Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / AUАБВГ / Брэдфорд Барбара: " Голос Сердца " - читать онлайн

Сохранить .
Голос сердца. Книга первая Барбара Тейлор Брэдфорд

        После удачного дебюта в кино безвестная актриса Катарина Темпест буквально взлетает на вершину славы, обретает верных друзей. Казалось, их творческому и дружескому союзу уготована долгая и счастливая жизнь. Однако подозрительность новоявленной звезды, ее психическая неуравновешенность, все мыслимые и немыслимые комплексы приводят к тому, что она предает своих друзей в безудержном стремлении к успеху. Но за все в жизни приходится платить. Катарина проваливается в пучину тяжкого нервного срыва, граничащего с безумием. Врачи побеждают этот недуг, но внезапно выясняют, что ей угрожает новая, неизлечимая болезнь. Зная о близкой смерти, актриса посвящает остаток жизни тому, чтобы добиться прощения старых друзей, которым она причинила столько горя.

        Барбара Тейлор Брэдфорд
        Голос сердца
        Книга первая

        О этот голос сердца, который, как говорил Ламартин, «один лишь может достичь другого сердца»…
    Марсель Прус

        Увертюра
        1978 год

        Как блудная дщерь
        Возвратилась она.
    Уильям Шекспир

        1

        «Я вернулась по своей доброй воле потому, что хотела этого. Никто не принуждал меня к этому. Но сейчас, когда я здесь, мне хочется улететь, снова скрыться в неизвестности. Пусть бы снова между мной и этим местом оказался огромный океан. Место это не сулит мне ничего хорошего».
        Когда отрывочные, навязчиво-беспокойные мысли обрели наконец, конкретную форму, женщине стало спокойнее. И только ее прекрасные руки, лежавшие на коленях, сжались так сильно, что через тонкую прозрачную кожу остро проступили суставы пальцев. Никаких других внешних проявлений бушевавшей в ней бури эмоций. Женщина была похожа на каменное изваяние. Ее лицо, бледное и несколько искаженное в дымке пасмурного утра, было бесстрастным, как маска, а немигающий взгляд был неотрывно прикован к Тихому океану.
        Океан в этот мрачный ненастный день, непривычно холодный для Южной Калифорнии даже в таком суровом месяце, как декабрь, в бешенстве бросал на берег халцедонового цвета волны. Женщина вздрогнула. Наполненный сыростью воздух проникал до самых костей. Она почувствовала, что совсем продрогла. На лбу, на шее и в ложбинке между грудями образовалась тонкая влажная пленка. Женщина резко поднялась со своего места и, наклонив голову против ветра и глубоко засунув руки в карманы, пошла вдоль пирса Санта-Моники. Пирс был совершенно безлюден в этот час и казался необитаемым, даже несколько пугающим своей пустынностью.
        У края пирса, где подгоняемые ветром бурлящие волны бились о выступавшую часть фундамента, она остановилась и перегнулась через перила. Снова посмотрела на бушующий океан. Там, в туманной дали, где море и небо сливались в грязновато-серую бескрайнюю массу, огромный теплоход скорлупкой раскачивался на волнах.
        «Все мы как этот корабль,  — подумала женщина.  — Хрупкие и беззащитные в масштабах мироздания. Как редко задумываемся мы об этом, ослепленные непоколебимой уверенностью в собственной значимости?» При этой мысли слабая ироничная улыбка пробежала по ее губам. Да, в нашем высокомерном отчуждении от природы мы все кажемся себе неповторимыми и непобедимыми; нам кажется, что на нас, бессмертных, не распространяются ее законы. Но это совсем не так — в конце концов оказывается, что единственным законом, законом неумолимым и неизменным, является сама природа.
        Она на секунду прикрыла глаза, как будто хотела освободиться от этих мыслей, подняла голову и посмотрела вверх. На зловеще-стылом зимнем небе лохмотьями были разбросаны пепельно-серые облака, которые на глазах темнели, пожирая остатки света. Шторм был неминуем. Ей нужно возвращаться в отель «Бель-Эйр», пока не начался дождь. Но, к своему изумлению, женщина вдруг поняла, что не в состоянии сдвинуться с места. Ведь только здесь она сможет разобраться в хаосе, царящем в ее мозгу.
        Здесь, сейчас, она беспощадно анализировала свои мысли, чего не делала никогда раньше. Всего лишь две недели назад возвращение казалось единственно возможным решением, несмотря на все возможные опасности, которые стояли за ним. Поэтому она разработала план, успешно осуществила его и отбыла в Америку, будучи совершенно уверенной в себе и в своих решениях.
        «Я уехала в полную неизвестность»,  — размышляла она. И вдруг почувствовала, что при этой мысли внутреннее напряжение достигло предела. На лице женщины ясно читалось, что именно в этот момент она поняла что-то очень важное для себя. Действительно ли неизвестность была источником ее страдания? Но неизвестное всегда привлекало и манило ее, стимулировало к действию, потому что именно в нем она неизменно находила волнующий привкус вызова, борьбы и самоутверждения. «Но это было в прошлом,  — сказала она себе,  — сейчас я совсем другой человек». Женщине открылась истина, осознав которую, она почувствовала, как ее захлестывает неожиданная волна паники. Она сильнее сжала перила и задержала дыхание: «Оставаясь здесь, я рискую очень многим. Я ставлю под угрозу все, чего добилась за последние несколько лет». Вероятно, гораздо разумнее уехать и, если уж отъезд неминуем, не стоит откладывать его. Уехать нужно сегодня, немедленно, пока она снова не передумала. Ведь это так просто — уехать. Заказать билет на самолет в любом направлении, которое подскажет фантазия, и исчезнуть. Глаза женщины снова отыскали
корабль, который был теперь на таком расстоянии, что казался песчинкой. Куда держал он свой путь? В Йокогаму, Сидней, Гонконг, Касабланку? А может быть, в Каир, Стамбул или Марсель? А куда направится она? Это не имело никакого значения и не касалось никого.
        Женщина подумала, что кануть в безвестность, как будто она никогда и не ступала на эту землю, было бы вполне в ее стиле. И все же, все же… Сомнения начали терзать ее с прежней силой. «Не будет ли это бегство незрелым поступком?» — спросила она себя. Безусловно, задуманный ею шаг нельзя было назвать иначе, как бегством. Где-то в подсознании все увереннее звучал другой голос: «Ты будешь всегда помнить, что потеряла контроль над собой, и будешь всегда об этом сожалеть».
        Она глубоко вздохнула. Как ей поступить? Каковы будут последствия этих поступков? Мысли бешеной чередой проносились в голове. Тяжелые мрачные тучи овладели, казалось, не только небом, но и землей. Прогремел гром. Но женщина была настолько погружена в свои внутренние переживания, настолько сосредоточена на поиске окончательного решения своей проблемы, что потеряла ощущение времени и ничего не замечала вокруг себя. В конце концов она осознала непреложность одного факта: откладывать решение дальше нельзя. К этому ее вынуждало время. И внезапно она сделала выбор: она останется, несмотря на мрачные предчувствия и опасения. Она должна остаться, какую бы цену ей ни пришлось заплатить за это. У нее нет альтернативы. Ее единственное спасение заключается в том, чтобы остаться. По мере того как напряжение нескольких последних часов отступало, жесткие складки у ее рта исчезли, поза стала более расслабленной.
        Крупные капли дождя упали на лицо и руки.
        — Как будто мои слезы,  — тихо произнесла она и вдруг совершенно непроизвольно громко рассмеялась. В этом смехе было освобождение от мучительных сомнений. Слез больше не будет. Она уже отплакала свое.  — Какая же ты дура, Кейт,  — пробормотала она успокаивающим тоном, вспомнив кличку, которую дал ей когда-то Ник, сократив валлийское имя Кейтлин. Он всегда говорил, что у нее кельтская душа, сотканная из поэзии, мистики и огня.
        Она выпрямилась и откинула голову назад гордым и непокорным движением. Ее необыкновенные глаза — не голубые, не зеленые, а какого-то удивительного бирюзового цвета — очистились от поволоки сомнений и страхов, и в них вновь засверкала решимость. Скоро, через несколько дней, когда ее внутренние силы окончательно восстановятся, она отправится в Рейвенсвуд.
        Это будет ее первым шагом в неизведанное, началом новой жизни.

        За кулисами
        1979 год

        Смотрите долго на то, что доставляет вам удовольствие, но еще дольше на то, что причиняет вам боль…
    Колетт

        2

        Франческа Эвери давно пришла к выводу, что жалеть о содеянном не стоит, поскольку не в наших силах изменить события, отошедшие в прошлое, и чувства подобного рода не просто бессмысленны, но часто истощают психику.
        Однако, открыв входную дверь своей квартиры, она сразу же пожалела, что вернулась в Нью-Йорк без мужа. И даже испугалась… Это чувство было настолько непривычным для Франчески, что она в замешательстве застыла на пороге и вздрогнула, когда тяжелая дверь со Стуком захлопнулась за ней. Гаррисон не хотел, чтобы она уезжала из Виргинии без него. Франческа уехала только из-за обязательств перед благотворительным комитетом, президентом которого она была недавно избрана. Десять дней назад ей в Виргинию позвонила секретарь комитета и сообщила, что возникли непредвиденные сложности с организацией летнего концерта в Эвери Фишер Холл, в связи с чем созывалось внеочередное собрание. Секретарь была убеждена, что только Франческа обладала достаточной властью и связями, чтобы решить все проблемы, и ее присутствие в Нью-Йорке было совершенно необходимо.
        Франческа знала, что у Гаррисона другое мнение на этот счет. Годы работы на дипломатической службе отточили его врожденную склонность обходить все острые углы. В присущей ему мягкой манере он заметил, что члены комитета, по его мнению, паникуют совершенно необоснованно. Кроме того, телефонная связь в Вирджинии не менее надежна, чем в Манхэттене. Франческа была склонна отказаться от поездки, разделяя мнение мужа. Но когда к ней обратились с просьбой дать интервью, она почувствовала, что ее присутствие в Нью-Йорке действительно необходимо.
        Франческа вздохнула. Увильнуть от выполнения каких-либо обязательств было для нее делом немыслимым. Тем не менее, по какой-то неосознанной ею самой причине, Франческа почувствовала острое желание снова очутиться в старом доме вместе с Гарри и его шумными и неуправляемыми внучками. Атмосфера этого дома была пропитана искренней любовью и дружелюбием. Она решительно подавила в себе желание вернуться в аэропорт «Ла Гардиа» и улететь следующим самолетом в Вашингтон.
        Франческа нащупала выключатель и нетерпеливо щелкнула им. От вспыхнувшего яркого света она зажмурилась. Огромная старинная французская люстра с хрустальными подвесками изысканной формы заполнила черно-белый мраморный холл сияющими переливами. Она осветила старинный гобелен ручной работы, висевший высоко в простенке лестницы, бюсты Родена и вазы севрского фарфора в нишах, комод времен Людовика XV, принадлежавший когда-то мадам Помпадур. Сейчас на нем стоял в вазе династии Минг искусно составленный букет желтых роз, тонкий свежий запах которых навевал в эту зимнюю пору ностальгические воспоминания о летнем саде.
        Франческа еще раз окинула взглядом этот изумительный холл с его бесценными предметами искусства, совершенная красота которых была неподвластна времени, и неожиданно ощутила, как ее охватила дрожь, хотя в холле было тепло.
        «Кто-то прошел над моей будущей могилой»,  — подумала она, вспомнив суеверные слова Мелли. В детстве, когда их с Кимом охватывала такая дрожь в жаркий летний день, Мелли именно так объясняла им их состояние. Вот и теперь она испытала то же самое. Она чувствовала себя одинокой и совершенно потерянной без Гаррисона. Это было тем более странно, что она часто приезжала в Нью-Йорк одна. В подобном возвращении не было ничего необычного. Так откуда же это тягостное чувство одиночества? «Просто я устала после Рождества»,  — подумала Франческа.
        Она пошла в глубь холла, поставила свою сумочку и дорожный кейс на стул, стоявший рядом с комодом, сбросила легкую шубку из соболя и повесила ее в шкаф. Взяв со стула свои вещи, Франческа решительным шагом направилась через холл в библиотеку. Высокие каблуки ее сапог громко застучали по холодному мраморному полу. Внезапно она резко остановилась. Кажется, ей открылась причина ее угнетенного состояния — квартира казалась такой покинутой и лишенной жизни после шума и суеты дома в Виргинии с постоянными хождениями слуг, внучек, Гарри и гостей. Конечно, именно этим и было вызвано ее настроение. Она уже начала скучать по девочкам, по их звонким голосам и играм. Нужно будет позвонить Гаррисону и предложить ему приехать с девочками в город на несколько дней. Эта идея так понравилась Франческе, что на ее лице заиграла улыбка.
        Библиотека тоже была роскошно обставлена. Но в ней не чувствовалось музейной отчужденности, присущей холлу. Стены, покрытые панелями из ясеня, старинные английские предметы искусства, удобные диваны и стулья с яркой обивкой из ситца создавали уютную домашнюю атмосферу. В камине горел огонь, было включено несколько ламп, и это сочетание тепла и света согревало и успокаивало душу.
        Франческа села за письменный стол в стиле английского ампира и прочитала записку от своей экономки Вэл, в которой та сообщала, что ушла за покупками и скоро вернется. Она просмотрела запись утренних телефонных звонков и взяла в руки стопку корреспонденции. Быстро просматривая ее, Франческа сразу же отбросила несколько нераспечатанных приглашений, извещение из банка и счета. На последнем конверте стоял почтовый штемпель Хэррогейта. Она узнала почерк брата. Вскрыв конверт ножом для бумаги из малахита с золотом и откинувшись на спинку кресла, Франческа с нетерпением углубилась в написанные рукой Кима строки. Письмо было в основном посвящено детям и их рождественским забавам. Мельком Ким коснулся новостей их общих знакомых и пожаловался на тяготы ведения хозяйства. Франческа знала, что эти жалобы вполне обоснованны. По природе Ким не был нытиком, и, видит Бог, прибыльное управление их родовыми землями в Лэнгли было настоящим подвигом. Брат закончил письмо напоминанием, что он очень надеется на скорую встречу с Франческой, поскольку все сезонные праздничные мероприятия уже завершены. В постскриптуме
Ким дописал: «С Новым годом, дорогая! И будем надеяться, что 1979 окажется более счастливым для нас обоих».
        Она вновь принялась за чтение письма, пытаясь найти между строк информацию, которая помогла бы ей понять истинное настроение брата. От письма веяло тоской — нет, скорее это была глубокая печаль, угадываемая в бодрых фразах, тон которых был выбран Кимом в надежде убедить сестру, что у него все в порядке. Франческа отложила письмо в сторону и устремила задумчивый взгляд своих карих глаз в неопределенность.
        Ким был на два года старше ее, хотя она всегда чувствовала себя старшей. Франческа присматривала за ним в детстве, защищала его. Их мать умерла, когда они были еще маленькими. Сейчас Ким нуждался в ее поддержке больше, чем когда-либо. Она была очень обеспокоена его душевным состоянием и здоровьем. Брат сильно изменился с тех пор, как его бросила Пандора. Франческа хорошо понимала причины этого. Она сама была потрясена поступком Пандоры — их брак с Кимом казался идеальным. По всем внешним признакам он был самым счастливым из всех известных Франческе брачных союзов. Пережитые братом глубокий шок и боль потери она ощущала как свои — настолько велика была степень их духовной близости.
        Оправится ли он когда-нибудь от этого удара? Франческе не понравился отрицательный ответ на этот вопрос, который прозвучал в ее мозгу. Независимая молодая женщина обладавшая гораздо более прагматичным, чем ее брат, складом ума Франческа давно пришла к выводу, что разбитые сердца являются порождением романтических бредней и не имеют никакого отношения к реальности повседневной жизни. Вы собираете осколки, склеиваете их и продолжаете жить, как будто ничего не случилось, пока боль не отступит полностью. Именно так много лет назад поступила она сама и это послужило для Франчески убедительным доказательством того, что незаменимых не существует. Однако она обладала достаточным умом и интуицией, чтобы осознать, что Ким принадлежал к другой категории людей и что он будет страдать из-за Пандоры до конца своих дней. В отличие от большинства мужчин, он не найдет и даже не будет искать ей замены. Он так одинок в Йоркшире после отъезда двух старших детей в интернат! Франческе хотелось бы, чтобы он проводил больше времени в кругу друзей в Лондоне, но она вынуждена была признать, что это не всегда возможно.
Основную часть года он был связан с Лэнгли. С другой стороны, Франческе казалось, что она смогла бы убедить Кима вести более активную светскую жизнь, если бы была рядом с ним в Англии.
        Франческа решила, что ей нужно поехать домой в конце месяца. Она была уверена что Гаррисон не будет возражать. Возможно, он даже составит ей компанию, если не будет слишком загружен работой в Вашингтоне. Вот уже год, как ее муж ушел с дипломатической службы. А впечатление такое, что он стал еще более занят, чем в период работы послом. Он был одним из наиболее выдающихся государственных деятелей страны, встреч с которым постоянно домогались сенаторы и члены кабинета. Кроме того, много времени и сил отнимали у него обязанности советника президента по вопросам внешней политики. Хотя Гаррисон полностью оправился после двух инфарктов и состояние его здоровья не вызывало теперь никаких опасений, Франческа неусыпно опекала мужа, пытаясь убедить его умерить темп жизни и выделить время для отдыха. Он всегда с готовностью соглашался с ее доводами, но продолжал делать то, что находил нужным. Требующее работы ума и щекочущее нервы участие в сложных политических комбинациях доставляло Гаррисону истинное наслаждение. Поездка в Англию позволит ему расслабиться. Он хорошо отдохнет. Франческа почувствовала, как в
ней растет решимость увезти мужа с собой.
        Она заглянула в свой ежедневник. Заседание благотворительного комитета было назначено на час дня. В четыре ей предстояло дать интервью Эстел Морган из журнала «Нау мэгэзин». Франческа поморщилась при мысли об этом. У нее было много гораздо более важных дел, но Эстел добивалась встречи с такой настойчивостью, что Франческа сочла за лучшее поберечь нервы и согласиться, памятуя по прошлому опыту о неукротимом упорстве этой женщины в достижении своих целей. Кроме того, Франческа хорошо понимала, что, приняв на себя руководство комитетом, она тем самым взяла на себя обязательства давать подобного рода интервью. Франческа не заблуждалась в отношении того, что комитет нуждается в ней только из-за ее практического склада ума и организационных способностей. Ее выбрали еще и потому, что на ней лежала печать аристократического происхождения и романтического ореола (она, кстати, терпеть не могла этого словосочетания). Эти качества, по мнению членов комитета, делали Франческу идеальной кандидатурой для преследуемых ими благородных целей.
        Она уделяла благотворительности много времени и сил. И относилась к своим обязанностям очень серьезно. Отказ от интервью мог бы быть расценен членами комитета не в ее пользу. Поскольку это интервью должно было служить добрым целям, Франческе пришлось назначить встречу. Она решила, что сделает все возможное, чтобы избавиться от Эстел как можно скорее и тактичнее.
        Мысли Франчески сосредоточились на других встречах, назначенных на эту неделю. Она старалась ничего не упустить. Сделала несколько телефонных звонков по списку, оставленному Вэл, затем снова занялась корреспонденцией. Закончив все дела, Франческа встала со стула и прошла через комнату к окну, думая о брате. С отсутствующим выражением на прелестном лице она раздвинула шторы и посмотрела через Пятую авеню на Центральный парк.
        Январский день был настолько холодным, что оконное стекло местами обледенело. Через причудливо разрисованное морозом окно парк выглядел далекой сказочной страной, окутанной розовой дымкой. Несколько дней был снегопад. Утонули в снегу тропинки. Пушистые снежные шапки появились на верхушках ограды. И даже черные скелеты деревьев выглядели теперь нарядно. Снег изменил знакомый пейзаж.
        За парком угадывались небоскребы Уэст-Сайда, сливавшиеся в серую гранитную массу. Подобно рваной горной цепи, они уходили в студеную бездну январского неба. Вид города сквозь кружево морозного узора вдруг напомнил Франческе знакомые пейзажи: нетронутую белизну гор, возвышавшихся над Кенигзее, сменила перед ее мысленным взором картина высоких йоркширских холмов, под сенью которых она выросла. Через полуприкрытые веки она представила знаменитую картину Моне, написанную им во время поездки в Норвегию. «Гора Колзаас». Франческа хорошо знала эту картину, потому что ее муж всегда мечтал иметь ее в своей коллекции. Тот факт, что она принадлежала другому коллекционеру, который не собирался расставаться с нею, не уменьшал страстного желания Гаррисона заполучить ее в собственность. «Нас всегда больше всего влечет недостижимое»,  — подумала Франческа. Может быть, именно поэтому так остра непроходящая тоска Кима по Пандоре.
        Франческа коснулась розовым ухоженным ногтем замерзшего стекла и рассеянно поцарапала его. Она не знает не только средства, способного излечить Кима, но даже противоядия, чтобы немного облегчить его страдания. «Возможно, такого противоядия для Кима просто не существует»,  — подумала она безнадежно. Если только в этой роли не выступит само время… В ее жизни время оказалось способным сотворить чудо, но в случае с Кимом… Внезапно она поняла, что поездка в Англию вряд ли поможет решить проблемы брата. Не будет ли лучше, если он приедет в Нью-Йорк? Чем больше Франческа думала об этом, тем больше убеждалась, что этот вариант наиболее разумен. Она вырвет его из привычной среды и введет в круг насыщенной светской жизни по другую сторону Атлантики.
        Приняв окончательное решение, Франческа быстрым шагом подошла к столу, сняла трубку и набрала номер своего дома в Виргинии.
        — Гаррисон, привет. Это я,  — сказала она, когда муж ответил.
        — А, дорогая, ты уже дома. Я как раз собирался позвонить тебе. Почему ты не разбудила меня, когда уезжала? Ты же знаешь, что я хотел попрощаться. Улизнула, как воришка. Должен заметить, что твое бегство испортило мне настроение на целый день. Ты меня очень огорчила.  — В его сочном, богатом модуляциями голосе было столько тепла и любви, что Франческа в очередной раз подумала, как ей повезло в жизни. Она улыбнулась в трубку.
        — Ты так сладко спал, что у меня просто рука не поднялась разбудить тебя.
        — Ты хорошо добралась? Как там квартира?
        — Да, доехала нормально, и здесь все в порядке.
        — Я забыл тебе сказать вчера вечером. Мне бы хотелось, чтобы ты заехала в галерею и потолковала с Леклерком по поводу той картины Утрилло, если тебе не трудно. Я думаю, личный визит будет гораздо весомее, чем телефонный звонок. Постарайся выбрать время на этой неделе.
        — Конечно, дорогой. Послушай, Гарри, у меня к тебе есть пара вопросов. Ты не хотел бы приехать сюда на пару дней? Скажем, в среду. Ты мог бы взять с собой девочек. Им эта идея очень понравится. А в пятницу мы улетели бы в Виргинию вместе.
        — С радостью бы, но не могу. У меня в Вашингтоне запланировано несколько важных встреч. Мне очень жаль, поверь. Может быть, на следующей неделе? Если, конечно, ты снова поедешь в Нью-Йорк.  — В голосе Гаррисона прозвучало искреннее сожаление.
        — Что ж, ладно,  — ответила она, подавляя собственное разочарование.  — И вот еще что, дорогой. Я получила довольно тревожное письмо от Кима.  — Франческа пересказала мужу содержание письма и поделилась с ним тревогой по поводу депрессии брата.  — Поэтому я считаю, что было бы хорошо пригласить его сюда, Гарри. Мы можем организовать для него несколько приятельских вечеринок, посмотреть что-нибудь интересное на Бродвее и замечательно отдохнуть в Виргинии. А потом, я думаю, мы могли бы недельку все вместе провести на нашей вилле на Барбадосе до отъезда Кима в Йоркшир. Ты знаешь, я вначале думала, что нам с тобой стоит навестить его в Англии. Но ведь ты бы обязательно ввязался в какие-нибудь дискуссии со своими друзьями-приятелями из британского правительства, и отдыха не получилось бы.
        Гаррисон Эвери усмехнулся. Как хорошо жена знала его!
        — Здесь ты не ошиблась, малышка. А идея с Барбадосом очень заманчива. Не могу сказать, что меня тянет в Лондон зимой. Чертовски холодно и сыро для моих старых костей. Что касается Кима то я с тобой полностью согласен. Думаю, тебе следует пригласить его немедленно. Я сам переживаю за него. Почему бы тебе не позвонить ему прямо сейчас, Франческа?
        — Гарри, ты же знаешь, как просто отказаться по телефону. Он может сделать это, даже не взвесив все «за» и «против». Я лучше напишу ему сейчас, а позвоню на следующей неделе, когда он получит письмо, чтобы уговорить окончательно, если это потребуется.
        — Ты, конечно, знаешь лучше, дорогая. Я всегда питал самые, теплые чувства к твоему дражайшему брату и надеюсь, что он сразу приедет, если только сумеет вырваться из Лэнгли. Думаю, мы оба действительно нужны ему сейчас.
        — Я тоже так думаю. Очень благодарна тебе, Гарри, за понимание и поддержку. А сейчас я принимаюсь за дела. Нужно написать письмо, и вообще день предстоит напряженный. Позвоню тебе позже на этой неделе.
        — Хорошо, дорогая. Счастливо тебе.

        В переживаниях о Киме Франческа совершенно забыла о своем подавленном состоянии. Однако всего несколько недель спустя ей пришлось вспомнить о нем. И Франческа внезапно осознала что это было не просто чувство сожаления, а предчувствие надвигающегося несчастья. Она снова и снова возвращалась к мысли, что, если бы она прислушалась тогда к внутреннему голосу, подсказывавшему ей прямо с порога вернуться в Виргинию, ничего бы не произошло. Но терзаться теперь этим было бессмысленно — слишком поздно. Ее жизнь и жизни многих близких ей людей изменились. И изменились навсегда.

        Однако в то утро все мысли Франчески о будущем так или иначе были связаны с братом. Она взяла ручку и приступила к письму. Закончив его, заклеила конверт, написала адрес и нашла марку в ящике письменного стола. Ну вот, дело сделано! Франческа откинулась в кресле и уставилась на конверт, прислоненный к малахитовой подставке для книг. Письмо получилось таким убедительным, пронизанным такой любовью и заботой, что Ким не сможет отказаться от приглашения — Франческа была уверена в этом. Она вспомнила о постскриптуме в письме брата и дала себе торжественное обещание — она сделает все возможное, чтобы 1979-й действительно стал для него хорошим годом.
        Она почувствовала прилив бодрости и энергии. Со счастливой улыбкой на лице поднялась наверх, чтобы переодеться к предстоящим встречам. Ким приедет в Нью-Йорк! И она поможет ему избавиться от душевной боли и меланхолии. Все будет хорошо!

        3

        Эстел Морган ехала на встречу с Франческой Эвери слишком рано, поэтому решила пройтись пешком, отпустив такси на углу Мэдисон-авеню и Семьдесят четвертой улицы, немного не доезжая до дома Франчески. Расплатившись в таксистом, она вышла из машины и окунулась в бодрящую морозную атмосферу январского дня. Снег прекратился, и белесое солнце тщетно пыталось пробиться сквозь пелену тяжелых облаков.
        Эстел повернула на Пятую авеню и приблизилась к роскошному зданию, в котором жили Эвери. Она подумала, что поступила правильно, надев норковую шубу, и у нее на лице промелькнула самодовольная улыбка. Швейцары в домах для самых богатых всегда выглядят гораздо неприступнее и надменнее, чем их респектабельные жильцы, а Эстел не могла допустить, чтобы кто-нибудь из них посмотрел на нее свысока или пренебрежительно обошелся.
        О, эта шуба была очень стоящим приобретением. В ней она чувствовала себя уверенной и шикарной женщиной. Шуба была ее радостью и гордостью. Утром она долго крутилась перед зеркалом в красном платье, черных сапогах-ботфортах и с большой черной лакированной сумкой через плечо. И осталась очень довольной. Эстел оценивала себя как эталон эффектной и преуспевающей журналистки международного уровня. К несчастью, она не обладала способностью глубокого осмысления вещей, поэтому ей никогда не приходило в голову, что приметы внешнего антуража не всегда являются мерилом внутреннего интеллекта.
        Ожидая зеленый свет на переходе Семьдесят четвертой улицы, Эстел посмотрела на часы. Было без нескольких минут четыре, но она уже почти достигла цели и должна была прибыть на место без опоздания. Пунктуальность не была сильной стороной Эстел Морган, но она помнила, что Франческа Эвери, эта стерва, всегда была очень точна, и Эстел пришлось сделать усилие над собой, чтобы не опоздать и не испортить все с первой минуты.
        Она вошла в подъезд и представилась швейцару. Связавшись с квартирой по домофону и получив подтверждение, швейцар позволил ей пройти.
        В квартиру Эвери ее впустила женщина средних лет в черном, по виду экономка, которая взяла у Эстел шубу, аккуратно положила ее на стул и проводила журналистку через холл. За время своей карьеры Эстел приходилось бывать во многих богатых домах с изысканным убранством, но она не видела ничего похожего на холл в квартире Эвери. «Боже мой, все это выглядит так, как будто перенесено из Версаля!» — подумала она, молча следуя за экономкой и бросая взгляды по сторонам.
        Проводив Эстел в библиотеку, женщина улыбнулась вежливой холодной улыбкой и произнесла:
        — Я доложу ее милости, что вы здесь.
        Утопая в старинном китайском ковре и озираясь с завистливым любопытством, она прошла к камину. Эстел не была большим специалистом в искусстве, но обладала массой поверхностных знаний, которые позволили ей без труда определить, что перед ней не просто хорошие копии; просто копиям, даже самого лучшего качества, не место было в этой квартире. Многочисленные картины, написанные знаменитыми художниками постимпрессионистской школы. «Вон там, на дальней стене, безусловно, Ван Гог»,  — решила Эстел и подошла к картине поближе. Увидев подпись художника, она испытала удовлетворение от того, что не ошиблась.
        В следующий момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Франческа Эвери. Ее ясные глаза излучали энергию, а на спокойном лице играла приветливая улыбка. «Эстел!» — воскликнула она. Легко и грациозно, слегка покачиваясь на очень высоких каблуках, которые притягивали взгляд к ее точеным коленям и длинным стройным ногам, она направилась к камину.
        Эстел сразу же отметила, что кожа ее лица сохранила присущий ей нежный оттенок английской розы, а ухоженные янтарного оттенка волосы не потеряли шелковистости и блеска. Они ниспадали ей на плечи небрежными волнами, и этот продуманный беспорядок придавал Франческе девически невинный вид. «Боже, она же совсем не изменилась»,  — подумала Эстел и почувствовала, как это ее раздражает.
        — Прошу прощения, что заставила ждать,  — извинилась Франческа.  — Очень рада встретиться снова.  — Она протянула руку застывшей на месте журналистке.
        Эстел пришла в себя довольно быстро. Изобразила на лице приветливую улыбку и неловко пожала длинные холодные пальцы Франчески.
        — Я пришла всего несколько минут назад, дорогая. Ожидание среди этой роскоши мне совсем не в тягость. Какой у вас замечательный вкус!
        Франческа высвободила свою руку и внутренне содрогнулась. Эстел всегда была льстивой. «Какая неприятная черта, хотя и довольно безобидная»,  — подумала Франческа и пробормотала что-то насчет того, как ей приятно слышать это признание. Она предложила Эстел устроиться поудобнее на диване под картиной Гогена, изображавшей девушку с Таити. Эстел последовала ее предложению и, обернувшись к своей собеседнице, произнесла со сладкой улыбкой:
        — Дорогая Франческа, очень рада видеть вас. Кажется, сто лет прошло со времени нашей последней встречи.
        — Не совсем так,  — с холодной улыбкой ответила Франческа.  — Прошло около пяти лет. Мне кажется, последний раз мы виделись случайно в Монте-Карло, не правда ли?
        — Да, это было на приеме у Грейс. Грейс — просто изумительная, и Режье такой милый человек. Я их обоих очень люблю.
        Хвастовство дружбой с семьей Гримальди поразило Франческу — настолько явно оно не соответствовало действительности. Эстел была подругой принца или принцессы Монако не в большей степени, чем сама Франческа — подругой королевы Великобритании. Но она решила воздержаться от комментариев по этому поводу, чтобы не поставить Эстел в неловкое положение, и спросила оживленным тоном:
        — Могу я предложить вам что-нибудь: чай, кофе или другой напиток?
        Эстел испытала острое разочарование, что ее лишили такой замечательной возможности пустить пыль в глаза, но взяла себя в руки.
        — Чай, пожалуйста. С лимоном и с заменителем сахара, если у вас есть. Приходится следить за фигурой!  — добавила она.
        — Конечно. Я пойду попрошу Вэл приготовить чай, а затем мы можем приступить к интервью.  — Она быстро направилась к двери, раздумывая о том, как она сможет выдержать эту женщину еще час.
        Эстел проводила Франческу пристальным взглядом. Как она умудряется всегда так грациозно двигаться? Ну, прямо плывет, а не идет на своих великолепных ногах? И вообще, как ей удалось так сохраниться? Ей же по крайней мере сорок два, а выглядит она лет на десять моложе.
        Франческа вернулась почти сразу же, прервав размышления Эстел.
        — У Вэл, оказывается, уже все готово,  — объявила она с улыбкой, устанавливая георгианский серебряный поднос с чайными чашками на журнальный столик.
        — Когда мы виделись в последний раз, вы, кажется, работали в одной из газет. Как давно вы сотрудничаете с «Нау мэгэзин»?
        — О, уже около трех лет, Я являюсь редактором отдела хроники светской жизни,  — объявила Эстел с самодовольной улыбкой.
        — Это просто замечательно, Эстел. Это, должно быть, очень важная работа, хотя и довольно беспокойная.
        — Это действительно так. Но она дает мне возможность жить насыщенной и очень интересной жизнью. Я бываю во многих странах, останавливаюсь в лучших отелях или у очень интересных людей, беру интервью у знаменитостей.  — Переполненная осознанием собственной значимости, Эстел продолжала: — На меня сейчас работает большой штат сотрудников. Но я планирую свою работу таким образом, чтобы наиболее выигрышные интервью, особенно за рубежом, оставались за мной.
        Франческа подумала: «По крайней мере, она не врет».
        — Это очень разумно с вашей стороны,  — произнесла она.
        — О, такой подход подсказывает сама профессия,  — заметила Эстел и потянулась за своей сумочкой. Она достала маленький магнитофон и поставила его на передвижной столик, стоявший между ними.  — Вы не возражаете, если я буду использовать магнитофон?
        — Нет, что вы. Я хотела бы сказать вам несколько слов о благотворительной деятельности. Я думаю, вы планируете использовать это в своем интервью, поскольку на меня вы вышли именно через комитет, и они надеются, что эта тема займет в нем значительное место…
        — Об этом мы поговорим позже.  — Эстел перебила ее так резко, что Франческа была ошеломлена такой бестактностью. Журналистка продолжила без паузы: — Вначале я хотела бы поговорить о вас, вашей карьере и частной жизни. В конце концов, интервью посвящено вам, а не благотворительности. Моих читателей интересуют конкретные личности и их жизнь, а не организации и учреждения.  — Эстел выпалила все это на одном дыхании и окинула Франческу взглядом, в котором явно читался вызов.
        — О, понятно,  — сдержанно согласилась Франческа, внутренне упрекнув себя за проявленную инициативу. Ее неприятно удивил столь неоправданно резкий отпор со стороны Эстел, который она вначале расценила как проявление невоспитанности, но отогнала от себя эту мысль, решив, что таким образом проявляется энтузиазм журналистки в работе или пренебрежение к тонкостям этикета. Но Эстел всегда была эмоционально глуховата и не отдавала себе отчета в том, что ее слова или интонации могут обидеть собеседника.
        Франческа потянулась за сигаретой, гибко изогнувшись в тонкой талии, достала ее из сигаретницы, сделанной из оникса с золотом, и откинулась в кресле, терпеливо ожидая, когда Эстел наладит технику. Эта женщина выводила ее из равновесия. Было заметно, что Эстел считает себя одетой с подобающей случаю элегантностью, но красное шерстяное платье, хотя и, безусловно, дорогое, совершенно не соответствовало цвету ее лица и ярко-рыжим волосам. Франческа знала, что цвет волос был натуральным, но, очевидно, в последнее время Эстел приходилось их подкрашивать — некоторые пряди имели совсем неестественный пламенный оттенок.
        Затягиваясь сигаретой, Франческа отвела взгляд от Эстел и упрекнула себя за отсутствие снисходительности. Она вдруг испытала внезапную жалость к журналистке. В первый раз они встретились много лет назад в Лондоне, когда были еще девушками, и прошедшие годы не пощадили сидевшую напротив нее женщину. Бедная Эстел. Вероятнее всего, ее жизнь не была и наполовину так хороша, как она ее описывала. Во многих отношениях это была беспощадная борьба. А ведь тогда, много лет назад, Эстел была талантливой и многообещающей писательницей. Что стало с ее мечтами писать романы? Совершенно очевидно, от них не осталось и следа. Внезапно Франческа подумала: «А кто я такая, чтобы судить Эстел?» Каждый делает в жизни то, что умеет, и надеется на лучшее. Она сама терпеть не могла людей, не видевших бревна в своем глазу и использующих любую возможность покритиковать соринку в чужом. Франческа старалась не опускаться до этого уровня.
        — Ну вот, я готова!  — воскликнула Эстел и удобно устроилась на своем месте.
        Интервью началось. Где она покупает одежду? Предпочитает ли она французских модельеров американским? Какие развлечения любит она больше всего? Много ли народа обычно присутствует на устраиваемых ею ужинах и коктейлях? Как они управляются с Домами в Нью-Йорке, Виргинии и на Барбадосе? Сколько у них слуг? Сама ли она продумывает интерьер своих домов? Есть ли у нее хобби? Как она себя чувствовала, будучи женой посла? Нравится ли Гаррисону его новая роль советника президента? Каково состояние его здоровья? Как часто Франческа бывала в Белом доме? Общением с какими людьми дорожила она больше всего? Хорошие ли у нее отношения с внучками Гаррисона? Предпочитает ли она жизнь в Америке жизни в Англии или других странах и почему? Есть ли хобби у Гаррисона? Как они отдыхают?..
        Мощная лавина вопросов внезапно накрыла Франческу с головой. И все же она нашла в себе силы отвечать на них искренне и с присущим ей тактом и доброжелательностью, прерываясь лишь для того, чтобы долить чай или прикурить сигарету. Но чем глубже Эстел вторгалась в ее жизнь, тем Франческе становилось неуютнее. Журналистка ни разу не упомянула о благотворительности. Это было совсем не то, что она представляла, соглашаясь на интервью. Франческа решила как-нибудь тактично перевести разговор на деятельность благотворительного общества, но Эстел сама сменила тему.
        — Считаете ли вы, что Тедди Кеннеди выставит свою кандидатуру на президентских выборах в 1980 году?
        Удивление промелькнуло в глазах Франчески.
        — Я никогда не обсуждаю политические вопросы. Это я оставляю мужу.
        — Да, но я беру интервью у вас, а не у вашего мужа. У вас должно быть свое мнение. Послушайте, Франческа, вы же такая яркая независимая личность. Как вы считаете? Использует он этот шанс?
        — Эстел, но вы должны уважать мои желания. Я не хочу обсуждать политику ни на каком уровне.
        — Ну что ж, тогда обсудим другие вопросы. Давайте коснемся вашей карьеры. Вы ничего не написали в последнее время. Связано ли это с тем, что ваша предыдущая книга об Эдуарде Четвертом и Войне Роз получила отрицательные отзывы? Я испытывала искреннее сочувствие к вам, когда читала рецензии. Лично я не считаю книгу скучной…
        Франческа почувствовала, что у нее перехватило дыхание. С напряжением она вгляделась в бесстрастное лицо Эстел. «Может быть, она не понимает, что больно ранит?» — подумала Франческа и тут же внутренне рассмеялась над своей наивностью. Перед ней был новый тип журналистки. Спровоцировать интервьюируемого, вызвать у него гнев и непродуманные ответы, чтобы добавить клубнички к публикации,  — вот в чем заключалась ее задача. О, Франческа не попадет в эту ловушку. Зная, что последнее слово останется за журналистами, она не приняла оскорбления и сохранила самообладание.
        — Не все рецензии были отрицательными. Я получила также очень положительные отзывы,  — произнесла она ровным голосом.  — И вопреки вашему мнению, Эстел, книгу покупали — как в переплете, так и в мягкой обложке. Конечно, кое в чем вы правы,  — ей не удалось стать таким бестселлером, как мои книги о Китайском Гордоне или Ричарде Третьем.  — Франческа пожала плечами.  — Мы всегда где-то выигрываем и где-то проигрываем, как вы сами знаете. Что же касается вашего вопроса, то я ничего не написала за несколько последних лет потому, что ни одна историческая личность не вдохновила меня на книгу. Но я очень надеюсь, что такая историческая фигура непременно появится.
        — Мне нравятся ваши исторические биографии, и я считаю, что они ни в чем не уступают книгам Энтонии Фрейзер, хотя ее имя гораздо более широко известно. Вы же знаете, дорогая, что я очень высокого мнения о вас как о писателе.
        Слова Эстел были произнесены самым любезным тоном, но Франческа уловила покровительственно-снисходительную интонацию. Внезапно она остро почувствовала враждебность Эстел к себе. Сама журналистка может не отдавать себе отчета в этом, но Франческе стала очевидна ее неприязнь, и она внутренне насторожилась.
        Эстел была, как обычно, настолько занята собой, что совершенно не уловила изменения в эмоциональном состоянии своей собеседницы, и продолжала невозмутимо:
        — О, дорогая, я вижу, пленка кончилась. Мне придется заменить ее.  — Судя по этим словам, Эстел и не помышляла о скором завершении работы.
        Было уже почти шесть, за окнами стемнело, но тема благотворительного концерта так и не была упомянута. Воспитание не позволяло Франческе проявить резкость или невежливость по отношению к людям, тем более если человек находился в ее доме. Но теперь она чувствовала, что и ее терпению приходит конец. Франческа закусила губу и заставила себя потерпеть присутствие Эстел до тех пор, пока она не коснется темы благотворительности. В противном случае весь сегодняшний день придется считать потерянным впустую.
        Сделав над собой усилие, она приветливо спросила:
        — Не хотите ли выпить, Эстел? Я бы не отказалась от стакана белого вина, а вы можете выбрать что-нибудь на свой вкус.  — Она показала рукой в сторону бара, на котором строем стояли бутылки, графины и хрустальные стаканы.
        — О, ну это просто замечательная идея, дорогая! Я тоже с величайшим удовольствием выпью белого вина.
        Франческа кивнула, взяла чайный поднос и быстрым шагом прошла на кухню. Через несколько минут она вернулась с серебряным ведерком, из которого выглядывала бутылка белого вина. Она отнесла его к бару, налила два бокала и присоединилась к Эстел, готовая кричать от безысходности.
        — За здоровье,  — произнесла Эстел. — Я умею ценить хорошие вина. Мои бесконечные поездки во Францию очень избаловали меня в этом плане. А что это за вино? Оно мне очень нравится.
        — Puilly Fuisse, — ответила Франческа с натянутой улыбкой, удивляясь своему терпению. На кухне она пришла к выводу, что настало время взять ситуацию под свой контроль и довести интервью до завершения без промедления, но исключительно дипломатическими средствами. Деловым тоном она заявила: — Я должна поговорить с вами о благотворительности, Эстел. Уже довольно поздно, а у меня впереди еще приглашение на ужин. Я уверена, что вы тоже дорожите своим временем.
        — Но у меня есть еще вопросы о…
        — Будем откровенны, Эстел,  — перебила Франческа твердым тоном.  — Я уже достаточно уделила вам времени. Я согласилась на это интервью только из тех соображений, что оно поможет нам организовать концерт, и с самого начала дала вам это знать. Обычно я не даю интервью подобного плана. Я не люблю выставлять напоказ свою личную жизнь и всегда стараюсь избегать этого всеми возможными средствами.
        Рука Эстел замерла со стаканом на полпути ко рту. Она поставила его на стол и с изумлением уставилась на Франческу.
        — Вы не любите паблисити?! Да о вас же постоянно пишут в газетах!
        — Я ничего не могу поделать с этим. Уверяю вас, что не прилагаю к этому никаких усилий. Но давайте не будем отклоняться от темы.  — Франческа выразительно посмотрела на часы.  — Боюсь, что нам скоро придется заканчивать.
        — О да, конечно,  — любезно отреагировала Эстел.  — Пожалуйста, продолжайте. Я просто с восторгом послушаю о вашей благотворительной деятельности.
        Франческа с облегчением вздохнула: наконец-то ей удалось направить разговор в нужное ей русло. Она говорила быстро, но выразительно. В заключение она добавила, что комитет будет признателен Эстел за любое упоминание концерта, поскольку он должен послужить действительно гуманным целям.
        — Это не проблема. Я обыграю тему благотворительности в наиболее выигрышном рекламном свете в самом начале публикации.  — Эстел откашлялась и быстро добавила: — Я бы хотела, чтобы на следующей неделе пришел фотограф и сделал несколько снимков, если вы не возражаете. Вы можете назначить время и дату?
        — О, дорогая, я не предполагала, что вы планируете делать фотографии.  — Франческа в раздумье начала теребить свой жемчуг.  — Устроит ли вас следующая среда в два часа дня? Это единственно свободный промежуток времени у меня.  — Франческа не была в восторге от нового поворота событий, но понимала, что деваться ей некуда.
        — Прекрасно. Я пришлю нашего лучшего фотографа,  — произнесла Эстел, убирая магнитофон в сумку.
        Франческа позволила себе расслабиться. Она чувствовала себя очень утомленной и хотела побыть одна, но Эстел по всем признакам намеревалась не спеша допить свое вино.
        — У меня есть для вас кое-какая информация,  — начала она, поднимая свой стакан и пристально глядя на Франческу.  — Катарин возвращается в Нью-Йорк.
        Франческа резко выпрямилась и бросила на Эстел изумленный взгляд.
        — Катарин?  — эхом повторила она.
        — Да. Катарин Темпест. Единственная и неповторимая Катарин,  — улыбнулась Эстел.  — Только не говорите мне, что не знаете, о ком я говорю!
        — Конечно, я знаю. Я была просто немного удивлена, вот и все. Фактически, я полностью потеряла ее след. А почему вы говорите мне об этом? Меня это не интересует.
        — Катарин хочет встретиться с вами.
        Франческа застыла. Ее глаза расширились — в них были удивление и гнев. Вначале она просто не поверила Эстел, но затем, вглядевшись в ее лицо, поняла по его злорадному выражению, что та говорит правду. На мгновение она потеряла дар речи. С трудом сумела выдавить из себя:
        — Зачем? Что ей от меня надо?
        — Представления не имею,  — ответила Эстел.  — Но она попросила меня договориться с вами о встрече. Обед, ужин, чай, коктейли — по вашему усмотрению. Просто назначьте дату и время. Она приезжает через неделю и рассчитывает, что к этому времени встреча будет согласована. Когда вы сможете увидеться с нею?
        Франческа не выдержала. Ее терпению пришел конец. Она почти прокричала:
        — Я не могу ее видеть! Я не буду встречаться с ней! Я думаю, что вы…
        — Я знаю, что вы стали злейшими врагами,  — воскликнула Эстел безапелляционным тоном.  — Поэтому и не могу понять Катарин. По-моему, она поступает очень глупо…
        — Я как раз собиралась сказать, когда вы перебили меня, что вы в этой ситуации выглядите достаточно непорядочно!  — прокричала Франческа.  — Как вы осмелились проникнуть в мой дом под предлогом интервью, хотя истинной причиной вашего прихода было получение информации для Катарин Темпест.  — Гнев Франчески перерос в холодную ярость. Она окинула Эстел ледяным взглядом.  — Как это подло! Какой коварный ход! Вы просто позорите свою профессию. А в сущности, можно ли было ожидать большей порядочности от вас, Эстел. Вы всегда были ее рабой. Думаю, что вам лучше уйти.
        Эстел не сдвинулась с места. Она наслаждалась реакцией Франчески. С иронической улыбкой, стараясь погасить триумф во взгляде узких карих глаз, она воскликнула:
        — Боже правый, я никогда не думала, что доживу до дня, когда ваши эмоции проявятся так неприкрыто!
        У Франчески появилось ощущение, как будто ей запустили камнем под ложечку, но она взяла себя в руки. Спокойным голосом она произнесла:
        — Можете сообщить Катарин Темпест, что я не испытываю желания когда-либо ее видеть. Мне ей нечего сказать.
        — Это не мое дело. Я согласилась помочь, не вникая в мотивы Катарин.  — Эстел закинула ногу на ногу и, развалившись в кресле, изучающим взглядом уставилась на Франческу. Она удивленно покачала головой: — Вы поражаете меня, Франческа. Почему бы вам хотя бы раз в жизни не спуститься со своего пьедестала? Кто старое помянет, тому глаз вон! Все мы стали старше и поумнели. Я думаю, что из всех людей Катарин именно от вас ожидает понимания.
        — Понимания?  — выдохнула Франческа и в ее голосе прозвучал скептицизм.  — После всего, что она сделала мне?! Я отказываюсь продолжать этот бессмысленный разговор. Буду очень признательна, если вы покинете мой дом. Боюсь, что вы не только засиделись, но и злоупотребили моим гостеприимством.
        Эстел примирительно пожала плечами. Не могла же она отказать себе в последней попытке уладить ситуацию.
        — Она просто хочет восстановить дружеские отношения. Со всеми. Поэтому она и попросила меня обратиться к вам. Будьте же великодушны, смените гнев на милость.
        — Я не сделаю этого. Никогда! Остальные могут поступить так, как сочтут нужным, но я встречаться с ней не буду.  — Лицо Франчески побледнело, а глаза продолжали метать молнии. — Я не хочу иметь ничего общего с этой женщиной. Меня удивляете вы, Эстел. Почему вы позволяете ей так использовать себя?
        — Использовать меня?! Опомнитесь, это же просто смешно. Если когда-либо она и использовала кого-то, так это вас!  — Эстел пожалела об этих словах в тот же момент, когда они слетели с ее губ. Катарин предупреждала ее, чтобы она контролировала свою неприязнь по отношению к Франческе и не наносила ей оскорблений. Эта фраза сорвалась у нее в пылу эмоций.
        Мертвенная бледность покрыла лицо Франчески, взгляд холодных глаз застыл. Она медленно кивнула.
        — Вы совершенно правы, Эстел. И я не позволю использовать себя снова. Никогда.  — В ее голосе была такая ледяная решимость, что журналистка «вросла» в свое кресло. — Я провожу вас,  — продолжила она тем же холодным тоном.
        Франческа встала и, не глядя на Эстел, пошла к двери. Открыв ее, Франческа отошла в сторону и произнесла:
        — Прошу вас, уходите.
        Эстел откашлялась:
        — Встретимся в следующую среду, когда я приду с фотографом.
        — Я не думаю, что фотограф потребуется, поскольку интервью не будет напечатано. Вам придется признать, Эстел, что оно было всего лишь хитро продуманным предлогом для встречи со мной,  — отрезала она тоном обвинителя.  — Вы могли бы проинформировать меня о вашем поручении по телефону, вместо того чтобы отнимать у меня столько времени!
        И без того красное лицо Эстел покраснело еще больше.
        — Но я действительно собираюсь опубликовать интервью, поэтому мне потребуются фотографии.
        — Я отказываюсь от ваших услуг.
        Даже такая навязчивая женщина как Эстел, не могла не понять в этой ситуации, что она окончательно уничтожила себя в глазах Франчески и, зная, что терять ей больше нечего, в сердцах добавила:
        — Похоже, ваша драгоценная благотворительность значит для вас гораздо меньше, чем вы хотели показать.
        Эстел выскочила в холл, схватила со стула свою шубу и перекинула ее через руку. Потом она обернулась к Франческе, которая стояла в дверях библиотеки. Во взгляде Эстел были зависть, ревность, неприязнь — чувства, которые переполняли ее все это время. Она утратила всякий контроль над собой и в ярости прокричала:
        — Ты всегда была мерзкой высокомерной снобкой! Что бы Катарин ни сделала тебе, ты сделала ей в два раза больше плохого, причем в самый подлый момент, когда она нуждалась в тебе больше всего! Это из-за тебя она была изолирована от всех все это время. Ты добавила ей боли и страдания. Да ведь она просит тебя о мелочи — просто встретиться с нею! Ты холодная, бесчувственная сука!
        Маска вежливости окончательно слетела с лица Эстел — Франческа увидела искаженные ненавистью черты. Журналистка отвернулась и поспешно двинулась к двери. У самого выхода она резко обернулась и с издевательским смешком бросила:
        — А ведь ты просто боишься встретиться с Катарин!
        С этой тирадой она выскочила из квартиры и так хлопнула за собой входной дверью, что Франческа вздрогнула. Совершенно опустошенная, она прислонилась к двери и закрыла глаза. У нее кружилась голова. Кровь стучала в висках. В коридоре послышались шаги Вэл. Франческа взяла себя в руки.
        — Господи боже, что это было?  — спросила Вэл.
        — Мисс Морган. Она покинула нас в состоянии гнева,  — ответила Франческа, поднимаясь наверх.
        — Я решила, что обрушилась крыша,  — воскликнула Вэл, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что ни один из бесценных хрупких предметов искусства не пострадал. Она покачала головой, всем своим видом демонстрируя, как она осуждает столь недостойное поведение.  — Подумать только, так вопить — просто верх неприличия! Как это вульгарно!
        Вэл была младшей сестрой Мелли, старой няни Франчески, и знала ее еще девочкой. Она любила и оберегала Франческу и хорошо чувствовала ее настроения. Внимательно всматриваясь в лицо своей хозяйки, она озабоченно спросила:
        — Я надеюсь, она не расстроила вас слишком сильно? Вы как-то осунулись.
        — Нет, Вэл, со мной все в порядке. Боюсь, что я опаздываю к мистеру Нельсону.  — Она слабо улыбнулась.  — Пойду-ка я наверх и начну собираться.
        — Я помогу вам, мэм.
        — Нет, не надо, Вэл,  — пробормотала Франческа предпочитая побыть в одиночестве.  — Спасибо, я справлюсь.
        Она снова улыбнулась и начала подниматься по лестнице.

        4

        Спальня в квартире Эвери выходила окнами на Пятую авеню и парк. Это была большая комната, полная воздуха и света, преобладающими тонами которой были светло-зеленый и белый. Этот прохладный и располагающий к отдыху оазис был местами отмечен пятнами желтого, розового, голубого — всех свежих ярких тонов, характерных для букета полевых цветов Англии.
        Обои из муарового шелка цвета зеленого яблока дополняли красивые шторы с ламбрикенами из этой же ткани. Длинные покрывала из такого же шелка опускались до светло-зеленого ковра, покрывавшего пол комнаты от стены к стене. Высокая изогнутая передняя спинка кровати была также красиво задрапирована шелком. Перед белым мраморным камином стояли полукругом несколько стульев и небольшой диван эпохи Людовика XVI, обтянутые белым муаровым шелком. Старинные стеклянные лампы также были с белыми плиссированными абажурами.
        Картины английских мастеров, изображавшие яркие цветы, висели на стенах спальни, а букеты прекрасных живых цветов стояли в хрустальных вазах на маленьких старинных столиках из древесины фруктовых деревьев и на секретере. Шелковые подушки в живописном беспорядке были разбросаны по софе и стульям. На них повторялись цвета, преобладавшие в живописных изображениях цветов викторианской эпохи — те же чистые розовый, желтый и голубой. Это сочетание ярких тонов на фоне бледно-зеленого, цветы на картинах и живые цветы с их ароматом создавали ощущение ухоженного сада в разгар лета.
        Это была светлая, проникнутая ощущением счастья комната, отражавшая жизнерадостную сущность характера Франчески, ее спокойный нрав и хороший вкус. Но сегодня ее состояние было менее безоблачным, чем обычно. Плотно закрыв за собой дверь, она быстро прошла к одному из стульев, стоявших возле камина, села на него и облокотилась на спинку, ожидая, пока пройдет дрожь в конечностях. Для нее были непривычны столь бурные проявления эмоций со своей стороны и со стороны других людей. Франческа испытывала отвращение к сценам подобного рода, считая их проявлением дурного воспитания. Ее ошеломило не только двуличие Эстел и ее злобная тирада, но и потеря контроля над собой. Это был поступок незрелой женщины, нехарактерный для Франчески и недостойный ее. Она закрыла глаза, пытаясь взять под контроль свои чувства и успокоиться перед предстоящим ей вечером. Франческа только начала расслабляться, как зазвонил телефон на столике у кровати, заставив ее вздрогнуть. Она неохотно оторвалась от своих мыслей и встала, чтобы ответить на звонок.
        — Алло?
        — Франческа, дорогая. Это Нельсон. Погода скверная, идет сильный снег. Я послал за тобой машину. Дейсон только что выехал.
        — О, Нельсон, это очень мило с твоей стороны.  — Она схватилась за свой жемчуг и начала нервно теребить его.  — Я боюсь, что очень опоздаю. Меня здорово выбила из графика одна встреча. Мне так неловко… Постараюсь быть как можно скорее…
        — Что-нибудь случилось, Франческа?  — перебил Нельсон. Они стали друзьями за много лет до того, как Франческа вышла замуж за его старшего брата, и Нельсон всегда удивительно чутко воспринимал все нюансы ее настроения.
        — Ничего. Правда, ничего, Нельсон. Просто я немного взвинчена после интервью с одной непростой журналисткой.  — Она села на кровать, скинула туфли и пошевелила пальцами ног.
        — О, из какого издания?
        — Из «Нау мэгэзин». Она вела себя несколько враждебно, но, в общем, ничего страшного не произошло. Правда, все в порядке.
        — Владельцем этого журнала является «Эверетт Коммюникешнз». Томми Эверетт — один из моих старых друзей. Мы всегда проводили вместе летние каникулы в Бар Харбор, когда были детьми. Томми к тому же клиент нашего банка. А я основной держатель акций «Эверетт Коммюникешнз».  — Он ухмыльнулся, но тут же вернулся к своему обычному властному тону и продолжил: — Так что, как видишь, дорогая, проблем здесь нет. Я прямо сейчас поговорю с Томми, позвоню ему домой. Интервью никогда не напечатают, а журналистку уволят. Я не хочу, чтобы этот журнал тебя травил, да и вообще, чтобы тебя беспокоили. Это совершенно возмутительно. Как фамилия журналистки?
        Франческа засомневалась, но решила не называть Эстел.
        — Нет, не надо ничего делать, Нельсон, пожалуйста. По крайней мере, сейчас. Не настолько уж я выбита из колеи. Поговорим об этом вечером.
        Нельсон вздохнул, зная, что на Франческу давить не имеет смысла.
        — Как считаешь нужным, дорогая. Но мне совсем не нравится, что ты переживаешь по этому поводу. И не пытайся отрицать, это чувствуется по твоему голосу.
        — Нельсон, есть еще одна причина.  — Франческа глубоко вздохнула.  — Катарин Темпест ищет встречи со мной.
        Едва закончив эту фразу, она окончательно поняла, что именно этот факт и был причиной ее состояния.
        На другом конце провода воцарилось долгое молчание.
        — Я знал, что когда-нибудь этот злой гений вернется. Франческа, берегись этой женщины. Я искренне надеюсь, что ты не собираешься с ней встречаться.
        — Нет, не собираюсь.
        — Верное решение, дорогая. А сейчас, если ты поспешишь, то успеешь приехать раньше других гостей, и мы сможем спокойно потолковать. Дейсон будет у тебя минут через двадцать — тридцать, в зависимости от ситуации на дорогах. Когда я возвращался с Уолл-стрит, было довольно холодно и шел сильный снег. Так что укутайся потеплее. Жду тебя.  — Нельсон сделал небольшую паузу и добавил: — И не думай о Катарин Темпест. Она не стоит того. Выбрось ее из головы.
        — Я так и сделаю. Спасибо, Нельсон.
        Машина должна была прибыть совсем скоро. У Франчески не оставалось времени на размышления. Войдя в свою гардеробную, она последовала совету Нельсона и выбросила Катарин из головы. Она понимала, что изводить себя мыслями по поводу предстоящего приезда бывшей подруги было бессмысленно хотя бы потому, что она не собиралась встречаться с нею. Франческа быстро разделась, накинула на себя махровый халат и села у туалетного столика.
        На какой-то момент она отвлеклась от Макияжа, к которому всегда относилась очень серьезно, и вернулась мыслями к Эстел. К своему удивлению, Франческа почувствовала что ее гнев значительно уменьшился. Анализируя их встречу, она вспомнила, как Эстел пыталась убедить ее в том, что в ее действиях не было злого умысла и что она действительно хотела опубликовать интервью. И все же Франческа не была полностью уверена, что Эстел говорила правду, полагая, что истинная причина прихода журналистки была связана с просьбой Катарин. С другой стороны, нельзя было исключать и тот вариант, что Эстел не обманывала ее и интервью действительно планировалось к публикации. Эта возможность вдруг поразила Франческу. Она с ужасом подумала, что для Эстел не составляло никакого труда сделать ей чудовищную гадость: представить ее испорченной и праздной женой очень богатого и влиятельного человека, которая начала заниматься благотворительностью от нечего делать. Журналистка могла выставить ее на всеобщее посмешище. Что может быть хуже, чем быть осмеянной в печатном издании, когда ты лишен возможности защищаться?! Все эти
вопросы об ее жизни, показавшиеся на первый взгляд такими безобидными, теперь приобрели совсем другую тональность.
        В глазах Франчески появилось озабоченное выражение. Бесспорно, Эстел нельзя было назвать блестящей женщиной. В некоторых вопросах она была просто некомпетентна. Но никто не мог отрицать ее высокого профессионализма и прирожденного чувства слова. Враждебность Эстел по отношению к Франческе толкала ее к тому, чтобы обмакнуть перо в яд. Появление в печати рожденного под этим пером творения могло повредить Гаррисону, не говоря уж о благотворительности. Франческа закусила губу, старалась разгадать намерения Эстел, но тут же отказалась от этой мысли. В конце концов, у нее был Нельсон, готовый в любой момент вмешаться, если это будет необходимо.
        Франческа давно уже научилась иронически относиться к жизни, и сейчас она подумала: «Бедная, жалкая Эстел, снова пытающаяся перешагнуть через границы своих возможностей! Как мало она знает об истинных движущих силах в этом мире, одной из наиболее могущественной среди которых является Нельсон. Он может уничтожить Эстел одним телефонным звонком». Но Франческа была слишком великодушна, чтобы опускаться до мести. У нее не было ни малейшего желания лишать кого бы то ни было средств к существованию, особенно такое жалкое существо, как Эстел. Поэтому она решила с максимальной осторожностью отвечать на вопросы Нельсона об интервью. Если его что-то насторожит, то из любви к ней и желания защитить ее он будет действовать с быстротой молнии. Возможно, с ее стороны это неблагоразумно и излишне мягкосердечно, принимая во внимание недостойный поступок Эстел, но все же Франческа решила сохранить кое-что из встречи с журналисткой в секрете от Нельсона. Она хотела проанализировать ситуацию сама, прежде чем предпринимать какие-либо конкретные шаги. И уж если ей действительно потребуется помощь Нельсона, то она
будет заключаться в том, чтобы закрыть тему интервью раз и навсегда.
        Франческа перевела взгляд на лежавшую перед ней косметику. Она взяла тени серебристого цвета, равномерно нанесла их на веки и покрыла ресницы несколькими слоями коричневой туши. Губы она покрасила помадой Мягкого персикового оттенка. Откинувшись на стуле, она критическим взглядом оценила свое изображение в зеркале и решила, что Вэл была права — у нее действительно утомленный вид. Легкими движениями она нанесла румяна на свои высокие скулы и несколько раз провела по волосам оправленной в серебро щеткой. Свой туалет Франческа завершила духами «Джой». Она поднималась со стула, когда зазвонил телефон. Вэл сообщила о прибытии машины.
        — Спасибо, Вэл. Скажите Дейсону, что я скоро спущусь. Я еще не совсем готова.
        Платье для вечера Франческа выбрала еще днем, поэтому процесс переодевания занял всего несколько секунд. Она надела две длинные нитки жемчуга, которые неизменно носила на все приемы, и другие драгоценности, вынутые из сейфа еще с утра. Все было скромно и со вкусом: простые жемчужины на гвоздиках в ушах, скромный жемчужный браслет с застежкой из кораллов, колечко из жемчуга с кораллами рядом с обручальным кольцом из платины. Вечерняя сумочка из шелка персикового цвета, того же оттенка, что и туфли-лодочки, лежала на туалетном столике. Франческа положила в нее ключи, кое-что из косметики и направилась к двери.
        Внезапно она повернулась и пошла в другой конец гардеробной. Здесь комната расширялась и образовывала сравнительно большой альков. В трех стенах алькова были высокие встроенные шкафы с пола до потолка с зеркальными дверцами. Мерцание этих зеркал усиливалось отражением вмонтированных в потолок небольших зеркальных вставок.
        Франческа остановилась в центре алькова и внимательно вгляделась в свое отражение в полный рост. Что-то ей не нравилось. Она сдвинула брови и покачала головой. Однако это «что-то» не поддавалось определению. Скорее всего, это было платье, надетое Франческой в первый раз. Как и все ее платья, оно было простого и элегантного покроя — струящаяся колонна панбархата персикового цвета в форме римской туники, спадающая к ее ногам красивыми волнами. Длинные широкие рукава смягчали строгий силуэт платья, вырез каре подчеркивал ее красивую шею, а высокий разрез, открывавший правую ногу, не только обеспечивал свободу движений, но придавал платью особо изысканный вид. У Франчески не было сомнений, что платье идеально подходило для ужина в узком кругу у Нельсона. И все-таки что-то беспокоило ее, что-то не нравилось. Франческа даже подумала, не стоит ли ей переодеться, хотя она уже опаздывала.
        Она медленно поворачивалась перед зеркалом, оценивая себя из разных положений. И вдруг остановилась. В этот момент она увидела свое изображение одновременно в нескольких зеркалах. Персиковый! У Франчески перехватило дыхание. Она вплотную приблизилась к центральному зеркалу. На ее лице отразилось удивление, вызванное только что сделанным открытием: не покрой и стиль платья, а его цвет так встревожил ее. Она не носила этот цвет много лет — больше двадцати, если быть точной.
        Франческа долгим взглядом смотрит на себя в зеркало, загипнотизированная персиковым платьем. Сцена двадцатилетней давности отразилась в зеркале с такой потрясающей точностью, что Франческа мгновенно перенеслась в прошлое и увидела себя такой, какой она была много лет назад.
        Ночное звездное небо. Величественное и прекрасное! Свежий морской ветерок. Его солоноватый привкус на губах. Пьянящий аромат цветущей жимолости, жасмина и эвкалипта. Мерцание свечей. Франческа сидит на длинной белой мраморной террасе виллы Замир на мысе Мартин и рыдает. Катарин крутится около нее, извиняется за свою неловкость. Франческа едва слышит ее извинения, Она с ужасом смотрит на пятно от вина, которое Катарин пролила на ее платье. Красно-фиолетовое пятно, как свежее пятно крови, увеличиваясь в размере, переходит с корсажа на юбку персикового вечернего платья. Это платье ее мечты. Легкое, летящее, романтическое, которое стоило так дорого… Отец с трудом решился на такую покупку. И вот оно испорчено еще до того, как начались танцы. Ким, такой красивый в вечернем элегантном пиджаке, спешит к ней с солью и содовой. Приехал Ник Латимер. Он утирает слезы Франчески и старается свести все к шутке, но его старания неуместны. Ее отец. Милый, сочувствующий, утешающий, но совершенно бесполезный в эту минуту. Дорис Астернан. Ее разгневанное лицо. Дорис пытается замаскировать пятно букетом из ветвей
жимолости и роз, наспех сорванных в саду. Но цветы вянут на глазах… Слезы Франчески капают на платье и смешиваются с пятном. Франческа безутешна. Она так хотела быть красивой в этот вечер. Франческа ждет Виктора, который так и не пришел… Звон, напоминающий звук падающего на мрамор хрусталя. Это разбилось сердце Франчески…
        Франческа зажмурилась, пытаясь отогнать от себя это воспоминание. Она больше не хотела никаких напоминаний о прошлом. Прошлое теперь не имело значения для нее. Через минуту, когда она открыла глаза, то снова увидела в зеркале сорокадвухлетнюю женщину, ту женщину, какой сделали ее прошедшие годы. Привлекательную, элегантную, спокойно-уравновешенную. И безусловно, более мудрую, чем когда-либо.

        После возвращения от Нельсона Франческа долго не могла заснуть. Мысли стремительно проносились в ее голове, и ни одна из них не была утешающей. Наконец она с раздражением встала и включила свет. Накинув халат, она спустилась в кухню, согрела чашку молока. Опять поднялась наверх и свернулась калачиком в кресле у камина, отпивая из чашки. Теперь она уже не противилась воспоминаниям, отдавшись им всецело.
        Франческа проанализировала события сегодняшнего дня, тщательно взвешивая все сказанное и сделанное. Она поймала себя на том, что постоянно возвращается мыслями к Катарин Темпест. Она не хотела, чтобы в ее благополучную жизнь, устроенную их общими с Гаррисоном стараниями, вторглось что-либо, угрожающее ее благополучию. Ей было хорошо в этой семье, в этом доме, и эту жизнь она готова была защищать любыми средствами. Нельсон не ошибался в оценке бывшей подруги Франчески. Где бы ни появлялась Катарин Темпест, она несла с собой несчастье. Нет, этой женщине нельзя позволить войти в ее жизнь снова.
        Франческа глубоко и печально вздохнула, нарушив тяжелую тишину утопавшей в полумраке комнаты. Она и Катарин были близки когда-то, фактически неразлучны долгие годы, пока не произошла эта безобразная развязка их отношений, мгновенно и бесповоротно разрушившая казавшуюся бесконечной близость. Они не виделись более десяти лет с того дня. За это время Франческа научилась не вспоминать о Катарин. А может быть, ей это только казалось?
        Франческа повернулась в кресле. Отсутствующее выражение застыло на ее лице. Взгляд невидящих глаз был обращен в прошлое. Она слышала слабое тиканье часов на деревянной полочке над камином, постукивание снежной крупы об оконное стекло и слабый стон ветра где-то в Центральном парке. Обгоревшее полено со стуком упало на золу в камине. Она посмотрела на него, но не увидела. Все это стало нереальным.
        Теперь ее окружали далекие картины прошлых лет. И она уже не пыталась отогнать их от себя. Воспоминания о Катарин были пропитаны горечью и до сих пор вызывали боль. Но ведь ее подруга не всегда была такой. В самом начале их отношений она была другой. В то время они все были другими.
        «В то время»,  — Франческа повторила про себя эту фразу и подумала: «Нет прошлого, настоящего или будущего. Время беспредельно. Альберт Эйнштейн доказал, что время является четвертым измерением. Поэтому любое время существует в данный момент».
        Картины прошлого наплывали на нее, как кадры замедленной съемки, с удивительной четкостью сохранившейся в глубинах памяти. Она видела всех такими, какими они были тогда. И 1956 год существовал для нее сейчас.

