон церковных колоколов и шум машин.
        Он повернулся, поднял руку и, прикрывая глаза от солнца, посмотрел в направлении кафе «Мануэла». Он на мгновение замер, затем рука его опустилась, плечи ссутулились. В этой позе потерпевшего поражение и признающего это его кряжистая фигура стала казаться еще массивней. В первый момент Алфея была уверена, что он направится к ним. Но он повернулся и вошел в темный подъезд отеля.
        Рой выскочила на улицу. Велосипедист, везший мачете для туристов, резко вывернул руль, чтобы не наехать на нее, в свою очередь едва не попал под огромный грузовик и в конце концов под отчаянные гудки машин свалился на пыльный тротуар.
        Рой исчезла за массивной дверью «Отеля де лос Рейес».
        Алфея посмотрела на окна номера, который она занимала с Джерри. По случаю полуденной жары ставни были закрыты, и она не могла видеть, какие события разворачиваются за этими ставнями.

        48

        Охваченная неистовым желанием увидеть Джерри, Рой не помнила, как ей удалось узнать у седовласого портье номер сеньора Хорака. Поднимаясь в дребезжащем лифте, она держала руку у сердца. Спокойно, спокойно, приказывала она себе. Нужно успокоиться.
        Хотя другие увлечения Джерри сводили ее с ума, она считала их ординарными и случайными, не представляющими угрозы для ее брака. Но это — что бы она ни говорила Алфее — она восприняла как катастрофу. Полнейшую катастрофу. Рой вспомнила, как отреагировал Джерри, когда несколько лет назад она впервые упомянула в его присутствии имя Алфеи: его словно током ударило.
        Лифт замедлил ход и остановился примерно на фут выше уровня третьего этажа Молодой лифтер чуть опустил его, на сей раз на несколько дюймов ниже уровня пола, и Рой, выходя из лифта, споткнулась. Не слыша извинений мальчика, она побежала по полутемному прохладному коридору к двери, на которой была прибита медная табличка с номером 334.
        Она промокнула салфеткой брови и верхнюю губу, прежде чем постучать в дверь.
        — Да!  — откликнулся Джерри.  — Кто там?
        Услышав его голос, Рой испытала какое-то сентиментально-сладостное чувство облегчения. Появилось ощущение, что она очнулась от забытья.
        Дверь открылась, и Рой вошла внутрь. Наружные ставни гостиной с высокими потолками были закрыты, и сначала ей показалось, что она попала в темную пещеру, заполненную какими-то большими спящими животными. В следующий момент она поняла, что приняла за животных массивную, старомодную кожаную мебель.
        В дверном проеме, ведущем в спальню, Рой увидела силуэт стоящего Джерри. Было слишком темно, чтобы рассмотреть выражение его лица, но поза была достаточно выразительной: он стоял подбоченясь, расставив ноги в сандалиях. Она с трудом удержалась, чтобы не припасть к его ногам и не разразиться причитаниями о том, как она любит его.
        — Ну что ж, ты выследила меня и узнала, что я веду здесь не холостяцкий образ жизни.  — Он повысил голос.  — Но нет такого закона, обязующего меня посыпать голову пеплом по этому поводу.
        — Я не собиралась шпионить за тобой.
        — Тогда какого черта ты здесь делаешь?
        — Я хотела преподнести тебе сюрприз,  — тихо сказала она.  — Только сюрприз преподнесли мне.
        Он вскинул голову, словно удивившись тому, с каким достоинством Рой это произнесла. Разве я ругалась как торговка, когда узнавала о твоих изменах? Да, подумала она, увы, да.
        — Стыдно прибегать к такому способу,  — сказал он несколько спокойнее.
        — Мне все объяснила Алфея… Она всегда была твоей единственной, да?
        Глаза Рой привыкли к темноте, и она увидела выражение муки на лице Джерри. Кивнув, он сказал:
        — Пожалуй, это так.
        Она почувствовала, как что-то кольнуло в груди.
        — А как же я? Ты хоть что-то похожее ко мне испытывал?  — Ее голос невольно предательски сорвался на визг.
        Джерри снова взял себя в руки.
        — Ты хотела этого, малышка. Вспомни, женитьба была твоей идеей.
        — Джерри, неужели ты не понимаешь, что убиваешь меня?  — Она разразилась рыданиями. Почему она всю жизнь должна охотиться за тем, что он (или кто-то другой) не способен ей дать? За любовью.
        Лицо Джерри сохраняло каменное выражение.
        — Вместо ответа — слезы.
        — Я не могу ничего поделать,  — сквозь плач проговорила она.  — То, что я испытываю к тебе, хуже болезни Паркинсона или диабета… или какой-нибудь другой неизлечимой болезни.
        Ее рыдания перекрывали приглушенный закрытыми ставнями гомон, доносящийся с площади Зокало.
        — Что толку продолжать разговор? Ты постоянно выступаешь в роли голосящей, обманутой, святой жены, а я играю роль подонка.  — Джерри шагнул в темную ванную комнату.
        Рой услышала, как захлопнулась дверь и зашумел душ. Она села на диван, красная плюшевая обивка которого чуть попахивала перцем. Через минуту она справилась со слезами. Промокнув глаза салфеткой, она прошла в другую комнату, которая была гораздо меньше гостиной и в которой основное место занимала кровать с резным изголовьем.
        Глядя на кровать, где ее муж занимался любовью с другой женщиной, Рой почувствовала, что ее мозг заработал с удивительной ясностью. Она слышала, что для мятущегося сердца может наступить момент, когда страх и желание бороться неожиданно отступают, и человек, отбросив эмоции, осознает истину. Сейчас такой момент переживала она.
        Я потеряла его, подвела она итог с четкостью, которая казалась несовместимой с ее бесконечным горем. Я потеряла его…
        Она долго стояла в дверях.
        Душ перестал шуметь. Джерри вышел из ванной с обмотанным вокруг бедер полотенцем.
        — Разве я недостаточно ясно выразился?  — спросил он.
        — Нам нужно поговорить.
        — Поговорить? Это означает, что ты сперва все выведаешь у меня, затем станешь стенать и голосить.
        — Джерри, я обещаю вести себя как следует.
        Он осторожно взглянул на нее, затем прошлепал к шкафу, оставляя мокрые следы на полированном полу, и достал трусы. Отвернувшись от нее, он натянул их на себя.
        — У тебя и Алфеи любовная связь. Видишь, я подхожу к этому весьма рационально.
        Из большого гардероба Джерри достал чистую рубашку и джинсы.
        Рой продолжала:
        — Это не кратковременная интрижка, я это понимаю.
        Джерри повернул голову в ее сторону.
        — Ты в самом деле хочешь подойти к этому разумно? Хочешь найти выход?
        — Нам необходимо это сделать.
        Не глядя на нее, он застегнул пуговицы на рубашке.
        — Истина в том, Рой, что мы никогда не подходили к делу разумно. Это моя вина. Я чувствовал, что оказался в западне, и устроил тебе невыносимую жизнь. Наилучшая вещь для нас — разойтись. Подать на развод.
        Развод…
        Слово, словно эхо, снова и снова повторялось в голове Рой, и ей показалось, что полумрак в комнате сменился темнотой. Развод… Боясь, что сейчас она может броситься на ковер к его ногам и заголосить, Рой ухватилась за дверной косяк.
        Джерри смотрел на нее, на его лице застыло какое-то просительное выражение.
        Внезапно Рой осознала, что если ее душа и тело были распяты на дыбе любви, то Джерри испытывал то же самое. В течение долгих лет он сходил с ума от любви к Алфее, подобно тому, как она, Рой, была безумно влюблена в него.
        Чувство товарищества и сострадания к Джерри внезапно породило в ней целую гамму эмоций: безнадежность, мстительную ревность к своей сопернице и одновременно какое-то идиотское желание помочь Джерри, стать его союзницей. Ей захотелось, чтобы он одержал победу, несмотря на то, что она будет самым несчастным из противников.
        — Развод,  — слабым голосом повторила она.  — Джерри, я еще не знаю… Я не знаю, как смогу все это вынести.
        — Ты никогда не получишь радости от этого грязного брака, как и я.
        Рой горестно вздохнула.
        — Не сейчас…
        Джерри сказал:
        — Ну так ты по крайней мере подумай о разводе.
        — Я так люблю тебя, дорогой.
        — Но ты только сейчас сказала, что колеблешься.
        Она с болью в сердце увидела мольбу в его глазах.
        — Может, я смогу, если обращусь за помощью к специалисту.
        — Может, тебе обратиться к психиатру?
        — Думаю, это необходимо.
        Сияющая, благодарная улыбка была ей ответом, и Рой показалось, будто ледяные иглы вонзились ей под кожу.
        — Ты потрясающий ребенок, Рой, и всегда им была…
        — Но ты должен дать мне время…
        — Об этом не беспокойся. Сколько угодно…
        Она прошла по длинному, прохладному коридору и когда поравнялась с дверью, на которой поблескивала табличка «Bano[15 - Ванная (исп.).], вошла внутрь. Здесь ставни были открыты, и слепящее субтропическое солнце освещало блестящий кафель. Она села на горячий фарфоровый край ванны, будучи не в состоянии унять дрожь.
        Что я пообещала?
        Развод?
        О Боже, Боже!

        49

        Алфея отставила пустую кружку и повернулась лицом к отелю. Официанты кафе «Мануэла», которые знали, что красивая белокурая американская сеньора всегда завтракает со своим esposo[16 - Супруг (исп.).], вежливо оставили ее в покое. Оркестр на эстраде играл вальсы, прилизанные бизнесмены шли домой, чтобы там не спеша, основательно позавтракать, а рабочие в потрепанной одежде со своими лепешками прятались в густую тень деревьев на площади Зокало. Пестро одетые туристы скрывались под грибками кафе и ресторанчиков.
        Лицо Алфеи выглядело спокойным, сложенные вместе руки неподвижно лежали на клетчатой скатерти стола; она старалась ничем не выказать своей тревоги. Но минуты тянулись для нее томительно, и Алфея боялась, что, если Джерри в ближайшее время не появится, она может закричать.
        Помирились ли Джерри и Рой? Было ли нужно это примирение? Суждено ли изысканной Алфее Уимборн сыграть старую как мир роль женщины, в нежности которой мужчина нуждается только потому, что его не понимает жена? Или же она, о чем ей прямо сказала Рой, всего лишь одна из кордебалета кокоток, высоко вскидывающих ноги? А может быть, он, дитя питтсбургских трущоб, испытывает злорадное удовольствие оттого, что спит с женщиной, у которой такая громкая родословная? Вопросы жалили и жгли ее.
        Официант с редкими усиками подошел к ее столику, чтобы убрать кружку. Не желает ли сеньора чего-нибудь заказать?
        Алфея ненавидела официанта за его дурацкие усики, она ненавидела его за то, что от него несло потом и чесноком, но больше всего она ненавидела его за то, что его светло-карие глаза все время следили за ней.
        — Я пока не готова,  — сказала она.  — Конечно, если вам нужен столик…
        — Нет, сеньора, конечно, нет. Сеньора знает, что она всегда желанная посетительница в кафе «Мануэла».
        Он направился мимо облепленных людьми столиков к раздаточному окошку.
        Алфея стала пальцами стучать по столу, не заботясь о том, чтобы попасть в ритм исполняемого на эстраде вальса «Mi corazon»[17 - Мое сердце (исп.).]. Как позволила она снова увлечь себя в эту бездну, из которой ей однажды с таким трудом удалось выбраться? Как могла она оставить сына, своего замечательного юного рыцаря, и тщательно отобранную когорту друзей и поклонников? Почему она так подставила себя, сделала себя такой уязвимой? Да нет другой такой идиотки во всем белом свете!
        В этот момент из отеля вышел Джерри.
        Она встрепенулась, почувствовав колоссальное облегчение, и стала наблюдать за ним, как за незнакомцем, отмечая ширину его покатых плеч, загар на лице, густую прядь вьющихся волос, закрывавших лоб, которые уже следовало бы подстричь. Складки, залегшие у носа и уголков подвижного рта, казались глубокими, и в целом он напоминал стареющего, несчастливого Пана… а может, усталого рабочего, идущего с завода.
        Он опустился на стоявший рядом с ней стул.
        — Я уже было хотела уходить,  — сказала Алфея с широкой улыбкой.
        — Мне бы только чего-нибудь выпить.  — На щеках его проглядывала каштановая щетина — на сей раз он против обыкновения не побрился после душа.
        — А я голодна.
        Когда подошел официант, Алфея снова улыбнулась, отстраняя знакомое, тисненое золотом меню, и, повернувшись к Джерри, перечислила ему свой заказ — салат из авокадо, толченая кукуруза с мясом и красным перцем, лепешки, пиво.
        Джерри не повторил ее заказ. Когда официант удалился, Алфея сказала:
        — Какой ужасный день! Ты можешь себе представить? Я в эту жару шла домой пешком.
        Он дотянулся до ее руки и нервно сжал ее.
        — Перестань, Алфея, не надо.
        — А в чем дело?
        — Я могу принять все, только не надо разыгрывать для меня сцены.
        — Разыгрывать сцены?
        Он направил на нее взгляд, и она заметила, что у него подергивается левое веко.
        — Не надо притворяться, что ее здесь нет.
        — Ах, да… Ты о своей жене.  — Она произнесла это с едва заметной иронией, и даже намека на обеспокоенность не прозвучало в ее голосе.  — Где она, кстати?
        — Она не выходила?
        — Нет.
        — Она покинула номер довольно давно.
        — Может, она пытается получить себе номер по соседству с нашим… Похоже, она вполне способна проделать дырку в стене и шпионить за нами.
        — Я говорил тебе. Она идет на все, если думает, что замешана другая женщина.  — Джерри беспомощно поднял руки.  — Самое удивительное, что на сей раз, когда все очень серьезно, она вела себя не так уж плохо… Очень быстро она пришла в себя и стала рассуждать вполне здраво.
        Раздался шум голосов, когда три американки средних лет поднялись из-за соседнего столика.
        — Может быть, проблема решится,  — спросила Алфея подчеркнуто спокойным тоном,  — если ты пошлешь ее к чертовой матери?
        — Она сказала, что подумает о разводе… Она собирается найти психиатра.
        — Вот как? В моих кругах, чтобы расторгнуть брак, ищут адвоката.
        — Алфея, пожалуйста, без стервозности. Ей нужна помощь в этом деле.
        — Сколько времени уйдет на эту психотерапию? Пять лет? Десять?
        — Я скорее снова готов испытать судьбу в Салерно, чем вернуться в палату номер четыре.  — Он посмотрел на татуировку на своих руках.  — Как я могу осуждать ее за это?
        — Стало быть, всякий раз, когда ты уезжаешь, она может явиться перед тобой в роли Офелии.  — Алфея замолчала, поскольку подошел официант и стал стелить поверх клетчатой скатерти накрахмаленную заштопанную белую льняную салфетку, после чего опустил на нее тяжелое серебряное блюдо. С шиком поставив перед Джерри стакан виски с содовой, официант ушел. Алфея наклонилась к Джерри.
        — Она знает, на каких струнах играть для тебя.
        Джерри резко опустил стакан, кадык у него задергался. Он вытер рот фалангой пальца.
        — Ты должна знать, что Рой не такая.
        — Если не считать этого небольшого пунктика, она, по всей видимости, умна и практична.
        — Я тебе прямо говорю, Алфея. Ты единственная женщина, которую я люблю, единственная женщина, которая мне подходит, но я не прощу себе, если Рой свихнется.
        Алфея, подняв вилку, посмотрела на него.
        — И каким образом ты можешь помешать этому?
        — Я намерен дать ей время, чтобы она успокоилась.
        — Звучит красиво… Но что ей от этого? Как только она успокоится, она потеряет тебя.
        — Она будет под наблюдением психиатра.
        Деревянные часы пробили четверть часа.
        — И где в этом случае мое место?  — спросила Алфея.
        — Я понимаю, что прошу слишком многого, но не могла бы ты снова вернуться в Беверли Хиллз и жить там? Она будет моей женой чисто номинально.
        — Какое странное выражение…
        Официант подал ей еду. Джерри заказал еще два виски, пока она ковырялась в кукурузе с мясом, которое, по ее словам, было переперченным, и в салате из авокадо, который был в этот день совершенно безвкусным. Эти свои жалобы она перемежала ядовитыми репликами по адресу других посетителей кафе. Тень от грибка переместилась, лицо Джерри оказалось наполовину освещенным солнцем, и лишь тогда стало ясно, насколько он расстроен и несчастен.
        — Все же ты сука,  — сказал он наконец.
        — Ну-ну,  — это было произнесено таким же ледяным тоном, как и поданное официантом пиво.
        — Но в этом одна из причин твоей притягательности. Твердость… Другие женщины без конца скулят или ссылаются на менструацию, когда мне хочется погладить их по заднице.
        — Очень деликатно сказано…
        — Разве я когда-либо скрывал, что я сквернослов, работяга и скотина?
        Алфея опустила вилку.
        — Ты вовсе не скотина,  — медленно произнесла она.
        Джерри вопросительно поднял глаза, и на какое-то мгновение ее отпустила боль из-за того, что проблемы Рой он ставит выше ее страданий.
        — Дело в том,  — продолжала она,  — что ты слишком погружен в свою живопись и не понимаешь, что есть что. Ты никогда не изучал, какую технику и приемы используют люди, когда охотятся друг за другом.
        Он хмыкнул.
        — Ты таким замысловатым способом хочешь сказать мне, что между нами все в порядке?
        Алфея закусила губу. Отныне его забота о Рой будет постоянно омрачать их отношения. Она никогда больше не сможет чувствовать себя с ним спокойно и раскованно. Даже моменты их интимной близости будет омрачать настороженность.
        Однако у нее не было выбора. Она любила Джерри Хорака. Хуже того, она нуждалась в нем.
        — Я не могу приехать в Беверли Хиллз,  — сказала она, вспоминая продолговатое, красивое лицо Чарльза, которое постепенно приобретало черты взрослого мужчины.  — Я должна быть рядом с сыном… А что если снова вернуться в Нью-Йорк?
        — Неплохая мысль,  — сказал Джерри и как-то очень любовно поцеловал ей руку.
        — А как же Рой?
        — А она будет пытаться вытравить меня из своей души,  — ответил он, отводя от Алфеи взгляд.

        50

        Рой вынула из сумки новую салфетку и высморкалась — она только что перестала плакать.
        — Он не живет в ее квартире.
        — Вы уже четыре раза упомянули об этом,  — сказал доктор Бухманн.
        — Но ведь это важно, разве не так?
        — А вы как думаете?
        Она заерзала на стуле. Доктор Бухманн в костюме-двойке сидел напротив нее. Во время первого сеанса он объяснил Рой, что не будет лечить ее психоанализом, а предпочитает вести с ней непринужденную беседу в гостиной. Психиатру было за сорок, он принадлежал к последователям Юнга. Высокий, неторопливый в движениях, с редеющими каштановыми волосами, чуть картавящий, он вызвал симпатию у Рой — кстати, ее имя он произносил неправильно, хотя достаточно мило. Его приемная находилась на Бедфорд-драйв, всего в нескольких кварталах от «Патриции», в том же белокаменном здании, где практиковал гинеколог, услугами которого пользовались она и Мэрилин. Кстати, доктор Дэш и рекомендовал доктора Бухманна.
        Два месяца назад в Оахаке, в убийственно душный январский день, в полутемной спальне, куда доносились приглушенные звуки вальсов, Рой впервые осознала трагедию Джерри и дала обещание обратиться за помощью к специалисту. Сейчас она регулярно, с фанатичной неукоснительностью три раза в неделю посещала психиатра. Она урезала расходы, чтобы из своего бюджета платить доктору Бухманну, и уходила с работы на час раньше по понедельникам, средам и пятницам, проделывая путь до его приемной пешком. Как бы она обходилась без доктора Бухманна? Кому еще могла она поведать о бессонных ночах, когда она лежит, прислушиваясь к зловещим скрипам (Рой знала, что это галлюцинации), которые доносятся из пустой студии Джерри? Кому еще могла она рассказать, что не в состоянии вспомнить ни того, что в этот день ела, ни имен своих постоянных клиентов? Однажды она осмелилась признаться, что регулярно в одиночестве выпивает по вечерам. Не говоря слов осуждения, доктор в то же время мягко предостерег ее от этого.
        — Конечно же, это важно, переехал он к ней или нет!  — нетерпеливо сказала Рой.  — Удивительно, что вы задаете такой вопрос. Я единственная женщина, с которой он вместе жил.
        — Рой, он ведь сказал вам, что хочет жениться на миссис Уимборн.
        — Конечно, эта ведьма очень привлекательна! Но она утомляет своих мужчин — у нее уже два развода. Доктор Бухманн, помните, я рассказывала вам об Оахаке, когда мне стало жалко его и я сказала, что подумаю о разводе. Так вот, теперь я вижу, что это было бы не так уж глупо… Она в конце концов выгонит его. А я сумею пережить разлуку. Я буду ждать, сколько нужно, пока не появится возможность вернуть его.
        — Рой, послушайте меня…
        — Я знаю, что цепляюсь за мужчину, который норовит вырваться от меня… Но я ничего не могу поделать. До этого я никогда в жизни не бегала за мужчиной.
        — Вы милая, привлекательная женщина. Вы щедры, добры, умны, вы сделали себе отличную карьеру. Ваши сослуживцы любят вас и доверяют вам. У вас дружная, любящая семья, много хороших друзей. Чтобы нормально жить дальше, нужно уметь заглянуть в свое будущее. Именно для этого вы пришли сюда.
        Рой откинулась на спинку стула.
        — Беседы с вами спасли мне жизнь, но если бы Джерри позвонил мне завтра и приказал умереть, я бы умерла.
        — Я-то полагал, что мы достигли большего прогресса,  — грустно произнес психиатр.
        — Доктор Бухманн, узнать подробности моей жизни и понять, что я испытываю к Джерри,  — это разные вещи.  — Рой почувствовала боль в горле, словно шелковый шнур сдавил ей шею.  — Я люблю его безумно! Он — моя жизнь.
        — Рой, Рой…
        — Она всегда воровала у меня парней! Может, это объясняется ее лесбиянскими наклонностями, кто знает!
        — Та история школьных времен в корне отличается от нынешней. Надо решить сегодняшнюю проблему.
        — Как тут решить, если ты так стремишься к кому-то, что от напряжения дрожит каждый нерв? Вы любили когда-нибудь? Вы можете это понять? Без него я ничто! Я не существую!  — Рой закрыла лицо руками, и звуки рыданий эхом отозвались в приемной.

        Чуть позже Рой ехала мимо длинных кварталов в южном направлении. Стоял туман, и ее ослепляли зажженные фары встречных машин. На противоположной стороне бульвара уличные фонари освещали стандартные бунгало, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга. В окнах горел свет, и там, где шторы не были опущены, Рой могла видеть мужчин, женщин, детей за столом либо перед телевизором. Вот они — дома, семьи, думала она, испытывая тоскливое чувство одиночества.
        Она повернула к дому и затормозила перед крытым въездом в гараж, который был сделан, когда гараж переделали в студию для Джерри. Когда-то, возвращаясь домой, Рой с гордостью думала, как мудро она распорядилась свадебным подарком Мэрилин, использовав его в качестве основного взноса за дом. Сейчас же дом стал зловещим напоминанием о том, что Джерри наплевал на все это и покинул его.
        В уютной с желтыми стенами кухне она сразу направилась к шкафчику, где хранилось спиртное, и наполнила рюмку. Заглушать тоску спиртным было внове для Рой: до января она напивалась лишь однажды в жизни — это случилось после стычки с Джерри. Сейчас, когда раны зияли и кровоточили, она была не в состоянии пережить длинные, мучительные ночи без своего рода анестезии. Выпив рюмку джина, Рой налила вторую и направилась в гостиную. Она все еще продолжала выплачивать взносы за диван и стулья, за телевизор, кофейный столик, за гарнитур для гостиной. Комната была украшена тремя большими картинами маслом — образцами беспредметного искусства, написанными Джерри в парижский период. Рой видела на них скорее большие голубые шрамы, нежели изображение Сены и ее набережной.
        В маленьком доме не было и намека на присущий Уэйсам беспорядок. Рой ежедневно вставала в шесть часов, производила уборку, а в голову ей лезли идиотские мысли о том, что именно сегодня Алфея и Джерри могут рассориться, именно сегодня он вернется домой, и поэтому на столе не должно быть ни пылинки, а раковина должна блестеть.
        Рой принесла рюмку с джином в спальню, где переоделась в велюровый халат. Затем, затолкав обед из замороженного полуфабриката в термостат, она снова выпила, глядя в телевизор, на экране которого маленькие человечки хохотали, едва не лопаясь от смеха.
        Когда зазвонил телефон, ее пронзила мысль: Джерри! Она бросилась к аппарату.
        — Привет, дочка,  — услышала Рой голос Нолаби.
        Рой вздохнула. Конечно же, это не мог быть Джерри. Он никогда не звонил. Было восемь тридцать — время дежурного материнского звонка. Она перенесла аппарат к дивану и приглушенным голосом стала отвечать на вопросы Нолаби. Да, все хорошо, да, она поужинала, поела как следует — Рой взглянула на тарелочку из фольги, к желеобразному содержимому которой она едва притронулась… Цыпленок, горошек, картофельное пюре, подливка…
        — Ты должна беречь себя,  — наставляла ее Нолаби.  — Не следует отчаиваться из-за того, что этот человек ушел.
        — Как ты не можешь понять, мама!  — бросилась она на защиту мужа.  — Джерри не какой-нибудь там бухгалтер, он художник! Артисты должны идти туда, куда их влечет вдохновение! Он должен быть свободен! Сейчас ему, например, нужен Нью-Йорк!
        — Доченька, я только хочу сказать, если бы он на тебя обращал внимание…
        — А он обращает! Он хочет, чтобы я была с ним, но у меня работа, ты ведь помнишь об этом?
        — Я постоянно беспокоюсь о тебе, Рой…
        Рой прислушалась к участившимся ударам сердца, затем сказала:
        — Прости, мама. Так получилось, я сорвалась.
        Через несколько минут телефон зазвонил снова. Это была Мэрилин. Она тоже звонила каждый вечер, но вопросов не задавала и наставлений не читала, а вместо этого мягким негромким голосом рассказывала ей анекдоты и истории, связанные с ее работой в новом фильме, в котором снимался также Луи Джордан.
        Мэрилин больше не была связана контрактом с «Магнум пикчерз». С наступлением телевизионной эры ни одна студия не могла позволить себе содержать армию кинозвезд, поэтому приглашение на каждую новую роль следовало после суматошных переговоров. Хотя у Рейн Фэрберн приглашений было вполне достаточно, она постепенно входила в тот возраст, когда уже трудно было изображать юных девственниц, переживающих первую любовь, что неизменно вызывало интерес зрителя, который платил из своего кошелька.
        Трубку взяла Сари.
        Рой откинула голову на спинку дивана, подняла ногу и с наслаждением помахала ею. Общение с детьми Мэрилин словно снимало физическую боль, которая, как поняла Рой после поисков врачами причин ее бесплодия, сосредоточивалась в матке.
        — Как насчет воскресенья?  — спросила Сари.  — Тетя Рой, мы поедем в Диснейленд?
        В таком многолюдном месте за Мэрилин станут охотиться любители автографов, а перенесенный инфаркт лишил Джошуа мобильности, и Рой взяла на себя приятную миссию быть пастырем боевого, с ломающимся голосом племянника и тоненькой черноволосой племянницы.
        — Это написано красными чернилами на моем календаре. Праздничный день… Я люблю тебя, сладкая!
        Повесив трубку, Рой посмотрела на заключенные в стеклянный футляр часы с маятником, стоящие на камине. Взгляд никак не фиксировался на римских цифрах, и она подошла поближе. Без десяти девять, а по восточному времени — без десяти двенадцать. Прежде чем позвонить по междугородному телефону, она снова наполнила рюмку.
        Номер, с которым она попробовала соединиться, не ответил.
        Она легла ни диван и через каждые пять минут снова и снова крутила диск. В Нью-Йорке было два часа.
        — Да?  — раздался сердитый голос Джерри.
        Она затаила дыхание.
        — Кто это?
        Рой поставила телефон себе на грудь.
        — Рой?  — донесся какой-то мышиный писк.
        Это всего лишь отдаленный голос, подумала Рой, глядя на десятидюймовый экран, где стайка австрийских девиц дружно и высоко вскидывала ноги. Ты вернешься в мой дом…
        — Черт побери, ты опять раздавила бутылку.
        Иной раз она не могла сдержать пьяных слез, однако звонила регулярно. Единственным просветом среди сплошной безнадежности было для нее то, что Джерри продолжал спать в мансарде Вольтера Канзуки, а не переехал к Алфее.
        — Этот психиатр действует на тебя не лучше, а хуже… Надо кончать с пьянством, с этими телефонными звонками.  — Он слегка понизил голос.  — У меня нет больше сил терпеть!
        Она повесила трубку и отправилась спать.
        Спала она беспокойно, ее мучили тяжелые сновидения, а в два часа она внезапно проснулась. Мышцы ее были напряжены, она чувствовала отвращение к себе. Неудивительно, что он ненавидит меня. Неудивительно, что он предпочитает эту сосульку… Как я смогу жить без него?