        Действие первое
        авансцена, правая сторона
        1956 год

        Самые решительные поступки зачастую самые непродуманные.
    Андре Жид

        5

        — Ну, не будь такой врединой. Ты же только что сказала, что у тебя нет никаких особых планов на вечер. Ладно, Франческа, будь хорошей девочкой,  — с добродушной улыбкой произнес Ким, небрежно прислонившись к дверному косяку.
        Франческа сидела за большим заваленным бумагами письменным столом в кабинете на втором этаже городского дома их отца в Лондоне. Она отложила в сторону ручку и с симпатией и интересом смотрела на брата, обдумывая его слова. Ей самой было удивительно, что впервые в жизни ей не хотелось быть хорошей девочкой, даже для своего обожаемого Кима Франческа работала целый день и чувствовала, что устала, но тем не менее была полна желания завершить намеченное с утра. Погруженная в бумаги, она удивилась неожиданному приходу брата, но еще более озадачило ее собственное нежелание уступить его просьбе. Для нее всегда было радостью сделать Киму что-нибудь приятное.
        Зная, что он ждет ее ответа, она покачала головой и сказала утомленным голосом, в котором тем не менее звучала неожиданная твердость:
        — Я бы хотела помочь тебе, Ким, но я просто не могу. Я действительно должна закончить это исследование. Прости меня, пожалуйста.
        — Ох уж эти твои покрытые плесенью книги! В последнее время ты настолько погружена в них, как будто от этого зависит твоя жизнь. Ну кому нужен сейчас твой Китайский Гордон? Я бы мог даже предположить, что ты по уши влюбилась в него, если бы старый чудак не был в могиле вот уже несколько сотен лет,  — с беззлобной иронией бросил Ким. — Я не понимаю…
        — Гордон умер не несколько сотен лет назад,  — перебила его Франческа сдержанным тоном, но глаза выдавали ее напряжение,  — а семьдесят один год назад, если уж быть точными. Кроме того, ты знаешь, что я собираюсь написать его биографию.
        — Ты теряешь время, моя девочка. Никто не купит ее.
        — Нет, купит,  — возразила Франческа резким тоном.  — Многие люди интересуются историей Британии и судьбой такого великого солдата и героя, каким был Китайский Гордон. Я хочу подойти к вопросу с другой стороны, понять и объяснить психологию этого человека. Это будет современное исследование, и я собираюсь написать его в форме, понятной и интересной для простого читателя. Папа согласен со мной. Он считает, что у меня правильный подход, и он может принести коммерческий успех. Это понятно, Ким Каннингхэм? Кыш! Уходи, оставь меня в покое.
        Ким был ошеломлен страстностью ее речи и впервые осознал, насколько серьезно сестра относилась к идее написания этой книги, о которой она говорила уже несколько месяцев. Ему стало очень неловко за бесцеремонно брошенную им фразу. Он понял, как больно задел Франческу, а именно этого он хотел меньше всего. Франческа была не только его любимой сестрой, но и самым близким другом. Они всегда были неразлучны.
        По выражению лица Франчески Ким определил, что она вот-вот заплачет, и сделал попытку утешить сестру.
        — Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. Отец абсолютно прав.  — Его лицо осветилось широкой улыбкой, и Ким добавил с самоиронией: — Ну что я понимаю в книгах? Я не наделен интеллектуальными способностями в отличие от тебя и нашего старичка. Тебе достались все мозги в семье, любовь моя. Ну что спросишь с такого серого фермера, как я? Меня извиняет только то, что я не понимал, как много значит для тебя эта книга. Обещаю впредь помогать тебе, чем смогу. Давай мириться?
        Франческа улыбнулась вымученной улыбкой и кивнула, не решаясь заговорить. Она низко опустила голову, чтобы Ким не увидел застывших в ее глазах слез.
        Раскаиваясь в своих словах, Ким прошел через кабинет и остановился перед камином, широко расставив длинные ноги. Руки его были опущены в карманы твидового пиджака, сшитого из прекрасной ткани в наиболее респектабельных традициях английского портняжного искусства. Лучшие времена этого пиджака давно минули — он был изрядно изношен и потерял форму. Тем не менее Ким умудрялся носить его с таким щегольством, что почтенный возраст пиджака был почти незаметен.
        Адриан Чарлз «Ким» Каннингхэм, четырнадцатый виконт Инглетон, которому предстояло в один прекрасный день стать двенадцатым графом Лэнгли, не был красавцем в общепризнанном значении этого слова. Однако он обладал рядом качеств, которые придавали ему заметную с первого взгляда незаурядность. Это был симпатичный молодой человек со светлой кожей, мягкими прямыми волосами светло-каштанового оттенка и подвижным добрым лицом. Его личность более всего проявлялась в благородной линии губ, всегда готовых раздвинуться в приветливой улыбке, и в прозрачных серых глазах, светящихся юмором. В этих глазах редко вспыхивали гнев и злость, потому что по натуре Ким был спокойным и легким в обращении человеком, готовым в любую минуту прийти на помощь.
        Высокий рост и худобу он унаследовал от своих предков. Но за обманчиво-хрупким телосложением крылась большая мускульная сила и недюжинная выносливость, отмечавшая рыцарей Лэнгли и сделавшая их знаменитыми со времен войны Алой и Белой розы. Наделенный необычными для мужчины грацией и элегантностью, он ступал по земле с исключительной уверенностью. За всем этим стояло его воспитание и прослеживалась многовековая родословная. Как все истинные аристократы, Ким не был снобом и относился ко всем людям с одинаковой ровной приветливостью. В общем, это был исключительно располагающий к себе, искренний и добрый человек двадцати одного года от роду, к которому тянулись и хотели видеть своим другом буквально все, особенно молодые женщины.
        Ким стоял, уставившись на кончики своих туфель, ожидая, когда сестра окончательно успокоится, и размышляя над тем, как убедить ее согласиться с его планами на вечер. Минутой позже он нерешительно произнес:
        — Ну, если ты считаешь, что должна работать, значит, так оно и есть. Но ведь сегодня суббота, и я, честно говоря, думал, что тебе будет интересно познакомиться с этой девушкой. Ты всегда говорила, что любишь готовить и даже отдыхаешь при этом.
        Франческа, которая делала вид что углубилась в изучение лежавших перед ней бумаг, резко подняла голову:
        — Ты хочешь, чтобы я приготовила ужин, а потом еще и подавала напитки? Какая неслыханная наглость!  — произнесла она с возмущением, и глаза ее расширились.  — Кроме того, что я могу приготовить? Ты же знаешь, как нам пришлось экономить в этом месяце! Я купила продуктов на уик-энд в обрез для нас двоих, да их и на двоих не хватит! Я думала, что ты принял приглашение тети Мейбл поехать в Глочестершир и не вернешься до завтрашнего вечера. Собственно, я на это и рассчитывала. Поэтому и была так удивлена, когда ты объявил мне о своем высочайшем решении!
        Ким не обратил внимания на ее насмешку. Он вздохнул и поднял глаза к небу.
        — Представления не имею, откуда ты это взяла. Я имею в виду Глочестершир. По крайней мере, это точно был не я. Стоит ли слушать чокнутую тетю Мейбл? Нет, детка, я остаюсь в городе.  — Ким улыбнулся сестре.  — Ну, дорогая, пожалуйста, скажи «да». Ты так давно не отдыхала. Тебе понравится, Франки, я точно знаю.
        — Не думай, что тебе удастся растопить мое сердце, называя меня Франки. Мне больше не нравится это имя.
        — Как быстро у тебя меняются вкусы! Ты ведь сама настаивала, чтобы я тебя так называл.
        — Я тогда была маленькой и хотела быть мальчиком, как ты. Потому что я, неразумное дитя, преклонялась перед тобой. Тебе, вероятно, будет интересно узнать, что те времена канули в Лету и я больше не боготворю тебя, особенно сегодня.
        Ким засмеялся:
        — Боготворишь, детка. Равно как и я обожаю тебя и буду обожать всегда.
        Он оперся о край письменного стола и с нежностью посмотрел на сестру. Ему показалось, что Франческа выглядит более хрупкой, чем обычно. Ее классическое английское лицо с тонкими чертами стало как будто даже меньше и бледнее. Ким решил, что эту особую хрупкость сестре придавали объемный темно-синий свитер и прическа. Она подобрала длинные светлые локоны вверх и скрепила их старинными черепаховыми гребнями. Прическа была старомодной, откуда-то из Викторианской эпохи, и казалась слишком тяжелой для ее тоненькой шеи, но каким-то необъяснимым образом шла Франческе. Прядь волос упала ей на лицо. Ким наклонился и бережно убрал ее на место.
        — Ну вот, так лучше,  — сказал он и поцеловал сестру в щеку.  — А у тебя чернила на шее.  — Он нежно потрепал Франческу за ухо и добавил: — Чем же мне тебя подкупить, Франки?
        — Не получится. Я должна закончить эту работу сегодня, Ким. Кроме того, я вовсе не собираюсь готовить. Поэтому уймись и не надоедай мне.
        Ким решил, что ему не следует сдаваться.
        — Послушай, Франческа, если бы эта девушка не была такой удивительной, я бы не настаивал, честное слово. Но она просто потрясающая. Она тебе понравится, и я надеюсь, что папе тоже. Я намерен в скором времени взять ее с собой в Йоркшир. Поэтому я и хочу, чтобы ты встретилась с ней сегодня вечером.
        Франческу так поразили слова брата, что она уставилась на Кима с выражением нескрываемого интереса. Впервые он высказывал желание взять кого-либо из своих многочисленных подружек в Лэнгли. Такое исключение из его собственных жестких правил полностью меняло дело.
        — У тебя что, все так серьезно с ней?  — спросила Франческа.
        — Я не уверен, что это так,  — произнес Ким, возвращая ей прямой немигающий взгляд. Он потеребил подбородок, размышляя, и добавил: — Но она мне очень нравится, и я думаю, что это может стать серьезным.
        В эти секунды Киму удалось полностью завладеть вниманием сестры. С ее обычной привычкой опекать и оберегать брата она едва не высказала ему, что он слишком молод, чтобы иметь что-либо серьезное с какой-либо девушкой, но вовремя сдержалась. Это могло бы вызвать отчуждение Кима от нее или, что еще хуже, толкнуть его прямо в объятия этой девушки. Брат порой бывал импульсивным, и Франческа не хотела одним непродуманным замечанием выпустить ситуацию из-под контроля. Вместо этого она спросила:
        — Кто она? Как ее зовут?
        Открытая улыбка осветила лицо Кима, и он слегка покраснел.
        — Катарин. Катарин Темпест,  — произнес он и с ожиданием уставился на сестру. Поняв по выражению ее лица, что это имя ничего не говорит сестре, он добавил: — Та самая Катарин Темпест.
        Франческа нахмурилась.
        — Прости, Ким, но я не знаю ее. Ты говоришь так, как будто это имя должно говорить мне что-то. О, подожди минутку, она не родственница Темпест Стюард? Я ходила на танцевальные занятия с леди Анной. Знаешь, это на площади Итон-сквер, где преподает ненормальная русская балерина.
        Ким покачал головой и засмеялся.
        — Нет, она не родственница лорду Лондондерри, ничего близкого. Конечно, мне бы следовало предположить, что ты не знаешь ее. Ты ведь у нас живешь прошлым, закопавшись в исторических книжках. Боже мой, что же мне делать с тобой, Франческа?  — спросил он риторическим тоном.  — Катарин Темпест — потрясающая драматическая актриса, ежевечерне пользующаяся бешеным успехом в спектакле, который считается гвоздем сезона на Уэст-Энде. Она молодая, красивая, талантливая, обаятельная, интеллигентная, добрая и остроумная. Короче, она совершенно…
        — Слишком хорошо, чтобы быть правдой,  — сухо прервала его Франческа, подавляя удивленную улыбку.
        Ким глуповато ухмыльнулся.
        — Я знаю, что это звучит неправдоподобно, но стоит тебе встретиться с нею, как ты убедишься. Она действительно совершенно особенная.
        — Я верю тебе, но совсем не уверена, что папа примет ее с распростертыми объятиями. Актриса! Ты же знаешь, каким консервативным он может быть иногда…  — Франческа на секунду задумалась.  — Возможно, тебе стоит представить ее как Темпест Стюард — по крайней мере поначалу. Но давай вернемся к нашей теме. Если она играет в спектакле, как ты можешь пригласить ее на ужин?
        — Она придет после спектакля.
        — Это значит, что ужинать мы будем в одиннадцать часов или даже позже! О, Ким, ты неисправим!
        — Когда мы ходим с папой в театр, мы всегда ужинаем после этого, так что в этом нет ничего странного.
        Франческа тяжело вздохнула:
        — Послушай, я очень устала. Не думаю, что сегодня я смогу многое для тебя сделать. Но я пойду навстречу тебе, потому что я хотела бы познакомиться с ней. Я приготовлю что-нибудь легкое и выпью за знакомство, когда она придет, но потом сразу уйду в свою комнату. Тебе самому такой вариант больше понравится — у вас будет романтический ужин на двоих.
        — Боюсь, что это будет романтический ужин на троих,  — мрачно отреагировал Ким.  — Она приведет с собой одного парня. Это еще одна причина, по которой я бы хотел, чтобы ты присоединилась к нам — тогда нас будет четверо.
        — Каким образом я сумею приготовить обед на четверых, когда продуктов у меня только на одного человека — на меня?  — запричитала Франческа — И кроме того, что это за запасной вариант, кого она тащит с собой и кого я должна развлекать и очаровывать. И вообще, почему она ведет кого-то с собой?
        — Потому что этот человек почти ни с кем не знаком в Лондоне, и она вроде как взяла опеку над ним.  — Ким внимательно посмотрел на сестру и улыбнулся.  — Только обещай мне не падать в обморок, когда я скажу тебе, кто этот человек.  — В глазах Кима заплясали озорные огоньки.
        — Ради Бога, не смеши меня,  — отмахнулась Франческа от такой абсурдной идеи, но тем не менее с любопытством посмотрела на Кима.  — Интересно, а почему я Должна упасть в обморок?
        — Большинство женщин на твоем месте упали бы. Этот запасной, как ты выразилась,  — Виктор Мейсон. Насколько я понимаю, даже ты знаешь его.
        По виду Франчески нельзя было сказать, что она потрясена.
        — Конечно, знаю. Весь мир знает его или, по крайней мере, о нем. Должна заметить, что для тебя это что-то новое — компания актрисы и кинозвезды мирового уровня…  — Франческа замолчала и с подозрением посмотрела на брата.  — Я надеюсь, ты их еще не пригласил?
        — Боюсь, что уже.
        — О, Ким!  — Она с ужасом подумала о скудных запасах провизии на кухне.
        Ким собирался отпустить одно из своих обычных легкомысленных замечаний, но, увидев встревоженное лицо сестры, передумал. Отойдя от стола, он обнял Франческу и прижал ее к себе.
        — Ну что ты, глупышка, не расстраивайся. Не настолько уж это важно. Я просто не подумал. Я пригласил Катарин сегодня вечером потому, что очень хотел, чтобы вы познакомились. Она предложила пригласить Виктора не только потому, что он чувствует себя неприкаянно в Лондоне. Мы оба подумали, что тебе будет интересно встретиться с ним. Сейчас я вижу, что это была ошибка. Мы сделаем это как-нибудь в другой раз. Послушай, я просто извинюсь и отложу эту встречу.
        — Ты не можешь сделать этого. Это невежливо, тем более в такое время.  — Франческа мягко освободилась от объятий брата и подвинулась к спинке стула.  — Извини, я вела себя как последняя зануда. Думаю, что я здорово действую тебе на нервы тем, что постоянно ворчу по поводу денег. Но ты же знаешь, дорогой, жизнь порой такая… такая сложная штука, такая борьба. У папы все мысли полностью заняты Лэнгли. Денег, которые он выделяет на содержание этого дома, катастрофически не хватает. Мне периодически приходится залезать в мамино наследство, чтобы купить продукты и оплатить часть счетов…
        — Ты не должна делать этого! Эти деньги… оставлены лично тебе. Там и так жалкие гроши. А отец знает об этом?
        — Нет, и ни в коем случае не говори ему! У него и так достаточно проблем с имением и со всем остальным. А если бы он знал, то просто заморозил бы этот дом по экономическим соображениям, и мне пришлось бы переехать в Лэнгли и жить там с вами обоими. Ты только не подумай, что я вас не люблю. Люблю, но не хочу навеки упрятать себя в глушь Йоркшира. Кроме того, из-за работы мне нужно быть рядом с Британским музеем. Я действительно не имею ничего против того, чтобы понемножку тратить эти деньги, поверь мне. Я упомянула об этом только для того, чтобы ты понял ситуацию.
        — Я прекрасно понимаю. А что касается обеда, давай просто забудем об этом. Может быть, я свожу их в ресторан. Мы можем пойти в «Ле Матло» на Элизабет-стрит.
        — Даже это будет слишком дорого. Дай мне подумать минутку.
        Ким прошел к дивану и шлепнулся на него. От его веселости не осталось и следа.
        — Так и надо паршивой английской аристократии. По крайней мере, ее обнищавшей части. Что же это за дьявольщина, когда человек не может накормить ужином в ресторане двух приятелей!  — пробормотал он, запустив пальцы в свою шевелюру. Вдруг лицо Кима просветлело: — Дай Бог, чтобы Виктор Мейсон догадался оплатить счет!
        — Ким, но это просто чудовищно! Мы, конечно, небогаты, но все же не дошли до уровня нахлебников. Вспомни, что это ты их пригласил.
        — У меня есть деньги, которые я откладывал на сапоги для верховой езды. Я могу их прокутить.  — Ким грустно улыбнулся.
        — Я не позволю тебе этого сделать. Знаешь, я могу сотворить дивный завтрак. В конце концов, есть мы будем очень поздно. Я могу сделать омлет со специями или что-нибудь пикантное из индийской кухни. Как тебе эта идея? Может быть, ты хочешь сам что-нибудь предложить?
        — Как ты думаешь, папа не будет возражать, если я схожу в магазин «Фортнум» и возьму кое-что из продуктов, записав их на его счет?
        — Он, может, и не будет, а вот я буду, особенно тогда, когда оттуда придет счет.
        Совершенно неожиданно лицо Франчески осветилось широкой улыбкой, и она выпрямилась на стуле.
        — Я, кажется, что-то придумала.  — Она вскочила с места, выбежала из комнаты и с головокружительной скоростью понеслась вниз по лестнице.
        — Что случилось? Чем тебя так осенило?  — озадаченно воскликнул Ким, едва поспевая за сестрой.
        Она остановилась на первом этаже и оглянулась на него.
        — Действительно осенило. Следуй за мной, Макбет, во мрак подземелья. И благодари Бога за Дорис!  — Она театральным жестом поманила его за собой и исчезла.
        Заинтригованный, Ким спустился за сестрой в погреб.
        — Что там у тебя такое, Франки?
        — Ты напомнил мне о корзине, которую Дорис прислала нам к Рождеству из «Фортнума». Ты что, не помнишь? Там еще кое-что осталось. Папа отдал ее мне, чтобы я отправила ее в магазин после праздников. Кроме того, я совершила набег на подвал в Лэнгли и увезла кое-что из консервированных фруктов Мелли. Я совершенно забыла об этом.
        — Славная старушка Дорис. Она никогда не делает ничего наполовину.
        — Посмотри, что я нашла! Икра!  — воскликнула Франческа с сияющими глазами, роясь в плетеной корзине.  — Баночка маленькая, но зато это настоящая, белужья. Вот баночка страсбургского паштета, головка выдержанного стилтонского сыра с дырками и три банки черепахового супа.  — Франческа внимательно рассматривала этикетку.  — И тоже очень высокого качества, с добавкой хереса.
        Она вытряхивала банки из корзины и собственническим жестом прижимала их к себе.
        — Я отнесу все это на кухню. Почему бы тебе не порыться в винном погребе? Я уверена, что там осталось шампанское с твоего дня рождения, а оно очень хорошо пойдет с икрой.
        Несколькими минутами позже Ким с победоносной улыбкой пришел к ней на кухню, держа по бутылке шампанского в каждой руке.
        — Ты была права. Французское шампанское.
        Он торжественно продемонстрировал свои находки и аккуратно водрузил их на полку над раковиной. Сев за стол, Ким принялся рассматривать шеренгу банок, которые Франческа расставила перед собой.
        — Ты думаешь, этого будет достаточно?  — с сомнением спросил он.
        — По крайней мере, для начала. Я думаю, шампанское следует подать до ужина. Я могу сделать к нему два вида тостов: первый с икрой, вареными яйцами и луком, а второй с паштетом. Потом пойдет черепаховый суп, а к стилтонскому сыру я подам зеленый салат. Закончить мы можем консервированными фруктами со сливками.
        — А что мы будем есть между супом и десертом? Ты забыла об основном блюде. Или ты больше ничего не планируешь?  — беспокоился Ким.
        — Конечно, нет, глупенький. У меня в холодильнике есть говяжий фарш, и я собиралась испечь себе на вечер деревенский пирог. Если купить еще немного фарша для начинки, можно испечь большой пирог на всю компанию. Как ты думаешь, Виктор Мейсон когда-нибудь в жизни опускался до уровня деревенского пирога? Думаю, что все надо когда-нибудь попробовать. Может быть, он ему покажется даже экзотичным.
        — Я уверен, что как раз этот пирог произведет на него большее впечатление, чем икра. Разве кинозвезды не едят ее каждое утро на завтрак? Мне нужно будет еще купить хорошего вина. Может быть, Нинс был мотом, но он оставил нам один из лучших винных погребов в Лондоне. Что ты думаешь насчет «Мутон Ротильд»?
        — Это будет замечательно, Ким. А сейчас не сходишь ли ты на Шефердский рынок, пока магазины не закрылись?
        — Конечно, схожу. И куплю все, что нам нужно. У меня была припрятана кое-какая мелочишка. Не волнуйся, это не из денег на сапоги,  — засмеялся Ким, увидев обеспокоенное выражение на лице сестры.
        Франческа занялась составлением списка покупок, а Ким начал рассматривать стоявшие на столе банки. Он взял сигарету и несколько минут курил в молчании, а потом неожиданно произнес:
        — Папа ничего не говорил тебе о Дорис в последнее время?
        — Нет, а почему ты спрашиваешь?  — ответила Франческа, не поднимая головы.
        — Ее в последнее время не было видно в Лэнгли. Я вот думаю, не поссорились ли они, а может, и совсем расстались?
        Франческа подняла голову и сдвинула брови.
        — Я говорила с Дорис только на прошлой неделе. Она уехала на юг Франции.
        — Боже мой, в феврале? Зачем?
        — Снять виллу на лето. Она сказала мне, что хочет найти большой дом, чтобы нам всем хватило там места. Поэтому я уверена, что у них с папой все в порядке.
        — Интересно, женится он на ней?
        Франческа ответила не сразу. Она сама время от времени размышляла над этим, понимая, что Дорис Астернан стала постоянной привязанностью ее отца. Да и они с Кимом относились к ней с неизменной симпатией и теплом. «Интересно, есть ли у Дорис какие-то виды на папу?» — подумала она и сама улыбнулась старомодному слову. Вероятнее всего, ответ на этот вопрос должен быть положительным. Их отец был привлекательным, обаятельным и добрым человеком (Ким весь в него!), титул же его обладал исключительной притягательностью для женщин, особенно американок. А Дорис была красивой американской вдовой. Да, на папу стоило делать ставку. После смерти их матери он много лет пребывал в трауре, потом в его жизни одна за другой появилось несколько женщин, к которым он неожиданно быстро остывал, пока в его жизни не появилась Дорис.
        — Так как ты считаешь, Франки? Попадется наш папочка на приманку Дорис?  — настаивал Ким на ответе.
        — Представления не имею. Папа еще не сделал меня своим доверенным лицом, да и Дорис тоже не откровенничала со мной на эту тему,  — пожала плечами Франческа.
        — У Дорис масса достоинств в сравнении с его предыдущими подружками. Взять хотя бы ее денежки. Миллионы чудненьких долларов!
        Франческа не смогла сдержать смеха.
        — Как будто это имеет какое-то значение для нашего папы! Он чересчур романтичен для такого подхода. Разве ты не знаешь, что он ищет настоящую любовь?
        — Господи, в его-то возрасте? Похоже, у нашего старичка есть еще порох в пороховницах!
        — Ким, папе всего сорок семь лет. Послушать тебя, так можно подумать, что он ходячая древность.  — Франческа протянула брату список покупок.  — Ну, иди же, ленивец, купи мне все эти продукты, а Дорис оставь папе. У меня полно дел, а я сижу и сплетничаю с тобой.
        Франческа посмотрела на будильник, стоявший на холодильнике:
        — Уже почти пять. Мясная лавка закроется, если ты не поспешишь. А я пока немного уберусь. Ты так ловко втянул меня в это дело, что теперь мне волей-неволей придется взять на себя руководство парадом.
        Ким засунул список покупок в карман и встал.
        — Спасибо, что не бросила меня в трудную минуту. Я очень ценю твою помощь.  — У двери Ким обернулся и с усмешкой добавил: — А знаешь, с подарками Дорис и несколькими бутылками из винных погребов Нинта мы, похоже, будем выглядеть вполне прилично.

        Дом на Честерфилд-стрит, в котором Франческа проводила основную часть года, был Лондонской резиденцией графов Лэнгли уже более шестидесяти шести лет. Его приобрел в 1890 году прадедушка Франчески, девятый граф в династии. Он купил дом у друга, который слишком часто и безрассудно играл на скачках и которому постоянно и крупно не везло. В конце концов он оказался на грани разорения, и граф, с присущей ему щедростью, усиленной желанием вытащить друга из крайне затруднительного положения, заплатил за дом такую непомерную сумму, что эта история вошла в семейные анналы под названием «безумство Тедди». Но в конечном счете оказалось, что граф сделал очень выгодное вложение: за прошедшие годы стоимость дома возросла в несколько раз.
        Дом, типичный для района Мейфэар, стоял в ряду почти одинаковых особняков, высокий и узкий, со сравнительно простым с архитектурной точки зрения фасадом. Внутри дом был гораздо больше, чем казался снаружи. Он был очень хорошо спроектирован. Особенно впечатляющими выглядели комнаты на первом этаже — с высокими потолками, широкими окнами и прекрасными каминами, облицованными мрамором или мореным дубом. Комнаты на втором, третьем и четвертом этажах были значительно меньше, но даже в них был какой-то неповторимый шарм.
        Просторная гостиная, уютная библиотека со стеллажами книг вдоль всех стен и столовая переходили в небольшой квадратный холл, из которого на верхние этажи вела красивая старинная лестница с резными дубовыми перилами. За столовой была большая кухня, старомодную меблировку которой Франческа привела в некоторое соответствие с современными стандартами, купив плиту фирмы «Ага» и холодильник. Впервые увидев их, граф осторожно высказался по поводу того, что эти предметы не соответствуют общему интерьеру и не сочетаются с мебелью. С гордостью глядя на свои приобретения, Франческа подняла бровь и ответила: «Зато они работают, папа». Определив по тону дочери, что дальнейшие дискуссии по этому вопросу бессмысленны и даже небезопасны, граф предусмотрительно ретировался в библиотеку. На следующий день он отбыл в Йоркшир. Изменения в кухне были только частью программы обновления дома, которую Франческа наметила и успешно осуществляла, невзирая на протесты отца. Граф считал планы дочери наполеоновскими по размаху и разорительными с финансовой точки зрения.
        Всю свою сознательную жизнь отец Франчески Дейвид Каннингхэм, одиннадцатый граф династии Лэнгли, старался свести концы с концами. Еще в юном возрасте он пришел к мудрому выводу, что он не сможет восстановить то весьма солидное состояние, которое его дедушка, девятый граф Лэнгли, растратил на веселую жизнь. А именно так жил беззаботный круг аристократов, близких к дому Марлборо, пытаясь угнаться за принцем Уэльским Эдвардом Альбертом. Это привело к разорению нескольких благородных домов Англии. Если девятый граф и не полностью разорил семейство Лэнгли, то уж, по крайней мере, приложил немало усилий к тому, чтобы пробить серьезную брешь в их несметном богатстве. Умер он в возрасте пятидесяти пяти лет в объятиях прелестницы двадцати одного года от роду.
        Отец Дейвида, девятый граф династии Лэнгли, с огромным энтузиазмом взялся за сложную задачу пополнения изрядно опустошенных семейных сундуков. К сожалению, нельзя сказать, что ему сопутствовал успех, но в какой-то мере ему удалось залатать брешь в бюджете. В конце жизни он впутался в финансовую авантюру, сулившую на первый взгляд огромные барыши. Граф рассчитывал, что благодаря ей сумеет возродить семейное богатство, так безрассудно промотанное его отцом. Провал авантюры потряс его до глубины души и навсегда лишил желания заниматься делами, которые могли угрожать благосостоянию и будущему семьи. Он заклинал Дейвида от подобного рода сомнительных начинаний и умолял сына сохранить то, что они имели. Десятый граф Лэнгли, от природы лишенный склонности к авантюрам, особенно сопряженным с финансовым риском, с готовностью последовал совету отца и никогда не нарушал данного в юности обещания.
        Связанные с похоронами расходы, содержание огромного поместья в Йоркшире, образование Кима и Франчески, поддержание достойного их происхождения уклада жизни — все это постепенно уменьшало и без того скудные денежные ресурсы семьи. Однако, испытывая большие денежные затруднения, Дейвид Каннингхэм оставался крупным землевладельцем. Он владел огромными угодьями плодородных сельскохозяйственных земель, лесами и парковыми зонами в Йоркшире. Смехотворность ситуации усугублялась тем, что он при самом большом желании не мог продать ни акра из принадлежавших ему земель, равно как и другой собственности семьи — замка Лэнгли, жилых и подсобных строений фермы, дорогостоящей старинной мебели, георгианского серебра и великолепной коллекции картин, многие из которых были созданы великими английскими художниками. Хотя в коллекции Лэнгли были пасторальные пейзажи Констебля и Тернера (этот непревзойденный мастер акварели был представлен также несколькими морскими пейзажами), она была знаменита, прежде всего, великолепными работами таких прославленных и неподражаемых портретистов, как сэр Питер Лейли, сэр Джошуа
Рейнолдс, Томас Гейнсборо и Джордж Ромни. Это были портреты в полный рост и в натуральную величину представителей династии Лэнгли, мастерски передававшие утонченность и элегантность изображенных на них людей. Однако условия наследования коллекции Лэнгли, земли и других видов собственности исключали возможность их продажи. Хотя в любом случае граф, от рождения наделенный осторожностью и связанный данным отцу обещанием, никогда не позволил бы себе разорять родовое гнездо. Он хотел сохранить собственность семьи для новых поколений Каннингхэмов.
        И поэтому в Киме и Франческе с самого раннего возраста воспитывалось понимание того, как велика их личная ответственность за высокое имя семьи и наследие предков. Весь уклад их жизни был продиктован необходимостью экономии во всем и на всем. Слово «бережливость» стало символом их юности, а умение создавать видимость полного благополучия при почти нищенском бюджете так вошло в их плоть и кровь, что стало второй натурой.
        Главной задачей было поддержание в приличном состоянии поместья в Йоркшире, родового замка и фермы. На это уходили почти все деньги. Все остальные траты не поощрялись. Совершенно непозволительной роскошью граф считал ремонт дома на Честерфилд-стрит, невзирая на разумные доводы Франчески. К 1955 году он был в таком плачевном состоянии, что почти не подлежал ремонту.
        В начале января этого года, за три месяца до дня рождения Кима (ему исполнялся двадцать один год), отец объявил, что намерен устроить в марте большой званый ужин по этому поводу в замке Лэнгли. Он объяснил также, что намерен вести в этом знаменательном и важном в жизни семьи году, когда его единственный сын и наследник достигает совершеннолетия, гораздо более насыщенную, чем обычно, светскую жизнь в Лондоне. Словом, граф недвусмысленно дал понять, что собирается ввести Кима в светское общество Лондона со всеми подобающими его происхождению церемониями. Планы отца в отношении Кима никак не вязались с плачевным видом их лондонского дома, и Франческа начала новую бурную кампанию за его спасение. К ее удивлению, граф остался совершенно равнодушен к ее просьбам. Рассерженная Франческа без обиняков заявила отцу, что это несправедливо по отношению к Киму, на что он лишь пожал плечами и заявил со своей обычной твердостью, что мнение дочери по вопросу ремонта дома его не интересует и он запрещает ей когда-либо возвращаться к этой теме. Именно тогда Франческа решила взять это дело в свои руки, невзирая на
позицию отца и его возможную реакцию на ее поступок.
        По наследству от матери Франческе досталось кольцо с бриллиантом, которое передавалось в их семье из поколения в поколение. В течение многих лет оно лежало в сейфе в лондонском банке вместе с другими драгоценностями и диадемой с бриллиантами семнадцатого века, украшавшей головку очередной графини Лэнгли во время особо важных приемов в Вестминстерском аббатстве. Франческа отнесла кольцо ювелиру, который тут же предложил за него тысячу фунтов. Франческа рассчитывала на большую сумму, но, поскольку у ювелира была безупречная репутация, она без колебаний приняла его предложение.
        Узнав о решительном и беспрецедентном поступке своей восемнадцатилетней дочери, граф был возмущен до глубины души, как, впрочем, она и ожидала. Однако кольцо принадлежало Франческе лично, а не являлось частью неприкосновенного наследства Лэнгли, поэтому он мог лишь высказаться по этому поводу. Наконец убедительные доводы дочери и ее последовательность в достижении своей цели несколько смягчили сердце графа. Франческа понимала, что ее дерзкий поступок заставил отца усомниться в том, насколько велик его авторитет в ее глазах, и у нее хватило проницательности и такта обратиться к графу с просьбой разрешить потратить вырученные деньги на ремонт дома, являвшегося его собственностью.
        Граф дал свое благословение, хотя и считал поступок Франчески сумасбродным. Впоследствии он вынужден был признать, что жест Франчески был трогательным и достойным восхищения. Ким был с самого начала тронут бескорыстием сестры и, зная ее упорство, даже не пробовал протестовать (тем более что к тому времени все равно было уже поздно). Он горячо поблагодарил Франческу и с тем же энтузиазмом и энергией, что и она, занялся вопросом реконструкции дома.
        Денег едва хватало, но Франческа распределила их очень разумно и практично. Сначала отремонтировали крышу и покрасили стены снаружи, затем провели новую электропроводку. Внутри дома стены отштукатурили только в тех местах, где это было совершенно необходимо. Оставшиеся деньги были потрачены на то, что Франческа назвала «косметическими работами». Истертый паркет в столовой, библиотеке и гостиной перебрали и отполировали. Большие ковры в спальнях и кабинете на втором этаже очистили они сами жидкими моющими средствами, а шторы и чехлы для мебели сдали в сухую чистку. Франческа выбросила изношенный восточный ковер из столовой, который лежал там со времен «расточителя» Теда, а потом за ним последовали и мебельные чехлы из гостиной. Ковер от Обюссона из этой комнаты она отправила в реставрационную мастерскую, где его вручную почистили и тщательно починили. К удовольствию Франчески, ковер вернулся из мастерской достойным музейным экспонатом, каковым он, по сути, и являлся. Бесценную мебель работы Хепплуайта и Шератона из двух комнат для приемов, которая была семейной реликвией, тоже отреставрировали и
вернули к первозданному великолепию.
        В целях экономии Франческа и Ким решили своими силами провести покрасочные работы. Несмотря на то что под взрывы дружного смеха они выплеснули друг на друга не меньше краски, чем на стены, с поставленной задачей они справились вполне. Для стен столовой Франческа выбрала насыщенный зеленый цвет оттенка еловой хвои в тон кожаной обивки от Хепплуайта. Двери, перекладины стульев и лепнину она покрасила в белый цвет, создав красивый контраст со стенами.
        Гостиная, которая всегда казалась Киму и Франческе мрачноватой, приобрела совершенно иной вид после того, как грязные стены цвета слоновой кости покрасили краской темно-кораллового, почти терракотового оттенка. Кроме краски, Франческа купила только ткани — зеленый бархат тона влажного мха для новых штор и чехлов для мебели в гостиной, белый дамаст для штор в столовой, небольшие отрезы цветного шелка для подушек и новых абажуров для ламп.
        У отца Франчески было развито чувство справедливости; увидев результаты труда дочери, он признал, что она сотворила чудо, и его гордости за Франческу не было границ. Фамильные вещи впервые за многие годы приобрели надлежащий им вид, а дом похорошел так заметно, что стоимость его, несомненно, возросла. В результате предпринятых Франческой усилий он стоил теперь гораздо дороже, чем когда-либо. Поскольку дом не был заложен и не являлся частью неприкосновенного наследства, его можно было продать и получить крупную сумму наличными. Графа поразило, насколько практичной и предусмотрительной оказалась его дочь, и он дал себе обещание вернуть ей тысячу фунтов как можно скорее. В мае граф подарил дочери по случаю девятнадцатилетия золотое ожерелье филигранной работы с топазами, которое было изготовлено ювелиром для шестой графини Лэнгли в 1760 году. Однако это ожерелье могло принадлежать Франческе только до его смерти, а затем переходило Киму, поскольку являлось частью неприкосновенного наследства.

        Воскресным февральским вечером спустя год после ремонта Франческа стояла в дверях гостиной и улыбалась от удовольствия. Комната выглядела действительно замечательно. Час назад Ким развел в огромном облицованном резным дубом камине огонь: языки пламени весело лизали поленья, а искры красочным фейерверком устремлялись в трубу. Он задвинул шторы, полностью отгородившись от моросящего дождя и сырости холодного вечера, и зажег лампы из китайского жадеита цвета зеленой листвы с абажурами из кремового шелка.
        Атмосфера комнаты была очень располагающей. На прекрасной старинной мебели играли веселые отблески пламени. Коралловый цвет стен прекрасно оттенял классические раскладные столы Хепплуайта, большой книжный шкаф от Шератона из красного дерева с инкрустацией из древесины фруктовых пород со стеклянными дверцами и идиллические пейзажи Англии, выполненные в голубовато-зеленых тонах. Они приобрели особую прелесть после того, как Ким сам поработал кистью и обновил позолоту их массивных деревянных рам. Зеленый бархат штор каскадом спадал на пол, закрывая три больших красивой формы окна. Насыщенная зелень бархата придавала комнате особую прелесть. На диванах в живописном порядке были разбросаны кремовые, коралловые и голубые подушки, которые Франческа сделала сама из остатков шелка. В отблесках пламени камина мейссеновское и ведгвудовское стекло из коллекции ее прапрабабушки отбрасывало причудливые пляшущие отражения на мебель.
        Еще один восхищенный взгляд на комнату — и Франческа поспешила к камину, чтобы подбросить в него дров. Попутно она поправила шторы, проверила сигаретницы и вернулась в столовую закончить сервировку стола, которую начала чуть раньше. Из старинного буфета Франческа достала четыре белые льняные салфетки, несколько серебряных пепельниц, наборов для приправ, стаканы для вина и воды. Проворно двигаясь, она расставляла их на длинном овальном столе. Закончив работу, Франческа отступила на несколько шагов, чтобы оценить результаты своего труда, и остро почувствовала, как не хватает в центре стола букета. Однако цветы в это время года были слишком большой роскошью для их скромного бюджета, да и стояли они недолго, поэтому Франческе пришлось удовлетвориться двумя серебряными канделябрами на четыре свечи каждый, которые выглядели очень элегантно с длинными белыми свечами. Внутренне она признала, что накрытый стол имел совершенно законченный и изысканный вид.
        Франческа повернулась, чтобы идти в кухню как раз в тот момент, когда в комнату, мурлыча что-то себе под нос, вошел Ким. Он остановился, удивленно присвистнул, схватил сестру за руку и полуобнял ее.
        — Ты выглядишь потрясающе, старушка.  — Отступив на шаг, он еще раз окинул Франческу восхищенным взглядом.
        — Спасибо. Тебе не кажется, что я слишком вырядилась?  — обеспокоенно спросила она.
        — Нет, и кроме того, я уверен, что Катарин тоже будет нарядно одета.
        Ким еще раз одобрительно посмотрел на улыбавшуюся Франческу. Под его взглядом она повернулась на высоченных тонюсеньких каблуках своих любимых элегантных туфель из черного шелка самой последней итальянской модели. Дорис купила их в Риме и привезла Франческе в подарок на Рождество. Туфли как нельзя лучше подходили к выбранному ей наряду — серой шерстяной блузке с длинными рукавами и вырезом лодочкой и серебристо-серой юбке колоколом из тафты, которую она сшила сама. Она красиво лежала на нижней юбке из холста и тюля, собственноручно сшитой для нее Мелли и тоже подаренной к Рождеству. Такие нижние юбки были последним писком моды, и Франческе очень нравился создаваемый ими летящий силуэт, так как она считала, что он помогает скрыть дефект ее ног, которые казались ей чересчур худыми.
        Повернувшись перед братом еще раз, Франческа внимательно посмотрела на него и спросила:
        — Ты что-то хмуришься, Ким. Скажи честно, что тебе во мне не нравится?
        — Все замечательно, и ты выглядишь просто чудесно, но, знаешь, когда у тебя волосы собраны в эту прическу а-ля Помпадур, твоя шея кажется длиннее, чем обычно. У тебя нет каких-нибудь бус или чего-нибудь в этом роде?
        Франческа поднесла руку к шее.
        — Нет. Во всяком случае, ничего подходящего. Если только старинное ожерелье. Как ты думаешь, подойдет?
        — Это потрясающая идея. Я уверен, что оно идеально дополнит твой облик. О, а сейчас мне нужно бежать, чтобы вовремя забрать Катарин,  — добавил Ким, посмотрев на часы.
        Они вышли в холл вместе. Ким взял свой старый плащ и направился к парадной двери. Едва открыв, он тут же захлопнул ее.
        — Там льет, как из ведра. Я собирался пройтись до театра пешком, но, пожалуй, возьму машину. И зонтик.
        Сняв зонт с вешалки, Ким на ходу чмокнул Франческу в щеку, ободряюще улыбнулся и вышел из дома, весело насвистывая сквозь зубы.
        Франческа бегом поднялась наверх, в свою спальню, открыла нижний ящик туалетного столика и вытащила потертый черный кожаный футляр, в котором лежало ожерелье прабабушки ее бабушки. Ожерелье было очень хрупким. Франческа с величайшей осторожностью вынула его из футляра, в очередной раз замирая от восхищения перед его изысканной красотой. В замысловатое переплетение тонких золотых цепочек были вставлены топазы густого медового цвета, отбрасывавшие под светом лампы миллиарды сияющих золотистых призм. Да, оно было прекрасно, но для Франчески это ожерелье значило гораздо больше, чем просто красивое ювелирное изделие. Оно было свидетельством неразрывной связи поколений семьи Каннингхэм и доказывало ее собственную принадлежность к клану. Франческа снова почувствовала, что от ожерелья исходит почти живое дыхание истории. Застегнув его на шее, она посмотрела в зеркало и признала, что Ким был совершенно прав. Ожерелье действительно идеально подходило к наряду. Оно стало эффектным завершением ее облика. Поправив непослушный локон, Франческа поспешила на кухню, чтобы завершить приготовления к ужину.
        На какое-то мгновение она отвлеклась от своих дел и взглянула в окошко, выходившее во двор, безуспешно пытаясь представить себе Катарин Темпест. Когда Ким днем вернулся с покупками и слонялся по кухне, пока она пекла деревенский пирог и готовила другие блюда, Франческа задала ему несколько Вопросов о Катарин, стараясь быть как можно более деликатной. Нельзя сказать, что Ким уклонился от ответов; с другой стороны, он был довольно лаконичен и сказал не больше, чем считал нужным. Зная своего брата как свои пять пальцев, Франческа сделала вывод, что он влюблен в Катарин, может быть, даже больше, чем думал сам. Она вспомнила об их отце, и сердце екнуло. Хотя по природе своей он был добрым и веселым человеком, для него неизменно важными были такие понятия, как происхождение и воспитание. Для графа было аксиомой, что женой Кима может стать девушка, обладавшая качествами, абсолютно необходимыми для двенадцатой графини Лэнгли. Он не был снобом в общепринятом значении этого слова, но считал, что сын должен выбрать себе жену из того круга общества, к которому принадлежала их семья. Франческа вздохнула.
Актриса как-то не вписывалась в рамки портрета будущей жены Кима. Она интуитивно понимала, что отец не одобрит этот выбор. Если Ким действительно так серьезно настроен в отношении этой девушки (а он был настроен серьезно), его ожидала сильная головная боль. Франческу переполняли любопытство и озабоченность. Но она не могла себе даже представить, во что может вылиться сегодняшний вечер.

        6

        Занавес опустился под гром аплодисментов, о которых мечтает каждый актер и которые дают ему силы жить и работать. Медленно поднялся снова. Актеры по одному выходили на сцену — сначала занятые в эпизодических ролях, затем исполнители характерных ролей и, один за другим, два ведущих исполнителя мужских ролей. Овация усилилась на втором из них и переросла в оглушительный беспорядочный шквал, когда наконец появилась Катарин Темпест. Лица актеров были освещены улыбками, и они аплодировали вместе с залом.
        Когда тяжелый красный бархатный занавес с золотыми кистями опустился и поднялся снова, Катарин сделала несколько шагов вперед под крики «браво». Ее лицо светилось, она низко кланялась, посылала залу вновь и вновь воздушные поцелуи.
        На фоне массивных декораций, воссоздававших Древнюю Грецию во всем ее величии и красоте, она казалась маленькой, хрупкой и беззащитной. Стоя в полном одиночестве перед зрителями на самом краю сцены, она принимала их восторженное обожание. Однако в душе она совсем не чувствовала себя одинокой, совсем наоборот — она была не просто равноправным членом, но и баловнем большой любящей семьи. Ее семьи! Ее единственной семьи! Она принадлежала им, а они принадлежали ей, и ничто в мире не могло изменить непреложность этого факта.
        Катарин купалась в море зрительского восхищения; к чувству радости примешивалось неоднократно испытанное, но всякий раз переживаемое заново ощущение хорошо сделанной работы, очередного подтверждения ее таланта. Как всегда в такие моменты, Катарин испытала огромное облегчение от того, что ей снова удалось добиться такого успеха. Платой за преданность сцене, дисциплину, самоограничение, тяжелую работу и стремление к совершенству было это пьянящее чувство парения души, порожденное обожанием и преданностью зала. И это была достойная плата.
        Катарин могла стоять так, как угодно долго, наслаждаясь своим триумфом и греясь в лучах славы, но она всегда очень ревностно относилась к своим сценическим манерам и помнила об остальных актерах труппы, которым всякий раз уступала место на подмостках, дабы дать им возможность поклониться залу и насладиться причитающейся им долей заработанных тяжким трудом аплодисментов.
        Она в который раз осыпала зал прочувствованными воздушными поцелуями, улыбаясь ослепительной улыбкой. Затем повернулась к своему основному партнеру, Терренсу Огдену, и протянула ему руку. Он взял руку Катарин, придвинулся к ней и поклонился — сначала актрисе, а затем залу, овации которого стали совершенно неистовыми. Катарин снова обернулась вполоборота, на этот раз налево, и Джон Лейтон, ее второй партнер по спектаклю, сделал несколько шагов вперед. Перед зрителями, улыбаясь, стояло блестящее трио, каждому из участников которого удалось этим вечером превзойти самого себя. Зал вызывал актеров на «бис» еще четыре раза, прежде чем красный бархат занавеса упал в последний раз и труппа не начала медленно расходиться.
        Катарин торопливо сошла со сцены, не перекинувшись и парой фраз с другими актерами, как обычно делала. Она спешила поскорее попасть в свою уборную. Ей было очень жарко, влажный костюм прилип к телу, а парик с гривой рыжих волос никогда не казался таким тяжелым и неудобным, как сегодня. Ощущение зуда под ним было почти непереносимым.
        В последнем акте она покрылась такой нехарактерной для нее обильной испариной, что подумала, не заболевает ли. Горло першило и побаливало. Но Катарин понимала, что это результат ее напряженной работы. Пришло время расплачиваться за стремление заставить голос звучать в полную силу в зале театра Сент-Джеймс, отличавшемся безобразной акустикой. Это всерьез обеспокоило Катарин, и она решила, что ей необходимо чаще брать уроки у Сони Моделле, которая считалась большим авторитетом в вопросах постановки голоса. Нужно также более регулярно и старательно делать дыхательные упражнения, поскольку именно правильное дыхание является ключом к красивому голосу, как исподволь внушала ей Соня. В последние четыре года Катарин очень много работала над техникой владения голосом. Благодаря исключительному прилежанию, она смогла добиться очень больших успехов, усовершенствовав тембр, диапазон и ритм, научившись регулировать высоту голоса и полностью избавившись от характерных для среднего запада США интонаций, которые были явно различимы в ее речи, когда Катарин только прибыла в Англию. Соня была приятно удивлена ее
исключительными способностями. Обычно скупая на похвалы, несколько дней назад она отметила редкостную музыкальность, появившуюся в голосе Катарин. Моделле признала, что очень немногим актрисам удается достичь такого звучания. Тем не менее Катарин считала, что ей следует продолжить работать над своим голосом, чтобы укрепить его. Ее могло удовлетворить только совершенное владение голосом.
        Терри Огден догнал ее за кулисами:
        — Эй, киска, куда это ты так спешишь сегодня?
        Катарин быстро обернулась к нему:
        — Знаешь, Терри, я совсем заработалась. Обычно два спектакля за день, даже таких разных, как сегодняшние, не выбивают меня из колеи, но сегодня я почему-то совершенно вымотана.
        — Я тебя прекрасно понимаю. Но какие это были спектакли! Великие! Не побоюсь этого громкого слова. Из всех известных мне актеров и актрис тебе лучше всех инстинктивно удается почувствовать настроение аудитории, мгновенно подстроиться под него. Это действительно редкий талант, киска, особенно у такой молодой особы, как ты.
        В каждом слове актера чувствовались симпатия и восхищение.
        — Спасибо, сэр, это очень любезно с вашей стороны. Вы сегодня тоже были великолепны,  — с улыбкой ответила Катарин.
        У нее была такая открытая сияющая улыбка, а в глазах отражалась такая удивительная чистота и невинность, что у Терри сжалось сердце. В ней было что-то абсолютно не поддающееся объяснению, характерное только для нее одной. Чувствовалась какая-то ранимость, уязвимость, которые трогали Терри и порождали в нем желание защитить ее, как беспомощного ребенка, хотя он и подозревал, что за внешней хрупкостью прячется исключительное упорство.
        — Ты знаешь, киска, я тебе очень благодарен за помощь. Невозможно поверить, но я почти сбился во втором акте. Меня частично извиняет только то, что для меня это совсем несвойственно. Ты меня спасла, спасибо…
        Катарин тоже была очень удивлена. Терренс Огден, по мнению критиков, которые сравнивали его с Лоуренсом Оливье в молодости, был одним из величайших английских актеров. Непревзойденный мастер декламации, он обладал удивительным диапазоном и глубиной голоса, впечатление от которого еще более усиливалось благодаря его способности проникать в суть вещей и колоссальному интеллекту. Еще один баловень публики, этот блондин с довольно своеобразной, но привлекательной каким-то мальчишеским шармом внешностью, был ее идолом, и его профессиональной репутации не могла повредить даже общеизвестная склонность к романтическим аферам сомнительного свойства. Раздутая до неимоверных пределов, она лишь создала ему имидж героя-любовника не только на сцене, но и в жизни. Все дружно предрекали, что в один прекрасный день ему будет пожалован королевой рыцарский титул, как его получил когда-то Оливье. Фактически, Терри был прямым наследником правящего короля сцены английского драматического театра, и сам великий Лэрри[1 - Лоуренс Оливье.] признавал его в этом качестве, будучи его учителем, благодетелем и близким другом. В
свои тридцать лет Терри Огден, сын шахтера из Шеффилда, безжалостно оставил позади большинство из своих соперников, включая знаменитого Ричарда Бертона.
        Катарин прислонилась к декорации и внимательно посмотрела на Терри. Она вспомнила полный ужаса взгляд, который он бросил на нее, когда внезапно застыл на сцене, забыв свою реплику.
        — Что случилось, Терри? Это так не похоже на тебя…
        Он неопределенно пожал плечами, но во взгляде отразилось, как сильно он зол на себя.
        — Черт знает как, Кэтти. Этого не случалось с тех пор, как я репетировал еще ребенком, и я уверяю тебя, что это больше никогда не повторится. Если бы не ты… если бы не твоя молниеносная подсказка… Я бесконечно признателен тебе. И вот что еще я должен сказать, Катарин, любовь моя: ты самая бескорыстная из всех актрис, с которыми я имел удовольствие когда-либо работать. Честное слово, я говорю это абсолютно искренне.
        Эта неожиданная и щедрая похвала из уст одного из ее самых талантливых и прославленных коллег доставила Катарин истинное удовольствие, от которого она даже слегка порозовела. Пробормотав несколько слов благодарности, она тем не менее стала медленно отходить в сторону пожарной двери, которая вела вниз со сцены. Они стояли в очень неудобном месте, мешая другим актерам, которые спешили в свои уборные. Их со всех сторон толкали суетившиеся рабочие, разбиравшие декорации и перекидывавшиеся шутками друг с другом. Шум, суета, жара становились невыносимыми, а специфический запах, так характерный для любых подмостков, начал казаться зловонным и удушающим. Точнее, это была сложная смесь запахов: сухой пыли и сырости, смолистых паров от покрытых лаком кресел зрительного зала и краски, лака для волос и духов, пота актеров и рабочих сцены. С того дня, когда Катарин ребенком перешагнула порог театра, этот запах неизменно возбуждал ее, но сейчас он казался отвратительным и невыносимым, и этот факт немало озадачил Катарин. Внезапно ее охватил приступ кашля.
        Терри, который в этот момент обсуждал кого-то из актрис, занятых в спектакле, остановился на середине фразы. Он с тревогой наблюдал, как Катарин давилась кашлем, прикрывая рот рукой.
        — Эй, киска, с тобой все в порядке?  — озабоченно спросил он.
        Катарин не могла выдавить из себя ни слова. Приступ не прекращался. Она покачала головой и, задыхаясь, поспешно выскочила через пожарную дверь со сцены. Терри помог ей спуститься по каменным ступеням в коридор, по обе стороны которого были расположены уборные. Когда они дошли до дверей его комнаты, Терри широко открыл дверь и крикнул своему гримеру, чтобы тот быстро подал стакан воды для Катарин. Гример со стаканом побежал к раковине, а Терри заставил Катарин присесть на диван. Его лицо выражало крайнюю степень озабоченности. Приступ постепенно стихал, актриса откинулась на спинку дивана и с благодарностью взяла стакан. Она медленно выпила его, делая глубокие вдохи между глотками. Терри протянул ей кусок ткани, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы.
        Продолжая сочувственно смотреть на Катарин, он произнес:
        — Боже мой, мне показалось, что ты задыхаешься. Что произошло? Ты уверена, что сейчас с тобой все в порядке?
        — Да, сейчас все хорошо. Спасибо, Терри. Я и сама не знаю, что со мной. Может быть, из-за пыли. У меня пересохло в горле. Этим можно объяснить приступ, но все равно это очень странно. Я уверена, что буду чувствовать себя гораздо лучше, когда освобожусь от костюма и этого мерзкого парика.
        Он кивнул и, не отводя изучающего взгляда от лица Катарин, как бы пытаясь окончательно удостовериться в том, что с ней все в порядке, спросил:
        — Что ты делаешь сегодня вечером? Я пригласил несколько приятелей поужинать в Бакстонский клуб. Не хочешь присоединиться к нам?
        Катарин отказалась с величайшим тактом, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть Терри. Он не часто рассыпал приглашения, и если уж оно звучало, то воспринималось на уровне королевского указания.
        — Это так любезно с твоей стороны. К сожалению, у меня на сегодняшний вечер уже давно запланирован ужин с Кимом Каннингхэмом и его сестрой.
        — И наверное, с Виктором Мейсоном?  — Во взгляде Терри читалась явная заинтересованность.
        Хотя Катарин была очень удивлена его вопросом, она решила не показывать вида и просто кивнула.
        — Да, Виктор тоже будет. Но почему ты об этом спрашиваешь? Вообще-то я не знаю его настолько хорошо.
        Терри пожал плечами и отвернулся в сторону:
        — Я слышал, что он ухаживает за тобой. Ты же знаешь, что такие вещи — как шило в мешке, их все равно не утаишь.
        У Катарин брови поползли вверх.
        — Да здесь и скрывать нечего. Мы просто друзья, вот и все,  — сказала она и направилась к двери, шутливо поблагодарив гримера за спасение бедной девушки. Он ответил ей с явной симпатией и в том же шутливом тоне.
        — Что же, желаю тебе хорошо провести время,  — сказал Терри. Он сел на диван, расправил на коленях короткую греческую тунику и начал расшнуровывать сандалии.
        Холодный и отстраненный тон, которым он произнес последние слова, неприятно царапнул Катарин. Она не могла понять, за что заслужила такую немилость. Пробормотав пару слов благодарности и пожелав Терри того же, она тихо выскользнула из комнаты.
        С огромным чувством облегчения она вошла наконец в свою уборную и плотно закрыла за собой дверь. В отличие от неубранной комнаты с беспорядочно раскиданными вещами, которую она только что покинула, на ее территории царствовал абсолютный и непогрешимый порядок. Все вещи были методично расставлены и разложены по местам. Костюмы висели ровным рядом на металлической вешалке, которую Катарин приобрела сама, решив, что стоявший здесь раньше шкаф чересчур велик и только загромождает комнату. Под костюмами была аккуратно расставлена обувь; рыжие парики, водруженные на подставки, были выставлены на низкий столик. Баночки и тюбики с театральным гримом, кремами, лосьонами, пудрой и другие необходимые принадлежности аккуратно расположились на туалетном столике.
        Ее комната казалась абсолютно стерильной и трудно было предположить, что это — уборная актрисы. Даже обязательные поздравительные телеграммы, записки и открытки от членов семьи и друзей, обычно в живописном беспорядке заткнутые за раму зеркала в любой артистической уборной, отсутствовали в этой комнате. На самом деле, Катарин получила всего три телеграммы по случаю премьеры — от Терри, Сони и своего агента. На всем белом свете больше некому было пожелать ей удачи.
        Театральная уборная была не только отражением чистой щеголеватой маленькой квартирки Катарин в Леннокс Гарденс. В ней проявлялись личные качества актрисы, и в первую очередь ее гипертрофированное стремление к порядку. Катарин не отдавала себе отчета в том, что эта чрезмерная чистота становилась ее фетишем. Выдвижные ящики ее комодов и туалетного столика как в квартире, так и в театре были буквально завалены грудами прекрасного белья, которое она неизменно меняла по крайней мере трижды в день. Она переодевала надетый с утра комплект перед спектаклем и меняла его после спектакля. В дни, когда у нее были утренние спектакли, она умудрялась поменять белье четыре раза, к вящему удивлению ее гримерши, Мэгги. Другие ящики были забиты горами чистых чулок и колготок, отглаженных носовых платков, дюжинами пар белых лайковых перчаток разной длины, немыслимым количеством шелковых и шифоновых шарфов в таком идеальном состоянии, как будто они только что с прилавка магазина. Каждая пара туфель знала свое место на специальной вешалке для обуви, шляпы аккуратно висели на стойках, сумочки были набиты бумагой, а
аккуратно сложенные свитера лежали в пластиковых пакетах. Почти каждая вещь в ее платяном шкафу, начиная с повседневных платьев и кончая вечерними туалетами, висела на отдельной вешалке в специальном мешке, предохранявшем ее от пыли. Любая вещь, которую Катарин одевала хотя бы один раз, переходила в руки Мэгги для стирки или отправки в химчистку.
        В равной степени Катарин была придирчива к своему телу, обильно орошая его духами и дезодорантами, как будто боялась, что естественный запах ее прекрасного тела может показаться кому-то неприятным. Она потребляла освежители дыхания, полоскания для рта и зубные пасты в неимоверном количестве. Стоит ли говорить, что она терпеть не могла людей, от которых дурно пахло, или места, в которых было грязно.
        После слепящих ламп и жары на сцене, Катарин отдыхала в своей прохладной уютной гримерной. Мэгги отпросилась на какое-то семейное торжество: Катарин сразу же отпустила ее. Невнимание к другим было совершенно непростительным в ее глазах. И теперь она была даже рада побыть одна, чтобы немного собраться с силами. Стянув с себя греческий костюм, Катарин разложила его на диване.
        Усевшись за туалетным столиком, она сняла с себя надоевший парик и сразу же испытала дивное чувство освобождения. Вынув шпильки из собственных волос, она потрясла головой, чтобы они рассыпались. С усилием расчесав их несколько раз щеткой, она собрала заблестевшие волосы назад, стянула их простым белым платком и сняла кремом обильный сценический грим, не оставив ни малейшего следа. После этого Катарин прошла за ширму в углу комнаты, скрывавшую раковину. Она тщательно помылась, почистила зубы, прополоскала горло, посыпала тело тальком, побрызгалась дезодорантом и подушилась духами «Ма Грифф». Этот туалет был ее ежевечерний ритуал.
        Одеваясь, Катарин размышляла о том, что еще предстояло ей вечером. Внезапно она поймала себя на мысли, что ей очень хотелось бы, чтобы назначенный на сегодня ужин был перенесен на завтра. Два сегодняшних спектакля лишили ее сил. Сейчас она хотела только одного: свернуться клубочком и уснуть. Но Катарин понимала, что ей необходимо взять себя в руки, заставить себя лучиться весельем и продолжать лицедействовать в течение еще нескольких часов. Безусловно, было уже слишком поздно отменять этот ужин. Ким, конечно, уже ждал ее у дверей театра, как они договорились. И кроме того, она не могла забыть о Викторе, который должен был приехать прямо в дом на Честерфилд-стрит. Она вздохнула. Тщательно разработав каждую деталь сегодняшнего вечера, она попала в собственную ловушку. «Если бы хотя бы не болело горло. Не дай Бог, чтобы это опустилось на легкие»,  — подумала Катарин, стягивая через голову шелковую комбинацию с кружевами.
        Эта мысль настолько встревожила ее, что она опрометью бросилась к туалетному столику и достала из ящика микстуру от кашля. Катарин держала ее на всякий случай и обычно обходилась без нее, поскольку микстура содержала высокий процент алкоголя и после нее Катарин чувствовала себя слегка опьяневшей. На этот раз она проглотила ее без раздумий и скорчила недовольную гримасу.
        Опустившись на стул, Катарин наклонилась вперед и стала внимательно рассматривать свое лицо в зеркале. По крайней мере, выглядела она совершенно здоровой. Катарин ни при каких обстоятельствах не могла позволить себе болеть. Ничто не должно было помешать выполнению ее планов, так тщательно и кропотливо разработанных. Никто и ничто.
        С отсутствующим выражением она взяла пуховку и попудрила нос, раздумывая о предстоящих неделях. Как много сил она уже вложила в то, чтобы подчинить себе события, чтобы заставить свои мечты исполниться! Они должны были исполниться. Просто обязаны! На ее нежном молодом лице появилось жесткое выражение, а сердце учащенно забилось. Если все задуманное действительно сбудется, то это будет настоящий триумф. «Не если, а когда»,  — строго сказала себе Катарин. Она не могла допустить даже мысли о провале.
        Раздумывая о предстоящих событиях, Катарин расчесала волосы, небрежно воткнула по гребню с обеих сторон и накрасила губы. Не кинув даже последнего оценивающего взгляда в зеркало, она поднялась и подошла к шкафу. Надев черное платье, черные замшевые туфли и набросив бирюзовый шарф, она накинула черное шерстяное пальто и достала из ящика пару белых перчаток. Наряд дополнила черная замшевая сумочка, взяв которую Катарин направилась к двери.
        На какой-то момент ее рука задержалась на дверной ручке. Расслабившись, она глубоко вздохнула, а затем, собрав все свои внутренние ресурсы, Катарин выпрямилась и вышла из комнаты с высоко поднятой головой. Решительной походкой поднялась по каменным ступеням. Актриса до мозга костей, она умела придать своему лицу любое выражение и изобразить любое настроение. Сейчас она выглядела жизнерадостной, беззаботной молодой девушкой.
        Заметив ее приближение, Ким извинился перед швейцаром Чарли, с которым дружелюбно болтал у входа.
        — Катарин, дорогая, ты выглядишь просто потрясающе!  — воскликнул он, и его глаза заблестели. Ким наклонился и чмокнул Катарин в щеку.
        Она поблагодарила его с сияющей улыбкой и извинилась за то, что заставила ждать.
        — Ну что ты, не стоит извиняться. По крайней мере, за это время закончился дождь. Когда я подъехал сюда, лило как из ведра.
        Катарин попрощалась с Чарли, Ким поблагодарил старика за то, что тот помог ему скоротать время, и пара вышла из театра, направившись в узкую аллею, ведущую к стоянке.
        — Давай скорей сядем в машину, пока снова не начался дождь,  — сказал Ким.
        — Послушай, Ким, чем же тебя развлекал старик Чарли?
        Ким хмыкнул.
        — Он потчевал меня забавными историями о поклонниках актрис, обивавших в свое время театральные пороги. Истории действительно забавные и даже слегка непристойные.
        — О, а тебя он тоже причисляет к этой категории? Ты соответствуешь его представлению о современном театральном поклоннике?
        — Вероятнее всего, да. И должен заметить, что старый Чарли очень преданно относится к тебе, Катарин.  — Глядя на нее сверху вниз, Ким помедлил, прежде чем добавить: — Кстати, Терренс Огден тоже. Он остановился, чтобы перекинуться парой слов со мной, когда уходил из театра, и буквально задыхался от восторга, говоря о тебе, Он интересовался нашими планами на сегодняшний вечер и сказал, что хотел бы видеть нас у Бакстона, что он пригласил нас.
        Слово «нас» немало удивило Катарин, но она решила не комментировать эту версию приглашения Терри и лишь медленно сказала:
        — Да, он действительно ужинает с несколькими приятелями сегодня.
        — Так ты согласна, не так ли?
        — Согласна с чем, Ким?
        — Что Терри предан тебе. Думаю даже, что он влюблен в тебя,  — добавил Ким каким-то неестественным голосом, покашливая в руку.
        Абсурдность этого предположения так развеселила Катарин, что она не смогла сдержать смеха. Подняв смеющиеся глаза на Кима, она заметила в тусклом свете уличного фонаря унылое подозрительное выражение его лица и поняла, что ей необходимо сразу же успокоить и разубедить его.
        — Ну, конечно же, нет. Он говорил обо мне так восторженно сегодня потому, что я спасла его во втором акте. Представь себе, бедняга вдруг забыл слова. А что касается приглашения, то он просто хотел таким образом проявить свою благодарность.
        Катарин сама не до конца верила своим словам. Возможно, Ким был прав в своих предположениях. Этим, по крайней мере, можно было бы объяснить грубую реакцию Терри на ее отказ от приглашения и его комментарии по поводу Виктора. Но она не хотела подтверждать подозрения Кима. Их следовало развеять сразу и навсегда.
        — И вообще у Терри бешеная любовь с Алексой Гаррет. Разве ты не знаешь? Об их романе пишут во всех газетах и говорят на каждом углу,  — настойчиво добавила Катарин.
        — Понятно,  — сказал Ким, но в его голосе не прозвучало облегчения, хотя он и знал, что Катарин говорила правду. Он сам видел газетные сплетни о Терри и Алексе. С другой стороны, Терри говорил о Катарин таким тоном, как будто их что-то связывало, и это очень задело Кима.
        Стараясь придать своему тону максимально безразличное выражение, что, впрочем, ему плохо удавалось, Ким спросил:
        — А почему он всегда называет тебя киской? Не кажется ли тебе, что это чересчур фамильярно?
        Это замечание сразило Катарин, и она едва не пустилась в объяснение по поводу того, что сама природа театра предполагает фамильярность, но предпочла обойтись без этого. Понимая, что Ким очень напряжен и что его вопрос порожден искрой ревности, а не желанием обидеть, бросить тень на нее, Катарин объяснила:
        — Потому что когда я училась в Королевской академии театрального искусства, Терри увидел меня в роли Клеопатры в «Цезаре и Клеопатре». Ему показалось, что во мне есть что-то кошачье, и с тех пор он называет меня киской.
        Ким пробормотал что-то невнятное и, скосив взгляд на Катарин, добавил:
        — Я не знал, что вы с Терри дружите так давно. Я думал, что вы познакомились, работая над этой пьесой.
        — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду под «так давно», Ким. Я закончила Академию пару лет назад. Из твоих слов можно сделать вывод, что я дряхлая старушка,  — смеясь, произнесла Катарин.
        Они подошли к машине. Ким отпустил руку Катарин и открыл дверцу. Он помог ей сесть и сам сел за руль. В пути Ким был необычно молчалив. Они проехали через Хеймаркет, площадь Пикаддили и двигались в направлении Мейфэар. Катарин легко дотронулась до его руки. На ее лице было написано желание окончательно успокоить его.
        — Ким, даю тебе честное слово, что Терри не проявляет ко мне никакого интереса. По крайней мере, романтического.
        — Ну, если ты это утверждаешь…  — ответил Ким недовольным тоном. И все же он Должен был признаться себе, что вел себя по отношению к ней несправедливо, и сейчас размышлял, как лучше разрядить ситуацию.
        Меньше всего Катарин хотела, чтобы Ким был в дурном расположении духа и страдал от уколов ревности, потому что именно на сегодняшний вечер она делала очень большую ставку. Кроме того, присутствие Виктора могло усугубить состояние Кима, настроить его на колкости. Этого никак нельзя было допустить, поэтому она сказала, тщательно подбирая слова:
        — Даже если он действительно увлечен мною, это еще ничего не значит по той простой причине, что меня Терри Огден не интересует нисколько. Я знаю слишком много об актерах с их непомерным эгоизмом и раздутыми амбициями, чтобы попасть в ловушку такого рода, любовь моя. Кроме того, ты должен знать, что я не вертихвостка. Как может Терри играть какую-то роль в моей жизни, когда ты знаешь, как много значат для меня наши с тобой отношения?
        Слова Катарин вызвали явное облегчение у Кима, и от его широкой улыбки в машине стало светлее.
        — Я рад слышать это, дорогая,  — единственное, что он смог промолвить в ответ Катарин. За те несколько месяцев, которые они были знакомы, Катарин не слишком баловала его признаниями подобного рода. Пожалуй, это было самым весомым. Нескольких секунд хватило, чтобы обычное добродушное состояние Кима вернулось и он ударился в пространное описание того, какие новые деревья он высаживает в Лэнгли. Катарин откинулась на сиденье, сделав вид, что она внимательно слушает, хотя на самом деле была погружена в собственные мысли.
        Самое важное место в этих мыслях занимал Виктор Мейсон. Катарин размышляла, был ли он на сегодняшнем спектакле, но гораздо важнее для нее было, сдержал ли он данное ей обещание. Совершенно неожиданно она почувствовала, что ее сердце пропустило один удар — дыхание перехватило. Впервые в жизни она усомнилась в своих планах. Все они были связаны с одним человеком — Виктором Мейсоном. Если он подведет ее, можно считать, что время потеряно зря, что все было напрасно. Бог мой, если она поставила не на ту лошадь, неудача будет сокрушительной. Она сжала сумочку и с внезапной слабостью подумала, что в ее тщательном планировании было опущено одно важное звено: возможность того, что Виктор Мейсон передумает.
        В душе Катарин странным образом уживались наивность и искушенность. Будучи неопытной в некоторых житейских вопросах, она тем не менее обладала врожденной интуицией и порой демонстрировала поразительную проницательность. Глубокое понимание человеческой природы, благодаря которому она редко ошибалась в людях, было удивительно для столь молодой девушки. Катарин решила, что ей не остается ничего другого, как положиться на свою интуицию и в этот раз, а она подсказывала ей, что первоначальная оценка Виктора была совершенно правильной. Катарин расслабилась. Теперь она не сомневалась в том, что Виктор сдержал данное ей несколько недель назад обещание. Возможно, не из дружбы или благородства, а по очень простой и легкообъяснимой причине: из собственного интереса. Катарин была нужна ему, и она со свойственным ей даром провидения поняла это еще в их первую встречу.
        При всей циничности этой мысли, она соответствовала действительности. Понимая это, Катарин приободрилась. Кроме того, к своему облегчению, она ощутила, что ее усталость и физическое недомогание постепенно отступили. Слабость, которая так обеспокоила ее после вечернего спектакля, чудесным образом исчезла. Короткая быстрая прогулка от театра до машины очень взбодрила ее, а свежий воздух, хотя и был влажным, наполнил легкие Катарин живительным кислородом. Даже горло першило гораздо меньше. Катарин подумала, не было ли ее состояние частично порождено психосоматическими факторами. Оно могло быть вызвано напряжением последних нескольких недель, а усилено усталостью от двух тяжелых субботних спектаклей.
        — …В любом случае, эти деревья очень украсили дальний конец пастбища, и папе очень понравилась идея высадить небольшую рощицу. Пройдут годы, и она будет бесценна,  — продолжал свой монолог Ким.
        — Это замечательно. Я очень рада что тебе все так хорошо удалось,  — автоматически ответила Катарин, хотя ей удалось придать голосу заинтересованность. Ким мог говорить о земле бесконечно, и, неоднократно слыша все это раньше, она всегда пыталась проявить интерес к тому, что так дорого его душе. В самом начале их отношений Катарин поняла насколько глубоко жила в Киме любовь к земле. Он был и до конца жизни останется преданным своему хозяйству фермером. По сути, Лэнгли и все с ним связанное и были его жизнью.
        — Ну вот, мы и приехали,  — оживленно произнес Ким, подгоняя машину к стоянке на Честерфилд-стрит.
        — Знаешь, ты мне почти не рассказывал о своей сестре. Сказал только, что она хорошенькая. Ты не думаешь, что…  — начала Катарин, но Ким со смехом перебил ее.
        — А ей я почти ничего не рассказывал о тебе. Так будет лучше. Ни у одной из вас не будет предвзятого мнения о другой.
        — Но она все же знает, что я актриса?
        — Знает.
        — А она работает? Чем вообще она занимается?
        Нельзя сказать, что Катарин нервничала или чего-то опасалась перед встречей с сестрой Кима, но у нее были большие сомнения насчет того, что они смогут стать близкими подругами. Леди Франческа Каннингхэм, получившая свой титул по рождению как дочь графа, вполне могла оказаться одной из холодных девиц, презрительное выражение лица которых так характерно для круга британской аристократии. Тот факт, что Ким был исключением из правил, совсем не гарантировал, что его сестра сделана из того же теста. Если она окажется совсем другой, у них не будет почвы, на которой можно построить дружбу. Катарин понимала, что для них было совсем необязательно становиться закадычными подружками. Достаточно понимания и симпатии, чтобы облегчить для Катарин ее задачу и сделать ситуацию более управляемой.
        — Из твоего молчания я делаю вывод, что она ведет праздный образ жизни,  — отметила Катарин, собираясь выйти из машины.
        Ким вышел первым и галантно подал ей руку.
        — Она не ходит на работу, но работает очень много. Она писатель. Сейчас она занимается сбором материалов для исторической биографии. Франческа постоянно роется в каких-то исторических книгах и уже почти переехала в Британский музей. Но у нее художественная натура, и я знаю, что вы обязательно найдете общий язык. Так что не переживай.
        — А я совсем и не переживаю,  — с ослепительной самоуверенной улыбкой произнесла Катарин, и это было действительно так, потому что очень немногие вещи на земле могли заставить ее переживать.

        7

        С того момента, как Катарин Темпест переступила порог гостиной, взгляд Франчески был буквально прикован к ней. Она смотрела на нее в изумлении и думала: «Эта девушка чересчур неправдоподобна, чтобы быть реальной. Все в ней неправдоподобно». Только аристократические манеры Франчески позволили ей не показать свою реакцию, когда она вставала со стула у камина, чтобы приветствовать гостью.
        Девушке, которая грациозной походкой шла навстречу ей через комнату, было, безусловно, чуть больше двадцати: двадцать один или двадцать два года. На ней было строгое изысканное платье, и Франческе показалось, что она выглядит как маленькая девочка, одевшая мамин наряд. Платье с изящной драпировкой по вороту и узкими длинными рукавами было сделано из тонкого шерстяного крепа и доходило Катарин до середины икр. На ней не было никаких украшений или отвлекающего цветового пятна в виде шарфа. Впрочем, любые украшения были бы излишними — само платье с его строгой простотой было исключительно выразительным. Франческа вдруг подумала, что этот наряд удивительным образом контрастировал с девическим обликом и подчеркивал его хрупкую прелесть. Это был необычный и исключительно точный выбор.
        Ким, широко улыбаясь, шел за Катарин. Рядом с камином он остановился, чтобы представить девушек друг другу.
        Протянув руку и обменявшись сердечным приветствием с гостьей, Франческа поймала себя на том, что смотрит на самое необычное лицо, которое когда-либо видела. Катарин Темпест была обезоруживающе хороша. Ее глаза — не голубые, не зеленые, а какого-то необыкновенного бирюзового цвета — были поразительно яркими. Большие, глубоко посаженные и широко расставленные, они были опушены шелковистыми черными ресницами и, казалось, освещали лицо изнутри.
        Франческа подумала, что никакой скульптор не смог бы изваять более совершенные черты лица, чем те, которыми наградила Катарин природа. Ее овальное лицо было удивительно гармонично: изящная линия бровей, небольшой прямой нос, высокие скулы над слегка впалыми щеками, округлый подбородок. Густые волосы были разделены на прямой пробор и спадали блестящими волнами на ее плечи. Идеально гладкая белая кожа лица была совершенно не тронута румянами, поэтому ее крупные губы, накрашенные ярко-красной помадой, выделялись особенно сильно. И все равно в линии ее рта было что-то детское и трогательное. Сейчас, когда Катарин улыбалась, приоткрыв белые слегка выступающие вперед зубы, уголки ее рта приподнялись, придавая лицу невинное выражение. От этого прелестного лица, в выражении которого угадывались живой острый ум и трогательная невинность едва ушедшего детства, трудно было оторвать взгляд. В первые несколько минут Франческа безмолвно смотрела на эту молодую стройную женщину, сопровождавшую ее брата.
        Катарин первой прервала молчание.
        — Благодарю вас за приглашение,  — тепло сказала она.
        Открытым и дружелюбным взглядом она с нескрываемым интересом изучала Франческу. Будучи прекрасно осведомленной о своей собственной красоте и о сокрушительном впечатлении, которое она производила, Катарин не была тщеславной. Временами она даже предпочитала держаться в тени и всегда искала в людях симпатичные ей черты. Особенно это касалось тех, с кем ей хотелось бы подружиться. По поводу Франчески она подумала: «Ким был не совсем справедлив в отношении своей сестры. Она не просто хорошенькая. Она прелесть, как хороша. Настоящая английская роза».
        — А я очень рада, что вы смогли прийти,  — с улыбкой ответила Франческа.  — Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее.  — Затем она обратилась к брату: — Ким, тебе не кажется, что пора открывать шампанское? Бутылка вон там, на комоде.
        — Замечательная идея.  — Ким ослепительно улыбнулся им обеим и поспешил через комнату к комоду. Пытаясь справиться с пробкой, он тщетно гремел бутылкой о стенки серебряного ведерка со льдом, но вынужден был отправиться на кухню за салфеткой.
        Кроме физической красоты и бесспорного таланта, Катарин в избытке обладала еще одной очень важной и необыкновенно привлекательной чертой — природным обаянием, причем оно было самым мощным ее оружием, благодаря которому она фактически не знала поражений. Сейчас, сидя на диване и глядя на Франческу, она вложила во взгляд всю силу своего обаяния. Катарин улыбалась. Это была самая лучезарная из ее улыбок, призванная разоружить, околдовать, опутать чарами: во взгляде ее выразительных глаз не было ничего, кроме искренней теплоты и симпатии.
        — Это так мило с вашей стороны — пригласить нас на ужин, особенно в такой поздний час. У нас, актеров, все не как у нормальных людей — общественная жизнь начинается, когда все ложатся спать.  — Катарин засмеялась мелодичным девическим смехом.  — Это постоянное испытание для моих нетеатральных друзей — развлекать меня в такое время, когда у всех уже глаза слипаются. Если, конечно, они хотят меня видеть. Иногда у них такого желания не возникает, и я их за это совершенно не виню. Не каждого привлекает идея начать ужин в полночь, а то и еще позже.
        — О, это совсем не обременительно для меня,  — быстро ответила Франческа.  — Кроме того, завтра воскресенье, и мы все сможем прекрасно выспаться.
        Катарин кивнула в знак согласия, но ничего не сказала и начала с любопытством оглядывать комнату. Она с самого начала оценила роскошь обстановки, в которую естественно вписывались античные предметы искусства и прекрасные картины. Стены кораллового цвета создавали теплую уютную атмосферу, которую усиливали яркий свет ламп и пылавший в камине огонь. Катарин подумала о своей маленькой квартирке, больше похожей на птичью клетку, но в ее мыслях не было ни тени зависти. Ей вспомнилась и другая комната, из времен ее счастливого детства, когда мама еще не заболела. Тогда ее жизнь была наполнена любовью и нежностью, но сейчас она была так далеко, что могла показаться счастливым сном. И все же то был не сон. Катарин даже показалось, что эта элегантная комната в центре Лондона была такой же надежной крепостью, как та, тщательно оберегаемая в ее мечтах. Она создавала такое же чувство постоянства и безопасности. Катарин почти физически ощутила, что эти стены защищают ее от суетности кипевшего за их пределами мира. Внезапно она почувствовала комок в горле и подступившие к глазам слезы. Она моргнула и приказала
себе не распускаться. Почти мгновенно справившись с эмоциями, Катарин перевела взгляд на Франческу.
        Обворожительная улыбка вновь тронула ее губы.
        — Франческа, эта комната просто прекрасна. Она такая элегантная! Я очень люблю, когда горит камин пасмурным ветреным вечером.  — На лице Катарин быстро промелькнуло выражение горечи, и после небольшой паузы она быстро добавила: — Здесь такая дружелюбная и приветливая атмосфера!
        — И к тому же успокаивающая,  — просто сказала Франческа. В ее тоне прозвучало такое глубокое понимание состояния гостьи, что Катарин посмотрела на нее долгим удивленным взором.
        Их глаза встретились. В тот момент ни Катарин, ни Франческа не догадывались, что с этого взгляда, после которого не нужно было слов, началась та удивительная дружба между ними, выдержавшая все испытания и ставшая более чем на десять лет значительной частью жизни обеих девушек. И когда она внезапно прервалась, очень многое рухнуло вместе с нею. Но в этот вечер будущее было еще за горами. Катарин и Франческа понравились друг другу, хотя это еще ни в чем не проявилось. Затянувшееся молчание не было в тягость, и девушки оценивающе смотрели друг на друга без ощущения неловкости.
        — А знаете, Франческа,  — наконец с улыбкой произнесла Катарин,  — я люблю горящий камин даже летом. Он…
        — …абсолютно необходим в этом паршивом климате,  — продолжил вошедший в комнату Ким.  — И особенно в Лэнгли. Неудивительно, что предки таскали на себе эти тяжеленные доспехи. Только так они могли согреться.
        Хрупкая атмосфера зарождавшегося понимания между девушками была нарушена. Катарин и Франческа обменялись улыбками, и гостья произнесла:
        — Да, кстати, Франческа. С вашей стороны было очень мило пригласить Виктора Мейсона. Уверена, что он вам понравится. Он совсем не такой, каким его обычно представляют. Он…  — Катарин остановилась, подыскивая точное слово, и закончила просто: — В общем, он совсем другой.
        — Я никогда не общалась с кинозвездами, поэтому я даже не представляю, чего от них можно ожидать,  — со смущенной улыбкой признала Франческа.  — По правде сказать, я видела совсем немного фильмов с его участием. Максимум два-три, и то давно. Я так неловко себя чувствую…
        — О Господи! Вам совсем не стоит об этом беспокоиться!  — поспешно воскликнула Катарин, понимая растерянность Франчески.  — Я думаю, что Виктор испытывает облегчение, когда его не расспрашивают о его фильмах и его карьере. Он один из немногих известных мне актеров, которые не любят говорить о себе. К счастью, он не страдает неизлечимой формой самовлюбленности. Мы, актеры, иногда бываем такими скучными Нарциссами.
        Катарин потеребила золотое кольцо с печаткой на мизинце, размышляя о том, что могло случиться с Виктором. К этому времени он уже должен был приехать.
        — Вы давно его знаете?  — спросила Франческа.
        Катарин прикрыла глаза и удобнее устроилась на диване, перекинула ногу на ногу, поправила платье.
        — Нет, всего несколько месяцев. Иногда мне кажется, что он довольно одинок.  — Катарин перевела взгляд на пылавший в камине огонь, и на ее лице появилось отсутствующее выражение.
        Франческа не смогла не заметить этой перемены в настроении гостьи. Встревоженная, она подумала, что в жизни Катарин были события, оставившие тяжелый груз печали, которую она прятала очень глубоко. Эта мысль показалась Франческе настолько нелепой и противоестественной, что она тут же отогнала ее прочь. Фраза Катарин по поводу Виктора Мейсона прозвучала для нее тоже довольно странно. Одиночество мало вязалось с обликом знаменитой кинозвезды. Франческа была озадачена словами Катарин и не знала, что ответить. Ким избавил ее от этой неловкой необходимости.
        — Шампанское!  — провозгласил он, протягивая девушкам по хрустальному бокалу. Взяв с комода свой бокал, он произнес тост. Теперь для Франчески было очевидным, что Ким без памяти влюблен. Глаза брата почти не отрывались от лица девушки. Да ей и самой было трудно удержаться от того, чтобы не смотреть на Катарин неприлично изучающим взглядом, как в первые минуты их знакомства. Осознав это, она сфокусировала свое внимание на Киме, который стоял сейчас у дивана рядом с актрисой.
        Встретив прямой взгляд сестры, Ким сказал:
        — Я решил остаться в городе на следующую неделю. В Лэнгли я могу уехать с отцом в уик-энд. А тебе, старушка, я оставлю машину.
        — А что, папа приезжает в Лондон? Странно, он ничего мне не сказал, когда мы разговаривали вчера,  — заметила Франческа.
        — Ты же знаешь, какой он у нас рассеянный,  — усмехнулся Ким.  — Я не удивлюсь, если он сам забыл об этом. Но он должен обязательно встретиться с Маркусом. Мне кажется, это касается управления имуществом по доверенности. Он должен приехать завтра поздно вечером.
        — В таком случае тебе лучше позвонить ему завтра прямо с утра, чтобы напомнить,  — посоветовала брату Франческа.  — И спасибо тебе за машину. Она мне очень пригодится.
        Франческа покачала головой, изображая неодобрение, и обратилась к Катарин:
        — Уж кто бы говорил о папиной рассеянности, только не Ким. Он временами ничуть не лучше. Приехал в Лондон еще в четверг и даже не потрудился сообщить мне о папиных планах. Боже мой, до чего же беспечные существа эти мужчины!
        — Да, это у них врожденное,  — со знанием дела подтвердила Катарин.
        Она слушала очень внимательно, не упуская в разговоре ничего, что могло бы сыграть в ее пользу, и вот такая возможность подвернулась сама собой. От задумчивости Катарин не осталось и следа. С заинтересованным лицом она слегка наклонилась вперед и сказала:
        — Франческа, я хотела бы пригласить вас вместе с папой на спектакль, пока он в городе. Вообще я хочу, чтобы все вы были моими гостями. Я закажу для вас контрамарки. Приходите, пожалуйста, я вас очень прошу. Я уверена, что вам понравится. Ким сказал мне, что вы интересуетесь историей.  — Катарин посмотрела через плечо Франчески на Кима и он увидел, что ее выразительные глаза светились ярче, чем обычно.
        — Конечно, с удовольствием. И спасибо большое за приглашение,  — ответила Франческа, тронутая предусмотрительностью Катарин. Однако в ее голосе прозвучала нотка сомнения, когда она добавила: — Я уверена, что папа тоже с удовольствием пойдет. Я его попрошу составить мне компанию.
        Франческа попыталась представить себе реакцию отца на Катарин. Она не могла не понравиться ему. С ее природным обаянием и приятными манерами, Катарин производила впечатление хорошо воспитанной девушки, не говоря уж о ее красоте. Но тот факт, что она ему понравится, совсем не означал, что отец одобрит Катарин в качестве будущей жены Кима. Франческа с внезапным раздражением подумала, что отец, по сути, очень старомоден и живет дедовскими принципами. Ей уже казалось, что Катарин именно то, что нужно Киму, что она идеально подходит брату. Почувствовав неотрывный ожидающий взгляд актрисы на своем лице, Франческа быстро добавила:
        — Сюжеты греческой мифологии всегда казались мне захватывающими. Пьеса, в которой вы играете, о Елене, Парисе и Троянской войне, не правда ли?
        — Да верно. Это действительно трогательная драма, причем хорошо поставленная. У нас аншлаг каждый вечер. Билеты проданы на несколько недель вперед. Конечно, мы все очень довольны тем, как публика принимает спектакль. Ощущение того, что ты надолго обеспечен работой, всегда вселяет уверенность, не говоря уж о восторженном приеме, который, конечно, не оставляет нас равнодушными,  — оживленно сказала Катарин.
        — Критики с восторгом пишут об игре Катарин. Они просто в экстазе, не побоюсь этого громкого слова. И, думаю, они не грешат против истины. Она действительно играет потрясающе. Зал аплодирует ей до изнеможения,  — не удержался Ким.
        — Каким волнующим для вас должно быть ощущение такого успеха!  — воскликнула Франческа. Про себя она подумала, что Катарин — идеальная актриса на роль Прекрасной Елены. Это лицо стоило того, чтобы ради него снарядить тысячу кораблей. Какая точная находка режиссера! Испытываемое ей восхищение в полной мере отражалось в ее теплых карих глазах.  — Вы, должно быть, очень талантливая актриса, если добились такого бешеного успеха в первой же пьесе на Уэст-Энде. Подумать только — стать звездой за один вечер! Это удивительный успех, особенно в вашем возрасте,  — с воодушевлением сказала она.
        Если бы эта восторженная тирада исходила от кого-либо другого, она показалась бы Катарин излишне напыщенной и даже льстивой. Но она уже поняла, что Франческе совершенно не свойственно лицемерие. Катарин было очень приятно выслушать эту искреннюю похвалу.
        — Да, это действительно волнующее ощущение. И спасибо, Франческа, за ваши добрые слова. Такой восторженный прием спектакля — заслуга всей труппы. Мы очень много работали на репетициях и все страстно желали добиться успеха.  — На губах Катарин промелькнула улыбка.  — Но, безусловно, само по себе желание не гарантирует аплодисментов публики. Слагаемые успеха так многочисленны! До тех пор, пока спектакль не сыгран перед зрителями, актера всегда терзают тягостные сомнения и ощущение неопределенности. Нам нужна поддержка, реакция зала.
        — О, я это хорошо понимаю. Большинство людей считает, что быть актрисой — очень легко, что театральная жизнь окутана ореолом романтики. Но я подозреваю, что научиться играть на сцене так, чтобы публика замирала от восторга, невероятно сложно,  — неуверенно заметила Франческа. Она внезапно замолчала и выжидательно посмотрела на Катарин. Убедившись в том, что ее внимательно и с интересом слушают, она продолжила более убежденным тоном: — Понять намерения драматурга, выразить эмоции, мысли и чувства, должно быть, очень трудно. Я уверена, что это требует большого ума и способности проникнуть в самую суть вещей. У меня бы это точно не получилось, даже проживи я тысячу лет.  — Франческа скорчила гримасу.
        Катарин не ожидала такого тонкого интуитивного понимания сути актерского мастерства от непрофессионала, и Франческа поднялась в ее глазах еще выше. Она одарила сестру Кима благодарной улыбкой:
        — Вы абсолютно правы. На самом деле, в театральной жизни совсем не так много блеска и романтики, как многие думают. Публика видит только то, что на поверхности. Работа актера не менее изнурительна, чем труд шахтера в соляных копях. Она требует полной отдачи физических сил и нервов, забирает человека без остатка. Но я считаю, что это благодарная работа, способная доставить настоящее удовлетворение. И конечно же, я не могу отрицать, что моментами она бывает очень волнующей.
        Катарин так увлеклась собственными словами, что зарумянилась. Последние остатки усталости исчезли. В дружелюбной атмосфере, которую без всяких усилий распространяла вокруг себя Франческа, она окончательно пришла в себя.
        — Боже мой, Франческа, мы, наверное, до смерти утомили бедного Кима своей болтовней!
        — Совсем нет,  — отреагировал Ким. Он испытывал облегчение от того, что девушки сошлись так легко и испытывали такую явную симпатию по отношению друг к другу.  — Мне было очень интересно. В самом деле, я даже рад, что вы не оставили мне возможности вставить словечко в вашу беседу. Представьте себе, как тягостно я бы себя чувствовал, если бы оказалось, что вам абсолютно не о чем говорить,  — добавил он, улыбаясь обеим. Закурив сигарету, Ким подумал, что эта встреча — хорошее предзнаменование перед знакомством Катарин с отцом. Франческа поможет ему сгладить ситуацию, поскольку она совершенно явно и недвусмысленно приняла его девушку.
        Катарин тоже сразу почувствовала готовность Франчески подружиться с ней и внутренне улыбнулась, вспомнив свои опасения по дороге в их дом. Как же сильно она ошибалась! Франческа была замечательной девушкой, в ее компании можно было полностью расслабиться, не ожидая подвоха. Катарин Темпест чувствовала одобрение Франчески; то самое одобрение, которое было для нее очень важным.
        — Почему бы вам не пойти в театр в понедельник вечером?  — спросила Катарин, решив сразу взять быка за рога и связать Франческу обещанием. В ее голове уже роились грандиозные планы на ужин после спектакля.  — Обычно все актеры в очень хорошей форме после отдыха в выходные, и спектакль в понедельник проходит с колоссальным успехом.
        Произнеся эту фразу, Катарин засмеялась мелодичным смехом и добавила:
        — Ну вот, после такого огульного заявления спектакль в понедельник если и не провалится, то окажется худшим из всех за неделю.
        — Я знаю, что он пройдет замечательно, и с удовольствием пойду в понедельник, если сможет пойти папа. А как ты, Ким?
        — Я, безусловно, за! С удовольствием посмотрю второй раз. Как насчет еще одного бокала шампанского, девочки?
        — Спасибо.  — Катарин протянула ему свой пустой бокал.
        Франческа отказалась от предложения, сославшись на то, что ей предстоит заниматься ужином. Снова повернувшись к Катарин, она произнесла:
        — Работать с Терренсом Огденом, вероятно, очень интересно. Я всегда считала его блестящим актером. Он к тому же еще и дамский угодник, правда?  — Она придвинулась на краешек стула и, наклонившись к Катарин, доверительным тоном добавила: — Все мои подружки просто без ума от него. Он действительно такой необыкновенный красавец, каким кажется из зала и с экрана?
        Катарин тяжело вздохнула про себя. У нее не было никакого желания вдаваться в описание достоинств Терри как героя-любовника — она хорошо помнила приступ ревности Кима в машине. Но на лице Франчески было написано такое нетерпеливое ожидание, что она не смогла проигнорировать ее вопрос. Придвинувшись поближе и тоже перейдя на интимный тон, Катарин сказала:
        — Мне кажется, у него просто такая репутация, а на самом деле все слухи о его похождениях здорово преувеличены. Терри сам этому способствует. Он считает, что создает себе необходимый ореол, когда появляется во всех мыслимых местах с красивыми женщинами, причем постоянно их меняет. Соответственно, пресса незамедлительно информирует об этом общество со свойственным ей в таких вопросах энтузиазмом. Я, кстати, совсем не уверена, что ему следует это делать. На самом деле он очень серьезный человек, преданный своему делу. Я получаю удовольствие, играя с ним. Он очень бескорыстный партнер, и я многому у него научилась.
        Если Франческа и решила, что Катарин ушла от ответа на ее вопрос, она ничем не показала этого. Бросив быстрый, но внимательный взгляд на Кима, который разливал у комода шампанское, она тут же перевела его на Катарин и кивнула, как будто интуитивно понимая, что продолжать эту тему было бы небезопасно.
        — Ким сказал мне, что вы американка, Катарин. Вы уже давно живете в Англии?
        Франческа ловко сменила тему разговора, к огромному облегчению Катарин.
        — Уже несколько лет,  — ответила она и после едва заметного колебания добавила, что проучилась пару лет в Королевской академии драматических искусств до того, как начала работать в провинциальных театрах.
        Ким подошел и протянул Катарин ее бокал. Она подняла на него свои изумительные, наполненные нежностью глаза и похлопала по дивану.
        — Ким, дорогой, садись рядышком и давай поговорим о чем-нибудь другом. Я чувствую, что стала главным объектом разговора, и мне уже порядком надоела эта болтовня о театре, если даже вы ее пока терпите.
        — Твой чудный голос — музыка для моих ушей, радость моя, что бы ты ни говорила. Ты могла бы даже читать «Книгу пэров» Дэбретта — я бы все равно заслушивался,  — поддразнивающим тоном произнес Ким, усаживаясь рядом с Катарин на диван.
        — Ах, какие речи!  — подмигнула Катарин Франческе, которая слушала их с благожелательной улыбкой, прекрасно понимая влюбленность брата. Она чувствовала, что и сама уже влюблена в эту удивительную девушку. Оставалось только надеяться, что эта же участь уготована и графу. Франческа поймала себя на том, что не менее страстно, чем Ким, хочет, чтобы отец принял Катарин.
        Катарин решила сконцентрировать сейчас все внимание на Франческе:
        — Я слышала, что вы собираете материал для книги, что вы писательница. Это действительно очень увлекательно и, я уверена, так же трудно, как актерское ремесло, если не сложнее.
        На лице Франчески промелькнуло удивление, и она перевела вопросительный взгляд на Кима, который пожал плечами, как будто к нему разговор не имеет ни малейшего отношения. После минутного колебания Франческа сказала:
        — Да, я собираю материал, чтобы написать впоследствии книгу о Китайском Гордоне, но не назвала бы себя писательницей. Хемингуэй сказал как-то, что назвать себя писателем может только тот, у кого есть читатели. Поэтому я не берусь даже претендовать на это звание, пока не стану публикующимся автором.  — Франческа оценивала свой писательский дар весьма скромно и предпочитала не обсуждать эту тему, поэтому, желая отойти от нее, она небрежно спросила:
        — Как вы думаете, стоит ли нам сегодня ждать Виктора Мейсона?
        Ким, совершенно забывший о Викторе, сразу же выпрямился на диване и нахмурился.
        — Я звонил ему сегодня вечером перед тем, как поехать за Катарин. Он подтвердил, что подъедет примерно к тому времени, когда мы приедем из театра.  — Он перевел взгляд на богато украшенные каминные часы из золоченой бронзы и удивленно добавил: — Боже мой, мы здесь уже почти час. Пожалуй, мне следует позвонить ему в отель еще раз.
        — Не думаю, что тебе стоит беспокоиться. Его непунктуальность общеизвестна,  — сочинила Катарин.  — Я чувствую, что он будет здесь с минуты на минуту.
        Несмотря на прозвучавшую в ее голосе уверенность, сама Катарин уже начала сомневаться в этом. Она ощущала отсутствие Виктора почти с самого начала встречи и действительно ожидала звонка в дверь в любой момент, но сейчас уже опасалась, что это не опоздание. Отсутствие Виктора уничтожало все тщательно разработанные планы Катарин и могло означать только одно: он не мог посмотреть ей в лицо, потому что не сдержал данного ей обещания.
        Эти мысли были невыносимы. Катарин почувствовала, как к горлу подступает комок. Хотя она курила очень редко, сейчас ее рука сама потянулась к серебряной сигаретнице, стоявшей перед ней на столе.
        Ким щелкнул зажигалкой и тоже взял сигарету. Выпустив кольцо дыма, он взглянул на сестру.
        — Послушай, я надеюсь, у тебя там ничего не испортится на кухне.
        — Там все в порядке. Не суетись. Единственное, что мне осталось — разжечь огонь в духовке, когда появится Виктор. Вы еще не голодны, Катарин?
        — Пока нет, спасибо. После спектакля мне всегда нужно время, чтобы прийти в себя. Выйти из роли.
        — А я умираю от голода,  — объявил Ким.  — Ничего не имею против того, чтобы попробовать вот этой икры и паштета, о которых ты так кстати забыла, Франческа.
        Подавив растерянность, Франческа рассмеялась и мгновенно поднялась. Она, девушка с таким воспитанием и прекрасными манерами, действительно начисто забыла о бутербродах, которые собиралась подать вместе с напитками. Это был редкий ляпсус. Ее настолько околдовала Катарин, что, поглощенная беседой с ней, Франческа упустила из виду все остальное. Обозвав себя разиней и извинившись, она опрометью выскочила из гостиной, шурша юбкой из тафты.
        Катарин и Ким на минуту остались одни. Повернувшись к нему и пряча растущее беспокойство по поводу Виктора, Катарин сказала:
        — Мне кажется, что у тебя потрясающая сестра.
        — Ты ей тоже понравилась, я уверен,  — пробормотал Ким, придвигаясь поближе к Катарин. Он обнял ее и начал целовать шею, волосы…  — Моя девочка,  — шептал он, крепко прижимая ее к себе и ощущая, как от тепла ее тела и тонкого запаха шелковистой кожи у него перехватывает дыхание. Эта внутренняя дрожь и непередаваемое словами волнение охватывали его всякий раз, когда он обнимал Катарин.
        — О, Катарин, как же я обожаю тебя,  — хрипловато произнес он, прижав свое лицо к ее шее, и в его голосе прозвучала с трудом подавляемая страсть.
        Катарин погладила его светлые волосы, но ничего не сказала в ответ на его слова. В этот момент ее мысли и чувства были заняты только Виктором Мейсоном. «Как он мог так подвести меня?» — бесконечно крутилось в мозгу. Она никогда не нарушала своих обещаний. Мужчины. Все они одинаковы. Лживые и ненадежные. Как этот подлец, ее отец. Она крепко сжала веки, пытаясь стереть его образ, так как знала, что воспоминания об отце выбьют ее из колеи еще больше.
        Мгновением позже Ким отклонился и посмотрел на Катарин, все еще прильнувшую к нему. Его сердце гулко билось, и, снедаемый желанием, он потянулся губами к ее теплым губам. Катарин мягко оттолкнула его, но одарила при этом такой улыбкой, что он не мог обидеться.
        Ей как-то удалось совладать со своим голосом.
        — Ким, дорогой, пожалуйста, не начинай этого сейчас. Франческа может вернуться в любой момент, и как мы будем выглядеть в ее глазах в этой позе на диване?  — Катарин грациозно выскользнула из его крепких объятий и встала, поправляя платье и прическу.  — Ты меня удивляешь.  — Строгости в ее голосе было маловато, хотя она и бросила на Кима призванный дисциплинировать взгляд и покачала головой.
        Ким безнадежно откинулся на подушку, издав громкий стон.
        — Это все из-за тебя. Ты же искусительница, разве ты этого не знаешь? Причем самая коварная, самая сладкая из всех, кого я когда-либо встречал в жизни. Что же мне делать?
        — Ты можешь налить мне еще бокал шампанского,  — ответила благоразумная Катарин.
        Ким добродушно усмехнулся, поднялся с дивана и принес бутылку. Разлив его в бокалы уотерфордского хрусталя в форме тюльпана, он посмотрел на пустую бутылку и потряс ее:
        — Ну вот, сей солдат пал. Пойду поставлю другую бутылку в ведро со льдом. Она нам потребуется, когда придет Виктор. Если, конечно, он вообще придет, в чем я очень сомневаюсь,  — произнес Ким от двери.  — Вернусь через минуту, любовь моя.
        Катарин кивнула, опасаясь, что не сможет связно ответить. Ким выразил словами ее самые тревожные опасения. Она повернулась и оперлась рукой о камин, глядя несчастными глазами на полыхавшее внизу пламя. С двенадцати лет она сама делала свою судьбу. Катарин никогда и никому не доверяла. Особенно мужчинам. Сейчас она очень сожалела о том, что изменила своему строжайшему правилу и доверилась Виктору Мейсону. «Проклятие, проклятие, проклятие»,  — бормотала она про себя.
        Вошла Франческа с большим серебряным подносом.
        — Надеюсь, вы что-нибудь съедите, Катарин?  — спросила она, поставив поднос на столик времен королевы Анны у камина.
        — Я не голодна, спасибо,  — ответила Катарин и вернулась на свое место на диване.
        Франческа уселась на стул и взяла в руки серебряный нож с перламутровой ручкой. Нож мягко вошел в горку осетровой икры, влажно блестевшую на хрустальной тарелочке. Франческа намазала икру на кусок поджаренного хлеба, выжала на нее лимон и с улыбкой протянула Катарин. Катарин отрицательно покачала головой, и бутерброд достался Киму. Он мгновенно проглотил его.
        — Слушайте, это потрясающе вкусно! Франческа, тебе даже не стоит заниматься деревенским пирогом. Мне, например, вполне хватит этого.
        — Попробуй и паштет. Он…  — Резкий звонок в дверь заставил Франческу остановиться. Подняв светлые брови, она перевела взгляд с Кима на Катарин.  — Должно быть, это наш долгожданный гость!
        Катарин поднялась с непривычной для нее поспешностью.
        — Наверное, лучше я открою, Ким. Ведь ты никогда не встречался с Виктором.