        — Я не могу сделать это завтра,  — сказала Алфея.
        — А в чем дело?  — спросил Джерри.
        — Завтра День дураков, и я улетаю домой.
        — И как долго ты там пробудешь?
        Снимая леопардовую шубу, она пересекла мансарду и подошла к мольберту, с которого смотрели роскошные акварельные тюльпаны, написанные ею накануне. Она наклонила голову, критически вглядываясь в натюрморт.
        — Композиция неплохая, а вот колорит вялый… Ты согласен?
        — Перестань кокетничать, Алфея!
        — У отца операция — все случилось внезапно. Он звонил утром. Что еще остается любящей дочери, кроме как мчаться к нему?  — Она гордо вздернула подбородок.
        Джерри обнял ее за талию.
        — Сложная операция?  — мягко спросил он.
        Она отодвинулась от него.
        — Ты знаешь, что такое операция на прямой кишке?
        — О Боже!
        — Рак, рак,  — проговорила она — Мы все становимся добычей рака…
        — Послушай, я никогда не касался твоих отношений с родителями, но зачем ты притворяешься, что тебе это безразлично?
        — Потому что мне это не безразлично.  — Она закрыла глаза. На ее веках были видны нежные зеленоватые прожилки.  — Бедный папа!.. Пока мы здесь говорим, ему становится все хуже… На моей памяти он был таким всего один раз,  — глухо добавила она.
        — Я поеду с тобой,  — сказал Джерри.
        Она ласково коснулась пальцами его щеки.
        — Это очень трогательно… Но рассуди здраво: нам вряд ли удастся быть там вместе.
        — Я не стану навещать его в больнице, но в случае необходимости буду рядом с тобой.
        — Ты остановишься у себя?
        — Господи, зачем же начинать всю эту бодягу сначала?
        — Сначала? Разве она прекратила свои звонки на сон грядущий?
        — Нет. Я не собираюсь говорить ей, что буду в Лос-Анджелесе.
        — Тогда как ты объяснишь ей тот факт, что ты не в Нью-Йорке?
        — Кто знает? Как обычно. Мне нужно поискать натуру, подходящее освещение.
        Алфея снова дотронулась до его щеки.
        — Нам придется заказать тебе номер в отеле.
        — Ты ведь знаешь меня. Я всегда умудряюсь найти место, откуда меня выгоняют.
        — Мой кузен предоставляет мне свой самолет.
        — Еще одно чудо?  — На лице Джерри мелькнула беглая улыбка. Он всегда хмыкал при виде роскошных, богато обставленных номеров в аэропортах, где они останавливались и принимали душ, а также сталкиваясь со сверхизысканным сервисом, в том числе и в виде частных самолетов.
        — Деле не во мне, любимый, а в лампе Алладина. Она сорвала с мольберта акварель и разорвала ее.
        — Вам, богатым, все достается легко.
        — Верно, в том числе и рак прямой кишки.

        51

        — Лицо у него совсем высохло,  — миссис Каннингхэм передернула плечами,  — стало как воск.
        — Мама, после серьезной операции трудно надеяться на розовые щеки.  — Сказав это, она тут же пожалела о своей резкости. Но нервы у нее были на пределе после пятичасового ожидания исхода операции, обострившего в ней чувство мучительной любви к отцу. Кроме того, голос матери с характерным придыханием всегда вызывал у нее раздражение.
        Было около трех часов. Дождь лил поистине с тропической силой, когда они вернулись из больницы.
        Миссис Каннингхэм сказала:
        — У твоего отца всегда был великолепный цвет лица.
        — Давай не будем говорить в прошедшем времени.
        — Он выглядел ужасно… Как ты думаешь, не вызвать ли нам Чарльза?
        — В этом нет необходимости, мама.  — Алфее страшно хотелось погладить большую, мягкую материнскую руку, но пережитая когда-то травма, которую она чувствовала до сих пор, не позволяла сделать это даже сейчас, в минуту общего горя. После некоторой паузы она добавила: — И давай не будем напрашиваться на неприятности. Я, например, верю этому замечательному хирургу, который сказал, что злокачественность ликвидирована.

        В течение нескольких последующих дней мистер Каннингхэм оставался безучастным ко всему, что его окружало. Дух его, очевидно, был сломлен. В лице его не было ни кровинки. Выздоровление шло страшно медленно. Он всегда считал себя джентльменом во всех отношениях. Сейчас опорожнение его желудка производилось через трубку в животе, он становился калекой, пенсионером, которого должны содержать на койновские миллионы. Тот факт, что жена постоянно находилась у его постели, выполняя малейшую его просьбу раньше, чем сестры успевали сдвинуться с места, вообще наводил на него ужас.
        Еще более красноречивым было присутствие дочери.
        Находясь в добром здравии, он мог считать, что их отношения — это отношения отца и горячо любимого единственного ребенка, но сейчас, при своей беспомощности, глядя на дочь и видя в какой-то туманной дымке ее лицо и тело, он испытывал страдания.
        И пытался повернуться в кровати.

        На пятый день после операции, когда мать и дочь вечером вернулись в «Бельведер», миссис Каннингхэм сказала:
        — Твой отец чувствует себя хуже, когда ты у него в комнате.
        Алфею бросило в жар от обиды.
        — Зря ты так говоришь.
        — Алфея!  — Миссис Каннингхэм сжала подлокотники кресла,  — мы обе хотим, чтобы ему стало лучше… Я полагаю, что он поправится быстрей, если возле него будет меньше людей.
        — Вряд ли я так уж мешаю его выздоровлению… Хорошо, я буду держаться подальше от больницы… Или мне вообще уехать из города?
        — Твоему отцу приятно видеть тебя.
        — Ты же только что говорила совсем другое.
        — Как ты не хочешь понять!
        — Папа хочет меня видеть, а ты не хочешь, чтобы я была рядом, вот в чем дело.
        Миссис Каннингхэм повернула к дочери свое широкое, некрасивое лицо. Она была из породы Койнов и обладала их цепкостью. Она всегда отталкивала дочь, которая была ее соперницей, и сейчас это проявилось со всей очевидностью.
        — Лучше, чтобы ты не появлялась там столь часто.
        Алфея сделала судорожный вдох.
        — Ну что ж, мама… Как скажешь. Впредь я буду лишь заглядывать в дверь, одаривать отца любящей дочерней улыбкой и тихонько удаляться.

        — Я хочу в кафе-мороженое,  — повторила она.
        — Я услышал это оба раза,  — сказал Джерри.  — Но ведь мы договорились, что не будем посещать никакие месте в Беверли Хиллз.
        — Когда я соглашалась с этим, я не знала, что мне до смерти захочется шоколадного пломбира с фруктами и орехами.
        — Ну почему ты такая злыдня! Ведь кафе Блюма всего в двух кварталах от «Патриции»…
        — Я выросла в Беверли Хиллз, дорогой, и мне не нужно заглядывать в карту дорог.
        — Там обедает уйма девиц, работающих с Рой,  — устало сказал Джерри.  — Она считает, что я на Бермудах. Ей не удалось узнать, что я здесь…
        — Вот видишь, какой ты муж.
        Они припарковали «ягуар» Алфеи севернее Сансет-бульвар.
        — Алфея, твоему отцу стало хуже? Я полагал, что ему лучше.
        — Да, ему получше.
        — Так что тогда тебя мучает?  — спросил Джерри, ласково гладя ее светлые волосы.
        — Ах, Джерри, Джерри…
        При свете уличного фонаря он увидел, как сверкнули большие карие глаза Алфеи, когда она повернулась, чтобы поцеловать его. Ее язык проник между его губ, гибкое тело прильнуло к его телу. Джерри застонал, крепко, прижал ее к себе. Ее рука скользнула вниз, ощутила его эрекцию. Она расстегнула ширинку, опустилась на пол и взяла в рот горячую, напряженную плоть.
        Впервые после Оахаки Алфея прибегла к такой ласке.

        — Красный шарф великолепно подойдет к нему,  — сказала Рой, вешая пальто на место.  — В ассортименте несколько больших шарфов красного, черного и белого цвета на выбор клиента… И сюда подойдут черные туфли-лодочки.
        — Туфли — это очень важно для лета,  — сказала Марго Ланская.  — А что если их покрасить?
        — Есть отличные красные туфли от Делмана,  — вмешалась в разговор миссис Сандерсон, дама постарше.
        — И то и другое эффектно и модно.  — Благожелательная улыбка Рой продемонстрировала, что она не отвергает ни одно из предложений.
        — Рой,  — сказала, появляясь в дверях, миссис Файнман,  — не будем такими пуристами. Давай посмотрим, что предлагает Делман.
        Это происходило в один из четвергов. В 9 часов 15 минут утра в узком помещении склада, забитом вешалками с одеждой, собрались восемнадцать модно одетых продавщиц. Они расположились на складных стульчиках возле Рой, которая демонстрировала им баснословно дорогие летние платья. Перед женщинами стоял передвижной столик с большим алюминиевым кофейником, коробкой ассорти и чашками.
        Эти совместные завтраки по четвергам Рой ввела пару лет назад. Первое время многие ворчали, что нужно приходить слишком рано. Прежняя популярность Рой пошатнулась, однако вскоре персонал получил комиссионное вознаграждение, после чего энтузиазм женщин значительно возрос.
        Служащий склада принес ящик с обувью. Рой приложила блестящие красные туфли-лодочки к платью.
        — Видите, как это нарядно,  — заявила она.
        Все, в том числе миссис Файнман, закивали. Служащие «Патриции» высоко ценили мнение Рой.
        — Давайте спросим миссис Хорак, что она думает об этом,  — то и дело звучало в залах «Патриции».

        Деловой завтрак окончился, и на складе остались лишь Рой и Марго Ланская. Рой писала на карточках номера для каждого комплекта одежды, Марго допивала третью чашку кофе.
        — Ты не говорила, что твой муж вернулся,  — сказала Марго, расправляя складки своей юбки.
        — Джерри?  — Рой удивленно повернулась к Марго.  — Он на Бермудах, пишет картины.
        — Ну, тогда у него есть двойник,  — возразила Марго.  — Я видела мужчину в кафе Блума, который был как две капли воды похож на него.
        На Рой накатила волна страха.
        — А он сидел недалеко от тебя?
        — Нет, довольно далеко.
        — Ну, тогда это мог быть кто-то другой.
        — Ты же знаешь, что я дальнозоркая, как орел. Это была точная копия твоего мужа.  — Накрашенные темной помадой губы Марго сложились в улыбку.  — Я искренне рада, что он на Бермудах, искренне рада.
        — Что ты хочешь этим сказать, Марго?
        — Если этого не скажу тебе я, скажет кто-то другой. Их видел весь наш стол.
        — Их?
        — Неделю назад, семнадцатого апреля, этот мужчина, кто бы он там ни был, обедал с миловидной блондинкой в туалете не иначе как из Парижа. Фортия думает, что она видела ее фотографию в журнале «Вог».
        Долгое ожидание казни отнюдь не притупляет внезапного чувства ужаса, которое испытывает приговоренный к повешению, когда из-под его ног выбивают опору. Острая боль пронзила сердце Рой.
        Он был здесь с Алфеей.
        Я обещала ему, что постараюсь преодолеть себя, и он наврал мне. Он не на Бермудах. Он здесь и ни разу не позвонил мне.
        До этого времени жизнь Рой как бы катилась по двум параллельным рельсам. Рой проводила четкую границу между рыдающей и пьющей по вечерам женщиной и уверенным заместителем менеджера, каковым она была в дневное время. Но сейчас у нее ныл каждый нерв, и она решила: если я сейчас не выпью, я умру.
        Рой вышла из помещения склада, направилась к своему рабочему столу и достала из верхнего ящика кошелек. Она сказала мистеру Файнману, что, кажется, заболевает гриппом, и уехала домой.
        Прежде Рой никогда не напивалась до потери сознания. Сейчас она впервые отключилась после изрядной дозы джина.
        Когда Рой очнулась, ее уютная комната была погружена во тьму. Очевидно, ее вернул к действительности какой-то противный несмолкающий дребезжащий звук. Ей понадобилось некоторое время, чтобы понять, что это звонит телефон.
        Она нашарила выключатель и зажгла свет. Большие картины Джерри качались и грозили упасть, и вообще все в комнате казалось зыбким, не имеющим четких очертаний. Хватаясь за спинки стульев, Рой добралась до телефона.
        — Ага, ты все-таки дома, дочка,  — услышала она голос Нолаби.  — Я уже собиралась класть трубку. Я решила, что ты отправилась поужинать с девчонками из «Патриции».
        — Нет, я просто мыла голову.  — Ее лживый язык, кажется, распух, в горле саднило. Меня сейчас вырвет, если я не лягу, подумала она, таща телефон к дивану.
        — Ты как-то странно говоришь… Ты здорова?
        — Я сегодня рано пришла домой с ужасной головной болью,  — сказала Рой, вытягиваясь на диване.
        — Ты приняла аспирин?
        Рой почувствовала, что к горлу подступает тошнота.
        — Мам, я перезвоню тебе попозже…
        Она успела добраться до ванной. Когда рвота прекратилась, Рой, дрожа всем телом, опустилась на холодный линолеум.
        Джерри в Беверли Хиллз.
        Он наврал о Бермудах.
        Он навсегда вычеркнул ее из своей жизни.
        Острая головная боль стала невыносимой.
        Босиком, в одной нейлоновой с кружевами комбинации она вернулась в спальню. На полу стояли рюмка и пустая бутылка из-под джина.
        Пройдя на кухню, она отыскала на полке лишь ликер в бутылке с красивой этикеткой.
        Рой проглотила красноватую жидкость, которая пахла инжиром, и отнесла бутылку к дивану, поставив ее рядом с пустой.
        Внезапно она разрыдалась.
        Ликер, вместо того, чтобы подарить ей желанную нирвану, стимулировал мыслительный процесс, и ее отчаяние сменилось потребностью действовать.
        Она схватила телефон и поставила его себе на грудь.
        Указательный палец автоматически набрал нужную последовательность цифр, не забытую со времен юности.
        — Алфея?  — хрипло спросила она.
        — Миссис Уимборн нет дома,  — узнала она голос дворецкого. Вот только имя его она запамятовала.
        Справившись с дрожью в теле, Рой сказала:
        — В таком случае могу я поговорить с мистером или миссис Каннингхэм?
        После некоторой паузы дворецкий спросил:
        — Как мне прикажете доложить — кто звонит?
        — Рой Хор… Рой Уэйс…
        — Ах, да… Минутку.
        Рой почувствовала, что от нее несет кислятиной.
        Она услышала голос миссис Каннингхэм, которая поприветствовала ее, но значение ее слов до Рой не дошло. Ею овладел страшный пьяный гнев от одного только голоса этой старомодной мультимиллионерши, которая была матерью Алфеи.
        Словно поток рвоты, из нее полились злые, грязные, гадкие слова.
        — Ваша дочь с-сука!.. Сука, сука, с-с-сука! Шлюха, воровка и блядь!.. Она вцепилась своими хищными когтями в моего м-мужа!.. Он художник, Джерри Хорак…
        — Кто?!
        — Джерри Хорак… Он знаменит, он г-гений, он настоящий г-гений! Что может знать с-сука из богатого семейства о гении? Она н-н-ничего в этом н-не смыслит! Что она вообще знает о людях? Она использует людей только для того, чтобы доказать, что она лучше! И от Джерри ей нужно только одно — доказать, что она может увести его у меня… Но — н-не удастся! Ни за какие койновские миллионы! Джерри не интересуют деньги! Он н-настоящий художник!
        — Рой, сейчас не время обсуждать все это.  — Голос на другом конце провода был приглушенным, взволнованным, даже просительным.
        — Она завлекла его своим телом… Можете сказать ей, что у нее ничего не выйдет!
        — Я вешаю трубку,  — раздался щелчок.
        — Он женат на мне, я миссис Джерральд Хорак! Передайте ей, что я передумала давать развод, скажите ей, что я никогда его не отпущу! Никогда, никогда, н-никогда!
        Рой рыдала, понимая, что ничто не может заглушить боль утраты, испытывая пьяное отвращение к самой себе. Что она наговорила? Она не могла вспомнить.
        Как я могла так кричать на миссис Каннингхэм? Мать учила меня быть выдержанной, прививала хорошие манеры, воспитывала в лучших традициях Фэрбернов, Ройсов, Уэйсов.
        Рой опустила трубку на рычаг. Тело ее сотрясалось от рыданий, и она повалилась на постель. Когда-то она делила эту постель с Джерри, когда-то она просыпалась ночью и ощущала обжигающее тепло его обнаженного тела…
        Когда-то… когда-то…

        52

        Алфея пришла домой около полуночи, однако мать ждала ее возле открытой двери в библиотеку. Люстра в зале не горела, свет лился из библиотеки, проецируя большую бесформенную тень от фигуры миссис Каннингхэм на стену.
        — Что случилось?  — обеспокоенно спросила Алфея.  — Как дела у папы?
        — Вот об этом я и хочу поговорить с тобой,  — ответила миссис Каннингхэм.  — Проходи сюда.
        Подавляя тревогу, Алфея повиновалась. Миссис Каннингхэм оглядела полутемный зал, словно желая удостовериться в отсутствии нежелательных свидетелей, прежде чем закрыть за собой дверь. Она пересекла ярко освещенную библиотеку и остановилась у массивного камина. Ее большие, мягкие руки были опущены и прижаты к бокам, со стороны казалось, что она взошла на кафедру.
        — Пока твой отец болен, Алфея, я не могу допустить никаких скандалов.  — Миссис Каннингхэм проговорила это по своему обыкновению негромко, но в то же время достаточно выразительно.
        — Скандалов?
        — Ты встречаешься с этим человеком — Джерри Хораком… У него ведь есть жена.
        Внешне Алфея не выказала удивления, но мысль ее энергично заработала. Откуда матери это известно? Почему я испытываю смущение? В первый раз Джерри ушел из моей жизни после разговора в этой библиотеке. Уж не поэтому ли мать привела меня сюда? При этом освещении глаза матери похожи на плоские, серые кусочки мрамора. Обычно она никогда не смотрит мне прямо в глаза. Может быть, именно по этой причине я всегда боялась ее, хотя внешне она выглядела большой, робкой коровой?
        — У многих мужчин есть жены, мама,  — произнесла Алфея.
        — В Нью-Йорке и Европе ты можешь вести себя, как тебе заблагорассудится, но здесь, под моей крышей и в такой момент, ты обязана вести себя добропорядочно.
        — Мама, может, тебя это удивит, но спать с мужчиной больше не считается преступлением века.
        — Я предупреждаю тебя. Никаких скандалов.
        — Мама, давай не будем делать трагедию из весьма обыденной вещи… Твоя тридцатилетняя, дважды разведенная дочь встречается с мужчиной, который скоро будет холостым. Подумаешь, большое дело!
        — Твоя старинная подруга Рой Уэйс говорила гадости и устроила истерику по этому поводу.
        Алфея ощутила неприятный холодок между лопатками. Однако почему, собственно говоря, известие о том, что Рой вышла на след Джерри в Беверли Хиллз, так неприятно подействовало на нее? Разве она не хотела, чтобы Рой узнала об этом?
        — Рой звонила тебе?
        — Она хотела поговорить с тобой. Поскольку тебя не было, она попросила к телефону меня. К сожалению, Лютер переключил ее на аппарат в комнате, где лежит отец. Я все время страшно боялась, что он что-либо услышит. Я прижала трубку как можно плотнее к уху. Мне понадобилась все сила воли, чтобы скрыть волнение. Не могу выразить, насколько меня потрясло, что Рой вышла замуж за него. Из всех мужчин на свете — именно за него! И у меня, конечно, упало сердце, когда я услышала, что ты снова с ним встречаешься.
        — Когда она звонила?
        — Около девяти… Она была пьяна и явно не владела собой. Отчаянно кричала, угрожала… Я помню ее как ласковую, послушную девочку с хорошими манерами. Где-то мне было жаль ее. Но, Алфея, он превратил ее в существо, от которого можно ждать неприятностей.
        — Неприятностей!  — Алфея почувствовала, что дрожит.  — Какие неприятности ты имеешь в виду?
        — Если бы трубку взял отец, ты можешь себе представить, как бы это на него подействовало?
        — Ты всегда думаешь только о нем! Всегда защищаешь его!  — У Алфеи словно вновь открылись, заныли и закровоточили старые раны. Она подошла к камину, в упор посмотрела на мать.  — А как быть со мной?  — шепотом спросила она.  — Я была ребенком, мне было лишь десять лет, когда отец нанес мне первый ночной визит… Ты прекрасно знала, что отец занимается любовью с дочерью, но в течение многих лет ты и пальцем не пошевелила, чтобы воспрепятствовать этому. Почему? Или ты боялась, что он уйдет от тебя, если ты попытаешься его остановить? Господи, ведь ты моя мать! Я знаю, что может чувствовать мать… Как ты могла все это позволять?
        Миссис Каннингхэм отошла к библиотечной лестнице-стремянке, которая была прислонена к полкам левее камина.
        — Я тебя иногда не понимаю, Алфея… Маленькой ты была милой, любящей и доброжелательной девочкой. Никакого сарказма, никаких шальных выходок… Ты никогда не якшалась с неподходящими типами…
        — У меня не было друзей, но вы этого не замечали.
        — А сейчас ты связалась с этим грубым, невоспитанным мужланом… Хотя бы из уважения к Чарльзу ты не должна этого делать!
        — Ты знаешь не хуже моего, кто отец Чарльза!  — выкрикнула она.
        Этот деликатный вопрос в семье никогда не обсуждался. Миссис Каннингхэм побледнела.
        — Не кричи так громко!  — зашипела она.
        — Вы знаете сами, как испортили мне жизнь!  — взвизгнула Алфея. Ей показалось, что лепной потолок стал выше, а отделанные бронзой полки — больше, словно она вдруг превратилась в ребенка.
        Спокойствие, приказала она себе. Спокойствие имеет первостепенное значение.
        Закусив изнутри щеку, так что ощутила привкус крови, Алфея отодвинулась от миссис Каннингхэм.
        — Мне стыдно за все произошедшее сейчас, дорогая мама,  — сказала она ровным тоном.  — Я приношу извинения за то, что сорвалась. Сейчас у всех нас трудное время. Я позабочусь о том, чтобы подобных телефонных звонков больше не было.
        Некоторое время глаза миссис Каннингхэм изучающе смотрели на внезапно смирившуюся Алфею; затем она отвела взгляд. На ее лице вновь появилось выражение озабоченности и робости.
        — Значит, ты поняла?
        — У тебя есть все основания для того, чтобы расстроиться,  — сказала Алфея.  — Пока папа выздоравливает, он нуждается в душевном покое.
        — Я знала, что ты смотришь на вещи так же, как и я.  — Миссис Каннингхэм направилась к двери.  — До свидания, дорогая. До утра.
        Она открыла дверь и вышла.
        Алфея оставалась неподвижной, пока не затихли тяжелые шаги матери на лестнице, затем стала мерить шагами уставленную книжными стеллажами комнату.
        Мать права. Рой вполне способна сорваться и натворить множество бед. И тогда начнутся разговоры — среди чужих людей, среди друзей, среди всех. Злобные сплетни и противные смешки сокрушат Алфею Уимборн — создание столь же изящное, как пасхальные яйца Фаберже, которые собирала ее бабушка Койн.
        Надо выбираться из этой ситуации, подумала она.
        У нее не было никаких подсознательных или задних мыслей. Она не испытывала ни злости, ни симпатии к Рой, которая, по всей видимости, дошла до предела.
        Выбора не было.
        Она не может продолжать отношения с Джерри.
        Алфея остановилась возле пианино, открыла его, взяла среднее до. Пока звучала нота, она увидела перед собой широкоскулое лицо Джерри, напряженные складки у рта и в уголках глаз. Однажды он покорил ее своими недюжинными способностями, но сейчас она знала его слабости, главная из которых — его любовь к ней.
        Она любила его.
        Но какое это имеет значение?
        Она не могла бросить вызов всему свету, позволить людям обсуждать ее изъяны и недостатки.
        Дедушкины часы стали протяжно отбивать удары.
        Наступила полночь. Час ведьм.
        Алфея решительно подошла к телефону и набрала номер. Когда Джерри ответил, она пригласила его на ранчо Каннингхэмов на верховую прогулку.