        8

        — Где тебя черти носили?  — прошипела Катарин, открыв дверь Виктору Мейсону. Глаза ее метали громы и молнии.
        — Премиленький прием,  — ухмыльнулся гость.  — Мне будет позволено войти или лучше сразу продолжить свой веселый путь?
        — Конечно, заходи!  — закричала Катарин, собственническим жестом втаскивая Виктора за рукав небрежно наброшенного на плечи пальто. Она испугалась, что он действительно может уйти.
        Виктор повернулся к шоферу, который стоял на ступеньку ниже с большим черным зонтом в руке, прикрывая их обоих от дождя.
        — Я думаю, что пробуду здесь примерно два часа, Гас. Если, конечно, хозяева не попросят меня раньше,  — с самоиронией добавил он.  — Ты можешь пока поразвлечься. Встретимся позже. Желаю тебе хорошо провести время. Но только не делай ничего, чего не стал бы делать я!
        — Так точно, мистер Мейсон,  — с бесстрастным лицом ответил Гас и спустился к машине, в то время как Виктор вошел в дом.
        — Слава Богу, наконец он перестал называть тебя хозяином,  — не без насмешки заметила Катарин.
        Виктор бросил на нее быстрый удивленный взгляд и дружелюбно усмехнулся.
        — Только на людях. Когда мы с ним вдвоем, он по-прежнему так меня величает. Кстати, я не имею ничего против. Мне даже нравится.  — Он протянул Катарин пакет, подмигнул ей и театрально продекламировал: — Бойся итальянцев, дары приносящих.
        Катарин приняла пакет молча и с недовольным видом. Она не относилась к числу быстро отходчивых натур. Накопившееся раздражение все еще бушевало в ней. Она окатила Виктора холодным обвиняющим взглядом:
        — Я думала, ты вообще не придешь. Ты очень опоздал. Непростительно, неприлично опоздал! Ты слышал когда-либо о телефоне? Это такой маленький прибор, который делает возможным сообщение между двумя пунктами.
        — Оставь свой сарказм для другого случая,  — засмеялся Виктор глубоким гортанным смехом. Сняв пальто, он озирался теперь по сторонам в поисках места куда его можно было бы пристроить.
        Катарин кивнула в направлении шкафа и наконец удостоила взглядом пакет, который держала.
        — Интересно, что это?
        — Трубка мира. Шампанское. Розовое,  — ответил Виктор, закрывая дверцу шкафа в который повесил свое пальто.
        — Розовое! Теперь, по крайней мере, я знаю, что ты имеешь в виду под сомнительным даром,  — пренебрежительно заметила Катарин.
        — Ах, до чего же мы любезны сегодня,  — произнес Виктор, подходя к актрисе, которая стояла в центре холла с непримиримым выражением на лице. Но на него, казалось, не произвели ни малейшего впечатления ни ее язвительные слова ни голос, которым они были произнесены. Виктор пребывал в отличном расположении духа, и его тон по отношению к Катарин был примирительно-дружелюбным.
        — Прости, радость моя. Честное слово, я ничего не мог сделать. Я вынужден был ждать звонок из Штатов, очень важный деловой звонок. Ну, Катарин, пора сменить гнев на милость.
        Его улыбка была такой неотразимой, а раскаяние таким искренним, что Катарин не смогла удержаться от ответной улыбки. Кроме того, она прекрасно понимала, что было бы большой глупостью поссориться с Виктором, поставив тем самым под угрозу свои до мельчайших деталей разработанные планы. Возможно, он тоже нуждался в ней, но для нее его расположение и поддержка были просто жизненно необходимы. В конце концов, он все-таки появился! И Катарин почувствовала, как ее беспокойство сменяется надеждой. Виктор сдержал обещание. Благодаря своей уникальной способности к перевоплощению, сравнимой только с природным даром хамелеона, Катарин мгновенно стала другой женщиной: мягкая понимающая улыбка осветила ее прекрасное лицо.
        — Прости и ты меня,  — произнесла она самым сокровенным тоном.  — Мне не хотелось говорить с тобой так резко, но я же предупреждала тебя, что англичане придают огромное значение пунктуальности и приличиям вообще. Возьми свой пакет. Это очень хорошо, что ты его принес, но я думаю, будет лучше, если ты отдашь его хозяйке сам. Уверена, что она оценит твою предусмотрительность и внимание. А теперь, дорогой мой, пойдем. Не стоит терять время.
        Виктор с шутливой торжественностью взял сверток в руку, бросил взгляд на себя в георгианское зеркало, поправил галстук и с пафосом произнес:
        — Я весь в твоем распоряжении, радость моя. Веди!
        Ким и Франческа прекратили разговор, как только Катарин с гостем вошли в гостиную. Виктор привычно отметил прикованный к себе взгляд двух пар глаз, пронизанный жадным интересом. Будучи в течение долгих лет мировой кинозвездой первой величины, он давно привык к тому, что вызывает в людях огромный интерес.
        Удивительным было другое — внезапное ощущение открытия, которое Виктор испытал при виде девушки в сером у камина, медленно встававшей ему навстречу. Это было чувство моряка, утратившего в бурном море ориентиры и неожиданно увидевшего путеводную звезду. Он подавил в себе желание, точнее, даже потребность, броситься к ней, чтобы не просто познакомиться, но узнать о ней все. Виктор осознавал, что подобного рода порыв может быть расценен как глупость и проявление дурного тона, который был совершенно недопустим в глазах англичан, и не хотел предоставлять Катарин лишний повод прочитать ему лекцию о его недостаточно светских манерах. Прежде чем он успел сделать следующий Шаг, навстречу ему с широкой и подкупающей своей искренностью улыбкой устремился стоявший рядом с девушкой молодой человек. Виктор понял, что это приятель Катарин — Ким.
        Он крепко пожал руку гостя и, не дожидаясь официального представления со стороны Катарин, произнес:
        — Я Ким Каннингхэм. Очень рад, что вы смогли прийти.
        — Я тоже,  — ответил Виктор, энергично ответив на рукопожатие. Понимая, что обстоятельства требуют от него объяснений за опоздание, он извинился и рассказал о его причине.
        — О, ничего страшного не произошло. Мы здесь очень славно поболтали за бокалом-другим шампанского. Познакомьтесь пока с моей сестрой а потом я приготовлю вам что-нибудь выпить. Что вы предпочитаете — шампанское или что-нибудь покрепче?
        — Я бы предпочел виски со льдом и содовой.
        Ким подхватил Виктора под руку и повел его через комнату к камину.
        — Это Франческа,  — просто сказал он и, одарив их обоих улыбкой, направился к бару, чтобы налить гостю виски.
        — Очень рада познакомиться с вами, мистер Мейсон.
        Их руки встретились в рукопожатии. В обращенных на него ясных янтарно-прозрачных глазах Виктор прочел то же удивление, которое испытывал в эту минуту сам. На мгновение ее губ коснулась мимолетная улыбка. «Я никогда не встречал вас, но я вас знаю. Где-то в глубинах души и сердца я всегда знал вас»,  — говорила, казалось, его ответная улыбка. Это необъяснимое с точки зрения нормальной логики ощущение поразило Виктора и выбило из привычной колеи. Однако он быстро взял себя в руки.
        — Мне тоже очень приятно познакомиться с вами, леди Франческа,  — произнес он, продолжая улыбаться, но его черные испытующие глаза были серьезными — он неотрывно смотрел на тонкое лицо девушки.
        — Называйте меня просто Франческа, пожалуйста,  — мгновенно отреагировала она, и слабый румянец проступил через тонкую матовую кожу щек.
        — Я был бы очень рад, если бы вы называли меня просто Виктором.
        Она согласно кивнула и, отступив на шаг, опустилась на стул. Только в этот момент Виктор вспомнил о свертке. Слегка поклонившись, он протянул его Франческе. «Жаль, что это не что-нибудь более личное, более подходящее к этому случаю — букет хрупких белых майских лилий, благоухающих после весеннего дождя, например. Да, лилии были бы идеальными цветами для этой девушки. Они такие же изящные и свежие»,  — подумал он, но произнес совсем другое.
        — Ну вот, я почти забыл. Это вам.
        Франческа бросила на него удивленный взгляд.
        Склонив голову, она начала распаковывать сверток. Ставшие непослушными пальцы двигались медленно, и Франческа никак не могла объяснить себе ту внутреннюю дрожь, унять которую было невозможно. Она не понимала, что дрожь эта была следствием проскочившей между ней и Виктором искры. Но он, умудренный опытом жизни, многое познавший в сложной сфере отношений между мужчинами и женщинами, понял это сразу. По крайней мере, для него было ясно, что эта девушка затронула многие сложные струны его души, что его неотвратимо влечет к ней. Виктор еще раз пристально посмотрел в это спокойное, даже холодное лицо. А был ли он вообще, тот удивленный узнающий взгляд, которым они обменялись всего мгновение назад? Может быть, это просто плод его воображения? Теперь Виктор уже не был уверен. Возможно, влечение было не взаимным, а односторонним. Его влечение к ней.
        Виктору не было известно, что Франческа обладала природным самообладанием, совершенно нехарактерным для ее возраста, но свойственным той прослойке английской аристократии, к которой она принадлежала. Она сохраняла хладнокровие практически во всех жизненных ситуациях. Виктор произвел на нее не менее ошеломляющее впечатление, чем она на него, но Франческа не позволила бушевавшим в ней эмоциям хоть как-то отразиться на своем лице и ни на йоту не изменила привычного стиля поведения. Но ее душа была глубоко затронута этой встречей. Франческа Каннингхэм была крайне неопытна в отношениях с мужчинами вообще, не говоря уж о мужчинах класса Виктора Мейсона. Круг ее знакомых мужчин ограничивался в основном приятелями Кима. Она не принимала никого из этих молодых людей всерьез. По крайней мере, отношения ни с кем из них не заходили за рамки легкого флирта. В свои девятнадцать лет она была невинна и совершенно неопытна в отличие от большинства своих сверстниц, вращавшихся в высшем лондонском свете.
        На самом деле Виктор Мейсон очень сильно задел воображение Франчески. Постепенно осознавая это, она прикусила нижнюю губу и принялась внутренне распекать себя. Разве не абсурдно было позволить себе подпасть под чары этого человека? Однако Франческе пришлось признать, что против исходящего от него ощущения силы и мужественной красоты трудно было устоять. Она подумала: «Если Катарин Темпест с ее ошеломляющей красотой, обаянием и излучаемой ей энергией кажется нереальной, то и он, безусловно, неправдоподобно хорош. Раз увидев, его невозможно забыть».
        Внезапно Виктор отошел от камина, не посмотрев на Франческу и не сказав ей ни единого слова, и раскованной походкой направился к бару. Он легко вступил в разговор с Кимом, как будто они были давними приятелями, а не совсем незнакомыми людьми, принадлежавшими к двум настолько разным мирам, что трудно было представить точку соприкосновения между ними. Уголком глаза Франческа наблюдала за Виктором, хотя все еще продолжала возиться с пакетом. Ее поразило, что у него сейчас был совершенно отсутствующий вид, как будто она больше не существовала, как будто это не он смотрел на нее всего минуту назад озадаченным узнающим взглядом. Потом ей пришло в голову, что это стиль поведения Виктора с женщинами, с которыми он встречается в первый раз. Он, вероятно, считал, что, зная, кто он такой, именно этого от него и ожидают. Хотя Франческа не была помешана на кино, она знала, что Виктор Мейсон был кумиром многих женщин. Немногие мужчины могли похвастаться таким безрассудным обожанием. У Франчески не было сомнений, что он может выбрать любую из целой плеяды прекраснейших женщин, безусловно, во всех отношениях
более интересных, чем она. И Франческа решила, что Виктор вовсе не выделял ее из остальных. Почему бы он вдруг стал делать это?
        Она оторвала взгляд от гостя, когда в комнате звонким колокольчиком раздался смех Катарин. Франческа с любопытством посмотрела на всю группу, стоявшую в другом конце комнаты. Виктор слегка повернулся и, тоже смеясь, наклонился к Катарин, чем-то поддразнивая ее. Катарин подняла на него искрящиеся весельем глаза и ответила на шутку.
        Вытащив наконец бутылку из бумаги, Франческа встала и пошла к двери. Не посмотрев на Виктора, она оживленно произнесла:
        — Спасибо за шампанское. Это замечательный сорт! Катарин, Ким, смотрите, что принес нам Виктор! Я пойду поставлю его в холодильник. И включу печь, иначе у нас не будет сегодня ужина.  — Франческа вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.
        Она вернулась несколькими минутами позже и была удивлена, увидев Виктора в дальнем углу гостиной, где он с явным восхищением рассматривал картины. И он, и Катарин внимательно слушали Кима, который рассказывал им о творениях Констебля и Тернера, висевших на стенах комнаты. Франческа решила не присоединяться к ним. Она подошла к камину, взяла щипцы, пошевелила горевшие поленья и села на стул с бокалом в руке. Через кромку бокала она бросила взгляд на Виктора. Его расплывчатый образ из виденных когда-то фильмов, хранимый в подсознании, внезапно ожил в памяти. Она сопоставила живого и киношного Виктора и удивилась их несоответствию.
        В кино это был необыкновенно красивый холеный мужчина с безупречной прической, в идеально отглаженных костюмах, отшлифованный во всем до состояния совершенства. Безликого совершенства.
        Живой Виктор, который стоял перед ней теперь, тоже был, бесспорно, красив — но красив иначе. Черты его лица казались гораздо грубее и жестче. На этом лице, в отличие от экранного, читались сила и мужественность, а предательская сеть тонких морщинок вокруг глаз свидетельствовала об опыте жизни, наполненной событиями и страстями. У него была грубая кожа человека, много времени проводящего на свежем воздухе. Об этом говорил и его характерный загар. Франческа подумала, что все его черты — и выраженный римский нос, и густые четкой формы брови над черными притягательными глазами, и большой готовый к улыбке рот с белыми зубами — гораздо резче, чем она представляла по фильмам. Даже густые черные волосы, гладко зачесанные назад, казалось, были наполнены жизненной силой. Стройный и подтянутый, он производил впечатление человека, обладающего большой физической силой, благодаря широким плечам и мощной грудной клетке.
        Единственным, от чего исходило ощущение лоска в Викторе Мейсоне, была его одежда. Изысканная и дорогая, она была идеально сшита и так же идеально сидела на нем. «Все это, пожалуй, чересчур совершенно»,  — подумала Франческа, продолжая исподтишка разглядывать Виктора. Она отметила прекрасный покрой черного кашемирового пиджака, серые фланелевые широкие брюки с такими идеальными стрелками, что о них, казалось, можно было порезаться, бледно-голубую рубашку из тончайшего хлопка, голубой шелковый галстук тоном темнее, серый шелковый носовой платок в нагрудном кармане пиджака, легкие замшевые мокасины на ногах.
        В этот момент Виктор поднял руку, взял сигарету и прикурил. Франческа отметила сияние сапфиров во французских запонках и блеск золотого браслета на запястье. Бедный Ким, по сравнению с великолепной одеждой Виктора его серый шерстяной костюм, хотя и совершенно новый, выглядел таким жалким… Странно, но он производил впечатление заношенного и помятого… Франческа невольно улыбнулась. Одежда Виктора Мейсона никогда не будет выглядеть помятой — в этом она была абсолютно уверена.
        Пока Франческа наблюдала за стоявшей поодаль группой, а точнее, за Виктором, ее посетила неожиданная мысль. Что-то в Викторе тревожило и беспокоило ее. Она призадумалась и тут же нашла ответ. Забавно, но у нее было ощущение, что от Виктора исходит нечто, угрожающее лично ей, Франческе. Но почему? С ее аналитическим складом ума она не затратила много времени на определение причин, которые заключались в том, что Виктор был исключительно красив, всемирно знаменит и очень богат. А сложение всех этих редкостных качеств в сумме давало результат, именуемый властью. Да, он обладал огромной властью, хотя и несколько специфического характера; а с наделенными властью людьми, где бы ни лежали истоки их силы и мощи, очень опасно иметь дело. К тому же он был высокомерен и настолько… настолько уверен в себе, переполнен сознанием собственного величия, что это было почти непереносимо. Франческа невольно вздрогнула, и кожа на ее руках покрылась мурашками. «Да, он действительно пугает меня»,  — подумала Франческа и сделала вывод, что ей нужно держаться подальше от этого человека.
        На самом деле Франческу Каннингхэм страшил не столько сам Виктор, сколько ее реакция на него, но она еще не отдавала себе отчета в этом. Ее оценка Виктора была очень далека от действительности. Франческа точно определила, что Виктор Мейсон обладал значительной властью, но ошиблась, определяя его как высокомерного и самонадеянного человека. Эти качества были совершенно не присущи ему. Что действительно было свойственно Виктору, так это его полная независимость. Этот человек пронизывал пространство вокруг себя редкостным обаянием, притягательная сила которого была почти магической. От фильмов с его участием было невозможно оторваться, настолько сильным был магнетизм этой личности. Он первым определил причину своего успеха, так как вовсе не считал себя великим актером в рамках истинных театральных традиций. Здесь Виктор был несправедлив к себе, потому что актером он был действительно хорошим. Он умел работать и работал много. Он был дисциплинирован и строг к себе. Все это в сочетании с природным обаянием сделало его профессионалом, которого неизменно высоко оценивали коллеги в Голливуде. Особенно те,
которым довелось работать с ним.
        К тому же Виктор был человеком душевным и достаточно проницательным. Вот и сейчас он странным образом знал, что, сидя в другом конце комнаты, Франческа внимательнейшим образом изучает его с головы до пят. Он не мог видеть ее лица, но интуитивно ощущал ее неодобрительное отношение к себе. Это заставило Виктора улыбнуться. Потягивая виски, он перекинулся еще несколькими фразами на тему искусства с Кимом и Катарин, а затем извинился и направился к камину.
        Завидев его приближение, Франческа поспешила на кухню. Улыбнувшись холодной безразличной улыбкой, она произнесла:
        — Пожалуйста, не сочтите мой уход за невнимание к вам, но мне надо посмотреть, как там наш ужин. Я вернусь через несколько минут.
        Виктор не мог не отметить жесткий тон, которым была произнесена эта фраза. Он учтиво поклонился и, скрестив длинные ноги, уселся на стул, с которого только что поднялась Франческа. Откинувшись на спинку стула, он удивленно улыбнулся себе, хотя и не был уверен, кто забавлял его больше — он сам или Франческа. Она только что ускакала от него, как напуганная норовистая лошадка. Нежелание этой девушки находиться рядом с ним было совершенно очевидным. С другой стороны, едва встретившись с ней, он сам повел себя, как потерявший рассудок школьник. Он и теперь все еще не может понять, что заставило его поступить подобным образом. Франческа была очень мила свежей девичьей прелестью, но это, по сути, был не его тип. Как бы там ни было, красивые женщины давно стали нормой в его жизни. Как любил говаривать Ники Латимер, они сами бросались в объятия Виктора. Виктор вздохнул. Две последних официальных жены и бесчисленное множество любовниц буквально за несколько лет развили у него иммунитет к красоте. В последнее время он чувствовал, что устал от той эмоциональной сумятицы, которую неизбежно вносили в его жизнь
женщины, и как измучен ею. Полгода назад он дал себе зарок не связываться больше с «ле герлз», как он со смехом называл девушек, смешивая французский артикль с английским словом. Приехав в Англию, он был намерен полностью сконцентрироваться на своей карьере, не делая никаких исключений из этого правила. Даже для Франчески Каннингхэм. Виктору было не свойственно заниматься самообманом, он всегда был до жестокости честен с собой. И на этот раз он безоговорочно признал, что эта девушка обладала бесконечной притягательностью для него, что она с первого взгляда выбила его из привычной колеи. Но при этом он вынужден был согласиться с очевидным — ее реакция на него была совершенно противоположной. Виктор пожал плечами. У него не было настроения переубеждать Франческу.
        Вдруг Виктор чуть не рассмеялся вслух. Он подумал, что ему уже тридцать девять, почти сорок, а Франческе, по всей видимости, не больше восемнадцати. Совсем дитя. Возможно ли такое, чтобы его внезапно потянуло к молоденьким девушкам? Не поразил ли его синдром нимфеток? Не так давно его бесценный друг, великий прорицатель Ники, заявил, что Виктор страдает периодически повторяющимся комплексом Дон-Жуана. Это утверждение, хотя и основанное на истине, заставило Виктора разразиться долгим приступом смеха. Самым забавным в ситуации было то, что колкость слетела с губ уж никак не менее похотливых, чем его собственные. Трагическая смерть его первой жены была для Виктора огромным горем. Затем, в последующие годы, у него постепенно восстановился интерес к женщинам. Более того, он стал бабником, которого совершенно не интересовало, что думают по этому поводу окружающие. С другой стороны, его нисколько не привлекала возможность заслужить репутацию похотливого старикана. Гумберта Гумберта. Господи сохрани! Лолиты были определенно не в его вкусе.
        Катарин неожиданно прервала его мысли. Грациозно опустившись на самый уголок дивана, она эффектным жестом поправила складки платья и произнесла:
        — Что ты делаешь в понедельник вечером?
        Виктор бросил на неё вопросительный взгляд.
        — Ничего. Тебе бы следовало знать это, раз уж ты взяла мою светскую жизнь под свой полный контроль. Разве я сделал хотя бы один самостоятельный шаг, не проконсультировавшись с тобой? А почему ты спрашиваешь?
        — Потому что я пригласила Франческу, Кима и их отца на спектакль. Я уверена, что ты не захочешь смотреть его еще раз, но подумала, как было бы здорово, если бы ты отвез нас всех поужинать после спектакля, чтобы отблагодарить их за сегодняшний вечер.
        — Конечно, с удовольствием,  — доброжелательно ответил Виктор. Он достал пачку сигарет с ментолом и закурил, глубоко затягиваясь.
        Ким, усевшийся на диван рядом с Катарин, бросил на нее неодобрительный взгляд.
        — Послушай, дорогая, в этом нет никакой необходимости. Виктор вовсе не должен благодарить нас за гостеприимство!  — воскликнул он.  — Стоит ли ему обременять себя нашей компанией?
        — Безусловно, стоит,  — перебил его Виктор.  — Я вообще считаю, что это потрясающая идея. С удовольствием приглашаю вас в ресторан. А куда ты хотела бы пойти, Катарин? «Зиги Клаб», «Каприс», «Лес Амбассадорс», «Казанова» или «Ривер-Клаб»?
        — Что ты, Виктор, я совсем не имела в виду такие роскошные рестораны!  — воскликнула Катарин, которая на самом деле задумала один из перечисленных Виктором, так как считала, что появление в фешенебельных местах может благотворно сказаться на ее карьере. Она посмотрела на Виктора прямым взглядом широко распахнутых невинных глаз и с готовностью улыбнулась: — Но уж если ты сам спросил меня, что бы я предпочла, думаю, что было бы замечательно поужинать в «Лес Амбассадорс». Я там не была целую вечность. Это — один из моих самых любимых ресторанов. Отличная идея, правда, Ким?
        Ким, нога которого никогда не ступала на роскошные ковры «Лес Амбассадорс» и который встречал упоминание об этом месте только в колонках светской хроники, медленно кивнул.
        — Очень признательны вам за приглашение, Виктор,  — произнес он. Подняв стакан, Ким погрузился в размышления о том, что подумает по этому поводу их отец. Одобрит ли он такие близкие контакты с людьми, принадлежащими к столь далекой от их круга сфере шоу-бизнеса, да еще в таком модном суперклубе? А вообще-то, почему бы и нет? В конце концов, он сам повсюду сопровождает Дорис, а она — признанный авторитет в среде международного ресторанного сообщества. Ему пришло в голову также, что присутствие Виктора сделает атмосферу этого вечера менее напряженной. Последняя мысль приободрила его более всего и помогла избавиться от легкого раздражения, которое он испытал по отношению к Катарин, поставившей Виктора в столь неловкое положение. Возможно, она руководствовалась этими же соображениями.
        — Виктор, радость моя, а для тебя билет мне тоже взять?  — спросила Катарин.
        — Нет. Спасибо за предложение. Боюсь, мне предстоит кое-какая работа в понедельник вечером. Нужно будет сделать несколько важных звонков в Штаты. Из-за разницы во времени я не смогу начать раньше пяти-шести вечера. Я закажу столик часов на одиннадцать и присоединюсь к вам прямо там.
        Франческа заглянула в комнату.
        — Ужин готов. Проходите, пожалуйста.
        Катарин сразу же поставила стакан и поднялась. Она присоединилась к Франческе, и девушки прошли через холл в столовую. Катарин шепотом поделилась с новой приятельницей только что рожденными планами.
        — Я очень надеюсь, что ваш папа будет свободен. Уверена, что мы прекрасно проведем время.
        Франческа внутренне замерла. После короткой паузы она ответила:
        — Я не сомневаюсь, что он найдет для этого время.  — А затем, услышав за спиной голос Виктора, всей душой пожелала, чтобы отец был занят. Ей хотелось увидеть Катарин в пьесе, но внезапно вся идея этого вечера потеряла для нее свою привлекательность.

        9

        Столовая впечатляла как размерами, так и убранством. В ней стояла оригинальная мебель от Хепплуайта примерно 1772 года изготовления из красного дерева и деревьев фруктовых пород. Ее классические формы отличались исключительным изяществом. Именно благодаря этой мебели комната выглядела такой элегантной.
        В тот вечер столовая тонула в полумраке, но в этом была какая-то особая прелесть. Высокие белые свечи мерцали в тяжелых серебряных канделябрах с гравировкой, стоявших по обеим краям буфета и в центре обеденного стола. В теплом золотистом свете на полированной поверхности стола красного дерева отражались георгианское серебро, хрустальные бокалы для вина ручной работы, белые тарелки китайского фарфора с золотым ободком и семейным гербом Лэнгли, тоже золотым.
        Темно-зеленые стены насыщенного цвета хвойного леса создавали атмосферу спокойствия и служили идеальным фоном для прекрасных картин, висевших на них. Каждая из них была оправлена в роскошную резную позолоченную раму и эффектно освещалась небольшой лампой, укрепленной в верхней части рамы. Единственными источниками света в комнате служили мерцающие свечи и эти небольшие лампы, и создаваемый ими мягкий полумрак казался удивительно уютным и располагающим.
        Франческа приглашающим жестом показала Катарин и Виктору их места и прошла к буфету, чтобы разлить в зеленые с золотом тарелки королевского сервиза черепаховый суп из большой серебряной супницы. Виктор внимательно наблюдал за ней, очарованный ее элегантностью. Он понимал, что эта элегантность является прирожденной чертой девушки и никак не связана с ее одеждой. Он с интересом окинул глазами комнату, которая восхитила его своей изысканностью. Все в этой комнате дышало историей. «Древность рода,  — подумал Виктор,  — это то, чего не купишь ни за какие деньги». С удовольствием впитывая в себя аромат окружающей его обстановки, он обратил внимание на портрет на угловой стене. На нем была изображена женщина в полный рост в изысканном голубом платье из тафты. Ее светлые волосы были подняты вверх и собраны в замысловатую прическу, украшенную несколькими голубыми перьями. В ушах мерцали топазовые серьги, а лебединая шея была украшена ожерельем из топазов. Безусловно, это была Франческа. Художник любовно выделил каждую деталь. У Виктора было чувство, что, подойди он к портрету и прикоснись к платью, его
пальцы ощутили бы холодную плотность шелка — настолько реалистичным выглядела ткань.
        Разлив суп в тарелки, Франческа села напротив Кима, который сидел во главе стола. Виктор тут же повернулся к ней и восхищенно сказал:
        — Какой замечательный портрет! Вы прекрасно получились на нем.
        Франческа не сразу догадалась, о чем идет речь, а затем, проследив за направлением его взгляда, ответила:
        — Ах, этот! Но это не я. Это моя прапрапрапрапрабабушка, шестая графиня Лэнгли. Подобные портреты теперь не в моде. Более того, их крайне редко пишут в наше время. Разве только Аннигони, и то от случая к случаю. Он рисовал королеву, как вы знаете.
        — О,  — только и смог произнести Виктор. Почувствовав в словах Франчески отпор, он опустил глаза. «Тебя поставили на место, дружок»,  — подумал он. Ах, эта снобистская привычка англичан ставить человека в глупое положение, недвусмысленно дав ему почувствовать свое невежество, оставаясь при этом предельно вежливыми! Берясь за ложку, он подавил удивленную улыбку. Давненько его не щелкала по носу женщина. Это было унизительно, но забавно в силу своей новизны.
        Катарин не на шутку встревожил тон Франчески, поставившей Виктора в затруднительное положение. Она поспешно воскликнула:
        — Вы знаете, Франческа, вы, действительно, поразительно похожи на этот портрет. Меня это сходство тоже обмануло. Кто написал его?
        — Томас Гейнсборо,  — с готовностью вступил в разговор Ким, абсолютно не уловивший, к своему счастью, холодного и назидательного тона сестры.  — Году в 1770-м. И я абсолютно согласен с вами — сходство с Франческой поразительное. Есть еще один портрет шестой графини, как мы называем ее, написанный Джорджем Ромни. Он находится в Лэнгли. И с тем портретом у Франчески тоже удивительное сходство.  — Ким сделал паузу и, воспользовавшись моментом, продолжил: — Я надеюсь, что вы оба скоро приедете на уик-энд в Лэнгли и убедитесь в этом сами. Мы должны спланировать ваш визит. Я знаю, папа будет рад принять вас. Правда, Франческа?
        Франческа от неожиданности резко выпрямилась. Она пробормотала, что тоже не сомневается в этом, хотя приглашение брата ее поразило. Ким был неисправим, он слишком много брал на себя. Если отцу не понравится Катарин, от приглашения придется отказаться. Тогда актриса почувствует себя оскорбленной, и нельзя сказать, что у нее не будет для этого оснований. Но Катарин, конечно, не сможет принять приглашения — она же занята в спектакле.
        — Ким, это будет потрясающе!  — с искренним восторгом воскликнула Катарин. Но по ее лицу тут же пробежала тень.  — Только как же я смогу сделать это при двух спектаклях в субботу? Если только…  — Глаза девушки снова засияли.  — Если только Гас отвезет нас в Йоркшир поздно вечером как-нибудь в субботу после спектакля и привезет обратно в понедельник после обеда. Тогда все получится. Давай съездим на уик-энд, Виктор? Ну, пожалуйста!
        Виктор кивнул и сосредоточился на своем супе, не желая еще раз попасть впросак. Хотя пренебрежительный тон Франчески и позабавил его, чувствовал он себя довольно уныло. Ощущение внутреннего дискомфорта было довольно непривычным, и это вызывало напряжение. Он постарался встряхнуться, а затем подумал: «Остается только позавидовать Катарин. Как уверена она в себе! И как неподражаемо естественно вписывается в высшие круги английского общества!» Виктор снова задумался о ее происхождении, что он неоднократно делал за те три месяца, которые знал девушку. Интересно, что она всегда избегала этой темы. Те немногие факты, которые ему удалось выудить из Катарин, фактически ничего не говорили Виктору. Родилась в Чикаго. В Англии живет почти шесть лет. Сирота. Он холодно подумал, что где-то Катарин все же приобрела этот неподражаемый стиль. Вот уж у кого прирожденные манеры.
        Катарин действительно чувствовала себя, как рыба в воде. Присутствие Виктора почти избавило ее от мучительных сомнений, а та готовность, с которой он согласился на предложение организовать совместный ужин в понедельник, окончательно развеяла последние опасения. Незначительные остатки совсем недавно терзавшего актрису напряжения были искусно скрыты за ее улыбкой и искрящимся весельем, вызывавшими искреннее восхищение присутствовавших.
        По мере того как обед продолжался, Катарин становилась все очаровательнее и неотразимее. Она была истинной звездой. Она давала сногсшибательный спектакль, в котором блистала, ослепляла, захватывала, развлекала… И все это без каких-либо видимых усилий. Катарин вела беседу, задавая тон в обсуждении любой темы — от театра и кинобизнеса до проводимой Великобританией политики и охоты. И все это она делала не только изящно, но и умно. Катарин удалось создать за столом непринужденную теплую атмосферу, позволившую полностью преодолеть короткое, но острое чувство неловкости, довлевшее над ними в самом начале ужина.
        Постепенно Виктор почувствовал, что естественно втягивается в общий разговор. Отпивая из бокала шампанское и наслаждаясь его бархатистым вкусом, он снова начал расслабляться. В Киме Виктор нашел очень доброжелательного и заинтересованного слушателя. Почти помимо своей воли он открылся и начал довольно многословно описывать свое ранчо в Южной Калифорнии, своих лошадей и свою землю — последняя оказалась предметом особого интереса Кима, объединившим обоих мужчин. В то же время он не выпускал из виду Франческу, отметив ее молчание, которое прерывалось только по необходимости, когда она подавала новые блюда и следила, чтобы никто за столом не испытывал недостатка в чем-либо. Она не взяла на себя труда даже включиться в общую беседу, что показалось Виктору совсем уж странным ввиду ее блестящего воспитания.
        Франческа осознавала, что с ролью хозяйки она справляется на сей раз не лучшим образом. Ноша ведения беседы легла на Катарин. Дело было не в том, что она сознательно выбрала этот стиль поведения, испытывая неловкость в присутствии Виктора. Все объяснялось гораздо проще — она чувствовала, что не может добавить к общему разговору ничего по-настоящему важного. Кроме того, Франческа была занята обслуживанием стола. Не проявляя невоспитанности, она тем не менее не была любезна с гостями в должной мере. С точки зрения самой Франчески, ее сегодняшнее поведение было непростительно.
        Пытаясь исправить положение и включиться в общий разговор, она повернулась к Виктору и спросила:
        — Вы собираетесь снимать здесь фильм?
        Он был настолько удивлен, услышав ее голос, что на мгновение потерял собственный. Откашлявшись, Виктор ответил утвердительно. Франческа посмотрела на него с Дружелюбным интересом, и, воодушевленный, он продолжил:
        — Я не только снимаюсь в этом фильме, но и впервые выступаю в качестве продюсера. Безусловно, это очень заманчиво — попробовать себя в новом амплуа.
        Катарин, взгляд которой переместился на лицо Виктора в тот же момент, как он начал говорить, задержала дыхание, не осмеливаясь вставить ни слова и ожидая продолжения. Ее сердце гулко застучало в грудной клетке.
        Виктор обдумывал, как продолжить свой монолог, когда Франческа заговорила снова:
        — Не могла бы вы рассказать нам об этом? Или это большой секрет?
        — Конечно, с удовольствием. Я собираюсь повторно экранизировать величайшую из когда-либо написанных на английском языке историй любви и надеюсь, что фильм дотянет до уровня книги, вошедшей в классику мировой литературы.
        Ким воскликнул восторженно:
        — Звучит очень волнующе! Что же это за произведение?
        — Я собираюсь повторно экранизировать «Грозовой перевал». Мы начинаем съемки через два месяца — Виктор полностью расслабился, и самодовольная улыбка вновь тронула его губы. Он опять был на своем коне и чувствовал, что контроль над ситуацией перешел в его руки.
        — История любви?!  — вдруг быстро заговорила Франческа, удивленно уставившись на Виктора.  — Господи, но «Грозовой перевал» — это вовсе не история любви! Это история ненависти, мести, жестокости и насилия. Но более всего — история мести! Как же вы беретесь определять ее, как историю любви! Это самое нелепое суждение из когда-либо слышанных мною.
        Франческа произнесла эту тираду с такой страстью, что все буквально застыли от неожиданности. Кима речь сестры явно привела в замешательство. Виктор был совершенно оглушен. Лицо Катарин приобрело мертвенную бледность, хотя внутри у нее все кипело. На Виктора могло произвести большое впечатление это высказывание, особенно с учетом его авторства. Как огромное число американцев, он считал все английское классическим и доминирующим, даже диктатом в некотором роде. А Франческа говорила так убедительно, таким властным тоном! Что, если Виктор решит отказаться от проекта? «Проклятие»,  — подумала она и, боясь сказать какую-нибудь грубость, уставилась в свою тарелку. Катарин оставалось только молиться, чтобы все обошлось.
        Первым пришел в себя Ким.
        — Помилуй, Франческа, не слишком ли сильно сказано? И чудовищно грубо, если тебя интересует мое мнение.
        Всякий раз, когда Франческе подворачивалась возможность поговорить об английской литературе, у нее появлялся не терпящий никаких возражений авторитарный тон. Киму и отцу это было давно и хорошо известно, и сейчас брат смотрел на Франческу пристальным осуждающим взглядом, надеясь вразумить сестру.
        Но ее ответный взгляд был совершенно отсутствующим. Переведя глаза на Виктора, Франческа произнесла:
        — Простите меня, пожалуйста. Я не хотела быть грубой, честное слово,  — но, несмотря на примирительные слова, она не смогла до конца погасить в глазах вызов.  — Боюсь, однако, что не могу просить прощения за свое мнение, потому что уверена в правильности своего понимания основной идеи книги. Кстати, эту точку зрения разделяют многие исследователи английской литературы и целый ряд известных критиков. Никто не оспаривает, что книга написана гением, но тем не менее это гимн смерти. Вы же знаете, что Эмилию Бронте всю жизнь преследовала навязчивая идея смерти. Однако, если вы не доверяете моему суждению, я буду счастлива предложить вам несколько книг об Эмилии Бронте и ее творении, а также критические эссе о «Грозовом перевале». Тогда, возможно, вы поймете, что это вовсе не история любви. Поверьте мне, это действительно так. Понимаете, я хорошо знакома с английской литературой и писала научное исследование по сестрам Бронте, поэтому я действительно знаю, о чем говорю.
        Катарин едва могла поверить своим ушам и отчаянно желала, чтобы Франческа наконец закрыла рот. Она бы с удовольствием удавила ее. Неужели эта умница не понимает, что ведет себя бестактно и вызывающе? Впервые в жизни Катарин утратила дар речи. Ее живой изобретательный ум бился сейчас над поиском способа сгладить ситуацию, прервать это тягостное молчание за столом. Пока такого способа не было найдено, поэтому Катарин подняла свой стакан и отглотнула вина, уткнувшись напряженным взглядом в противоположную стену. Ким вертел в руках вилку, ковырял ею фрукты на тарелке. Виктор, казалось, полностью погрузился в тяжелые размышления, и только Франческа выглядела абсолютно спокойной.
        Однако Виктор, несмотря на хмурое выражение его лица, вовсе не был рассержен или раздосадован. «Ох уж эта несносная самоуверенность молодости!  — думал он.  — Как же они уверены, что знают ответы на все вопросы!» Он был достаточно умен, чтобы понять, что Франческа не намеревалась обидеть или унизить его. Все гораздо проще — она слишком прямолинейная и слишком честная девушка, не говоря уж о том, что сам предмет разговора жизненно важен для нее. Она совершенно искренне верила в каждое произнесенное ею слово, не отдавая себе отчета в том, что ее поведение может быть расценено как вызывающее. Она ведь так молода! Повернувшись к Франческе, он задумчиво произнес:
        — Вам не нужно извиняться передо мною. Я уважаю ваше мнение. Вы, скорее всего, правы в оценке книги. Но первоначальная экранизация «Грозового перевала» сделана, как история любви, и именно таким образом я собираюсь снимать свой фильм. И надеюсь сделать такую же превосходную картину, какую снял Сэм Голдвин в 1939 году.  — Виктор говорил с такой уверенностью, которая исключала всяческие дискуссии.
        — О, я уверена, что вы сделаете это,  — поспешно ответила Франческа. В последние несколько секунд она заметила застывшее лицо Катарин и тревогу в ее глазах. Свирепый взгляд брата также просигнализировал ей опасность. Каким-то образом, совершенно неожиданно для себя, она расстроила их обоих. Франческа так и не поняла чем. Забавно, но только Виктор, казалось, был спокоен.
        Франческа подняла свой стакан.
        — Я хочу внести дополнение в свои поспешные и непрошеные комментарии, предложив тост,  — Она робко улыбнулась Катарин и Киму, которые подняли свои стаканы в полном молчании.  — За повторную экранизацию «Грозового перевала» и ваш успех, Виктор.
        — Благодарю вас,  — ответил Виктор, поднимая свой бокал и чокаясь с Франческой.
        Желая еще более сгладить ситуацию, она продолжила:
        — А кто же будет играть главную партнершу Хитклифа — Кэтрин Эрншоу?
        — Актриса на роль еще не утверждена. Естественно, любая актриса мечтает о такой роли. Но…  — Виктор остановился на полуслове и бросил выразительный и полный симпатии взгляд на Катарин.  — Я надеюсь, что ей будет сидящая здесь юная леди.  — Обращаясь теперь только к Катарин, он продолжил: — Я договорился о кинопробе для тебя. В цвете. Все будет в лучшем виде, дорогая. И если проба удастся, я уверен, что мои партнеры согласятся со мной — ты получишь эту роль.
        Катарин не знала, плакать ей или смеяться. На мгновение она утратила дар речи. В горле застрял комок, глазам стало горячо от подступивших слез. Усилием воли она загнала их внутрь, но ее голос дрожал, когда она произносила слова благодарности Виктору. Щеки залил румянец, изумительные глаза засияли так ярко, что было ясно, что Катарин вне себя от счастья.
        — Как я могу отблагодарить тебя?
        — Потрясающей пробой, дорогая.
        Франческа, до которой только сейчас начало доходить происходящее, снова ужаснулась своей бестактности. Бедная Катарин! Неудивительно, что она выглядела такой подавленной.
        — Катарин, вы будете просто изумительны в этой роли! Вы идеально подходите для нее. Да она просто специально для вас написана! Правда, Ким?  — обратилась к брату Франческа.
        — Думаю, что да.  — Лицо Кима расплылось в улыбке.  — Прими мои поздравления!
        Катарин казалось, что она сейчас задохнется от волнения:
        — Не поздравляйте меня пока. Прежде чем получить роль, мне нужно пройти через кинопробу.
        — Да они все просто обалдеют, увидев твою пробу!  — В глазах Кима светилась искренняя радость за Катарин.  — За эту новость нужно непременно выпить. Пойдемте же в гостиную и выпьем бренди с кофе. Ну, вставайте же!  — Ким поднялся первым и проводил всех в гостиную.
        Проходя через холл, Катарин подумала: «Виктор все-таки сдержал свое обещание. Никому другому не удалось бы устроить пробу для меня с такой легкостью». Она почувствовала, что волна радости захлестывает ее. Ликовала не только душа — радость переполняла тело, делая его легким, как перышко. Катарин казалось, что она парит над землей в переполненном ароматами воздухе. Переживания последних недель бесследно исчезли. Она на секунду приостановилась, ожидая Виктора у двери гостиной. Они вместе вошли в комнату. Катарин взяла его за руку, сжала ее и, глядя прямо в лицо Виктору переполненными благодарности глазами, произнесла:
        — Я действительно не знаю, как смогу отблагодарить тебя.
        Он ответил ей прямым немигающим взглядом, смысл которого был понятен обоим. Улыбка все еще играла на его губах, но черные глаза были серьезны.
        — Ты знаешь как, Катарин,  — произнес он бархатным голосом.
        Последовало молчание.
        — Да,  — ответила она так же мягко.

        — Это было очень мило с вашей стороны — остаться, чтобы помочь мне с посудой,  — произнесла Франческа, ополаскивая последние стаканы в раковине.  — Вообще-то такой необходимости не было, я бы управилась сама.
        — Только так я мог отправить Катарин домой: Она так настаивала, чтобы помочь вам, хотя едва держалась на ногах от усталости. Два спектакля за день здорово выматывают. Мне показалось, что она уже на пределе физических сил,  — ответил Виктор.
        — Да, я тоже заметила это. Ведь сейчас уже очень поздно.
        Франческа протянула ему очередной бокал для вина, чтобы Виктор протер его.
        — И все же я сомневаюсь, чтобы она уснула. Она слишком взволнована по поводу кинопробы.
        — Да, это верно. Надеюсь, что все пройдет хорошо и никто из нас не будет разочарован.
        — Что вы имеете в виду? Разве может быть иначе? Ведь Катарин настолько красива, а из того, что я услышал сегодня, сам собой напрашивается вывод, что она хорошая актриса.
        — Вы правы и в том, и в другом. Но…  — В голосе Виктора прозвучало сомнение. Он уже пожалел, что заговорил на эту тему. Ему вовсе не хотелось вдаваться в рассуждения и подробности. Внезапно ему самому пришел в голову вопрос: какого черта он торчал в этой лондонской кухне в ранние предрассветные часы, моя посуду с девочкой-подростком? Пожалуй, ее все же нельзя было причислить к категории подростков.
        — Объясните, пожалуйста, что вы имели в виду,  — настаивала Франческа.  — Ваши слова прозвучали как-то очень пессимистично.
        Виктор вздохнул.
        — А давайте забудем, что я сказал, хорошо? Я уверен, что проба будет великолепной. Это у нас был последний стакан?
        Франческа кивнула.
        Виктор неторопливо отвернул закатанные рукава рубашки и застегнул сапфировые запонки.
        — Ну, мне, пожалуй, пора восвояси,  — добавил он и вышел из кухни.
        Насупленная Франческа медленно последовала за ним.
        — Я боюсь показаться навязчивой, но мне бы хотелось, чтобы вы объяснили, что имели в виду, сделав такое странное замечание. Почему вы пробуете Катарин на эту роль, если не уверены в том, что она подойдет?
        Виктор остановился в холле и резко повернулся к ней.
        — Я этого не говорил!  — сказал он.  — И вообще, я думаю, что не стоит вдаваться в пространные дискуссии о работе киноактера в такое время суток. Да к тому же я сомневаюсь в том, что вы меня поймете.
        Франческа не ответила, но в глазах ее промелькнула обида. Он почувствовал угрызения совести за свою резкость и нетерпение.
        — Черт побери! Ну ладно, налейте мне стаканчик на дорогу, и я попытаюсь как-нибудь попроще объяснить вам свое замечание.
        — А я постараюсь как-нибудь понять,  — жестко ответила Франческа, одарив Виктора сердитым взглядом. Она прошла в гостиную, кипя от негодования. Некоторое время назад за кофе с ликером ее сдержанное восприятие Виктора начало меняться в лучшую сторону. Он оказался умным собеседником и великолепным рассказчиком. Его забавным историям, казалось, не будет конца. Он ей даже начал нравиться. Но вот снова он повел себя по отношению к ней непростительно.
        Виктор налил «Реми Мартин» в два больших фужера для бренди и отнес их к камину, рядом с которым на стуле в неудобной позе устроилась Франческа. Выражение ее лица никак нельзя было назвать приветливым; Хорошенькие губки сжались в тонкую упрямую линию. Взгляд Виктора скользнул по ней, и неожиданно уголки его рта дрогнули, но он сдержался и молча протянул девушке фужер. Поставив свой на низкий столик, он встал перед камином, в котором медленно угасало пламя, ослабил галстук и окинул комнату отсутствующим взглядом. Усевшись наконец напротив Франчески, Виктор поднял свой фужер и какое-то время размышлял над тем, что собирался сказать, а затем, не глядя на девушку, начал:
        — Мизинец Катарин Темпест знает об актерском ремесле больше, чем весь я со всем своим многолетним опытом работы в этой области. Она прирожденная актриса, обладающая невероятной актерской интуицией. Она действительно великолепна. На сцене. Но великие театральные актрисы не всегда становятся кинозвездами.
        — Но почему?  — Франческа была полностью захвачена монологом Виктора. Слушая, она наклонилась вперед, забыв о своем раздражении.
        — Потому что на сцене все более резко выражено, несколько преувеличено. Под этим «все» я имею в виду сценические манеры, движения, владение голосом. На кинопленке они должны быть иными. Не преувеличенными, а, скорее, наоборот,  — недосказанными, недоигранными, если хотите. Этого требует кинокамера. О, камера — это фатальная штука!  — Виктор особенно выделил слово «фатальная» и подчеркнул еще раз: — Действительно фатальная, поверьте мне. И причина этого очень проста — кинокамера фотографирует ваши мысли, а иногда, кажется, ей удается заснять даже душу через призму ваших мыслей. Понимаете, игра перед камерой предполагает мыслительный процесс, работу ума, а не просто движение мимических мышц. И актеры, которых обучали работе на сцене, не всегда способны уловить эту разницу.
        Отхлебнув глоток из своего фужера, Виктор продолжал:
        — Вот хотя бы один пример. Кларенс Браун был замечательным режиссером, снявшим множество фильмов с участием Греты Гарбо. Снимая «Анну Каренину», он никак не мог добиться от актрисы того, чего хотел, заставляя переснимать одну и ту же сцену несколько раз. Но впоследствии, увидев эту сцену на экране, он осознал, что актриса сделала все именно так, как он хотел, причем с первой же попытки. Понимаете, Гарбо делала нечто неулавливаемое человеческим глазом, но фиксируемое глазом камеры. Она вложила в игру свои сокровенные мысли и — да, я действительно так считаю — свою душу. И все это было блестяще схвачено камерой. В этом действительно есть что-то сверхъестественное и даже магическое. Другой режиссер, Фред Зиннеманн, всегда говорил: «Камера должна вас любить», и он был абсолютно прав. Если этого не происходит, если в дело не включаются химические процессы вашего взаимодействия с камерой, тогда вы мертвы для нее. Вы следите за моей мыслью?
        — Да, вы объясняете это очень понятно. Значит, вы не уверены, что между Катарин и камерой возникнет эта… эта химическая реакция?
        — Именно так. О, я понимаю, что она обладает талантом, прекрасной дикцией, что ее изображение в цвете будет выглядеть потрясающе, но есть нечто, что может свести на нет все эти бесспорные достоинства. Мне повезло — у меня с камерой всегда были довольно гармоничные отношения, и все же я не уверен, что буду так же хорош на сцене, как Катарин. Я могу позорно провалиться, как проваливались до меня многие кинозвезды на театральных подмостках. Это смешно, но вы просто не можете солгать камере. Если вы это сделаете, ложь станет составной частью фильма.
        — Но Катарин, безусловно, должна понимать эти особенности работы с камерой. Она же профессионал…
        — Не знаю, насколько она их понимает. Честно говоря, я никогда их с Катарин не обсуждал. Надо было, конечно, но вначале я хотел согласовать кинопробу для нее.
        — Но вы ей поможете, поговорите с ней, не правда ли?
        — Конечно. Я сделаю это как-нибудь на следующей неделе. Подскажу ей кое-какие секреты, а ответственный за пробу режиссер порепетирует с ней до начала съемки.
        — Я очень надеюсь, что все будет хорошо!
        Виктор посмотрел на нее с некоторым удивлением.
        — Скажите мне, Франческа, а почему вы так печетесь о карьере Катарин?
        — Потому что она мне понравилась, и я знаю, насколько важна для нее эта проба. В этом трудно было ошибиться, увидев ее реакцию за ужином. Поэтому я сожалею о своих словах. Я имею в виду книгу. Меня это совершенно не касалось, вы даже не спрашивали моего мнения. Я виновата в том, что она была так расстроена. Мне кажется, вы были готовы убить меня.
        — Вовсе нет,  — он криво улыбнулся.  — Но мне придется проследить, чтобы вы не вели пространных бесед с моим сценаристом. Мне бы не хотелось, чтобы вы внедрили столь радикальные идеи в его голову.
        — Господи, мне и в голову ничего подобного не могло прийти!
        — Шучу, конечно. Зная Ники, я не могу сомневаться в том, что он не понимает главной идеи книги.
        — Ники?
        — Николаса Латимера.
        — Вы имеете в виду знаменитого романиста?
        — Совершенно верно. Молодое чудо американской литературы. Вижу по выражению вашего лица, что вы удивлены тем, что я привлекаю американского автора для написания сценария по английскому классическому роману. Вы, конечно, не одобряете этого.
        — Напротив,  — возразила Франческа.
        Виктор ухмыльнулся.
        — Кроме того, что Ник Латимер — действительно замечательный писатель, он еще имеет счастье быть учеником Родса.
        — Я его большая поклонница.
        — У вас хороший вкус.  — Виктор допил коньяк и поднялся.  — Теперь вы знаете, в чем заключаются особенности моего ремесла. Я немного просветил вас и сейчас готов откланяться, чтобы дать вам наконец возможность отдохнуть.  — Он взял пиджак, надел его, и они вдвоем вышли в холл.
        Взяв свое пальто, Виктор перекинул его через руку и повернулся к Франческе, чтобы попрощаться. При взгляде на девушку он снова испытал тот же удивительный шок узнавания, который выбил его из привычной колеи в начале вечера. Она стояла у двери гостиной, скрытая тенью. В рассеянном свете ее лицо казалось слегка расплывчатым, его черты только угадывались, и в этот момент она показалась невероятно близкой и давно знакомой ему, хотя Виктор прекрасно осознавал, что лишь сегодня вечером впервые увидел эту девушку. И все же… Какое-то мимолетное воспоминание проскочило в самом дальнем уголке его мозга, но исчезло раньше, чем он смог сосредоточиться на нем. Он сделал шаг в сторону Франчески, чтобы рассмотреть ее получше, и ощутил, как его окатила мощная спонтанная волна желания. Ему захотелось схватить ее, обнять, прижать к себе. Желание было настолько сильным, что он с трудом удержался, чтобы не сотворить этой непоправимой глупости.
        Вместо этого Виктор услышал себя, произносившего небрежным тоном:
        — Сколько вам лет, Франческа?
        Она подняла к нему лицо и посмотрела большими ясными глазами:
        — Девятнадцать.
        — Я примерно так и думал.  — Он вытащил из кармана руку.  — Спасибо за прекрасный вечер. Спокойной ночи.
        — Спокойной ночи, Виктор.
        Он повернулся и вышел. Какое-то время Франческа, нахмурившись, смотрела на дверь, а потом прошла по комнатам, чтобы выключить свет. Переходя из одной комнаты в другую, она пыталась понять, откуда у нее было это необъяснимое ощущение беспокойства.

        10

        Виктор Мейсон сидел за столом в гостиной своего номера в отеле «Клэридж», изучая смету расходов на экранизацию романа «Грозовой перевал».
        Со своей обычной щепетильностью он анализировал каждую цифру, с целью ее возможного сокращения. Через два часа в результате упорной и кропотливой работы он сумел сэкономить четыреста тысяч долларов. Он положил ручку, и на его лице появилась довольная улыбка. Этого еще было недостаточно, но это было началом. Единственное, чего он боялся, так это снизить качество постановки. Он всегда чувствовал, когда смета была завышена. И когда Джейк Уотсон, директор его картины, позвонил ему вчера вечером из Голливуда, его сомнения подтвердились. Джейк довольно красноречиво убеждал его, что намеченная сумма в три миллиона долларов слишком велика для такого рода фильма.
        — Я знал, что проект не пойдет,  — сказал ему Виктор,  — несмотря на то, что он подготовлен одним из наиболее опытных людей в Голливуде, Может быть, в этом суть проблемы. Поскольку фильм ставится практически полностью в Англии, существует много способов экономии, что я не учел и о чем, возможно, даже не знал. Надо постараться сократить расходы до двух с половиной миллионов.
        Джейк, с которым Виктор недавно подписал контракт на осуществление своего проекта, мрачно возразил:
        — Это все еще слишком много. Постарайся согнать как можно больше жиру. Я поработаю над сметой в выходные. Ко вторнику у меня должны быть другие цифры.
        «Джейк, конечно, прав,  — думал Виктор.  — Цифра в два миллиона ближе к желанной отметке. Но каким образом мне сократить еще шестьсот тысяч долларов?» Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Джерри Мессингему, английскому менеджеру, которого он нанял на прошлой неделе, но передумал и опустил руку. Зачем беспокоить человека в воскресенье? Они договорились встретиться завтра. Вот завтра при встрече и обсудят все интересующие их детали. В ближайшие два дня не предвидится ничего экстраординарного, и сам он, и Джейк, и Джерри сумеют найти сообща более приемлемые цифры. Будучи человеком целеустремленным и прагматичным, Виктор стремился как можно быстрее утрясти все детали своего проекта. Имея на руках необходимые данные и цифры, он мог двигаться вперед и вести переговоры с позиции силы.
        Виктор снял очки в роговой оправе и потер глаза, затем встал и прошелся по комнате, разминая ноги. Он сидел за столом уже три часа, и хотя прогресс был небольшим, а решения мучительными и трудными, игра стоила свеч. Но теперь он хотел сделать перерыв. Ему захотелось вернуться в Южную Калифорнию на свое ранчо, чтобы проскакать галопом на одной из своих лошадей. Будучи практиком, привыкшим проводить большую часть времени на воздухе, он считал канцелярскую работу вынужденным занятием, хотя цифры и интриговали его.
        В отличие от других актеров, Виктор Мейсон хорошо разбирался в финансовых и технических вопросах, связанных с производством фильмов. Он начал свою карьеру в Голливуде статистом, когда ему было 20 лет, и, преодолев изнурительный медленный подъем по крутой и скользкой лестнице, ведущей к успеху, он познал все тонкости фильмопроизводства. Он делал это не только исходя из своего сиюминутного интереса и во имя текущей работы, но и из практических соображений, распространяющихся на отдаленное будущее. Если бы пришло время столкнуться с необходимостью прервать свою актерскую карьеру, его выручила бы работа продюсера.
        Хотя Виктор не был большим интеллектуалом, его нельзя было назвать человеком ограниченным. Напротив, он обладал острым умом, способностью точно оценивать людей и ситуацию и проявлять упорство при ведении переговоров. Он был прижимист и расчетлив и в то же время амбициозен и решителен. Это был реалист до мозга костей, всегда внимательно следивший за доходами и расходами. Но что было наиболее важно, так это то, что у него был необычный дар предвидения.
        Намного раньше своих коллег Виктор предсказал радикальные изменения в кинобизнесе. Как он и предвидел, в конце 1949 года старая система студий стала быстро распадаться. Процесс распада продолжался до их полного исчезновения. Все больше и больше звезд начали освобождаться от пут, наложенных на них долгосрочными контрактами, связывавшими их с такими студиями, как «Уорнер Бразерс», «Метро-Голдвин-Майер», «XX век Фокс» и «Коламбия». Не только звезды, но и другие талантливые люди — продюсеры, режиссеры и сценаристы,  — все хотели независимости, возможности самостоятельно делать свою карьеру и справедливо считали, что их мнение должно учитываться при обсуждении проектов, в которые они были вовлечены. Что касается звезд, то они хотели больше денег, чего, несомненно, заслуживали.
        Виктор был одним из первых, выступивших против старой системы студий. Он покинул студию, сделавшую ему имя, как только истек срок действия его долгосрочного контракта. Когда президент предложил ему подписать новый контракт еще на семь лет, он отказался и в 1952 году основал собственную компанию. До сих пор он всегда приглашал режиссера со стороны для постановки фильмов, в которых снимался и которые его компания «Беллиссима Продакшнс» частично финансировала. Он был не только на экране, но и у руля.
        «Впервые в жизни я свободен в выборе»,  — думал он. Но свобода накладывает и определенные обязанности. Виктор криво усмехнулся, размышляя над этим. Зазвонил телефон. Он повернулся и посмотрел на него с раздражением, вспомнив, что забыл попросить телефониста в отеле переключить его на себя. Он застыл в центре комнаты, не зная, как поступить. Телефон снова настойчиво зазвонил. Чертыхаясь, он поспешил к аппарату.
        — Алла — произнес он приглушенным голосом, пытаясь изменить его.
        — У тебя голос, как будто ты, старый ловелас, где-то вчера развлекался. Я надеюсь, что не помешал тебе. Такое впечатление, что ты еще спишь. Может быть, ты не один?
        Виктор фыркнул, узнав голос Николаса Латимера. Это был их обычный шуточный диалог. Оба они были ранними пташками, независимо от того, когда и с кем они ложились в постель.
        — Никки, сукин сын, очень рад тебя слышать! Конечно, я один. Что там нового? Как Париж? Как дела?
        — Париж! Ты шутишь. Все, что я видел в Париже — это стены моего гостиничного номера. А дела идут вовсе даже неплохо. Совсем наоборот.
        — Превосходно. Когда ты возвращаешься?
        — Скоро,  — лаконично и, как обычно, загадочно ответил Ник.
        — Что это, черт возьми, значит? Назови день, Никки. Мне тебя здесь здорово не хватает, очень нужно поговорить.
        Ник спросил:
        — У тебя все в порядке? Ты ничем не подавлен?
        — Все в порядке. Никакой подавленности, ответил Виктор.  — Когда тебя ждать?
        — Я тебе сообщу. Скоро. Когда закончу второй вариант. Все идет хорошо. Я решил все проблемы, и, думаю, изменения тебе понравятся. Несущественные, но мне кажется, что они внесут драматизм и усилят последние сцены.
        — Я уверен, Ник, что новый вариант мне понравится. И первый, по моему мнению, был совсем неплох.
        — Я знаю, что тебя он устраивал, Вик, но я чувствовал, что не хватает движения, не хватает динамики в финале. В любом случае я заострил некоторые детали и совершенно уверен, что это пошло на пользу дела. Кстати, у тебя нет никакой информации от Майка Лазаруса?
        Виктор уловил, как слегка изменился тон Ника, почувствовал в его голосе нотку беспокойства.
        — Нет, я его не видел несколько дней. Почему ты спрашиваешь?
        — Так, без особой причины. Я просто поинтересовался, вот и все. Он совсем не прост, и я знаю, что он настаивал на том, чтобы был и второй вариант.
        — Не беспокойся насчет Лазаруса, Ники,  — сказал ему доверительно Виктор.  — Я знаю, как с ним обращаться. Ты можешь все оставшееся время посвятить сценарию. Мы начнем съемки не раньше чем через два месяца.
        — Хорошо, Виктор. Послушай, мне нужно бежать. Я назначил встречу. Было приятно поговорить с тобой. Скоро увидимся. Раньше, чем ты думаешь, детка.
        — Не в силах ждать,  — ответил Виктор, смеясь. И они оба повесили трубки. Затем он снова поднял трубку, попросил телефониста переключить его номер на себя и вызвал официанта. Он заказал кофе и снова углубился в изучение плана работ, желая провести последнюю сверку цифр, чтобы быть готовым завтра к встрече с директором картины, но уже не мог сосредоточиться. Он поймал себя на том, что думает о Николасе Латимере. Ему не хватало Ника, и он хотел, чтобы тот вернулся из Парижа, куда он уехал, чтобы «отоспаться и спокойно переписать сценарий, не отвлекаясь ни на что». Виктору не хватало молодого человека, потому что он привык полагаться на его дружбу, привык к его компании, его острому и язвительному уму.
        Они впервые встретились шесть лет назад, когда сценариста, а ему было всего двадцать три, после выхода его первого романа назвали новой яркой звездой на американском литературном небосклоне. Они тогда были на вечере в «Бель-Эйр» и сразу же понравились друг другу. Обнаружив, что им скучно в компании гостей, а банальная голливудская болтовня изрядно надоела, они ускользнули в бар в Малибу, где сразу же почувствовали доверие друг к другу, много смеялись, медленно и необратимо пьянея. В течение последующих дней, большинство из которых они провели в застольях, Виктор и Ники стали настоящими друзьями. Некоторые из их знакомых не могли понять, что связывает обаятельного и мужественного голливудского киноактера с утонченным романистом с Восточного побережья. Их дружба казалась по меньшей мере странной ввиду столь больших их внешних различий. Однако Виктора и Ники мало заботили чужие мнения.
        Им-то было хорошо известно, что сблизило их, что породило их дружбу. Просто каждому из них была понятна сущность другого. Их близость как раз и проистекала из различий в характерах, окружении, воспитании, карьере. «Смотри-ка, у нас с тобой есть кое-что общее. Мы же не белые протестанты. А итальяшка и жид могут составить непобедимую компанию»,  — саркастически заметил в то время Ник. Это развеселило Виктора. Непочтительность Ника и его умение смеяться над собой были его козырями и являлись именно теми качествами, которые так ценил актер. Действительно, Николас Латимер и Виктор Мейсон, казалось, вышли из одной литьевой формы, так как оба в душе они были бродягами и космополитами.
        Ник быстро стал постоянной фигурой в жизни Виктора. Он часто бывал на ранчо близ Санта-Барбары, часто ездил с Виктором на съемки за границу, написал для него два сценария, причем один из них имел потрясающий успех и оказался коммерческим хитом, принеся каждому из них по «Оскару». Ник также посоветовал Виктору купить кинооборудование и стал его партнером по компании «Беллиссима Продакшнс». Когда друзья не работали, они вместе путешествовали. Виктор и Ник ездили в Орегон, стреляли уток и ловили лососей в устье Рога, ездили кататься на лыжах в Клостерс, выпивали и волочились за женщинами от Парижа до Французской Ривьеры и Рима, оставляя после себя груды бутылок из-под шампанского и вереницу разбитых сердец. Они шутили, много смеялись и скоро стали неразлучными. Проходили годы, они научились трогательно заботиться друг о друге, как только это могут делать двое полностью гетеросексуальных мужчин.
        «Ник — лучший друг, который у меня когда-либо был»,  — сказал Виктор самому себе, опускаясь в кресло. Единственный настоящий друг. Он мгновенно поправил себя: не считая Элли. Да, Элли ему все еще не хватало после всех этих лет. Немая боль, точившая Виктора со дня ее смерти, внезапно усилилась, и он плотно сжал веки. Неужели он никогда не освободится от этого страшного чувства утраты, этой неутихающей боли? Трудно сказать. Элли была настоящим другом в его жизни, незаменимой ценностью, и она обладала редчайшим человеческим даром — абсолютной добродетелью. Второй Элли в его жизни уже не будет. Такого везения не бывает даже в карточной игре.
        Боль, поселившаяся много лет назад в его сердце, вновь напомнила о себе, безжалостно исказив красивое лицо: его черные глаза подернулись дымкой печали. Элли была единственным человеком, заслужившим часть его славы, комфорта и привилегий, появившихся, когда он разбогател, поскольку она работала, как одержимая, помогая ему во всем. Однако ей не дано было увидеть его на вершине славы и насладиться заслуженными ею наградами. Было время, когда ему казалось, что его слава бессмысленна, потому что он не чувствовал присутствия жены за своей спиной. В некотором роде он считал свой успех аномалией. Когда первоначальная эйфория прошла, его успех уже не имел для него значения — не было рядом того, кто стоял у истоков его славы, кто доподлинно знал, сколько головной боли, жертв, борьбы и неустанного труда было в него вложено. И позже Виктору пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться на гребне успеха. Это, пожалуй, было самым трудным — удержаться. В жизни все было таким эфемерным. И на вершине было одиноко. Давным-давно, когда он был Виктором Массонетти, строительным рабочим, простым американским
парнем итальянского происхождения из Цинциннати, штат Огайо, он недоверчиво усмехался, слыша, когда кто-то произносил эти слова. Теперь он знал, что они были правдой. Виктор вздохнул и полез в карман белого шелкового халата, пытаясь своей большой рукой выудить оттуда пачку сигарет. Он закурил и в тысячный раз подумал, какой пустой была его жизнь без Элли. Двух его других жен можно было не принимать в расчет вовсе. Единственное, что они сделали, так это усугубили его страдания, и ни одной из них не было дано стереть из памяти образ любимой им Элли или хотя бы в отдаленной степени занять ее место. Но у него, по крайней мере, есть сыновья-близнецы. Он подумал о Джеми и Стиве, вернувшихся в Штаты, и тотчас боль отступила, как это было с ним всегда. И если бы существовала жизнь после смерти, Элли бы видела, что ее мальчики любимы, защищены и так будет до скончания его дней. Мысли переключились на сыновей, затем он сделал попытку подняться, в надежде избавиться от подавленного настроения, охватившего его так внезапно.
        Через некоторое время он овладел собой и вновь углубился в цифры, но не успел дойти до второй колонки, как громкий стук в дверь нарушил тишину. Виктор удивленно поднял глаза и нахмурился. В этом отеле самое быстрое обслуживание, какое я только знаю, подумал он, двигаясь к двери. Он распахнул ее и застыл от удивления.
        Перед ним стоял Николас Латимер, прислонившись к косяку двери и широко улыбаясь.
        — Действительно, быстрее, чем я думал!  — воскликнул Виктор обиженным тоном, глядя на Ника. Однако он только притворялся раздосадованным, на самом деле его лицо подергивалось от смеха.
        — Я знаю, можешь не говорить. Я ублюдок и поступил по-детски, проделав с тобой этот трюк,  — заявил Ник. Они пожали друг другу руки, грубовато обнялись, и Виктор сказал:
        — Ладно, не стой здесь, клоун. Входи.
        — Утром я сел на первый самолет из Парижа. Я приехал в отель совсем недавно,  — начал объяснять Ник, широко улыбаясь,  — я звонил внизу, как ты, возможно, догадался. Не мог ничего с собой поделать, дорогой.
        Он прошел в гостиную и огляделся.
        — Да. Неплохо. Этот номер мне больше нравится, чем прежний. Он больше в твоем стиле.
        Ник опустил свое длинное, худое тело в ближайшее кресло, уселся в него поглубже и небрежным движением бросил пакет из хорошей манильской бумаги на журнальный столик.
        — Я пытался дозвониться до тебя вчера вечером, но не застал. Итак…  — Он пожал плечами.  — Да, я решил вернуться. Я подумал, для тебя это будет сюрпризом.
        — Ты угадал. Я рад, что ты здесь. А я только что заказал кофе. Хочешь кофе? А как насчет завтрака?
        — Только кофе. Спасибо, Вик.
        Виктор пошел к телефону, а Ник встал и снял твидовый спортивный пиджак. Он повесил его на спинку кресла и снова сел. Его светло-голубые глаза, обычно поблескивающие и озорные, были задумчивы. Не было и привычной улыбки, придававшей его мальчишескому лицу плутоватый вид. Теперь оно выражало озабоченность. Ник сидел с плотно сжатыми губами и встревоженно ворошил рукой вьющиеся светлые волосы. Он искоса посмотрел на Виктора, и его лицо осветилось нежностью. Он поступил правильно, приехав в Лондон. Дело было слишком важным, чтобы обсуждать его по телефону. И в данной ситуации две головы, несомненно, лучше, чем одна. Он закурил и посмотрел на горящий кончик сигареты, размышляя, как Виктор воспримет новость, которую он собирался выложить. Спокойно? Или его итальянский темперамент проявит себя, как это иногда случалось в спорах? Конечно, Виктор разозлится, и не без основания, но он умеет контролировать и подавлять свои эмоции, если хочет этого. Ник решил, что по-другому действовать нельзя.
        Виктор сел напротив Ника, и его взгляд застыл на пакете.
        — Это второй вариант сценария?  — спросил он, не в силах сдержать своего любопытства.
        — Да. Он более или менее готов. Мне осталось сделать несколько правок на последних шести страницах, но я могу сделать это завтра. Между прочим, это все твое. Ты можешь прочитать его позже.
        Он замолчал, затягиваясь сигаретой.
        — Я приехал на несколько дней раньше запланированного, так как хочу поговорить с тобой,  — сказал он наконец приглушенным голосом.
        Виктор удивленно вскинул брови и, вспомнив слова Катарин, сказанные прошлым вечером, произнес:
        — Ты ведь слышал о таком человеческом изобретении, как телефонный аппарат, не так ли?  — Он улыбнулся.  — Ладно, можешь не отвечать. Совершенно ясно, что ты хочешь выложить что-то важное, иначе тебя бы здесь не было. Развлекался бы с Натали в Париже. Или ты привез ее с собой?
        — Нет. К тому же ее нет в Париже. Ей пришлось уехать на побережье на съемки новой картины. Она уехала в середине прошлой недели.
        Ник оглядел сервировочный столик со стоящими на нем бутылками ликеров и безалкогольных напитков.
        — Я не думаю, что мне хочется кофе. Я предпочел бы выпить. Как ты?
        Виктор посмотрел на часы.
        — Почему бы и нет. Питейные заведения уже открыты, поэтому и я могу наливать. Что ты хочешь? Виски или водку?
        — Водку с томатным соком. И сделай себе что-нибудь покрепче. Мне кажется, тебе это понадобится.
        Виктор на полпути к бару обернулся, оценивающе посмотрел на Ника и осторожно спросил:
        — Почему же?
        — Я сказал тебе хорошие новости о сценарии…  — Он попытался улыбнуться, но тотчас дрогнул: — У нас появилась проблема. Действительно серьезная проблема, дорогой.
        — Рассказывай.  — Виктор взял бутылку водки и приступил к приготовлению напитка для Ника.
        — Майкл Лазарус в Париже…
        — Лазарус? Но я же говорил с ним в прошлую среду, и он был в Нью-Йорке!  — воскликнул Виктор.
        Он поставил напитки на столик у камина и сел.
        — Возможно. Но сейчас он уютно устроился в «Плаза Атен».  — Заметив удивление на лице Виктора, Ник возбужденно продолжил: — Ты должен знать, что он за человек, Вик. Если бы ты был президентом многонациональной корпорации, как он, то был бы таким же вездесущим. Ты был бы везде. И нигде. А ему ничего не стоит сесть на личный самолет — в небесах он чувствует себя так же уверенно, как на дорогах Лос-Анджелеса.
        Он поднял бокал:
        — Твое здоровье!
        — Выкладывай.  — Виктор уперся взглядом в Ника.  — У меня предчувствие, что ты хочешь сказать мне, что Лазарус вышел на тропу войны. В отношении фильма. Ну и что? Я готов с ним потягаться. И я тебе уже говорил, что знаю, как с ним обращаться. Поверь мне, это действительно так.
        Ник поднял голову:
        — Погоди, Вик. Выслушай меня, пожалуйста. Ты прав. Лазарус рвет и мечет. Он собирается в Лондон.
        — Каким образом ты оказался так хорошо информирован о Лазарусе? И о том, что он думает? Откуда ты знаешь так много?
        Ник ответил не сразу, тщательно взвешивая свои слова:
        — Ты знаешь, жизнь полна сюрпризов, и она может быть полна иронии. Ты помнишь Элен Вернье, манекенщицу Диора, с которой я встречался?
        — Конечно. Высокая длинноногая брюнетка с потрясающей фигурой.
        Ник не удержался от смеха. Можно быть уверенным, что Виктор помнит всех красивых женщин.
        — Забудь о ее фигуре. Она закончила Сорбонну и Лондонскую школу экономики, и она чрезвычайно хитра. Действительно, она намного умнее большинства людей, которых я знаю. Как ты знаешь, мы расстались друзьями. Я позвонил ей по прибытии в Париж три недели назад. Мы вместе пообедали, с удовольствием вспоминая былые времена и всю эту музыку. Во время обеда она спросила меня, что я пишу. Я сказал, что пишу сценарий фильма «Грозовой перевал». Для тебя. Она сразу же напряглась, даже слегка возбудилась, к моему большому удивлению. Затем она выдала, что знает кое-что о картине, поскольку связана с ее главным финансистом Майклом Лазарусом. Если говорить правду, я был поставлен в тупик. Но не ушел в сторону. Элен просила меня никому не говорить о нашей встрече. Лазарус, по-видимому, очень ревнив и держит ее на коротком поводке.
        Ник встал.
        — Налью, пожалуй, еще одну порцию «Кровавой Мэри». А ты хочешь виски?
        Виктор отказался, затем спросил:
        — Что общего у такой красивой, блестящей девушки, как Элен, с этой мерзкой жабой Лазарусом?
        — Бог его знает.  — Ник снова уселся в кресло.  — В любом случае я обещал ей, что она может полностью полагаться на мою порядочность. Если я буду иметь несчастье оказаться в ближайшем будущем в одной компании с Лазарусом, то он ничего не узнает о нашем с ней разговоре. Мы закончили обед в более приятном настроении. Потом из Голливуда на несколько дней прилетела Натали, и я забыл об Элен и ее делах с Лазарусом. До вчерашнего утра. Она позвонила мне из квартиры своей матери и предложила встретиться с ней в течение часа. Чувствовалось, что она нервничает. Я даже не представлял, о чем может идти речь, но я полностью доверяю Элен. И слава богу, надо сказать. Оказалось, что в пятницу она обедала с Лазарусом в «Плаза Атен», и в это время ему позвонили. Из Нью-Йорка или с Побережья. Элен не уверена…
        — И она услышала что-то важное о картине, не так ли?  — прервал его Виктор.
        — Да.
        — Послушай. Я ни в малейшей степени не сомневаюсь в искренности Элен, но не думаю, что такой человек, как Майкл Лазарус, мог обсуждать важные дела в присутствии своей девушки. Он параноидально скрытен.
        — Я согласен с тобой. И возможно, кто-то другой, менее проницательный, чем Элен, не смог бы сложить два и два и получить шесть. Все было зашифровано. Однако несколько вещей, которые он сказал, позволили ей сделать вывод, что он говорил о нас и нашем фильме, хотя в действительности никакие имена не назывались.
        — Тогда как она может быть так уверена?  — произнес Виктор с вызовом, недоверчиво глядя на Ника.
        — Потому что он сказал несколько язвительных слов о сценарии, написанном одним «малопонятным романистом, учеником Родса», если цитировать Элен, цитировавшую его. Он также говорил крайне пренебрежительно о «кинозвезде, являющейся одновременно продюсером и страдающей манией величия». Это опять прямая цитата. Это о тебе, Вик.
        Выпрямившись в своем кресле, Виктор сказал:
        — Ладно, я допускаю, что это так. Теперь говори. Выкладывай всю правду.
        Ник глубоко вздохнул:
        — Он хочет другой сценарий другого автора. Он не может утвердить неизвестную актрису на главную роль. Он считает, что смета расходов астрономически высока. Он обсуждал эти подробности с кем-то на другом конце провода. Элен хорошо слышала, что он говорил, что сумма в три миллиона долларов неоправданно велика и не будет соответствовать классу картины. По содержанию его разговора можно сделать вывод, что он готов изъять свои деньги. Наконец он сказал, что готов заменить продюсера, если тот не будет следовать его линии, и заставить его делать то, что он делает лучше всего — играть!
        — Сукин сын!  — воскликнул Виктор спокойно, но гневно, и в его черных глазах появился опасный блеск.  — Что дает ему право считать, что он может взять мой фильм так просто, без всяких хлопот! Я работал над проектом почти год!
        Ник ответил без эмоций:
        — Потому что у него абсолютное самомнение и потому что он владелец чековой книжки. Поэтому он считает, что контроль в его руках. И ты это знаешь.
        Виктор посмотрел на Ника, затем он кивнул и после длительной паузы сказал:
        — Лазарус прав в отношении расходов, Ник. Они слишком высоки. Подумай, не просто раздуты, а непомерно высоки.
        Он посмотрел на стол.
        — Я сидел здесь все утро, пытаясь сократить расходы.  — Виктор упомянул о разговоре, который у него был с Джейком Уотсоном, и продолжил: — Я стараюсь опустить расходы на картину до двух миллионов.
        — Лазаруса это вполне устроит,  — быстро произнес Ник,  — однако остаются еще проблема сценария и твое положение в качестве продюсера.
        Перебивая, Виктор сказал необычно жестко: — Лазарус знает, что он не может, повторяю, не может убрать меня как продюсера ни при каких обстоятельствах, как бы он этого ни хотел. Он явно пытается одержать верх. А я, как продюсер, имею последнее слово в отношении сценария, и он отлично знает это.
        — Даже при таком раскладе я считаю, что он помотает тебе нервы и сделает все, чтобы ты не взял неизвестную актрису на роль Кэтрин Эрншоу.  — Ники умолк, думая, продолжать говорить или нет, а затем выпалил: — Слушай, Вик. Может быть, этого действительно не стоит делать? Я знаю, что ты вытянешь этот фильм сам и тебе не нужно других звезд, но, возможно, стоит прислушаться к Лазарусу. Зачем дразнить его, пробуя на эту роль Катарин Темпест? Почему бы тебе не отдать ее актрисе с именем, тем самым избавив себя от лишних неприятностей с этим типом?
        Виктор покачал головой. Его лицо стало жестким.
        — Нет, Ники, я буду пробовать Катарин.
        Ник внимательно посмотрел на друга и, увидев его стиснутые зубы, воздержался от комментариев. В его голове промелькнула мысль, нет ли между Виктором и Катарин романтических отношений, но он быстро отмел ее как крайне маловероятную. И даже если это так, дни, когда актрис выбирали в постели, давно миновали. Кроме того, Виктор слишком трезв, слишком тверд и в нем слишком много от бизнесмена, чтобы попасть в эту опасную ловушку. Он не станет рисковать своей карьерой или деньгами ради минутного удовольствия. И все-таки Нику было любопытно и он, не скрывая своего удивления, спросил:
        — Почему ты так настаиваешь на ее участии?
        — Потому что я ей обещал и она, между прочим, это заслужила. Конечно, есть и другая, более важная причина. Я уверен, что эта роль идеально подходит для нее. В ней есть какая-то необузданность, огонь, которые ассоциируются у меня с Кэти из «Грозового перевала». Я думаю, она будет так же хороша в этой роли, как Мерл Оберон, возможно, даже лучше. Мне кажется, у Катарин Темпест намного больше живости и темперамента. Если пробы пройдут так, как я ожидаю, я возьму ее на эту роль, и черт с ними, этими финансистами, кем бы они ни были.
        Настроение Виктора быстро улучшилось, и он улыбнулся Нику.
        — Я также собираюсь привлечь ее для подписания контракта с «Беллиссима Продакшнс». Видишь ли, у меня чувство, что Катарин Темпест однажды станет большой звездой, хотя я не хотел бы говорить этого никому, кроме тебя, до того, как увижу пробы. Можешь мне поверить. Я знаю, что делаю. С того момента, когда я увидел Катарин, я понял, что она обладает одной неподдающейся описанию вещью — искрой Божьей. Это именно то, что должно быть у звезды. Как бы ты это ни называл. И если она сумеет проявить себя — а я надеюсь, что она сумеет,  — она будет большой актрисой. Если она не сможет…  — Он поджал губы с сожалением.  — Да, она обещает стать блестящей актрисой.
        Он довольно хмыкнул и посмотрел на Ника искрящимся весельем взглядом:
        — Я не знаю, почему ты не заметил этого сам.
        — Между прочим, я заметил, но…  — Голос Ника зазвучал приглушенно, и он устало поднял плечи.  — Послушай, Вик, я знаю, что повторяюсь, но я вынужден еще раз напомнить тебе, что Лазарус никогда не смирится с идеей пригласить на эту роль неизвестную актрису, как бы хороша она ни была. Похоже, он помешан на том, чтобы в пику тебе занять в этой роли кинозвезду. И вот еще что. У меня сильное подозрение, что он собирается нагрянуть в Лондон, прежде чем ты сообразишь, что к чему. Я не буду удивлен, если узнаю, что он уже здесь.
        Виктор встал, нервно прошел к сервировочному столику и налил себе еще виски.
        — Должен тебе заметить, что я серьезно размышляю, не послать ли мне Лазаруса куда подальше.
        Это было произнесено небрежным, даже равнодушным тоном. Виктор сделал глоток и направился к своему креслу.
        — Действительно, эта мысль пришла мне в голову пару недель назад и с тех пор не покидает. Властный, назойливый ублюдок, страдающий манией величия. А то, что Лазарус руководит гигантской многонациональной корпорацией, не означает, что он знает, как снимать фильмы, хоть сам он наверняка считает, что разбирается в этом отменно. Но в нашем бизнесе он рядовой дилетант. В последнее время мне много раз приходило в голову, что, пригласив его в «Беллиссима Продакшнс» в качестве инвестора в производство фильма, я сам навлек массу неприятностей на свою голову. Сказать тебе правду, я вообще жалею, что связался с ним. И то, что я услышал от тебя, побуждает меня к еще большей осторожности. Думаю, что мне следует как можно быстрее порвать с ним.
        — Бог мой, Вик! Это было бы великолепно. Но как ты сможешь от него отделаться? Я думал, у тебя подписан контракт с ним.
        — Контракт составлен между «Беллиссима Продакшнс» и Лазарусом, но я его еще не подписал. Там была пара статей, которые меня не устраивали, и я отправил его своему адвокату. Копию я также отправил адвокату в «Беверли-Хиллз». Я жду их заключения, прежде чем подписать контракт. Так что, ты видишь, я могу отделаться от него в любое время, не боясь каких-либо последствий. До сих пор, как ты знаешь, Майкл Лазарус не вложил ни цента. Так что, в принципе, у него нет оснований жаловаться. Я до сих пор у руля.  — Он откинулся с самоуверенным видом.
        — Но каким образом без него ты профинансируешь картину?  — спросил встревоженно Ник.
        — «Вот где собака зарыта», цитируя старого доброго Уильяма Шекспира. Если честно, я еще не знаю. Я не хотел бы идти ни к одному из крупных воротил ни для финансирования, ни для проката. Но мне, по-видимому, придется это сделать. В любом случае это лучше Лазаруса. Возможно, будет заинтересовано «Метро». Как ты думаешь?
        Ник насупился.
        — Если говорить честно, я не знаю. Повторная экранизация книги вряд ли приведет их в восторг. Ты читал эту статью в «Вэраити» пару недель назад? Прокатчики высказались против повторных экранизаций, и притом в решительных тонах. Они считают, что это никому не нужно и совершенно невыгодно с кассовой точки зрения.
        — Забудь об этом, друг, и предоставь мне заботы о своевременности картины, деньгах и прочей ерунде. Я думаю, информация Элен о Лазарусе слегка выбила тебя из колеи. Ради Бога, не расстраивайся из-за этого типа. Я найду способ уладить дело. А теперь, почему бы нам не прогуляться? Мне сейчас просто необходим свежий воздух. Не пойти ли нам на ленч в отель «Коннот»? Там в воскресенье все общество.
        — Хорошая идея,  — сказал Ник, приободрившись.
        — Дай мне пять минут, чтобы одеться. И налей себе еще, пока ждешь.
        — Спасибо, я так и сделаю.
        Ник встал и подошел к сервировочному столику в глубоком раздумье. Он повернулся.
        — Послушай, Вик. Могу я тебя кое о чем спросить?
        — Конечно, Ники.  — Рука Виктора замерла на ручке двери в спальню. Его беспокоил мрачный тон друга.
        Лицо Ника было необычно серьезным.
        — Предположим, что ты решил отказаться от финансирования Майкла Лазаруса. А что ты будешь делать, если не получишь поддержки ни у одной из известных компаний: «Метро», «Фокс» или «Уорнерс»?
        На лице Виктора появилось выражение озабоченности, он откашлялся:
        — Я вынужден буду отказаться от производства, отказаться от фильма. Другого выхода нет,  — сказал он решительным тоном, обдумав эту возможность заранее и сделав выбор.  — Деньги, ушедшие на подготовительные работы, к сожалению, пропадут, и с этим уже ничего не поделаешь. Слава Богу, это не разорит «Беллиссима Продакшнс». А расходы могут быть списаны, как потери от налогов. Вот так, старина.  — Он улыбнулся Нику и пошел в спальню.
        «Отказаться от картины»,  — потрясенно думал Ник, глядя ему вслед, не имея сил поверить в это. После всех трудов, которые они вложили в картину. Боже мой, не только предварительные расходы, но и год их жизни пойдет прахом! Ник знал, что Виктор отдавал себе отчет в каждом слове, поскольку он никогда не делал пустых заявлений. Прежде чем высказать свое суждение, он всегда тщательно обдумывал и взвешивал все аргументы. Его решения всегда были благоразумными и прагматичными.
        Ник чувствовал острое разочарование, думая о сценарии, над которым он работал с такой любовью и напряжением долгие последние месяцы. Он знал, что его можно считать одним из лучших из всего, что он до сих пор написал, и ему стало нестерпимо больно при мысли, что его сценарий, это любимое выстраданное дитя, никогда не увидит света.
        «Ты слишком честолюбив, ты думаешь только о себе»,  — думал Ник, подходя со своим бокалом к окну. Отодвинув штору, он отсутствующим взглядом посмотрел на улицу, зафиксировав темный ряд мрачных домов, освещенных холодными лучами зимнего солнца. Многие из нас будут разочарованы, печально думал Ник, и не меньше других Виктор, который больше всех мечтал о «Грозовом перевале» и о роли Хитклиффа, которая давала ему возможность раскрыть свой талант во всей его мощи. Ник знал, как много значила для Виктора, очень строго относившегося к любому своему появлению на экране, эта роль.
        Он и Виктор довольно быстро оправятся от разочарования, как и их съемочная группа, и начнут работать над другими проектами. Виктор уже получил несколько предложений на участие в новых фильмах, а у самого Ника уже был готов план нового романа, к которому ему не терпелось приступить, как только появится возможность. Действительно, в этом отношении он и Виктор были удачливы. Они восполнят свои потери, залижут раны и выйдут из игры без шрамов. Но что будет с Катарин Темпест? Для нее это был редкий шанс сделать имя необычайно быстро и легко. Без Виктора и его фильма могли бы пройти годы, пока ей не представился бы другой такой случай. Если представился бы вообще. Вне сомнения, Катарин поставила на эту роль все. Выигрыш может быть колоссальным, но проигрыш — почти убийственным, совершенно опустошительным. Ник знал это с большой долей уверенности, хотя они никогда не говорили по душам. Он понимал это интуитивно. Для него было ясно, почему Виктор видел в ней потенциальную киноактрису. Ник не мог не заметить многогранный талант девушки. Однако в противоположность другим, его личное отношение к ней не было
однозначным. Его не соблазняла ее необычная красота и не притягивало ее обаяние. Другими словами, ей не удалось покорить его как мужчину, и поэтому Ник не был уверен в ее женской привлекательности. Он заметил присущую ей холодность, показавшуюся ему особенно странной на фоне лежавшей на поверхности чувственности. Хотя инстинктивно он понимал, что это фасад, которым она прикрылась от мира: о Катарин судили исключительно по ее внешности, которая мало отражала ее истинную сущность. Ее очевидная сексуальность была обманчива. Наблюдая Катарин в тех немногих случаях, когда он был в ее компании, Ник отметил и другие черты ее характера, которые его насторожили. Особенно это касалось противоречивости ее натуры. Временами Катарин излучала теплоту и жизнерадостность, однако в другие моменты она казалась ему страшно отстраненной, как будто она обладала способностью наблюдать не только окружающий мир, но и саму себя со стороны с холодным безразличием. Даже с отчужденностью. Ник подумал, что она, должно быть, очень одинока.
        Он покачал головой в замешательстве: «О Боже, у меня слишком богатое воображение». Она, возможно, слишком амбициозна, так кто же не амбициозен в театральном мире? Несмотря на такое логическое обоснование, тревожные мысли о Катарин не уходили. В глубине души он осознавал, что эта девушка, которую никак нельзя было назвать живущей в мире с самой собой, сеет беспокойство вокруг. Не без удивления он признал, что лично ему она не нравится, хотя оснований для неприязни, в общем-то, не было. И все же он недолюбливал Катарин.
        Стоя у окна, потягивая водку из бокала и стремясь понять свои эмоции, Николас Латимер и не подозревал, что ему понадобятся годы, чтобы полностью осознать, как сложны его чувства по отношению к Катарин Темпест.

        11

        Катарин стояла в крошечной кухне своей квартиры в Леннокс Гарденс, дожидаясь, когда же наконец закипит чайник для утреннего чая. Она вложила кусочки хлеба в тостер, а затем на цыпочках дошла до буфета и взяла оттуда чашку, блюдце и тарелку. Открыв холодильник, Катарин достала масленку и банку с мармеладом «Данди» и поставила их на поднос с фарфоровой посудой. Все ее движения отличались быстротой и необычайной грациозностью.
        Кухня была настолько миниатюрной, что в ней хватало места лишь для одного человека, но казалась более просторной благодаря идеальной чистоте, свежести и отсутствию посторонних предметов, которых Катарин не выносила. Сняв эту квартиру два года назад, она решила покрасить стены и шкафы в бледно-голубой цвет оттенка утиных яиц, и этот деликатный цвет помог раздвинуть пространство, чему способствовал также линолеум под мрамор на полу. Бледно-голубые занавески, легкие и воздушные, обрамляли маленькое окно. На подоконнике стояла красная герань в глиняных горшках, наполнявшая помещение дыханием весны.
        Катарин подошла к окну и выглянула на улицу. Квартира находилась на последнем этаже. Она была, собственно, частью чердака пока дом не переоборудовали под отдельные квартиры. Поэтому Катарин могла обозревать окрестности с высоты птичьего полета из своего гнезда, выходившего на закрытые сады в центре полукруглой террасы большого дома в викторианском стиле. Летом она смотрела на большие куполообразные кроны, мерцавшие переливчатым зеленым светом, когда солнечные лучи проскальзывали сквозь ажурную сеть переплетавшихся ветвей. В это же февральское утро сады были пустынны, а деревья безжизненны. Однако их черные когтистые ветки соприкасались с таким прекрасным небом, какого она уже давно не видела. Темные мрачные облака, закрывавшие Лондон в течение долгих недель, чудесным образом растворились. Сейчас небо было похоже на сияющий светло-голубой купол, источавший хрустальный свет и серебристые лучи солнца.
        «Почти апрельское утро»,  — подумала Катарин, и ее лицо осветила счастливая улыбка. Она окончательно решила что пойдет в ресторан, куда была приглашена на ленч на час дня. Прикинув, что ей надеть, она наконец остановилась на новом комплекте, который ее портной доставил на прошлой неделе. Катарин перебирала в памяти аксессуары, которые бы ей подошли, когда ее мысли прервал свист чайника. Она выключила газ, наполнила заварной чайник, положила тосты на тарелку и отнесла поднос в комнату.
        Несмотря на солнечный свет, заполнивший комнату, здесь не покидало ощущение холода. Это было вызвано цветовым решением и общим стилем оформления комнаты, который можно было назвать аскетическим. Блестящие белые полированные стены соприкасались внизу с толстым белым ковром, покрывавшим весь пол. Белые шелковые занавески холодным каскадом драпировки спускались с окон; белыми были и изящная длинная софа и несколько кресел современного дизайна. Такой же была вся остальная мебель, включая два стола приставленные к софе, большой квадратный и журнальный, а также этажерку, стоящую у одной из стен. Эти предметы, сделанные из хромированного металла и стекла, вносили в атмосферу комнаты какое-то жесткое мерцание, еще больше подчеркивая ее холод.
        Здесь было мало привлекавших внимание предметов другого цвета, способных оживить снежный ландшафт. Все цветовые пятна были темными — серо-стальными или черными, и они никак не могли оживить преобладавшую в комнате холодную монотонность. Высокие оловянные лампы, стоявшие на стеклянных столиках, были увенчаны серо-стальными полотняными абажурами, и тот же самый металлический мотив повторялся в бархатной обивке софы и стульев. Черно-белые гравюры в хромированных рамках, изображающие рыцарей в доспехах, висели на одной стене, а в углу часовым стояла огромная цилиндрическая ваза со спутанными черными ветками. Этажерка практически была пуста: на ней было только несколько зеленых растений, пара черных полированных подсвечников с недогоревшими белыми свечами и черный полированный японский сосуд. Не видно было ни фотографий семьи или друзей, ни тех обычных очень личных предметов, символизирующих прошлое, дорогие сердцу воспоминания или частную жизнь. Комната напоминала монашескую келью или комнату девственницы. Она перекликалась с соседней спальней, также выдержанной в чисто белом цвете.
        Катарин сама обставила и украсила свое жилье и, если бы кто-то сказал ей, что квартира холодная, безжизненная и пугающая, она бы посмотрела на него с подозрением. Ей нравилась та обстановка стерильности, которую она так тщательно создавала. Она считала ее элегантной и изысканной и видела красоту лишь в чистоте и опрятности, то есть в тех вещах, которые Катарин полагала абсолютно необходимыми для своего благополучия.
        Быстро пройдя по комнате, она поставила поднос на чайный столик и присела на софу. На ее лице было мечтательно-рассеянное выражение. Налив чаю, Катарин позволила себе расслабиться. Она чувствовала себя великолепно. Всю неделю она пребывала в состоянии эйфории, и этим утром во вторник ей казалось, что каждый день, прошедший с воскресенья, был сплошным успехом.
        И Франческе, и графу понравилось ее исполнение роли Прекрасной Елены, а обед в «Лес Амбассадорс» с Виктором, выступавшим в качестве гостеприимного хозяина, был незабываем. Для Катарин было очень важным то, что граф сразу же почувствовал к ней расположение. Она знала, что ей удалось очаровать отца Кима, поэтому можно было не опасаться каких-либо осложнений с его стороны и вмешательства в их отношения.
        Катарин не ошибалась в том, что понравилась графу Лэнгли. Действительно, они произвели друг на друга самое приятное впечатление. Консервативный пэр и молодая американская красавица. Их быстрое сближение создало теплую и дружескую атмосферу и способствовало успеху вечера. Каждый из приглашенных получал такое удовольствие в обществе других, что Виктор продлил прием, а затем пригласил всех наверх в «Милроу» потанцевать к Полу Адамсу под его оркестр. Катарин, Актриса с большой буквы, превзошла себя, инстинктивно балансируя между сдержанностью и веселостью, при этом она ни разу не перешагнула пределов пристойности, и ее манеры были безупречны. На следующий день Виктор пригласил ее на ленч в «Клэридж» с единственной целью обсудить в деталях кинопробу и напомнить о различиях в игре на сцене и перед камерой. Он добросовестно объяснял, давал ценные и полезные советы. Благодарная Катарин была тронута таким вниманием с его стороны. Они договорились встретиться еще раз перед самой пробой, которая должна была состояться в следующую пятницу — через восемь дней. Завтра вечером после спектакля, накануне своего
возвращения с сыном в конце недели в Йоркшир, граф приглашает ее на ужин вместе с Кимом и Франческой.
        Катарин улыбнулась. Это была ликующая улыбка победительницы. События следовали с точностью часового механизма; все планы, которые она так тщательно вынашивала, претворялись в жизнь. Она выйдет замуж за Кима, станет виконтессой Инглтон и мировой кинозвездой. Она уселась поудобнее, запахнув свой шерстяной халатик, преисполненная радости. Ее мечты скоро сбудутся. И не будет больше ни боли, ни печали. С этих пор ее жизнь приобретет новый смысл.
        Погруженная в мечтания, Катарин чувствовала себя счастливой. Ей не приходило в голову, что все это слишком хорошо, чтобы быть реальностью, и что может случиться нечто выходящее из-под ее контроля — нечто, способное нарушить эту идиллию. А если бы такая мысль и пришла в ее прелестную головку, она с презрением прогнала бы ее от себя. Потому что, к несчастью, Катарин была в огромной степени наделена одной неприятной чертой характера. Она была поражена спесью — дефектом, который древние греки характеризовали как безрассудство в искушении богов,  — по сути, избытком гордости и несокрушимой убежденности в собственной неуязвимости. Причем Катарин совершенно не чувствовала за собой этого недостатка, будучи всегда уверенной в том, что делает. Вот и теперь она ни на минуту не сомневалась в положительных результатах кинопробы — она будет божественна, и Виктор даст ей роль в фильме.
        Виктор Мейсон сообщил Катарин, что собирается начать основные съемки в апреле. Это время полностью устраивало ее. Ее контракт с театральными продюсерами «Троянской интерлюдии» включал пункт о возможности выхода из соглашения, который вступал в силу через год после начала ее участия в спектакле. Год кончался в конце марта — тогда она сможет, сославшись на него, покинуть труппу, чтобы приступить к съемкам. Съемки планировалось завершить за двенадцать недель. Натурные съемки предполагалось проводить в Йоркшире, а павильонные — в одной из крупнейших киностудий Лондона. Виктор также сообщил Катарин, что он планирует быстро смонтировать отснятый материал, чтобы получить оригинал фильма к сентябрю. С оригинала он собирается снять две копии, чтобы показать в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе за неделю до Нового года, тем самым делая фильм по существующим правилам номинантом на приз Академии за 1956 год. Хотя Виктор не отдаст фильм в прокат до весны 1957 года, он сказал ей по секрету, что не упустит шанса в номинации на премию «Оскара».
        А что, если она выиграет «Оскара»? Эта перспектива казалась такой заманчивой, такой волнующей и манящей, что Катарин сразу же почувствовала головокружение. Поскольку у нее был самый уникальный из талантов — талант несокрушимой веры в себя, мысль о том, что у нее есть шанс выиграть, вовсе не казалась нереальной. Катарин не сомневалась, что, если даже она не выиграет «Оскара», все равно после выхода фильма станет звездой. И ее успех принесет ей не только славу, но также и деньги — кучу денег, и власть…
        На лицо Катарин легла легкая тень, сменив выражение радости и удовольствия от жизни на нехарактерное для нее выражение горечи. От этого лицо напряглось, в глазах появился холодный блеск, и ее изысканная красота исказилась от ненависти, которая так не сочеталась с ее молодостью и могла напугать кого угодно.
        Скоро, очень скоро она сможет сниматься в кино, полностью воплотить в жизнь свой главный план и наслаждаться плодами триумфа. Легкий вздох сорвался с ее губ. Слишком поздно спасать мать, но еще не поздно спасти брата Райана. Ее дорогого Райана, потерянного ею так давно. Это желание было одним из основных мотивов многих поступков Катарин в последние несколько лет. Ее желание освободить брата от диктата отца, его грязного влияния было не менее упорным, чем стремление сделать карьеру. Иногда, когда она думала о Райане, ее охватывала паника, и она цепенела от страха за него. Райану было почти девятнадцать, и Катарин спрашивала себя: до какой степени его душа отравлена этим человеком. Полностью ли превратился Райан в подобие своего отца? Эта мысль была так неприятна, так неприемлема для нее и так страшна, что она отгоняла ее от себя с молчаливой яростью. Ее решимость вызволить брата из Чикаго и оставить у себя, где бы она ни жила, все более крепла.
        Катарин думала о Райане. Постепенно ее лицо смягчилось. Но, как обычно при мыслях о брате, ей вспомнились другие образы. Она сжала руки на коленях и замерла на диване, устремив взгляд в одну точку. С воспоминаниями о Райане естественным образом были связаны воспоминания о доме, в котором они выросли и где он по-прежнему жил: этот мавзолей, этот темный символ богатства, высокого положения и страшной силы ее отца. Она всегда ненавидела этот дом с его мрачными коридорами, винтовыми лестницами и угрюмыми комнатами, заполненными до отказа дорогим уродливым антиквариатом, всякого рода старинными безделушками и невыразительными картинами. Это был шедевр бахвальства, дурного вкуса, лишних денег и безысходного несчастья. Для Катарин это был также дом лишений. Да, у нее была дорогая одежда и лучшая еда, автомобили и слуги, поскольку их отец был мультимиллионером. Но в доме этом недоставало главного — настоящей любви. Она непроизвольно содрогнулась. Катарин не была в нем уже шесть лет, а в день, когда она покинула его, она дала зарок никогда больше не переступать этого порога.
        В этот момент мысли Катарин переключились на отца. Она постоянно старалась прогнать его образ из своей памяти, но сегодня даже не сделала такой попытки. Она видела его совершенно четко, как будто он стоял перед ней. Патрик Майкл Шон О'Рурк, с его красивым угрюмым лицом и смолисто-черными волосами, с глазами синими, как сапфиры, и такими же холодными. Он был страшным человеком, и Катарин внезапно поняла, что всегда знала это, даже когда была маленьким ребенком. Она просто не знала тогда слов, чтобы правильно его охарактеризовать. Сегодня эти слова были на кончике ее языка. Он был жестоким, жадным и беспощадным человеком, для которого деньги были возлюбленной, а власть — Богом. Мир не знал Патрика Майкла Шона О'Рурка так, как его знала она. Он был воплощением двуличия: очаровательным, веселым и интересным, сладкоречивым ирландцем на людях; суровым, злобным и властным тираном в своем собственном доме. Катарин ненавидела его так же сильно, как он ненавидел ее. При мыслях об отце на ее руках появились мурашки, ее охватил озноб. Катарин плотнее закуталась в халат и вспомнила отчетливо и ясно тот день,
когда она впервые ощутила на себе ненависть отца: Это было в августе 1947 года, когда ей было двенадцать лет. В тот день почти девять лет назад Катарин была счастлива впервые за многие месяцы. Ее состояние было вызвано неожиданным присутствием матери за ленчем. Розали О'Рурк чувствовала себя настолько хорошо, что решила разделить компанию своих детей за трапезой. Катарин была переполнена радостью, видя, что ее мать выглядит так же, как раньше, и если Розали не бурлила энергией как когда-то, она все же казалась веселой, почти беззаботной. Зеленые ясные широко расставленные глаза светились радостью, ее роскошные рыжие волосы, слегка тронутые сединой, казались бронзово-красным шлемом над овальным лицом, на котором не было сегодня следов боли и восковой бледности. На ней было надето длинное бледно-зеленое шелковое платье с длинными рукавами, фасон которого скрывал худое тело, изнуренное болезнью. На шее Розали было жемчужное ожерелье, а в ушах красовались такие же жемчужные серьги. На тонких пальцах блестели восхитительные кольца с бриллиантами и изумрудами.
        Миссис О'Рурк отдала распоряжение Ани, экономке, накрыть на стол в комнате для завтраков, одном из немногих веселых мест в темном и мрачном доме, которую Розали обставила сама. В ней царила атмосфера необыкновенной воздушной легкости, создаваемая сочетанием белого и лимонно-желтого; комбинация этих освежающих тонов доминировала везде. Комната была обставлена главным образом белой плетеной мебелью, необычайно красивыми предметами викторианской эпохи. Стены украшали яркие картины, изображающие экзотических птиц и редкие орхидеи, а на полу стояло несколько больших зеленых растений. Украшенная в такой же приятной манере, что и комнаты Розали на втором этаже, она была изысканной, хотя ее трудно было назвать выдержанной в каком-то определенном стиле.
        Комната для завтраков в последнее время использовалась редко из-за того, что большую часть времени ее мать проводила в своих комнатах. Но именно ей Катарин отдавала предпочтение перед столовой с ее стенами, обтянутыми малиновым шелком и подобранными к нему в тон ковром с цветочным орнаментом и отвратительной мебелью красного дерева.
        Сидя за столом и влюбленно наблюдая за своей матерью, Катарин думала о том, какой она была изысканной и элегантной, ухоженной и ароматной. Аромат лилий был ее привычным запахом. Для Катарин мать была и навсегда останется символом женской красоты и изящества; она боготворила ее. В тот момент у девочки вновь появилась надежда, что мать поправится после той таинственной болезни, которая изнуряла ее в течение последних двух лет и о которой говорили только шепотом.
        Поскольку это было в будний день, Патрик О'Рурк отсутствовал, и напряжения, которое обычно сопутствовало их обеду, не было и в помине. Райан трещал как сорока. Они много смеялись. Катарин чувствовала себя в безопасности, согретая материнской любовью. Это была безмерная любовь, полная нежности и заботы.
        Только одно обстоятельство омрачало девочке праздничное настроение: плохой аппетит ее матери. Катарин наблюдала с растущей тревогой, как вяло ела Розали, оставляя нетронутыми большинство вкусных и соблазнительных блюд, приготовленных Ани. После ленча Райан исчез, занятый своими мальчишескими делами. Когда Розали попросила Катарин провести с ней еще час, она с радостью согласилась. Ничто не радовало двенадцатилетнюю девочку так, как возможность остаться вдвоем с матерью. Катарин нравились изысканные комнаты на втором этаже. Они были оформлены в пастельных тонах, отличались изысканными тканями, французской мебелью в провинциальном стиле, красивыми картинами, так непохожими на все остальное в этом доме, на котором лежала печать вульгарности ее отца. Гостиная в материнской части дома была любимой комнатой Катарин, особенно в холодные дни, когда в камине потрескивал огонь и они сидели у пылающего огня в сумеречные часы, грея ноги и дружески беседуя о книгах, музыке, театре или, расслабившись, в тишине, всегда в полном согласии, поскольку между ними царили взаимопонимание и любовь. В тот день они сидели
у окна с видом на озеро Мичиган, не говоря лишних слов, довольные тем, что проводят это время вместе. Из-за слабого здоровья Розали они давно уже не имели такой возможности.
        В тридцать два года Розали О'Рурк достигла согласия с собой и с Богом. Это было отражено на ее лице, которое оставалось прелестным, несмотря на болезнь. Сегодня оно было омрачено легкой тоской, но мягкие глаза излучали нежный свет. Розали сидела, созерцая озеро и стараясь собраться с силами. Ленч отобрал у нее последнюю энергию, но она не желала этого показывать. Ей хотелось, чтобы дочь поверила, что ей стало лучше. Розали не много испытала радостей в своей замужней жизни, если не считать детей, особенно Катарин, которую она обожала. Она быстро обнаружила, что не пара Патрику, с его неистовой злобой, ирландским темпераментом, его жаждой жизни во всех ее проявлениях, и неукротимой страстью к деньгам и власти. Ее изысканность и деликатность, хрупкость и артистизм натуры неизбежно отдаляли ее от мужа. Ее нежная душа постоянно страдала от его грубости и ненасытности. Несмотря на свою любовь к нему, странным образом не угасшую, она пожалела, что вышла за него замуж, понимая несовместимость их характеров. Мало кто знал настоящего Патрика, поскольку он был прирожденным лицемером, скрывая свое подлинное
лицо за строгим и величественным фасадом. Двуличие было истинной натурой этого человека, который ловко водил общество за нос в отношении своей сущности.
        «Этот человек — льстец, ей-богу, он король льстецов»,  — сказал Розали ее отец в пору ухаживания Патрика за ней. Отец еще долго питал двойственные чувства к Патрику и никогда не был уверен, что их союз сохранится. В некоторых отношениях брак был удачным, в других — нет, и были моменты, когда Розали порывалась покинуть Патрика. Но развод был немыслим. Оба они были католиками, у них были дети, которых — она это знала — он никогда не отдаст. И кроме того, у нее оставалось чувство к Патрику, несмотря на все его недостатки.
        Хотя Розали и не признавалась в этом себе и особенно не терзала себя мыслями о смерти, она знала, что умирает. Вспышки активности и приливы энергии ничего не значили и происходили все реже. Теперь, сидя с дочерью, она с горечью думала: у меня осталось так мало времени на этой земле, так мало времени, которое я могу уделить Катарин и Райану. Храни их Бог.
        Каждый день Розали, которая была набожной женщиной, воздавала хвалу Богу за то, что Катарин и Райан по своему характеру были больше похожи на нее и не унаследовали многих пугающих черт их отца — по крайней мере, в той степени, в какой она могла это видеть. Она смотрела на Катарин, скромно сидящую на стуле, послушную, хорошо воспитанную, и любовалась ею. Девочка выглядела такой юной и скромной в своем прелестном платье из простой ткани, белых носках и черных лакированных туфельках. Но было что-то недетское в ее поведении, как будто она уже успела познать жизнь, ее горечи и печали, постигла ее мудрость. Розали осознавала, что это была странная мысль, поскольку девочка была хорошо защищена и любима в семье, никогда не видела ничего, кроме роскоши. Катарин была очень красива, даже в этом нежном возрасте, с ее совершенными чертами лица, густыми каштановыми волосами и необыкновенными влажными глазами замечательного бирюзового цвета. Катарин была милым и нежным созданием. Ее приветливый характер гармонировал с красивым лицом, но Розали знала, что за всем этим скрывается своенравное упрямство. Более того,
она предполагала у своей дочери наличие жестокости, что досталось ей от Патрика, но сейчас это было скрыто очень глубоко. Розали инстинктивно чувствовала, что девочка в состоянии постоять за себя, защитить себя от Патрика и внешнего мира, так как она обладала духом борца. И Розали была благодарна Богу за то, что все было именно так.
        Она гораздо больше беспокоилась за Райана. Он был слишком робок, чтобы защитить себя от Патрика, который не чаял в нем души, видя в Райане наследника, способного прославить фамилию О'Рурка. Мальчик был податливым инструментом для воплощения пугающих амбиций Патрика.
        Как страстно Патрик хотел сына! Как он был разочарован, когда узнал о рождении Катарин. Рождение Райана было, возможно, единственным важным событием в его жизни, и он в тот же день объявил о своих планах на будущее мальчика. Возможно, он задумал их много лет назад, эти высокопарные грандиозные планы, которые у Розали вызывали отвращение. Ее попытки разубедить мужа были тщетными, ее мольбы оставались неуслышанными, вызывая сардонический смех и злые обличающие слова. Она была беспомощна. Она не могла помешать Патрику воплотить его планы в жизнь. Ее уже не будет в живых, когда придет тот день. Ей оставалось только молиться, чтобы у Райана хватило воли противостоять своему отцу и внутренних сил, чтобы уйти от Патрика не сломленным и здоровым, когда наступит момент. Если он это сделает, Патрик сразу лишит его наследства и отречется от него — в этом Розали не сомневалась. У Райана не останется ни пенни. Бедный мальчик! Но он будет в безопасности, и его богатством станет свобода от тирании и деморализующего контроля отца. Он будет самостоятельным человеком, а не марионеткой, управляемой Патриком
О'Рурком.
        Розали вздохнула, думая о Патрике, и спросила себя, почему же ее всепоглощающее чувство к нему не пропало — ведь она знала, что он чудовище. Какими странными и упрямыми могут быть женщины, думала она, нахмурив брови.
        — Что-нибудь не так, мама?  — спросила Катарин тревожным голосом, отвлекая Розали от ее мыслей.
        Розали попыталась изобразить улыбку на лице и быстро ответила:
        — Нет, дорогая, я думала о том, что не могла уделять тебе много времени. Но ты же знаешь, у меня слишком мало сил. Я хочу проводить больше времени с тобой, особенно теперь, когда у тебя каникулы.
        — Я тоже этого хочу, мама!  — воскликнула Катарин.  — И еще я хочу, чтобы тебе стало лучше.
        Катарин соскочила со стула и присела к Розали на софу. Она взяла красивую руку матери, пристально посмотрела ей в глаза и неожиданно увидела в бирюзово-зеленых глазах нечто, что напугало ее. Возможно, это было выражение глубокой печали. Или это был знак смирения с судьбой?
        Девочка не могла определить это, но ее сердце сжалось и глаза наполнились слезами.
        — Ты поправишься, мама, правда ведь?  — спросила Катарин. Ее губы дрожали, когда она добавила шепотом: — Ты ведь не умрешь?
        Розали засмеялась молодым смехом и покачала медно-рыжими локонами.
        — Конечно, нет, глупое дитя. Я начну выздоравливать и скоро стану такой, какой была всегда.  — Она широко улыбнулась и храбро продолжила: — Я же должна быть рядом с тобой в вечер твоей первой премьеры, чтобы увидеть имя своей дочери в огнях рекламы. Ты еще хочешь быть актрисой, не так ли, дорогая?
        Розали говорила так убедительно, что Катарин успокоилась. Ее слезы просохли, и она ожила.
        — Да, мама, хочу. Очень хочу!  — Улыбка девочки была все еще вымученной, но в голосе звучала непреклонная решимость. Потом она спросила: — Как ты думаешь, он не будет против?
        Бледное лицо Розали на мгновение нахмурилось.
        — Твой отец? Я уверена, он не будет возражать. И почему он должен быть против?  — Розали немного сдвинулась на софе и оперлась на подушки, испытывая приступ боли.
        — Ты ведь знаешь, какими бывают отцы. Они не придают большого значения таким вещам. Они считают, что их дочери должны выйти замуж, как только закончат колледж, и нарожать кучу детей. Я предполагаю, что он просто сочтет, что это хорошее времяпрепровождение для тебя до тех пор, пока ты не выйдешь замуж.
        — Но я не собираюсь выходить замуж,  — сказала Катарин с необычной горячностью, и в ее глазах вспыхнули огоньки.  — Я хочу стать знаменитой актрисой — такой, как Сара Бернар, Элеонора Дузе и Катарин Корнелл. Я собираюсь посвятить свою жизнь театру. У меня не будет времени для таких глупостей, как замужество.
        Розали сделала усилие, чтобы не рассмеяться, и сказала:
        — Но, дорогая, ты можешь однажды изменить свое мнение, особенно если влюбишься.
        — Нет, я знаю, что не изменю.
        Розали не ответила на последние слова Катарин и продолжала улыбаться, думая о дочери. В конце концов она сказала:
        — Мне очень жаль, но мы не сможем поехать, как обычно, летом к тете Люси в Баррингтон. Там можно было бы хорошо отдохнуть от Чикаго. Здесь в это время года так жарко. Твой отец считает, что путешествие для меня будет слишком утомительным. Ты не возражаешь, если останешься в городе, Катарин?
        — Нет, мама. Мне нравится ездить в Баррингтон, но только с тобой.
        — Приятно слышать это от тебя.  — Розали немного подумала, а затем мягко спросила: — Ты привязана к тете, не правда ли?
        Катарин удивил вопрос.
        — Конечно, мама. Я люблю тетю Люси.
        Розали сжала маленькую руку Катарин и продолжила:
        — Люси всегда была для меня источником силы, она — мой самый дорогой друг, а не только сестра.  — Розали замолчала. Она хотела сказать еще кое-что, но боялась напугать Катарин, и потому тщательно подбирала слова: — Тетя Люси очень любит тебя, Катарин. Ты для нее — как родная дочь. Она всегда тебе поможет, дорогая. Никогда не забывай об этом, хорошо?
        Выпрямившись на софе, Катарин отстранилась от матери, пристально глядя на нее. Ее большие ясные глаза беспокойно рассматривали нежное лицо Розали, но не нашли на нем никаких признаков тревоги: странное испугавшее ее выражение ушло. Тем не менее Катарин нервно прошептала:
        — Такие странные вещи ты говоришь, мама. Зачем мне тетя Люси, если у меня есть ты?
        — Нам всем нужны друзья, дорогая. Я имела в виду только это. А теперь, не прочитаешь ли мне что-нибудь. Немного стихов. Я думаю, было приятно послушать что-нибудь из Элизабет Берретт Браунинг.
        Катарин взяла книгу в кожаном переплете, уселась на стуле, нашла сонеты, прошла по ним, пока не нашла тот, который ей нравился больше других и который, как она знала, больше всего любила ее мать.
        Ее голос, легкий и чистый, как хрустальный колокольчик, звенел в тихой комнате:
        — Как я люблю тебя? Дай сосчитать.
        Я люблю тебя до той вышины, ширины и глубины,
        В какие только может окунуться моя душа,
        Уходя в бездну бытия и благодать…

        Дочитав сонет, Катарин подняла голову и посмотрела на мать, улыбаясь и рассчитывая на похвалу. Но улыбка тут же исчезла, она небрежно отбросила книгу и побежала к софе. На впалых щеках Розали блестели слезы, а рука, поднятая, чтобы утереть их, дрожала.
        — Мама, мама, что случилось?  — воскликнула Катарин, обнимая свою мать.  — Почему ты плачешь? Я не хотела читать сонет, который бы расстроил тебя. Я думала, что этот тебе нравится.
        — Он нравится мне, дорогая,  — сказала Розали, думая с печалью о Патрике и улыбаясь сквозь слезы,  — мне не грустно, конечно, нет. Сонет прекрасный, меня очень растрогал твой голос и твоя манера чтения — такая осмысленная и эмоциональная. Я уверена, из тебя получится прекрасная актриса.
        Катарин поцеловала мать в щеку.
        — Прочитать тебе еще один, не такой грустный?
        Розали покачала головой:
        — Я думаю, мне нужно прилечь, Катарин. Я чувствую себя немного усталой.  — Она слегка наклонилась и коснулась кончиком пальца щеки дочери.  — Ты необыкновенная девочка, моя дорогая. И я тебя очень люблю.
        — Я тебя тоже люблю, мама!
        Розали встала, держась за подлокотник дивана и делая неимоверное усилие, чтобы скрыть от дочери внезапно охватившую ее дрожь.
        — Ты придешь ко мне попозже, дорогая?
        — Да, мама,  — ответила Катарин.
        Розали кивнула, не в силах что-либо ответить, и направилась в свою спальню. Катарин пошла по дому искать Райана. Взбираясь по ступенькам на третий этаж, она почувствовала, что ей стало жарко. Горячий воздух был наполнен влагой, в доме было более душно, чем обычно. Подойдя к двери старой детской комнаты, она почувствовала, что ее платье стало влажным и прилипло к телу. Катарин нашла Райана, как и ожидала, сидящим за столом. Он рисовал.
        — Можно посмотреть?  — спросила Катарин, пересекая комнату и направляясь к нему.
        Райан кивнул:
        — Конечно. Я только что закончил. Не поднимай ее. Она еще мокрая.
        Катарин поразила его акварель. Пейзаж был выполнен нежными весенними зелеными и сдержанно-розовыми, а также светло-желтыми и нежно-голубыми красками. От рисунка невозможно было оторвать взгляд — в этих расплывчатых тонах было что-то магически-притягательное. Это был лучший его рисунок, и Катарин охватил благоговейный трепет от осознания того, каким редкостным талантом обладал ее брат. Трудно было поверить, что десятилетний мальчик мог создать такой шедевр.
        — Ты скопировал его с книги?  — спросила она, заглядывая через его плечо.
        — Нет, что ты!  — воскликнул Райан оскорбленно. Его глубокие зеленые глаза, так похожие на глаза матери, заблестели от обиды, но потом он усмехнулся: — Ты не узнаешь это, глупышка?
        Катарин покачала головой. Райан покопался на столе и вытащил фотографию.
        — Смотри. Это сад тети Люси в Баррингтоне,  — заявил он, сунув фотографию ей под нос.
        — Но у тебя он выглядит намного красивее,  — воскликнула Катарин, еще более пораженная его выдающимися способностями.  — Послушай, Райан, ты же настоящий художник! Когда-нибудь, я уверена, ты будешь знаменитым, и я буду гордиться тобой.
        Он снова усмехнулся, отчего на щеках и вокруг переносицы запрыгали веснушки, похожие на кусочки жженого сахара:
        — Ты действительно думаешь, что я стану настоящим художником? Побожись.
        — Честно, Райан, вот тебе крест,  — ответила она, улыбаясь.
        В этот момент дверь внезапно распахнулась и на пороге появился Патрик О'Рурк. Дети вскочили и испуганно посмотрели друг на друга. Его ураганное появление было совершенно неожиданным, особенно в такое время дня.
        — Так вы оба здесь! Какого дьявола вы здесь делаете, когда внизу я построил отличную комнату для игр?! Я зря потратил деньги?
        Катарин, опиравшаяся на Райана, почувствовала, как напряглись его худые плечи. Она медленно сказала:
        — Нет, папа, не напрасно.  — Наступила небольшая пауза.  — Мы почти всегда играем в комнате для игр,  — находчиво солгала она.
        — Я рад это слышать,  — сказал Патрик и сел в кресло-качалку.
        Это был высокий, мощного телосложения человек. Кресло было для него маловато, но он, кажется, не замечал этого. Он рассматривал их обоих проницательным и пытливым взглядом голубых глаз и наконец сосредоточил внимание на Райане.
        — Как дела, сынок?
        — Хорошо, па,  — мягко ответил Райан, который всегда робел в присутствии своего отца.
        — Хорошо, хорошо.  — Патрик откинулся назад и начал тихо качаться, задумавшись. Наконец он поднял свою темную львиную голову и сказал: — Тебе не икалось сегодня, Райан?
        — Нет, па.  — Райан был застигнут врасплох вопросом отца. Он нервно шмыгнул носом и еще больше оробел.
        — А должно бы была мой мальчик. Я говорил о тебе с моими политическими друзьями сегодня за ленчем. Партийными боссами. Я был в центре города, чтобы сделать регулярные и значительные взносы в фонд Демократической партии. Как ты знаешь, у нас лучшая политическая машина в стране. Великолепная.  — Он бросил взгляд на Райана: — И ирландский контроль, хотел бы я добавить. Никогда не забывай об этом, мой мальчик. Между прочим, я сказал своим друзьям, что мой сын собирается стать самым большим политиком, какого только видел Чикаго. Да, я сказал им, что ты собираешься стать конгрессменом, а затем и сенатором — мне понравилась их реакция. Они полностью одобрили твой выбор.
        Патрик ясно увидел смятение на лице Райана, удивленный взгляд Катарин и продолжал:
        — Я дал им обещание и это обещание выполню. Я…
        Он обрубил конец предложения и выдержал паузу, чтобы еще больше подчеркнуть важность и вес заявления, которое он собирался сделать. Глубоко вздохнув, Патрик холодно посмотрел на детей и произнес убежденно и с гордостью:
        — Я обещал им, что мой сын станет первым ирландским католическим президентом Соединенных Штатов.  — Патрик скрестил руки на широкой груди, и, довольный собой, откинулся на качалке, сверля обоих детей взглядом.
        Поскольку ни один из них не заговорил, Патрик сказал:
        — Ну, Райан, не смотри на меня, как дурачок. Тебе что, нечего сказать? Нравится тебе идея стать политиком? А затем и президентом такой великой страны, как наша,  — самой великой страны мира?
        — Я не знаю,  — прошептал наконец Райан дрожащим голосом. На его смертельно бледном лице резко проступили бесформенные пятна веснушек.
        Патрик фыркнул:
        — Я не обвиняю тебя, мой мальчик. Это слишком большая новость, чтобы ты сразу же переварил ее. Я даю тебе время. Но у меня на тебя большие виды, сынок. Большие ожидания. Что плохого в том, что отец многого ждет от тебя?
        Он не дождался ответа и быстро продолжил:
        — Если бы у меня не было амбиций, я не стал бы мультимиллионером. И у меня есть сын, который будет первым ирландским католическим президентом Америки! И здесь нет ничего такого, что могло бы тебя беспокоить, Райан. Ничего. Я буду всегда поддерживать тебя. Я сделаю тебе карьеру, и мои деньги, моя власть, мои влиятельные друзья внесут тебя в Овальный кабинет Белого дома — вот увидишь. Ты, Райан, сделаешь так, чтобы мои мечты стали явью. Я не сомневаюсь! Я собираюсь сделать тебя самым сильным политиком из всех, кого знало и когда-либо узнает это столетие. Предоставь это мне, сынок.
        Райан сглотнул и открыл рот, но слов не было. Он взглянул на Катарин с мольбой в глазах.
        Девочку ошеломили слова отца. Если бы они были произнесены кем-то другим, она бы отбросила их как пустую болтовню, которую следует воспринимать скептически. Но она знала, что отец был абсолютно уверен в том, что он говорил, и почувствовала внутреннюю дрожь от тревоги за Райана. Ее брат был очень испуган словами отца. Катарин обняла мальчика и прижала его к себе.
        Она сказала:
        — Но Райан не хочет быть политиком, отец.  — Она не могла заставить себя звать его «папа», как это делал Райан.
        Патрик бросил на нее зловещий взгляд.
        — Что?  — произнес он низким тоном, в котором прозвучала явная угроза.  — Что ты сказала?
        — Райан не хочет быть политиком. Он хочет быть художником,  — повторила Катарин тихим, но решительным голосом. Ее отец мог посеять ужас в сердце Райана, но не в ее сердце. Девочка нисколько не боялась его.
        — Как ты смеешь говорить мне, чего хочет мой сын, Кэти Мэри О'Рурк!  — закричал Патрик, вставая на ноги. Его лицо потемнело, а в серо-голубых глазах появился опасный блеск.
        — Но Райан так талантлив! Посмотри на его рисунок!  — воскликнула она, не испугавшись недовольного тона отца.
        — Я не хочу смотреть на это! И чтобы этого слюнтяйства в моем доме больше не было. Ты и его мать забиваете парню голову чепухой. Я хочу покончить с этим раз и навсегда.  — Он подошел к столу, охваченный гневом, и схватил акварель. Не взглянув на нее, он разорвал рисунок на две половинки и бросил на пол.
        Райан вскрикнул, как маленький раненый зверек от боли, и поднес кулак к своим дрожащим губам. Катарин вздрогнула и посмотрела на отца с ужасом. Через мгновение неистовым движением своей большой руки Патрик смахнул со стола коробку с красками, кисточки, баночку с водой и подставку для бумаги. Он топал по ним, ломая тяжестью своего тела. На лице Катарин отразилось отвращение которое она испытывала к этому ужасному человеку, и она подумала: как он вульгарен и груб. Он думает, что дорогие костюмы, туфли ручной работы и рубашки из лучшего шелка делают его джентльменом, но это не так. Он никогда не был не кем иным, как невежественным крестьянином, ирландцем из пивной.
        Патрик направил длинный указующий перст на Райана и воскликнул:
        — Слушай меня, сынок. Отныне не будет никакого рисования. Я запрещаю его, ты слышишь? Это занятие не для тебя! Это не мужское дело. Ты будешь политиком, Райан О'Рурк, даже если мне придется для этого положить свою голову. И однажды ты станешь президентом Соединенных Штатов. Поэтому ты немедленно начнешь готовиться к этому, с полной отдачей, целеустремленно и дисциплинированно. Так, как тренируется боксер. Ты понял меня, сынок? Я выразился ясно?
        — Да, па,  — сказал кротко Райан, который продолжал дрожать от страха и потрясения, чувствуя себя глубоко несчастным.
        Патрик повернулся к Катарин и посмотрел на нее.
        — Что касается тебя, юная леди, то я не хочу, чтобы ты впредь вмешивалась в мои дела. В последнее время ты слишком много себе позволяешь. Ты, Кэти Мэри О'Рурк,  — настоящая нарушительница спокойствия, к тому же маленькая лгунья. Не думай, что я забыл, какие невообразимые вещи ты говорила о дяде Джордже. Гадкие. Отвратительные. Я никогда не думал, что у моей дочери в мыслях может быть такая мерзость.
        Катарин чувствовала, как от лица отхлынула кровь и как задрожали ее ноги. В этот момент ей показалось, что ей станет плохо. Ее большие глаза потемнели и, казалось, стали еще больше. На лбу выступили капельки пота. Девочке пришлось сжать кулаки, чтобы как-то контролировать себя. Как мог ее отец быть таким коварным и низким, унижая ее, говоря такие страшные вещи в присутствии маленького Райана. Она глубоко вздохнула, чтобы не потерять самообладания, и сказала неожиданно ровным голосом:
        — Джордж Грегсон мне не дядя. Он всего лишь твой партнер по бизнесу. И я тебе не лгала!
        — Иди немедленно в свою комнату,  — прогремел Патрик голосом, изменившимся от негодования и ярости,  — как ты смеешь огрызаться! Оказывается, ты не только лжива, но и дерзка. И не выходи к обеду, девчонка. Я не хочу тебя сегодня видеть. Ани принесет тебе еду позже в твою комнату.
        Катарин, казалось, приросла к своему месту. Инстинктивно, в поисках защиты, она сжала рукой плечо Райана. Это движение не ускользнуло от ее отца, и он повелительно скомандовал:
        — Отойди от брата! Отойди! Ты всегда распускаешь над ним нюни. Похоже, ты вообще хочешь превратить его в девчонку. А теперь отправляйся в свою комнату.
        — Хорошо,  — ответила с вызовом Катарин, пересекая комнату,  — но перед этим я хочу зайти к маме, чтобы узнать, не нужно ли ей чего-нибудь.
        Патрик, казалось, сейчас взорвется, но он ничего не сказал. Дойдя до двери детской, Катарин остановилась. Она посмотрела прямо в лицо отца и сказала с холодной и злой решимостью:
        — Мне передали записку для тебя. Она на твоем столе в библиотеке. Записка от мисс Макгрэди. Она сообщает, что готова встретиться с тобой в вашем обычном ресторане. В «Луп».
        Челюсть отца отвисла: он остолбенело посмотрел на дочь. Холодные глаза его стали совсем ледяными. Именно в этот момент Катарин увидела откровенную ненависть на его лице и в ужасе отшатнулась. Однако она быстро пришла в себя и ответила ему столь же откровенным, полным вызова взглядом. Она почувствовала, что для отца больше не секрет ее отношение к нему и он понимает, что она сумела открыть для себя его истинную сущность. Волна боли и горечи захлестнула ее: инстинктивно Катарин осознала, что ей противостоит, теперь уже открыто, воплощенное зло. Это было ужасно. Но в ту же минуту она поклялась, что будет бороться со своим отцом за Райана и за его душу, даже если ей для этого понадобится вся ее жизнь.
        В ту ночь Катарин, лежа в постели, долго слушала всхлипывания Райана за стеной. Они начались почти сразу же после того, как он вернулся с обеда, и не смолкали ни на минуту. Ее сердце разрывалось от боли за брата; девочка порывалась пойти и успокоить его, и только мысль о том, как будет разгневан отец, застав ее в комнате Райана, удерживала ее от этого поступка. Она боялась не за себя, за Райана. Она знала, что, если она попытается защитить своего маленького брата, ее отец примет драконовские меры, вплоть до того, чтобы изолировать ее от Райана. Для нее стало ясно, что с этого дня обстановка в доме уже никогда не будет такой, как прежде.
        В конце концов она не выдержала: соскользнула с постели, прокралась к двери и тихо открыла ее. В коридоре было темно и тихо; из комнаты отца, к ее великому облегчению, не просачивался свет. Возможно, он был внизу, либо его не было дома вообще. Вероятно, он пошел на встречу с мисс Макгрэди. Затаив дыхание, Катарин проскользнула в комнату Райана и на цыпочках подошла к его постели.
        — Это я,  — шепнула она, присаживаясь на краешек. Обняв брата, девочка гладила его волосы и успокаивала ласковыми словами. Постепенно он немного затих.
        — Мне страшно, Кэти,  — прошептал он в темноте. Тело мальчика все еще вздрагивало от всхлипываний.  — Я не хочу быть политиком. Я хочу быть художником. Что мне делать? Я так боюсь папу.
        — Успокойся, дорогой. Не расстраивайся так, мы что-нибудь придумаем.
        — Почему папа порвал мой рисунок? Я собирался подарить его маме.
        — Не знаю. Возможно, из-за того, что он был зол на меня. Но ты скоро нарисуешь другой рисунок для мамы.
        — Нет, не нарисую,  — плакал он,  — папа запретил. Я никогда больше не смогу рисовать, Кэти.
        — Пожалуйста, дорогой, не говори так громко,  — предупредила его Катарин и продолжила убежденно,  — ты будешь рисовать. Мы что-нибудь придумаем, я обещаю. Все будет хорошо.
        — Ты уверена, Кэти?
        — Да, верь мне, дорогой. А теперь постарайся уснуть.  — Она мягко сняла его руки со своей шеи и уложила в постель, укрыв одеялом. Когда она встала, он неожиданно поднялся и ухватил ее за руку.
        — Кэти, почему папа сказал, что ты ему лжешь?
        — Тише, дорогой,  — торопливо зашептала Катарин.  — Ничего, спи.
        — Хорошо, Кэти,  — сказал Райан послушно. Он закрыл глаза, свернулся калачиком, а Катарин тихо выскользнула за дверь.
        Прошло уже много времени после ее возвращения в свою комнату, а Катарин все еще не спала. В ее памяти мелькали чудовищные эпизоды того дня, когда Джордж Грегсон пришел в их дом. Это было в воскресенье. Все слуги были отпущены, кроме экономки Ани, вздремнувшей после обеда. Райан ушел вместе с тетей Люси, отец играл в гольф, а мать была в больнице. Катарин была одна в доме, если не считать спящей женщины на втором этаже. Она пыталась прогнать от себя те внушающие отвращение воспоминания, но они накатывались снова и снова, и она беззвучно дрожала под одеялом, покрываясь холодным потом. Катарин видела его отвратительное красное лицо. Оно приближалось к ней. Она чувствовала его руку на своей маленькой груди в то время, как другая рука подбиралась под подол ее платья, шаря и щупая ее между ног.
        Неожиданно Катарин почувствовала такое же отвращение, которое охватило ее, когда Джордж Грегсон расстегнул свои брюки и втиснул туда ее лицо. Она выскочила из постели и побежала в ванную. Добежав до раковины, она перегнулась, едва удержав рвоту. Девочку рвало и рвало, как и тогда в то ужасное воскресенье, когда ее всю вывернуло на брюки Джорджа Грегсона.
        Катарин не сказала никому о домогательствах Грегсона — ей было очень стыдно и, по какой-то необъяснимой причине, страшно. Однако когда он еще несколько раз пытался подстеречь ее, она решилась поделиться своим растущим страхом с отцом. Она не могла рассказать это своей матери, так как та была слишком больна. Запинаясь, тщательно подбирая слова, Катарин рассказала об этом случае своему отцу, стараясь обрисовать ситуацию максимально деликатно. К стыду, потрясению и разочарованию девочки, отец ей не поверил. Он назвал ее отвратительной лгуньей. То же самое он повторил в детской комнате.
        По телу Катарин опять пробежала дрожь. Она вытерла лицо полотенцем и выпила стакан воды. Затем наполнила ванну, влила большое количество пенистого шампуня, который ей дала тетя Люси, и долго лежала в воде. Тщательно вытеревшись, она припудрила все тело тальком и трижды почистила зубы. Только после такого ритуала очищения девочка смогла вернуться в постель. Лишь с приближением рассвета она погрузилась в изнурительный сон.
        Вопреки ожиданиям Катарин, отец за завтраком на следующий день не стал касаться их перебранки. Не сделал он этого и в последующие дни. Медленно события входили в свое обычное русло, и, хотя Райану не дали новых красок, детям разрешали проводить время вместе. Катарин почувствовала облегчение. Однако в конце летних каникул отец внезапно предпринял энергичные шаги, действуя решительно и безжалостно. Райана определили в военное училище на Восточном побережье, а ее саму отправили в интернат при монастыре, в котором она училась раньше в качестве приходящей ученицы. Через год Розали умерла. Катарин была раздавлена горем. Было время, когда она так тосковала по матери, что довела себя до болезни. Только благодаря любви и состраданию тети Люси, сестры матери, тринадцатилетняя девочка смогла выстоять и обрести покой. Они сблизились в течение последующих нескольких лет, и когда Катарин было шестнадцать, именно тетя Люси склонила Патрика послать девочку учиться в Англию, как хотела того сама Катарин. Патрик, собственно, и не сопротивлялся, как этого и ожидала дочь. Отец не мог выносить ее вида, сносить ее
молчаливое неодобрение и сталкиваться с ее обвиняющим взглядом.
        После окончания английской школы-интерната Катарин поступила на учебу в Королевскую академию драматического искусства, опять же в результате договоренности Люси с Патриком. В течение всего этого времени Катарин мало что слышала о своем отце или Райане. Она приписывала молчание брата страху наказания со стороны отца за его переписку с ней и была убеждена в том, что он находится под жестким влиянием Патрика О'Рурка. Однако ее тетя Люси была прилежным и аккуратным корреспондентом и информировала Катарин обо всех событиях в их жизни, а чеки от отца приходили исправно каждый месяц.
        Катарин закрыла глаза и выпрямилась на белой софе. Было ясно, что отец платит ей, чтобы держать подальше от Чикаго. Он был рад отделаться от нее. Оставив в стороне тот факт, что дочь слишком много знала, он боялся ее влияния на Райана. Патрик не мог позволить кому-либо или чему-либо помешать его планам в отношении Райана, планам, которые она всегда принимала всерьез, даже будучи ребенком. Ее отец намеревался воплотить их в жизнь любой ценой, так как он обладал властью и верил, что Райан является ключом к обладанию самым большим постом в стране — постом президента Соединенных Штатов.
        Катарин презрительно сжала губы. Ну, подумала она мрачно, теперь я ему покажу. Когда я стану звездой и у меня будет много денег, чтобы поддержать Райана, я пошлю его учиться искусству в Париж или куда-нибудь еще — куда он сам захочет. Эта мысль не давала ей покоя. Ей много предстоит сделать, прежде чем наступит тот день, и она не может себе позволить терять ни минуты времени, размышляя о Патрике Майкле О'Рурке, этом негодяе. Что касается ее самой, то жребий был брошен несколько лет назад. Она выбрала курс, от которого нельзя отклоняться, даже если бы она захотела этого. Желание спасти Райана и сорвать планы отца прочно вплелись в ткань ее судьбы и стало движущей силой ее чрезмерных личных амбиций.
        Катарин подняла поднос с завтраком и отнесла его на кухню. Будучи чрезмерно аккуратной, она помыла посуду, тщательно вытерла ее и поставила на место. Затем она поспешила в ванную, чтобы принять душ. Автоматически ее мысли переключились на предстоящую кинопробу, от которой так много зависело и к которой ей предстояло готовиться всю неделю. Катарин не особенно беспокоило ее исполнение. Гораздо важнее был для нее материал, который предполагалось использовать. Она точно знала, какой отрывок выбран, но его необходимо было адаптировать и переписать в форме диалога, для чего ей нужен был профессиональный писатель. Мозг Катарин заработал в привычном жестком ритме, и вскоре победная улыбка скользнула по ее лицу. Конечно, она сможет решить эту небольшую задачу за ленчем. Если, конечно, будет достаточно настойчива.