        Суровые горы защищают широкую, ровную долину, которая тысячелетия назад была дном моря, приютом мелких морских тварей и водорослей. Перемолотые тяжестью океана, они превратились в богатые нефтяные месторождения. Сейчас качалки извлекают из недр нефть, а необычайно плодородный верхний слой почвы дает богатые урожаи зерновых и фруктов. Обширная низина чрезвычайно живописна. Когда постановщики «Последнего горизонта» искали предполагаемое место обитания мифической Шангри-Ла, они обратили свои взоры к городку Охайо. Каннингхэмы купили здесь ранчо площадью 265 акров, которое предназначалось специально для того, чтобы раз в год приезжающий на несколько дней Чарльз мог со своим дедом — именно так выражалась миссис Каннингхэм — совершать верховые прогулки.
        Вчера вечером, принимая решение поставить точку в своих отношениях с Джерри, Алфея подумала, что ранчо будет самым подходящим местом для этого. Джерри никогда не ездил верхом, и нет никакого сомнения в том, что он будет чувствовать себя не на высоте положения. Другого способа разрешить проблему она не видела.
        Восседая в светло-коричневых бриджах и серой хлопчатобумажной спортивной рубашке на горячем отцовском арабском жеребце, Алфея держала путь к предгорью, направляя коня по каменистой укромной тропе к кряжу, который носил название Нос Смельчака за то, что в профиль напоминал клюв орла. Был сезон дождей, и крутые, освещенные ярким солнцем склоны пламенели от маков. Там и сям виднелись голубые гроздья люпина, а под сумеречной тенью дубов буйствовали заросли адиантума — венерина волоса. При приближении Алфеи из кустов чапареля выскакивали перепелки.
        Алфея бросила взгляд на Джерри. Вцепившись в луку седла, он вглядывался в лазурное небо над серой, похожей на орлиный нос вершиной, к которой они и направлялись.
        — Кто это?  — спросил он.  — Слишком крупная птица для орла.
        Алфея приложила ладонь к глазам.
        — Это кондор. Тебе повезло. Их редко можно увидеть.
        — Значит, они действительно гнездятся на землях, которые принадлежат богатым выродкам?  — ухмыльнулся Джерри. Под горячими лучами солнца его переносица и скулы приобрели красноватый оттенок.
        Арабский жеребец стал нетерпеливо бить копытом, когда Алфея придержала его, давая возможность Джерри поравняться с ней. Под Джерри была высокая гнедая лошадь теннесийской породы — одно из самых кротких и доброжелательных животных. Она везла своего седока, не ожидая вмешательства с его стороны.
        — Я думаю,  — сказала Алфея,  — что ты должен вернуться к Рой.
        Джерри подпрыгнул, словно его поразил заряд картечи. Спокойная, кроткая лошадь под ним тотчас же поскользнулась на гальке.
        — Что ты мелешь?  — спросил он.
        — Мы прошли нашу дистанцию — и ты, и я. Пристально глядя на нее, он произнес:
        — Ты говоришь черт знает что.
        Он дотронулся до нее и крепко, до боли сжал ей руку возле предплечья.
        Алфея почувствовала возбуждение внизу живота, однако решимость ее не ослабла.
        — Ты ее муж.
        — Я ухожу от нее и женюсь на тебе, ты это помнишь?
        — Она не отпустит тебя… И я ее за это не корю.  — Алфея с удивлением отметила про себя, что не испытывает ни гнева, ни злости. Именно такой она мечтала видеть себя в критической ситуации. Беспристрастной и спокойной. Чтобы ее не бросало в жар и пот. Чтобы она могла беспрепятственно высказать свои аргументы.  — Она будет сражаться.
        — Ты что, умеешь читать ее мысли?
        — Дело в том, что она звонила вчера вечером, когда я была с тобой.
        — Она знает, что я здесь, в Калифорнии?  — перебил он ее.
        — Да, это моя вина,  — сказала Алфея, которая обычно не любила расписываться в своих ошибках.  — Правда, я не знала, что проблема усложняется тем, что она пьет… Когда Рой разговаривала с матерью, она, по-видимому, была пьяна в стельку.
        В сухих кустах громко звенели цикады. Джерри вздохнул.
        — Бедная девочка.
        — Да,  — согласилась Алфея.  — Стало быть, ты понимаешь, что она превратит развод в цирк, на который набросятся все газеты. Люди вроде меня всегда находятся в центре циркового манежа. Джерри, я не смогу этого вынести… Меня пугает такая шумиха, я люблю покой.
        — Я знаю,  — он все еще продолжал держать ее за руку, затем резко притянул к себе.
        Жеребец под Алфеей поднялся на дыбы. Она стала успокаивать напуганное животное, похлопывая его по холке и бормоча ласковые слова. Когда он наконец успокоился, Алфея сказала:
        — Ради Бога, Джерри, кто-то из нас может вылететь из седла.
        — Не ты,  — с горечью произнес он.  — Это исключено.
        — Ты пытаешься изображать крутого парня, но ты им не являешься. Ты чувствуешь свою вину и ответственность за Рой.
        — Хуже того,  — признался он.  — Мне тяжело далась наука, что за все надо платить свою цену.
        — Дело не только во мне… Есть мои родители… Чарльз…
        — Ты заявляешь мне таким спокойным, холодным тоном, что у нас все позади?  — Он протянул к ней руку.
        Алфея отъехала в сторону.
        — Послушай, не следует так вести себя, иначе мы оба окажемся на земле.
        Алфея пустила скакуна рысью по тропе. Она сидела в седле непринужденно и грациозно. Джерри последовал за ней. Он чуть подпрыгивал в своем седле западного образца, но все же ему как-то удавалось произвести впечатление, что он имеет некоторое отношение к своей крупной лошади.
        Конюх-мексиканец взял лошадей под уздцы и повел в просторную конюшню.
        Джерри сделал несколько неверных шагов, словно у него свело ноги, впрочем, так оно скорее всего и было.
        Он подошел к Алфее.
        — Надеюсь, ты теперь объяснишь мне толком, чего ты хочешь.
        Алфея оперлась спиной о белый крашеный забор загона, в котором находились две кобылы с жеребятами. Солнце жгло ей кожу, но внутри она ощущала неприятный холодок. Недавнее удивительное спокойствие покинуло ее. Она почувствовала себя в водовороте любви, жалости, отчаяния. Как может она отпустить Джерри, словно провинившегося слугу, если он стал частью ее?
        Несмотря на это, она услышала свой бесстрастный голос:
        — Завтра я улетаю в Нью-Йорк, Джерри. И я не желаю, чтобы ты последовал за мной.
        — Поганая богатая сучка, ведь ты любишь меня!.. А я люблю тебя!
        Она уловила страдание в его голосе и почувствовала, как слабеет ее решимость. Но она улыбнулась ему аристократической улыбкой.
        Джерри смотрел на нее прищуренными глазами, как делал это в минуты творческой сосредоточенности, прежде чем прикоснуться кистью к холсту, затем притянул ее к себе и крепко поцеловал, погрузив язык в ее рот.
        Она успела ответить на поцелуй, прежде чем вырвалась из его объятий.
        Размахнувшись, он сильно ударил ее по щеке.
        Удар ошеломил Алфею. Она покачнулась и упала на мягкую землю. Звезды… Ты видишь звезды, подумала она. Глаза ее наполнились слезами, она дрожала.
        Он не предложил ей руку и не попытался поднять ее. Взглянув на нее с еле сдерживаемой яростью, он повернулся и быстрым шагом направился к дому по эвкалиптовой аллее. Алфея поднялась, отряхивая бриджи от пыли.
        Через пару минут она услышала шум мотора взятого им напрокат «бьюика», а потом увидела, как он помчался по направлению к шоссе.
        Одна из кобыл ткнулась носом в Алфею, но та не обратила на нее никакого внимания. Она прижалась лбом к перекладине загона. Алфея не плакала. Глаза ее были сухими и горячими, словно в них насыпали песок, и ей казалось, что жизнь уходит из нее.

        53

        Около четырех часов того же дня Рой стояла в просторной примерочной перед миссис Клингбейл, которая прилетела из Хаустона, чтобы обсудить с Рой свой летний гардероб. Миссис Клингбейл сияла от восторга, вертясь перед зеркалом в вышитом бисером, облегающем фигуру платье, в то время как в глазах Рой, которая заказывала модельеру платье, имея в виду эту конкретную клиентку, читалось сомнение. Она не была уверена, что это самый удачный фасон для невысокой полной миллионерши, жены нефтяного магната — платье уж слишком обтягивало ее пухлые ягодицы.
        Раздался стук, и в дверь просунулось напудренное лицо миссис Файнман.
        — Вы не возражаете, если я вам помогу, миссис Клингбейл? Там кто-то хочет видеть миссис Хорак.
        Рой понимала, что лишь крайняя необходимость могла заставить хозяйку оторвать ее от столь ответственного дела, и ее охватило нехорошее предчувствие. Извинившись с вежливой улыбкой, она поспешила в свой кабинет, который находился перед кабинетом Файнманов. У ее письменного стола с картотекой стоял мистер Файнман и постукивал карандашом о столешницу.
        — Два офицера полиции,  — шепнул он, кивком головы показывая на дверь своего кабинета.  — Они настаивают на разговоре с тобой.
        — Они сказали, о чем именно?  — запинаясь, спросила Рой.
        — Они показали мне значки и попросили позвать тебя. Это все, что я знаю.  — Он коснулся ее руки — этот доверительный жест был редкостью для мистера Файнмана.  — Рой, я сказал им, что ты работаешь здесь почти десять лет и что мы всецело доверяем тебе.
        — Спасибо, мистер Файнман,  — слабым голосом произнесла Рой.
        Кабинет Файнманов, в отличие от торговых помещений «Патриции», не отличался особой роскошью. Ящики с картотекой, пара письменных столов, несколько стульев да старенький кожаный диван, на котором мистер Файнман позволял себе вздремнуть после ленча… У окна с видом на аллею стояли двое высоких, крепких мужчин. Несмотря на спортивные куртки — из твида в голубую клетку,  — что-то неуловимое в их облике позволяло безошибочно сказать, что это полицейские. Старший из них был совершенно лысым.
        — Миссис Джерральд Хорак?  — спросил он.  — Проживаете по девяносто шесть двадцать один Эрика-драйв?
        — Да.
        — Я сержант полиции Уиллз, это инспектор Монро.
        — А в чем дело?  — проговорила Рой, чувствуя, что у нее пересохло во рту.
        — Прежде всего присядьте, миссис Хорак.
        Это проявление профессиональной заботы заставило ее сердце забиться еще сильнее.
        — Спасибо, не беспокойтесь.
        — Возле Вентуры произошла автомобильная катастрофа, миссис Хорак…
        — Джерри? Попал в автомобильную катастрофу?
        — Да.
        — Тогда это скорее всего ошибка,  — громко сказала она.  — Должно быть, это какой-то другой Джерральд Хорак… Вентура — это по пути в Санта-Барбару. А он туда не ездит… Никогда!
        — В его водительских правах тот же адрес, что и у вас.
        — Но его машина дома!
        — Его нашли возле «бьюика» пятьдесят шестого года, принадлежащего Артуру Воуту.
        — Арти?
        — Он ехал по автостраде номер один с большим превышением скорости. Дорожный патруль пытался остановить машину. Водитель «бьюика» не справился с управлением и ударился об ограждение. Его выбросило из машины. Мистер Хорак был уже мертв, когда патруль подъехал к нему.
        Мертв?
        Он бросил ее, а не умер.
        Джерри было тридцать девять лет, а мужчины в тридцать девять лет не умирают. Он страстно любил жизнь. Зачем ему понадобилась Вентура?
        Рой услышала шум в голове, которую словно наполнили гелием. Голова стала совсем легкой, в то время как вес тела увеличился настолько, что ее замшевые туфли-лодочки не смогли удержать его.
        — Миссис Хорак? Миссис Хорак, прислонитесь сюда.
        Она опустилась на кожаный диван, чьи-то руки сунули ей под голову свернутый шерстяной плед.
        Перед ней возникло расплывающееся лицо мистера Файнмана, она увидела, что одна из ресниц растет у него из крохотной бородавки. Двое мужчин в штатском стояли по бокам от него.
        — Отдохни здесь минутку,  — ворковал мистер Файнман тоном, которым уговаривают маленьких детей проглотить лекарство.
        — Но миссис Клингбейл… это платье, которое…
        — Если сделка не состоится — это полбеды. Мы твои друзья. Рой, ты нам как дочка.
        — Я лучше поеду домой.  — Она попыталась встать.
        Мистер Файнман придержал ее за плечи.
        — Отдохни несколько минут… Ты пережила страшный шок.
        Рой почувствовала сильную, пронизывающую боль под ребрами и у ключиц, ей стало трудно дышать. Она маленькими глотками вдыхала воздух и выпускала его через рот. Перед ней на столике лежали рекламные объявления «Патриции» в «Вог» и «Харпер базар» о летних моделях одежды. Отсутствующим взглядом Рой смотрела на фотомодели в баснословно дорогих нарядах.
        Мертв?
        Полицейские, должно быть, простились и ушли, мистер Файнман был один. Вскоре появилась миссис Файнман.
        — Моя бедная Рой,  — произнесла она чуть не плача.  — Мистер Файнман звонит твоему зятю.

        Джошуа взял все на себя.
        Он съездил в Вентуру, опознал тело и организовал его доставку домой. Он назначил похороны на два часа дня в четверг в Форест-Лауне, выбрал и оплатил украшенный бронзой гроб с позолоченными ручками, заказал новый черный костюм — у Джерри не было такового при жизни. Он сообщил в галерею Джерри в Нью-Йорке и его братьям в Питтсбург, выпустил пресс-релиз, позаботился о еде, спиртном, об организации бара в маленьком домике.
        Джошуа исполнял роль хозяина. Пришли люди, близкие семье Ферно, родственники мужа Би-Джей, однокашницы Рой, ее многочисленные друзья и служащие «Патриции» в полном составе. Все старались отвлечь Рой от произошедшей трагедии и, возможно, в том преуспели, потому что в памяти у нее сохранилась лишь одна беседа, которая произошла до похорон. Беседа с Мэрилин.
        Мэрилин и Нолаби оставались с ней в ее доме. В ночь накануне похорон Нолаби рано отправилась спать, и сестры перешли в небольшую желтую кухню. Рой сидела в нише, где обычно завтракала. Мэрилин достала из духовки горшочек с вкусно пахнущим жарким.
        — Это принесла Коралин… Твой любимый цыпленок,  — сказала Мэрилин.
        — Ты ешь, я не хочу.
        Мэрилин поддела запеченного с сыром цыпленка.
        — Нам обеим надо перекусить перед сном, тем более что мы выпили.  — Мэрилин употребила множественное число от доброты душевной: она, как обычно, воздерживалась от спиртного, в то время как Рой не выпускала из рук рюмку.  — Это легко проглотится.  — Она поставила на стол тарелки.
        Рой подчинилась и взяла в руки вилку.
        Однако после смерти Джерри ей стал противен вкус мяса, и она с огромным трудом проглотила пропитанный сыром кусочек цыпленка. Сделав глоток из рюмки, она сказала:
        — Все случившееся превратило меня в вегетарианку.
        — Тогда я организую тебе хлеб с молоком.
        Рой покачала головой.
        — Ничего не надо.
        Мэрилин протянула через стол маленькую ладонь и сжала холодные пальцы Рой.
        — Я понимаю, как тебе сейчас тяжело.
        — Тебе этого не понять.
        — Когда сказали, что Линк погиб, я думала, что тоже умру.
        Рой встала из-за стола. Уходя, бармен оставил чистые бокалы, прохладительные напитки и спиртное. Рой потянулась за бутылкой бренди.
        Мэрилин ковырнула вилкой цыпленка.
        — Ты считаешь, это хорошая идея?
        — Крохотный стаканчик на сон грядущий,  — сказала Рой, открывая бренди. Почему, несмотря на то, что я выпила, боль не отпустила меня?  — Все равно это совсем не одно и то же… Ты по крайней мере знала, что Линк тебя любил.
        — Господи, Рой, Джерри любил тебя, это без сомнения… Разве он не женился на тебе?
        — Это была не его идея. Я долго уговаривала его жениться. Когда однажды у нас произошел скандал, он почувствовал себя виноватым и согласился.
        — Это самая умная вещь, которую он когда-либо сделал. Благодаря тебе у него появился дом, он приобрел стабильность…
        Рой глубоко вздохнула. Боль в груди не отпускала.
        — Его мало интересовало, где он живет… Снятый чердак, спальный мешок или груда хлама — ему было без разницы. Его интересовало лишь место для работы и…  — Голос Рой задрожал.  — Мэрилин, я чувствую себя виноватой, страшно виноватой… В последние несколько месяцев я превратила его жизнь в ад. Постоянно звонила ему, мешала работать над оахакской серией… Неудивительно, что он предпочел Алфею.
        Светившиеся сочувствием глаза Мэрилин при этих словах потемнели, приобрели серовато-зеленый оттенок.
        — Ее…
        — Мне очень стыдно, но… Вечером накануне его гибели я позвонила в «Бельведер», хотела поговорить с ней… Ее не было дома. Я слишком много приняла в тот вечер и устроила сцену миссис Каннингхэм.
        — Он был твоим мужем, Рой.
        — У него с Алфеей был роман много лет назад, задолго до того, как я встретила его.  — Глаза Рой наполнились слезами.
        — Ты глупышка, Рой.  — Чтобы приободрить сестру, Мэрилин заговорила, имитируя южный выговор Нолаби: — Как бы там ни было, мужчина предпочел тебя, малышка.
        — Они любили друг друга.
        — Да она понятия не имеет, что значит любить!  — В голосе Мэрилин появились суровые нотки.  — Где она — там беда!
        — Это несправедливо!
        — Все говорят, что настоящая причина самоубийства Генри Лиззауэра в ней.
        Мэрилин было настолько несвойственно пересказывать сплетни, что Рой удивленно уставилась на сестру покрасневшими глазами.
        — Роксана де Лизо занималась в художественном институте, когда мистер Лиззауэр покончил с собой. Роксана говорила, что Алфея постоянно строила ему глазки. Мистер Лиззауэр был еврей германского происхождения, а значит, представитель враждебного государства. Роксана уверена, что Каннингхэмы натравили на него комиссию по иммиграции. Он застрелился накануне того дня, когда мы сбросили бомбу на Хиросиму… Перед этим Алфея пришла к вам домой и устроила истерику, помнишь?
        — Это все болтовня, Мэрилин.
        Мэрилин сурово поджала красивые губы.
        — Все те годы, когда вы были с ней неразлучны, у тебя не было друзей, но стоило вам расстаться — и вокруг тебя появились приятели и друзья.
        — Мы вместе с ней прошли через трудный этап, вот и все.  — Рой удивлялась, почему, несмотря на ненависть к Алфее, она защищает бывшую подругу.
        — Ты всегда была доброжелательна к ней, но в данном случае все зашло слишком далеко.  — Мэрилин встала, словно желая подчеркнуть важность того, что сейчас скажет.  — Алфея Каннингхэм — это человек, которого нужно избегать.
        — Ой, Мэрилин…
        — Она как змея. Природа обрекла ее на то, чтобы жалить.

        Хотя еще не наступил май, огнедышащие ветры из пустынь принесли в город изнуряющую жару, и на следующий день температура поднялась выше 90 градусов[18 - Около 33 °C.]. К счастью, похоронные лимузины были оборудованы кондиционерами.
        Рой, которая ехала в первой машине с матерью и Мэрилин, боролась с подступающей тошнотой — она выпила во время завтрака. Несмотря на беспросветную тоску и физический дискомфорт, она чувствовала легкое возбуждение. Джерри ожидал ее на Форест-Лауне. Она ехала к нему. Как ни пыталась Рой в который раз напомнить себе, что Джерри умер, умер, умер, она не могла справиться с сумасшедшей мыслью, что едет к нему на свидание.
        Нолаби договорилась с пастором епископальной церкви Всех святых, прихожанкой которой она была. Пастор провел отпевание в сером каменном соборе. Затем шестеро служащих похоронного бюро провели собравшихся к машинам.
        Длинная, медленная процессия проследовала за катафалком через весь некрополь и остановилась перед глубокой ямой. Здесь под навесом стояла дюжина деревянных стульев. Самые близкие родственники сели, все остальные расположились стоя под сенью эльмов и платанов, то и дело промокая платочками лбы, пока пастор читал молитву.
        — Я есмь воскресение и жизнь, говорит Господь; кто верит в меня, хотя и умрет, будет однако жить; всяк, кто живет и верит в меня, не умрет вовеки…  — У пастора был отменный бас, но он тонул в несмолкаемом гомоне всполошившихся воробьев, гнездившихся на деревьях.
        Гроб стали медленно опускать в могилу, и к Рой пришло жестокое осознание того, что Джерри в своем новом шерстяном костюме отныне и навсегда найдет успокоение в желтоватой, глинистой земле.
        До воскресения.
        Навсегда.
        Это было наше свидание, думала Рой. Он внизу, я наверху.
        Ее тело содрогнулось от конвульсий.
        Нолаби и Мэрилин с двух сторон обняли ее; наклонившись к ней, теплые слова произносила Би-Джей, а Джошуа вложил ей в трясущиеся руки чистый носовой платок. Билли, отроческое лицо которого было в этот день необычно серьезным, сказал:
        — Тетя Рой, ведь Джерри не умрет. Люди будут смотреть на его картины в музеях, а значит, он будет жить.
        Сари ласково прижалась к ее бедру.
        Окруженная семьей и в то же время отчаянно одинокая, разлученная с мужем, Рой продолжала рыдать.
        Друзья и знакомые не могли подойти к ней, потому что служащие похоронного бюро образовали защитное кольцо вокруг семьи. Люди стали постепенно расходиться к машинам.
        Через некоторое время рыдания Рой утихли. Она высморкалась в свежий носовой платок, которым ее снабдил Джошуа.
        Высокая стройная женщина в черном шла им навстречу. Плечи ее были опущены, широкополая черная шляпа надвинута на лоб.
        Эта скорбная поза была настолько непохожа на манеру держаться, на горделивую осанку Алфеи, что никто из семьи не узнал ее, пока она не подошла к могиле.
        — От нее потребовалось большое мужество, чтобы прийти сюда,  — проговорила Нолаби. Эти слова не были адресованы никому конкретно, но Алфея их наверняка слышала.
        — Пошли, дорогая,  — сказал Джошуа, беря Рой за руку.
        Сквозь смеженные ресницы Рой увидела скорбную фигуру, направляющуюся к могиле. В ней вдруг взыграло собственническое чувство. Она ревниво подумала, что не может допустить этого посягательства на своего мужа. Вырвавшись из рук Джошуа, она сделала несколько неверных шагов вперед, поскольку каблуки ее туфель проваливались в травянистую почву.
        Две женщины остановились на противоположных концах могилы.
        Слезы катились по застывшему в муке лицу Алфеи, оставляя красные пятна на нежной коже.
        — Я знаю, что мне не следовало приходить сюда,  — проговорила она, подняв руку со скомканным носовым платочком жестом, который выражал искреннее раскаяние и слабую надежду на прощение.
        Подсознательная решимость Рой защитить своего умершего мужа внезапно дала трещину: чего, должно быть, стоило гордой, неприступной Алфее вот так смиренно просить разрешения отдать последний долг Джерри? Память о старой дружбе, столь нерушимая для Рой, вновь всколыхнулась, и глаза ее опять наполнились слезами. Спотыкаясь, она обошла свежевырытую кучу земли и развела руки.
        Алфея двинулась ей навстречу.
        — Рой, ты веришь, мне казалось, что я иду к нему на свидание.
        — Да, да,  — сквозь рыдания ответила Рой.  — У меня было такое же чувство.
        Вдова и любовница заключили друг друга в объятия.

        54

        Ни высота, ни глубина и ни что другое не сможет отвратить нас от любви к Богу, и Иисус Христос наш Господь.
        Красный обрез тончайших страниц потерся и превратился в розовый, черный кожаный переплет оторвался от книжного блока… Библия бабушки Рой.
        Подняв стакан, Рой сделала несколько глотков и откинулась в ожидании, когда его содержимое начнет оказывать свое действие.
        Она обещала Файнманам вернуться на работу через неделю. Однако все семь дней после смерти Джерри пролетели, наполненные шумом посетителей и сигаретным дымом Нолаби. У нее не было времени ни для того, чтобы решить проблемы сегодняшние, ни для того, чтобы подумать о будущем. Файнманы горячо сочувствовали ей, предлагали взять отпуск на такой срок, какой ей нужен. На месяц, даже на два. Гораздо труднее было убедить мать оставить ее одну.
        Что страшного, если она пропустит рюмочку в одиночестве? Почему она не может поплакать и оплакать свое горе без посторонних?
        Раздался стук дверного молотка.
        Рой подняла голову.
        Соседка? Подруга? Мать? Стук, перемежаемый звонками, продолжался.
        Отложив Библию и отставив стакан, Рой неуверенной походкой направилась к входной двери.
        Перед ней стояла Алфея. Светлые волосы ее были зачесаны назад. Кремовый элегантный свитер и в тон ему юбка.
        Рой невольно отпрянула назад, в полумрак прихожей. Ей было тошно находиться рядом с этим высоким, стройным, точеным телом, которое Джерри любил и ласкал. (Вспоминая впоследствии об истерических объятиях на краю могилы, Рой с трудом верила в их реальность и несколько раз ловила себя на размышлениях о том, как развивались бы события, будь у нее в руках пистолет.)
        — Можно мне войти?  — спросила Алфея.
        Рой была слишком пьяна, чтобы помнить о хороших манерах.
        — А зачем?  — агрессивно произнесла она.
        — Моему отцу значительно лучше, я еду домой. Я заскочила на всякий случай, вдруг у тебя сейчас обед.
        — Обед?  — Рой сообразила, что за окном уже сумерки.
        — Ты свободна?  — продолжала Алфея.
        Позади Алфеи на одной из трех худосочных серебристых берез прихорашивался траурный голубь. Какое смешное название — траурный голубь.
        По кому у тебя траур, симпатичная серая птица? Что ты оплакиваешь? Смерть? Утрату любви?
        — Рой, тебе плохо?
        — Кругом дерьмо, дерьмо, дерьмо!.. Откуда взяться хорошему?
        Алфея переступила через порог, включила свет в гостиной. Она посмотрела на огромные, мастерски сделанные картины Джерри, зажмурилась, затем коснулась Библии, бутылки и производящего печальное впечатление своим одиночеством стакана.
        — Похоже,  — сказала она негромко,  — тебе так же плохо, как и мне.
        — Тебе?  — Из груди Рой вырвалось некое подобие смеха.  — Ты выглядишь так, будто явилась из Парижа.  — Прислонившись для равновесия к спинке дивана, она вылила остаток виски в стакан, выпила, передернулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.
        — Рой, послушай, ты не должна этого делать.
        — Ты хочешь сказать, что я пьяница? Тебе недостаточно, что ты увела у меня мужа? Ты хочешь еще и ославить меня, да?  — Слово «ославить» ей далось с трудом и прозвучало, как «ос-с-свить».
        — На моей совести и без того много грехов, чтобы я еще и превращала тебя в алкоголичку.
        — Подумаешь — немножко выпить перед обедом…
        Алфея напряженно сжала рот, карие глаза ее уставились в какую-то отдаленную точку, словно она вслушивалась в некий внутренний монолог. Внезапно она встала и решительно направилась в кухню. Рой последовала за ней.
        Шкаф со спиртным был открыт. Алфея схватила первую бутылку, открыла ее и стала выливать янтарную жидкость в раковину из нержавейки.
        — Это моя собственность!  — выкрикнула Рой и рванула бутылку к себе.
        Алфея снова протянула руку к бутылке. Пытаясь уклониться, Рой уронила бутылку, и та с грохотом разбилась. Тем временем Алфея стала срывать фольгу с горлышка неоткупоренной бутылки.
        — Прекрати!  — застонала Рой, готовая наброситься на Алфею с кулаками. Какие-то бодрствующие клетки мозга подсказали ей, что она может поскользнуться на луже, поэтому она размахивала кулаками, словно игрушечный механический боксер, на довольно далеком расстоянии от Алфеи. Через минуту она прекратила свои бесплодные попытки и разразилась слезами, увидев, что Алфея вылила в раковину содержимое и второй бутылки. Справившись с этим, Алфея бумажным полотенцем промокнула пол и собрала осколки, после чего сложила их в желтую пластиковую корзину, которую выставила за дверь.
        — Где у тебя свободная комната?  — спросила она. Это были ее первые слова с того времени, как она пришла на кухню.
        — Я не хочу тебя видеть в своем доме!  — прорыдала Рой.
        — Я съезжу домой за несколькими вещами и вернусь через полчаса.
        — Разве ты не слышишь? Убирайся! Я не могу находиться рядом с тобой!
        — Я это знаю, дорогая. Но если меня здесь не будет, я не смогу с уверенностью сказать, что у тебя не наступит рецидив.
        — Я не алкоголичка!  — завопила сквозь рыдания Рой.
        — Пока еще нет.  — Голос Алфеи был негромким, но в нем звучала сталь.  — Пока еще… Но если это будет продолжаться, ты станешь ею. Мы с тобой проживем неделю без бутылки.
        — Убирайся из моей жизни!
        — Над тобой нависла большая опасность, Рой. И я не могу без конца чувствовать свою вину перед тобой.