        12

        Тем же приятным, февральским утром на другом конце Лондона Дейвид Каннингхэм, граф Лэнгли, сидел за чашкой чая в библиотеке своего городского дома в Марейфеар. «Таймс» и другие ежедневные газеты лежали нераскрытыми — сегодня у него не было никакого желания читать их. Его мысли были заняты более важными делами, и далеко не последним из них была угрожающе большая стопка счетов, лежавшая на книге записей в кожаном переплете.
        «Черт возьми,  — думал он с тихим отчаянием,  — мне в первую очередь придется заняться этими проклятыми бумажками. Не может быть и речи о том, чтобы делать что-нибудь более приятное». Вздохнув, граф начал сортировать стопку, вытаскивая наиболее важные и срочные счета. Он подписал несколько из них, сделал кое-какие расчеты и положил оставшиеся в ящик стола. Большинство из этих счетов тоже были срочными, и все-таки они могли подождать до следующего месяца. Им просто не оставалось ничего другого.
        — Я всегда граблю Петера, чтобы заплатить Паулю,  — произнес он громко.
        В его красивых умных глазах появилось мрачное выражение. Графом овладело непривычное для него состояние уныния.
        Дейвид Каннингхэм экономил буквально на всем и, несмотря на это, постоянно сталкивался с острыми финансовыми проблемами. Доходы от недвижимости, фермерского хозяйства и других вложений постоянно съедались общими накладными расходами, а также расходами на содержание замка, поместья и приобретение нового фермерского оборудования. Он постоянно заменял устаревшее оборудование новым, однако это был медленный и довольно дорогостоящий процесс. Конечно, новое оборудование было более эффективным и улучшало условия фермерского труда; но даже в этом случае, как показывали его расчеты, в последующие два года его доходы вряд ли превысят расходы. До этого времени наличные платежи останутся мучительной проблемой. Ему так нужна была хотя бы незначительная наличность, позволяющая сводить концы с концами. Но возможность иметь ее была призрачна. Если не… Он мог бы продать двух своих элитных телок Джайлсу Мартину, соседу-фермеру, который почти год просил его об этом. Ему не хотелось прибегать к этой мере, которая могла ослабить стадо, и все же продажа помогла бы частично снять бремя текущих расходов. Возможно, это
единственный вариант. Неожиданно Дейвид принял решение, которое отвергал в течение длительного времени. Ей-богу, он продаст телок, как только попадет в Йоркшир. А Джайлсу позвонит сегодня же и скажет ему об этом. Дейвид улыбнулся себе. И лучше позвонить сразу же, пока он не передумал.
        Граф тотчас же почувствовал облегчение. Тяжелое гнетущее чувство, которое он ощущал уже несколько часов, отступило. Его настроение определенно улучшилось. В целом, граф был спокойным, уравновешенным человеком с оптимистическим отношением к жизни. Он обладал редким чувством юмора, позволявшим ему не принимать близко к сердцу свои повседневные неприятности.
        Он быстро просмотрел утреннюю почту. В ней не было ничего интересного, за исключением письма от Дорис Астернан, которая все еще находилась в Монте-Карло. Он читал письмо с острым интересом. Дорис писала, что возвращается в Лондон в начале следующей недели, найдя наконец подходящую красивую виллу на мысе Кэп Мартин. Она расположена вблизи Рокбрюна на пути к итальянской границе и, судя по восторженным эпитетам, которые Дорис использовала для описания дома, он был не чем иным, как дворцом с обширным и великолепным парком. Окна виллы выходили на Средиземное море, рядом с ней были отдельный пляж, плавательный бассейн и теннисный корт. Она уже подписала договор на аренду. Оставалось только переговорить с обслуживающим персоналом и выяснить, сможет ли она нанять их на лето. Дорис сняла виллу у французского промышленника на четыре месяца — с июня по сентябрь. Письмо она заканчивала повторением приглашения, сделанного ранее ему и его детям, провести на вилле столько времени, сколько они захотят.
        Дейвид отложил письмо и встал, устремившись к камину большими легкими шагами. Высокий, прямой, элегантный, он гордился своим происхождением. В свои сорок семь лет граф выглядел удивительно молодо. Черты его типично англосаксонского лица обладали утонченностью и благородством. У него были серые выразительные глаза, светлая кожа и светлые волосы. Дейвид Каннингхэм был красивым мужчиной и пользовался успехом у женщин, находивших его очень привлекательным благодаря удачному сочетанию романтичности и живости характера. Соответственно, он был популярен в обществе и, будь он менее разборчивым и менее нравственным человеком, он легко мог бы стать большим повесой.
        Граф стоял перед камином, рассеянно глядя на книжную полку напротив, и размышлял о Дорис. Она внесла много нового в его жизнь, причем все перемены были к лучшему — он ясно осознавал это. Она была первой со времени смерти его жены, которая смогла ему дать понимание, преданность, любовь, физическое удовлетворение. Он привык к ее постоянному присутствию. Действительно, он должен был признать, что Дорис для него стала совершенно незаменимой. Он не был настолько наивен, чтобы думать, что это положение возникло случайно, прекрасно зная, что Дорис тщательно готовилась к тому, чтобы стать желанной и нужной. Однако он не считал это хитростью, полагая, что такого рода поведение является интуитивным. Любая женщина старается оплести паутиной мужчину, которого она любит, в стремлении неразрывно привязать его к себе.
        Дейвид знал, что должен жениться на Дорис. Он был бы дураком, если бы не сделал этого. Он хотел жениться на ней. Однако он медлил, сам не зная почему. У нее были все те качества, которые он ценил в женщинах и которые позволили бы ей стать прекрасной женой для него. Оставив в стороне свои личные чувства, граф осознавал, что его дети также приняли и полюбили ее. И конечно, у нее были деньги, которые бы могли навсегда избавить его от финансовых тягот. Дорис, тридцатипятилетняя вдова американского мясного магната, не имела детей и дала ему ясно понять, что все состояние будет в его распоряжении, как только они поженятся. Но Дейвид был не из тех мужчин, кто ставит на деньги в таком серьезном деле, как женитьба. В списке его брачных приоритетов этот вопрос был на последнем месте. На первом были любовь и совместимость. Да, он любил Дорис, и они подходили друг другу. Однако…
        Дверь в библиотеку была открыта, и Дейвид услышал в холле легкие быстрые шаги Франчески. Он подошел к двери и выглянул.
        — Доброе утро, дорогая.  — Его глаза мгновенно посветлели.
        — Доброе утро, папа,  — ответила она радостно и, улыбаясь, потянулась, чтобы поцеловать отца в щеку.
        Граф прижал ее к себе и затем отступил на шаг.
        — Испытываем сегодня патриотические чувства, Франческа?
        Франческа недоуменно посмотрела на отца. В его глазах, наполненных любовью, плясали озорные огоньки.
        — Что ты имеешь в виду?  — спросила она, слегка нахмурившись.
        — Цвета твоей одежды.  — Его взгляд снова скользнул по дочери.  — Обыграла цветовую гамму флага Соединенного Королевства, а?
        Франческа рассмеялась и, повернувшись, посмотрела на себя в зеркало. На ней была новая белая блузка из хлопка, ее лучшая темно-синяя егеровская юбка и темно-синий пиджак из сукна мельтон.
        — Я считаю, что это небольшое преувеличение,  — мягко возразила она, но тем не менее сняла красно-бело-голубой шелковый шарф и сунула его в карман пиджака. Повернувшись к отцу, Франческа спросила: — Так лучше?
        В женской одежде отец предпочитал неяркие, приглушенные тона, и она знала, что ему не понравился ее яркий шарф.
        — Я думала, что яркое пятно оживит мой комплект,  — сказала она, объясняя свой выбор.
        — Тебе не требуется ничего для освежения твоей одежды. Твое лицо с успехом делает это.  — Затем граф продолжал с мягкой улыбкой: — Куда же ты идешь в такое время?
        — В Британский музей.
        — Да, конечно. Не сомневаюсь, что на свидание к Гордону.  — Войдя в библиотеку, граф добавил: — Я хочу поговорить с тобой, Франки, если, конечно, ты уделишь мне пару минут.
        — Конечно, папа.
        — Тогда заходи и закрой за собой дверь. Я думаю, что конфиденциальность не помешает.  — Он быстро прошел к столу, сел за него, взял сигарету из серебряного портсигара и задумчиво прикурил.
        Франческа сделала, как он просил, и теперь внимательно смотрела на отца. Внезапная смена настроения, серьезность его тона встревожили девушку, и она подумала: «О Боже, какие-то неприятности». Отец и дочь были очень близки, и Франческа всегда хорошо чувствовала его настроения. Сейчас она была уверена, что граф хотел поговорить с ней об одном из двух: о Киме или о деньгах. Возможно, о деньгах, сказала она себе, увидев на столе счета и чековую книжку. С дурным предчувствием девушка села на кожаный диван и положила руки на колени. Внезапно она ощутила укол вины, подумав о своем эгоизме. Она сидит здесь, теряя время на сбор материалов для книги, которая, возможно, никогда не будет написана, а вместо этого могла бы зарабатывать деньги. Возможно, ей следует найти работу и помочь отцу. Однако, решив, что сейчас не время для подобного рода предложений, Франческа временно отбросила эту мысль и произнесла:
        — Ты кажешься очень обеспокоенным, папа. Что-нибудь не так? Речь идет о деньгах?
        — Деньги — это всегда проблема, дорогая. Но нам как-то удается утрясать ее, не так ли?  — Он не стал ждать ее ответа.  — Я пригласил тебя сюда не для того, чтобы обсуждать месячные счета. По правде говоря, я хотел обсудить с тобой некоторые новые моменты в нашей жизни.
        Франческа напряглась, в ее глазах появилась некоторая настороженность.
        — Новые моменты? Я не знаю, что ты имеешь в виду.
        — Ну, ну, Франки, не увиливай. Ты прекрасно знаешь, что я говорю о Киме и Катарин.
        Она молча выслушала мягкий упрек отца, выигрывая время. Девушка хотела, чтобы вначале отец как-то выразил свое отношение к происходящему, чтобы знать, в каком тоне вести дальнейший разговор. Они замолчали. Граф внимательно разглядывал свою дочь. Наконец он сказал:
        — Я считаю, что твое молчание является подтверждением того, что поговорить как раз есть о чем. Я также думаю, что ты знаешь, насколько серьезно Ким относится к этой девушке.
        Понимая, что она не может больше молчать, Франческа решила, что наиболее безопасно для нее было бы просто повторить сказанные ей слова Кима.
        — Ну, папа, я не думаю, что «серьезно» здесь самое подходящее слово, но полагаю, что он увлечен ею.
        Граф понимающе засмеялся.
        — Это самая большая недооценка событий! Твой брат по уши влюбился. Это заметит даже слепой.  — Он наклонился вперед, к столу. Проницательные серые глаза сузились, и граф, не мигая, смотрел на свою дочь. Спокойным тоном он спросил: — Какого ты мнения о Катарин, Франки?
        Лицо Франчески сразу же расцвело.
        — Она мне страшно нравится, понравилась с первой же минуты нашей встречи. Я думаю, она потрясающая девушка!  — воскликнула она с энтузиазмом.  — И если говорить правду, мне показалось, что тебе она тоже понравилась, папа. В понедельник вечером ты, по-моему, был… ну, очарован, если ты не возражаешь против того, чтобы я высказалась по этому поводу.
        В словах Франчески явно слышался вызов, который читался и в ее твердом взгляде.
        — Ты абсолютно права, я был очарован,  — ровным голосом заметил граф,  — у Катарин много достоинств, все они очевидны, и я не буду терять времени на их перечисление. К тому же она настоящая леди…
        — Ну, в таком случае,  — Франческа быстро прервала его, подняв вопросительно брови,  — что же тебя так сильно смущает?
        Дейвид проигнорировал этот вопрос, вместо ответа задав Франческе другой:
        — Что ты вообще знаешь о ней, дорогая?
        Франческа была озадачена.
        — А ты не говорил с Кимом о Катарин? Я думаю, что не я, а он должен рассказать тебе о своей новой девушке, не так ли?
        — Это так, дорогая. Я говорил с ним. К сожалению, Ким высказывался очень неопределенно, даже уклончиво. Если говорить правду, я решил некоторое время на него не давить. Я чувствую, будет лучше не поднимать много шума, поскольку в противном случае он ни о чем другом больше думать не будет. С другой стороны, я уверен в серьезности его намерений и считаю, что должен больше знать о девушке, на которой мой сын собирается жениться. Я хочу поговорить с Кимом начистоту, когда мы вернемся в Лэнгли, а пока рассчитываю на то, что ты расскажешь мне что-нибудь о ней.  — Он подождал, а затем, наблюдая за выражением лица дочери, добавил мягко: — Тебе кажется, я ставлю тебя в неловкое положение. Но это не так. Ведь это именно я воспитал в вас чувство чести и верность, поэтому я не могу призывать вас предавать чье-либо доверие. Тем не менее в сложившихся обстоятельствах я считаю, что не будет изменой по отношению к Киму, если ты повторишь мне то, что он говорил тебе о Катарин и что она сама говорила о себе. Я же не прошу тебя раскрывать государственные секреты,  — закончил он с мягкой улыбкой.
        Франческа молча рассматривала свои руки. Все, что говорил ее отец, имело смысл. Конечно, не будет ничего плохого в том, что она расскажет ему то, что знает. Внезапно она с легкой тревогой осознала, что рассказывать ей, собственно, не о чем.
        — Ни Ким, ни Катарин ничего мне не рассказывали,  — сказала она,  — по правде сказать, теперь я думаю о том, что она очень мало говорила о своей жизни здесь и в Америке.
        — Понятно,  — сказал Дейвид, скрывая свое удивление. Он смотрел на милое чистое лицо своей дочери, видел ее искренний взгляд и знал, что его девочка, как всегда, говорит правду. До этого момента он был убежден, что она сможет просветить его. Она и Ким были очень дружны. Очевидно, она была в полном неведении относительно Катарин. Довольно любопытно. Потом он задал себе вопрос: а почему?
        Франческа высказалась по своей инициативе:
        — Я слышала от Кима, что Катарин родом из Чикаго и что она сирота, бедняжка.
        — Да, он говорил мне это. Еще он говорил, что она училась здесь в школе, а затем — в Королевской академии искусств,  — граф озабоченно покачал головой,  — не так уж много. Как ты считаешь?
        Франческа согласилась. Ее поразило, как глупо вел себя Ким. Он должен был напрямую поговорить с отцом, вместо того чтобы держать рот на замке и скрытничать. Его глупое поведение породило ситуацию, из-за которой не оберешься теперь хлопот.
        — Как ты думаешь, у нее есть кто-нибудь из родственников?  — спросил граф, гася сигарету. С отсутствующим видом он зажег еще одну и быстро раскурил ее.
        — Не думаю…  — Франческа прервала свою фразу и покачала головой.  — Я не могу сказать, потому что действительно не знаю,  — быстро поправилась она.
        Поглощенный своими мыслями, Дейвид Каннингхэм обвел отсутствующим взглядом комнату и остановился на старинной картине с охотничьим сюжетом. Через несколько секунд он повернул голову и посмотрел на Франческу.
        — Послушай, дорогая. Я не делаю каких-либо выводов о Катарин и не хочу создавать ненужных проблем для Кима. Видит Бог, я всем сердцем желаю ему благополучия и счастья. И, поверь мне, на данный момент у меня нет серьезных возражений против девушки. Я уверен, что она восхитительна и может стать идеальной женой для него. Но, как отец Кима, я должен знать что-либо о ее происхождении. Не так уж много, не правда ли?
        — Конечно, папа,  — сказала Франческа, разделяя его озабоченность. Он действовал не только намного разумнее, чем она предполагала, но и намного честнее. Затем Франческа решилась задать вопрос, который больше всего волновал ее: — Так ты ничего не имеешь против того, что она актриса?
        — Я не настолько старомоден, моя дорогая,  — воскликнул Дейвид с усмешкой,  — к тому же сейчас другие времена. Конечно, я бы предпочел, чтобы Ким полюбил девушку из своего круга, но я не могу контролировать его чувства, не так ли?
        — Да, вряд ли у тебя это получилось бы.
        — Но в любом случае, если они поженятся, она должна будет отказаться от актерской карьеры. У нее нет других вариантов, и, надеюсь, Ким дал ей это понять.  — Дейвид облокотился на стол и соединил свои пальцы лодочкой.  — Как ты считаешь, Темпест — настоящая фамилия Катарин или ее псевдоним? Должен заметить, что звучит она весьма театрально.
        — Театрально! Господи, что ты говоришь, папа! А как насчет твоего старого друга лорда Лондондерри? Его фамилия Темпест. Да, Темпест Стюарт.
        — Гм. Точно. Однако ты не ответила на мой вопрос. Как ты думаешь, это ее настоящая фамилия?
        — Представления не имею. А почему ты спрашиваешь?
        — Дорис из Чикаго.
        — Я думала, она из Оклахомы.
        — Она из Оклахомы, но, выйдя замуж за Эдгара Астерна, переехала в Чикаго, его родной город, и жила там много лет. Если Катарин из известной семьи, Дорис может знать ее. Она наверняка должна знать ее, поскольку она всегда вела активный образ жизни и общалась с массой людей. Мне пришло в голову, что Дорис могла бы просветить меня насчет Катарин.
        — Да, конечно.
        Франческа встала и подошла к окну, думая о Киме. Иногда он действительно бывал невозможен. И так легкомыслен! У отца достаточно забот и без этого. Бедный папа, он действительно так обеспокоен! Франческа повернулась и сказала импульсивно:
        — Может быть, тебе следует позвонить Дорис прямо сейчас. Ты же знаешь, папа, она может быстро тебя успокоить. Да, к тому же мир тесен…
        — Нет, дорогая. Я не буду звонить сейчас. Я подожду, пока Дорис вернется на следующей неделе, и тогда переговорю с ней. Не думаю, что нам следует впадать в панику.
        — Тебе лучше знать, папа. И пожалуйста, не беспокойся. Я уверена, что Дорис наведет для тебя справки о Катарин.  — Она щелкнула пальцами и ободряюще улыбнулась.
        — Бог мой, Франки, я не хочу проверять девушку, как это тебе представляется.  — Потрясенный этим предположением, граф продолжил: — Я хочу лишь побольше узнать о ней и ее семье. О ее происхождении. И только! Обычная информация, которую хочет иметь любой отец, прежде чем одобрить столь серьезное намерение своего сына. Между прочим, я готов благословить их, если узнаю, что Катарин именно такова, какой она нам представляется.
        Франческа подошла к отцу. Действуя импульсивно, она обняла его и сказала, прижавшись щекой к его щеке:
        — Ты необыкновенный человек. Ким и я, мы оба счастливы, что имеем такого отца.
        — А я счастлив иметь вас двоих,  — сказал с теплотой в голосе Дейвид,  — ни один из вас никогда не причинил мне никаких неприятностей.  — Он посмотрел на нее и молодо засмеялся: — Но и я не причинял их вам. Я никогда не ограничивал ваши действия и не вмешивался в ваши дела, потому что полностью доверяю обоим. Поэтому я совершенно не могу понять позицию Кима.  — Внезапно он стал серьезнее, хотя улыбка и не сошла с его лица.  — Я воспитал тебя и Кима так, чтобы вы относились к людям с доверием и ценили их человеческие качества, не обращая внимания на такие вещи, как деньги или власть. И я знаю, что был прав, поступая так. В то же время я рассчитываю, что вы оба будете поступать разумно, проявлять осмотрительность и здравый смысл и выбирать соответствующих друзей.
        — Ты считаешь, что Катарин не относится к этой категории?  — прервала его Франческа, глаза которой потемнели.
        — Я не знаю этого, Франки. Внешне, да, она производит вполне благоприятное впечатление. Однако взрослые люди — это не новорожденные. У них есть биография и прошлое. И поскольку у меня нет информации о происхождении Катарин, я вряд ли смогу решить, подходит она Киму или нет. Как жена. Я знаю, что мне не надо напоминать тебе о его обязанностях. Но подумал ли он о том, какой должна стать жизнь Катарин после того, как она выйдет замуж за него? Большую часть времени она — жена фермера, пусть даже фермера с титулом — вынуждена будет проводить в глуши. Ты ведь сама знаешь, дорогая, что это не самое увлекательное занятие. Жизнь в деревне не в твоем вкусе. И потом, всякие обязанности, отношения с рабочими поместья, местными жителями, добровольной женской службой, не говоря уже о довольно требовательном викарии. Подумай только о церковной деятельности: сельские праздники, базары, благотворительные распродажи, праздник урожая, рождественские праздники и бесчисленное количество других дел. Очень важно, знает ли Катарин, что последует за брачной церемонией?  — Дейвид покачал головой и не стал ждать ответа.  —
Я сомневаюсь. Уверен, что Ким не потрудился рассказать о всех нюансах его жизни так же, как не захотел узнать больше о ней. По-моему, он настолько ослеплен страстью, что даже не подумал о всех этих вещах. Может быть, для него они выглядят сейчас не существенными. Но это не так. Они являются неотъемлемой частью жизни. Они являются его обязанностью,  — закончил он со вздохом и добавил: — Ты знаешь, красота Катарин свела его с ума. Ты видела, как он себя вел в «Амбассадоре» в ту ночь? Она его просто гипнотизировала. Ты хотя бы согласна с этим, Франки, дорогая?
        — Я… я думаю, ты прав.
        Дейвид заговорил более мягким тоном:
        — Я надеялся, что мы близки, что ты и Ким достаточно доверяете мне, чтобы открыто обсуждать свои дела, и не откажетесь от моей помощи в наиболее важных вопросах. Я думал, что вы не сомневаетесь в моей справедливости и понимании.
        — Я знаю это, папа, и Ким знает. Мы оба прекрасно понимаем это,  — запротестовала она, заметив боль в глазах отца.
        Дейвид внимательно посмотрел на дочь.
        — Не хочу, чтобы ты неправильно меня истолковала, Франки. Я не хочу быть верховным арбитром в вашей жизни. Это не та роль, к которой я стремлюсь, и она неизбежно приведет к беде. Однако хотя я и не считаю себя непогрешимым, у меня есть жизненный опыт и я хочу, чтобы вы оба для своей же пользы воспользовались плодами мудрости, которые я приобрел.  — Он замолчал, взял еще одну сигарету и продолжил: — Я скажу тебе кое-что еще. Несколько лет назад я поклялся, что никогда не совершу ошибки, которую сделал мой отец.
        Франческа перевела взгляд на фотографию старшей сестры ее отца.
        — Ты думаешь о тете Арабелле, да, папа?
        Дейвид перехватил ее взгляд, направленный на фотографию своей сестры, которая была сделана, когда Арабеллу представляли к королевскому двору. Он кивнул.
        — Да, это так. Как ты знаешь, твой дедушка был настроен против Курта фон Виттингена, несмотря на то что тот был принцем и богатым человеком. Потому что он был немцем. И все равно Арабелла вышла за него замуж. Отец всю жизнь сожалел о своем решении, хотя и не подавал вида и не говорил на эту тему. Я думаю, что его сердце было разбито из-за невозможности видеться с дочерью. («Это действительно так»,  — подумал он про себя.) Если бы старик не был таким упрямым, если бы проявил чуточку больше благоразумия, она наверняка не поступила бы так безрассудно. Это семейная черта — безрассудство в случае противостояния, думал он. И Ким унаследовал импульсивность Арабеллы… Извини, Франки. Я прослушал, что ты сказала. Стал совсем рассеянным,  — извинился он.
        — Я сказала, что это очень драматическая история. Арабеллы и Курта. Однако благодаря им у нас есть Диана и Кристиан.
        — Да, дорогая. И ты напомнила мне: на прошлой неделе я получил письмо от Дианы. Из Кенигзее. Они с Кристианом хотят приехать погостить этим летом у нас несколько недель. Я надеюсь, ты будешь в Лэнгли, когда они приедут.
        — О, папа, ты же знаешь, я никогда не пропускаю их приезда!  — воскликнула она. Франческа всегда была очень близка со своими немецкими двоюродными братом с сестрой, которые часто приезжали в Англию и проводили каникулы в Лэнгли. Она порывисто пожала руку отца.  — Будет очень приятно увидеть их здесь.  — Ее лицо внезапно стало напряженным.  — Я понимаю, что не смогла помочь тебе в отношении Катарин, но абсолютно уверена, что она хорошая девушка. Все будет хорошо. Я точно знаю.
        — Я надеюсь, дорогая.
        Франческа посмотрела на часы:
        — Боже мой, я опаздываю. Мне еще нужно добраться до музея. Ты не возражаешь, если я побегу?
        — Конечно, нет, дорогая. Кстати, будут ли какие-нибудь указания для миссис Моггс?
        Франческа рассмеялась над страдальческим выражением его лица.
        — Нет, я оставила ей записку на кухне. Мне жаль, что тебе придется сегодня с ней столкнуться. Она настоящий черт в юбке, но дело свое знает. На твоем месте я бы исчезла как можно раньше. Тогда у нее не будет возможности давать тебе руководящие указания.
        Франческа наклонилась и поцеловала отца.
        — Удачного тебе дня. Увидимся за ужином.
        — Жду тебя, дорогая.
        После того как Франческа ушла в Британский музей, Дейвид долго сидел, размышляя над тем, как ему дальше действовать. Будучи человеком порядочным, он не мог решиться открыто наводить справки о Катарин Темпест. Ему это было чуждо. Это означало вмешательство, худший вариант шпионажа, нарушение прав личности. Это также означало отсутствие доверия к Киму, и, ко всему прочему, он бы предпочел услышать факты о жизни Катарин от своего сына, а не из других источников. И все же… Дейвид покачал в сомнении головой. Именно поведение Кима больше всего тревожило его в этой ситуации. До своего разговора с Франческой он считал, что скрытность Кима — своего рода защитный механизм — была порождена просто его нежеланием обсуждать этот вопрос из опасения, что с ним обойдутся, как с ребенком. К сожалению, как понял теперь Дейвид, Ким был так малословен потому, что ровным счетом ничего не знал о девушке, которой так сильно увлекся. Катарин просто скрывала от него свое прошлое.
        В конце концов Дейвид Каннингхэм пришел к выводу, что во всем этом есть нечто противоестественное. Люди, любящие друг друга, доверяют друг другу и рассказывают о своем прошлом, разве не так? Если… если им нечего скрывать. Может быть, у Катарин есть что скрывать? Он сказал себе, что это глупая, даже безумная мысль, которую вряд ли стоит принимать всерьез. Ведь и на него она произвела самое благоприятное впечатление. Он понимал причину столь сильного увлечения сына и не терзался мыслями о том, откуда взялась Катарин, до вчерашнего вечера, когда он был так разочарован разговором с Кимом. К несказанному удивлению Дейвида, сын был не в состоянии ответить на самые безобидные вопросы. Тогда граф начал искать в избраннице сына какие-либо недостатки. Проблема заключалась в том, что он их не мог найти. Катарин Темпест, казалось, была самим совершенством.
        В процессе размышлений неожиданная мысль пронзила его, как удар молнии,  — она была слишком совершенной. Конечно, девушка не могла ничего поделать со своей поразительной красотой — это был щедрый подарок природы, а ее неоспоримое актерское дарование было еще одним Божьим даром. Но ее личность, ее огромное обаяние и изысканные манеры — откуда они? Откуда-то подкралась еще одна беспокойная мысль: манеры, стиль поведения Катарин были чересчур отшлифованы для ее возраста. У нее не было ни одного из острых углов, присущих молодости. У его собственных детей были приятные манеры, уверенность в себе, однако в ряде случаев они действовали наивно, а иногда даже неуклюже, что выглядело естественным в их молодом возрасте. Она же была поразительно уравновешенной, решил он, и в этом была своя тайна.
        «Проклятие!  — Он внутренне выругался.  — Хорошо бы, чтобы рядом был человек, с которым можно поговорить об этом, и кто-то более зрелый, чем моя дорогая Франческа. У дочери к тому же явно пристрастное отношение к Катарин. Дорис. Конечно, Дорис. Никто не выслушает и не посоветует так, как она, с ее искренностью, мудростью и практичным подходом к жизни». Не давая себе ни минуты на размышления, чтобы не передумать, Дейвид поднял трубку. Он набрал оператора, передал ей номер телефона «Отель де Пари» в Монте-Карло и стал ждать.
        — Madame Asternan, s'il vous plait, — произнес он, когда отель наконец ответил.
        Через мгновение заспанным голосом Дорис пробормотала:
        — Алло.
        — Доброе утро, Дорис. Это Дейвид. Надеюсь, я не разбудил тебя, дорогая.
        — Нет, разбудил,  — она засмеялась,  — но все в порядке. Не могу придумать более приятного способа пробуждения. Как дела, дорогой?
        — Прекрасно. Я получил утром твое письмо, и твое приглашение меня очень вдохновило.
        — О, Дейвид, вилла Замир действительно божественна. Тебе она понравится, а Франческа и Ким будут в восторге.
        — Я в этом уверен.  — Он улыбнулся: Дорис была миллионершей, но пресыщение от жизни не было свойственно ей ни в малейшей степени. Ее энтузиазм, веселый нрав и жажда жизни придавали ему силы.  — Просто с нетерпением жду встречи с виллой. А сейчас я звоню тебе, чтобы узнать кое-что, поэтому сразу перехожу к делу. Слышала ли ты в Чикаго о семье по фамилии Темпест?
        — Нет-нет, думаю, что нет,  — с сомнением в голосе ответила Дорис. После короткой паузы, потребовавшейся ей на размышления, она сказала более определенно: — Уверена, что нет. Я бы вспомнила. Фамилия довольно необычная. А почему ты спрашиваешь, дорогой?
        — Ким встречается с девушкой в течение нескольких месяцев. Она из Чикаго и фамилия ее Темпест.
        Затем он рассказал ей о своих сомнениях и породивших их причинах.
        Дорис внимательно слушала. Когда он закончил, она спросила:
        — Ты действительно считаешь, что Ким хочет жениться на ней, Дейвид?  — В ее голосе внезапно прозвучала тревога.
        — Да. И поскольку ему почти двадцать два, ему не требуется моего разрешения. Хотя я не хочу играть роль строгого отца викторианских времен, мне в то же время не хотелось бы, чтобы он совершил ошибку. Ошибку, о которой он будет жалеть,  — сказал граф озабоченным голосом. Он тяжело вздохнул, и тревога в его голосе прозвучала еще более явственно,  — может быть, я не прав, но мне кажется странным, что он так мало знает о девушке и…
        — Мне тоже,  — перебила его Дорис,  — в течение недели после нашего знакомства тебе уже была известна история всей моей жизни.
        — Так же, как и тебе — моей,  — добавил он, довольный тем, что она подтвердила его оценку ситуации.
        — Послушай, у меня идея. Почему бы тебе не поговорить с девушкой самому?  — предложила Дорис.  — Попроси ее рассказать тебе о ее семье.
        Дейвид сделал резкий вдох:
        — О нет, я не могу, Дорис. По крайней мере, сейчас. Я только что познакомился с ней. Это было бы неприлично и, кроме того…
        — Бог мой, Дэвид. Вы, англичане, не перестаете меня удивлять. Ты до смерти обеспокоен ситуацией, по крайней мере, я именно так восприняла твой рассказ. Так к черту условности! Если девушка умная, она поймет твои мотивы.
        — Да, в твоих словах есть доля истины, но, если говорить начистоту, я ничего не хочу предпринимать в данный момент. Мне бы не хотелось заострять ситуацию так, чтобы она приобрела особый вес в их глазах.
        — Но, Дейвид, дорогой, сам ты придаешь ей очень важное значение.
        — Да, это так. Но я не хочу, чтобы Ким понял, что я нахожу их связь достаточно серьезной. Черт побери, Дорис, я, кажется, говорю совершенно противоречивые вещи?
        — Да. Во всяком случае, мне так кажется. Ты думаешь, что, не замечая романа, ты сможешь легко его расстроить. В то же время, если ты начнешь задавать слишком много вопросов и оказывать давление, они увидят все в ином свете. Ты так думаешь, дорогой?
        — Да, Дорис, ты, как всегда, попала в точку. Родительское вмешательство и давление часто вынуждают молодых людей сплачиваться теснее, чем это произошло бы при естественном ходе событий.  — Он озабоченно потер лоб и нетерпеливо добавил: — Бог мой, Дорис, может быть, я непомерно раздуваю всю эту историю?
        — Не исключено, дорогой. Ты же знаешь, какова молодежь. Сегодня они по уши влюблены, а на следующий день они уже не могут смотреть друг на друга. Они сравнительно легко меняют свои взгляды, как и свои пристрастия. Я вижу, ты считаешь, что у Кима серьезные намерения, но объявил ли он тебе о них?
        — Нет,  — признался Дейвид,  — но думаю, что сын собирается сделать это в ближайшее время.
        — Тогда, по-моему, тебе не следует проявлять эмоций. Не обращай пока внимания на их отношения. Пусть все идет своим чередом. Может быть, Ким изменит свое мнение. А может быть, девушка,  — успокаивающе сказала Дорис. Затем она спросила с любопытством: — Кстати, что она из себя представляет, эта таинственная молодая леди из Чикаго?
        — Довольно хороша, если говорить правду. Легко понять, почему мальчик так влюбился. Франческа, похоже, тоже в восторге от нее. Да и на меня самого она произвела хорошее впечатление. Она, действительно, необыкновенная девушка.
        На другом конце провода воцарилось молчание. Затем Дорис медленно сказала:
        — Подожди минутку, Дейвид. Не о Катарин ли Темпест, молодой актрисе, ты говоришь? Девушке, которая играет в греческой Пьесе на Уэст-Энде?
        — Да-да. Я вижу, ты все-таки знаешь ее, Дорис.  — Его надежды возросли.
        — Боюсь, что нет, дорогой. Ее показали мне прошлым летом в «Мирабелл». Потрясающая девушка, должна с тобой согласиться. Я не знала, что она из Америки и из Чикаго…  — Дорис помолчала в нерешительности, затем сказала со знакомым смешком,  — я могу сказать тебе одну вещь, дорогой. Бьюсь об заклад, что она ирландка.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Темные волосы, белая кожа, глаза небесной голубизны. Она выглядит стопроцентной ирландкой, Дейвид.
        — Почему ты так уверена?
        — Я встречала довольно много ирландцев в Чикаго и знаю, как они выглядят. Женщины часто бывают исключительными красавицами.  — Она хихикнула: — Мужчины, кстати, тоже ничего.
        — Тогда она, возможно, католичка?
        — А это имеет значение, Дейвид?  — В ее голосе послышались удивленные нотки.
        — Нет, не думаю, хотя мы всегда были основательной протестантской семьей.  — Он понизил голос и пожалел о том, что сказал. Граф считал, что религиозные и расовые предрассудки недопустимы. Он надеялся, что Дорис поймет его правильно.
        Но прежде чем он успел пояснить свою мысль, Дорис воскликнула:
        — Не унывай, дорогой. Я приеду через пару дней, и мы продолжим наш разговор. А пока…  — Она замолчала и через несколько мгновений продолжила, тщательно подбирая слова — Я предлагаю это с некоторыми колебаниями, потому что знаю, что излишнее любопытство — совершенно не в твоем стиле, но, если хочешь, я могу сделать пару звонков в Чикаго и разузнать кое-что о семье Темпестов. Конечно, в частном порядке, не упоминая твоего имени.
        — Нет, не думаю, что это стоит делать, Дорис. В любом случае, спасибо. Если Ким узнает, что мы провели частное расследование, он почувствует себя оскорбленным и придет в ярость, и его можно будет понять. И ты права — это совсем не в моем вкусе. Однако я приму твой совет и не буду торопить развитие событий. «Не будите лихо, пока оно спит». Мы с Кимом проведем несколько недель вместе в Лэнгли, и, я уверен, у меня будет возможность поговорить с ним по душам.  — Он прервался, чтобы зажечь сигарету, а затем продолжил: — Между прочим, если кто-то и должен задавать вопросы о семье Темпест и о Катарин, так это Ким, ты так не считаешь?
        — Я согласна с тобой, и, пожалуйста, не переживай так по этому поводу.
        — Ладно, не буду. После разговора с тобой я чувствую себя лучше. Спасибо за то, что выслушала меня, Дорис,  — в его голосе прозвучала нежность,  — между прочим, если это для тебя что-то значит, могу сказать, что мне не хватало тебя.
        — Это значит для меня очень много, между прочим.
        Они поговорили еще несколько минут, нежно попрощались и повесили трубки. Дорис обладала замечательной способностью успокаивать его, чем бы он ни был озабочен… Возможно, она права и в отношении Кима и Катарин. Может быть, это простая юношеская влюбленность, которая остынет сама собой. Кроме того, завтра вечером он ужинает с Катарин и детьми. Если ему повезет, он сможет выудить побольше информации, особенно если искусно сформулирует вопросы.
        — Здрасьте, ваша светлость!
        Дейвид быстро поднял глаза и с удивлением увидел в дверях миссис Моггс. Она каждый день приходила убирать у них в доме. Граф не слышал, как она вошла.
        — Доброе утро, миссис Моггс,  — ответил он, гадая, где она могла отыскать такую необычную шляпу. Это было нечто экстравагантное, украшенное цветами мака и васильками. Потом он вспомнил, что шляпа была рождественским подарком от Франчески — плодом ее буйной фантазии в области дизайна дамских головных уборов. Он сделал тогда несколько нелестных замечаний по поводу этого творения дочери, однако, по всей видимости, миссис Моггс была от нее в восторге.
        — Ну, ваша светлость, как насчет чашечки дымящегося ароматного чая?  — предложила миссис Моггс, все еще стоя у дверного косяка.
        — Нет, спасибо. Я уже пил свой утренний чай, миссис Моггс. Э-э-э…  — Он откашлялся.  — Миссис Моггс, простите, что повторяюсь, но обращение «ваша светлость» может относиться только к герцогам.
        — Герцега, графья, виконты, маркизы, лорды, бароны — для меня все одно и то ж,  — она улыбалась во весь рот,  — так-то бедная голова пойдет кругом, если всех их называть разными именами. Я намедни так и сказала моему Альберту. А мой Альберт говорит…
        — Миссис Моггс,  — поспешно пробормотал Дейвид,  — вы уж простите, но у меня кое-какие бумажные дела.
        — О-о-о-о, понимаю, ваша светлость. Ну, займусь-ка я своим делом. Потом зайду гляну, не нужно ли вас будет покормить, ваша светлость.
        — Спасибо, миссис Моггс,  — сказал он,  — но я скоро ухожу.
        Она снова лучезарно улыбнулась, повесила хозяйственную сумку на руку, а затем, к его величайшему удивлению, сделала реверанс и испарилась. Он неодобрительно покачал головой. Миссис Моггс была невозможно назойлива и вечно врывалась к нему в самый неподходящий момент, отвлекая от работы. Но Франческа находила ее славной женщиной и ни за что не хотела увольнять, находя массу оправданий ее навязчивости. Дочь считала, что у миссис Моггс добрая душа, что она прекрасно справляется со своими обязанностями и что вообще она просто милая чудачка — таковой она по сути, и была. Дейвид улыбнулся. Ему повезло, что у него есть Франческа. Дочь выросла хорошим человеком, и у графа не было никаких сомнений в ее будущем.
        Он подтянул к себе адресную книгу, нашел в ней номер телефона Джайла Мартина в Йоркшире и набрал номер, готовый к переговорам о цене двух элитных телок.

        13

        Где бы ни появлялась Катарин Темпест, она неизменно создавала обстановку ажиотажа благодаря своей магической притягательности. На ней всегда были самые экстравагантные наряды, которые она умела носить с шиком, с достоинством, со вкусом. Это служило прекрасной приправой к ее неотразимой внешности, ее природному обаянию. И поэтому везде, где бы она ни появлялась, становилась центром всеобщего внимания, затмевая присутствующих рядом с ней женщин.
        Катарин никогда не была рабой моды. Она лишь придерживалась принятой длины юбок. Все вещи в ее гардеробе отражали ее личный очень индивидуальный вкус и были сшиты портным чаще всего по ее собственным эскизам. Ее одежда могла бы выглядеть очень странно, может быть, даже смешно, если бы ее одел кто-нибудь другой, но на Катарин любая из ее вещей подчеркивала ее восхитительную внешность и ее особое обаяние. Сегодня она представила на обозрение присутствующих в «Арлингтон Клаб» свой новый костюм, и вряд ли в зале нашлась женщина, которая не позавидовала бы способности Катарин носить свои вещи с таким апломбом. На ней была расклешенная накидка, похожая на плащ разбойника, из мягкой шерсти ярко-красного цвета, и гармонирующая с ней юбка со складками от линии талии с широким поясом из черной замши. Свитер из тончайшего шелковистого кашемира также был черным, и на его фоне красиво блестела тяжелая золотая цепь с массивным золотым мальтийским крестом. Черные замшевые сапоги и сумка, белые лайковые перчатки завершали ее одновременно элегантный и щеголеватый комплект.
        Густые темно-каштановые волосы Катарин были аккуратно стянуты назад лентой из красного бархата, оставляя полностью открытым лицо, и мягко спускались на плечи, напоминая прическу пажа. После энергичной прогулки до клуба фарфоровая кожа ее лица приобрела живой румянец на высоких скулах, а излучавшие свет глаза были подведены тенями бирюзового цвета, благодаря чему они казались еще больше и еще притягательнее.
        У Катарин было время до ленча, поэтому она прошла к небольшому бару по соседству с рестораном и села у стойки. Джо, бармен, поднял руку в приветствии и помахал ей с другой стороны бара, где он обслуживал клиента. Катарин одарила его одной из своих ослепительных улыбок, как это обычно делает на публике блестящая жизнерадостная актриса.
        Задолго до того, как состоялся ее сценический дебют в Уэст-Энде в 1955 году, она начала мысленно отрабатывать тот имидж, который собиралась полностью воплотить, когда станет звездой. Этот имидж включал элементы ее собственной внутренней самооценки и идеализированные представления о том, как должна выглядеть и вести себя звезда. В сущности, это было подражание богиням голливудского экрана конца тридцатых — начала сороковых годов, тем легендарным кинозвездам, которые олицетворяли романтический идеал и очарование, с их великолепными туалетами, изысканностью и непередаваемым шармом. Не отличавшаяся особым тщеславием, Катарин осознанно стремилась создать для себя такую же ауру всеобщего обаяния. Она делала это потому, что считала подобного рода ауру необходимой для звезды.
        — Привет, Джо,  — сказала она весело, когда бармен появился перед ней.
        — Приветствую вас, мисс Темпест.  — Оценив актрису взглядом, в котором отразилось все его восхищение, бармен спросил: — Что вы закажете сегодня?
        Катарин озабоченно наморщила носик.
        — Я думаю, Джо, стоит попробовать что-нибудь из твоих собственных творений.
        — Как насчет «Мимозы», мисс Темпест? Мне кажется, это именно то, что нужно в такой прекрасный день.
        — Звучит привлекательно. Спасибо, Джо.  — Бармен пошел готовить коктейль, а Катарин огляделась вокруг, снимая перчатки. Она приветливо кивнула паре знакомых журналистов с Флит-стрит, стоявших у стойки, а затем привычно аккуратно положила перчатки в сумочку, чтобы они не запачкались. Она была рада, что выбрала «Арлингтон Клаб», повсеместно известный как клуб Джо, по имени бармена, который был в некотором роде выдающимся специалистом и имел много почитателей.
        Это было спокойное и приятное место, посещаемое известными газетчиками, писателями и кинодеятелями. Расположенный на Арлингтон-стрит, прямо напротив ресторана «Кэприс», он был популярным местом встреч для актеров, режиссеров и продюсеров, которые забегали сюда пропустить пару рюмок до или после ленча в «Кэприс». По всем этим причинам Катарин считала клуб отличным местом, где можно было показать себя и посмотреть на других.
        — Пожалуйста, мисс Темпест,  — сказал Джо, поставив перед ней бокал с коктейлем,  — и еще раз спасибо за билеты. Вы мне очень понравились в спектакле. Вы были в ударе.
        — Не за что, Джо. Я рада что тебе понравилось,  — приветливо ответила Катарин.
        Джо извинился и пошел обслуживать новых посетителей. Один из них, как знала Катарин, был редактором «Санди экспресс», а второй, Джон Логан,  — журналистом, специализировавшимся на шоу-бизнесе. Последний брал у нее интервью и написал восторженную статью; он был завзятым профессиональным театралом. Она ответила на их дружеские кивки и улыбки, затем повернулась к стойке и отпила глоток коктейля. Потянувшись к сумочке за сигаретой, Катарин сразу же передумала, вспомнив о своем голосе.
        Катарин очень бережно относилась к своему здоровью. Обладая хрупким телосложением, она была подвержена простудам и бронхитам. Горло у нее уже не болело, но она опасалась рецидива, особенно теперь, перед пробой, а курение совсем не способствовало кристально чистому тембру, над которым она так настойчиво работала. Она также напомнила себе, что ей необходимо взять несколько дополнительных уроков по постановке голоса у Сони Моделле. Катарин хотела предстать перед кинокамерами в наилучшей форме.
        В свои двадцать один год Катарин была довольно противоречивой женщиной. В ее личности, как и подозревал Николас Латимер, была странная раздвоенность. Талантливая до предела возможностей, она всегда стремилась к бесконечному совершенствованию своего мастерства, используя при этом почти драконовские способы, и, несмотря на огромную веру в себя, порой переживала времена, когда ей необходимы были дополнительные восторженные подтверждения ее актерского дарования. Она обладала отзывчивым и благородным сердцем и могла многим пожертвовать, чтобы помочь другу или коллеге. Для ее преданной натуры никакие жертвы не казались чрезмерными. Но другой стороной этой блестящей медали были холодный расчет, собственные интересы и беспощадная решимость добиться своего любой ценой. И самое удивительное, что она никогда не испытывала угрызений совести, когда ей приходилось использовать кого-то для достижения своих корыстных целей.
        И сейчас, когда Катарин сидела в баре, потягивая свой коктейль, ее мысли снова перенеслись к тексту, который ей предстояло использовать на пробе. Она должна уговорить, убедить Николаса Латимера адаптировать текст. От этого многое будет зависеть. О, если бы он не был таким безразличным ко мне! В эту минуту она услышала голос сзади:
        — Простите, вы Катарин Темпест?
        Катарин быстро обернулась и увидела плотную девушку с румянцем во всю щеку и яркими морковно-рыжими волосами. Это было очень эксцентричное создание в костюме пурпурно-фиолетового цвета и в маленькой изумрудного цвета фетровой шляпке с длинным пурпурным пером. «Какая странная цветовая гамма»,  — подумала Катарин и сказала:
        — Да, это я.  — Она слегка нахмурилась, вспоминая девушку, а затем воскликнула: — Ах, конечно, вы Эстел Морган. Как поживаете?  — Катарин протянула руку, тепло улыбаясь.
        Привыкшая к необходимости пробиваться в жизни самостоятельно, она никогда не пренебрегала отношениями с журналистами. Даже тех, кого она относила к категории мелкой сошки, Катарин обрабатывала сногсшибательной дозой своего неотразимого обаяния — на всякий случай.
        Девушка с морковно-рыжими волосами крепко пожала руку Катарин, сияя от удовольствия.
        — Я чувствую себя классно. И как приятно, что вы — известная актриса — помните меня.
        «Как можно тебя забыть?!» — подумала Катарин с сарказмом, но мудро оставила при себе эту ремарку.
        Сияющая Эстел пустилась в разглагольствования:
        — Мы встречались на приеме у леди Уинер или это было у герцога Бедфорда?
        Катарин засмеялась. Ее развеселило беззастенчивое спекулирование именами. Все еще смеясь, она покачала головой.
        — Нет, я думаю, мы были представлены друг другу на приеме, который Джон Стэндиш давал для Терри Огдена несколько месяцев тому назад.
        — Правильно! И вы смотрелись абсолютно восхитительно в маленьком черном платье с несколькими нитками жемчуга. Между прочим, я сказала Хиллари Пирс, и она согласилась со мной, что вы были там самой красивой, самой шикарной женщиной. Мне нравится Хиллари, она чудесная девушка, хотя в тот вечер, мне кажется, она немного спятила. Вам не показалось?
        Глаза Катарин расширились, она озадаченно уставилась на Эстел:
        — Нет, мне так не показалось.
        Эстел весело продолжала:
        — О, но я сама видела! Хиллари провела весь вечер, распуская слюни около Терри. Я не могу сказать, что осуждаю ее. Он тот человек, по которому можно пускать слюни. Но я тогда подумала: хорошо, что рядом нет Марка, он был на съемках где-то в самой черной Африке или Индии. Я думаю, он бы сильно ревновал, если бы увидел этот спектакль.
        Катарин тут же навострила ушки при упоминании имени Хиллари Пирс в связи с Терри Огденом. «Маловероятная комбинация»,  — подумала она. И все же ее заинтересовала эта сплетня. Однако она решила, что лучше не показывать своего любопытства и не расспрашивать у Эстел подробности. Она зафиксировала эту информацию в мозгу, чтобы вытащить как-нибудь в подходящий момент, и сказала:
        — Боюсь, я пропустила эту интересную сцену. Но одну вещь помню — вы ведь, если я не ошибаюсь, пишете для американского журнала?
        — У вас сказочная память! Да, я пишу для нескольких американских журналов. Я внештатный выездной корреспондент по Европе. Специализируюсь в основном на бомонде и шоу-бизнесе.
        Катарин стало ясно, что Эстел Морган вовсе не собирается распрощаться с ней в ближайшее время, поэтому она сказала приветливо:
        — Не хотите ли чего-нибудь выпить?
        — О-о-о, как мило с вашей стороны. С удовольствием!  — Она пристроилась у стойки рядом с Катарин. Указывая своей изумрудно-зеленой перчаткой на бокал Катарин, пронзительно воскликнула: — Что это вы пьете?
        Катарин покоробило от ее бестактности, но она спокойно ответила:
        — Это «Мимоза». Шампанское и апельсиновый сок. Почему бы вам не попробовать? Очень приятный коктейль.
        — Потрясающая идея. Конечно, попробую.
        Катарин заказала у Джо еще два таких же коктейля и сосредоточила все свое внимание на Эстел. Одарив журналистку одной из своих обворожительных улыбок, она сказала:
        — В вашей работе много интересного. Вы легко находите, о чем писать в Лондоне?
        — Конечно! Лондон — это мой опорный пункт. Но я много езжу,  — она довольно хихикнула,  — Париж, Монте-Карло, Биариц, Рим, Венеция. Я пишу обо всех важнейших событиях. Живу в погоне за бомондом, Катарин.  — Она еще раз хихикнула и спросила: — Мы можем перейти на ты, Катарин?
        — Конечно, Эстел,  — быстро ответила актриса, понимая, что это доставит удовольствие набивавшейся в приятельницы американке.
        — Я считаю, что ты божественна в «Троянской интерлюдии». Абсолютно божественна!  — воскликнула Эстел. В ее голосе звучала лесть, а взгляд выражал восхищение. Она продолжила: — Я думаю, ты будешь еще долго занята в этом спектакле, но должна тебе заметить, что, когда увидела тебя на сцене, мне пришло в голову, что ты должна сниматься в фильмах.  — Она близоруко уставилась на Катарин и спросила: — Ты не собираешься сниматься в ближайшее время?
        — Нет, не думаю. Хотя, кто знает, что может случиться завтра?  — уклончиво ответила Катарин. Она не собиралась откровенничать с Эстел.
        — Разумеется,  — неожиданно журналистка заговорщицки подмигнула.  — Я видела, как ты обедала с Виктором Мейсоном в «Ривер-Клаб» несколько недель назад. Я подумала, а не собираешься ли ты сниматься вместе с ним? Может быть, даже в главной роли? Или это сугубо личные отношения?
        Катарин слегка напряглась, раздосадованная последним замечанием, хотя голос ее оставался приятным и ровным.
        — Мы просто друзья,  — ответила она с отстраненной улыбкой.
        — Это стандартная фраза. Все так говорят,  — фыркнула Эстел.  — Боюсь, я не смогу удержаться от любопытства. Профессиональная болезнь. Однако я не работаю на «Конфидэншл», поэтому тебе нечего бояться старушку Эстел.
        — А я и не боюсь,  — ответила Катарин, и в ее голосе послышалась ледяная нотка,  — мы с Виктором на самом деле хорошие друзья, вот и все. О, спасибо, Джо,  — добавила она, заметив, что напротив них появились напитки.
        Джо ушел, и Эстел подняла свой бокал.
        — Твое здоровье!
        Катарин ответила:
        — Будь здорова, Эстел.  — Сделав маленький глоток, она бросила долгий испытующий взгляд на журналистку и осторожно спросила: — Почему ты упомянула «Конфидэншл»? Это мерзкий журнал, специализирующийся на раздевании звезд и других знаменитостей. У меня нет ничего, что бы их заинтересовало. Или у Виктора. Или у нас обоих.
        Через секунду после того, как последняя фраза сорвалась с языка, Катарин пожалела об этом. «Я сказала слишком много»,  — подумала она. Непростительно много.
        Эстел уловила замешательство в поведении Катарин и доверительно шепнула:
        — Похоже, ты не знаешь, что Эрлин Мейсон подала на развод. Я понимаю, что она стерва, каких мало. Вместе с тем она, похоже, готова на все, чтобы сорвать изрядный куш. По калифорнийским законам она может его получить. Совместная собственность и все такое прочее. Похоже, у нее есть пикантная информация о любовных похождениях Виктора с несколькими восхитительными леди. Она болтает об этом со всеми, кто готов слушать, особенно с журналистами. Как я сказала, большинство из нас считает ее большой стервой. Мы уверены, что она хочет втянуть Виктора в большой скандал. Однако у него, к счастью, много друзей в прессе, так что ей не удастся легко добиться этого. Но ты можешь предупредить Виктора, что «Конфидэншл», кажется, готов уделить ей внимание. До меня дошли слухи, что они ищут журналиста, который бы написал о нем и его романтических похождениях в старой доброй Англии.
        Хотя Катарин знала, что у Виктора назревают неприятности с разводом, информация Эстел застала ее врасплох и порядком расстроила. Вместе с тем, не будучи уверена в мотивах Эстел, она скрыла свою реакцию и сказала после некоторых колебаний:
        — Я знаю о его разводе, но без подробностей. Хорошо, что ты сообщила о намерениях этого журнала. Я обязательно предупрежу Виктора. Уверена, что он будет очень признателен.
        — Я рада,  — сказала Эстел, поднимая бокал и оглядываясь с довольным видом. Она поздравила себя за находчивость, с которой подошла к Катарин и заговорила с ней. Журналистка размышляла над тем, чем бы еще снискать ее расположение, чтобы попасть в круг приближенных к актрисе лиц.
        Разговаривая с Эстел, Катарин смотрела на нее с мягкой обезоруживающей улыбкой. Однако мозг ее не переставал работать. Она трезво оценивала Эстел. Была ли Эстел искренна в желании предупредить Виктора? Или она только притворялась, дабы замаскировать свои собственные ходы? Эстел ведь может и сама работать на «Конфидэншл». Но инстинкт и природная интуиция подсказали Катарин, что это не так. Она уже успела разглядеть в Эстел льстивую и елейную особу, которая предпочитала иметь среди знаменитостей друзей, а не врагов. Кроме того, она туповата. Не раздумывая больше, Катарин решила воспользоваться шансом, который давала Эстел. Она подумала, что должна, по возможности, найти способ полностью нейтрализовать Эстел и в то же время пользоваться при необходимости ее услугами. Такие девушки, как Эстел, кормящиеся за счет своих связей со знаменитостями, часто бывают бесценными людьми, и они никогда не возражают, чтобы их использовали в чьих-то целях. Льстецов тешит лесть. Катарин сардонически усмехнулась. Это возвышает их приниженное «я». Дает им возможность чувствовать себя важными.
        Поменяв положение и закинув ногу за ногу, Катарин придвинулась к Эстел, устремив на девушку свой гипнотизирующий взгляд. Она сказала сладким, как мед, голосом:
        — Ты знаешь, Эстел, я думаю, что тебе самой следует поговорить с Виктором.  — Она сделала паузу и, быстро импровизируя, продолжала: — В следующее воскресенье он дает небольшой ужин, и, я знаю, ему будет приятно, если ты придешь со мной. Ты увидишь там интересных людей, о которых сможешь написать.
        Катарин не знала, кто будут эти люди, поскольку ей только что пришла мысль о приеме, но о списке гостей ей придется позаботиться позже.
        Эстел просто засветилась от такой перспективы.
        — Как мило с твоей стороны. Мне это нравится,  — ее темные и жадные маленькие глаза заблестели, словно брызги воды.  — Нет, я думаю, мне следует написать о тебе. Я где-то слышала, что ты американка. Это правда? Твоя речь не похожа на американскую.
        — Тем не менее я американка,  — сказала ей Катарин.  — Очень любезно с твоей стороны, что ты хочешь написать обо мне, но в настоящее время у меня много других дел. Может быть, через несколько недель…
        Увидев расстроенное лицо Эстел и считая необходимым успокоить ее, Катарин быстро продолжила:
        — Послушай, почему бы тебе не взять интервью у Виктора? Он собирается экранизировать «Грозовой перевал». Я могла бы устроить это специально для тебя, Эстел.
        — О, это просто фантастика!  — Эстел порылась в своей сумочке и вытащила визитку.  — Это мой номер. Позвони мне насчет воскресного приема. В какое время, где и так далее.  — Она замолчала, глядя на входную дверь клуба, а затем сказала: — Думаю, у тебя подошло время ленча. По крайней мере, девушка, стоящая там, смотрит сюда…
        Катарин обернулась и увидела Франческу, стоявшую у входа. Она помахала ей, встала и пошла навстречу. Франческа, широко улыбаясь, тоже сделала несколько шагов вперед.
        — Франческа, здравствуйте, дорогая!  — воскликнула Катарин с сияющим лицом.
        Они тепло пожали друг другу руки.
        Франческа поздоровалась и извинилась за опоздание. Она раскраснелась от быстрой ходьбы и немного запыхалась.
        — Не страшно. Я недолго ждала. Познакомься с Эстел Морган, моей хорошей подругой, журналисткой. Эстел, это леди Франческа Каннингхэм.
        Эстел, польщенная тем, что ее назвали хорошей подругой, схватила протянутую руку Франчески и пожала ее.
        — Очень рада познакомиться с вами,  — выпалила она — ну, я вижу, наконец и ко мне пришли. Спасибо за коктейль, Катарин. До воскресенья.
        Катарин собственническим жестом взяла Франческу под руку и подвела ее к стойке бара, где только что сидела Эстел.
        — Я пью коктейль из шампанского и апельсинового сока. Очень освежает. Вы не хотите?
        Франческа ответила:
        — Спасибо. Звучит очень заманчиво. Думаю, это то, что мне нужно.
        Она села и с улыбкой посмотрела на Катарин. Необыкновенная красота актрисы поразила ее с прежней силой. Она подумала: «Вот тот самый тип красоты, который во все времена вдохновлял поэтов и художников. Романтичный, таинственный и разбивающий сердца. Никого она не может оставить равнодушным». И снова Франческа почувствовала себя во власти новой подруги.
        Сделав заказ Джо, Катарин легко прикоснулась к руке Франчески и сказала с сияющей улыбкой:
        — Я так рада, что вы согласились пообедать со мной сегодня. Я страшно хотела увидеться и поговорить.
        — И я тоже,  — тепло ответила Франческа.
        Она окинула глазами клуб и оценила его изысканный интерьер: обитые темно-розовым шелком стены, ковры на полу, резные деревянные бра с розовыми абажурами и дальше, за баром, розовые скатерти и лампы с такими же абажурами на столах в самом ресторане.
        Она улыбнулась и сказала:
        — Довольно приятное место. Когда я работаю в Б. М., я обычно захожу в дешевую закусочную, чтобы перехватить сандвич. Конечно, это заведение совсем другого уровня.
        Катарин спросила с некоторым любопытством:
        — А что такое Б. М.?
        — Британский музей. Мой второй дом, как называет его Ким.
        — Ах, да конечно. Сегодня утром вы были там?
        — Да. Сегодня я искала материалы, касающиеся осады Хартума Гордоном, и неожиданно обнаружила, что попала в самую настоящую трясину,  — она вздохнула.  — Чем больше работаю, тем больше осознаю, какая монументальная задача передо мной. Перелопатить сотни документов, проанализировать и оценить массу материала — просто конца этому не видно.
        — Но Ким мне сказал, что ты занимаешься исследованиями ежедневно в течение почти восьми месяцев!  — воскликнула Катарин, приподняв в удивлении брови.
        — Да, это так,  — на лице Франчески появилась гримаса,  — и мне еще очень далеко до конца. Иногда я думаю, что никогда не напишу книгу.  — Она замолчала, увидев, что подошел Джо с напитками. Она сама удивилась тому, что с такой легкостью поделилась своим беспокойством. Мысль о том, что ей не справиться с книгой, беспокоила ее уже несколько дней, но Франческа постоянно отгоняла ее от себя.
        — Вы, конечно, напишете ее,  — сказала Катарин убежденно и подвинула бокал к Франческе,  — попробуйте «Мимозу», вам понравится. Ваше здоровье!
        — Ваше здоровье!  — Франческа попыталась улыбнуться, но ей это не очень удалось.
        Катарин внимательно посмотрела на нее, размышляя над тем, как приободрить новую подругу. Она уже собиралась произнести какую-нибудь общую фразу по этому поводу, когда к ней подошел метрдотель и, извинившись, передал записку. Она поблагодарила его, несколько озадаченно улыбнулась Франческе и развернула листочек. Она сразу определила, что записка от Эстел. Записка была короткой и по существу. Катарин быстро прочитала: «У меня есть важные новости о журнале и В. М. Во время ленча зайди в женскую комнату; я пройду за тобой и расскажу кое-что интересное. Э.».
        Катарин охватила тревога, но она подавила в себе это чувство. Скомкав записку, она сунула ее в карман юбки и, улыбаясь, пояснила Франческе:
        — Эстел хочет, чтобы я организовала интервью с Виктором. Она собирается написать о нем для одного американского журнала, который она здесь представляет.
        — Понятно,  — без всякого интереса отреагировала Франческа.
        Катарин несколько минут сидела молча, занятая своим коктейлем и мыслями о Викторе. Затем она резко отбросила свои размышления, решив, что в данный момент должна полностью сконцентрировать внимание на Франческе. Она чувствовала, что тягостное настроение, так неожиданно охватившее сестру Кима, все еще не отступило. Глаза девушки были полны безысходной тоски.
        Наконец Катарин участливо произнесла:
        — Я знаю, что вас беспокоит книга, Франческа. Может быть, поговорим об этом?
        — Не знаю,  — неуверенно ответила Франческа, но в то же время почувствовала облегчение от предложения актрисы.
        Пренебрежительное замечание Кима о том, что книга не будет пользоваться успехом, хотя и шутливое по существу, сильно испортило настроение Франчески и поколебало ее уверенность, причем это состояние с воскресенья не только не улучшилось, но даже усугубилось. Ее терзали тяжелые сомнения относительно конечной цели, и, по правде говоря, Франческа была не столько напугана огромным объемом предстоящей работы, сколько измучена переживаниями о том, сумеет ли написать биографию. Эти мысли вкупе с возросшим беспокойством по поводу необходимости зарабатывать деньги, чтобы помочь домашним, остудили ее первоначальный энтузиазм. Она намеревалась поговорить с отцом о работе, однако он был слишком поглощен своими проблемами; что же касается подруг, то она точно знала, что ни одной из них это не будет интересно. Все они были так же неопытны в жизни, как сама Франческа, и большинство проводило время в ничегонеделании или занимаясь пустой работой, убивая время в ожидании, когда на горизонте появится достойный кандидат в мужья. Франческе нужен был умный и чуткий слушатель. Катарин вполне удовлетворяла этим
требованиям. Не говоря уже о том, что она проявляла явную заинтересованность в работе Франчески, она принадлежала к людям творческого труда и уже многого добилась в жизни. Поэтому можно было рассчитывать, что Катарин поймет ее переживания и затруднительное положение лучше, чем кто-либо другой.
        Франческа сделала глубокий вдох и начала:
        — Если говорить правду, Катарин, сегодня утром я подумывала о том, чтобы бросить книгу. Я в полном унынии и готова прекратить свою работу.
        — Но вы не можете сделать этого!  — воскликнула Катарин с необычной для нее горячностью. Она ошеломленно посмотрела на Франческу, наклонилась к ней и сказала со всей убедительностью, на которую была способна: — Подумайте, вы не должны опускать руки. Вам нужно непременно продолжить работу.
        Франческа в сомнении покачала головой, и страдальческое выражение на ее юном лице еще более усилилось.
        — Я даже не знаю, будет ли это напечатано. А что, если я не смогу продать книгу издательству? Тогда окажется, что время потрачено зря. Может быть, годы жизни!
        — Я знаю, вы ее продадите,  — произнесла Катарин беззаботно и уверенно.  — Чувствую — целая дюжина издательств будет обивать ваши пороги и бороться за право публикации.
        — Сомневаюсь,  — засмеялась Франческа, но это был вымученный смех.  — Я сейчас думаю, что обманываю себя, воображая, что смогу сделать карьеру писателя. Было бы более разумно, если бы я нашла себе работу в магазине, продавая нижнее белье или что-нибудь в этом роде. По крайней мере, я бы зарабатывала деньги и помогала близким.
        Последнее замечание настолько озадачило Катарин, что она бросила полный изумления взгляд на Франческу. Актриса собиралась спросить новую приятельницу, что та имеет в виду, но расценив, что это будет неделикатно, удержалась от вопроса.
        — Ким рассказывал мне, что у вас настоящий талант к сочинительству и…
        — Он чересчур снисходителен ко мне,  — возразила Франческа.
        Катарин сжала руку Франчески, стараясь разубедить и успокоить ее.
        — Возможно, в какой-то степени. Однако он рассказал мне, что вы продали несколько журнальных статей, а это уже кое-что значит.  — Поскольку Франческа не ответила, она горячо добавила: — Меня, по крайней мере, это убеждает. С моей точки зрения, вы профессиональный писатель.
        — Нет, Катарин,  — возразила Франческа упавшим голосом,  — журнальные статьи не многого стоят, и в любом случае книга — это совершенно иная вещь, особенно историческая биография такого плана.  — Полным безысходности тоном она закончила: — Я сегодня совсем пала духом, и, наверное, мне не следует докучать вам. Несправедливо переносить на вас мою депрессию.
        — Ну, не говорите глупостей, я хочу вам помочь,  — сказала Катарин,  — я думаю, это стоит обсудить. Возможно, так мы и доберемся до сути проблемы. Расскажите мне подробнее обо всем.
        Франческа слабо улыбнулась.
        — Дело в том, что я не знаю, что рассказывать. Меня мучают сомнения, будет ли книга напечатана и, если да, будет ли она пользоваться успехом. Я не уверена в себе, в своих писательских способностях.  — Она запнулась, готовая расплакаться.
        Катарин прониклась пониманием проблем Франчески. Наступило короткое молчание, после которого актриса отважилась сказать:
        — Мне кажется, я понимаю, что с вами,  — она помедлила, а затем мягко продолжила,  — вы внезапно потеряли веру в свои силы, Франческа, и от этого впали в депрессию. А этого позволять себе никак нельзя. Я знаю, вы сможете написать книгу. И я уверена, что она будет хорошей. Будет иметь успех. Не знаю, откуда у меня эта уверенность, но я это чувствую.  — Катарин откашлялась и добавила: — Не думайте, что я не понимаю, что с вами происходит. Я сама не раз переживала подобные состояния. Какая-то растерянность, страх, что провалюсь,  — я порой бывала просто парализована ужасом перед выходом на сцену. Но это проходит, если взять себя в руки, продолжать бороться.
        Произнося этот монолог, Катарин пристально смотрела на Франческу, стараясь, чтобы ее слова звучали как можно более убедительно. Но та не реагировала, погруженная в безысходность. Карие глаза Франчески потемнели, она нервно кусала губы и вертела в руках ножку бокала. Через несколько секунд Катарин решила попробовать подойти к ней по-другому. Она заботливо сказала:
        — Вы знаете, Франческа, я думаю, что нам всем важно делать то, чего мы страшимся. Ведь если это получится, у нас появляется чувство победы. Конечно, требуется много сил и решимости. И смелости. Но, в конце концов, игра стоит свеч. Вы не должны сдаваться, Франческа, дорогая.
        Катарин, по природе сама будучи целеустремленной и дисциплинированной, всегда удивлялась, когда видела, что эти качества отсутствуют у других. Теперь она хотела зажечь Франческу, вселить в нее такое же страстное желание победить, которое определяло ее актерскую карьеру. Для Катарин чувство внутреннего удовлетворения, равно как слава и деньги, было стимулом и побудительным мотивом всех ее действий.
        Она внимательно посмотрела на Франческу и убежденно воскликнула:
        — Вы должны стремиться к своей мечте, потому что без мечты мы — ничто. Иначе не стоит жить.
        Франческа растерянно покачала головой.
        — Я понимаю, что вы хотите сказать, Катарин, но, наверное, у меня нет достаточной веры в себя.  — Она поджала губы: — И потом, не слишком ли самонадеянно воображать, что я могу взяться за историческую биографию такого масштаба и осилить ее?
        — Нет, не слишком,  — возразила Катарин.  — У вас есть талант, образование, умение и желание много работать и…  — оборвав предложение на полуслове, она разразилась смехом,  — я думаю, много людей считали меня самонадеянной, когда я пыталась получить роль Прекрасной Елены в «Троянской интерлюдии». Но, что бы они ни думали и даже ни говорили мне, я внимания не обращала на их мнение. И я получила роль!  — Ее тон внезапно стал более настойчивым.  — Послушайте, Франческа, если вы бросите сейчас эту работу, вы будете жалеть об этом всю жизнь. У вас никогда не будет решимости и уверенности в себе для того, чтобы начать другую книгу. Вы предадите свой талант, отбросив его как ненужную вещь, а это чудовищное преступление перед собой. В конце концов, вы никогда не освободитесь от чувства горечи от того, что упустили что-то главное в жизни. И подумайте о работе, которую вы уже сделали! Неужели все эти месяцы потрачены понапрасну?
        — Да, мне кажется, вы правы,  — согласилась Франческа. Она была удивлена и тронута заботой Катарин, ее моральной поддержкой и искренним желанием помочь. В ее голосе звучала искренняя благодарность, когда она наконец признала: — Я думаю, вы попали в точку. Я потеряла самообладание. И масштаб работы, которую еще предстоит сделать, пугает меня. У меня такое чувство, что я схватила больше того, чем могу переварить.
        — У вас должен быть положительный настрой.  — Катарин ободряюще улыбнулась и сказала участливо: — Мне кажется, вы просто немного устали и подавлены. Думаю, вам следует на время оставить книгу и отдохнуть. Займитесь чем-нибудь, что не имеет никакого отношения к биографии. Вскоре вы почувствуете себя отдохнувшей и способной снова приняться за работу.  — Внезапно в голову Катарин пришла еще одна мысль, и она быстро добавила: — Подумайте, может быть, я чем-то могу вам помочь? Может быть, в каких-нибудь исследованиях. Честное слово, я была бы рада быть полезной.
        Франческа выпрямилась и удивленно уставилась на Катарин. Она была так тронута великодушием актрисы и ее участием, что даже несколько растерялась. Неожиданно она вспомнила о тревогах отца. Теперь она была убеждена в том, что у него не было причин волноваться. Катарин была именно той, за кого она себя выдавала. Добрая и бескорыстная. Все заботы, которые тяготили Франческу, сразу же улетучились, и она почувствовала странное облегчение. Теперь бы ей и в голову не пришло расспрашивать Катарин о ее жизни в Чикаго, что она намеревалась непременно сделать. Она даже сформулировала вопросы в автобусе на пути сюда из Британского музея. «Как бестактно, как неделикатно они могли бы прозвучать»,  — подумала Франческа.
        — Очень мило с вашей стороны, Катарин. Однако, боюсь, кроме меня, никто не сможет вести исследования, потому что только я знаю, что мне нужно.  — Она искренне рассмеялась.  — По крайней мере, думаю, что знаю. Но в любом случае спасибо за предложение. Это воистину великодушно с вашей стороны.
        — Обязательно дайте мне знать, если понадобится моя помощь,  — ответила Катарин с мягкой улыбкой. Затем выражение ее лица изменилось, стало торжественным, и взгляд, которым она посмотрела на Франческу, стал очень серьезным. Она крепко сжала руку девушки.  — Обещайте мне, что вы не бросите писать книгу и, если вы опять почувствуете депрессию, скажете мне об этом. Обещайте!
        — Обещаю.
        — Ловлю вас на слове. А теперь, пожалуй, нам Пора пойти на ленч.
        После того, как они удобно устроились за столом, Катарин бегло просмотрела меню и спросила:
        — Что вы хотите заказать?
        — Я даже не знаю,  — ответила Франческа, пробегая глазами перечень деликатесных блюд. Цены ужаснули ее, и она решила повторить заказ Катарин.  — А что заказываете вы?
        — Я, пожалуй, возьму жареный на гриле донверский палтус и зеленый салат.
        Франческа кивнула.
        — Я думаю, я возьму то же самое. Звучит заманчиво.
        — А как насчет вина?
        — Ни в коем случае! От вина меня потом целый день тянет в сон.
        Катарин засмеялась молодым переливчатым смехом:
        — Со мной происходит такая же история. Я, пожалуй, тоже откажусь от вина, иначе не проснусь к вечернему спектаклю.
        К их столу подошел официант, и Катарин сделала заказ. Затем она повернулась к Франческе и сказала:
        — Вы не возражаете, если я выйду на минутку? Мне нужно привести себя в порядок.
        — Да, конечно.
        Катарин отодвинула свой стул, встала и проследовала через зал, устремив взгляд на арку входной двери и чувствуя на себе восхищенные взгляды. В туалете она достала губную помаду и подкрасила губы. Прошло всего несколько секунд, как дверь распахнулась и в туалет влетела Эстел. По всему было видно, что она с трудом сдерживает себя.
        Катарин оглянулась, но не успела даже открыть рот, как Эстел возбужденно заговорила:
        — Катарин, представь себе, что я узнала! Потрясающая новость! Слушай внимательно. Человек, с которым я обедаю, сказал мне, что в Лондоне совершенно определенно находится журналист, собирающий материал для «Конфидэншл».
        — Боже мой!  — Катарин уставилась на Эстел и крепче сжала сумочку.  — Он уверен?
        — Да, он совершенно уверен.
        — Откуда он знает?
        — Питер — это парень, с которым я обедаю, руководит лондонским офисом ведущей голливудской рекламной фирмы, имеющей дело с рядом ведущих кинокомпаний. Лос-анджелесский офис предупредил его о репортере из «Конфидэншл». Как раз сейчас некоторые из основных клиентов этой фирмы снимают фильмы здесь в Лондоне или в Европе, и Питера попросили предупредить их, чтобы они особенно не высовывались.  — Эстел закатила глаза и хихикнула, а затем продолжила: — Он также проинструктирован скрупулезно проверять любого внештатного журналиста, который берет интервью, чтобы убедиться, что он действительно аккредитован при издании, которое он якобы представляет.
        — Ты имеешь в виду, что он не знает, кто этот репортер из «Конфидэншл»?
        — А ты что думаешь, что журналисты, работающие на «Конфидэншл», такие дураки, что будут объявлять об этом? Перед ними же захлопнут все двери! К тому же они обычно работают под вымышленным именем, так что их трудно вычислить.
        — Да, я понимаю,  — спокойно произнесла Катарин, а затем спросила: — А твой друг знает, мужчина это или женщина?
        — Он думает, что это мужчина. Как Питер ни напрягал свои мозги, пока ему не удалось вычислить этого человека. Собственно, по этой причине он со мной и поделился. Он думал, что я могла случайно слышать, что кто-то занимается сбором информации. Но я не знаю. Я даже не знала, что у них кто-то находится в Лондоне. В любом случае я считаю, что было бы лучше, если бы ты передала это Виктору немедленно. Пусть будет поосторожнее. Более чем вероятно, что он — его главная цель из-за длинного языка его стервозной жены.
        — Я сделаю это. Спасибо, Эстел.  — Катарин изобразила теплую улыбку и сказала: — Какая же ты молодец, что предупредила меня обо всем. Я никогда не забуду этого. Виктор тоже. Послушай, мне пора возвращаться за стол. Я позвоню тебе завтра и уточню детали насчет воскресенья. Еще раз спасибо, Эстел, дорогая.
        — Не стоит, Катарин,  — отозвалась Эстел, мысленно поздравив себя с тем, как умно она закрепила свои отношения,  — я рада помочь тебе, чем могу.
        Вернувшись к столу, Катарин села и сказала извиняющимся тоном, незаметно перейдя на «ты»:
        — Прости, что отсутствовала так долго, но я случайно натолкнулась на Эстел, а она временами бывает слишком словоохотлива. Однако она хорошая девушка, и я не хотела обижать ее.
        — О, все в порядке,  — ответила Франческа,  — я понимаю. Спасибо тебе за то, что выслушала меня. И спасибо за этот чудесный разговор. Ты мне здорово помогла, и я собираюсь последовать твоему совету. Я решила несколько дней отдохнуть и вернуться к работе над книгой через неделю.
        Катарин, очень довольная, ответила:
        — Я так рада, Франческа. Если только тебе понадобится, чтобы тебя выслушали, я к твоим услугам. Между прочим, мне сейчас пришло в голову, что тебе нужно иметь литературного агента. Мне кажется, у тебя его нет. Или есть?
        — Нет. И если честно, я не знаю, где его найти. В любом случае у меня сейчас нет рукописи, которую я могла бы показать.
        — Я понимаю. С другой стороны, есть смысл поговорить с несколькими агентами и послушать, что они скажут. Позже, когда ты закончишь книгу, тебе будет удобнее воспользоваться услугами литературного агента, чем продавать ее самой. Это, по крайней мере, я понимаю.  — Катарин сделала паузу. Затем ее глаза загорелись, и она воскликнула: — Я знаю, что нам делать. Мы можем попросить Виктора найти агента.
        — Нет,  — резко отвергла предложение Франческа и покраснела от смущения, мгновенно оценив, что она беспричинно задела Катарин.
        Катарин бросила на нее недоуменный взгляд, но не стала комментировать реакцию Франчески, а лишь пожала плечами.
        — Тогда я думаю, можно попросить Николаса Латимера. Для меня он бы ничего не сделал, но думаю, он не откажется помочь тебе.
        — Почему же он не станет ничего делать для тебя?  — спросила Франческа озадаченная таким высказыванием.  — Он был очень мил в «Лес Амбассадорс» в понедельник вечером. Мне кажется, ты ему ужасно нравишься. Во всяком случае, он вел себя именно так.
        — Вовсе даже наоборот,  — сказала Катарин со сдержанной улыбкой.  — Он очень мил, он часто дружески поддразнивает Меня и ведет себя так, будто он мой лучший приятель. Но разве ты не обратила внимания, каким холодным взглядом он смотрит на меня?
        — Что ты имеешь в виду?
        — Его глаза. Холодно-голубые и лишенные всякого выражения. Его губы могут улыбаться, но его глаза — чистый лед. Я знаю, что он меня смертельно ненавидит.
        Франческа была поражена.
        — О, ты наверняка ошибаешься, Катарин. Я ничего подобного не заметила. В любом случае я не могу представить себе, чтобы кто-то смертельно тебя ненавидел,  — произнесла она убежденно,  — и, пожалуйста, не проси его оказывать мне услугу. Я не хочу, чтобы из-за меня ты попала в неловкое положение. И потом, я уже сказала тебе, что в данный момент агент мне не нужен.
        — Нет, я считаю, что нужен. В любом случае мы можем держать Николаса Латимера в резерве. Кстати, говоря об услугах, я собираюсь просить тебя оказать мне одну.
        — Вам отделить рыбу от костей, мадам?  — прервал ее официант, показывая им на источавшее аромат блюдо с палтусом.
        — Да, спасибо. А тебе, Франческа?
        Франческа кивнула и, когда официант отошел, нетерпеливо спросила:
        — Какую услугу, Катарин?
        — Мне нужно, чтобы кто-нибудь написал материал, который я предполагаю использовать для кинопробы. Не могла бы ты сделать это для меня?
        Франческа была поражена.
        — Боже, Катарин, но я представления не имею, как это делается! Я имею в виду, что диалог и тому подобное — не моя стихия. Боже праведный, я просто не знаю, с чего здесь начать!
        — Ах, вот как,  — подавленная ее ответом, Катарин опустила глаза и уставилась на скатерть.
        — Это не означает, что я не хочу тебе помочь,  — взволнованно воскликнула Франческа.  — Я сделаю для тебя все, Катарин, поверь мне. Я просто не знаю, как писать такие вещи. Честно, не знаю,  — настаивала она, чувствуя, что с ее стороны просто непорядочно отказывать в такой ситуации. Какая досада! Катарин продемонстрировала по отношению к ней такое понимание и доброжелательность, была такой терпеливой и готовой помочь. Франческа чувствовала, что каким-то образом подводит свою новую подругу, отказываясь ей помочь. Она сказала; — Пожалуйста, не огорчайся. Я этого не выдержу. Давай, по крайней мере, обсудим это.
        Катарин резко подняла голову и улыбнулась ей очаровательной улыбкой:
        — Я знаю, ты можешь это сделать. Ведь речь идет о длинном отрывке из «Грозового перевала». В субботу ты сказала, что прекрасно знаешь эту книгу.
        — Да, это правда. Я ее знаю. Но почему ты хочешь, чтобы я написала это для тебя? Я думала, у Виктора Мейсона есть готовый сценарий.
        — Когда я спросила Виктора о нужных мне страницах, он сказал, что даст их мне. Сначала. А потом он мне позвонил и сказал, что Николас Латимер переписывает весь сценарий, и нужных страниц у него нет.  — Катарин придвинулась поближе к Франческе и понизила голос.  — Но я не верю, что Ник переписывает сценарий. Пойми меня правильно. Дело не в Викторе. Дело в Нике. Я думаю, он не хочет, чтобы у меня были эти страницы.
        — Как это низко с его стороны! Но ведь Виктор, конечно, может…
        — Николас Латимер имеет большое влияние на Виктора. Мне кажется, он делает все, что говорит Ник. Они закадычные друзья. Если бы я не знала точно, то запросто бы решила, что они пара гомиков.  — Катарин рассмеялась, когда увидела лицо Франчески.  — Не пугайся, ради Бога. Это не тот случай. Я как раз собиралась сказать, что у них обоих репутация отъявленных повес. Ник, в частности, считает, что каждая женщина, которую он встречает, готова лечь под него. Он, похоже, лгал Виктору, что работает над сценарием, а на самом деле просто хотел отделаться от меня. Виктор предложил, чтобы я взяла отрывок из «Троянской интерлюдии»,  — Катарин обреченно пожала плечами,  — но когда я ему сказала, что предпочла бы что-нибудь новенькое, он разрешил мне выбрать отрывок по своему усмотрению примерно на 30 минут. Я снова прошлась по «Грозовому перевалу» и в деталях изучила сцену, которая мне нравится. Знаешь, ее не так сложно переделать.
        — Что это за сцена?  — спросила Франческа с возросшим интересом.
        — Это сцена, где…  — Катарин умолкла, когда появился официант с подносом, и затем произнесла: — Я расскажу тебе об этом позже.
        Съев несколько кусочков рыбы, Катарин отложила в сторону вилку, внезапно потеряв интерес к пище.
        — Понимаешь, Франческа, каждый раз, когда я думаю об этой сцене, я чувствую необычное волнение. Я знаю, что она как будто специально написана для меня. И я хочу, чтобы Виктор посмотрел, как я играю Кэти, а не Прекрасную Елену. Это трогательная и драматичная сцена, когда Кэти возвращается из Трашкросс Грэндж и рассказывает Нелли Дин, что Эдгар Линтон хочет на ней жениться. Они долго обсуждают ее чувства к Линтону, сравнивая их с ее чувствами к Хитклиффу. Нелли пытается остановить Кэти, которая открывает свою душу. Она знает, что Хитклифф подслушивает за дверью. Но Кэти настаивает на продолжении разговора и говорит, что она уронит себя, выйдя замуж за Хитклиффа, потому что ее брат так унизил его…
        — И затем Кэти говорит о своей любви к Хитклиффу,  — быстро вставила Франческа. Ее лицо оживилось, умные глаза заблестели.  — А какие там волшебные слова об их душах. Я могу тебе процитировать их почти наизусть. Кэти говорит: «Он никогда не узнает, как я его люблю, и люблю вовсе не потому, что он красивый, Нелли, а потому, что он больше мое «я», чем я сама. Из чего бы ни были сделаны наши души, моя и его состоят из одного материала, а душа Линтона совсем другая и отличается от нашей, как лунный свет отличается от молнии, а холод — от огня». Конечно, Катарин, я хорошо знаю это место. И ты права, оно полно драматизма и эмоций.
        Катарин наблюдала, как буквально на глазах растут энтузиазм и интерес Франчески, и воспользовалась моментом. Она сказала:
        — Если ты еще раз посмотришь эту главу книги, то увидишь, что там достаточно диалогов между Кэти и Нелли для создания хорошей тридцатиминутной сцены. И это все, что мне нужно для кинопробы. Послушай, Франческа, я знаю, ты можешь сделать это, и к тому же довольно быстро. Для тебя это будет разрядкой, и это отвлечет тебя на день или два от твоей работы. Ну, пожалуйста, скажи «да»,  — упрашивала Катарин.  — Ты мне нужна. Ты же не всадишь мне нож в спину? Для меня эта проба так важна!  — Глаза Катарин были неотрывно прикованы к лицу Франчески.
        Франческа прикусила губу, колеблясь, прежде чем дать окончательный ответ. Но она действительно хотела помочь Катарин. Наконец девушка сдалась.
        — Ну, хорошо,  — сказала она,  — если ты считаешь, что я могу это сделать, я попробую.
        — О, спасибо, Франческа, дорогая! Спасибо, я так благодарна тебе!  — воскликнула Катарин.
        — Может быть, это будет не совсем то, что ты хочешь, но я обещаю сделать все, что смогу. Ты только скажи мне, сколько страниц надо переделать, где начинается и где кончается сцена. Мне необходимы некоторые руководящие указания.
        — Я помогу тебе. В общем-то, я могу пояснить некоторые детали прямо сейчас. Тебе будет нетрудно, ведь в книге есть все,  — уверяла ее Катарин.
        Франческа кивнула и уставилась в свою тарелку. Когда она подняла голову, вид у нее был несколько растерянный.
        — Ты так уверена во мне, Катарин. Отчего?
        Катарин подумала несколько мгновений, а потом, широко улыбнувшись, ответила:
        — Предчувствие…

        14

        Подходя к театру Сент-Джеймс, Катарин почувствовала возбуждение, ее сердце забилось немного быстрее. Волнение пульсировало в ней короткими упругими волнами. Она всегда испытывала это чувство, когда шла на работу. Оно никогда не исчезало и даже не ослабевало. Трепет, предчувствие и ожидание смешивались воедино, делая походку пружинистой и вызывая счастливую улыбку на лице. Катарин ускорила шаг, спеша по аллее к служебному входу.
        Сколько она могла помнить, театр для нее всегда был прибежищем, и самые счастливые моменты она переживала на сцене. Когда ей было десять лет, она приняла участие в рождественской пьесе в женском монастыре в Чикаго и с тех пор знала, что будет актрисой — в день той премьеры определилась ее судьба. Это была единственно приемлемая для Катарин жизнь — та жизнь, которая имела для нее значение. В некотором смысле магическая ирреальность сцены была ее единственной реальностью. Она настолько вживалась в исполняемые роли, придавала им столько веры и глубины, что становилась неотделимой от них. Эта необычная погруженность в мир сцены, неизменная ни при каких жизненных обстоятельствах, придавала ее образам абсолютную достоверность и была одной из ее самых сильных сторон как актрисы. Игра Катарин всегда трогала, волновала и, что, может быть, более важно, убеждала. Когда она была еще студенткой, ее интерпретации классических ролей, в частности шекспировских героинь, были свежи и индивидуальны, отличаясь не только масштабностью, но и блеском.
        Чарли, вахтер на служебном входе, приветливо улыбнулся Катарин и поздоровался. Обменявшись с ним несколькими дружескими словами, она спустилась по каменной лестнице в свою гримерную. Закрыв за собой дверь и включив свет, Катарин вздохнула с облегчением. Она снова была дома. В полной безопасности. Здесь никто не мог причинить ей зла.
        Катарин всегда приходила в театр за несколько часов до первого звонка. Ей требовалось время, чтобы расслабиться, выкинуть из головы все посторонние мысли, отдохнуть, сосредоточиться и войти в роль Прекрасной Елены. Сегодня она пришла раньше обычного: ей нужно было побыть одной, продумать и выработать план действий на несколько последующих дней. Ей еще много предстояло сделать до кинопробы. После ленча с Франческой она колебалась, стоит ли ей ехать домой, и решила не возвращаться, поскольку приезжать максимум на час в Леннокс Гардэнс было пустой тратой сил и времени. Вместо этого она прошла через Пиккадилли, остановилась у Хэтгарда, чтобы купить несколько книг, и затем направилась в сторону Хэймаркета. Она попыталась связаться с Виктором Мейсоном из телефонной будки, чтобы передать ему информацию Эстел о «Конфидэншл». К ее разочарованию, его не было в отеле, поэтому она оставила полную намеков записку, добавив, что позвонит еще раз.
        Раздевшись, Катарин задумалась об ужине, который она экспромтом выдумала в «Арлингтон Клаб». Она была уверена, что Виктор не станет возражать, поскольку в таких вопросах он полагался на нее и уже намекал, что хочет пригласить их с Франческой в воскресенье поужинать. Вместо этого он даст небольшой прием, думала она, накинув махровый халат и усаживаясь на кушетку, чтобы снять уличную обувь. Аккуратно убрав одежду в шкаф, Катарин отыскала небольшой блокнот и карандаш и направилась к туалетному столику, чтобы набросать черновой список приглашенных. Это будет Виктор. И конечна Николас Латимер, думала она с язвительной усмешкой. Еще Франческа, Эстел и она сама. Ей нужны были по крайней мере еще три человека, возможно, даже пять, чтобы составить интересную компанию. Ким и граф отпадали, поскольку в воскресенье вечером они возвращались в Йоркшир. Катарин на некоторое время задумалась, чертя карандашом в воздухе и размышляя о друзьях, которых можно было бы пригласить. Джон Стэндиш, который мог бы насмешить и развлечь, тоже был далеко. Уже год он жил в Нью-Йорке, работая на Нельсона Эверн в его частном
банке на Уоллстрит. Однако можно было позвать Шэнд-Эллиотов, если…
        Послышался легкий стук, и она удивленно посмотрела на дверь.
        — Кто там?  — спросила она.
        — Катарин, это я, Норман,  — ответил из-за двери костюмер Терри.
        — Входи, дорогой!  — воскликнула она, приветственно улыбаясь. Однако улыбка тотчас исчезла, когда Катарин увидела его лицо.
        Норман, обычно бодрый, веселый и жизнерадостный, как радующийся приходу весны лондонский воробей, был чем-то непривычно подавлен, и в его светло-карих глазах застыла тревога. Катарин мгновенно почувствовала его состояние: он проскочил в гримерную с необычной быстротой и опасливо закрыл за собой дверь. Нервозность сквозила и в той неестественно напряженной позе, в которой он застыл у двери.
        — Норман, что случилось?  — воскликнула Катарин, выпрямившись на стуле и устремив на вошедшего взволнованный взгляд.  — У тебя очень расстроенный вид.
        Он резко кивнул.
        — Да, случилось. И, слава Богу, я нашел вас. Я миллион раз звонил вам на квартиру. Даже сбегал туда и оставил записку в почтовом ящике. Потом я решил зайти в театр, хотя почти не верил, что застану вас здесь.
        — Но скажи мне скорее, что же произошло?  — нетерпеливо потребовала Катарин, слегка повысив голое. Она почувствовала, что неожиданно в ней поднимается волна настоящей паники — настолько растерянным и подавленным выглядел костюмер.
        — Т-с-с-с… Не так громко,  — предупредил Норман.  — Это Терри. Он попал в серьезную переделку, и мне нужна ваша помощь, Катарин. Прямо сейчас.
        — В переделку,  — эхом повторила Катарин. В ее широко раскрытых глазах читались сейчас самые мрачные предчувствия, потому что Норман буквально излучал сигналы бедствия.  — В какую переделку?
        — Ну, начать с того, что он мертвецки пьян. Ему сейчас море по колено,  — прошептал он так тихо, что Катарин едва расслышала.  — Не могли бы вы одеться и сходить со мной в Олбани? По дороге я вам все расскажу.
        — Ну конечно,  — сказала Катарин, сразу вставая.
        Она взяла из шкафа одежду, зашла за ширму и оделась за несколько секунд. Подняв голову и вопросительно посмотрев на Нормана, она спросила:
        — Терри настаивает на своем выходе сегодня, да?
        — Да, болван такой,  — ответил Норман, скривившись.  — Он в таком состоянии, что этого нельзя допустить.  — Он посмотрел на часы.  — Почти четыре часа. У нас еще три часа, чтобы привести его в порядок. Если это не удастся, я постараюсь каким-нибудь образом устранить его, и сегодня сыграет актер из второго состава.
        Глаза Нормана остановились на лице Катарин. Он выглядел очень озабоченным, и в его голосе прозвучали тревожные ноты, когда он произнес:
        — Если Терри и выйдет на сцену, вся тяжесть ляжет на вас, Катарин. Боюсь, весь спектакль окажется на ваших плечах. Ему понадобится любая помощь, которую вы только сможете оказать. Вы должны будете подсказывать, вести его, покрывать промахи — в общем, буквально тащить через весь спектакль.  — Он криво улыбнулся.  — Это будет непросто, Катарин. Вам придется собрать всю вашу силу, способности и изобретательность, чтобы скрыть его состояние от публики.
        Сердце Катарин упало, но она ответила на ровный взгляд Нормана таким же ровным и уверенным взглядом. Хотя на ее лице было встревоженное выражение, она взяла легкий и бодрый тон:
        — Да, я понимаю, о чем ты говоришь, Норман. Но мы подумаем об этом позже. Пошли!