        В первые три дня неусыпных бдений Алфеи Рой или находилась в своей спальне, или одна гуляла на заднем дворе. Погода была сырая, постоянно моросил дождь, как это нередко бывает в Южной Калифорнии в мае. Кутаясь в платок из верблюжьей шерсти, Рой механически вышагивала по периметру дворика, словно обреченный крутить жернова зашоренный ослик.
        Она испытывала потребность в спиртном гораздо меньше, чем предполагала.
        Хотя алкоголь и смягчал суровую действительность, Рой, будучи честной от природы, пришла к выводу, что все же предпочтительнее правда, какой бы суровой она ни была. Он умер, думала она, шагая по промокшему дворику. Он похоронен в Форест-Лауне. Тихий стон вырывался из ее груди.
        Первое время она избегала своей надзирательницы, что весьма непросто, если ты ограничен пределами дома площадью в тысячу двести квадратных футов.
        В три первые долгие ночи Рой отмечала едва ли не каждое движение фосфоресцирующей зеленой стрелки на часах. Он мертв, думала она, мертв. Потребность оплакивать свое горе сменилась постоянной тупой болью. Мало-помалу она приняла как реальность тот факт, что Алфея относится к числу самых близких людей покойного. Смерть Джерри, причинившая боль обеим, способствовала возрождению прежних симпатий друг к другу.
        На четвертое утро, услышав, что Алфея встала, Рой вошла в кухню. Алфея пила кофе с тортом — холодильник был полон еды, оставшейся после похорон.
        Рой, кротко улыбнувшись, насыпала в стакан растворимый кофе.
        — Сливки кончились,  — сказала Алфея.
        — У меня есть порошковые на такой случай.  — Рой достала из шкафчика стеклянный кувшинчик и села напротив Алфеи. При виде дружелюбного выражения лица Алфеи остатки смущения и гнева Рой окончательно растаяли.  — Привет, тюремщица, доброе утро.
        — Как самочувствие?  — улыбнулась Алфея.
        — Никаких розовых слонов или ползущих пауков, так что все в порядке.
        — Хорошие новости.
        Рой размешала белые гранулы в стакане.
        — Хотя я тоскую по доктору Бухманну. Это мой психиатр.
        — Я подвезу тебя к нему.
        — Значит, я пока не вызываю доверия?
        — Через пару дней совет директоров рассмотрит вопрос о твоем возможным освобождении.
        Рой отрезала кусочек торта.
        — Алфея, тебе Джерри говорил что-нибудь о том, почему у нас нет детей?
        — Мы об этом не разговаривали… Хотя как-то он упоминал об этом.  — Алфея посмотрела на пасмурное небо за окном.  — Он любил тебя, Рой, действительно любил.
        В принципе Рой не собиралась исповедоваться перед бывшей любовницей Джерри, тем не менее неожиданно для самой себя добавила:
        — Я ужасно казню себя за то, что не родила ему ребенка.
        Не поднимая глаз, Алфея сказала:
        — Ты не должна казнить себя за это, Рой, здесь нет твоей вины.
        — Дело не в моей вине. Просто мне больно и горько, что он никого не оставил после себя… Видит Бог, мы делали все, что могли. Мы посетили уйму докторов — в Беверли Хиллз их видимо-невидимо. Они задавали всякие деликатные вопросы, подвергали нас шокирующим тестам. Как-то раз нам даже пришлось заниматься любовью на глазах у доктора. Мне продували трубы, у Джерри проверяли подвижность сперматозоидов… Они давали рекомендации, когда нам можно, а когда нельзя спать вместе.  — Рой нахмурилась.  — Знаешь, Алфея, мне не дает покоя мысль… Он всегда возбуждал меня, я страшно хотела его, но… понимаешь, я не уверена, что у меня был настоящий оргазм… Может, в этом все дело?
        — Ой, Уэйс! Ты настоящая кретинка!  — Она произнесла это тоном, каким разговаривала во времена Большой Двойки.
        — А что? Может, оргазм протолкнул бы сперму куда надо.
        — Если бы зачатие зависело от женского оргазма, мир бы здорово опустел.
        Рой смущенно и в то же время радостно улыбнулась.
        — Наверно, ты права, Алфея.
        Беседа за завтраком прорвала некую плотину внутри Рой. Она стала говорить о таких вещих, в которых не признавалась даже в кресле у доктора Бухманна. В последующие дни она говорила столько, что у нее сел голос. Иногда ей начинало казаться, что она все еще в стельку пьяная, если рассказывает столь интимные подробности своей личной жизни женщине, которая была любовницей Джерри. Но ведь эта женщина была в то же время ее старинной подругой.
        Однако несмотря на это словоизвержение, Рой так и не могла заставить себя показать Алфее запертую студию, переоборудованную в свое время из гаража. Причина этого не была ясна ей самой.
        Седьмой вечер трезвости Рой обе женщины отметили бифштексом из вырезки и отправились прогуляться.
        Их каблуки звонко стучали в ночной тишине.
        Алфея почти ничего не говорила, пока они не пересекли Беверли-драйв; здесь она внезапно остановилась и взяла Рой за руку.
        — Я должна кое-что рассказать тебе,  — тихо проговорила она.  — Вина за аварию, в которую попал Джерри, лежит на мне.
        За все это время Алфея впервые упомянула о своих отношениях с Джерри.
        — Аварию?  — переспросила, заикаясь, Рой.  — Что ты имеешь в виду?
        — У моих родителей есть ранчо в Охайо.  — Алфея потянула Рой за руку, побуждая ее идти дальше. Они прошли мимо дома, из которого доносились запах жаркого из молодого барашка и звуки телевизионного шоу.  — Мы отправились туда для верховой прогулки.
        — Вот, оказывается, почему он оказался в Вентуре… Но Джерри никогда не ездил верхом… Или он все-таки ездил?
        — Никогда,  — подтвердила Алфея.  — Я хотела поставить его в неудобное положение.
        Рой ошеломленно заглянула ей в лицо.
        — Н-не понимаю…
        Они проходили мимо уличного фонаря, и было видно, что лицо Алфеи побледнело.
        — Твой звонок взбудоражил мою мать, и она напустилась на меня. Она не знала, что я снова встречаюсь с Джерри, а когда узнала — что тут началось! Она только с виду робкая и смиренная, а все нутро ее — стальное, как у Койнов. Я любила Джерри, но она загнала меня в угол… И тогда я решила порвать с ним. Ты понимаешь меня?
        — Я хотела совсем другого… Я боролась за дорогую мне жизнь.  — Рой прерывисто вздохнула.  — Так что же произошло на ранчо?
        — Я взяла его на прогулку и сказала, что между нами все кончено. Я даже сказала ему, чтобы он возвращался к тебе.
        — Спасибо,  — горестно проговорила Рой.
        — Рой, пойми, дело не в том, что я хочу обелить себя, а в том, чтобы объяснить случившееся… Когда я столкнулась с ним в Нью-Йорке, было такое впечатление, что ни время, ни ты не являются преградой. Даже когда ты появилась в Оахаке, я не смотрела на тебя как на жену Джерри. Нужно было, чтобы мать указала мне, что он твой муж и что ты можешь не дать ему развода… В результате будет много слухов и сплетен… Я не смогу вынести пересуды и сплетни о себе… Это гадко? Что ж, я такая…
        Дрожа от ночной свежести, Рой вспомнила слова Мэрилин о природе ядовитых змей. Но сейчас они просто разговаривали, она шла в темноте, слыша, как ее старинная подруга сморкается в платок. Подруга, которая помогает ей пережить трудный период после похорон.
        — Алфея, я виню себя за то, что заманила его в западню.
        — Но именно я вывела его из равновесия.
        — Это был несчастный случай,  — твердо сказала Рой.  — Автомобильная авария.
        Они повернули к дому. Приблизившись, они увидели свет, пробивающийся через застекленную входную дверь.
        — Разве мы оставили свет включенным?  — удивилась Рой.
        — Нет, я уверена в этом… У твоей матери есть ключ?
        — Есть у матери и у Мэрилин. Но тогда здесь должны быть их машины.
        Обменявшись понимающими взглядами, они на цыпочках поднялись по трем каменным ступеням к входной двери. Рой нажала на звонок.
        — Кто там?  — раздался ломкий юношеский голос.
        — Билли, это ты?  — воскликнула Рой.  — Ты напугал нас!
        Дверь открылась. В комнате громко работал телевизор. Мальчик-подросток с прыщеватым умненьким лицом и носом с горбинкой, улыбаясь, смотрел на Рой и Алфею.
        — Перед вами взломщик.
        Рой обняла его.
        — Что ты здесь делаешь?
        — Бабушка не видела тебя целую неделю.  — Билли говорил в присущей ему шутливой манере.  — Она заразила маму своим постоянным беспокойством о тебе. Поэтому я прибыл пошпионить за тобой. Подбросила меня сюда бабушка. По дороге мы чуть не сбили припаркованную машину… Я скажу вам — это форменное безобразие давать водительские права такому никудышному водителю, как она, и отказывать в них мне по несостоятельной причине — по возрасту… Добрый вечер! Ты намерена представить меня этой красивой леди, своей подруге?
        Рой представила:
        — Алфея, это мой племянник, Билли Ферно. Билли, это миссис Уимборн.
        — Миссис Уимборн… дай мне вспомнить.  — Он щелкнул пальцами.  — Алфея Каннингхэм из прославленной Большой Двойки.
        — А ты откуда знаешь?  — удивилась Рой.
        — Колоссальный интеллект, поразительная сила интуиции… А к тому же я видел ее на похоронах.  — Чтобы уйти от печальных воспоминаний, он обнял Рой за талию и, глядя на Алфею, добавил: — Я произвел на вас впечатление блеском своего ума, Алфея?
        Чарльз никогда не назвал бы ни одного из ее друзей только по имени, однако непосредственность и разговорчивость Билли заставили ее улыбнуться.
        — Потрясающе!  — ответила она.  — Значит, ты сын Мэрилин.
        — Да, Рейн Фэрберн и Джошуа Ферно.
        Рой дернула его за пояс джинсов.
        — Да, ты далеко пойдешь… Ты нашел еду?
        — Я нанес большой урон шоколадному торту и разделался с ростбифом. Я правильно поступил?
        — Я рада, что ты поел и за меня,  — сказала Рой.  — Я собиралась показать миссис Уимборн студию Джерри.
        Что?
        Рой забыла закрыть рот, удивившись собственным словам. Или это исповедь Алфеи пробудила в ней такую безграничную симпатию вместо ненависти?
        — Я просто мечтаю увидеть не известные мне работы Джерри,  — проговорила Алфея.
        — Это святая святых,  — откликнулся Билли.  — Вы идите вдвоем, а я вернусь к домашнему заданию и нерешенным проблемам Эллиота Несса.  — Он подмигнул Алфее.  — Вы просто блестящая леди. Приезжайте на следующий год, когда я получу водительские права, и я свожу вас к Саймону.
        Мальчик направился к дивану, на котором были разбросаны книги и репродукции.
        — Ужасный мальчишка,  — пробормотала Алфея. Щеки у нее стали пунцовыми.
        — И умненький. На уровне гения,  — сказала Рой.
        — По-видимому, он очень любит свою тетю.
        — И наоборот. Я обожаю его и Сари. У нее большое, доброе сердце. Очень уязвима, бедная малышка… Сюда, Алфея… Осторожно, здесь ступеньки.
        От оштукатуренных стен, открытых балок и пола, тщательно закрытого пластиком, несло сыростью, свойственной нежилому помещению. Здесь отсутствовали характерные запахи красок, фиксативов, скипидара. Большие световые люки смотрели сверху темными глазницами на штабеля холстов, которые располагались вдоль стен на одинаковом расстоянии друг от друга. К стальному мольберту был прикреплен рыжий по колориту холст, в котором Алфея узнала абстрактную интерпретацию этюда, выполненного Джерри на Хаустон-стрит. На конторке были разложены по размерам кисти, а в узких ящичках должны были храниться краски, которые сейчас лежали на виду. Здесь ощущалась какая-то регламентированность, которая была не в привычках Джерри.
        — Это мое,  — сказала Рой, с мягкой улыбкой оглядывая студию.  — Я не собираюсь отправлять это в галерею.
        — Работы Хорака очень ценятся… Тем более сейчас, после его смерти.
        — Я знаю. Но я намерена преподнести это в дар Калифорнийскому университету — хочу, чтобы они назвали галерею его именем.
        — Ты уже говорила с кем-то из университета?
        — Пока что нет.
        — Рой, пожертвования музеям и университетам — дело очень непростое. Во-первых, они должны дать на это согласие, во-вторых, ты обязана выделить средства для постоянного функционирования галереи.
        Лицо Рой вытянулось.
        — Ты хочешь сказать, что я не смогу этого сделать? Я так хотела увековечить имя Джерри… Чтобы компенсировать отсутствие у него детей.
        Глядя на огромные абстрактные полотна Джерри, Алфея тихонько сказала:
        — Это не так.
        — Что?
        — Он оставил ребенка.
        — Нет, у него были связи перед войной, и девушки беременели от него, но…
        — Чарльз его сын.
        Эти слова полоснули Рой словно острый нож, и она отступила назад, чтобы ухватиться за конторку. Лицо у нее исказилось. Пребывать столько лет в неизвестности относительно того, по чьей вине нет ребенка! Она должна была сообразить, что причина лежит в Рой Уэйс Хорак!
        На мгновение Рой охватил безумный гнев, и она почувствовала, что способна схватить нож и убить Алфею. Ведь она представила решающее доказательство того, кто из них настоящая женщина, тем более — женщина Джерри.
        — Он… поэтому хотел жениться на тебе?
        — Он не знал об этом. Я ему так и не сказала. Я хотела оставить сына себе. Поставь мне еще один минус…
        Некоторое время они молчали.
        — Я благодарна тебе за то, что ты сказала мне об этом,  — наконец произнесла Рой.  — Мне легче оттого, что частица его осталась жить.
        — Это не для публикации,  — холодно проговорила Алфея. Она уже сожалела о своем необдуманном поступке.  — Ты меня понимаешь?
        — Конечно, понимаю.
        — Это легко сказать сейчас.  — На лице Алфеи появилось знакомое с юношеских лет выражение напускной, холодной гордости.
        — Ты имеешь мое слово, Алфея.
        Внезапно, тихонько вскрикнув, Алфея сделала шаг к Рой и схватила ее за руку.
        — Господи, почему я сомневалась в старой верной подруге?
        Они вышли из прохладной студии. Алфея стала собираться. Билли и Рой помогли ей донести вещи до ее «ягуара».
        — Спасибо тебе, Алфея,  — тихо сказала Рой.  — Спасибо за все.
        — Разве мы не подруги?
        — До конца!  — Рой произнесла их старый девиз времен учебы в средней школе.
        Стоя на тротуаре, Рой и Билли махали руками, пока «ягуар» не исчез в ночи. Билли сказал:
        — Наследница Койнов — прямо-таки красотка, правда?
        Рой взъерошила каштановые волосы племянника, кстати, такие же курчавые, как у нее.
        — Малыш, у Алфеи сын старше тебя.  — Она коротко вздохнула. Чарльз был сыном Джерри.  — Здесь прохладно, пошли в дом.
        — Если ты подбросишь меня завтра в школу, я переночую у тебя.
        — Заметано,  — согласилась Рой.