        15

        Превосходный беллетрист Николас Латимер очень любил себя в роли зрителя. Он откидывался на спинку кресла, погруженный в молчание, наблюдал и выносил увиденное в компьютер своей памяти для последующего использования в своей работе. Однажды, несколько лет назад, одна приятельница заявила ему, что терпеть не может иметь друзей среди писателей, поскольку они, как она убедительно заявила, «постоянно подглядывают за вами, чтобы вывести все это в своих книгах». Тогда он разразился смехом, но сейчас неожиданно вспомнил ее слова и был вынужден признать ее правоту.
        В этот раз он снова был зрителем и знал, что получит наслаждение от сцены, которая вот-вот должна была разыграться перед ним. Естественно, свои впечатления он припрячет до поры до времени, а в нужное время они попадут на его машинку.
        Антиподы — Виктор Мейсон и Майкл Лазарус — были блестящими соперниками, что усиливало драму. Оба они были готовы, как гладиаторы, ринуться в бой и драться до последнего. Ник улыбнулся своей изрядно мелодраматичной аналогии, сочтя ее несколько искусственной. С другой стороны, многое было поставлено на карту. Фигурально выражаясь, если ты не умеешь обращаться с кинжалом, лучше его из ножен не вынимать.
        Инстинктивно он чувствовал, что Виктор одержит победу. Он улыбнулся игре слов: Виктор и виктория — победа. Детская игра, но он ничего не мог с собой поделать. Слова всегда были его наркотиком, а старые привычки нелегко ломать. Виктор одержал верх еще перед встречей с Лазарусом. Лазарус не понимал этого, потому что не знал о встрече с Элен Верно, которая передала жизненно важную для них информацию. Лазарус, по-видимому, считал, что в состязании по армреслингу он одержит победу хотя бы потому, что именно в его руке была чековая книжка.
        Ник был поражен, когда Виктор сказал ему, что они встречаются с Лазарусом в холле отеля «Риц». Попить чайку. Бог ты мой, попить чайку! Когда он спросил Виктора, почему тот выбрал такое не совсем обычное место, тот сдержанно рассмеялся и заметил:
        — Кажется, Наполеон как-то заметил, что если ему предстоит сражение с противником, то место и время предпочитает выбирать он сам. Он верил, что это дает ему преимущество. Так и я.
        Ник кивнул, в очередной раз удивившись разносторонности познаний Виктора, и сказал:
        — Да, это был Наполеон. Но почему в таком месте, где всегда полно народу, детка?
        Еще один сдержанный смешок, и Виктор продолжил объяснения:
        — Когда мы окажемся в тупике, а мы неизбежно окажемся в тупике, я не хотел бы выталкивать его взашей из своего номера, и в такой же степени не хотел бы, чтобы он меня выставил из своего офиса. А так, на нейтральной территории, каковой является «Риц», он вынужден будет поумерить свой пыл. В отеле он вряд ли позволит себе один из своих знаменитых; приступов ярости.
        Ник кивнул и промолчал, но подумал: здесь ты ошибаешься, вполне даже может. Лазарус, насколько он слышал об этом человеке, был совершенно непредсказуем.
        Итак, они сидели втроем в четыре часа пополудни здесь, в изолированном углу отеля «Риц», среди покрытой позолотой мебели, пальм в кадках и элегантных женщин в шляпках. Исключительно светские и очень цивилизованные люди, подумал Ник и подавил в себе приступ неоправданного веселья. В Майкле Лазарусе не было ничего слишком уж светского и цивилизованного, несмотря на его безукоризненную рубашку, хорошо сшитый костюм и налет благородной сдержанности. Ник никогда раньше не встречал этого человека, однако был хорошо наслышан о его репутации. Всем было известно, что он способен пойти на любую провокацию, если это необходимо для достижения его целей. Он был холоден и беспощаден.
        Наблюдая за ними обоими, своим лучшим другом и его соперником, Ник вынужден был признать, что в Лазарусе было что-то необычное. Вначале он даже не знал, что именно. По крайней мере, не внешность — красавцем Лазарус не был. С другой стороны, он не был и уродом. Приземистый и мускулистый, с грубоватыми чертами лица и темными волосами, слегка тронутыми сединой. Неопределенного вида — это были бы, пожалуй, лучшие слова для его идентификации. Но по мере того как Ник изучал Майкла Лазаруса, он внезапно изменил свое первоначальное мнение. Лазарус все-таки был не таким уж неопределенным: он просто казался по всем параметрам мелким по сравнению с Виктором. «Хотя какой человек не показался бы?» — сказал себе Ник. В реальной жизни его друг излучал флюиды не менее, а, может быть, даже более мощные, чем с экрана.
        Ник слегка повернул голову, и его холодные голубые глаза оценивающе остановились на Викторе, запечатлев темно-серый костюм в полоску, ослепительно белую рубашку, серебристо-серый шелковый галстук. Элегантен. Неотразим. Консервативен. По контрасту с изысканностью одежды, красивое живое смуглое лицо привлекало жесткой мужественностью. Потрясающий эффект! Вокруг Виктора была какая-то особая аура, отличавшая его от других мужчин. Успех, слава, богатство? Нет, было что-то еще. Первопричина. Его сексуальность? Частично. Еще дух искателя приключений, пирата, азартного игрока…
        Глаза Ника ненадолго остановились на Майкле Лазарусе, и он определил для себя, что стояло за этим человеком. Неподдающееся немедленному анализу или неочевидное вначале, это открылось ему неожиданно. Майкл Лазарус излучал силу. Огромную силу. Он выделял ее, пах ею, она была ощутима даже в том, как он сидел в кресле, контролируя каждый мускул своего тела, как готовая выпрямиться в прыжке пантера. В его бледных голубых глазах, холодных и кажущихся безжизненными и, вместе с тем, странно притягательных и неотразимых, читался такой ум, что они казались всевидящими, и Ник неожиданно ощутил неприятное чувство, будто эти глаза, как лазерные лучи, проникают в его мозг, копаясь в его секретах. Почувствовав дискомфорт, он быстро перевел взгляд и потянулся за сигаретой.
        Из всего того, что он читал и слышал о Лазарусе, он знал, что это человек строгой дисциплины, бешеной энергии и безудержных амбиций. Ник, будучи стипендиатом Родса в Оксфордском университете, изучал историю шестнадцатого века. Он думал: «Если бы Лазарус жил во времена Екатерины Медичи, он, вне сомнения, был бы принцем крови, одной из тех темных и зловещих фигур, естественно вплетающихся в сложный и замысловатый гобелен, какой являла собой Франция в шестнадцатом веке. Или бурбонским принцем, таким, как, например, Кондэ. Или, возможно, герцогом из пресловутого дома Гизов. Последнее, похоже, представляется наиболее убедительным, поскольку в Лазарусе определенно есть что-то гизовское, с его изощренным умом интригана Макиавелли, его скрытностью, склонностью к заговорам и двуличию, его алчностью и абсолютным отсутствием страха. Но он не был французом». Ник где-то прочитал, что Лазарус был немецко-еврейского происхождения, как и он сам. Или он был из семьи русско-еврейских эмигрантов? Он не был уверен. Тем не менее это был выдающийся человек. Он создал мультинациональный конгломерат огромного масштаба —
«Глобал-Центурион»,  — щупальца которого протянулись во все уголки земли. Или почти во все. А ему было всего сорок пять или что-то в этом роде. «Забавно,  — размышлял Ник,  — ведь, несмотря на миллион слов, написанных о Лазарусе, я никогда не читал ничего о его личной жизни и начале карьеры. Они покрыты мраком». Ник подумал, много ли знала Элен Верно о прошлом Лазаруса. Надо при удобном случае спросить ее об этом.
        Ник перевел взгляд на двух мужчин, сидевших друг против друга за небольшим чайным столом. Они еще не начали схватку, но осторожно прощупывали друг друга с использованием завуалированных выпадов. Он чувствовал напряжение между ними, дымкой висевшее в воздухе. Ник знал, что Виктор питал отвращение к Лазарусу. Было сложнее вычислить чувства Лазаруса к Виктору. Этот человек изображал сердечность. Постоянная ласковая улыбка блуждала в уголках его губ. Но глаза были настороже, бдительные и холодные в своей неумолимости.
        Оба монотонно обсуждали дела на фондовом рынке. Ник отвернулся, сдерживая зевоту. Лазарус упомянул о конфликте, разгоревшемся на Ближнем Востоке, и говорил несколько минут о нефти и о том, как может измениться позиция арабских стран. Затем он резко сменил тему.
        Переход был ошеломляющим.
        — Ну, Виктор, вы уже несколько дней откладывали эту встречу, по-видимому, из-за того, что вместе с армией своих адвокатов анализировали контракт. Поскольку вы сидите передо мной, я предполагаю, что все в порядке. Уверен, что вы привезли контракт с собой. Подписанный. Я не могу больше задерживать свой отъезд в Нью-Йорк. Я уезжаю завтра и хочу перед отъездом уладить свои дела.
        — Да, я принес его,  — ответил Виктор приятным, ровным тоном. Он потянулся в кресле, скрестил свои длинные ноги в элегантных брюках и нарочито расслабленно откинулся назад. Наблюдая за ним, Ник знал, что его друг испытывает такое же напряжение, как Лазарус.
        — Вот и хорошо,  — сказал Лазарус,  — похоже, у нас наконец намечается какой-то прогресс. Теперь, когда мы партнеры или, по крайней мере, станем ими после подписания мною контракта, я хочу довести до вас свои мысли и условия. Прежде всего, я не могу утвердить смету на этот фильм в таком объеме. Она чрезмерно велика. Из трех миллионов долларов один миллион, по моим подсчетам, лишний.
        — Я согласен,  — сказал Виктор с легкой сдержанной улыбкой.
        Если Лазарус и был удивлен такой легкой уступкой, он не подал вида. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
        — А как вы намереваетесь сократить производственные расходы, могу я узнать?  — заметил он с саркастическим смешком в голосе.
        Внутренне он кипел. Виктор Мейсон не отличался особенно от остальных, несмотря на репутацию честного человека. Приходя к нему со своими детально разработанными схемами и сомнительными предложениями, все они старались вытянуть из него деньги тем или иным способом.
        — Для этого существуют разные способы,  — с загадочным видом ответил Виктор.
        — Понятно.  — Лазарус неподвижно сидел в кресле, сдерживая раздражение. Мейсон ведет себя глупо, маневрируя и растрачивая попусту его драгоценное время. Ему бы следовало сразу раскрыть свои планы. Однако Лазарус решил не давить на него. Вместо этого он спокойно процедил: — Как много вы смогли бы сэкономить?
        — Около миллиона долларов.
        Лазарус в упор разглядывал Виктора своими жесткими оценивающими глазами. Циничная улыбка слегка коснулась его губ.
        — В таком случае я был прав, предполагая, что смета чрезмерно раздута. Это беда киноиндустрии. Слишком много лишнего, слишком много жира. Неэффективный бизнес, с моей точки зрения.
        — Вы не правы насчет сметы. Она была не завышена, она была просто ошибочна,  — резко возразил Виктор, скрывая раздражение.  — Легкообъяснимая ошибка директора картины, если он сидит в Голливуде.
        — Похоже, вы нашли не того директора, Виктор. Позор!  — Он произнес это так, что последнее слово звучало угрожающе, хотя и было сказано мягким голосом. Лазарус слегка вздохнул и глотнул чая.  — Хороший директор не делает ошибок, Виктор, где бы он ни сидел. Слабое решение с твоей стороны. Я надеюсь, ошибок будет меньше, когда мы подойдем к другим пунктам нашего проекта. Я искренне надеюсь, что мы не будем иметь удовольствия видеть его здесь, в Англии, когда мы начнем снимать,  — наигранно засмеялся Лазарус,  — в противном случае, мы можем обнаружить, что смета увеличилась до четырех миллионов. А может, даже до пяти. Почему бы и нет?
        — Он был нанят на временную работу,  — ответил Виктор, игнорируя саркастическое замечание,  — фактически, весь съемочный коллектив будет английским.  — Он закурил сигарету, удивляясь тому, что оправдывается перед Лазарусом. Но этот человек обладал способностью вынуждать каждого переходить в оборону.
        — Ну, это шаг в правильном направлении,  — ответил Лазарус покровительственным тоном,  — давайте поговорим о съемках. После долгих размышлений и анализа я, решил на главную женскую роль пригласить Эву Гарднер. Она будет сказочна в роли Катарин Эрншоу, и я…
        — Нет,  — голос Виктора был ровным, но решительным,  — я пробую Катарин Темпест. И если проба будет такой, как я ожидаю, она получит эту роль.
        Лазарус уставился на Виктора, и его губы медленно и пренебрежительно задвигались.
        — А кто такая, черт возьми, Катарин Темпест? Если я ничего не знаю о ней, то можете смело ставить последний цент на то, что вся Америка ничего о ней не знает. Я не хочу новичков в своей картине. Мне нужна кинозвезда с мировым именем. Мне необходимы определенные гарантии кассовости картины, мой друг.
        «Я тебе не друг»,  — подумал Виктор, ощетинившись. Однако он сдержал себя и решил не напоминать Лазарусу, что его собственное имя является одним из наиболее гарантированных залогов кассовости фильма в мире. Если только не самым гарантированным залогом. Вслух он заметил:
        — Катарин Темпест — блестящая молодая актриса, которая играет в настоящее время главную роль на Уэст-Энде в спектакле «Троянская интерлюдия». Она — совершенная Кэти. Вы должны согласиться, что она выглядит так, словно специально создана для этой роли.
        — Я сказал вам, что не знаю, кто она — ответил Лазарус с наигранным равнодушием.
        На лице Виктора появилась ленивая усмешка.
        — В понедельник вечером в «Лес Амбассадорс» вы не могли оторвать от нее глаз.  — Он быстро добавил: — К большому, надо заметить, неудовольствию вашей спутницы. Если бы внешность могла убивать, вас бы уже не было в живых, мой друг.
        Ник настороженно перевел взгляд с одного на другого. Он не помнил, чтобы Лазарус был в понедельник в ресторане. Впрочем, сам он приехал позже, когда Виктор и другие гости уже проследовали в зал. Майкл Лазарус слегка наклонился вперед, и Ник отметил в его непроницаемых глазах слабые искры внезапно появившегося интереса. Лазарус выдержал паузу, не мигая глядя на Виктора, а затем медленно произнес:
        — Вы, по-видимому, говорите о брюнетке с потрясающе выразительными глазами.  — Живо вспоминая красоту девушки, он почувствовал, что в нем начала подниматься волна возбуждения, однако скрытный Лазарус позаботился о том, чтобы спрятать ее за фасадом безразличия, и добавил: — Не думаю, что вы имеете в виду бесцветную блондинку с обликом дебютантки, которая также была в вашей компании.
        — Попали в точку,  — ответил Виктор. Он был рассержен пренебрежительной репликой, касающейся Франчески, однако сразу же взял себя в руки.
        — Катарин впечатляет, не правда ли? Она так же красива как и Эва Гарднер.
        Немедленного ответа не последовало. Лазарус, казалось, думал, и после паузы произнес:
        — Я придержу свое мнение, пока не увижу пробу. И даже если проба окажется удачной, я все равно не уверен, что нам следует брать на эту роль неизвестную актрису. Я должен тщательно продумать этот вопрос. Очень тщательно. А теперь я хотел бы обсудить с вами сценарий. Честно говоря, его нужно менять. С моей точки зрения, это просто претензия на художественность. Такой подход к материалу не принесет нам коммерческого успеха. Нам следует привлечь другого сценариста. Немедленно. Нельзя терять ни минуты.
        Воцарилось неловкое молчание. Ник, вздрогнув, подумал: «Сукин сын! Он ведет себя так, будто меня здесь нет». Он был готов взорваться от обиды. В желании защитить себя и свою работу он готов был нанести Лазарусу молниеносный хук правой. Но Виктор просил его молчать, что бы ни происходило, поэтому Ник сидел, уперев сжатый кулак в боковину кресла, и ждал.
        Виктор, с каменным непроницаемым лицом, сказал со спокойной убежденностью:
        — Это чертовски хороший сценарий, Майкл. Не просто хороший — выдающийся. Более тога это сценарий, по которому я хочу снимать фильм. И позвольте мне сказать еще кое-что. Я не буду менять Ника на другого сценариста. Ни сегодня. Ни на следующей неделе. Никогда, мой друг.
        — Послушайте, Виктор, никто не может предписывать мне, как делать собственную картину. Картину, в которую я вкладываю два миллиона долларов. Должен отметить, что я думал…
        — Заткнись,  — тихо сказал Виктор. Лазарус был так ошеломлен, что поступил так, как ему сказали. Он сидел, уставившись на Виктора, и его лицо выражало сомнение в реальности происходящего.
        Нику потребовалось мобилизовать все свои силы, чтобы в этот момент не разразиться хохотом. Майкл Лазарус выглядел так, словно ему только что залепили здоровенную оплеуху.
        Лазарус оправился почти мгновенно.
        — Давайте сразу кое-что выясним, мой друг. Прямо сейчас. Никто — я повторяю,  — никто и никогда не говорил мне «заткнись».
        — Я только что сделал это,  — ответил Виктор. Наклонившись вперед, он положил свою папку на колени и открыл ее.  — Вот контракт.  — Он протянул Лазарусу конверт.
        Несмотря на кипевшую в нем ярость, Майкл Лазарус не мог удержаться от того, чтобы не открыть его. Контракт был аккуратно разорван посередине. Глаза Лазаруса были прикованы к двум обрывкам, которые он держал. В первый момент казалось, что он загипнотизирован. И действительно, он был в шоке. Никогда в жизни он не был так унижен, так оскорблен. Это было почти непостижимо, и по мере того как до Лазаруса доходил смысл происходящего, его затылок, а затем и лицо густо покраснели. Когда он поднял голову, его осуждающие глаза были похожи на стальные лезвия.
        Прежде чем он успел вымолвить слово, Виктор, быстрый на провокационные замечания, сказал:
        — Вот что я думаю о вашем контракте. И я уверен, вы знаете, что вы можете с ним сделать. Как ни трудно вам в это поверить, я не хочу ваших денег и совершенно определенно не хочу, чтобы вы участвовали в моей картине.
        Виктор взял свою папку и встал.
        — Всего хорошего, Майкл,  — закончил он с вежливой улыбкой. Его черные глаза были холодны и непроницаемы, как мрамор. Ник также встал. Лазарус несколько секунд смотрел на них с яростью. С его лица сошла краска. Оно было белым как мел, а голос, хотя и сохранивший свою обычную вкрадчивость, звучал убийственно, когда он сказал:
        — Вы будете всю жизнь жалеть об этом, Виктор. Жалеть и раскаиваться. Раскаиваться и жалеть. Я об этом позабочусь, мой друг.
        Виктор воздержался от ответа. Он взял Ника под руку и сказал:
        — Пошли, дружище. Пора покинуть это место. Мне просто необходим глоток свежего воздуха.
        Виктор быстро направился к выходу из отеля. Ник следовал за ним, и, когда они оказались достаточно далеко от Лазаруса, он сказал:
        — Боже мой, Вик, ты действительно…
        — Подожди, пока мы не окажемся на улице, Ники,  — прервал его Виктор монотонным голосом. Они молча забрали свою одежду из гардероба. Виктор влез в кашемировое пальто светло-коричневого цвета и посмотрел на Николаса краешком глаза: — Должен признаться тебе, Ник, что я получил большое удовлетворение, приложив его именно так, как хотел.
        — Я тоже. Но мне не понравились его прощальные слова о том, что ты пожалеешь. У него плохая репутация: он мстительный. При такой степени враждебности это небезопасно. Он попытается отыграться, Вик.  — Голос Ника нервно вибрировал.  — Вообще он изрядная тварь. Зловещая. Если честно, он меня пугает. Тебя нет?
        — Нисколько.  — Виктор бросил на Ника короткий взгляд. Его глаза сузились.  — И я не думаю, что он напугал тебя, Ник. А что касается его зловещего облика, я думаю, что это плод воображения писателя, работающего сверхурочно. Ты любишь играть режиссера, ведающего подбором актеров, и представлять людей в разных ипостасях: проституток и леди, хороших парней и злодеев, добро в борьбе со злом и всю эту музыку.
        — Наверное, это так,  — согласился Ник,  — тем не менее я думаю, что он чудовищно беспринципен. Ты и сам говорил, что он параноик. Боже, мне очень жаль Элен. Не могу смириться с мыслью о том, что она связалась с таким типом, как он.
        — Я знаю, что ты имеешь в виду,  — прервал его Виктор,  — но она взрослый человек. Я думаю, в отношениях с мужчинами она может за себя постоять. Как ты считаешь?
        — Думаю, что да. Кстати, ты заметил у него вспышку интереса, когда ты объяснял, кто такая Катарин?
        — Конечно! Тот же самый взгляд я заметил в понедельник вечером в баре ресторана. Лазарус пришел с фигуристой рыжей бабенкой, увешанной побрякушками на всех мыслимых местах и присосавшейся к нему, как спрут. А с того момента, как он увидел Катарин, рыжей для него как бы не существовало. И не думай, что она не видела, кем он так заинтересовался. Это было так заметно. Они выпили по одному бокалу и ушли как раз перед твоим приходом.
        — А кто эта рыжая?
        — Не имею понятия,  — ответил Виктор.  — Но могу сказать тебе одно, Ник. Я думаю, Майкл Лазарус — большой бабник, выработавший свой собственный примитивный стиль обращения с женщинами. Мне это не приходило в голову раньше.
        — Да он вообще крайне неразборчивый в средствах человек. Я думаю, Лазарус — настоящий подлец во всем, что касается женщин. И для меня очевидно, что у него, как у моряка, по подружке в каждом порту. Элен в Париже, рыжая в Лондоне. И одному Богу известно, где остальные.  — Он вздохнул.  — Бедная Элен. Разве он ей пара? Хотя это, я думаю, ее проблема, а не моя.
        Виктор шагал быстро, охваченный своими мыслями. Через некоторое время он сказал:
        — Ты не возражаешь, Ники, если мы прогуляемся? Мне не хочется сразу же возвращаться в «Клэридж». Я все-таки здорово взвинчен и чувствую, что надо бы поразмяться.
        — Не возражаю.
        Виктор и Ник шли быстрым шагом, не разговаривая, но хорошо понимая друг друга, как это было всегда с момента их первой встречи. Ни у одного из них не было потребности говорить, поскольку их сердца бились в унисон. Каждый из них погрузился в собственные мысли, и так они шли по Пиккадилли, миновали Грин-парк, направляясь к Гайд-парку Корнер.
        Виктор размышлял о переговорах с компанией «Метро-Голдвин-Майер», анализируя предстоящую сделку и пытаясь сформулировать все пункты договора так, чтобы сделать их более привлекательными для партнера. Его участие в фильме давало требуемые ими гарантии кассовых сборов, и они не возражали против того, чтобы в фильме в главной женской роли снялась неизвестная актриса. Но если он предложит им созвездие настоящих талантов, то сделка будет исключительно выгодной для обеих сторон. Он не сомневался в том, что ему нужна команда серьезных британских актеров с именами, например, Терри Огден на важную роль Эдгара Линтона. И конечно, необходим хороший режиссер-постановщик. Марк Пирс. К сожалению, Марк уже отказался, сославшись на то, что не хочет ставить повторную экранизацию. Во всяком случае, он так сказал. Виктор знал, что должен заполучить его любой ценой. Но ему не было нужды беспокоиться о Марке Пирсе или Терри. Эту проблему будет решать надежный человек, и она будет обязательно решена. Если бы к тому же он сумел заполучить Осси Эдвардса, то вообще жил бы припеваючи. Эдвардс был лучшим оператором в Англии
и уже завоевывал международную репутацию. Необходимо было еще получить гарантии на завершение фильма. Ему, возможно, придется обратиться к знакомому финансисту в Нью-Йорке, а впрочем, Джейк Уотсон проконсультирует его по этому вопросу. Джейк должен приехать в начале следующей недели. Он просто горел желанием начать съемки. Да, теперь, когда он принял несколько важных решений, все начинало крутиться.
        Ник продолжал думать о Майкле Лазарусе. Несмотря на шутку Виктора о его писательском воображении, ничто не могло поколебать его уверенности в том, что этот человек опасен. Но чем мог Лазарус навредить Виктору? Ничем. У него не было никакого веса в киноиндустрии, и, кроме того, Виктор, будучи звездой и даже суперзвездой, был и частью старого голливудского истэблишмента, того верхнего эшелона киноиндустрии, который, по существу, являлся элитным клубом. «Господи, как же ты глуп!» — неожиданно воскликнул Ник про себя. Люди склада Лазаруса, обладавшие в течение столь длительного времени огромной властью, могли тем или иным образом влиять на исход дела в любом бизнесе, где крутились большие деньги. Он по привычке прокрутил в памяти несколько раз тот эпизод, анализируя его и тревожась все больше. Наконец, он сдался, придя к выводу, что его беспокойство ни к чему не приведет. Виктор казался спокойным и уверенным. Лучше всего не думать об этом, решил Ник. Если Лазарус пойдет войной на Виктора, его другу придется отразить не одну лобовую атаку. Для Ника было очевидно, что он до конца будет с Виктором в этой
борьбе.
        Ник вздрогнул от холода и поплотнее закутался в свое теплое пальто, внезапно ощутив сырость воздуха и порывы разыгравшегося ветра. Они были уже на Парк-Лэйн, приближаясь к отелю «Дорчестер», за которым просматривалась верхушка Марбл-Арк, силуэт которой отчетливо выделялся на фоне неба. Ник резко поднял голову, прищурившись. Это было уже не то весеннее небо, каким оно было утром — сиявшее великолепной голубизной и глянцем старого китайского фарфора, золотистое от солнечных лучей. Солнце скрылось, и голубизну омрачили сгущавшиеся облака разных оттенков: от жемчужного до опалового и пепельно-серого, переходившего в свинцово-синий на кромках облаков. Там, на краю горизонта, лучи света неожиданно прорывались, как осколки разбитого хрусталя, и светящимися стрелами вонзались в темную массу облаков. Через мгновение небо приобрело совершенно невероятные оттенки. Таким оно бывает только до или после грозы, но для Ника оно было божественно прекрасным.
        Его не угнетали дожди, туманы и вечная серость Лондона в середине зимы. В отличие от Виктора, которому не хватало жаркого солнца и нежных бризов Южной Калифорнии, Ник любил суровую английскую погоду и четко сменявшиеся времена года, возможно, потому, что это напоминало ему Нью-Йорк, город его детства, и годы, проведенные в Оксфорде, когда он был еще совсем молодым и зеленым. Волна ностальгии охватила Ника, а затем, без всякой причины, его мысли перенеслись к Франческе Каннингхэм. Эта девушка очень отличалась от его остальных знакомых. Необыкновенная!
        Ник тронул Виктора за плечо и сказал, засмеявшись:
        — Лазарус был несколько несправедлив к Франческе, ты не находишь? Я бы ни за что не назвал ее бесцветной. Мне кажется, она потрясающая девушка.
        — Я тоже так считаю!  — воскликнул Виктор, взглянув на него.  — Мне кажется, что Лазарус, говоря это, пытался завести меня.
        Ник вопросительно взглянул на него, подняв бровь.
        — Серьезно? Но как он мог подумать, что его пренебрежительное замечание о Франческе может вывести тебя из себя? Он что, знает больше, чем я? Ну, Виктор, просвети меня. Открой секрет,  — произнес он подтрунивающим тоном.
        Виктор добродушно рассмеялся.
        — Я считаю, что ты можешь назвать это фрейдианской оговоркой с моей стороны. Нет, он ничего не знает. Да и знать, собственно, нечего. Но он, безусловно, заметил, что в баре я уделял Франческе слишком много внимания, стараясь сделать так, чтобы ей было удобно. Уверяю тебя: я, как всегда, лишь старался быть галантным и обходительным кавалером.
        — Продолжай, мальчуган! Теперь тебе так легко не уйти от меня. Я слишком хорошо тебя знаю. Что ты имел в виду под фрейдианской оговоркой? Объясни!
        — Если тебе так хочется знать, она мне понравилась с первого взгляда. И к тому же… К тому же я частенько вспоминал о ней с тех пор. Но это ничего не значит. Она еще ребенок, Николас. Младенец.
        — Искушение святого Квентина, а?  — Ник усмехнулся, явно забавляясь ситуацией.
        — Не совсем так. Точнее, совсем не так. Ей всего девятнадцать.
        — Она слишком молода для тебя, маэстро.
        — Чертовски верное замечание — действительно слишком молода,  — в голосе Виктора прозвучало сожаление.  — Моложе на целых двадцать лет.
        Ник бросил на Виктора скептический взгляд, стараясь вспомнить что-нибудь необычное в поведении друга в тот вечер в ресторане. Ему казалось, что Виктор вел себя вполне корректно, не обращал на Франческу излишнего внимания и даже не говорил с ней слишком много. Хотя в данном случае это ни о чем не говорило. Его друг — темная лошадка.
        — Ты стараешься внушить мне, что не будешь ничего предпринимать в отношении Франчески?  — спросил Ник.
        — Конечно, не собираюсь. Она вне пределов моей досягаемости. К тому же я не считаю, что я ее сколько-нибудь интересую. Таким образом, наша дискуссия беспредметна.
        Ник откинул голову и расхохотался.
        — Что ты поставишь на кон, приятель?  — Не получив немедленного ответа, он весело добавил: — Ставлю сто против одного, что она больше, чем заинтересована тобой.
        — Если это даже и так, я об этом никогда не узнаю, потому что даже не буду пытаться выяснить. Я уже сказал тебе — она слишком молода и наивна, и вообще мы принадлежим разным мирам. Это была бы плохая комбинация. К чему мне лишние переживания?
        — Здесь ты прав. Кстати, если уж речь зашла о неприятностях, что слышно о твоей стерве Эрлине?
        Виктор помрачнел, и лицо его исказила гримаса.
        — Ни звука ни от нее, ни от ее адвокатов, которые, вне всякого сомнения, ищут лазейку, чтобы выкачать из меня побольше денег. Слушай, даже не упоминай ее имени. Не порти мне день.
        — Прости, Вик,  — ответил Ник и продолжил,  — мне показалось, что ты напугал Франческу.
        Виктор бросил на него недоуменный взгляд:
        — Напугал? Ты шутишь, детка. Что ты имеешь в виду?
        — Ну, не так, как других женщин, которые боятся твоего фатального шарма. Совсем не так! Я думаю, у нее холодный рассудок и колоссальное самообладание. Когда мы с ней болтали вчера вечером, она сказала, что родом из Йоркшира. Я спросил ее, что она думает о «Грозовом перевале», и она ответила, что ты запретил ей обсуждать эту тему со мной, после чего захлопнула створки, как моллюск, и больше не проронила ни слова. Ты что, действительно, запретил ей говорить об этом со мной?  — Ник вопросительно посмотрел на друга.
        Виктор не смог удержаться от смеха.
        — Нет, конечно, нет. Я пошутил, сказав, чтобы она держалась подальше от тебя. У леди Франчески твердые литературные убеждения. Она безапелляционно заявила мне, что это не любовная история, а роман о мести.
        — Она права.
        — Права?  — спросил Виктор с сомнением.
        — Конечно. Но это к тому же и трогательная душещипательная любовная история.  — Ник усмехнулся.  — Ко всему прочему, она умная девушка. Смертельная комбинация для тебя. Ты бы держался от нее подальше, старина.
        — Пошел к черту.  — Виктор засмеялся.  — Я слишком занят фильмом, чтобы вступать в романтическую связь, к тому же с подростком, глаза которого затмила звездная пыль.
        Ник никак не прокомментировал последние слова, и друзья продолжали шагать молча, продираясь через толпы покупателей на Оксфорд-стрит. Они свернули на Норт-Одли-стрит, чтобы избежать людского потока и ревущего транспорта на главной магистрали, и с облегчением приблизились к более приятным и спокойным улицам Мейфэар.
        Ник нежным взглядом окинул ряд прекрасных старинных зданий, построенных в прошлом веке. Он с любовью вспомнил о своем отце, который в первый раз привез его и сестру Марсию в Лондон, когда они были еще детьми, и много рассказывал им об истории города. У отца были обширные познания. Тогда они, отец и сын, были неразлучны. Но после того, как Ник отказался работать у него в банке, объявив о своем решении стать писателем, взбешенный отец надолго окружил его стеной молчания. Позже их отношения улучшились, и Ник был благодарен ему за это. Ведь он всегда любил своего отца, несмотря ни на что. «Странные вещи вытворяют родители со своими детьми»,  — подумал он с налетом грусти и тут же справедливости ради признал, что дети ничем не лучше.
        Виктор внезапно остановился и посмотрел вверх. Они подошли близко к строительной площадке, где медленно рос небоскреб, металлические конструкции которого уходили в небо, как скелет какого-то гигантского доисторического монстра.
        Ник автоматически остановился рядом с ним, оторвавшись от своих мыслей.
        — Что случилось, Вик?
        — Ничего.  — Виктор отступил на шаг и поднял голову, пытаясь разглядеть верхнюю точку вздымающихся вверх стальных балок, где, завершая свой рабочий день, склонились над чем-то фигуры двух рабочих. С земли они выглядели такими одинокими и маленькими… На Виктора нахлынули воспоминания. Удивленные глаза Ника перехватили его затуманенный взгляд.
        Улыбнувшись, Виктор сказал приглушенным голосом:
        — Ты не узнаешь, что такое страх, старина, пока не повиснешь в небе и между тобой и землей не будет ничего, кроме узкого ребра металла и огромной массы разверзшегося воздуха. До тех пор, пока ты не увидишь, как один из твоих друзей срывается и падает вниз как тряпичная кукла. С этого момента тебя охватывает оцепенение. Ты знаешь, что больше не сможешь подняться туда. Вначале страх парализует, а потом тебя начинает трясти как в ознобе. Даже у запойных пьяниц не бывает такой дрожи в руках.
        Ник молчал, видя печаль на лице Виктора и боль в его глазах. Когда это выражение отступило, он спросил:
        — Это случилось с тобой?
        — Со мной, черт побери. Но вот что странно — у меня не было ощущения оцепенения, когда Джек упал. В тот день все мои мысли были о нем, а не о себе. Оцепенение пришло ко мне через двое суток.  — Виктор покачал головой.  — Каждый строительный рабочий боится этого ощущения, потому что после того, как оно посетит тебя, твои дни на работе сочтены. Конечно, ты стараешься скрыть это — ведь тебе нужна работа, но все равно твое состояние как-то проявляется. Страх подавляет все остальные чувства, с ним невозможно сжиться… его невозможно загнать внутрь, потому что, по мере роста здания, тебе приходится подниматься вверх, вверх и вверх. Если ты этого не можешь, тебя вышвыривают с работы. И быстро. В любом случае те, кто работает рядом с тобой, всегда это чувствуют… запах страха.
        — Это тогда ты ушел?
        — Да, через несколько недель. Элли почувствовала у меня страх, Ник. Ее отец и братья были строительными рабочими. Я и познакомился с ней через Джека, самого младшего в их семье. Он был совсем ребенком, когда упал. Черт возьми, Ник, она знала, действительно знала. Из прошлого опыта. И она умоляла меня уйти. Сначала я не хотел. Естественно, я хотел преодолеть страх. И я смог. Через неделю после того, как упал Джек, другой парнишка уцепился за конструкции на самом верху шестидесятиэтажного дома. Начался дождь, поднялся ветер. Страшная буря. Мальчишка вспомнил Джека и оцепенел. Он не мог спуститься сам. Я поднялся и помог сойти ему вниз. Через неделю я оставил стройку, к огромному облегчению Элли. Тогда-то мы упаковали чемоданы и уехали из Огайо в Калифорнию. Близнецам не было и года. Мы купили старый пикап и поехали по стране. Нас четверо и багаж — как сельди в бочке. Но я хочу тебе сказать, Ники,  — это были хорошие дни. У меня были Элли и сыновья, а до остального мне и дела не было.  — Виктор кашлянул.  — Боже мой, мне тогда не было и двадцати.
        — А твой друг Джек, брат Элли? Он разбился насмерть?
        — Нет, его парализовало. С тех пор он в инвалидном кресле. Слава Богу, все эти годы я мог присматривать за ним.
        Некоторое время Ник не мог говорить — у него стоял комок в горле. Он думал: «В этом мире нет больше такого человека, как Виктор. По крайней мере, я такого не знаю. Джек — уже восьмой, кого он содержит, не считая друзей, которым всегда щедро помогает. Какое же огромное сердце у этого человека!»
        Виктор запрокинул голову и еще раз посмотрел на вздыбившиеся балки. По выражению его лица трудно было определить, о чем он сейчас думает. Опустив голову, он улыбнулся Нику и медленно сказал, тщательно подбирая слова:
        — Видишь, Ники, я знаю, что такое настоящий страх. И я его победил. Поверь мне, я не боюсь Майкла Лазаруса.
        — Я верю тебе, Вик.

        16

        Норман Рук — костюмер Терри — шел быстро, почти бежал, и Катарин с трудом поспевала за ним. Наконец, когда они добрались до Хэймаркета, она поравнялась с ним и заставила остановиться. Запыхавшись, Катарин сказала:
        — Пожалуйста, Норман, не мог бы ты идти помедленнее? Я уже устала.
        — О, прости, солнышко,  — пробормотал он извиняющимся тоном,  — просто мне хочется вернуться в Олбани как можно быстрее.
        Он зашагал снова, и, хотя и не намного медленнее, Катарин теперь могла идти вровень с ним и несколько раз украдкой взглянула в его лицо. Оно было мрачным и не предвещало ничего хорошего. Но, к счастью, теперь, когда они удалились от театра, волнение Нормана несколько улеглось. Пятнадцать минут назад в костюмерной его состояние «напугало ее до такой степени, что она без раздумий последовала за ним.
        Быстрая ходьба дала Катарине возможность привести в порядок мысли, и теперь ее мозг работал с обычной быстротой и ясностью. Она пришла к выводу, что одно обстоятельство было особенно тревожным и непонятным. Это была реакция Нормана на то, что Терри пьян. Любой актер, включая ее саму, терпеть не может пропускать спектакли, но иногда этого невозможно избежать — хотя бы из-за болезни. С тех пор, как прошел спектакль, Терри отсутствовал лишь однажды и в этом не было ничего сверхъестественного. Он вообще молодец! Сама Катарин пропустила из-за простуды три спектакля, а Джон Лейтон — второй ведущий актер — отсутствовал две недели из-за повреждения коленной чашечки. Мир не перевернется, если Терри не появится сегодня вечером. «Так почему же Норман так бесится из-за этого?» — спросила она себя и тотчас же пришла к выводу, что во всем этом был какой-то подвох.
        На этот раз Катарин сжала руку костюмера так сильно, что ему пришлось остановиться. Она посмотрела на него испытующим взглядом и в сердцах сказала:
        — Я не понимаю тебя, Норман! Почему ты так нервничаешь из-за того, что Терри не выйдет на сегодняшний спектакль?
        — Вовсе нет,  — запротестовал он и, глубоко вздохнув, добавил: — Черт возьми, я был бы счастлив, если бы он даже не пытался этого сделать. Он ведь просто не в себе! Терри знает, что для него я совру что угодно. Мне ничего не стоило бы сказать, что у него ларингит. Но он даже слушать не хочет. Не знаю, как заставить его сегодня остаться дома. Вот что беспокоит меня, солнышко. Как удержать его?  — Норман кисло улыбнулся.  — Терри же в два раза крупнее меня.
        Катарин была удовлетворена объяснением и сочла что это похоже на правду.
        — Да, насчет размеров ты почти не преувеличил. Но послушай, почему бы тебе просто не запереть его в квартире?
        — Не думай, что у меня не было такой мысли! Но иметь дело с напившимся Терри очень сложно. Он слишком агрессивен.
        У Катарин вновь появилось чувство тревоги, которое она испытывала в костюмерной. Вероятно, состояние Терри гораздо хуже, чем она предполагала. Почему же, черт побери, он ведет себя так безответственно? Однако одними разговорами в данном случае ничего не добьешься. Здесь необходимо действовать.
        — Может быть, мы могли бы найти кого-нибудь, кто бы мог нам помочь,  — сказала она, лихорадочно подыскивая подходящего кандидата. Наконец ее осенило.  — Я могла бы попросить подъехать Виктора Мейсона! Он по комплекции такой же могучий, как Терри, даже крупнее. Я уверена, что он легко с ним справится.
        Норман бросил на нее неодобрительный взгляд. «Не будь дурой, солнышко. Мы не можем втягивать в эту скандальную историю других людей. Этого еще, черт побери, не хватало»,  — сказал он себе. И, не говоря ни слова, повернулся и помчался вперед, подгоняемый необходимостью добраться как можно скорее до Терри. Чувствуя раздражение, Катарин посмотрела вслед удаляющейся фигуре и без промедления последовала за ней.
        Костюмер, маленький и подвижный, мчался впереди, как жесткошерстный терьер. Полы его плаща развевались на ветру. Когда они были уже у площади Пиккадилли, необычно оживленной в этот полдень, Катарин несколько раз теряла его в толпе. Боже мой, он ведет себя как маньяк, думала она, и ее раздражение постепенно перерастало в настоящий гнев. Ей пришло в голову, что, возможно, Норман боялся, что Терри удалось каким-то образом выбраться из дома и теперь он нетвердой походкой направляется к театру. Да, этим объясняется его поведение, подумала она, но тут же отказалась от этой версии. Она знала квартиру Джона Стэндиша, где жил Терри. У нее была массивная дубовая дверь с тремя замками, поскольку у Джона был ценный антиквариат, картины и другие предметы искусства. Войти в квартиру было очень сложно и, соответственно, выйти тоже нелегко. Катарин почти бежала, чтобы догнать Нормана. Поравнявшись с отелем «Пиккадилли», она заметила, к своему удивлению и огромному облегчению, что Норман наконец остановился и ждет ее.
        — Нехорошо с твоей стороны,  — задыхаясь, сказала она, решительно перегородив ему дорогу.  — Ты обещал рассказать мне все и не сделал этого. Более того, ты ведешь себя очень странно, и я начинаю думать, что ты что-то скрываешь. Что произошло, Норман?  — возбужденно воскликнула она.  — Ты же не сказал мне всего, а?
        Норман сделал несколько глотательных движения стараясь обрести контроль над собой. Наконец он произнес:
        — Нет, солнышко.  — Он горестно покачал головой и устало опустил плечи.  — Я собирался тебе рассказать, когда мы подойдем ближе… Честно говорю, собирался. Я хотел тебя подготовить. Только мне не хотелось говорить об этом посередине улицы.  — Он взял руку Катарин и сказал размеренным голосом: — Терри не просто попал в переделку, девочка, он получил ножевое ранение.
        Его слова не сразу дошли до нее. Катарин смотрела на него с широко раскрытыми глазами, не понимая, а затем на ее лице появилось выражение ужаса.
        — Ножевое ранение,  — повторила она слабым голосом. Сердце внезапно учащенно забилось. Она прислонилась к стене, вздрогнув всем телом от полученного известия.  — Но с ним все в порядке?  — спросила она.
        — Да-да, с ним все в порядке,  — быстро заверил ее Норман.  — Прости, что выложил это таким образом. Я не хотел расстраивать тебя. У него рваная рана на предплечье. Не очень глубокая, слава Богу. Там моя жена. Она когда-то работала медсестрой, и ей удалось быстро остановить кровотечение.  — Норман вздохнул и добавил: — Врача там нет. Я не посылал за врачом.
        Увидев выражение гнева и панику на побледневшем лице Катарин, он торопливо воскликнул:
        — Я не мог этого сделать, Катарин! Любой доктор обязан сообщать полиции о фактах ножевого ранения. Началось бы расследование, и дело получило бы огласку. Ты же знаешь этих газетных шакалов, когда они унюхают что-нибудь подобное!
        — Но ты уверен, что с ним будет все в порядке?  — настаивала Катарин.  — Уверен?  — повторила она, сжимая руку Нормана и пытаясь поймать его взгляд.
        — Да, уверен. Клянусь, солнышко. Пенни тоже уверена. Я сказал тебе, что она остановила кровь и наложила ему повязку, когда я уходил. Рана несерьезная. К счастью. К этому времени, я надеюсь, ей полностью удалось привести Терри в чувство.
        Какое-то время Катарин не решалась заговорить, осознав всю серьезность положения. Ее переполняли самые разные эмоции, главной из которых был страх. Будучи женщиной смелой, она тем не менее питала отвращение к любому насилию, будь оно словесное или физическое. Сталкиваясь с ним, она чувствовала свою беспомощность. Сейчас ее даже подташнивало. У нее началась головная боль. Но, видя умоляющие глаза Нормана, Катарин взяла себя в руки и медленно сказала:
        — Он действительно не может выйти сегодня, Норман, даже если успокоится. Он не доведет спектакль до конца.
        Норман согласился.
        — Я надеюсь, тебе удастся убедить Терри. Тебя он послушается. Это основная причина, по которой я потащил тебя сюда. Ты же попробуешь, да, дорогая?  — добавил он умоляющим тоном.
        — Я сделаю все, чтобы помочь ему.  — Она заколебалась, прежде чем задать следующий вопрос, однако, собравшись с духом, осторожно произнесла: — Норман, как ты думаешь, кто ударил Терри?
        Норман скорчил гримасу и покачал головой.
        — Я не мог ничего понять из того, что говорил Терри.
        — Ты не думаешь, что это была Алекса Гарретт?  — Катарин понизила голос.
        — Нет, я уверен, что это была не она,  — ответил Норман, но его слова прозвучали неубедительно. Он отвел глаза в сторону, стараясь не встретиться с испытующим взглядом Катарин.
        — Тогда кто?  — допытывалась она.
        — Я… я… Честно, я не уверен.  — Норман подумал секунду и мрачно добавил: — Там была какая-то драка. Много чего побито. Джона, чёрт побери, хватит удар, когда он увидит. Он сдал Терри свою квартиру исключительно по своей доброте, а теперь половина его ценностей уничтожена. И уехал-то он всего на несколько недель!
        — Неужели разбито что-нибудь из нефритовых и фарфоровых статуэток в гостиной, Норман?  — спросила Катарин с недоверием.
        Он кивнул, не в силах ответить.
        Катарин вскрикнула:
        — Но это же ужасно, Норман! Ужасно. Джон потратил годы, собирая эти прелестные вещицы, и он так гордился ими! Терри обязан возместить все,  — решительно закончила она.
        — Да,  — ответил Норман. «Но чем?  — подумал он.  — У Терри ни черта нет, и он по уши в долгах. И по уши в дерьме, если уж говорить о его прочих проблемах». Норман уже собирался кое-что выложить Катарин, но внезапно изменил свое намерение. Терри из него кишки вывернет, если он раскроет его секреты, и к тому же надо для начала разобраться с его сегодняшним состоянием.
        Норман быстро сказал:
        — Пошли, любовь моя. Шевели ножками. Время бежит. И не пугайся, когда увидишь парня, Катарин. Он не совсем в себе, мягко говоря.
        — Не беспокойся,  — ответила она, подхватив его под руку. Они поспешно направились вниз по Пиккадилли. Теперь Катарин была не в меньшей степени озабочена тем, чтобы побыстрее добраться до квартиры.
        Они были недалеко от Олбани. Дом был рядом с Берлингтонским пассажем и Королевской академией искусств, знаменитой картинной галереей. Олбани-хаус, фешенебельное здание на Пиккадилли-стрит, построенное лордом Мельбурном в 1770 году, было позже переоборудовано в жилой дом для богатых и превратилось в пристанище для английской аристократии и литераторов. Апартаменты, называемые обычно комнатами, а не квартирами, стали исключительно престижными местами обитания в последующие столетия, и те, кто жил здесь, считали это особой привилегией.
        Норман провел Катарин через внутренний двор к стеклянным дверям здания. Она бросила на него взгляд и убедилась, что теперь, когда они добрались до места, он выглядит гораздо спокойнее. На входе их поприветствовал швейцар в униформе такого старинного образца, что можно было предположить, что он только что вернулся с битвы под Балаклавой.
        Отделанный камнем холл был темным и безмолвным. Их шаги гулко раздавались в тишине.
        Когда они добрались до двери квартиры Джона, Норман вставил ключ, и они вошли внутрь. Их спокойно приветствовала жена Нормана — Пенни, стоявшая в холле рядом с гостиной. Пенни — грациозная блондинка с приятными чертами лица — была бледна и явно озабочена, но она полностью контролировала себя.
        — Ну что он, держится?  — спросил Норман.
        — Не слишком хорошо. У него очень нестабильное состояние. Но, к счастью, рука больше не кровоточит,  — добавила Пенни, притворно бодрым голосом. Она кивнула в сторону гостиной.  — Подождите здесь минутку, перед тем как войти к нему, я вас позову.
        Войдя в кабинет, Катарин тотчас увидела, что Норман ни в малейшей степени не преувеличил, когда сказал, что квартира напоминает поле битвы. Он скорее приуменьшил последствия столкновения. «Похоже, здесь проходила крутая разборка»,  — сказала себе Катарин, поджав губы. Прекрасная комната, изысканностью и элегантностью которой она всегда восхищалась, буквально лежала в руинах. Две большие китайские фарфоровые лампы были разбиты, а их шелковые абажуры брошены в угол. Несколько маленьких античных столиков с отломанными ножками лежали на боку рядом с абажурами. Большое изумительной красоты венецианское зеркало, висевшее над камином из белого мрамора, было разбито. Трещина шла из середины вниз — видимо, в него что-то швырнули. Гордость Джона — коллекция китайских статуэток из жадеита — была безжалостно уничтожена. Осколки лежали на газете на круглом столике эпохи короля Георга, являя собой жалкое зрелище. Катарин показалось, что их невозможно будет восстановить. Бледно-голубой ковер был прожжен в нескольких местах сигаретами и залит красным вином. Несколько пятен от вина уродливыми кляксами расплылись
на подушках дивана с обивкой из бледно-голубого бархата.
        Катарин была потрясена. Совершенно очевидно, что Пенни или Норман пытались навести какой-никакой порядок, но от этого следы погрома стали еще более явными. Глаза девушки снова скользнули по комнате, и на ее лице отразилась боль.
        — Как Терри мог допустить, чтобы это случилось?  — крикнула она, повернувшись к Норману, стоявшему за ее спиной.
        — Не знаю,  — пробормотал он невнятно,  — я тоже удивляюсь, как он дал ударить себя ножом.
        Катарин мгновенно покраснела.
        — О, прости,  — сказала она, осознав, что ее фраза прозвучала так, как будто для нее ранение Терри гораздо менее важно, чем разбитые предметы. Она посмотрела на Пенни.  — Ты сказала, что Терри еще плохо. Как ты думаешь, сможет он выйти на сцену сегодня вечером?
        Пенни покачала головой.
        — Я думаю, это было бы ужасно, Катарин. Я попыталась привести его в чувство, и, конечно, сейчас ему гораздо лучше, но настоящее похмелье еще впереди.
        Норман тяжело вздохнул.
        — Черт знает, что в этой ситуации делать. Теперь все зависит от тебя, Катарин. Возможно, тебе удастся убедить его не брыкаться и побыть дома хотя бы сутки. Ему нужно отоспаться и прийти в себя.
        — Постараюсь,  — ответила она.  — Пойдем посмотрим, как он там?  — Катарин вышла вслед за Норманом и Пенни из гостиной.
        Норман внезапно остановился у двери в спальню на другом конце холла.
        — Может быть, мне лучше предупредить его, что ты здесь, Катарин. Он не знает, что я ходил за тобой.
        Норман зашел в спальню, а Пенни и Катарин остались перед приоткрытой дверью.
        Они услышали сначала тихий голос Нормана, а затем разъяренный крик Терри.
        — У тебя, придурка, что, совсем крыша поехала? Кто тебя просил делать это? Ты, педераст вонючий!
        Норман шепотом пытался успокоить Терри, а затем повернул голову к двери и сделал женщинам знак войти в спальню. Катарин слегка заколебалась, прежде чем двинуться вперед, так как понимала, что Терри, скорее всего, был взбешен тем, что она увидит его в таком унизительном положении: повергнутый герой-любовник.
        Пенни слегка подтолкнула ее, и ей пришлось сделать несколько шагов вперед. Внезапно она увидела Терри. Сердце Катарин упало, но ей удалось сохранить бесстрастное выражение лица и скрыть испытанный шок. Только с лица сбежала подготовленная улыбка.
        Терри лежал поперек покрывала, обложенный снежно-белыми подушками. На нем были лишь брюки от черной шелковой пижамы. Его раненая левая рука была почти полностью перебинтована. Катарин заметила, что у него были и другие ранения. На правом плече и руке были видны сине-черные кровоподтеки, а на шее — ясно различимые царапины. Но хуже всего было его лицо — гораздо хуже, чем она предполагала. Терри выглядел ужасно! Его небритое лицо было отекшим и мертвенно-бледным. Голубые глаза налились кровью, веки набухли и покраснели, а под глазами пролегли розовато-лиловые круги. Чувствовалось, что ему трудно сфокусировать взгляд на Катарин. Вокруг него витала аура такого чудовищного беспутства, что у Катарин возникло сложное чувство отвращения и жалости.
        У нее на языке вертелся один навязчивый вопрос: «Кто же сделал это с тобой, дорогой Терри?» Но Катарин не смогла произнести его, опасаясь, что тем самым причинит ему новую боль. К тому же инстинктивно она знала, что он этого ей не скажет.
        — Привет, киска,  — сказал Терри слабым и хриплым голосом, как будто громкий крик несколько секунд назад отнял у него все силы,  — хорошо меня отделали, а?
        — Да дорогой,  — ответила Катарин с ослепительной и в то же время ободряющей улыбкой. Успокаивающим тоном она продолжила — Но ведь могло быть и хуже. Единственное, что тебе сейчас нужно — так это хороший сон. Утром ты почувствуешь себя лучше.  — Она снова улыбнулась и заметила не допускающим возражений тоном: — Завтра вечером ты снова будешь на сцене.
        Собрав остатки сил, Терри приподнялся на подушках и выразительно посмотрел на нее:
        — Сегодня вечером. Я не собираюсь пропускать спектакль из-за этих пустяковых царапин. Черта с два, киска.
        К некоторому удивлению Катарин, Терри говорил внятно. Да его слова звучали абсолютно четко. С другой стороны, у нее не было сомнений в том, что он не сможет отыграть спектакль. У него просто не хватит сил, чтобы довести до конца сложную роль. Руки Терри слегка дрожали, и Катарин было совершенно ясно, что то количество алкоголя, который он влил в себя, бессонная ночь, ножевая рана и стычка в гостиной — все это довело его до состояния невменяемости.
        Катарин подошла к постели и остановилась в ногах. Внушительным тоном она произнесла:
        — Тебе определенно нельзя выходить сегодня из дома. Терри, дорогой, это было бы безумием. Ты не сыграешь и первого акта не говоря уже о спектакле полностью. Будь же благоразумным!
        — Я буду играть, я же сказал!  — срывающимся тоном закричал Терри.  — Я ценю твою заботу, киска и с твоей стороны было очень любезно навестить меня,  — продолжил он более мягким голосом,  — но я буду очень признателен, если вы, дамы, покинете комнату, а Норман поможет мне одеться. Я не музейный экспонат!  — Он откинулся на подушки и потянулся за стаканом воды на столике. Его рука так дрожала, что он выплеснул половину содержимого стакана на столик до того, как донес его к своим запекшимся губам.
        — Ты только посмотри на себя!  — со злостью крикнула Катарин.  — Ты же дрожишь как лист. Ты не вытянешь спектакль!
        Терри хмуро улыбнулся ей и произнес сардонически:
        — Ничего подобного. Вытяну. У меня чуть-чуть побольше опыта работы на сцене, чем у тебя, моя лапочка. Как только мне наложат грим и я надену свой костюм, у меня все пройдет. Я буду играть как обычно, и у меня, черт бы вас всех побрал, будет успех! Старый конь борозды не испортит!  — Терри дико захохотал.
        — А теперь слушай меня,  — категорическим тоном сказала Катарин.  — Я не позволю тебе даже пойти в театр, не говоря уже о том, чтобы выйти на сцену. Только через мой труп, Терренс Огден. Ты не в своем уме, если ты считаешь, что можешь попытаться сделать это.  — Она сделала паузу и бросила на него убийственный взгляд.  — У тебя же определенные обязательства перед зрителями. И обязательства перед остальными актерами труппы. Нехорошо обременять их и меня твоими проблемами. Ты же знаешь, что нам всем придется вытаскивать тебя. Сама я не против этого, но остальные, скорее всего, возмутятся. И подумай, как стыдно будет тебе потом за этот позорный спектакль. Ты слишком любишь сцену, чтобы позволить себе халтурить на ней. Я же точно знаю, что ты не переживешь, если опозоришься. Ты не вынесешь этого унижения.  — Она смотрела на него вызывающе, не боясь встретиться с его взглядом.
        Терри засмеялся еще более истерично и драматически воскликнул:
        — Ах, моя сладкая Кейт, ты так молода так идеальна, преисполнена благородных намерений!  — Он прервался и потянулся за стаканом с водой.  — Не испытывай терпение доведенного до отчаяния человека. «Ромео и Джульетта». Акт… не помню какой акт, но это не важно, моя дорогая Кейт.  — Он величественным жестом выбросил вперед руку, расплескав воду на простыню. Терри посмотрел вниз на мокрое пятно и покачал головой, улыбаясь себе.  — Слезы. Ах да, слезы.  — Он откинулся на подушки и пробормотал медоточивым тоном: — Поплакать, чтоб облегчить свое горе. Генрих Шестой. Истинный Певец всегда доберется до сути, не так ли, моя сладкая Кейт?  — Он устало закрыл глаза.
        Озабоченный взгляд Катарин встретился с таким же встревоженным взглядом Нормана, который лишь беспомощно пожал плечами.
        — Мне кажется, Терри засыпает. Может быть, дадим ему отдохнуть?  — сказала Пенни.
        — О, нет, ничего подобного, Пенелопа! Мудрая и прекрасная Пе-не-лопа!  — воскликнул Терри, открыв один набухший кровью голубой глаз и зло скосив его на них.
        Катарин повернулась к Норману и заботливо сказала:
        — Я согласна с Пенни. Через полчаса Терри почувствует себя лучше. Тогда ты сможешь подготовить его к выходу.  — Зная, что Норман собирается запротестовать, она подала ему глазами знак, чтобы он молчал, и быстро сказала: — Может быть, тебе стоит принять пока ванну.  — Холодные синие глаза Катарин остановились на Терри, и она заметила, как бы между прочим: — Когда ты будешь готов, Норман и я поможем тебе добраться до театра. Норман и Пенни, пойдемте.  — Она повернулась и пошла через комнату уверенными шагами.
        — Спасибо, киска. Я знал, что могу рассчитывать на твое понимание,  — пробормотал Терри, приподнимаясь на правой руке. В тот же момент он упал на подушки с еще более измученным видом, чем прежде.
        Норман бросил на Катарин вопросительный взгляд, как только они вышли из спальни, а Пенни произнесла раздраженно:
        — Что это у тебя за идея?
        — Тихо,  — прошептала Катарин и толкнула Пенни за собой в гостиную. Норман последовал за ними и плотно закрыл за собой дверь.
        — Если у тебя есть план, он должен быть продуманным детально, деточка.
        Катарин села на стул и слабо улыбнулась.
        — Это не совсем план, просто проявление здравого смысла. Послушай, Норман, до тех пор, пока мы препираемся с Терри о том, выйдет ли он на сцену сегодня вечером, он будет бороться с нами, как лев. Поэтому, я думаю, мы должны перешагнуть через свои эмоции и помочь ему принять ванну и одеться. Разве вы не заметили, каким он стал послушным, когда я сказала, что ты, Норман, поможешь ему одеться?
        Они одновременно кивнули, и Катарин продолжила:
        — Мне совершенно ясно, что Терри вымотан физически, и он до сих пор пьян, как вы заметили. Поэтому я не думаю, что у него останется сколько-нибудь сил к тому времени, когда вы его побреете, помоете и оденете. Ванна его совсем разморит, особенно если сделать ее горячей. У меня такое чувство, что он свалится, и тогда мы уложим его в постель без всяких споров или борьбы.
        Норман улыбнулся впервые за этот вечер.
        — Катарин, ты просто маленький гений. Разумеется, это единственное решение. Черт возьми, было бы хорошо, если бы у нас было снотворное.
        — У меня есть с собой несколько таблеток снотворного,  — начала неуверенным голосом Пенни и замолчала, увидев сердитый взгляд Нормана.
        — Почему же ты не сказала этого раньше?  — с раздражением набросился он на жену.
        — Да у меня просто не было такой возможности,  — укоряющим тоном отреагировала она,  — не надо выходить из себя, Норман. Когда ты позвонил мне и рассказал насчет Терри, я побросала массу всяких полезных вещей в хозяйственную сумку. Аптечку первой помощи, бандажный бинт, аспирин и снотворное. Я сомневалась, можно ли предложить снотворное Терри, потому что он был пьян.
        — Боже, я и не подумал об этом,  — пристыженно произнес Норман,  — но одна-единственная таблетка не повредит, правда?
        — Думаю, что нет.
        Пенни подошла к своей сумке и вынула бутылочку с таблетками. Она положила ее в карман своего кардигана и сказала:
        — Мы никогда не уговорим его принять таблетку добровольно, Норман. Я хочу размельчить ее и положить в стакан горячего молока. Он не почувствует, что вкус изменился, если я добавлю туда немного сахара.
        — Хорошая мысль, дорогая.  — Он нежно посмотрел на Пенни и добавил: — Прости меня, я не хотел тебя обидеть.
        Норман резко вскочил:
        — Мне кажется, пора пойти приготовить для него ванну. Я вернусь в мгновение ока.
        Как только Норман вышел из комнаты, Катарин повернулась к Пенни:
        — Какой кошмар, а? Что же все-таки произошло, Пенни, дорогая?
        Пенни прикусила губу.
        — Не имею ни малейшего представления,  — пробормотала она едва слышно.
        Катарин бросила на нее испытующий взгляд.
        — Норман рассказал тебе что-нибудь?
        — Терри попросил его забрать костюм у портного и принести сюда. Норман принес его днем. Он обнаружил Терри лежащим на кровати в луже крови, мертвецки пьяным. Он позвонил мне и велел срочно мчаться сюда. Я думаю, за это время он попытался узнать у Терри, что же случилось, но не смог выяснить ничего. Терри был еще в более худшем состоянии, чем сейчас,  — совершенно невменяемым. Так мне сказал Норман, и больше я ничего не знаю…
        — Хорошо, что у Нормана была причина прийти сюда сегодня,  — вздрогнув, сказала Катарин, представив себе, что было бы, если бы Норман не появился на месте событий в нужное время.  — Она опустила глаза на свои руки, и когда она подняла голову, в них стоял вопрос.  — Я спросила Нормана, не думает ли он, что это могла сделать Алекса Гарретт, и он ответил отрицательно. Но он меня, в сущности, не убедил. Я думаю, и сам Норман подозревает ее, тебе не кажется?
        — Я не уверена,  — нерешительно ответила Пенни,  — но я подозреваю ее. Мне кажется, в ней есть что-то необузданное. Я ей не доверяю. Терри катастрофически не везет с тех пор, как она появилась в его жизни. Это Алекса накликала на него беду. Она никогда мне не нравилась, мелкое самодовольное ничтожество. Она впутала Терри в скверные дела, Катарин. Очень скверные. Я отвечаю за свои слова. И вообще у Терри никогда не было порядочных женщин. Вечно он путается с какими-то потаскушками. Единственное исключение — Хилари Рейн. Ему бы следовало жениться на Хилари, а не на Меган, его последней супружнице. Она никогда мне не нравилась, эта чванливая особа. Точно такая же, как Алекса. Они похожи друг на друга как две горошины из одного стручка, и стручок этот мерзкий и гнилой.
        Катарин была застигнута врасплох вторым за день упоминанием Хилари. Более того, она была очень заинтригована, вспомнив о том, что рассказывала Эстел о вечеринке.
        — Да, я согласна с тобой в отношении Хилари. Она приятная женщина. Но она же замужем за Марком Пирсом, так что это не вариант для Терри.
        Пенни была поражена.
        — О, я не знала, что ты Знакома с Хилари. Ты давно ее знаешь?
        — Не очень давно, но она…  — Катарин замолчала на полуслове, когда в комнату влетел Норман. Он был в приподнятом настроении, подмигнул им обеим и показал двумя пальцами знак победы в виде буквы «V», как это делал Уинстон Черчилль.  — Я думаю, наш план действует. Мне пришлось разбудить Терри, чтобы отвести его в ванну. Как раз сейчас он сидит в горячей ванне, выглядит как беспомощный котенок и едва мяучит. Он даже не захотел, чтобы я его побрил. Почему бы тебе не согреть молока, Пенни? А я попытаюсь заставить Терри выпить его. И он, радость наша, сладко-сладко уснет.
        Пенни вышла, а Норман посмотрел на часы:
        — Сейчас как раз половина шестого. Ты идешь в театр?
        — Нет, я дождусь тебя, Норман. Чтобы быть уверенной, что все в порядке. Мы пойдем вместе,  — сказала она.

        Норман стоял за кулисами театра Сент-Джеймс, смотрел последнюю сцену «Троянской интерлюдии» и беззвучно аплодировал Катарин. Она сыграла потрясающе, с легкостью и блеском вывезла на себе весь спектакль, излучая свойственную только ей магическую силу. Питер Мэллори, актер второго состава, игравший вместо Терри, был неплох, однако ему не хватало огня и таланта Терри. Нет, он нигде не сбился с роли, но играл без вдохновения и эмоционально слабо.
        Если публика и чувствовала себя в какой-то степени обманутой из-за тусклой игры Питера, в целом она не должна была быть обиженной — ее более чем компенсировало восхитительное перевоплощение Катарин в образ Прекрасной Елены. Она отдала этой роли все, что могла, и Норман решил, что, скорее всего, Катарин еще никогда не была так хороша в этом спектакле. Она превзошла саму себя, весь вечер держала зал в напряжении и теперь, когда был близок финал пьесы, зрители оказались ее зачарованными и послушными пленниками, затаив дыхание сидевшими в своих креслах и внимавшими каждому слову актрисы. Он подозревал, что, когда через несколько минут опустится занавес, в театре не будет ни одного зрителя, у которого бы не увлажнились глаза.
        Норман повернулся и вышел из-за кулис, медленно направляясь по каменной лестнице к костюмерным. Он пришел сегодня в театр, чтобы одеть дублера Терри, у которого не было своего костюмера. По многим причинам Норман был рад тому, что сумел выбраться из квартиры. Это дало ему возможность немного привести в порядок мысли. Терри заснул еще до того, как они с Катарин ушли, и Пенни уверила его, что сумеет справиться с любой неожиданностью, которая может возникнуть. Норман несколько раз звонил жене во время спектакля, и, к его огромному облегчению, она всякий раз сообщала ему, что Терри спит как сурок и, возможно, проспит до самого утра. Однако они с Пенни решили провести ночь там, на случай, если Терри что-нибудь понадобится.
        А утром у него будет серьезный разговор с большим мастером сцены Терренсом Огденом. Он уже давно назрел. Норман теперь осуждал себя за то, что не сделал этого раньше. Он был предан Терри и защищал его; за те шесть лет, в течение которых он был костюмером Терри, они стали близкими друзьями, почти братьями. Норман, актер-неудачник, оберегал Терри как ангел-хранитель и готов был пойти на все, чтобы защитить положение друга в английском театре. У Терри был огромный, редкостный талант, который необходимо было пестовать и опекать. Он представлял собой национальное достояние. И все это прекрасно понимал Норман.
        Норман фланировал около костюмерной Терри, ожидая прихода Катарин. Он много думал в последние несколько часов и наконец решил полностью довериться ей. Она была единственным человеком, которому он мог открыть секреты Терри. Норман вздохнул. Неприятности Терри нарастали как снежный ком и становились слишком серьезными, чтобы он носил их в себе, особенно после сегодняшнего кошмарного дня. Норман чувствовал, что он должен облегчить душу и услышать совет, если он хочет избежать катастрофы. Он не был уверен, что Катарин сможет дать ему правильный совет, но ведь иногда бывает достаточно просто высказаться кому-то, уяснить все окончательно для самого себя. Это часто приводило к решениям, которые в противном случае могли бы ускользнуть. По крайней мере, Катарин сможет раскрыть глаза Терри на кое-какие вещи.
        Он услышал ее звонкий смех, когда она легко сбегала по лестнице, и пошел по коридору навстречу, широко улыбаясь. От полноты души Норман грубовато обнял девушку и прижал ее к себе.
        — Ты была неотразима, радость моя!  — горячо и искренне воскликнул он.  — Потрясающе! С ума сойти — ты, непревзойденная, превзошла себя!
        — Спасибо, Норман,  — она несколько раз выдохнула.  — Я сделала это для Терри,  — сказала она легко и с восхитительной улыбкой.  — Сегодня я играла за нас двоих,  — она сделала гримасу.  — Но в некоторых местах было очень трудно. Посмотри на меня. Я промокла насквозь.
        — Тебе надо немедленно снять костюм,  — приказал Норман отеческим тоном, увлекая Катарин к ее костюмерной,  — между прочим, могу ли я заказать тебе что-нибудь выпить, дорогая?
        — Очень мило с твоей стороны, Норман, но у меня назначена встреча.
        — Один бокал. Это займет всего десять минут твоего времени. Я хочу сказать тебе нечто важное, Катарин.
        Она услышала тревогу в голосе Нормана и подумала: «Боже, что-то опять с Терри».
        — С ним все в порядке? Все нормально?  — нервно спросила она.
        — Да, он спит. Знаешь, мне нужен твой совет относительно Терри, нашего проказника — Норман понизил голос и посмотрел на Катарин.  — Ты понимаешь, что я имею в виду?
        — Да.  — Катарин почувствовала беспокойство Нормана, которое все еще не отпускало его. У нее не хватило духу, чтобы отказать ему. Кроме того, что она сама беспокоилась за Терри, она еще и сгорала от любопытства по поводу последних событий. Поэтому Катарин просто сказала:
        — Ким Каннингхэм сегодня ужинает у меня,  — она сморщила носик,  — он очень романтическая фигура. В любом случае мы можем выпить у меня, Норман. У нас будет достаточно времени поговорить до его прихода.
        Предложение Катарин привело Нормана в, некоторое замешательство, и он заколебался. Он всегда чувствовал себя не в своей тарелке в компании аристократов. Будучи сыном человека, проведшего сорок лет на службе у одного из самых известных герцогов Англии, он был приучен знать свое место. И его место, конечно, было не на этой встрече, особенно такой интимной.
        — Ну, если его светлость прибывает на прием, нам лучше уйти.
        — Не валяй дурака, Норман. Я хочу, чтобы ты пришел. И я, естественно, хочу помочь тебе и Терри, если смогу.
        — Хорошо. И спасибо, Катарин. Ты настоящий друг!  — воскликнул Норман.  — Я пойду помогу Питеру, но ненадолго. Стукни в дверь, когда будешь уходить.
        — Я буду готова через пятнадцать минут,  — сказала она, исчезая в своей костюмерной.