        Меняя простыни в запасной спальне, пахнувшие духами Алфеи, Рой не могла отделаться от мысли: у Алфеи сын Джерри.
        А что есть у меня?
        С трудом сдерживая слезы, Рой подумала, что у нее кое-что все же есть. Трезвость, крохи любви со стороны семьи, племянник и племянница, ее работа… И это может стать той ладьей, пусть и хрупкой, которая способна перевезти ее через суровое и холодное житейское море. А первым классом она никогда не ездила.

        55

        Всю весну и лето Рой засыпала и просыпалась с мыслями о Джерри, чувствуя, как из-под закрытых век текут слезы. Воспоминания о нем посещали ее и в «Патриции». Она прочитывала пять, а то и шесть триллеров еженедельно, но даже увлекаясь самыми захватывающими сюжетными коллизиям, она вдруг видела перед собой его огорченное, несчастное лицо. У Рой обнаружилась крапивница. Трижды она попадала в дорожно-транспортные происшествия — к счастью, с благополучным исходом. У нее исчезла потребность в алкоголе — ее даже пугало то пьяное забытье, в котором она несколько раз оказывалась, зато она пристрастилась к сладостям. В детстве Рой была сластеной, но, начав работать в «Патриции», она приучила себя к дисциплине, поскольку внешний облик был составной частью ее работы. Сейчас она ничего не могла с собой поделать. Рой была способна съесть целый фунт шоколадных конфет, пачку имбирного печенья или целую сладкую ватрушку. В результате она прибавила восемь фунтов, и некогда просторные платья и комбинации плотно обтянули ее бедра и живот. В отчаянии она прибегла к курению.
        Как-то в сентябре, расчесывая утром волосы, Рой обнаружила у себя на висках несколько седых волос. Сердце у нее сжалось, и она с какой-то чуть сладостной грустью подумала, что ее жизнь, как и жизнь Джерри, прошла. Но затем, увидев в зеркале свои сложившиеся в мрачную улыбку накрашенные губы, она сказала себе:
        — Брось дурить, Уэйс! Ты пока еще не на вдовьих похоронах!  — И решительно выдернула несколько волосков, которые стали причиной ее грустных мыслей.
        Когда с приходом осени жара спала, Рой сбросила четыре фунта, крапивница у нее прошла, а на перекрашенном автомобиле новых вмятин не появилось. Ее прирожденный оптимизм вступил в свои права.

        — Рой, когда закончишь дела с клиенткой, зайди к нам на кофе,  — сказал мистер Файнман у входа в склад.
        Это приглашение в день открытия январской распродажи сразу пробудило в ней недобрые предчувствия.
        Натянуто улыбаясь, Рой вошла в кабинет.
        Как только миссис Файнман налила ей кофе, мистер Файнман поставил свою чашку на стол. С нью-йоркским выговором он ровным голосом сказал:
        — Рой, до конца месяца тебе нужно произвести инвентаризацию. Мы намерены продолжать распродажу, пока все не разойдется.
        — Но, мистер Файнман…
        — После этого имущество будет распродано,  — продолжал он тем же сухим тоном.  — Мы сдадим здание в аренду.
        — Вы хотите сказать, что «Патриция» закрывается?  — тоненьким от удивления голоском спросила Рой.
        Мистер Файнман кивнул.
        — Сегодня мы весь день обсуждали это с нашим адвокатом и бухгалтером. Мы не хотим, чтобы ты услышала о наших планах от кого-то другого.
        Рой сидела на диване — том самом диване, на котором лежала без сознания, когда узнала о гибели Джерри. Еще один этап моей жизни заканчивается, думала она, крепко сжимая пальцами чашку с кофе.
        Но только смерть необратима.
        Я должна это предотвратить, подумала она. Только как это сделать? Я перекуплю магазин. Идиотка, на какие средства? Три тысячи четыреста тридцать восемь с трудом накопленных долларов в банке, заложенный дом и мебель, оплаченная лишь наполовину. (Работы Джерри были предложены Калифорнийскому университету с обязательством Алфеи содержать галерею Джерральда Хорака.)
        Попеременно слышались то мужской, то женский голоса:
        — Все, что от нас зависит… наилучшие рекомендации всем, кого мы знаем… выходное пособие… поговорим с людьми в Нью-Йорке, если пожелаешь…
        Рой проглотила ком в горле.
        — «Патриция» — единственное место, где я работала…
        Супруги обменялись взглядами, миссис Файнман огорченно проговорила:
        — Рой, мы отлично понимаем, что ты переживаешь и чувствуешь. Бухгалтер убедительно доказал, что с финансовой точки зрения нам выгоднее магазин продать. Мы получим приличные деньги. Это наше детище, и нам будет больно, если придет какой-нибудь чужак и превратит «Патрицию» в простую барахолку…
        — Не представляю, в каком другом месте я смогу работать.
        Искусно нанесенная косметика на лице миссис Файнман не могла скрыть отразившейся на нем горечи и озабоченности судьбой Рой.
        — Мы пока еще никому об этом не говорили, но мистер Файнман некоторое время будет принимать сеансы химиотерапии.
        Глаза Рой наполнились слезами. Она протянула руку к мистеру Файнману. Он редко дотрагивался до кого бы то ни было, но сейчас его сухие, жесткие пальцы на какое-то мгновение сжали ее руку.
        — Может, это нахальство с моей стороны, но…  — Рой набрала в легкие воздуха,  — может, я смогла бы выкупить «Патрицию». Я бы сохранила ее высокий уровень, вы ведь знаете.
        Последовала пауза.
        — А твой зять не поможет тебе?  — спросила миссис Файнман.
        — Мне бы не хотелось просить его… Но, миссис Файнман, вы говорите, что закрываетесь. Я готова заплатить вам ту цену, которую вы назовете, за имущество и за аренду.
        — Дело не в деньгах,  — сказала миссис Файнман.  — Меня интересует, кто будет отвечать за финансовую сторону дела.
        — Я сама.
        — Рой, ты отличный менеджер.  — Мистер Файнман встал из-за своего стола.  — Но поверь мне, быть хозяином дела — это совсем другая игра. Прежде всего, тебе не будет хватать денег. Вести дело без достаточного капитала — это балансировать над пропастью… Один неудачный сезон,  — он щелкнул пальцами,  — и все пропало.
        — Представь себе, что произошел экономический спад, и продажа упала,  — вмешалась миссис Файнман.  — Или какой-нибудь крутой конкурент решит отбить клиентуру…
        — Торговать предметами роскоши — дело рискованное. Тут трудно все рассчитать и предусмотреть. Плохо идет продажа один сезон и…  — Мистер Файнман снова щелкнул пальцами.  — Я знал умных, способных менеджеров, которые начинали дело и прогорали меньше чем за год.
        — А после этого люди не захотят иметь с тобой дела. Работу найти будет практически невозможно.
        — Ты еще очень молода, чтобы, принять на себя такой груз ответственности.
        — С твоим чутьем и вкусом,  — продолжала миссис Файнман,  — ты сможешь достичь успеха в качестве управляющего любого крупного розничного магазина…
        — Ради собственного же блага забудь об этой идее…
        — Рой, дорогая, мы слишком любим тебя, чтобы позволить пойти на подобный риск.
        Под двойным натиском Файнманов решимость Рой ослабела, и ее идея начинала казаться смехотворной. Однако, сосредоточенно рассматривая пол, она мысленно находила контраргументы. Фактически она создала эту фирму. Просчеты в закупке товаров случались, но вовсе не по ее вине. Зато именно благодаря ей клиентки стали заказывать и покупать ансамбли, а не отдельные предметы туалета. «Патриция» — это и мое детище, думала она. Через неделю ее желание приобрести «Патрицию» переросло в решимость. Анализируя причины своих честолюбивых устремлений, она приходила к выводу, что руководствуется скорее эмоциями. Ей хотелось бросить вызов, заполнить образовавшуюся пустоту в своей жизни.
        Когда Файнманы отказались от своего первоначального намерения снизить цены на имеющиеся в ассортименте товары, Рой поняла, что они всерьез обдумывают ее предложение. А в марте они наконец согласились продать ей товары и все имущество магазина по цене, определенной бухгалтером, с рассрочкой на три года и со сдачей помещения в аренду на двадцать лет. По настоянию их адвоката на обоих договорах поставил свою подпись также и Джошуа.
        Уже в первые месяцы суровые пророчества Файнманов стали сбываться. Некоторые из более старых — и более богатых — клиенток предпочли покупать наряды у Амелии Грей или в других магазинах. Поставщики любили Рой, но это не помешало им проявить осторожность. Они стали требовать уплаты за товары при доставке. Рой отказалась взять взаймы у Ферно и добилась получения займа в Американском банке, вторично заложив дом. Она экономила на всем и работала по шестнадцать часов в сутки.

        Когда осенью ей понадобилось ехать за товарами в Париж, она полетела чартерным рейсом, сняла комнату без ванны на улице Абесс, недалеко от высокого серого здания с облупившимися гипсовыми ангелами, где Джерри когда-то снимал студию. Отель был дешевым, однако чистым, но с ее стороны было ошибкой снова оказаться на Монмартре. По ночам она мучилась от тоски и бессонницы. Днем Рой была занята делами, изучала новые веяния в моде, тщательно отбирала товары, хотя, может быть, иногда бывала несколько рассеянной.
        После Парижа она отправилась в Милан для ознакомления с итальянской модой. За день до отъезда она на поезде второго класса съездила в Рим. Ей очень хотелось встретиться с новой модельершей по имени Франческа. Франческа использовала романтические, дорогие ткани. Фасоны ее весенней коллекции были рассчитаны на так называемую американскую фигуру и пользовались огромным успехом. Соответственно успеху были и цены. Рой провела в Риме восемь наполненных волнениями часов и разместила заказ на гораздо большую сумму, чем рассчитывала первоначально.
        Вернувшись в свой отель, Рой растянулась на мягком матрасе, переживая перипетии дня. Все же я сделала это! Выложат ли клиентки «Патриции» деньги за произведения неизвестной модельерши? Она не заметила, как задремала. Ее разбудил настойчивый стук в дверь.
        — Синьора Орак, синьора Орак, вас к телефону.
        Рой никого не знала в Риме и в панике решила, что ее вызывают по междугородному телефону, чтобы сообщить о каких-то неприятностях дома.
        — Да?  — выдохнула она в трубку.
        — Рой?  — сказал мужской голос. И она поняла, что говорит американец.  — Это Линк Ферно.
        Рой опустилась в кресло.
        — Голос из прошлого,  — удивленно произнесла она.  — Откуда ты узнал, что я здесь.
        — Франческа — моя приятельница. Она целых полчаса восхищенно говорила об огромном заказе для Беверли Хиллз, называла тебя большой умницей, очень сердечной женщиной.
        — Значит, я показалась ей?
        — Послушай, я понимаю, что делаю это в последнюю минуту, но как насчет обеда?
        — Ой, Линк, мне так осточертела моя столовая!
        Он появился у Рой в половине девятого.
        Рой видела Линка после войны всего один раз, в старом доме Ферно на празднике. В ее памяти запечатлелся образ загорелого морского офицера. Лицо нынешнего Линка было более бледным и худощавым, а в итоге и более доброжелательным. Побыв с ним пару минут, она согласилась со своим прежним эпитетом, который когда-то придумала для характеристики Линка: чистый.
        Он привез ее в роскошный ресторан «Остариа делль Орсо». Их провели мимо столиков, за которыми обедала и оживленно разговаривала нарядно одетая публика, в небольшой зал с массивным черным камином.
        Когда официант нарезал тонкими ломтиками розовую ветчину, Рой сказала:
        — Я слышала об этом месте, но не думала, что оно такое древнее.
        — Это гостиница тринадцатого века. Кое-кто, особенно из числа людей, близких к владельцу, утверждает, что Данте спал в этой комнате, да и Леонардо да Винчи тоже. Мне не удалось найти подтверждение этому, но зато есть доказательства, что здесь бывали Рабле и Монтень.
        — Би-Джей говорила мне, что ты единственный исследователь в Европе.
        — Это очень похоже на мою сестру.  — Он ласково и чуть грустно улыбнулся.
        Еда была острая и обильная.
        — За одну такую ночь в Риме можно вполне набрать десять фунтов.  — Рой зачерпнула полную ложку заварного крема и с аппетитом отправила ее в рот.  — Линк, после этого нужно целый месяц сидеть на диете.
        Линк поднес зажженную зажигалку к ее сигарете, затем раскурил трубку и, пуская кольца дыма, стал выжидающе смотреть на Рой. Но чего он ждал? Ведь не рассчитывал же он, что она станет рассказывать о Мэрилин?
        Линк покатал Рой на «фиате» по ночному Риму, провез мимо развалин Форума и Колизея. Всякий раз, когда он поворачивался к ней, она видела — или полагала, что видит,  — блеск ожидания в его глазах. У ее отеля они припарковались, поднялись по испанской лестнице наверх, и Рой смогла увидеть лежащий внизу город с освещенными куполами, шпилями и древними монументами.
        — Рой,  — медленно произнес Линк,  — я хочу, чтобы ты услышала это от меня. На Рождество я собираюсь жениться.
        Повернувшись, Рой сжала его руку. Би-Джей неоднократно авторитетно заявляла, что Линк останется холостяком, потому что все еще без ума от Мэрилин. (Рой часто не без зависти думала, за что двое мужчин так любят ее сестру, что теряют разум.)
        — Жениться? Зимняя свадьба,  — довольно глупо отреагировала она, чтобы скрыть удивление.
        — Мне за сорок…
        — Видимо, для этого есть вполне романтическая причина.
        — Гудрун работает в норвежском посольстве,  — бодрым голосом сообщил он.  — Рыжеволосая… заядлая лыжница, большая умница, любит Бетховена и Толстого… У нас с ней много общего.
        Глядя на очертания кажущегося ей знакомым купола, Рой после некоторого колебания проговорила:
        — Конечно, это не мое дело… Линк, ты уверен? Абсолютно уверен? Я была замужем за парнем, который любил другую женщину… И знаешь, счастье не пришло ни к одному углу треугольника.
        — Весь сегодняшний вечер я жил в ожидании: не заставит ли человек из Беверли Хиллз пересмотреть мои чувства к Гудрун. Этого не произошло.
        — Она, должно быть, очень милый ребенок?  — с грустью спросила Рой.
&nb