        17

        — Я бы выпил джина с гвоздикой,  — сказал Норман, прикуривая сигарету и устраиваясь поудобнее на белом диване в квартире Катарин.
        — Господи, а его у меня и нет,  — ответила она, слегка нахмурившись.  — Но обычный джин я могу предложить тебе в любом количестве. Добавить тоник?
        — Спасибо, радость моя, это будет просто изумительно.
        Катарин кивнула и улыбнулась. Извинившись, она повернулась и направилась в кухню. Норман с интересом осмотрелся вокруг. «Очень шикарно,  — подумал он.  — И очень дорого. Но совсем не в моем вкусе Комната слишком холодная, чересчур стерильная. Все абсолютно белое. Как будто больница. Не хватает только запаха дезинфицирующих растворов. Ну, просто ледяной дом!» Норман невольно содрогнулся. И это несмотря на огромный включенный электрокамин. Та Катарин, которую он знал, никак не ассоциировалась с этим помещением. Он представлял себе совсем другое жилище. Катарин была такой жизнелюбивой, открытой, веселой, такой доброжелательной и излучающей тепло… Дом, в котором она жила, казался совершенно чуждым ей своим аскетизмом и безжизненностью.
        Белый. Внезапно ему пришла на ум странная ассоциация. Белый был цветом траура в Индии. Норман снова вздрогнул, и на сей раз его мысли перенеслись к Терри. Мы могли бы надеть траур по нему, если бы нож прошел чуть менее удачно. Норман почувствовал, как им овладевает ярость. В глубине души он был страшно зол на Терри за то, что он постоянно попадал в рискованные ситуации, ставя под угрозу свою карьеру. Свою блестящую карьеру! А сегодня — еще и свою безопасность.
        Его размышления прервала Катарин, вошедшая в комнату с напитками. Она протянула Норману джин с тоником и села в кресло напротив него.
        — За здоровье!  — произнесла она с теплой улыбкой и сделала глоток водки из своего стакана, в котором льда было больше, чем напитка.
        — За здоровье,  — ответил Норман.  — Я очень признателен тебе, Катарин.  — Он отвел взгляд в сторону, раздумывая, с чего начать, как рассказать ей о мучавших его проблемах. Больше их нельзя было скрывать. Трудность заключалась еще и в том, что рассказать ему предстояло о многом.
        Катарин терпеливо ожидала, когда Норман соберется с мыслями. На ее лице не было и тени любопытства, но внутренне ей было совсем не безразлично, насколько глубоко собирается Норман посвятить ее в суть дела. У нее не было сомнений, что именно об этом он намерен говорить. В какой-то степени она предполагала, что разговор на эту тему начнется еще по дороге из театра, но Норман предпочел обсуждать спектакль.
        Норман как будто прочитал ее мысли. Он откашлялся и выпалил:
        — Терри гробит свою жизнь у нас на глазах! Я не знаю, как остановить его, Катарин. Я просто схожу с ума от беспокойства. Клянусь как перед Богом — я не представляю себе, что еще можно сделать.
        Катарин выпрямилась.
        — Что ты имеешь в виду — гробит свою жизнь?
        — Его поведение, те ситуации, в которые он попадает с настораживающей частотой. Терри — очень нестабильная личность.  — Норман мгновенно уловил вызов в огромных бирюзовых глазах Катарин; на прекрасном юном лице читалось явное недоверие. Он продолжил убежденным тоном: — Я ничего не преувеличиваю. Поверь мне — это так! Я уже давно предполагал, что добром это не кончится. Но не думал, что это может произойти так скоро. Господи Боже, неужели ты не понимаешь, что сегодня его могли убить? Только по счастливой случайности этого не произошло.
        — Да, я знаю.  — Катарин сдвинулась на стуле и слегка наклонилась вперед.  — Почему ты ничего не расскажешь мне о нападении, Норман? Тебе самому будет гораздо легче, если ты освободишься от этой тяжести.
        Норман мрачно усмехнулся.
        — По поводу этого случая мне почти нечего рассказывать. Я попытался воссоздать картину происшедшего из бессвязного бормотания Терри и вывел наконец одну теорию. Я сожалею, что не поговорил с тобой раньше — тогда этой мерзости сегодня, возможно, удалось бы избежать. Но, честно говоря, мне просто не хотелось обсуждать с кем-нибудь проблемы Терри. Я… я чувствовал, что это будет предательским шагом по отношению к нему.  — Норман взял сигарету, прикурил ее и продолжил: — Я знаю, что могу тебе полностью доверять. Ты, конечно, понимаешь — все, что я собираюсь рассказать тебе о Терри, абсолютно конфиденциально…
        — Я никогда и никому не повторю рассказанного тобой,  — перебила его Катарин.  — Обещаю тебе, Норман.
        — Спасибо, родная.  — Внимательный взгляд Нормана остановился на Катарин, и он медленно начал свой рассказ, тщательно подбирая слова — Я знаю, что ты обвиняешь в случившемся Алексу. Пенни тоже. Но я не думаю, что Алекса в этом замешана. Терри сказал мне позавчера, что она едет в Цюрих повидаться со своим отцом. Насколько мне известно, она действительно уехала и, думаю, все еще находится там. Я совершенно уверен, что это был мужчина.  — По мере того как Норман продолжал свое повествование, его голос становился увереннее и убедительнее.  — Но послушай, радость моя, я бы не хотел, чтобы моя версия происшедшего где-нибудь упоминалась. Тебе придется дать мне обещание, что ни одна живая душа не услышит от тебя об этом деле.
        Катарин подвинулась на краешек дивана, вбирая в себя слова Нормана.
        — Конечно, я буду молчать. Я отдаю себе отчет, что у тебя нет доказательств, чтобы обвинять кого-либо в попытке преднамеренного убийства.
        — Ты когда-нибудь видела Терри в компании молодого смазливого типа? Такой темноволосый, всегда очень хорошо одет…
        — Да, думаю, что видела. У него еще желтый «джег», который он обычно ставит у Хэймаркета?
        — Именно этот субчик!  — воскликнул Норман. Он сделал большой глоток джина с тоником и сказал ровным голосом: — Я думаю, это сделал он.
        — Ты уверен, Норман?  — нервно спросила Катарин.
        — На сто процентов я не могу быть уверен — меня там не было,  — резко ответил он, а затем добавил более спокойным тоном: — Но из того, что сказал мне Терри, и на основании моих собственных наблюдений могу сделать вывод, что все указывает на него.
        — Но кто этот человек, Норман?  — Взволнованная Катарин крепко сжала стакан в ожидании ответа.
        — Он называет себя Рупертом Рейнолдсом.  — Называет себя? Это не его настоящее имя?
        — Нет. Этот Руперт — сын очень влиятельного человека.
        Катарин бросила на Нормана недоумевающий взгляд.
        — Откуда ты это знаешь, если он живет под чужим именем? Тебе сказал Терри?
        — Нет. Все было наоборот. Терри не имел ни малейшего представления об этом, пока я не просветил его. Понимаешь, мне показалось, что этот тип чересчур навязывается Терри, и я навел кое-какие справки.  — Норман мрачно усмехнулся.  — Так называемый Руперт оказался паршивой овцой в очень приличном и даже высокопоставленном семействе. У него скверные отношения с отцом. Вне зависимости от этого, я считаю, что сегодня он обедал у Терри. Они поссорились, и Руперт ударил Терри ножом.  — Норман несколько раз кивнул, как будто убеждая самого себя в правильности своих подозрений.
        — Но почему?  — спросила Катарин, вновь ужаснувшись при мысли, что кто-то хотел убить Терри.
        — Из ревности,  — произнес Норман.
        Катарин никак не ожидала такого поворота, но воздержалась от комментариев. Наконец, усмехнувшись, она сказала:
        — Ну, только не говори мне, что Терри отбил одну из его девиц.
        — И да и нет. Сюжет этой истории более закручен, чем может показаться на первый взгляд.  — Норман запустил пятерню в свои редеющие волосы. Он был явно убит происшедшим,  — Попытаюсь тебе рассказать как можно более понятно. Примерно шесть месяцев назад этот тип Руперт познакомился с Терри на вечеринке. Он отрекомендовался драматургом. В общем, он буквально приклеился к Терри. Как пиявка, ей-богу. Я предупреждал Терри, что этот человек по сути своей — паразит и нахлебник самого низкого пошиба, но Терри только смеялся надо мной. Этот парень чем-то его взял, и одному Богу известно чем. Терри находил его забавным. Руперт пытался протолкнуть через Терри одну свою пьесу. Он хотел, чтобы Терри не только пробил ее постановку, но и сыграл в главной роли. Наглая тварь! А пьеса, как и следовало ожидать, совершенно дерьмовая. У Терри, по крайней мере, хватило ума отказаться от этого «проекта века», но даже таким образом он не сумел освободиться от Руперта. В конце концов Терри начал тяготиться им, и у них произошло выяснение отношений. Руперт исчез на несколько недель, а потом внезапно выплыл с Алексой
Гарретт, которую он представил как свою девушку. Должен сказать, что они производили впечатление довольно спаянной пары. И вдруг — как ушат холодной воды на голову — я узнаю, что она и Терри встречаются и по уши влюблены друг в друга Кругом поговаривают об их женитьбе. Честно тебе скажу, я просто обалдел от этой новости.
        — Так Руперт из-за этого ранил Терри? Из-за того, что приревновал Алексу к нему?  — произнесла Катарин, мгновенно оценив рассказанное Норманом и сделав для себя выводы, казавшиеся ей лежащими на поверхности.
        — Нет, я так не думаю…  — Норман посмотрел на Катарин долгим внимательным взглядом и сказал приглушенным голосом: — Я думаю, что он приревновал Терри к Алексе. Ладно уж, если быть абсолютно честным, Катарин, то я думаю, что этот тип бисексуал.
        Катарин в замешательстве уставилась на Нормана. Наконец она спросила недоверчивым тоном:
        — Ты что, хочешь сказать мне, что этот Руперт или, как его там, влюблен в нашего Терри?
        Норман кивнул.
        — Разрази меня громом, если это не так. Но послушай, Катарин, это любовь без взаимности! Терри непоколебим в своей страстной привязанности к дамам — он любит их слишком сильно, как тебе известно, чтобы испытывать к тому же и пристрастие к мальчикам. И я знаю совершенно точно, что он ничем не провоцировал этого типа — просто был дружелюбен по отношению к нему. Его открытость и щедрость порой граничат со слепотой.
        — Но неужели Терри не понял, что этот Руперт…
        — Гомик,  — прервал ее Норман и саркастически засмеялся.  — Нет, не с самого начала. Руперт Рейнолдс умеет дурачить людей. Вокруг него все время порхало несколько пташек, и он постоянно докучал нам рассказами о своих победах. Но у меня начали появляться подозрения по поводу его склонностей пару месяцев назад, когда у него появились собственнические интонации в разговорах с Терри. Я сказал об этом, но наш общий друг, по своему обыкновению, просто засмеялся и отмахнулся от меня. Я, конечно, с тех пор был настороже. Потом Алекса подтвердила мои опасения, и вот тут-то Терри пришлось прислушаться. Можешь представить себе его реакцию! Этот вшивый мистер Рейнолдс в одночасье стал персоной нон грата в благородном доме. Мы его не видели и не слышали несколько недель.
        — До сегодняшнего дня,  — вставила Катарин.
        — Именно так. Когда я зашел в квартиру и застал Терри истекающим кровью в постели, он пробормотал что-то насчет домогательств Руперта и повторил это несколько раз. Я не уловил всего, что он говорил, но, поверь мне, Катарин, не так уж это сложно — сложить два и два, верно?
        — О, Норман, но этого же совершенно недостаточно, чтобы…
        — Я нашел вот это,  — властно остановил ее Норман. Засунув руку в карман, он извлек золотую запонку и протянул ее Катарин. Она взяла запонку и внимательно осмотрела ее, повернув несколько раз в руках.
        — На ней какой-то геральдический знак.  — Катарин вопросительно посмотрела на Нормана.
        — Совершенно верно. Семейный геральдический знак, и вещица эта принадлежит Руперту. Я видел ее раньше. Все совершенно однозначно, детка,  — я нашел запонку на полу прямо в центре гостиной. Послушай, пепельницы были полны окурками тех сигарет, которые он курит. Вонючие французские сигареты.
        — Так ты хотел моего совета по этому поводу? Я имею в виду этого типа Руперта?  — с любопытством спросила Катарин.
        — Нет, в общем-то…
        — Но ведь он все еще остается опасным!  — воскликнула Катарин.  — Ты не боишься, что он попытается снова достать Терри?
        — Господи Боже, нет,  — засмеялся Норман, но смех его был печальным.  — Я уверен, что к этому времени Руперт уже далеко отсюда. Если же он еще не успел смотаться, можешь смело ставить последний доллар на то, что сейчас этот тип судорожно пакует вещи, намереваясь еще до восхода луны отбыть куда подальше. Вряд ли его привлекает возможность оказаться в Центральном уголовном суде на Олд-Бейли с обвинением в попытке убийства. Нет, мы не получим никаких вестей от этого негодяя — не бойся, душечка. А если у него хватит ума сунуться сюда снова, я пригрожу ему тем, что пойду к его отцу. Тогда уж точно он исчезнет бесследно.
        — Ладно, ты, конечно, знаешь лучше, Норман,  — пробормотала Катарин, но в ее голосе прозвучало явное сомнение.
        Норман в некоторой степени успокоил Катарин в отношении безопасности Терри, и она наконец без обиняков задала ему вопрос, который все это время вертелся у нее в голове:
        — И все-таки, насчет чего ты хотел со мной посоветоваться?
        — Как нам поскорее вытащить Терри из передряги, в которую он попал.
        — Что за передряга?  — взволнованно воскликнула Катарин. Что еще за новость припас для нее Норман?
        — О, я имею в виду целый клубок проблем. Думаю, что, раз уж так получилось, надо выложить тебе сразу все. Ну, во-первых, Терри по уши в долгах. Поверь мне — действительно по уши. Он платит алименты на содержание ребенка и своей первой жены Гленды. Кроме того, ему придется раскошелиться на алименты Меган, раз уж они развелись. Она-то точно не упустит его с крючка — будь уверена! Так что две бывших жены довольно дорогое удовольствие, если они обе не выйдут замуж повторно. А возьми теперь самого Терри. Он тратит на себя, как шейх нефтяного эмирата. Лучшие костюмы с Савил-Роу, рубашки от Тернбулла, туфли от Максвелла. Всегда в самых шикарных ресторанах, всегда подай ему все самое лучшее… А какой дорогой и роскошный отдых выбирает для себя наш Терренс! И теперь этот ущерб, нанесенный квартире Джона. Его возмещение потребует огромных затрат. Я тут проделал некоторые простейшие арифметические подсчеты и определил, что прямо сейчас Терри нужно по крайней мере пятьдесят — шестьдесят тысяч фунтов, чтобы решить все свои проблемы. И не спрашивай меня, откуда он их возьмет — я не имею ни малейшего
представления. Я просто в отчаянии.
        Катарин слушала Нормана очень внимательно, отдавая себе отчет, что он нисколько не преувеличивает. Все, что он говорил, было правдой. Она сама знала, что Терри живет по высшим стандартам, хотя никогда раньше не задумывалась об источниках его благосостояния.
        — А он не может пойти в банк и взять кредит?  — спросила она.
        — В том-то и дело, черт побери, что не может! На нем уже висит один кредит.  — Норман устало вздохнул и продолжил: — Господи Боже, Катарин, Терри тратит деньги, как пьяный моряк, спустившийся на берег на один вечер, и его тратам нет конца. Но оставим в стороне его финансовые неурядицы — есть еще и Алекса. Я согласен с Пенни, что она оказывает на него дурное воздействие и что без нее он гораздо лучше. Не думай, что его подружки не влияют на него,  — пробормотал он почти про себя и продолжил после небольшой паузы: — Что касается Алексы, то он начал довольно много пить со времени знакомства с ней. О, я не имею в виду, что он становится пьяницей,  — пока, по крайней мере. Терри всегда был не дурак выпить, но сейчас, похоже, он в этом деле слишком усердствует. Если бы не спиртное, я сомневаюсь, что сегодняшний инцидент с Рейнолдсом вообще мог бы произойти. Во всяком случае, он не закончился бы так печально. Откровенно говоря, мне очень хотелось бы увезти Терри из Лондона, подальше от Алексы и окружающей ее толпы прихлебателей, которые прямо на глазах присасываются к Терри. Я думаю, у него быстро мозги
встанут на место. Одна такая возможность уже подвернулась. Шекспировская компания пригласила его на длительные гастроли в Австралию в качестве ведущего актера, звезды для привлечения публики. Сейчас я ищу доводы, чтобы убедить его подписать контракт. Это разом решило бы массу проблем. Как ты думаешь? Мне действительно очень нужен твой совет.
        Катарин задумалась, но только на мгновение, а затем авторитетно заявила:
        — Но ведь они платят так мало, гораздо меньше, чем он имеет сейчас в пьесе. Этот вариант вряд ли позволит решить его денежные проблемы. Кроме того, я считаю, что он ничего не даст для карьеры Терри. Я понимаю, что Лэрри и Вив[2 - Имеются в виду Лоуренс Оливье и Вивьен Ли.] ездили в такие гастроли, но они — уже звезды международной величины. Нет, Норман, я считаю, что австралийские гастроли были бы ошибкой.
        — Думаю, ты права,  — мрачно пробормотал Норман и замолчал.
        Катарин выпрямилась на диване, размышляя над тем, что услышала от Нормана. Она подумала, что он абсолютно прав в оценке сложившейся ситуации. Катарин понимала, что этот разговор он начал исключительно в интересах Терри, искренне переживая за него. Норман был самым бескорыстным человеком из всех, кого она встречала за последнее время. Терри очень повезло, что рядом с ним оказался такой преданный друг. Мозг Катарин был устроен как механизм швейцарских часов и действовал с точностью этого совершенного, хорошо смазанного устройства. И сейчас он тоже не подвел ее.
        Внезапно она увидела всю ситуацию как при вспышке молнии — настолько явственно, что в волнении едва не вскочила с дивана.
        Катарин удержалась от этого, но не смогла подавить торжествующую улыбку, вспыхнувшую на ее лице.
        — Норман, я знаю! Знаю единственное решение, которое позволит решить все проблемы Терри.  — Она выпрямилась, жестко сцепив пальцы рук, и по выражению ее лица можно было определить, что она абсолютно уверена в правильности найденного решения.
        Норман посмотрел на Катарин долгим вопросительным взглядом.
        — Все проблемы?  — спросил он тоном, в котором сквозило явное недоверие.
        Сияющая улыбка Катарин стала еще шире, и она беззаботно рассмеялась, радуясь своему озарению.
        — Да-да. Я знаю, как повернуть жизнь Терри в нормальное русло, причем почти сразу же.
        — Если ты сделаешь это, я, черт меня побери, начну верить в чудеса,  — неохотно выдавил Норман, все еще сомневаясь.  — Ну, давай обсудим твой вариант.
        — Ты помнишь, пару недель назад я говорила с Терри по поводу исполнения им роли Эдгара Линтона в повторной экранизации «Грозового перевала», задуманной Виктором Мейсоном?
        Внимательно слушавший ее Норман кивнул, стараясь угадать, куда она клонит.
        Катарин энергично продолжала:
        — Как тебе известно, Терри отказался от участия в фильме. Тогда я подумала, что он делает глупость. Сейчас я осознаю, насколько большую глупость. По условиям его контракта с театром, он может выйти из состава исполнителей «Троянской интерлюдии» для участия в съемках фильма без какого-либо финансового ущерба. Я знаю, кроме того, что Виктор хорошо ему заплатит, потому что он действительно очень хочет, чтобы Терри сыграл в его фильме, и очень переживал из-за его отказа. Возможно, Виктор заплатит ему семьдесят тысяч фунтов стерлингов или даже больше…
        — Боже мой!  — взволнованно перебил ее Норман.  — Такие деньжищи!  — Слова Катарин явно захватили его. Быстро прикурив сигарету, он сделал большой глоток джина с тоником и, не отрывая пристального взгляда от Катарин, потребовал: — Продолжай! Я весь обратился в уши.
        — Таким образом, Норман, как ты сам видишь, участие Терри в фильме помогло бы ему решить его чудовищные финансовые проблемы практически немедленно, причем получить эти деньги он сможет за работу, которая займет всего несколько месяцев. У него даже останутся кое-какие свободные средства. А теперь слушай меня внимательно, Норман… Фильм будет сниматься в основном в Йоркшире, а это означает, что Терри уедет из Лондона на несколько недель. Уедет от Алексы, а это поможет ему справиться с пьянством…
        — Ты не знаешь Алексу, душечка,  — перебил ее Норман с мрачной усмешкой.  — Она чертова девка, помчится за ним со скоростью лисицы, удирающей от гончих псов.
        — Я уверена, что существуют способы нейтрализовать ее, Норман. Например, я могу переговорить с Виктором, сказать ему, что от этой девицы нечего ждать, кроме неприятностей, и ей будет запрещено и на километр приближаться к месту съемок. Виктор прислушивается ко мне.
        — Это будет не так просто, душечка.  — Норман криво улыбнулся.  — Мы пока живем в свободной стране. Это тебе не СССР. Ты не можешь запретить кому-то ехать в Йоркшир. Тем более если речь идет о личности, у которой шкура непробиваема, как у крокодила. Эту особу будет очень трудно контролировать — ты еще помянешь мои слова, Катарин, я знаю, что говорю. Эта сучка крутит Терри как хочет с момента их первой встречи. Алекса всегда делает то, что хочет — и никто не осмеливается остановить ее.
        — Не будь так уверен в этом, Норман. Я думаю, что среди всех проблем Терри, которые мы беремся решать, Алекса — самая мелкая. Самой существенной мне представляется проблема денег…  — Катарин остановилась, не закончив предложения. Она уставилась на костюмера, обдумывая другую мысль, озарившую ее умную головку.  — Норман, а что, если на Терри попытается повлиять кто-нибудь еще? Понимаешь — кто-нибудь, кого он действительно уважает?
        — Например?
        — Хилари.
        Норман резко выпрямился на диване и остолбенело посмотрел на Катарин.
        — Хилари! Да ты что, Катарин! Похоже, у тебя совсем поехала крыша. Она же замужем за Марком Пирсом.
        — Я прекрасно знаю это,  — с холодком и немного свысока ответила Катарин.  — Но Виктор собирается подписать контракт с Марком на постановку картины. Хилари вынуждена будет поехать на съемки вместе с ним, и тогда она проследит за Терри. Я всегда считала, что Хилари — очень надежная и практичная девушка.  — Катарин одарила Нормана понимающей улыбкой и слегка подколола его: — Знаешь, дорогой, я случайно осведомлена, что Хилари по-прежнему увлечена Терри, равно как и он ей. Не пробуй отрицать этого.
        «Откуда, черт побери, она получает информацию?» — озадаченно спросил сам себя Норман.
        — Это ведь правда, не так ли?  — настаивала Катарин.
        — В определенном смысле, да,  — не без колебаний признал Норман.  — Но это исключительно дружеские отношения,  — поспешил добавить он из опасений быть неправильно понятым. Это действительно соответствовало истине.  — Но ведь совсем необязательно, что Хилари поедет на съемки вместе с Марком. Она не всегда делает это.
        — Это мы как-нибудь утрясем,  — ровным тоном заметила Катарин, и снова в ее голосе было столько уверенности в правильности того, что она делает, что Норману не оставалось ничего, кроме как внимать, полностью полагаясь на безошибочность ее суждений.
        — Виктор ищет талантливого художника по костюмам для фильма, а лучше Хилари он вряд ли найдет в Лондоне. Если я порекомендую ее, то уверена, что Виктор подпишет контракт и с ней.  — Катарин закончила на торжествующей ноте, внутренне поздравив себя с блестящим решением. Она знала, как все это осуществить, и пожалела лишь о том, что не подумала об этом раньше. Теперь она просто не могла дождаться, когда можно будет начать действовать. Для этого ей нужен был Виктор.
        Норман был не только удивлен, но и восхищен. Катарин действительно была потрясающей девушкой.
        — С ума сойти, Катарин, ты все продумала до мелочей!  — Он усмехнулся, чувствуя, что огромный камень свалился с плеч, но затем его лицо помрачнело.  — Но Хилари сейчас нет в городе. Я не знаю даже, когда она возвращается. Понимаешь, я пытался… пытался дозвониться до нее сегодня.
        — Я понимаю, Норман. Чтобы спросить у нее совета насчет Терри, конечно. Но ведь мы можем легко выяснить, когда она возвращается, правда?
        — Я попытаюсь. А Терри действительно прислушивается к ней,  — неожиданно для себя подтвердил Норман.  — Он всегда выделял ее из остальных и продолжает выделять. У них очень хорошие отношения сейчас, что-то вроде отношений между братом и сестрой. И Марк, похоже, не возражает против их дружбы, ввиду ее платонического характера,  — счел он необходимым подчеркнуть снова.
        — У меня есть номер Хилари. Я могу позвонить ей домой, если ты хочешь,  — предложила Катарин.  — Лично я считаю, что она подпрыгнет от радости, если ей предложат работать над костюмами для «Грозового перевала». Ведь это будет не какой-нибудь проходной, а действительно выдающийся фильм, и он даст ей возможность заработать репутацию. И не только это. Она будет работать со своим мужем. Я знаю, что ей доставляет удовольствие деловое сотрудничество с ним. А еще она будет работать с Терри.  — Катарин кинула невинный взгляд из-под темных ресниц и не без двусмысленности добавила: — Без всяких сомнений, со своим любимым актером.
        Норман не смог сдержать улыбки. Он потер рукой подбородок и задумался. Представив себе, как они вырвут Терри из цепких клещей Алексы Гарретт, он с облегчением засмеялся. То-то эта стерва побесится!
        — Эта твоя комбинация, конечно, очень сложна. Здесь будь здоров, сколько всего наворочено! Но она может сработать. Господи, и вправду может! Если нам повезет,  — добавил он после некоторого размышления.
        Катарин выпрямилась, сияя от удовольствия.
        — Так ты поможешь мне уговорить Терри сниматься?
        — Да конечно же, душечка!  — воскликнул Норман, приняв окончательное решение.
        Протягивая ему руку, Катарин сказала:
        — Давай тогда в знак нашего согласия пожмем друг другу руки.
        Широко улыбаясь, заговорщики сцепили руки в крепком рукопожатии, осознавая, что во всех их действиях ими руководит любовь к Терренсу Огдену и доброе намерение спасти его от Алексы Гарретт и от себя самого.
        — Думаю, что нам стоит выпить еще,  — предложила Катарин.  — За успех нашего мероприятия!
        — Прекрасная идея, любовь моя. Разбавь мне на этот раз побольше. Мне уже нужно бежать. Пенни ждет меня в квартире Джона.
        Катарин взяла стаканы, встала и направилась через комнату, чтобы наполнить их. На полпути она приостановилась и обернулась.
        — Я вспомнила, что есть еще кое-что, чем я могла бы тебе помочь. Во всяком случае, мне так кажется. Я хотела бы, чтобы ты остался на несколько минут, когда придет Ким. Мне только что пришло в голову, что он может помочь советом по поводу восстановления квартиры Джона. Подскажет, как отремонтировать мебель, ковер и шторы и где найти замену разбитым предметам искусства. Так, чтобы это вышло подешевле. У него очень глубокие познания в этой области.
        — Хорошо,  — коротко ответил Норман.  — Но погоди секунду! А как ты собираешься объяснить ему происшедшее?
        — О, не беспокойся об этом,  — безмятежно уверила его Катарин.  — Мы скажем, что у Терри была вечеринка и двое перепивших гостей подрались. Киму совсем необязательно знать подробности. Да он, в общем-то, и не спросит.
        — Ты права,  — согласился Норман. Он откинулся на спинку дивана и впервые за день расслабился. Он молил Бога, чтобы придуманная Катарин схема сработала. Оставалось еще слишком много «если», чтобы в душе Нормана поселился покой. С другой стороны, аргументы Катарин выглядели очень убедительно, а сама она была настолько уверена в себе, что, возможно, ей действительно было по силам разрешить эту ситуацию. Кроме того, у него самого не было каких-либо идей, чтобы противопоставить их планам Катарин. И что они при этом теряли? «Ничего»,  — признал Норман, пожав плечами. Сжав пальцы, он закрыл глаза и мысленно трижды перекрестился, прося у Бога помощи в их затее.

        18

        Ким Каннингхэм отложил куриную ножку, которую почти донес до рта, и уставился на Катарин.
        — Что здесь смешного?  — спросил он, вытирая пальцы о салфетку. Он поднял бокал «Монтраше» и сделал глоток, не отводя пристального взгляда от актрисы.
        Катарин снова хихикнула, не в силах сдержать игривого состояния. У нее было замечательное настроение.
        — Я просто вспомнила, какое у тебя было лицо, когда ты вошел и увидел Нормана Рука. У тебя был такой вид, как будто ты меня застукал как раз в тот момент, когда я воровала конфеты на кухне.
        — Что ты имеешь в виду?  — В серых глазах Кима отразилось недоумение, и он неодобрительно сдвинул брови.
        — Ну, как будто я делала нечто такое, чего мне делать не следовало. Возможно, даже изменяла тебе.
        Эта последняя мысль развеселила Катарин еще больше. Ее смех эхом отозвался в тишине комнаты, а в глазах заплясал веселый огонек. Прекрасное настроение Катарин не было напускным. Было много причин, по которым она чувствовала себя легко и радостно. Главным образом, это было облегчение от того, что рана Терри оказалась не слишком серьезной, и удовлетворение при мысли о том, что они с Норманом держали ситуацию под контролем. Сейчас Норман был ее союзником. Он поможет ей воплотить в жизнь ее планы, и, в конечном счете, она сумеет сдержать свои обязательства перед Виктором. Ключом ко всему была, конечно, Хилари.
        Зная, что глаза Кима по-прежнему прикованы к ней, Катарин отбросила мысли о фильме и о своих планах и одарила его ослепительной улыбкой. Она сидела на груде подушек на полу перед стеклянным кофейным столиком, подогнув под себя босые ноги, опираясь на один локоть и излучая веселье. Посмотрев на Кима, который сидел напротив нее на софе, она снова рассмеялась.
        — Не волнуйся, Норман тебе не соперник.
        — О, я вовсе так не подумал,  — ответил Ким в своей обычной добродушной манере и тоже засмеялся. Он прекрасно осознавал, что Катарин поддразнивает его.  — Он, конечно, не Терри Огден, моя птичка. На самом деле, я был просто удивлен. Я подумал, наступит ли когда-нибудь момент, когда мы останемся одни.
        — Норман достаточно воспитан, чтобы не злоупотреблять моим гостеприимством,  — пробормотала Катарин, поднося к губам бокал вина.  — Он еще в театре так сильно переживал из-за ущерба, который эти идиоты нанесли квартире Джона, что я не могла не пожалеть его, Ким. Я просто вынуждена была пригласить его, чтобы устроить эту встречу с тобой. Я была уверена, что ты сможешь посоветовать ему что-нибудь. Спасибо за помощь, советы действительно были очень ценными.
        — Ну, что ты, не стоит благодарности,  — мягко ответил Ким.  — Я попросил его позвонить мне завтра. Я назову ему людей, которые занимаются китайским антиквариатом. Надеюсь, что у них Терри сможет купить фарфоровые лампы и кое-какие другие вещи, чтобы заменить разбитые. Но он должен иметь в виду, что жадеит — очень дорогой минерал. Это я тебе могу с уверенностью сказать прямо сейчас.
        Катарин кивнула.
        — Я это предполагала. Но Терри считает, что обязан восстановить квартиру в том же виде.
        — Да-да, я понимаю его,  — заметил Ким и усмехнулся.  — У Нормана довольно витиеватый язык, а? Держу пари, что он служил в армии.
        Катарин безразлично пожала плечами.
        — Не знаю. И, честно говоря, я не обращаю на это внимания. С тех пор, как я его знаю, он всегда говорит так.
        Ким предпочел обойтись без комментариев. Он вернулся наконец к куриной ножке и, с аппетитом поглощая ее, спросил Катарин:
        — Тебе что, не нравится то, что я принес для нашего пиршества? Ты ничего не ешь.
        — Ну что ты, конечно, нравится. Я съела кусочек курицы и яйцо. А вообще, у меня никогда нет аппетита после спектакля. Тебе бы уже пора знать это. Мне требуется много времени, чтобы полностью отойти от спектакля, особенно сегодня.  — Катарин снова подняла свой бокал.  — То, что Терри из-за больного горла не участвовал в спектакле, очень осложнило мою задачу. Мне было в два раза труднее, чем обычно. Питер Мэллори довольно вялый партнер, по правде говоря, и мне пришлось вывозить на себе всю пьесу.
        — Да, то же сказал мне Норман, когда ты переодевалась в спальне. Еще он сказал, что ты играла блестяще,  — влюбленный взгляд Кима снова остановился на Катарин.  — И я должен признать, что выглядишь ты превосходно, девочка моя.
        — Премного вам благодарна, любезный сэр,  — мило улыбнулась Катарин.
        До этого, представив Кима и Нормана друг другу, Катарин извинилась и оставила их вдвоем побеседовать. Она поспешила в спальню, где сняла черный кашемировый свитер, красную юбку и переоделась в длинное домашнее платье с длинными рукавами и широкими манжетами в китайском стиле, просторное и летящее. На бирюзовой ткани платья, которая повторяла цвет ее глаз, делая их еще более глубокими и яркими, были вышиты крохотные золотые листочки.
        Любовно глядя на девушку, Ким подумал, что никогда не видел ее более прекрасной, чем сейчас. Кожа ее безукоризненно вылепленного лица была тонкой, как хрупкий китайский фарфор самого высокого качества, и, казалось, даже светилась. Каштановые волосы свободно спадали каскадом волн и завитков. Катарин несколько раз пожаловалась на усталость и, наверное, так оно и было, но самый внимательный взгляд Кима не уловил ни малейших следов усталости на этом изумительном лице — наиболее совершенном из всех когда-либо виденных им.
        Он отвел глаза от Катарин, осознавая, что неприлично на нее уставился, и снова занялся куриной ножкой, но уже без всякого интереса, потому что есть ему больше не хотелось. Допив вино, Ким налил еще один бокал, и прикурив сигарету, откинулся на спинку дивана. Он действительно был удивлен и даже слегка раздосадован, увидев Нормана в гостях у Катарин и решив, что она пригласила костюмера присоединиться к запланированному ими ранее ужину. Катарин сразу же дала ему понять, что дело обстоит вовсе не так, и Ким почувствовал облегчение, осознав, что скоро они будут предоставлены друг другу. В последнее время они очень редко оставались одни, и эта ситуация не просто беспокоила его, а начинала по-настоящему бесить. Ему так много нужно было сказать Катарин, так много важного об их чувствах и их будущем. Ким решился наконец обсудить с Катарин вопросы ее карьеры — точнее, ее отношение к карьере, узнать что-нибудь о ее семье. Об этом сегодня вечером ему напомнила Франческа, и, хотя она говорила завуалированно, не признавая ничего прямо, для Кима стало абсолютно очевидно, что отец продолжал зондирование в этом
направлении. Он подумал, что никогда не разговаривал с Катарин серьезно на эти темы. Возможно, именно сегодня у них состоится этот разговор.
        Катарин прервала молчание и поток его мыслей.
        — Если ты больше не будешь есть, я, пожалуй, отнесу эти тарелки, дорогой.  — Произнеся эти слова, Катарин выпрямилась и собралась встать.
        — Нет, я отнесу сам,  — быстро откликнулся Ким, отложив в сторону сигарету и вскакивая на ноги.  — Оставайся здесь и постарайся расслабиться. Я вернусь через минуту — в этих делах я мастер. Годы усилий Франчески не прошли даром.  — Прежде чем Катарин успела возразить, он мягко подтолкнул ее в сторону груды подушек и начал собирать со стола тарелки.
        Катарин последовала его совету. Она легла на спину и прикрыла глаза, стараясь расслабиться. Но сделать это было довольно сложно. Мозг продолжал напряженно работать. В глубине души Катарин была очень привязана к Киму. Он значил для нее больше, чем какой-либо другой мужчина в ее жизни, но сейчас ей очень хотелось, чтобы он ушел. Катарин понимала, что надежд на это очень мало, поскольку по всем признакам было видно, что Ким настроен продлить их вечернее бдение до глубокой ночи. «А ведь уже глубокая ночь»,  — подумала Катарин, когда несколькими секундами раньше она бросила взгляд на каминные часы и была потрясена тем, что они показывают час тридцать. Именно поэтому она и предложила убрать остатки их застолья. «Черт побери,  — мрачно подумала Катарин,  — он проторчит здесь еще по меньшей мере час, я его уже хорошо знаю». Она попыталась придумать приличный способ деликатно избавиться от Кима, но тут же сдалась. Что бы она ни сочинила, он останется до победного конца, как всегда делал это, пока она не вытолкает его взашей, ссылаясь на полное моральное и физическое истощение.
        Сегодня Катарин не нужно было изображать усталость. Она действительно была вымотана. Спина и ноги болели, плечи были скованы напряжением, которое переходило на шею. Но голова была совершенно ясной, и события последних двенадцати часов вставали перед ней с поразительной четкостью. Что за удивительный день выдался — в начале эта странная встреча с Эстел Морган, а в конце — Норман и проблемы с Терри. О, как ей хотелось бы побыть одной, собрать энергию для следующих шагов, каждый из которых должен быть продуман в деталях, если им предстояло стать шагами к успеху. Главным из этих шагов был предстоящий разговор с Виктором. Из спальни, после того, как она переоделась, Катарин пыталась дозвониться до него в «Клэридже». Номер не ответил. Тогда она оставила для него еще одно сообщение, что позвонит утром, понимая, что ей будет очень неловко говорить с Виктором в присутствии Кима, если Виктор решит позвонить ей сам. Информация, которую ей предстояло передать, была сугубо конфиденциальной. Катарин улыбнулась сама себе. Виктор будет ей доволен. Норман выразил мнение, что ее планы чересчур сложны и поэтому
трудновыполнимы. Она не согласилась с ним.
        — Ну вот, я закончил,  — воскликнул Ким, в очередной раз влетев в гостиную.  — Еду я поставил в холодильник, а грязные тарелки — в раковину.
        Катарин устало открыла глаза.
        — Спасибо, Ким. Это было очень мило с твоей стороны.
        — Как насчет чашки кофе, дорогая?
        — Спасибо, не хочу. Правда.
        — Тогда и я не буду. Давай допьем вино и расслабимся. Поставить музыку?  — продолжил он счастливым голосом и направился к небольшому встроенному шкафу возле камина, в котором стоял проигрыватель. — Я бы не возражал против какой-нибудь романтической мелодии…
        — Ким, умоляю тебя, я ужасно устала,  — не повышая голоса, произнесла Катарин, но бросила на него холодный упрекающий взгляд. — Я бы предпочла обойтись без музыки, если ты не возражаешь.
        — Прости, пожалуйста,  — извинился он.  — Давай тогда просто посидим и поговорим. Я уже сто лет не говорил с тобой наедине.
        Прежде чем Катарин смогла вставить слово о том, что ему пора бы и честь знать, Ким быстрыми шагами прошел через комнату и опустился рядом с ней на полу. Глядя на девушку сверху вниз, он улыбнулся и внезапно понял, почему Терри называет ее киской. В эту минуту в Катарин было что-то невероятно кошачье — осторожный взгляд широко расставленных глаз под длинными шелковистыми ресницами, грациозная поза, в которой она, слегка согнув голову, облокотилась на подушки. Все те мелкие вопросы, которые он собирался ей задать, куда-то мгновенно улетучились. Не было ничего, кроме этого манящего, обрекавшего его на танталовы муки лица. Оно вводило его в состояние транса, гипнотизировало.
        Ким улыбнулся, прикоснувшись к щеке Катарин указательным пальцем.
        — Моя любимая, сладкая моя девочка,  — пробормотал он так тихо, что Катарин его почти не расслышала, а затем, наклонившись вперед, обнял ее и бережно поцеловал. Это был нежный поцелуй, и Катарин не сопротивлялась, хотя мысли ее были очень далеки от Кима и его ласк.
        Но постепенно его губы становились более требовательными. Страсть требовала выхода, и он прислонил Катарин к подушкам, поглаживая ее шею и ища языком ее язык. В следующую минуту его вторая рука, бережно лаская, переместилась на ее грудь, а затем поползла по изгибу бедра. Ласки Кима становились все более настойчивыми. Он слегка придвинулся к ней, частично покрывая своим телом ее, и Катарин ощутила через тонкую ткань платья его эрекцию, услышала, как гулко бьется его сердце, как тяжело он дышит в коротких перерывах между поцелуями. Страсть Кима становилась неуправляемой.
        Катарин почувствовала, что ее охватывает чувство страха. Она задержала дыхание и плотно смежила веки, стараясь придумать приличный способ отделаться от Кима так, чтобы не обидеть его. Она не хотела, чтобы его ласки продолжались, и несколько раз непроизвольно вздрогнула.
        Ведомый сейчас только страстью, Ким неправильно понял ее дрожь, приняв ее за эхо своего желания — желания безраздельно обладать обожаемым человеком, слиться с ним воедино, соединить свое тело с любимым телом. Навсегда! Как же долго он хотел ее — все эти долгие нескончаемые месяцы, — и, несомненно, этого же хотела и она. Даже если она не показывала этого раньше. Не показывала явно. Не так явно, как сейчас.
        Его сердце, которому было тесно в грудной клетке, разрывалось от ничем не омраченной радости. «О, любовь моя, моя родная девочка, моя Катарин, моя единственная любовь…» — пронеслось в голове Кима. Она еще раз вздрогнула всем телом в его руках, и это разожгло его страсть еще больше. Ким сгорал от возбуждения. Он немного подтянулся на руках и теперь уже полностью покрывал тело Катарин своим. Она была такой мягкой, такой податливой под ним, такими близкими были ее ноги, ее прекрасная грудь, ее живот… Как идеально подходила ему эта девушка! Он нашел ее губы своим жаждущим ртом и впился в них со всей бившейся в нем страстью. Киму показалось, что он не выдержит этого напряжения.
        Придавленная его весом, Катарин утратила всякую способность двигаться и пришла в ужас от этого. «Я не хочу этого. Я не хочу этого,  — молоточками стучало в ее голове. — Я должна как-то заставить его остановиться. О Господи, что же мне делать?» Сейчас теплая любящая рука, мягко поглаживая, касалась ее голой икры и медленно поднималась к колену, прикрытому платьем. Задержавшись на мгновение на колене, она поползла вверх, на внутреннюю поверхность бедра. Умелые прикосновения кончиков его пальцев были легкими, почти неощутимыми. Катарин повернула голову, пытаясь вздохнуть, и неожиданно из ее горла вырвался протестующий крик. Это произошло в тот момент, когда рука Кима опускалась вниз по животу. Это было медленное и нежное движение, но тело Катарин мгновенно напряглось.
        Хотя она не оттолкнула его, внезапное и неожиданное отчуждение Катарин в тот же момент передалось Киму. Он почувствовал, каким чужим стало ее тело, совсем недавно такое послушное под ним, такое отзывчивое к его прикосновениям. Он быстро отдернул руку, как будто его ошпарили, и через мгновение привстал, опершись на локоть. Озадаченным взглядом он всматривался в лицо Катарин, пытаясь по его выражению определить, что он сделал не так. Ким явно был смущен происшедшим.
        Прошло некоторое время, прежде чем он, потрясенный ее эмоциональным бегством и физической фригидностью, смог обрести равновесие и выдавить из себя:
        — Что случилось?
        — Ничего. Ничего не случилось — начала Катарин и остановилась, встревоженная выражением гнева в прозрачных глазах Кима. — Я же сказала тебе — я очень устала. И вообще, я не ра…
        — Тебе совершенно ни к чему напоминать о своей усталости еще раз. Хватит, ради Бога! Ты долбишь об этом целый вечер!
        К его собственному изумлению, Ким почувствовал, что его бьет сильная дрожь. Он вскочил на ноги, пытаясь справиться с душившим его гневом. Схватив с кофейного столика пачку сигарет, он нервно прикурил и почти бегом бросился к камину. Затем он повернулся к Катарин и сказал ей незнакомым отчужденным тоном:
        — Что-то я не понимаю тебя, Катарин. Тебя бросает то в жар, то в холод. А это очень выводит из себя, если не сказать больше.
        — Меня никуда не бросает,  — защищающимся тоном отпарировала Катарин, возвращая Киму ледяной взгляд. Чувствуя невыигрышность своего положения на полу, она живо встала, поправила платье и села на диван.
        — Нет, бросает,  — ответил Ким, гнев которого не уменьшился.  — Когда мы в компании других людей, ты такая милая, такая любящая, такая в меру кокетливая — в общем, прелесть, что за девушка! Но когда мы вдвоем, ты такая же неприступная, как Эверест. И такая же, черт побери, холодная. Сегодня мне показалось, что в тебе что-то изменилось. Глупец! Боже мой, ты позволяешь мне целовать тебя, ласкать, ты не останавливаешь меня. Фактически, ты возвращаешь мои поцелуи, и я — как выяснилось, ошибочно — считаю, что ты возвращаешь и мои чувства. Во всяком случае, мне так показалось. А затем неожиданно ты превращаешься в кусок льда,  — с бешенством закончил Ким. Его щеки пылали.  — Ты не слишком справедлива, Катарин.
        Она с достоинством выпрямилась на диване и приняла обиженный вид.
        — Я как раз начала говорить, минутой раньше, я не распаляла тебя…
        — Распаляла, душа моя!  — прервал ее Ким с холодным смехом.  — То, как ты оделась, как ты стоишь, ходишь — неужели ты не осознаешь, что ты настоящая соблазнительница, деточка?
        Катарин уловила сарказм в его голосе и раздраженно ответила:
        — В таком случае, ты можешь смело относить всех женщин к категории соблазнительниц по той лишь причине, что они родились женщинами. Я просто имела в виду, что не хотела доводить тебя до такого состояния сегодня, не хотела… расстраивать тебя…
        — Но ты именно это и сделала!  — вновь негодующе перебил ее Ким.  — Господи Боже, Катарин, я же не из железа сделан! Я мужчина! Как долго, ты считаешь, я могу мириться с таким положением вещей — сумасшедшие ласки без… без естественного завершения?
        Катарин наклонилась вперед с терпеливым выражением на лице и сказала умиротворяющим и убедительным тоном: — Ким, именно по этой причине я всегда стараюсь быть очень, очень осторожной с тобой. Ты только что сказал, что я несправедлива, но я считаю, что всегда была предельно справедливой, не позволяя нашим ласкам заходить так далеко, как это получилось сегодня. Никогда прежде!
        — Тогда почему же позволила это сегодня вечером?  — потребовал ответа Ким. Он был все еще вне себя, хотя дрожь, к его величайшему облегчению, прошла.
        Впервые за все время их знакомства Ким был зол на нее и нагрубил ей. Катарин решила, что будет гораздо разумнее сгладить ситуацию, чем вдаваться в долгую и непростую дискуссию о сексе. Разговор мог получиться взрывоопасным. Она просто улыбнулась Киму, придав своим глазам теплое и понимающее выражение.
        — На самом деле я не позволяла этого. Это просто… Ну… как-то само собой вышло, причем прежде, чем я смогла это остановить. Наверное, я просто выпустила ситуацию из-под контроля. Из-за чудовищной усталости, скорее всего. Что бы ты там ни думал, последние несколько недель трудно мне дались. Для меня очень много значит кинопроба,  — продолжила она, стараясь сменить тему.  — Ты же понимаешь, как в связи с этим увеличилась моя обычная нагрузка. А сегодня, откровенно говоря, это было чересчур. У меня был важный обед, затем Норман подкинул бомбу — по поводу болезни Терри. В результате сегодняшний спектакль тоже был гораздо тяжелее обычного, потом Норман…
        — Удивительная вещь — ты чувствуешь себя смертельно усталой только тогда, когда ты со мной. Когда мы вдвоем. И вот еще что. Как ты могла пригласить сюда Нормана, чтобы говорить об этом чертовом антиквариате, когда ты знала, что у нас сегодня такая особенная встреча! Я с таким же успехом мог передать всю информацию ему или Терри через тебя, как тебе прекрасно известно. И если уж ты говоришь о других людях, то что такого суперважного может быть для тебя в обеде с моей сестрой?
        — Разве Франческа не говорила тебе, что она будет писать минисценарий для кинопробы по «Грозовому перевалу»?  — спросила Катарин медовым голосом в надежде успокоить Кима, проигнорировав его замечание по поводу Нормана. Она не могла рассказать об истинной причине прихода Нормана, не нарушив при этом своего обещания. А этого она никогда не сделает.
        — Да, говорила,  — раздраженно ответил Ким.
        — Это было действительно важно для меня, если даже ты и видишь это по-другому. Я очень признательна Франческе за помощь. И знаешь, я очень сожалею, что расстроила тебя. Честно.
        Ким хранил молчание. Он прикурил еще одну сигарету и налил себе стакан вина, а затем быстро отошел от Катарин. Он устроился перед камином, как и прежде. В нем все кипело, хотя внешне это ничем не проявлялось — только заметно пульсировала вена у виска. Его боль, гнев и раздражение были естественным порождением того разочарования, которое Ким испытал, сочтя себя отвергнутым. Ким Каннингхэм не привык быть отвергнутым.
        Совсем наоборот — до встречи с Катарин Темпест ему не приходилось бегать за девушками, ибо они сами бегали за ним. Здесь он пошел в отца — граф тоже обладал непреодолимой привлекательностью для женщин всех слоев общества. Для молодого человека, которому не исполнилось еще и двадцати двух лет, он обладал обширнейшим сексуальным опытом и ненасытностью в этом плане. До романа с Катарин у него был один роман и несколько интрижек разной степени значимости и длительности. Героиней романа была немецкая княгиня, с которой он познакомился во время горнолыжных катаний у кузенов Дианы и Кристиана в Кенигзее во время каникул. Астрид — особа, о которой идет речь — была на семь лет старше его. Тогда ей было двадцать шесть, и она была замужем. Именно по последней причине граф вынужден был вмешаться в развитие событий, но только по просьбе разгневанного мужа. Князь без должного понимания отнесся к интрижке своей молодой жены с девятнадцатилетним «щенком», как он пренебрежительно определил Кима. Хотя граф незамедлительно информировал Кима о том, что он осуждает его поведение, и потребовал без промедления
прекратить всяческие отношения с княгиней, ситуация его позабавила. Граф был совершенно уверен, что со стороны княгини, вышедшей замуж за мешок с деньгами, это было ни к чему не обязывающее курортное развлечение, поэтому она не представляла никакой опасности для его сына.
        Сейчас Ким думал об Астрид. От нее исходило тепло, она была такой страстной и нежной; именно эта женщина разбудила его дремавшую чувственность, сексуальную ненасытность, скрывавшуюся за его внешней сдержанностью. Именно Астрид научила его всему тому, что так нравилось другим молодым женщинам, которые заняли ее место в его постели после нее. По непонятным ему самому причинам и несмотря на свое страстное желание, Ким никогда не давил на Катарин, пытаясь сделать ее своей любовницей. Наоборот, он всегда был необычайно сдержан. Он размышлял об этом, сидя перед камином и потягивая вино из стакана. Наконец Ким пришел к выводу, что вел себя противоестественно для своей натуры. Чем это было вызвано? Тем, что она сама была такой сдержанной? Нет, пожалуй, гораздо точнее будет определить это как самоконтроль, а не как сдержанность. Ким не был уверен в мотивах поведения Катарин, и это его особенно озадачивало. Почему он всегда обращался с ней, как с хрустальной вазой?
        Пристально наблюдая за ним, Катарин поняла, что гнев Кима не пройдет так быстро, как она предполагала. Он никогда не был таким прежде, когда она под каким-нибудь приличным предлогом со смехом ловко выскальзывала из его объятий, делая ему шутливый выговор. Катарин спросила себя, не создаст ли он ей такой же проблемы, какую создавали остальные, и ее сердце упало. Ей была неприятна сама идея отбиваться от него физически — это было бы отвратительно. Раньше ей всегда удавалось все уладить, не оскорбляя при этом Кима. По-своему она любила этого человека и окончательно решила выйти за него замуж. Катарин прекрасно осознавала, что не может нанести ему такого оскорбления еще раз. Ее сознательное бегство от постели могло привести к тому, что она потеряет Кима навсегда.
        Катарин продолжала наблюдать за Кимом. Он был так красив типичной англо-саксонской красотой — открытое и чувственное лицо с правильными чертами, ясные глаза и светлые волосы. На нем был бледно-голубой свитер с высоким горлом, темно-бежевые брюки и поношенный, довольно мешковатый твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. И все равно в этом человеке было нечто, выделявшее его из толпы,  — именно это «нечто», включавшее в себя истинно английское начало и рафинированные аристократические манеры, было так неотразимо привлекательно для Катарин.
        — Ким…  — начала Катарин медовым голосом.
        — Да?  — ледяным тоном ответил он.
        Она проигнорировала тон и одарила его взглядом, способным растопить айсберг.
        — Жизнь сегодня не кончается, дорогой. У нас есть завтрашний день. Я отдохну, и тогда…
        — У нас нет завтрашнего дня,  — безапелляционно прервал он. — У меня не было возможности сказать тебе, но дело в том, что отец отменил обед.
        Катарин уставилась на него удивленным взглядом.
        — О, вот как!  — После паузы она осторожно продолжила: — Могу я узнать, по какой причине?  — Катарин не считала, что граф может стать препятствием в осуществлении ее планов, поэтому принесенная Кимом новость мгновенно выбила ее из колеи.
        — Сегодня вечером ему позвонил управляющий имением из Лэнгли. В замке, в галерее Уидоуз, прорвало трубы и повредило несколько панелей. В этой галерее висят портреты наших предков кисти Гейнсборо, Питера Лили и Ромни. К счастью, ни один из портретов не пострадал, но отец переживает, что вода может распространиться на другие участки под панелями, где это не видно. Мы должны попасть в Лэнгли как можно скорее и выезжаем в Йоркшир завтра с восходом солнца.
        — О, Ким, я так сожалею!  — воскликнула Катарин с абсолютной искренностью.  — Это, должно быть, очень расстроило твоего папу… и тебя, конечно, тоже. Какой кошмар!  — Несмотря на то что новость была очень неприятной, Катарин выдавила улыбку и высказала то, что ее действительно беспокоило: — Я подумала, что, может быть, я не нравлюсь твоему отцу, что он не одобряет наши отношения…  — Ее тихий голос прозвучал так удрученно, а устремленный на Кима взгляд был таким жалобным, что он не смог сдержать гнева. Однако проявления гнева были настолько чужды ему, что, сорвавшись, он тут же пожалел об этом.
        — Да не будь ты глупой гусыней! Он считает тебя сногсшибательной. И я тоже. Может быть, в этом и кроется моя проблема.  — Ким мягко улыбнулся, и на его лице появилось виноватое выражение. Извиняющимся тоном он добавил: — Прости, что я сорвался. Это потому что я… обожаю тебя, а ты все время держишь меня на почтительном расстоянии.  — Он попытался засмеяться, но это не очень получилось.  — Если вспомнить, ты была гораздо более отзывчива к моим чувствам, когда мы только познакомились. Наверное, из-за этого я так взбесился сегодня. Что же мне делать, если ты просто ускользаешь от меня?
        Катарин ответила не сразу. Она размышляла над тем, как успокоить Кима таким образом, чтобы еще больше очаровать и привязать его к себе. Почему бы не рассказать ему всю правду? Едва подумав об этом, она тут же отказалась от идеи. Частичная правда всегда выглядит убедительнее. Она постучала по дивану рядом с собой.
        — Ким, иди сюда, пожалуйста. Я хочу рассказать тебе кое-что о сегодняшнем вечере.
        Когда он сел рядом с ней, Катарин взяла его руку в свои и, поглаживая его сильные пальцы, начала:
        — Я тоже обожаю тебя и пыталась убедить в этом самыми разными способами в последнее время. Поскольку мне далеко не безразлично твое отношение, я не могу играть с тобой, доводить до раскаленного состояния, чтобы потом спокойно отойти в сторону. Я тоже считаю, что это провокационно и жестоко. Именно поэтому я пыталась держать тебя на расстоянии.  — Катарин обвила руки вокруг шеи Кима, легко и нежно обняв его, и прямо посмотрела в его глаза. Затем медленным долгим поцелуем поцеловала его в губы, и этот поцелуй был не менее страстен, чем те, которыми он осыпал ее. Отклонившись, Катарин прикоснулась рукой к щеке Кима.  — Но, несмотря на мои сильные чувства, я хочу быть окончательно уверена в отношении нас и нашей любви, прежде чем сделать последний шаг. Мне было бы чересчур тяжело, если бы потом все это оказалось ошибкой. Я очень разборчива Ким.
        — Господи, Катарин, никто и не упрекает тебя в неразборчивости!  — протестующим тоном воскликнул он.
        — Моя сдержанность с тобой не менее тяжела для меня, чем для тебя,  — продолжила она, все дальше уходя от истины.  — Когда ты так рассердился на меня, я с трудом вынесла это. Я… я.  — Катарин сделала драматическую паузу и уронила голову на грудь. Когда она снова подняла ее, в глазах стояли крупные слезы, красиво блестевшие на фоне черных ресниц.  — Для меня непереносима мысль потерять тебя, дорогой. Я не переживу этого.  — Катарин глубоко вздохнула. Слезы наконец пролились и побежали ручейками по ее щекам.  — Поэтому, если ты все еще хочешь… Я имею в виду…  — Она придвинулась ближе к Киму, маняще прижимаясь к нему всем телом, и страстно поцеловала его. Ее руки перебирали пряди его волос и поглаживали шею.
        Ким был поражен внезапной переменой в поведении Катарин, но прежде чем он сумел ее проанализировать, страстное желание обладать этой девушкой снова оторвало его от реальности. Его сердце бешено заколотилось в груди, кровь бросилась в лицо. Он был готов схватить ее на руки и унести в спальню, когда внезапно сработал какой-то глубинный инстинкт, остановивший его порыв.
        Сделав над собой усилие, Ким мягко отстранил Катарин и, держа ее руки в своих, хрипло сказал:
        — Нет. Ты всего-навсего уступаешь мне. Я дождусь, чтобы ты хотела этого так же страстно, как хочу я. Когда ты почувствуешь, что готова к этому. Между нами все должно быть идеально, Катарин…  — Он посмотрел в ее повернутое к нему лицо, прекрасное и невинное. Сердце Кима сжалось, и в каком-то порыве он продолжил: — А это будет только тогда, когда мы поженимся.
        Вырвавшаяся фраза удивила его самого. Ким пока не собирался делать предложения, но, сделав его так неожиданно, почувствовал облегчение. Он подумал о том, что Катарин очень отличается от всех женщин, которых он знал раньше. Ни одна из них не была так необходима ему. Безусловно, именно по этой причине он всегда относился к ней так… так… благоговейно.
        Слова Кима застали Катарин врасплох. На какое-то мгновение она утратила дар речи и только смотрела ему в глаза блестевшими от слез глазами. Ее сердце бешено подпрыгнуло от радости.
        Ким поднял руку и вытер ее щеки кончиками пальцев. Сначала одну, потом другую.
        — Ну вот, я и сказал это. Теперь ты знаешь, что значишь для меня.  — Он улыбнулся уголком рта.  — Я люблю тебя, Катарин.  — Его глаза неотрывно смотрели в обожаемое лицо. Ким ждал ответа.
        — Я тоже люблю тебя,  — наконец прошептала она.
        — И ты выйдешь за меня замуж, правда дорогая?  — с волнением спросил он, беря руки Катарин в свои.
        — Да — едва слышно сказала она, но глаза ее сияли.  — Я очень хочу быть твоей женой, Ким.  — Она прикусила губу и продолжила, колеблясь: — Но я хочу также, чтобы мы были абсолютно уверены друг в друге.
        — Я уверен. А ты?  — нервно воскликнул он.
        Катарин кивнула. Ее лицо лучилось счастьем.
        — О да я совершенно уверена, что я уверена.
        Ким почувствовал облегчение.
        — Я должен поговорить со своим стариком, прежде чем мы объявим о помолвке.
        — Не надо! По крайней мере, не сейчас.
        — Почему же не надо? Ты сказала что выйдешь за меня, и, я думаю, он должен знать о моих самых серьезных намерениях — наших намерениях!  — с волнением воскликнул он. Реакция Катарин обеспокоила и озадачила его.
        — Конечно, должен,  — согласилась Катарин и вкрадчивым голосом продолжила: — И все же я думаю, что разумнее отложить это на какое-то время. Мне кажется, что он должен узнать меня получше, мы должны с ним сойтись более близко…
        — Потрясающая идея!  — со смехом прервал ее Ким, разрушив начинавшее было возникать напряжение между ними.
        Катарин тоже засмеялась.
        — Я совсем не это имела в виду, ты, распутник! Послушай, Ким, мы ведь встречаемся всего несколько месяцев, и значительную часть этого времени ты провел в Йоркшире. Давай подождем немного с объявлением о нашей помолвке. Пусть наши чувства будут в секрете от других какое-то время. Это будет только наш с тобой секрет. Обещаешь?
        — Ты не позволяешь мне сказать об этом даже Франческе?
        Катарин покачала головой.
        — Хорошо, обещаю.  — В голосе Кима звучало сомнение.
        — Как долго ты пробудешь в Йоркшире на этот раз?  — спросила Катарин, возвращаясь к жалобному тону маленькой девочки, у которой собираются отобрать любимую игрушку.
        — Несколько недель. Да, ты напомнила мне об отмененном обеде. Отец собирается позвонить тебе завтра, ближе к полудню, чтобы извиниться и пригласить тебя в Лэнгли на уик-энд. Ты ведь приедешь, правда? Я думаю, стоит посмотреть, где тебе в не столь отдаленном будущем предстоит жить, если все будет хорошо.
        — Конечно, Ким! Я с радостью приеду. На какое время он хочет меня пригласить?
        — О, в любое время в следующем месяце. Вообще-то он хочет пригласить в это же время Виктора и Николаса Латимера. Они ему понравились — особенно Виктор. В Лэнгли будет также Дорис Астернан, так что старик хочет закатить веселую домашнюю вечеринку. Гас отвезет вас в субботу вечером после спектакля. Если я не ошибаюсь, ты так и предлагала Виктору.
        — Да,  — покорным тоном ответила Катарин.  — Как это мило со стороны твоего отца.
        — Ну, тогда решено.  — Ким обнял и прижал ее к себе, поглаживая волосы. Кончиками пальцев он поднял ее лицо и нежно поцеловал, но после первого же поцелуя отстранился, внезапно прыснув от смеха.  — Думаю, что тебе стоит выставить меня за дверь, пока я не забыл, что я джентльмен и не воспользовался заманчивым предложением, которое ты мне сделала несколько минут назад.

        Наверное, любая другая молодая женщина сразу же согласилась бы на помолвку с Кимом, подпрыгнув при этом от радости, по целому ряду лежащих на поверхности причин. Он был молод и привлекателен, у него было доброе сердце и преданная душа. У него было положение в обществе, титул; он был наследником одного из старейших графств в Англии. Короче говоря, он был исключительно завидным женихом. Не говоря уже о страхе потерять такого редкого кандидата на руку и сердце, другая женщина согласилась бы, тронутая его любовью и желанием, сделать этот шаг без каких-либо обсуждений и преамбул, желая, прежде всего, доставить ему удовольствие.
        Но не такова была Катарин. Она была слишком умна, прозорлива и расчетлива, чтобы кинуться с головой в эту помолвку без благословения графа. С ее даром предвидения она инстинктивно понимала, что, несмотря на чувства Кима, решающим фактором для ее будущего брака будет то, примет ли ее полностью граф. Без его одобрения, согласия и доброго отношения не будет никакой свадьбы — по этому поводу у Катарин не было ни малейших сомнений. Внутренний голос подсказывал ей, что нужно было дать возможность графу узнать ее получше. Она прекрасно осознавала, что в ее силах очаровать его, без усилий привлечь на свою сторону в самое короткое время. Сделав это, она сумеет избежать многих проблем в будущем. В то же время Катарин понимала, что помолвка единственного сына и наследника графа будет поводом для целого ряда торжеств и церемоний, которые потребуют от нее выполнения новых социальных функций. Она не могла позволить себе отвлекаться на это — не позволяло время. Прежде всего, она должна сняться в фильме. Это было жизненно важной задачей для Катарин. Именно поэтому она решила не спешить с помолвкой, не считая при
этом, что она чем-нибудь рискует. Катарин была незыблемо уверена в себе и вдвойне уверена в том, что занимает самое важное место в системе ценностей Кима.
        Сейчас, расслабленно сидя в ванне, она улыбнулась себе. Катарин не сомневалась в том, что, предлагая себя Киму, она ничем не рискует. К этому времени она уже достаточно хорошо изучила его психологию, чтобы отдавать себе отчет, что его понимание чести и приличий не позволит этому человеку воспользоваться ситуацией и ее предложением. Выражаясь проще, его совесть не позволит ему овладеть девственницей, утратившей моральные силы сопротивляться. То, как она преподнесла ситуацию — со слезами и колебаниями,  — обеспечило ей запланированный исход. Она никогда бы не сделала ему такого предложения, если бы не была уверена в финале.
        Катарин подняла ногу и оперлась ступней о раковину, задумчиво рассматривая покрытые розовым лаком ногти. «Да, гораздо разумнее подождать с объявлением помолвки»,  — еще раз сказала она себе. «Грозовой перевал» вознесет ее на кинематографический Олимп, а потом она сможет убедить Кима позволить ей продолжить актерскую карьеру. «Если даже вначале он будет возражать, я сумею как-нибудь убедить его. Ким сделает, как я захочу,  — ведь он так любит меня»,  — подумала Катарин и улыбнулась снова. Счастье переполняло ее. Она погрузилась глубже в воду, которая плескалась теперь у самых ее плеч и нывшей от напряжения шеи. Закрыв глаза, Катарин полностью расслабилась.
        День выдался потрясающим. Даже знаменательным в некотором роде — сегодня Ким сделал ей предложение. Помимо воли она вдруг подумала об отце. Интересно, как бы он отреагировал, узнай, что она выходит замуж за англичанина, да еще и англичанина с титулом? Он ненавидел ее, поэтому ему было бы все равно. Но тут она цинично засмеялась. А англосаксов он ненавидел ничуть не меньше, поэтому взбесился бы от ярости. Как он неистовствовал, проклиная англичан за то, что они сделали с Ирландией! Ребенком чего только она не наслушалась о «родных землях» и спровоцировавших Картофельный мор «проклятых саксах», их жестокости и несправедливости. Если бы он знал что-нибудь о Картофельном море! Это было намного раньше, чем он родился. И вообще родился он в Чикаго. Да, ее папочка точно взбесился бы от такой новости. Мысль о его ярости бальзамом пролилась на ее сердце — Катарин не могла думать о своем родителе без злобы.
        Ну вот, ее жизнь очень скоро в корне изменится. Ее изменят успех — нет, даже слава, деньги и титул. И Ким, конечно. Что за чудесная жизнь это будет! «И что за неразбериху сделал из своей жизни Терри»,  — с сочувствием подумала она. Но она спасет его. Она сумеет организовать его жизнь. Она убедит Терри сняться в фильме. На самом деле у него просто нет другого выхода из-за чудовищных финансовых проблем.
        Хилари. Вот где ключ к решению проблемы. И не только проблемы Терри, но и Марка. Если Хилари согласится заняться костюмами для фильма — чего ради ей отказываться от такого предложения?  — она, безусловно, сумеет использовать свое влияние на Марка чтобы убедить его стать режиссером «Грозового перевала». Катарин очень жалела, что не подумала о Хилари Пирс раньше. Если бы она это сделала, Марк, возможно, уже подписал бы контракт, избавив ее от бессонных ночей, проведенных в размышлениях о том, как бы к нему половчее подъехать. Марк обожал свою жену, которая была на двадцать два года моложе его, и готов был для нее на все. В свою очередь, Хилари была готова на все для Терри.
        Но действительно ли на все?
        Эта последняя мысль раньше не приходила Катарин в голову, и сейчас она резко села в ванной. Все ее планы строились на предположении, что Хилари все еще была увлечена Терри. А если нет? Катарин глубоко задумалась. Эстел сказала, что Хилари безоглядно увивалась вокруг Терри на вечеринке у Стэндиша несколько месяцев назад. «Конечно, он ей все еще не безразличен,  — попыталась убедить себя Катарин.  — Хилари будет со мной заодно. Какая женщина откажется от шанса помочь бывшему любовнику спасти его карьеру и вырвать его из лап другой женщины? Особенно если эта женщина — красотка Алекса Гарретт, представлявшая своей внешностью угрозу для большинства представительниц прекрасного пола. Ведь это так заманчиво! Но мне придется очень серьезно поговорить с Хилари,  — мысленно завершила эту тему Катарин.  — Я должна буду объяснить ей все детали этого дела, чтобы она поняла как важно убедить Марка взяться за фильм». В противном случае Виктор может не подписать с ней контракт как с художником по костюмам.
        Сейчас Катарин думала о Викторе Мейсоне. Между ними была заключена сделка, хотя она и не была выражена словами. Достаточно было того, что Катарин понимала, что это сделка. И Виктор будет придерживаться взятых на себя обязательств, что бы ни случилось. Его предложение было недвусмысленным — ее кинопроба в обмен на участие в фильме Терренса Огдена и Марка Пирса. Она должна была поднести их на блюдечке с голубой каемочкой. Самому Виктору не удалось убедить их работать над фильмом. Перед ней была поставлена конкретная задача добиться этого. Со своей стороны, он не гарантировал ей, что она будет сниматься в главной роли — речь шла только о кинопробе. Теперь все зависело от того, сумеет ли она справиться с этой парочкой — Терри и Марком. И она судорожно искала подход к ним, который заставил бы обоих изменить ранее принятое решение, пока Норман невольно не дал ей в руки единственно нужные в этой ситуации аргументы.
        Улыбка триумфа играла на лице Катарин, когда она, выйдя из ванны, досуха вытиралась полотенцем.
        — Оба они у меня в кармане!  — громко сказала она, теперь уже с удовольствием думая о Терри и Марке. Она нырнула в ночную рубашку и на цыпочках прошла в спальню. Здесь она села перед туалетным столиком и начала расчесывать волосы — сначала с усилием, а затем более спокойно. Терри будет так благодарен ей за то, что она так здорово все устроила! А фильм, безусловно, даст импульс его карьере. Ему больше не придется ни о чем беспокоиться — даже об ущербе, нанесенном квартире. С помощью Кима она решит все это сама. А Хилари будет в восторге от перспективы работать с кинозвездой мирового масштаба, Виктором Мейсоном. Для ее профессиональной репутации в будущем это будет колоссальным плюсом, даст ей пропуск для работы в других картинах подобного уровня. Если Марк внимательно поразмыслит обо всем, он тоже поймет выгоду этого предложения. Его последний фильм был принят не слишком-то восторженно. Он может пока не понимать этого, но «Грозовой перевал» нужен прежде всего ему самому. Фильм может стать его художественным триумфом. Он может получить за него «Оскара», как и сама Катарин за исполнение главной
женской роли. На лице Катарин, застывшей перед зеркалом, появилось блаженное выражение. Она была переполнена удовлетворением, граничившим с самодовольством. Это новое ощущение, так неожиданно посетившее Катарин, было вызвано ее искренним убеждением в том, что она — замечательный друг, способный на любовь, преданность и заботу. Добрый Самарянин для Терри, благодетельница для Хилари и Марка Пирсов. В собственных глазах Катарин ее действия были настолько бескорыстными и достойными похвалы, что все задействованные лица должны быть ей признательны по гроб жизни.
        Дело в том, что Катарин Темпест обладала курьезной чертой — она оправдывала любой свой поступок, что бы ни делала, особенно когда это касалось других людей. Ей обычно удавалось убедить себя, иногда с успехом себя же вводя в заблуждение, что ее побудительные мотивы были продиктованы исключительно добрым сердцем и бескорыстным желанием помочь людям решить их неразрешимые проблемы. Казалось, она даже не отдает себе отчета в том, что руководствуется в жизни исключительно эгоистичными интересами и потребностью достижения собственных целей. И вот так, с жизнерадостным безразличием к последствиям своих поступков, ведомая эгоизмом, она постоянно вмешивалась в жизни других людей. Очень опасная игра!
        К тому времени, когда Катарин забралась в постель и выключила свет, она успела возвести себя в ранг самоотверженной героини, и с этой приятной мыслью она быстро безмятежно уснула.

        19

        Через несколько минут лампы в небольшом зале для просмотров частной киностудии погаснут, и Виктор Мейсон покажет результаты кинопробы Катарин Темпест в роли Кэтрин Эрншоу в сцене из «Грозового перевала».
        Франческа сидела рядом с Катарин, переполненная сложными чувствами — предвкушение удачи перемешивалось с опасениями провала, и с каждой минутой ее волнение нарастало. Переживала она не за себя и не за ту сцену, которую переписала по просьбе Катарин.
        По правде говоря, у Франчески не было ощущения, что она внесла большой вклад в эту работу. Она не была тщеславной и, как обычно, очень скромно оценивала результаты своего труда. Ее задача заключалась лишь в том, чтобы переписать бессмертные слова шедевра Эмилии Бранте в форме диалога, ничего не добавляя и не отнимая. Франческа не ощущала, что в написанном ей диалоге есть что-то от нее самой. Сейчас оценивать будут не ее, а Катарин.
        Все переживания Франчески были связаны исключительно с подругой. Она в подробностях вспомнила комментарии Виктора по поводу особенностей игры перед камерой, и сейчас горячо молилась, чтобы Катарин не переиграла или же, наоборот, не показалась лишенной эмоций перед всевидящим глазом камеры; чтобы она была такой же естественной и гармоничной, как в жизни.
        За последние несколько недель Франческа и Катарин очень сблизились и стали необходимы друг другу. В их отношениях было полное доверие и взаимопонимание. Эти чувства нельзя было даже назвать пришедшими со временем — они возникли при их первой встрече, когда обеим девушкам не потребовалось слов, чтобы выразить друг другу мгновенно возникшую симпатию — обе инстинктивно почувствовали момент соприкосновения душ.
        И, естественно, успех кинопробы так же много значил для Франчески, как и для Катарин. Сейчас она сидела как на иголках, в полной мере разделяя волнение подруги. Слегка повернув голову в сторону Катарин, Франческа украдкой бросила на нее взгляд. Сегодня этот прекрасный профиль поражал воображение более чем обычно. Но неестественно прямая поза актрисы выдавала огромное внутреннее напряжение. Под влиянием порыва Франческа протянула руку и прикоснулась к руке подруги. Ледяная ладонь Катарин не пошевелилась. Актриса ответила ей мимолетным взглядом, слабо улыбнулась и пожала плечами. Эта вымученная улыбка и несчастные глаза выдали крайнюю степень волнения Катарин.
        — Все будет хорошо. Я точно знаю. Не волнуйся,  — прошептала Франческа и ободряюще улыбнулась. Она сжала руку подруги, пытаясь согреть своим теплом ледяные пальцы и, насколько возможно, успокоить ее.
        Катарин кивнула и снова повернулась к темному экрану. Сейчас он казался ей зловещим и угрожающим. Актриса онемела от волнения. Ей хотелось рассказать о своей тревоге Франческе, но слова застряли в горле. В течение всего времени после кинопробы она была абсолютно уверена в успехе, зная, что отработала прекрасно. Ей легко было с режиссером Брюсом Нотли, специально нанятым для кинопробы. В некотором смысле он даже воодушевлял ее. Брюс был терпеливым и понимающим. Он чувствовал ее первоначальную нервозность перед камерой и пытался приободрить, вселить уверенность. Но все равно в последние несколько дней привычная уверенность Катарин куда-то испарилась, уступив место тягостным сомнениям в своих возможностях и все возраставшей тревоге.
        Она понимала, что эти чувства вселил в нее Виктор. Он уже видел кинопробу, но когда Катарин задавала ему вопросы, пытаясь выведать его мнение, он явно уклонялся от ответов, и это очень беспокоило ее. Безусловно, если бы проба оказалась хорошей, он бы был обрадован и тут же подписал с ней контракт. С другой стороны, рассуждала она, если бы проба была плохой, с какой стати он стал бы приглашать полдюжины людей, чтобы составить ему компанию во время просмотра? Был еще один вариант — Виктор не был уверен в своих суждениях и хотел выслушать мнение компетентных людей. Отношение Виктора настолько озадачило Катарин, что она просто не знала, что делать в этой ситуации. Она тяжело вздохнула и, находясь в полном недоумении и отчаянии, изменила недавно взятому правилу не курить в течение дня, достала из сумочки сигарету и щелкнула зажигалкой.
        Франческа с интересом осмотрела комнату. Она впервые была в частной киностудии, и увиденное захватило ее. Еще несколько недель назад она сделала вывод, что многие аспекты кинопроизводства глубоко интересуют ее, и за это время успела приобрести обширные познания в этой области. Виктор и Николас Латимер сидели сзади и разговаривали с человеком, которого Виктор представил ей как Джейка Уотсона, линейного режиссера, недавно прибывшего из Голливуда. Франческа не поняла, что означает линейный режиссер, и попросила Ника объяснить ей, в чем заключается его работа. Ник сказал, что это тот человек, который находится на площадке в течение всего времени съемок. На передней линии, так сказать. Он должен держать под своим контролем нормальную работу людей и механизмов и предупреждать всевозможные неожиданности. Еще Ник пояснил, что Виктор был исполнительным продюсером. Финансирование, подбор актеров и съемочной группы, сценарий, составление графика работ. Но съемки фильма — это труд не одного человека, а целой команды, и именно исполнительный режиссер несет ответственность за подбор группы людей, которая
работала бы в унисон. Лукаво усмехнувшись, Ник добавил:
        — Остается надеяться, что наша детка с этим справилась.
        Несколькими рядами впереди Джерри Массинхэм, менеджер с английской стороны, тяжело опустился в кресло, покусывая незажженную трубку из корня эрики. Периодически он согласно кивал, слушая сидевшую рядом ассистентку — стройную шикарную пепельную блондинку по имени Джинни, в руках у которой была пачка исписанных листов. Джерри, взъерошенный толстяк с копной ярких рыжих волос, постоянно думал и говорил о бюджете — по крайней мере, так показалось Франческе. В данный момент его совершенно очевидно больше интересовали листочки в руках Джинни, чем предстоящий просмотр кинопробы. У него был такой насупленный и расстроенный вид, как будто все они стоят на пороге Армагеддона Джерри и Джинни продолжали тайное совещание, обсуждая записи на листочках и не обращая никакого внимания на окружавших их людей и тихие перешептывания за спиной.
        Франческа передвинулась на кресле, устраиваясь поудобнее, и уставилась на безжизненный экран. Ее мысли мгновенно изменили направление. Она была очень взволнована, когда утром Катарин объявила, что Виктор разрешил ей присутствовать на просмотре, и приняла приглашение без колебаний. Франческа сожалела лишь о том, что на просмотре не будет Кима. Катарин хотела, чтобы он тоже был рядом с ней в зале, но он не мог оставить Йоркшир, где было много работы на ферме, а в замке возникли проблемы из-за прорвавшихся труб. На прошлой неделе вода протекла в некоторых местах свода «Уидоуз Галери». К счастью, это вовремя обнаружили, и пейзажи Тернера и Констебля удалось спасти, но старинные панели стен во многих местах были безнадежно испорчены. Сейчас эти поврежденные панели заменяли новыми. Это был медленный и очень дорогостоящий процесс. По словам Кима, их отец впал в глубочайшее уныние, потому что ремонт и замена панелей обещали вылиться в круглую сумму. Он счел необходимым пригласить для этих работ мастера суперкласса, который владел секретами старой школы. Граф настаивал на том, чтобы новые панели в деталях
повторяли старые. Кроме тщательной обработки новой древесины таким образом, чтобы она выглядела как старая, мастер собирался использовать старинный метод крепления панелей к стенам. Это был очень долгий процесс, не говоря уж о его сложности.
        «Бедный папа»,  — подумала Франческа, вспоминая, как он расстроился, услышав о неприятности. Но, по крайней мере, рядом с ним был Ким, готовый оказать ему моральную поддержку, а денег, которые он получил от Джайлза Мартина за элитных телок, более или менее хватит на покрытие расходов по прокладке новых труб и установке панелей.
        Эта крупная неприятность в замке ускорила еще один разговор в тот вечер, когда Ким ушел к Катарин с корзинкой еды из «Фортнума», которую Франческа собственноручно сложила для них. Она собрала всю свою смелость и сказала отцу, что готова пойти на работу. Возможно, это могло бы быть место в престижной антикварной или картинной галерее в Мейфэаре. Таким образом Франческа намеревалась взять на себя часть того бремени расходов, которое лежало на их семье. Отец отказался даже обсуждать эту идею, которая вначале просто ужаснула его, а потом показалась забавной. Со смехом он заметил дочери, что ее потенциальная зарплата будет настолько ничтожной, что никак не сможет решить их серьезных денежных проблем. Однако граф был тронут благородным порывом дочери, который выглядел особенно бескорыстным в силу ее увлечения писательским трудом. Он высказал Франческе свою благодарность перед своим отъездом в Йоркшир.
        С неохотой Франческа отказалась от намерений найти работу и направила всю свою энергию на работу над книгой о Китайском Гордоне. Но она продолжала волноваться и однажды вечером, когда Катарин пришла поужинать в их дом на Честерфилд-стрит, Франческа поделилась с ней своими тревогами по поводу денег. Тщательно подбирая слова, она рассказала подруге о некоторых тяготивших ее вещах, пытаясь простейшими словами объяснить, что означает наследование без права отчуждения и управление имуществом по доверенности, идея которого странным образом пришла в голову ее прадедушке. В действительности, идею эту, равно как и многие другие идеи сохранения неприкосновенной семейной собственности, внушила ему прабабушка. Эта доблестная леди, девятая графиня Лэнгли, зная о склонности расточителя Тедди к экстравагантному образу жизни и его молодых любовницах, была полна решимости защитить своих детей, внуков и их потомков от любых безумств со стороны этого сомнительного человека. В конце концов она сумела так запугать своего мужа, что он принял ее условия, и адвокаты семьи были поставлены перед необходимостью составить
целый ряд очень жестких актов учреждения доверительной собственности, которые ни при каких обстоятельствах не могли быть изменены. Все документы были составлены очень грамотно и утверждены навечно, в результате чего была исключена любая возможность что-либо продать. Крепко связав руки мужа, девятая графиня одновременно подрезала крылья будущим поколениям.
        — Мы богаты землями, картинами, недвижимостью, но бедны наличными,  — грустно объявила Франческа, но тут же добавила с присущим молодости оптимизмом: — По крайней мере, пока не начнет давать прибыль ферма. Думаю, что ждать недолго, потому что папа модернизировал все операции. Скоро с нее будут поступать так необходимые нам деньги.
        Катарин с пониманием отнеслась к проблемам Франчески, но категорически приняла сторону графа. Она посоветовала Франческе, причем довольно настойчиво, удвоить усилия в работе над книгой в надежде на то, что она будет пользоваться коммерческим успехом и принесет мешок денег. Катарин оставалась очень внимательной и терпеливой слушательницей всякий раз, когда у Франчески возникало желание обсудить с ней свою работу над книгой. За это она была бесконечно признательна своей подруге.
        Внезапно Франческа почувствовала, что кто-то прикоснулся к ее плечу. Она повернула голову и увидела наклонившегося к ней Ника Латимера. Франческе показалось, что он прочитал ее мысли, потому что Ник спросил:
        — Ты воспользовалась моим советом, сделала связку между детскими годами жизни Гордона и его последующими подвигами?
        Она улыбнулась.
        — Да, воспользовалась. Спасибо тебе большое.
        — Так держать, детка. Однажды ты поставишь последнюю точку на последней странице этого труда.
        — Очень надеюсь. Кстати, ты не знаешь, почему такая задержка?
        Ник ухмыльнулся.
        — Мы ждем Бога. Пока он не появится, мы просто не имеем права начать.
        — Бога?
        — Да. Есть такой парень в «Монарх Пикчерз». Сейчас наша судьба — в его руках, поскольку его фирма будет совместно с нами работать над «Грозовым перевалом» и, что еще важнее, финансировать его. Заметь — они не делают проблемы из того, кто будет играть ведущую женскую роль. Все, чего они хотят, заполучить одну из картин Виктора. Для них подписание контракта с ним — большая удача, так как сотрудничать с нашим другом очень престижно. «Метро» тоже хотело заполучить этот фильм. В любом случае Виктор считает, что Хилли Стрит должен увидеть пробу Катарин. Это жест вежливости с его стороны.
        — Хилли Стрит? Это ведь не настоящее его имя, правда?  — Франческа засмеялась, с сомнением глядя на Ника, который, как она прекрасно знала, не мог упустить возможность подшутить над ней.  — Я тебе не верю. Ты, наверное, только что это придумал.
        Ник тоже рассмеялся.
        — Конечно, придумал. Только не сейчас, а много лет назад. И, знаешь, кличка приклеилась.
        — Но почему такая странная кличка[3 - Hilly street — улица с ухабами (англ.).]?
        — Все по делу. Заниматься бизнесом с ним — все равно что ездить на велосипеде по ухабистой улице. Его зовут Хиллард Стид, что подсказало мне игру слов. Он не плохой парень, только вот всегда опаздывает. Это у него, видимо, врожденное.
        Виктор, который вполуха слышал их разговор, выпрямился и сказал:
        — Я даю Хилли еще десять минут, а потом отдаю команду, чтобы крутили ленту. Уже почти одиннадцать. Как всегда, Хилли опаздывает на полчаса. Я просил его прийти в десять тридцать.  — Виктор встал, и Франческа в очередной раз подивилась его росту и размаху плеч.  — Я пошел в проекционную, Ник. Прошу прощения.  — Он небрежно кивнул Франческе, которая ответила ему вежливой холодной улыбкой, и начал пробираться по ряду.
        Искра понимания блеснула в глазах Ника, который наблюдал за этим формальным обменом любезностями. Франческа стала неотъемлемой частью их жизни в Лондоне, и поведение Виктора в ее присутствии немало забавляло Ника. С момента знакомства с Виктором Мейсоном Катарин Темпест проводила с ним большую часть своего свободного времени, особенно когда Ким был в Йоркшире, введя Виктора в светские круги и познакомив его со сливками лондонского высшего общества. Ситуация не изменилась и сейчас, за исключением того, что сейчас рядом с ней всегда была закадычная подруга. Куда бы ни шла Катарин, Франческа безропотно следовала за ней, как нитка за иголкой. Ник ощущал присутствие этой девушки так же остро, как Виктор. Она была поразительно остроумной и веселой, говорила всегда то, что думала, и порой ее откровенность даже несколько озадачивала; во Франческе была необычная для ее возраста уверенность в себе, но при этом она оставалась исключительно скромной и привлекательной. Очень хорошенькой и свежей, как капля росы в весеннем саду, ассоциацию с которым она неизменно вызывала у Ника. Типично английский вариант.
Нет, игнорировать леди Франческу было просто невозможно.
        Виктор всегда был рад перспективе оказаться в компании девушек. Но стиль его поведения круто менялся, как только появлялась Франческа. Он или становился отчужденным и уходил в себя, отмалчиваясь где-нибудь в сторонке, или принимал развеселый фамильярный тон, что было для него абсолютно нехарактерно и совсем не шло. Для Ника было абсолютно очевидно, что Виктор терялся всякий раз, когда оказывался рядом с Франческой. Было забавно наблюдать, что актер самого высокого ранга, каким Виктор, безусловно, являлся, оказался не в состоянии скрыть свои чувства. На самом деле его не вписывающееся ни в какие рамки поведение только подтверждало факт неуправляемого влечения к Франческе — более сильного, чем когда-либо Ник у него замечал. Франческа же вела себя совершенно естественно, была раскована и ни в чем не изменила своим приятным манерам. Казалось, она просто не замечает бесспорного для Ника интереса к ней со стороны Виктора. «Возможно, я единственный, для кого это не секрет, потому что я очень хорошо знаю его»,  — подумал Ник. Внезапно ему в голову пришла другая мысль. Может ли быть так, что Виктор не
отдает себе отчета в своих чувствах к этой девушке? «Маловероятно»,  — ответил он себе. Однако Виктор мог сознательно глубоко запрятать свои эмоции, делая вид, что ничего «такого» в природе не существует. «Если это так, он ведет себя крайне глупо»,  — сделал вывод Ник.
        Николас Латимер был первым, кто осознал, как много значит для него Франческа. За короткое время он близко познакомился с девушкой и по-братски привязался к ней. Во многих отношениях она напоминала ему его сестру Марсию. Франческа воспринимала его добродушное подшучивание очень естественно, нисколько не обижаясь. Она была замечательной девчонкой. В отличие от Катарин. Небезобидные порой подколы и не совсем почтительные остроты Николаса, направленные на Катарин, вызывали у девушки резко негативную реакцию. Да, она улыбалась, даже смеялась порой, но глаза оставались настолько ледяными, что Нику казалось — когда-нибудь он рухнет замертво, замороженный. Благодаря своим безупречным манерам Катарин никогда не нарушала правил приличия по отношению к Нику. Ее поведение можно было назвать даже сердечным, но это казалось настолько неестественным, что граничило с пародией — по крайней мере, в глазах Ника Его писательский словарь был очень обширным, но в нем не нашлось более подходящего слова чем «фригидность», для описания основы характера Катарин.
        Рядом с Катарин Франческа казалась Нику светлой личностью, способной дарить тепло и любовь. Ее не мучали комплексы, она всегда готова была веселиться и радоваться жизни, обладал блестящим чувством юмора. Этот юмор был отточен ее интеллектом и глубокими познаниями. Нику нравилось и то, что она могла быть жестокой и язвительной, если этого требовали обстоятельства.
        В тот утомительный вечер пару недель назад, когда Катарин вынудила Виктора устроить роскошную вечеринку в его номере люкс, Франческа явно чувствовала такую же скуку, как он сам. Она перебралась поближе к Нику во время коктейлей да так и осталась рядышком до конца вечера. Ник с удовольствием провел время в ее компании. Он чувствовал, как сильно раздражают ее жеманство и глупость Эстел Морган, хотя Франческа не говорила с ним на эту тему. Отстраненная манера восприятия Эстел у Франчески была отражением его собственного отношения и растущего неприятия журналистки, которую Ник мысленно охарактеризовал как «девку самого низкого пошиба с нью-йоркской панели».
        В этот вечер Ник и Франческа провели несколько часов вместе, обсуждая исторические личности, которые интересовали их обоих. Франческа увлеклась рассказом о Ричарде Невильском, графе Ворвикском, известном как Кингмейкер. Эта незаурядная личность прославилась тем, что в пятнадцатом веке посадила Эдуарда Плантагенета на шаткий английский трон после войны Алой и Белой розы. Ник был поражен ее обширными познаниями. Кроме того, Франческа оказалась прирожденной рассказчицей: описываемые ею люди, события казались реальными и близкими. С тех пор Ник всячески поощрял ее писательские усилия и вызвался оказывать любую посильную помощь. Он даже переговорил с английским издателем по поводу публикации книги Франчески.
        Вспоминая тот вечер, Ник вдруг подумал, что давно не получал такого удовольствия от общения. Да во Франческе Каннингхэм было нечто совершенно особенное. Он сожалел только, что девушка была так молода. Если бы не это, она идеально подошла бы Виктору. Именно такая женщина была нужна ему в жизни. «Очень печально,  — пробормотал Ник себе под нос, а затем, нахмурившись, подумал: — А кто, собственно говоря, решил, что она слишком молода? Конечно, сам Виктор. Но ведь это я подшучивал над ним»,  — с сожалением подумал Ник, вспоминая при этом свой резко неодобрительный тон. Ник решил, что ему стоит поговорить с Виктором на эту тему и сгладить впечатление от того разговора.
        Мысли Ника снова перенеслись к Катарин Темпест и к кинопробе, которую ему предстояло посмотреть. Интересно, что можно от нее ожидать? Виктор ни единым словом не обмолвился на этот счет, уклонялся от любых обсуждений. Впервые Ник не смог прочитать скрытых мыслей своего друга. Как-то раз, когда Ник слишком достал его своими расспросами, Вик просто сказал: «Думаю, тебе будет лучше увидеть это самому. Не хочу заранее предопределять твое мнение своей оценкой. И знаешь, старина, от тебя я хотел бы услышать истинную правду».
        Ник решил быть на этот раз беспристрастным. Он не должен позволить своей неприязни к Катарин, как к женщине, повлиять на его оценку Катарин, как актрисы. Он терпел компанию этой девушки исключительно из уважения к Виктору, который был странным образом привязан к ней. Эта привязанность иногда ставила Ника в тупик.
        Наконец прибыл Хиллард Стид. Он разговаривал с Виктором в дверях студии. Ник встал и направился к ним, дружески приветствуя Хилли. Виктор прервал их.
        — Ладно, парни, давайте наконец начнем. Вы можете поговорить позже.  — Ник подмигнул Хилли, отсалютовал Виктору и пошел к своему месту. Секундой позже на соседнее кресло опустился Виктор. Он повернулся к окошку проекционной комнаты и показал жестом оператору, что можно начинать.
        Франческа быстро пожала руку Катарин, не поворачивая к ней головы. Глаза Франчески притягивал экран. Она резко выпрямилась в кресле. Катарин окаменела. В какой-то момент у нее появилось желание сбежать отсюда, но это было бы проявлением малодушия, и актриса собрала все свои силы. Ее волнение нарастало. Казалось, что сердце перебралось куда-то в пятки; но внешне она была совершенно невозмутимой и спокойной. Ей было легче оттого, что рядом с ней сидела Франческа, готовая оказать поддержку. Актриса закрыла глаза и, не будучи религиозной, вдруг поймала себя на том, что молится: «Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы проба была хорошей. От этого так много зависит! Не только мое будущее, но и будущее Райана». Она открыла глаза и поглубже села в кресло, стараясь расслабиться.
        Верхние огни начали постепенно гаснуть, и на экране появилось мерцание. Затем он внезапно потух, и в зале раздался общий вздох разочарования. Почти мгновенно мотор снова заработал, и на экране появилась надпись:

        КИНОПРОБА
        МИСС КАТАРИН ТЕМПЕСТ
        «ГРОЗОВОЙ ПЕРЕВАЛ»

        Действие началось.
        Энн Паттерсон, актриса, исполнявшая роль Нелли Дин, сидела на кухне фермы Эрншоу под названием «Грозовой перевал» и пела колыбельную младенцу Харетону. На самом деле это была завернутая в пеленки кукла. В романе Бронте Хитклифф присутствовал при этом, разговаривая с Нелли за несколько минут до того, как она подняла ребенка из колыбели. Затем он прошел через комнату и опустился на скамью от стены, скрытую от глаз большим ларем. Он не выходил из кухни.
        Франческа включила этот момент в свой минисценарий, поскольку она считала, что скрытое присутствие Хитклиффа придавало драматизм сцене благодаря тому, что Хитклифф стал невольным свидетелем признаний Кэти в своих чувствах к нему и Эдгару Линтону.
        Однако Виктор включил еще только одного актера — Брюса Ноттли, который играл в этой сцене вместе с Катарин,  — чтобы снизить расходы на кинопробу до минимума. Кроме того, первые несколько страниц относительно короткого, рассчитанного на 28 минут экранного времени сценария Катарин были безжалостно урезаны директором, который выкинул из отрывка Хитклиффа, сократив расходы на одного актера. Катарин боялась того, что это изменение, хотя оно и казалось незначительным, может снизить эмоциональный накал сцены. Но Брюсу удалось убедить ее, что Энн сумеет легко показать зрителю, что где-то рядом присутствует еще один человек. Она просто будет бросать встревоженные взгляды в дальний угол кухни и делать нервные попытки заставить Кэти замолчать. Эти попытки останутся незамеченными, отчего встревоженность Нелли только возрастет. Катарин не оставалось ничего другого, как согласиться, поскольку последнее слово все равно оставалось за Брюсом, как за постановщиком пробы.
        Нелли, женщина средних лет, продолжала ласково укачивать младенца. В зале для просмотров установилась полная тишина, прерываемая только мягким стрекотом моторов из проекционной. Напряжение ожидания было настолько велико, что, казалось, оно вибрирует волнами в зале. Все присутствующие замерли, задаваясь вопросом, станут ли они свидетелями грандиозного провала или момента рождения новой звезды. Один только Виктор знал ответ, но он ни малейшим намеком не показал им, что их ожидает.
        Дверь кухни широко открылась, и на экране появилась Катарин Темпест. Ее первыми словами, произнесенными шепотом, были: «Ты одна, Нелли?» Все взгляды устремились к Катарин, которая шла на экране к колыбели, чтобы присоединиться к Нелли. Камера максимально приблизила ее к зрителям. Катарин выглядела как воплощенная мечта — в неброском, но идущем ей белом муслиновом летнем платье с вышитыми крошечными васильками. Платье было очаровательно старомодным, с вырезом лодочкой, присобранными по линии плеч женственными рукавами фонариком, длинной широкой юбкой и синим бархатным поясом, который подчеркивал тонкую талию девушки. Ее густые каштановые волосы были разделены пробором по центру и падали мягкими волнами на плечи. С обеих сторон их украшали небольшие синие бархатные банты. Камера приблизилась еще ближе, и в зале раздалось несколько явственных вздохов восхищения — настолько совершенны были черты этого лица, невинно-чисты бесподобные бирюзовые глаза.
        Катарин выглядела на экране совершенно живой. Каждая черта ее прекрасного лица была не только увеличена, но и усилена техническими средствами. Ее игра была превосходна, но излучаемая с экрана сила имела мало общего с качеством игры, грацией ее движений, мимикой или мелодичным звучанием голоса — хотя, конечно, все эти составляющие были достаточно важны для создания ее актерского имиджа. Было еще нечто, несравненно более значительное,  — нечто завораживающее и не позволяющее отвести глаз от экрана. Это нечто именовалось притягательностью личности. Катарин обладала колдовскими чарами и обаянием. Не было никакого сомнения, что присутствующие на просмотре стали свидетелями рождения новой ЗВЕЗДЫ. И камера воистину любила ее.
        По мере того как сцена продолжалась, Катарин изобразила целую гамму эмоций. Ее первоначальное спокойствие быстро сменилось игривым настроением, беззаботным весельем, затем на смену ему пришло негодование, и в голосе зазвучали властные нотки. За это короткое время она попеременно была то дерзкой, то льстивой, то нежно привязанной, и, наконец, сыграла такую неуправляемую бешеную страсть, которая потрясала своим пафосом и реалистичностью. Франческа была просто загипнотизирована излучаемой с экрана мощью таланта подруги. Она сидела на самом краешке стула, крепко сцепив руки. Ее кожа покрылась мурашками, когда Катарин начала знаменитый монолог Кэтрин Эрншоу о ее всепоглощающей любви к Хитклиффу. Франческа прекрасно знала все слова, неоднократно слышала их произнесенными кем-то раньше, но теперь ей казалось, что Катарин удалось придать им новое значение и вдохнуть в них ту глубину чувства, которая поражала воображение и захватывала душу. За всю свою недолгую жизнь Франческа никогда еще не переживала такого сильного эмоционального потрясения. Сейчас она осознавала, что видит на экране великую актрису.
Катарин Темпест была гениальна!
        На экране Катарин села к ногам Нелли, положив одну руку на ее колено. Она смотрела вверх, в лицо Нелли, и ее огромные бирюзовые глаза, наполненные мукой и страданием, умоляли и взывали к пониманию. В них сияла всепоглощающая любовь. Медленно она произнесла:
        — Моя любовь к Линтону — как листва деревьев. Время изменит ее — я это хорошо понимаю,  — как меняет лес зима. Моя любовь к Хитклиффу напоминает основание вековых скал — взгляд на него не радует глаз, но оно абсолютно необходимо, чтобы скала устояла против всех бурь.  — Катарин помолчала мгновение, а затем, после короткой, но драматической паузы, из ее глаз полились слезы, которые она даже не вытирала.  — Нелли, я и есть Хитклифф!  — убежденно продолжила она.  — Он постоянно наполняет мой разум — не как объект удовольствия,  — не больше, чем сама я являю удовольствие для себя,  — а как часть моего собственного существа. Поэтому не говори больше о нашем расставании; оно практически неосуществимо.
        Катарин спрятала голову в складках юбки Нелли, сотрясаясь от рыданий. Камера медленно отодвигалась, и две женщины на экране становились все меньше и меньше. Наконец экран потух. Сцена длилась ровно двадцать четыре с половиной минуты.
        Проба была не просто блестящей — она потрясала.
        Зал безмолвствовал. Ни один голос не прозвучал до тех пор, пока не вспыхнули огни. Затем все взволнованно заговорили одновременно, наполнив комнату гулом голосов. В поле зрения утиравшей слезы Франчески попал Хиллард Стид, украдкой делавший то же самое. Он откровенно шмыгнул носом. Вид у него при этом был довольно глуповатый.
        Франческа быстро повернулась к Катарин, обняла подругу и крепко прижала ее к себе.
        — О, Катарин, дорогая, ты сыграла абсолютно потрясающе!
        Катарин чувствовала какое-то непонятное оцепенение. Прежде чем она успела прийти в себя, все внезапно бросились обнимать ее. С растерянным видом и неуверенной улыбкой актриса медленно поднялась с места. Ее сковала совершенно непривычная робость. Присутствующие поздравляли ее самым восторженным образом. Поток возгласов одобрения, похвал актерскому мастерству, восхищения красотой был настолько разноголосым, что она скоро перестала в нем ориентироваться.
        Катарин ни разу не подвела актерская интуиция — это то, чему не научишься ни в какой школе высшего актерского мастерства. Она давалась от рождения или не давалась вообще. Игра Катарин захватывала, волновала и была настолько убедительной, что когда она сказала: «Нелли, я и есть Хитклифф!», Ник мгновенно подумал: «Она — истинная Кэти». Она не играла эту сцену, а жила. Это качество останется с ней навсегда, какую бы роль она ни исполняла. Она настолько же естественна, насколько естествен Вик; и, как Виктора, ее обожает камера. Для Ника эта любовь камеры к Катарин была откровением — она открыла ему в ней многое из того, о чем он никогда не догадывался: ранимость, проницательность, кипение скрытых страстей и глубоко спрятанный огонь.
        Ник вспомнил несколько строк, которые он сам включил в сценарий будущего фильма. Хитклифф выкрикнул их в любовном отчаянии: «Родная моя безрассудная Кэти! Сердце мое безрассудное!» Как точно охарактеризовали эти слова происходившее в течение двадцати пяти минут на экране. Они не только описали Кэтрин Эрншоу, но и попали в точку в отношении Катарин Темпест.
        Наконец Ник встал, прошел к проходу и приблизился к Катарин, окруженной Джейком, Джерри, Хилли и Джинни. Сбоку стояли Франческа и Виктор. Катарин весело засмеялась, наслаждаясь своим триумфом. Но, увидев Ника, она резко замолчала, и ее прекрасное лицо стало холодным и неприступным. Обращенный к нему взгляд был не просто холоден — в нем застыли ледяная враждебность и вызов.
        По какой-то необъяснимой причине Ник почувствовал, что что-то сжалось у него в груди. Ему вдруг стало очень неуютно и одиноко. Он не понимал самого себя. Ник остановился перед Катарин, пристально вглядываясь в ее лицо. Его поразило, какой маленькой и хрупкой она казалась теперь. Удивительно, что он никогда не замечал этого раньше. По телу Ника снова пробежала дрожь, и он вдруг подумал, что заболевает.
        Осознавая, что молчание становится неприлично долгим и что все взгляды обращены на него, Ник мягко произнес:
        — Ты и есть настоящая Кэти. Увидев тебя на экране, я никогда не поверю, что эту роль может сыграть кто-нибудь другой.
        Катарин ничего не сказала в ответ, и он нервно засмеялся, стараясь скрыть одолевшее его смущение и состояние внутреннего дискомфорта.
        — Используя любимое слово Виктора, это был полный «обалдемон».
        Ошеломленная столь непривычной и неожиданной оценкой из уст Николаса Латимера, Катарин озадаченно и недоверчиво посмотрела на него, не зная, верить ли ей своим ушам. Она мгновенно заподозрила, что сейчас услышит «но», за которым последует какое-нибудь колкое замечание, перечеркивающее сказанное ранее. Однако, к ее растущему изумлению, Ник молчал и смотрел на нее с такой теплотой, которая лишала ее присутствия духа. Лед в глазах Катарин растаял. Она улыбнулась ему в ответ. Это была первая искренняя улыбка, обращенная к Нику со времени их первой встречи. Понимая, что этот человек невосприимчив к ее чарам, она никогда прежде не растрачивала их на него, считая это пустой затеей.
        С сомнением в голосе она спросила:
        — Ты действительно считаешь, что это было хорошо?
        — Нет, Катарин. Это было превосходно.
        Снова последовало молчание, а затем Катарин спросила:
        — Ты уверен, Ник? Честно-честно, уверен?
        — Да, уверен, Катарин,  — ответил он низким серьезным голосом. Но когда он повернулся к Франческе, на лице его вспыхнула улыбка.  — А ты-то как славно потрудилась, малышка! Рядом с тобой мне бы надо поостеречься, а то, того и гляди, останусь без работы. Господи Боже, любители прямо на глазах становятся профессионалами. И это при том, что некоторые из них только-только высунули ручки из пеленок!
        Польщенная, Франческа рассмеялась и схватила Ника за руку.
        — Я очень волновалась, что ты скажешь. Из уст писателя твоего уровня эти слова звучат как похвала Спасибо.
        Виктор воспользовался этой возможностью, чтобы отвести Франческу подальше от группы. Его беспокоила причина его внутреннего дискомфорта, он пытался понять, почему время от времени его сотрясает дрожь. Он не мог объяснить это нечем иным, кроме как начинающимся гриппом.
        Катарин проводила их взглядом, остановившись на мгновение на Николасе Латимере. Если этот человек, ненавидевший ее так явно, признал, что она сыграла блестяще, это должно быть правдой. «Знай врага своего»,  — подумала она и неожиданно вспомнила фразу, которую ее отец сказал много лет назад: «Гораздо мудрее искать правду у врага, а не у друга». Теперь ее мысли неизбежно перенеслись к Райану. Она представила, какое будет лицо у брата, когда он увидит ее на экране и поймет, что она — знаменитая кинозвезда. Или близка к тому, чтобы стать ею. Как бы ей хотелось, чтобы Райан был сегодня здесь! Чтобы стал свидетелем того, как все начиналось. А начиналось именно так, как она задумала.
        Сердце Катарин учащенно забилось. Честолюбие рвалось из нее сегодня сильнее, чем когда-либо раньше. Мысленно она еще раз повторила данное себе обещание вырвать брата из рук отца, освободить Райана от этого тягостного плена его подавляющей воли.
        — Уверен, что всем ясно без слов, что эта роль — твоя,  — прервал ее мысли Виктор.
        Катарин внимательно посмотрела на Виктора. Мгновением позже она произнесла:
        — Я надеюсь на это. Спасибо, Виктор.  — Она засмеялась.  — Так меня точно утвердили?
        — Точнее не бывает. Я подготовил контракт для твоего агента, чтобы он его просмотрел.
        — Спасибо…  — Она остановилась, нахмурившись, и, осторожно подбирая слова, сказала: — Я хотела бы спросить у тебя кое-что. Почему ты так тщательно скрывал все, что касалось меня и пробы? Я не пони…
        — Да-да, подлец ты этакий,  — с усмешкой прервал ее Николас, имитируя сильный британский акцент.  — Очень скверно было с твоей стороны, старина, держать нас в полном неведении. Не слишком-то по-приятельски с твоей стороны, а?
        Ликующая улыбка озарила лицо Виктора.
        — У меня была веская причина не посвящать вас в это. Все очень просто — мне нужно было увидеть абсолютно искреннюю реакцию каждого. Я боялся, что моя оценка может в какой-то степени предопределить ваши, если я покажу вам, в какой степени проба потрясла меня самого. Несколько раз я едва удержался, чтобы не проговориться. Когда я впервые увидел Катарин на экране, я почти потерял самообладание. Я прокрутил пленку снова, чтобы найти какие-нибудь изъяны в ее игре, но их не было! Пришлось признать, что работа сделана безукоризненно. Я просмотрел пленку в общей сложности четыре раза, и с каждым разом она казалась мне все лучше и лучше. Я понимал, что не ошибаюсь в своей оценке, но мне хотелось увидеть, потрясет ли вас увиденное так, как оно потрясло меня.
        — Еще как потрясло!  — воскликнула Франческа и залилась румянцем. Многие согласно закивали, несколько голосов подтвердили оценку Виктора. В разговор вмешался Хилли Стид.
        — Мне кажется, «Монарх» будет заинтересован в Том, чтобы подписать контракт с Катарин.  — Хилли отвел глаза от Виктора и оценивающе посмотрел на Катарин. Закончил он несколько напыщенно: — Что вы думаете об этом, юная леди?
        Прежде чем Катарин успела открыть рот, Виктор закричал:
        — Попридержи коней, Хилли, не так шустро. «Беллиссима Продакшнс» уже заручилась устным согласием Катарин, и контракт уже у меня в кармане.  — Он похлопал себя по карману пиджака и, видя недоверие Хилли, тут же извлек из него конверт.  — Хочешь посмотреть, Хилли?
        Хилли покачал головой. Его разочарование было совершенно очевидным.
        — Нет, Вик, я тебе верю. И не обвиняю тебя. Прими и ты мои поздравления. Ты заполучил в свои руки восходящую звезду первой величины.  — Внезапно его осенила другая мысль. — А тебя не заинтересует другой вариант контракта? Если, скажем, у тебя не окажется роли для Катарин после «Грозового перевала»? Мы предложим ей временную работу, и все стороны будут удовлетворены. Я готов начать с тобой переговоры по этому поводу прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик.
        Виктора явно заинтересовало это предложение.
        — Ты имеешь в виду что-то конкретное, Хилли?  — спросил он, понимая, что в противном случае тот бы просто не начал этого разговора. Хилли Стид собаку съел на производстве фильмов и всегда знал, что говорит.
        — Конечно, Виктор.  — Глазки Хилли сузились, и он явно оттягивал время, провоцируя Виктора на вопросы. В таком варианте его предложение прозвучало бы максимально эффектно.
        Но Виктор, тоже далеко не простак в этом деле, мило улыбался, не принимая навязываемых Хилли правил игры. Он прикурил сигарету и, повернувшись к Нику, спросил:
        — Кстати, ты успел прочитать сценарий Фрэнка Ломакса? Тот, который прислали из офиса Морриса? Это может стать настоящей находкой для Катарин.
        Ник, мгновенно оценивший стратегический план Виктора, тут же включился в игру.
        — Дивный сценарий! Надо его брать, не раздумывая. «Беллиссима» может сделать по нему такую конфетку — пальчики оближешь.
        — Ну-ну, не спешите, парни,  — резко перебил их Хилли.  — Принимайте решение после того, как выслушаете мое предложение.  — Он откашлялся.  — Я хочу, чтобы Катарин… снялась в картине с Бо Стэнтоном.  — Убедившись, что его слова произвели впечатление, он быстро продолжил: — У нас, фактически, все готово, но нет достойной претендентки на главную женскую роль. Естественно, мы обсуждали этот вопрос и наметили несколько кандидатур среди известных актрис, но лично я считаю, что лучше всех в паре с Бо сыграет Катарин. Эта пара произведет настоящий фурор. Сценарий Генри Ромейна. Фильмы по его сценариям всегда приносят коммерческий успех — ты же это знаешь, Вик. Режиссер — Вилли Адлер, продюсер — Мор-тон Лейн, костюмы Эдит Хэд. Мы начинаем съемки в октябре. В Голливуде. Съемки будут проходить в Сан-Франциско и в Нью-Йорке и рассчитаны на двенадцать недель.
        Виктор проглотил слюну. На это он не рассчитывал. На него сильное впечатление произвели громкие имена, упомянутые Хилли в связи с фильмом. Они гарантировали, что его уровень будет высоким. Главным же гарантом успеха было участие в фильме Ричарда Стэнта — Бо, как называли его все в их кругу — звезды одного с Виктором масштаба, сиявшей на мировом небосклоне уже свыше двадцати лет. Английский актер создал себе имя, играя в голливудских фильмах тридцатых годов. Бо, казалось, совершенно не менялся со временем — красивый, жизнерадостный, доброжелательный, он производил впечатление человека без возраста. Его безупречный и неподражаемый стиль, изысканность манер и элегантность, а более всего его природный шарм, до исступления доводили влюбленных в него женщин. Талант Бо ярче всего проявлялся в легких, искрящихся весельем, но в то же время утонченных комедиях, которые неизменно приносили огромные прибыли кинокомпаниям. Если Катарин появится в главной женской роли рядом с таким титаном, как Бо, ее карьера не просто будет постепенно набирать силу — это будет ослепительный взлет, и имя Катарин мгновенно
встанет в ряд самых блестящих имен мирового кинематографа.
        «Господи Боже»,  — подумал Виктор. Скрывая волнение, он сказал ровным голосом, тщательно взвешивая каждое слово:
        — Вначале мне, конечно, надо переговорить с Катарин, объяснить некоторые условия контракта. И я не могу принять окончательного решения, прежде чем не прочитаю сценарий. Но не подумай, что у меня отрицательное отношение к этой идее, Хилли,  — совсем нет. Я думаю, нам нужно будет сесть и потолковать обо всем к концу недели. А сейчас, не пойти ли нам пообедать? Это будет праздничный обед. Я заказал столик в «Лес Амбассадорс». Нас ждут шампанское и вообще полный…
        — Обалдемон,  — закончила за него Катарин. На ее спокойном непроницаемом лице не было и намека на какие-либо переживания. Но сердце билось учащенно, мысли бешено скакали, и она с трудом контролировала дыхание.
        Улыбнувшись легкой загадочной улыбкой, она взяла Виктора под руку и повела его к двери. Ник с Франческой последовали за ними. «Все происходит удивительно легко. И чересчур быстро,  — подумал Ник, ощутив резкий укол тревоги.  — Нас ждет какая-то крупная неприятность». Предчувствие беды было настолько острым, что Ник пошатнулся. Они приблизились к лифту. Внутреннее напряжение и чувство дискомфорта усилились. Ник заставил себя внутренне рассмеяться, объясняя свои ощущения излишне богатым воображением. «Все это нелепо»,  — сказал он себе, стараясь отделаться от тягостного чувства. Однако оно не отступило не только в тот день, но и продолжало жить в нем в течение долгих месяцев.

        20

        — Я нисколько не беспокоюсь за отца, с ним все будет хорошо,  — сказал Ким, устанавливая чемодан Франчески на полку для багажа. Он посмотрел на сестру сверху вниз и продолжил: — В конце концов, у него есть ангел-хранитель Дорис, которая носится с ним, как с малым ребенком, и ему, заметь, это нравится. Собственно, она, похоже, тоже получает от этого удовольствие.  — Ким усмехнулся, и в его глазах заплясали озорные огоньки.  — Знаешь, богатство как-то скрашивает жизненные неурядицы.
        Франческа тоже засмеялась, несмотря на тревогу за отца.
        — Да. Я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду. Тебе не кажется, что в их отношениях что-то сдвинулось?
        — Кажется.  — Ким сел на край противоположного сиденья и начал рыться в карманах замшевой куртки с отделкой из кожи в поисках сигарет. Достав пачку, он прикурил и добавил: — Свадебные колокола вот-вот прозвенят, а?  — Он вопросительно поднял бровь.
        — Я не уверена,  — ответила Франческа.  — Оба они обходят эту тему стороной. Но у Дорис глаза блестят очень решительно, и в ее отношении к папе в последнее время проскакивает что-то собственническое. И не только это — она начала интересоваться Лэнгли, чего раньше никогда не было. Вообще я бы не возражала, чтобы папа женился на Дорис. А ты, Ким?
        Он покачал головой.
        — Нет. Я действительно рад, что их отношения принимают новый оборот. Надеюсь, что они действительно поженятся. Мне кажется, Дорис хорошая тетка и отцу она подходит идеально. Ему нужна женщина живая, веселая, добрая. И очень преданная, добавил бы я. И кроме того, ее чудные денежки, много-много денежек…
        — Господи, ты просто чудовище!  — воскликнула Франческа.  — Я тебе уже говорила, что деньги как раз ни на йоту не повлияют на решение отца. Как тебе могла прийти в голову такая нелепая мысль!  — Она бросила на Кима неодобрительный взгляд.
        — О, я понимаю! Наш старикан совсем не интересуется ее деньгами, Франки. Но эти милые бумажки не причинят ему никакого вреда. Совсем даже наоборот, уверяю тебя.  — Ким выпустил кольцо дыма, сосредоточенно наблюдая за его полетом.  — А возвращаясь к состоянию его здоровья, я тебе советую выбросить всякие переживания из головы.
        — Постараюсь,  — пообещала Франческа, к которой благодаря шуткам Кима возвращалось ее привычное ровное доброжелательное настроение.  — Но я не могу избавиться от чувства, что все это произошло по моей вине…
        — Глупости!  — перебил ее Ким решительным тоном.  — Такие вещи происходят по своим законам. Ты-то в чем здесь виновата?
        — И все-таки, если бы он не полез на эту лестницу в библиотеке в поисках книги для меня, он бы не упал.
        Ким мягко усмехнулся.
        — Но-таки он упал, радость моя, и переживать по этому поводу после того, как факт свершился, абсолютно бессмысленно — этим ты ничего не изменишь.  — Заметив, что от его реплики мрачное выражение на лице сестры только усугубилось, Ким постарался приободрить ее.  — Послушай, дорогая, доктор Фуллер сказал, что с отцом будет все в порядке, если только он неделю или две проведет на постельном режиме. Фуллер дает ему лекарства, снимающие боль. Перелом тазовой кости — штука, конечно, очень неприятная, потому что контролировать срастание очень трудно, но если он будет лежать, все заживет, как на собаке.
        — Да, я знаю. Но это должно причинять массу неудобств.
        — Думаю, что да. Но, по крайней мере, у отца сейчас, когда с ним так носится Дорис, довольно приличное настроение. И вы с Катарин тоже отлично постарались, чтобы поднять его дух.
        — Это все Катарин, я тут абсолютно ни при чем, как ты понимаешь,  — заявила Франческа. На ее лице появилось влюбленное выражение, и янтарно-карие с поволокой глаза засияли мягким светом.  — Она потрясающая девушка, правда, Ким?
        — Лучше всех! Высший класс!  — с энтузиазмом поддержал ее брат, и его лицо тоже расплылось в улыбке.  — Не забудь передать ей, как я по ней здесь скучаю. Позвони Катарин сразу же, как приедешь. Не забудешь?
        — Ну, как я могу забыть? Ты уже раз десять повторил мне это,  — засмеялась Франческа. Звуки закрывающихся дверей вагона и свистка кондуктора привлекли ее внимание, и она посмотрела в окно.  — Ким, тебе пора уходить. Иначе ты уедешь со мной в Лондон.
        — Я бы не возражал,  — заметил Ким, мысленно перенесясь к Катарин. Он тяжело вздохнул и скорчил гримасу.  — К несчастью, труба зовет — сейчас мое присутствие в Лэнгли более необходимо, чем когда-либо.  — Он встал, нагнулся, чтобы поцеловать сестру в щеку и с любовью сжал ее плечо.  — Хорошей тебе поездки, Франки, и непременно лечи свою ужасную простуду.  — Ким двинулся к двери вагона, но затем обернулся, чтобы окончательно успокоить сестру: — Папа в хороших руках, поэтому успокойся. Помни, я в Лэнгли. Я прослежу, чтобы он строго следовал рекомендациям врача.
        — Я знаю. Пока, дорогой.
        — Пока.  — Он улыбнулся и ловко спрыгнул на платформу, закрыв за собой дверь вагона в тот момент, когда поезд медленно тронулся, оставляя за собой железнодорожную станцию Хэррогейт и устремляясь в долгое путешествие на юг.
        Франческа выпрямилась, удобнее устраиваясь в своем уголке и закутываясь в твидовое полупальто цвета вереска. Ее била легкая дрожь, несмотря на теплую одежду — гармонирующую с полупальто тяжелую твидовую юбку и комплект из двух шерстяных кофточек под пальто. На ней был также кашемировый шарф и сапоги. Но в вагоне было зябко — он плохо отапливался. Кроме того, несколькими днями раньше она подхватила простуду, от которой так и не смогла избавиться. Мелли, их старая няня, которая после ухода от дел жила в деревенском домике в Лэнгли, пичкала ее всевозможными народными средствами, но даже эти проверенные методы, многократно опробованные в детстве, не дали результатов. Простуда не отступала — наоборот, Франческе становилось все хуже.
        Она открыла сумочку и достала пакетик с леденцами от боли в горле, который Мелли вчера насильно затолкала в ее сумочку, улыбаясь про себя при мыслях о воспитавшей ее доброй старой няне. Леденцы назывались «Друг рыбака» и, как утверждала Мелли, были специально созданы для рыбаков морского рыболовецкого флота, работавших в туман и стужу у берегов Исландии. Их с Кимом насильно пичкали этими леденцами в детстве. Они были ужасно противными, но Мелли пристально следила за тем, чтобы дети их не выплевывали, и, надо сказать, они действительно помогали. Франческа засунула один из них в рот и начала сосать, глядя в окно на пролетавшие мимо пейзажи. Поезд мчался по долине в сторону Лидса. Пустынные черные поля были покрыты легким налетом инея, а окоченевшие неприглядные деревья стояли одинокими грустными часовыми, поднимая свои ветви к пугающе застывшему небу. Весна обещала быть поздней. В природе не ощущалось никаких обычных признаков пробуждения: ни нежной пробивающейся зелени, ни резвящихся ягнят на полях, ни ранних бледно-желтых нарциссов, клонившихся под легким ветерком, хотя уже шла первая неделя
марта. Телеграфный столб попал в поле зрения Франчески, нарушив своей инородностью красоту предвесеннего пейзажа. Для нее этот столб был внезапным острым напоминанием о тех проблемах, с которыми ей пришлось столкнуться за последнюю неделю, когда она колесила с Джерри Мэссинхемом и Джинни по Йоркширу, помогая им выбрать место для съемок.
        Во многих отношениях первые несколько дней были непростыми, даже изматывающими. Раздражение Джерри росло день ото дня по мере того, как за ними оставались мили и мили крупнейшего в Англии графства. Всякий раз, как они находили подходящее для натурных съемок место, какое-нибудь уродливое творение человека, по всем признакам относящееся к двадцатому столетию, грубо врывалось в пейзаж. Поскольку фильм должен был изображать события, разворачивавшиеся в девятнадцатом веке, это место приходилось тут же забраковывать. Телеграфные столбы, опоры линий электропередач, водонапорные башни едва ли можно было представить естественными элементами викторианской Англии.
        Наконец, отчаявшись, Франческа решила увезти их гораздо дальше, чем планировала первоначально. Они проехали через Рипон, Миддлхэм, Лейберн в Свейлдейл, Уэнслейдейл и Ковердейл, где бесконечные безлюдные вересковые пустоши перемежались с долинами и пересекались извилистыми быстрыми ручьями и небольшими пенящимися водопадами, мерцавшими в прозрачном свете северного дня. Они останавливались в Вейн Уос Форс, Ганнерсайде и Хилафе — удивительно красивых местах, нетронутых приметами современности. На самом высоком холме Беллирбай Мур, поднявшемся над живописной деревушкой Гринтон, Джерри испустил вздох облегчения. Ошеломленный, он не верил своим глазам: перед ним была поросшая вереском долина — такая завершенная и открытая всем ветрам, с островками нерастаявшего снега и необычно прекрасная. Она даже несколько пугала своей откровенной первозданностью. Здесь царила неукрощенная природа, на фоне которой человек ощущал свое безмерное одиночество. Уходящая за линию горизонта гряда холмов сливалась с насупленным покрытым тучами небом. А у подножия холма, далеко внизу, лежали аккуратные обработанные поля, река
Свейл медленно несла свои воды в сторону Ричмонда, изгибаясь узкой серебряной лентой, ярко блеснувшей под лучом случайно прорвавшегося из-за туч солнца. Джерри был совершенно очарован этим пейзажем. Он тут же провозгласил, что найденное ими место со всех точек зрения идеально подходит для съемок и само просится на пленку. Они быстро выбрали несколько конкретных участков, помечая их на карте по мере передвижения.
        Франческа получила огромное удовольствие от этой недели работы с руководителем группы и его очаровательной ассистенткой, поэтому она даже испытывала некоторые угрызения совести, принимая чек на двести фунтов, поскольку считала, что сделала слишком мало, чтобы рассчитывать на такую сумму. Но Джерри был непреклонен как в этой ситуации, так и по отношению к ее отцу, настаивая, чтобы тот взял чек на пять тысяч фунтов за право использования нескольких комнат их замка, в которых должны сниматься некоторые важные сцены фильма. Граф был поражен суммой не меньше чем сама Франческа, когда ей предложили эту идею.
        Все это произошло, в общем-то, случайно, в тот день, когда они просматривали пленку с кинопробой Катарин в частной студии. Именно ей семья Каннингхэмов должна быть благодарна за нечаянно привалившее состояние. Во время ленча, устроенного Виктором в «Лес Амбассадорс», после множества поздравительных тостов и бесчисленного множества бутылок «Дом Периньон» беседа свернула на некоторые конкретные аспекты съемок фильма Джерри, как обычно озабоченный бюджетом, начал ворчать по поводу затрат, которые предстояли в связи со строительством павильона для съемок великолепной сцены бала в Трашкросс Грандж — ключевого момента в «Грозовом перевале», особенно в его экранной версии. Внимательно слушавшая Катарин внезапно перебила поток причитаний Джерри.
        — Но почему бы вам не использовать холл или бальный зал, которые уже существуют — в большой усадьбе, например?  — предложила она.  — Возьмем, к примеру, замок в Лэнгли. Я видела фотографию бального зала в нем и считаю, что он идеально подойдет для съемок.
        За столом воцарилось короткое молчание, во время которого все взгляды устремились на Франческу — во всяком случае, так ей казалось сейчас, когда она вспоминала эту сцену. Это были заинтересованные и вопросительные взгляды. Виктор откашлялся и спросил:
        — Как вы считаете, Франческа? Если бальный зал действительно подходит, позволит ли нам ваш папа использовать его для съемки?
        — Да… думаю, что да,  — медленно ответила Франческа, размышляя над возможной реакцией отца и не будучи абсолютно уверенной в своем ответе.
        — Держу пари, что это будет гораздо дешевле, чем строить павильон,  — быстро вставила Катарин.  — Уверена, что граф не заломит слишком высокую цену.
        Пораженная этой последней фразой Катарин, Франческа бросилась возражать.
        — Ну, что вы, папа сделает это бесп…  — она проглотила конец предложения, получив ощутимый удар по колену от Катарин, и вспыхнула, не зная, как выйти из неловкого положения.
        Выручил ее Виктор.
        — Конечно, кинокомпания заплатит вашему папе за право использования помещений замка для съемок!  — воскликнул он деловым тоном.  — В противном случае, я просто не соглашусь на это.
        Глаза Катарин сияли. Она удовлетворенно хмыкнула и тут же пустилась в новую атаку. Очень авторитетным тоном она выразила мнение, что Франческа необходима им, чтобы помочь Джерри найти подходящее место для съемок. Во время обеда он оповестил всех, что без промедления отправляется в Йоркшир с этой целью.
        — При всем моем огромном уважении к тебе, Джерри, я считаю, что Франческа знает этот район гораздо лучше, поскольку она там выросла,  — заявила Катарин.  — Только подумай, сколько времени ты сможешь сэкономить, имея такого гида. И не только это. Я уверена, что Франческа сможет показать тебе такие прекрасные местечки в стороне от основных дорог, до которых ты сам бы никогда не добрался.
        Виктор и Джерри обменялись понимающими взглядами, мгновенно уловив, что идея действительно очень хороша, и ухватились за нее без обсуждения. Франческа почувствовала что ее охватывает общий энтузиазм, согревает их желание иметь ее в своей команде. Она согласилась без колебаний, искренне желая делать одно общее дело с этими приятными ей людьми, жить их проблемами.
        «Жить его проблемами, стать частью его мира — вот что ты имеешь в виду»,  — пробормотала про себя Франческа. Она отвернулась от окна уставившись на постер Британских железнодорожных линий на противоположной стене, изображавший радости солнечного Брайтона. Но она не видела постер, потому что перед ее мысленным взором стояло лицо Виктора. Ее критическое отношение к этому человеку было в далеком прошлом. Первоначальные опасения, и даже страхи, были погребены под слоем новых, незнакомых ей ранее чувств и эмоций. За ту неделю, которую она была в Йоркшире, Франческа к собственному удивлению, открыла что ей очень не хватает этого человека что ее мысли заняты преимущественно им. Прошлой ночью она провела несколько бессонных часов у камина в своей тихой комнате в Лэнгли, анализируя свои чувства и стараясь быть как можно более объективной. Разлука с Виктором и разделявшее их расстояние делали объективность возможной. Она вынуждена была признать, что до глупости влюблена в этого человека Напуганная этим открытием, Франческа сразу же попыталась откреститься от слова «любовь», желая верить, что испытываемое ею
чувство было проходящим.
        Но сейчас она снова задумалась об этом. Вздохнув, она закрыла глаза и откинула голову на сиденье, еще раз размышляя над ситуацией. При всём ее желании не воспринимать свое чувство всерьез, ситуация была безнадежной. При мысли об этом Франческу охватило глубокое уныние. Виктор общается с ней только из-за Катарин, и она знала что между ними никогда не может быть ничего, кроме дружбы. Он обращается с ней, как с маленькой девочкой, терпеливо и даже бережно. В его глазах она совершенный ребенок. И все же, несмотря на понимание этого факта и осознание ею того, что Виктор не испытывает к ней никакого интереса, как к женщине, Франческа внезапно поняла что ей будет очень трудно, а может быть, даже невозможно избавиться от собственных чувств к нему. Она осознала также, что до настоящего времени ее устраивало малое — быть в одной комнате с ним. Пока ее устраивала близость такого рода. А что же в будущем? Сможет ли она вынести, что он так близко и одновременно так далеко от нее? Это казалось сомнительным.
        Она еще долго лежала без сна вчерашней ночью и продолжала думать о нем. Ее сознание, ее душа и тело были устремлены к этому человеку. В большей степени, чем когда-либо, она осознала, сколь опасны были бушующие в ней силы, незнакомые желания ее тела, заставлявшие ее заново узнавать его. Это незнакомое тело было загадкой для самой Франчески. Она обняла подушку, вцепившись в нее руками, и попыталась обуздать свою буйную фантазию, остановить сменявшие друг друга картины того, как они с Виктором любят друг друга, как она отдается ему полностью и любовь их не знает границ. Франческа открыла для себя в эти бессонные предутренние часы, что, несмотря на сексуальную неопытность, ее мозг был исключительно эрогенной зоной, порождая такие запретные эротические мысли и картины, что она сама себе не могла надивиться и краснела перед самой собой.
        Когда она проснулась утром, руки ее все еще держали подушку. Она вцепилась в нее с такой страстной силой, как будто обнимала Виктора. «Если бы только это был он»,  — подумала Франческа, и слезы медленно потекли по щекам. Вскоре они перешли в безутешные рыдания, порожденные болью неразделенной любви. Плакала Франческа долго. Успокоившись, она приняла решение никогда больше не встречаться с ним. Каким-то образом она должна вырваться из его команды, хотя она не могла пока придумать, как она сумеет объяснить все это Катарин, у которой не было даже подозрений о ее чувствах.
        Но сейчас, когда поезд двигался в сторону Лондона, Франческу переполняли противоречивые чувства — ее кидало от отчаяния к эйфории по мере того, как в поединке холодного рассудка с горячим сердцем менялись победители. Высокоорганизованный разум подсказывал Франческе держаться подальше от Виктора из чувства самосохранения, но душа неотвратимо рвалась к этому человеку. Жизнь еще не била Франческу, и она не испытала пока уготованных каждому неизбежных разочарований, поэтому в ней жила надежда и способность мечтать. Может быть, он изменит к ней отношение и влюбится в нее так же, как она в него.
        Франческа почувствовала, что ее охватывает паника. «Я вовсе не влюблена в него,  — сказала она себе.  — Не влюблена! Совершенно не влюблена! Я просто увлечена… это просто глупое увлечение».
        Франческа резко повернула голову в сторону открывающейся двери купе. В дверях, приветливо улыбаясь, стоял проводник. Его звали Бивер. Этот человек работал на линии Лондон — Эдинбург уже долгие годы. Франческа знала его с раннего детства. Дважды в году они путешествовали по этому маршруту с отцом, Кимом и Мелли.
        — Доброе утро, ваша милость.
        — Доброе утро, Бивер. Как дела?
        — Спасибо, хорошо. А как вы? Как дела у графа и молодого виконта?
        — У них тоже все в порядке, спасибо.
        Он кивнул и снова улыбнулся.
        — Через несколько минут мы подаем завтрак, ваша милость, так что можете сразу пройти в вагон-ресторан. Поезд сегодня переполнен, поэтому народу будет много, особенно после Лидса.
        — Спасибо, Бивер, я уже иду.  — Франческа взяла сумочку, книгу Ника с сиденья и встала. Бивер отступил на шаг, чтобы пропустить ее, закрыл дверь купе и пошел по вагону в противоположном направлении.
        Франческа нашла свободный столик в вагоне-ресторане и села. Она посмотрела в меню и вдруг почувствовала, что абсолютно не хочет есть, но с удовольствием бы выпила чего-нибудь горячего. Она заказала горячий чай с тостом и открыла книгу Ника. Это был один из его ранних романов. Он подарил Франческе эту книгу с дарственной надписью. Она уже несколько раз перечитывала его, полюбила каждую страницу, всякий раз поражаясь его виртуозному владению языком, блестящим подбором слов, благодаря которому оживали образы и целые сцены. Франческа перечитала отрывок, который ей особенно нравился, и отложила книгу, приступая к чаю с тостом.
        Сейчас ее мысли перенеслись к Нику. Они очень подружились, и между ними установилось какое-то особое, не требующее лишних слов понимание. Франческа высоко ценила его мнение и внимательно прислушивалась к советам, которые он ей великодушно давал по поводу писательского ремесла. Десять дней назад она не без опаски попросила его прочесть несколько первых страниц ее книги о Китайском Гордоне. Возвращая их, он сказал ей ободряющие слова.
        Эти слова с тех пор вертелись в ее мозгу.
        «Страницы потрясающие. Продолжай работать. И не оглядывайся назад.  — Подумав, он добавил: — Послушай, детка, у тебя есть талант. Но одного таланта недостаточно. К нему нужны еще способность погрузиться в работу, дисциплина, настойчивость и стимул. Книга должна стать твоей навязчивой идеей. Иначе ты не сможешь работать. Да вот еще что: у тебя должно быть желание работать. Желание писать должно превалировать над всеми прочими твоими желаниями. Ты должна быть готова пожертвовать многим ради него.  — Ник хмыкнул в своей обычной проказливой манере.  — Есть еще одно, крайне необходимое качество — способность абстрагироваться от реальности. Без него нет писателя. Тебе придется выстроить воображаемую стену между собой и окружающим миром, через которую не будет позволено переступать никому. Я понятно объясняю, детка?»
        Ник частенько называл ее «деткой». Так же он называл и Виктора и Франческа сделала для себя вывод, что в словаре Ника это слово стояло особняком от других и несло особое, теплое значение. Он использовал его очень избирательно по отношению к людям, к которым был нежно привязан. Франческа улыбнулась себе, маленькими глотками отпивая горячий чай и с удовольствием вспоминая Ника, который уже так много значил в ее жизни. Внезапно ей пришло в голову, что он никогда не называл «деткой» Катарин; к ней он всегда довольно официально обращался по имени. Но, возможно, он просто испытывал благоговейный трепет перед ее потрясающей красотой и талантом актрисы. Что бы ни говорила сама Катарин, Франческа не могла поверить, что Ник ненавидит ее подругу. Ким тоже не верил. Оба они считали, что в отношении Ника Катарин изобретает что-то несусветное. Франческа вспоминала, что Ник обращался с Катарин точно так же, как с ней самой — сердечно и с легким дружеским подтруниванием. Но сейчас, вспоминая, она вынуждена была признать, что иногда он действительно вел себя несколько натянуто. Даже на торжественном ленче после
кинопробы, восторженно отозвавшись о работе Катарин, Ник почти сразу ушел в себя, отгородившись от всеобщего веселья. С другой стороны, во время ленча он упомянул, что у него, кажется, начинается грипп. Лицо у него действительно было какое-то не свое. Может быть, этим объяснялось его странное поведение в тот день. Франческа надеялась, что сейчас он был в порядке и не разболелся, как она сейчас.
        После завтрака Франческа прошла в свой вагон, чувствуя облегчение от того, что она по-прежнему была единственной пассажиркой в нем. Она сбросила пальто в угол полки и попыталась уснуть. Ей удалось ненадолго задремать, но большую часть пути она кашляла и сморкалась. К тому времени, когда поезд прибыл в Кинг-Кросс, у нее поднялась высокая температура и начали слезиться глаза.
        Франческа вышла из поезда под моросящий дождь и пошла, вцепившись в свой чемодан, по грязному задымленному перрону в сторону стоянки такси, моля Бога чтобы очередь была небольшой. К счастью, она была одной из первых пассажирок, подоспевших туда, поэтому стоять пришлось недолго. Через несколько минут она уже ехала по запруженным лондонским улицам, направляясь через Марилебон в сторону Уэст-Энда и Мейфэара. Дождь сейчас лил уже как из ведра как будто небо прорвало, и на мрачном небе несколько раз вспыхнула молния. Гроза захватывала Лондон в кольцо, где-то вдалеке слышались раскаты грома.
        Пока Франческа ехала в такси, ей стало еще хуже. Она не могла дождаться, когда же машина остановится наконец у дома на Честерфилд-стрит. Ей стало очень жалко себя. Каждая косточка тела болела ее била такая дрожь, что она с трудом удерживала конечности от подрагиваний. Несколько раз ее сотрясали приступы кашля. С облегчением она расплатилась с таксистом, поднялась по ступеням и быстро вошла в дом. На звук хлопнувшей двери из столовой вышла миссис Моггс с кистью для вытирания пыли в руке и широкой улыбкой на лице под пресловутой шляпкой, украшенной цветами. Франческа вдруг подумала: а снимает ли она ее вообще?
        — А, вот и вы, ваша милость,  — радостно воскликнула миссис Моггс и склонила голову в таком глубоком приветственном поклоне, что маки на шляпке заплясали.  — Вылезайте-ка из своих мокрых вещичек, да давайте сразу поешьте. У меня как раз чудный супчик на плите закипел. А то выпейте чашечку чего горяченького в постели,  — наставляла она Франческу заботливым тоном. — С этими простудами ведь как — сразу надо начинать лечить, ваша милость.
        — Здравствуйте, миссис Моггс,  — смогла наконец вставить Франческа, улыбнувшись вымученной улыбкой. Она поставила на пол чемодан, стащила влажное полупальто и повесила его на миссис Моггс.  — А как же вы узнали, что у меня простуда?
        — А это все миссис Астернан, как же!  — важно провозгласила миссис Моггс.  — Она вот прямо утречком сегодня мне позвонила. И инструкции дала — как что делать. Велела мне накормить вас супчиком, да тут же уложить в постель. Ну до чего она хорошая женщина! Она ведь мне еще сказала, что ихняя светлость кость сломал. Жалость-то какая!  — Миссис Моггс сочувственно пощелкала языком и продолжила: — Ведь от этих лестниц только и жди неприятностей — я всегда говорю своему Альберту, когда он у меня окна моет. Да ведь оно хуже могло быть — хорошо, что ихняя светлость не шею сломал, так что чего говорить.  — Миссис Моггс удовлетворенно кивнула себе.
        Франческа едва не рассмеялась вслух.
        — Да, миссис Моггс, мы себя тоже этим успокаиваем.  — Она вздрогнула так как в маленьком коридоре было холодно, взяла чемодан и направилась в сторону лестницы. Но возглас миссис Моггс остановил ее на полпути:
        — Ой, ваша светлость, чуть не запамятовала — мисс Темпл звонила вам с час назад.
        — Мисс Темпест,  — спокойно поправила Франческа — Она ничего не просила передать?
        — Да ваша светлость, она просила напомнить вам про ужин. А я ей сразу и сказала что вы, мол, не на шутку разболелись и ни на какой ужин, стало быть, не пойдете. И еще я ей сказала про звонок миссис Астернан, что ихняя светлость с лестницы-то загремел. Так уж она очень убивалась. Это я про мисс Темпл говорю. Дак она вам еще позвонит, а то уж она сильно спешила. И сказала чтоб вы насчет сегодняшнего-то вечера сильно не убивались. Ужин этот она отменит. И правильно сделает, если вы мне позволите сказать.
        — Честно говоря, миссис Моггс,  — строго начала Франческа решительно вознамерившись сделать ей выговор за то, что она вмешивается в чужие дела, но остановилась на середине фразы. У старушки, в конце концов, были добрые намерения. Правда она превысила немного свои полномочия, но с ней это частенько бывало.  — Думаю, вы правы. Мне действительно стоит остаться в ближайшие сутки в постели. Мне и вправду плохо, день был просто ужасный.
        — Вот уж что верно, то верно, ваша милость. Погода совсем никуда. И что уж лучше, чем остаться дома. Вы поднимайтесь к себе, да примите ванну, а я пока с супчиком тут закончу. В постель-то вам я бутылку с горячей водой уже положила.
        — Вы очень любезны, миссис Моггс. Спасибо вам большое. Да кстати, на прошлой неделе было много почты? Она на папином столе в библиотеке?  — Франческа сделала движение, чтобы пересечь холл, но миссис Моггс остановила ее движением руки с кистью для вытирания пыли.
        — Да не нужно вам сейчас это, ваша милость. Счета. Одни счета,  — с абсолютной уверенностью произнесла она.
        — Понятно. Ну, тогда пойду приму ванну. Может быть, это меня согреет.  — Поднимаясь по лестнице в свою комнату, Франческа подумала, что сегодня вечером не увидит Виктора Мейсона и почувствовала разочарование. Именно он задумал этот ужин, а Катарин сейчас отменила его. «Чертовское невезение»,  — пробормотала она про себя и скорчила гримасу, расстроенная еще больше своей некстати нагрянувшей болезнью.

        21

        Виктор Мейсон посмотрел на Джерри Мэссинхэма долгам пристальным взглядом и сказал в своей обычной уверенной манере:
        — Проследи, чтобы сумма страховки по замку Лэнгли была достаточно высокой. Эта статья должна идти отдельно от общей страховой суммы за фильм. Я действительно готов понести на этом большие затраты, потому что меньше всего хотел бы столкнуться с проблемами, если будет случайно повреждено их имущество и предметы искусства. В этой ситуации я бы предпочел даже превысить страховые расходы.
        — Я уже говорил об этом с Джейком, не волнуйся,  — быстро ответил Джерри, удивляясь, что Виктор напоминает ему об элементарных вещах. Учить курицу нести яйца! В последний час Виктор только этим и занимался. Утешало то, что такие же нравоучительные беседы он вел и с Джейком Уотсоном. Джерри хмыкнул, понимая, что сегодня Виктор чувствовал себя больше исполнительным продюсером, чем кинозвездой, тщательно обдумывая каждую деталь съемок. «И конечно, он не упустил возможности не дать нам знать об этом»,  — подумал про себя Джерри.
        Внезапно осознав, что Виктор все еще смотрит на него своими темными требовательными глазами, Джерри почувствовал себя обязанным продолжить:
        — Кроме того, я собираюсь убрать основную часть ламп, ваз и прочей утвари из тех комнат, где мы будем снимать. Я заменю их копиями, чтобы, не дай Бог, ничего не случилось.
        — Это разумно,  — остановил его Виктор. Он наклонился, снял пылинку с рукава своего темно-синего пиджака и заметил: — Представляю, сколько там дорогих ковров. Верно?
        — Да. Граф показал нам ковер от Обюсона, несколько савонских и парочку старинных восточных. Мне показалось, что он слегка переживал по этому поводу, но я объяснил, что мы будем использовать переносные листы пластика под камерами и другим съемочным оборудованием вне зависимости от того, есть на полу ковры или нет. И вообще я сказал, что эти ценные ковры мы уберем. Знаешь, Виктор, замок сверху донизу заполнен бесценными предметами искусства и прочими сокровищами.  — Он удивленно покачал головой.  — Это изумительное, прекрасное место. А какие картины!  — Джерри восхищенно присвистнул и снова покачал головой.  — Да эти картины одни стоят целого состояния! Но ты не беспокойся, я все держу под своим контролем,  — уверенно закончил Джерри, не отрывая глаз от Виктора.  — Я ничего не упущу.
        — Я знаю, что ты у нас человек очень скрупулезный. Но и я такой же. Люблю быть уверенным во всем до мелочей и не люблю сюрпризов. Особенно неприятных.
        Он быстро улыбнулся Джерри и переключился на пачку черно-белых фотографий, которые Джерри сделал на прошлой неделе в Йоркшире. Разложив фотографии на столе, он начал рассматривать их внимательным профессиональным взглядом.
        Джерри напряженно наблюдал за процессом, ожидая экспертной оценки. Он знал, что она последует незамедлительно, причём без всяких прелюдий. На Виктора можно было положиться в плане того, что он выскажет свое мнение искренне, порой даже с убийственной прямотой.
        Виктор был полностью погружен в изучение снимков.
        — Когда будут готовы цветные фотографии?  — спросил он, не поднимая головы.
        — К концу этой недели. Ты будешь поражен. Йоркшир — просто магическое место. Я этого раньше не осознавал. Пейзажи меня очаровали.
        — Да, я уже по черно-белым снимкам вижу, что некоторые места действительно выглядят захватывающе.  — Виктор поднял голову и одобрительно кивнул. Снимки явно произвели на него впечатление.  — Уж во всяком случае, лучше, чем павильонные декорации?
        — Никакого сравнения,  — ответил Джерри, обрадованный неожиданной похвалой.  — Мне кажется, мы действительно нашли дивные места. Конечно, не случайно, а исключительно благодаря Франческе. Чудесная девушка! Удивительно обязательная и очень милая. И совсем не зазнайка, какими обычно бывают эти сливки общества.
        Виктор навострил уши при упоминании имени Франчески. На языке вертелись многочисленные вопросы. Но он решительно отогнал их и лишь спросил небрежным тоном:
        — Так она свое отработала да? Ты считаешь, стоило ее привлекать к этому делу?
        — Господи, конечно же! Да я бы без нее просто пропал. Она нам сэкономила уйму времени и нервов.
        — Рад это слышать,  — пробормотал Виктор, думая о том, приехала ли уже Франческа в Лондон. Он уже собирался спросить об этом Джерри, но внезапно передумал, решив, что мудрее ничем не проявлять интереса к этой девушке.  — А как вы ладили с графом?  — спросил он как бы между прочим, допивая кофе из чашки.
        — Прекрасно! Он славный парень. Довольно практичный и очень обязательный. Он создал для нас такую атмосферу, что мы чувствовали себя как дома. Его, кажется, даже радует перспектива того, что мы будем снимать в замке — все же развлечение. Мне показалось, что фермерская жизнь очень скучна, а ведь он, по сути, и есть фермер. Благородный фермер. И, должен тебе сказать, он был просто ошарашен, когда я ему назвал сумму. Думаю, он так много не ожидал. Если вообще чего-нибудь ожидал.  — Джерри на мгновение замолчал, вытягивая из пачки сигареты и размышляя. Когда он продолжил, в его голосе послышалась неодобрительная нотка: — Может быть, ты переборщил, старик? Мог бы заплатить ему гораздо меньше, и граф бы все равно был в восторге,  — сказал он, выразив мысль, которая мучала его все выходные.
        — Да ладно, Джерри, не будь скрягой!  — упрекнул Виктор, хотя в голосе его звучала усмешка.  — Мы прекрасно вписываемся в бюджет, а от Катарин я слышал, что граф нуждается.  — Заметив озадаченное выражение на лице Джерри, он хмыкнул и пояснил: — Ему нужны наличные.  — Он взял вторую пачку фотографий, разложил их веером и прокомментировал: — Эти комнаты выглядят, как идеальный интерьер для Трашкросс Грандж. Мы экономим на этом огромные деньги. Поэтому я рад помочь этой семье, если для меня это не составляет труда. Слушай, да мы просто дешево от них отделались с учетом выгод, которые это нам сулит.
        — Наверное, ты прав,  — неохотно согласился Джерри, а затем, защищаясь, добавил: — И я очень счастлив, что я скряга. По крайней мере, я контролирую бюджет, а?
        — За что я тебе бесконечно благодарен, Джерри,  — произнес Виктор с искренней признательностью.  — И я, и Джейк Уотсон. Ты очень облегчил его жизнь. Честно тебе говорю. А где же, черт побери, наш блестящий помощник продюсера?
        — Когда я ходил нам за кофе, он разговаривал с Хэрри Пендергастом. Дизайнером. Кстати, этот Пендергаст исключительно полезный человек.
        — И исключительно дорого дерет,  — продолжил Виктор со знающим видом.  — Да, кстати, я в выходные беседовал с Джейком, и мы оба пришли к выводу, что нам может потребоваться дополнительный генератор для софитов. Ты не проверил?
        — Проверил. Я переговорил с графом в пятницу, как раз перед отъездом в Лондон. Он как-то засомневался насчет возможностей того генератора, который установлен в замке, но Франческа уверенно обещала мне все устроить.  — Джерри поднялся.  — Очень хорошо, что ты поднял этот вопрос, старик. Франческа оставалась на выходные с отцом, но должна была вернуться сегодня утром. Я ей, пожалуй, звякну прямо сейчас, чтобы все окончательно утрясти. Ты меня извини, я вернусь в офис, чтобы позвонить. Там у меня кое-какие записи.
        Виктор поднялся и прошел к небольшому столу в дальнем конце конференц-зала. Налив себе еще одну чашку кофе и положив ложку сахара, он начал задумчиво перемешивать его, размышляя о Франческе. Так она уже вернулась в Лондон. Она не была уверена в своих планах накануне и не знала, сможет ли составить им компанию за ужином сегодня. Сегодня. Он улыбнулся — мысль о встрече с Франческой вечером подняла настроение. Не стоило лгать себе. Он действительно ощутил отсутствие этой девушки.
        Весело насвистывая, Виктор отнес чашку кофе к столу, сел и вытащил из пачки фотографии бального зала в замке Лэнгли. Джерри снимал под разными углами, и Виктор сразу же определил по снимкам, что размеры зала были как раз такими, какие ему нужны. Но ему показалось, что стены необходимо покрасить и изменить кое-какие мелочи. «Какие же там роскошные люстры и канделябры»,  — подумал он про себя. Он взял черновой набросок Джинни, на котором она предварительно отметила места установки камер, софитов и другого оборудования. Безусловно, комната была достаточно большой, чтобы снять потрясающую сцену бала — с соответствующим блеском и роскошью и нарядными гостями, вальсирующими под аккомпанемент небольшого оркестра. Джейк согласился с ним — это будет действительно захватывающая сцена, в чисто голливудском стиле. Виктор еще раз бегло просмотрел фотографии других помещений замка, которые Джерри выбрал для съемок, точно следуя сценарию Ника. Здесь были спальни, красивая гостиная и библиотека со стеллажами книг. Граф любезно согласился предоставить все эти помещения для съемок, если они подойдут по сценарию.
        «Так вот где она родилась и выросла»,  — думал он, рассматривая фотографии снова и снова. Он вытащил из пачки цветную открытку, которую Джерри купил в деревне Лэнгли. На открытке был изображен замок Лэнгли. Кадр был сделан издалека и изображал часть кристально чистого озера на фоне деревьев и покрытый ярко-зеленой травой невысокий холм, на вершине которого, под высоким безоблачным небом чистейшей голубизны, стоял сам замок. Он был старинным и величественным, с зубчатыми стенами и высокими башнями. Мрачность серых каменных стен, на которых оставили свой след века, смягчалась темной зеленью плюща, в изобилии покрывавшего их. С одной стороны замка стояли несколько древних, полных достоинства дубов и густые кусты рододендрона, покрытые нежными розовыми и лиловыми цветами. Было видно, что снимок сделан в разгар лета. Сцена дышала пасторальной прелестью, над которой бессильно время. С открытки смотрела сама старая добрая Англия.
        Впечатляющая красота замка поразила Виктора. Он понимал, что стоит за этим величественным сооружением. Было совершенно очевидно и неоспоримо, что замок являлся неотъемлемой частью древней истории этой страны, свидетельством неразрывности поколений семьи с многовековой родословной. В этот момент Виктор ощутил более явственно, чем обычно, что Франческа была истинной аристократкой по происхождению и воспитанию.
        Он с любопытством подумал, каким могло быть детство в таком месте. Неожиданно ему вспомнилась кухонька в маленьком доме в Цинциннати, пропитанная запахами острой итальянской еды… громкий смех, перекрывавший шипение граммофонной пластинки… и над всем этим вечным оглушительным шумом и гамом сильный голос его матери, в котором всегда звучала любовь: «Витторио, Армандо, Джино, прекратите носиться, как лошади! Я слушаю великого Карузо!» Он улыбнулся своим воспоминаниям, и сердце защемило. Непростым ребенком он был — наглым, самоуверенным, всегда готовым к драке и вечно вытиравшим кровавые сопли… Дитя улицы, слишком рано впитавшее ее суровые уроки — уроки холодного безразличного мира. И все же, несмотря на его всегда сжатые кулаки и готовность кинуться в драку, никогда не угасавший боевой дух и задор, он был очень неоднозначным мальчиком, тянувшимся к книгам, которые жадно проглатывал в тиши, музыке, театру, кино. Они были для него спасением, выходом в другой мир, в котором его живое воображение нашло достойный выход. Они помогли ему сделать жизнь и привели туда, где он сейчас находился.
        «У нее было совсем другое детство,  — засмеялся Виктор,  — защищенное строгое детство девочки, получившей все привилегии по праву рождения». Он попытался представить Франческу маленькой. Получалось что-то ангелоподобное, белобрысенькое, игравшее в прятки в огромном замке, возившееся со щенками, ездившее верхом на пони, раскачивавшееся в гамаке в саду и занимавшееся с гувернанткой. Должно быть, это было самое обожаемое дитя.
        Черт побери, она все еще дитя! Эта внезапная мысль пригвоздила его к стулу. Виктор раздраженно прикурил сигарету. Ему следует немедленно взять себя в руки. Мысли об этой девушке посещали его чересчур часто в последнее время. Но Франческа Каннингхэм была недосягаема. Абсолютно недосягаема. К этому выводу он пришел несколько недель назад; никто и ничто не могло заставить Виктора думать теперь иначе. Он согласился с оценкой, которую дал Франческе Ник. Любой здравомыслящий человек согласился бы с ним. Она действительно была милой, очаровательной, умной девушкой, и она была приятной компаньонкой. Но он отказывался признать, что она была чем-то большим, чем это, пытаясь убедить себя, что, как и Катарин, Франческа была просто спасением от скуки и одиночества. Он не даст этой ситуации измениться, держа ее под своим жестким контролем. Он не может позволить себе отвлекаться от дела, не даст запутать себя в амурные дела, особенно с такой девушкой — Господь сохрани. Не те обстоятельства! В данный момент, считал он, карты ложились против него. Ну, что ж, пусть будет, как будет. И вообще сейчас слишком много
работы, чтобы думать о чем-то другом.
        С решительным настроением Виктор начал делать пометки в желтом блокноте, перечисляя дополнительные пункты, над которыми ему предстояло поработать с Джерри и Джейком. Через десять минут он снял очки в роговой оправе и выпрямился на стуле, окинув конференц-зал фирмы «Монарх» взглядом, в котором читалось явное неодобрение. Атмосфера зала была подавляющей. Темные панели стен, массивная мебель красного дерева и дорогостоящий ковер цвета красного вина были тяжеловесными и уродливыми. Они создавали мрачный гнетущий эффект, напомнивший Виктору интерьер похоронного бюро. «Кто-то — вероятнее всего, Хилли,  — предположил Виктор,  — счел своим долгом повесить на стены увеличенные фотопортреты кинозвезд, работавших когда-то по контракту с этой фирмой, в витиевато украшенных рамках. Эта безвкусная галерея ретушированных фотопортретов выглядела старомодной и даже нелепой, абсолютно не вписываясь в интерьер, задуманный как эдуардианский».
        Причудливый ход мыслей перенес его к Хилларду Стиду. Хотя Хилли давно писал исключительно бесконечные биографические опусы и был страшным перфекционистом, вызывая неизменное раздражение подробнейшим описанием ненужных деталей, Виктор был рад, что заключил контракт с «Монархом». Он уже почти подписал было контракт с «Метро», когда совершенно случайно узнал, что Майкл Лазарус был держателем крупного пакета акций этой фирмы. Хотя само по себе это не означало, что он мог вмешаться в любой кинопроект фирмы, поскольку не был членом совета директоров, Виктор счел необходимым взять тайм-аут на размышления и заново, с гораздо большей осторожностью, оценить свою позицию. Проанализировав ситуацию, он пришел к ясному выводу, что страдавший манией величия Лазарус, вероятнее всего, проник своими щупальцами в верхний эшелон руководства компании. Помня беспокойство Ника по поводу этого человека, его выразительное предупреждение после встречи в отеле, Виктор резко изменил свое решение и заключил сделку с «Монархом», который только этого и ждал. И, в конце концов, эта сделка оказалась, по мнению Виктора, более
выгодной со всех точек зрения. Если даже не касаться «Грозового перевала», он и Хилли уже начали переговоры по поводу возможных вариантов совместного производства. Оба строили далеко идущие планы долгосрочного сотрудничества между «Монархом» и «Беллиссима». Будущее рисовалось очень радужным. И пусть Хиллард Стид был в некотором роде букой — он был способен вынести очень многое на своих широких плечах. Руководители многих других ведущих фирм в области киноиндустрии были еще хуже, страдая жесточайшей формой тиранки.
        Ощущая смутное беспокойство, Виктор встал и прошел через комнату к окну. Он раздвинул шторы и посмотрел вниз, на Саут-Одли-стрит. По-прежнему шел сильный дождь. «Как всегда»,  — безысходно подумал он об английской погоде. Как бы ему хотелось оказаться сейчас в Южной Калифорнии! Не обязательно даже на своем ранчо — просто в любом месте, где светило солнце. Виктор повернулся от окна на стук двери — в конференц-зал вернулся Джерри, которого сопровождал Джейк Уотсон.
        Оба вошедших выглядели необычно серьезными, и Виктор сразу заподозрил неладное. По опыту он знал, что неприятности являются неотъемлемой частью их работы.
        — Что случилось, ребята? Только не говорите мне, что граф передумал.
        — Нет-нет. Все не так плохо, как ты подумал,  — мгновенно остановил его Джерри.  — Мы все согласовали. Хотя, что касается графа, с ним произошел несчастный случай. А, да, и Франческа заболела.  — Последнюю фразу он произнес таким небрежным тоном, как будто это была сущая мелочь. Не переводя дыхания, он продолжил: — Нам действительно потребуется дополнительный генератор. Франческа разговаривала с управляющим имением. Генератор в замке исправен, но управляющий считает, что он не выдержит таких нагрузок. Джейк и я согласны с ним. Эти софиты жрут чертовски много энергии. Случайно Франческа высказала идею, которая поможет внести в бюджет…
        — Господи, Джерри! Что ты несешь!  — взорвался Виктор, который не смог дождаться конца этого делового отчета, взбешенный бессердечием руководителя съемочной группы.  — Что ты имел в виду, когда сказал, что Франческа больна, а с графом произошел несчастный случай? Мне бы хотелось узнать, что произошло с моими друзьями. Господи Боже!  — Виктор осуждающе покачал головой и бросил свирепый взгляд на Джерри, а затем перевел его на Джейка. Тот мгновенно посерьезнел.
        — Прости, старик,  — нервно извинился Джерри, который выглядел довольно пристыженным.  — Боюсь, что мысли о бюджете увели меня слишком далеко… Да, неприятно. Ээ… ээ… в общем, ничего серьезного. Граф упал и получил трещину в тазовой кости. Это не страшно. Через пару недель он поднимется с постели и будет как новенький. А Франческа, бедняжка, сильно простыла. В худшем случае, это грипп.
        Виктор сел за стол, испытав удивившее его самого огромное чувство облегчения.
        — Рад слышать, что ни один из них не у смертного одра,  — заметил он, но саркастическая нотка в его голосе показала, что раздражение не отступило.  — Ну что ж,  — он откинулся на спинку стула, щелкнул пальцами и посмотрел на коллег холодным проницательным взглядом.  — Поскольку все у нас так замечательно, могу я спросить, почему у вас обоих был такой вид, когда вы зашли, как будто мы находимся в глубочайшем кризисе?
        — Незначительном кризисе,  — мгновенно отреагировал Джейк.  — Кризис под названием Хилли. Мы столкнулись с ним в коридоре, и он проинформировал нас, что мы можем располагать еще только двумя комнатами для съемочной группы. Он заявил, что не может освободить других помещений для «Беллиссима», поскольку у него совершенно нет свободных площадей.
        — И это все?  — Лицо Виктора выражало крайнюю степень возмущения.  — Дай Бог, чтобы остальные ваши проблемы были настолько же серьезными. Если это будет так, мы с ветерком проскочим по этой картине. Есть очень простой способ решения этой проблемы, Джейк. Скажи Хилли, что «Беллиссима» снимет номер люкс в «Клэридже» для остальной части съемочной группы, а оплатит его «Монарх». Поверь мне, Джейк, что комната найдется в течение ближайшего часа, если даже ему придется ради этого выставить одного из своих заместителей.
        Джейк довольно усмехнулся.
        — Это я сделаю с величайшим удовольствием. Прямо сейчас пойду и скажу.
        Как только они остались одни, Джерри плюхнулся на стул.
        — Черт побери, Виктор, я совсем не такой равнодушный и бессердечный, каким мог показаться тебе сейчас.  — Он беспокойно заерзал на стуле и запустил пальцы в копну непослушных рыжих волос.  — Не сделай вывода, что я безразличен к людям и их проблемам,  — воскликнул он, тщательно подбирая слова.  — Просто у меня голова совершенно забита фильмом. Крыша, похоже, поехала. Но это меня, конечно, не извиняет.  — Голос Джерри беспомощно замер. Было видно, что он осознает, что допустил грубый промах и не может найти нужных слов, чтобы сгладить его.
        Понимая, насколько неловко и затруднительно чувствует сейчас себя Джерри, Виктор добродушно улыбнулся. Он снова был тем обаятельным Виктором, которого знали окружающие.
        — Расслабься, Джерри. Забудь это. Я знаю, что ты не имел в виду ничего плохого. Твоя преданность фильму воистину достойна похвалы, и в этом вопросе я с тобой солидарен. Я тоже не хотел так сильно наехать на тебя.  — Смех Виктора прозвучал виновато.  — Думаю, что в некоторых вопросах я чересчур чувствителен. Однажды на натурных съемках я сильно упал. До того, как я нашел в себе силы открыть глаза, собраться и стряхнуть с себя пыль, я услышал, как помощник режиссера выразил мнение, что я пробил им брешь в бюджете, угробив себя. Его прямо из себя вывела моя неосторожность. Он все еще продолжал кудахтать по поводу испорченной пленки, как я хорошо залепил ему правой.  — Виктор засмеялся.  — Подонок ничего подобного не ожидал, особенно от предположительного трупа.  — Он продолжал смеяться, вспоминая этот инцидент и его последствия.
        Джерри вежливо засмеялся за компанию, но его смех был деланным. «Изображаю полное понимание»,  — подумал он с раскаянием, а затем предостерег себя от каких-либо неосторожных шагов в отношении Виктора Мейсона, который был личностью неординарной и сильно отличался от голливудских кинозвезд, с которыми ему приходилось работать раньше. В большинстве своем они были предельно эгоистичными и абсолютно бесчувственными к потребностям других людей. Мейсон продолжал удивлять его своей непредсказуемостью. Он мог быть жестким и требовательным работодателем, вникавшим в любую мелочь продюсером, который был на десять шагов впереди остальных и в то же время продолжал оставаться прекрасным человеком. Честным и чутким — во всяком случае, такое впечатление он производил. Он не был эксцентричным, вращаясь в кругах, где это было нормальным. Он не пыжился, изображая звезду, не предъявлял каких-либо особых требований и вел себя со всеми, как с равными. Джерри подумал, что ему следует сказать Виктору, насколько ему симпатичен его стиль поведения.
        Однако молчание затягивалось, и Виктор, пытаясь заставить Джерри забыть о неловком эпизоде, который явно продолжал тяготить его, оживленно произнес:
        — Ну, так ты все-таки закончи, что ты там начал говорить об идее Франчески.
        Расценив это как попытку окончательного примирения и испытав при этом облегчение, Джерри сказал:
        — Ах да, Франческа. По-видимому, чердаки замка забиты старой мебелью, лампами, старым хламом — в общем, там всякой твари по паре. Франческа говорит, что все это не имеет особой ценности. Она считает, что часть этого барахла вполне можно использовать для съемок. Я ей сказал, что мы заменим некоторые ценные вещи в тех комнатах, где мы будем снимать, а она предложила нам рассортировать весь этот хлам — заметь, это ее слово, а не мое — и выбрать все, что нам может потребоваться.
        — Исключительно разумно и изобретательно с ее стороны,  — произнес Виктор, подавляя улыбку и мысленно аплодируя находчивости Франчески.  — Это действительно сэкономит нам деньги, если мы найдем там что-нибудь подходящее. Раз уж мы остановились на кандидатуре дизайнера, давай пошлем его в Лэнгли, и пусть себе выбирает.  — Он взял в руки свою золотую зажигалку, покрутил ее и осторожно спросил: — Ну, а что там с Франческой? Она очень больна? Я себя чувствую немного виноватым, Джерри. В конце концов, она простудилась, работая на нас.
        — Она говорит, что чувствует себя намного лучше, чем может показаться по ее простуженному голосу, но у меня такое впечатление, что у нее тяжелая форма гриппа.
        — Так она уже вернулась в Лондон? Ты дозвонился до нее в их лондонском доме?
        — Да, но ты не беспокойся, старик. Я уверен, что за ней там хорошо ухаживают. С этим прекрасно справляется их приходящая домработница. Миссис Моггс. Она ответила на звонок и очень сомневалась, стоит ли поднимать Франческу из постели. Тон у нее был очень заботливый, прямо-таки материнский.  — Джерри задумчиво потер подбородок.  — Бедная девочка, она явно схватила простуду на этих болотах. Там было очень ветрено и сыро. Может быть, послать ей корзину с фруктами от «Беллиссима Продакшнс», как ты считаешь? Это было бы красивым жестом.
        — Хорошая мысль, Джер. Пошли одну из этих роскошных богато украшенных корзин от Харта из Найтсбриджа. Слушай, а Джейк сказал тебе о предстоящей встрече сегодня днем? Если ты, конечно, захочешь присутствовать на ней.
        Джерри был польщен этим приглашением. Он широко улыбнулся и воскликнул:
        — Он сказал мне о встрече, но не сказал, что ты хочешь видеть меня на ней. Я очень рад, дружище. Я собирался съездить в студию, но это можно отложить. Да, Виктор, я тебя искренне поздравляю с подписанием контракта с Марком Пирсом. Честно говоря, никогда не думал, что тебе это удастся. Он ведь крепкий орешек. Знаешь, несколько недель назад я сказал Джейку, что ты, по-моему, поставил не на ту лошадку. Лишнее доказательство того, что в жизни ни в чем нельзя быть уверенным.  — Джерри пристально посмотрел на Виктора сузившимися глазами, в которых читался неподдельный интерес.  — Как же, черт побери, тебе это удалось?
        Виктор лениво улыбнулся.
        — Я его очаровал,  — ответил он загадочно. Как иначе мог он объяснить все сложные перипетии этого дела и охотное соучастие Хилари Пирс в изощренных схемах и интригах Катарин? Для Виктора было абсолютно бесспорным, что Катарин — интриганка чистейшей воды. Однако она достигла желаемых результатов, и у него не было желания выяснять, какие средства она для этого использовала. Кроме того, она сама не изъявляла желания обсуждать эту тему и сказала только, что ключевой фигурой во всей игре была Хилари, и поставила условие, чтобы Виктор подписал контракт с женой Марка на разработку эскизов костюмов для фильма. Поскольку талант Хилари Пирс был абсолютно бесспорным, а репутация в области дизайна театральных костюмов безупречна Виктор с готовностью согласился. Однако эта длинная история наверняка могла бы показаться странной и даже отдающей неприятным душком такому лишенному воображения приземленному парню, как Джерри Мэссинхэм, который чувствовал себя гораздо уютнее, склонившись над колонками цифр и работая над бюджетом, чем общаясь с людьми. Виктор откашлялся.  — Прости, Джерри, я прослушал. Что ты        — Да я просто спросил, о чем пойдет речь на встрече и кто приглашен.
        — Ты, конечно, потом Джейк, Марк и руководитель съемочной группы. Мы должны сегодня принять окончательные решения по поводу распределения ролей,  — быстро ответил Виктор, к которому вернулась его обычная уверенная манера.  — Я пригласил также Николаса Латимера, поскольку у Марка возможно, будут кое-какие вопросы по сценарию. Хочу сегодня расставить все точки. Ты знаешь, что я подписал контракт с Терренсом Огденом на исполнение роли Эдгара Линтона?
        — Мне сказал Джейк до твоего приезда. Терри — это то, что надо. Я всегда говорил, что у него прекрасный потенциал для киносъемок. Жалко, что он снялся только в одном фильме, да и тот провалился. Может быть, поэтому он не горел желанием попробовать еще раз.
        Оба повернули головы и посмотрели на дверь, в которую ввалился Джейк Уотсон с широкой улыбкой на лице. Он плотно закрыл дверь за собой и прислонился к ней; было видно, что он с трудом удерживает в себе распиравшие его новости.
        — Мне показалось, что Хилли чуть не свалился со стула, когда я сказал ему о номере люкс в «Клэридже», Виктор. Он бегом помчался искать нам дополнительный офис.
        Углы губ Виктора дрогнули в улыбке.
        — Будем надеяться, что номер окажется достаточно просторным.
        Джейк в изумлении уставился на него.
        — О нет, Виктор, ты этого не сделаешь!  — Он начал смеяться.  — Ты не осмелишься отказаться от офиса под предлогом того, что он чересчур мал, и не будешь настаивать на люксе!  — Джейк знал ответ фактически еще до того, как вопрос слетел с его губ. Он работал вместе с Виктором уже над шестой картиной, и они были старыми друзьями. Поэтому Джейк прекрасно знал, каким злым может быть юмор Виктора и его склонность к небезобидному озорству и созданию для своих обидчиков таких ситуаций, когда им приходилось извиваться и корчиться — особенно это касалось деспотичных и напыщенных личностей. У Хилли была предрасположенность к этому.
        — Вообще-то, могу.  — В глазах Виктора плясали чертики.  — Пусть побегает из-за своих денежек. Он меня натурально умолял взять его в работу над «Грозовым перевалом», а с тех пор как я согласился, он не перестает дрожать над каждым центом. Ему только на пользу пойдет, если он наведет порядок в собственном доме. Господа какие-либо лишние траты здесь совершенно немыслимы!  — Где-то в подсознании Виктора эхом промелькнули слова Лазаруса. «Этот сукин сын был во многих вопросах прав»,  — признал он, вспоминая критические высказывания Лазаруса по поводу киноиндустрии. Виктор посмотрел на Джейка.  — Но все, что касается лондонских офисов «Монарх Пикчерз корпорейшн оф Америка», входит в компетенцию Хилли и, соответственно, является его, а не нашей проблемой. Я прав?  — Он приподнял белоснежный манжет своей рубашки и бросил взгляд на часы.  — Я здесь кое-что набросал, пока вас обоих не было. Давайте обсудим кое-какие вопросы до моего ухода.
        В течение следующего получаса они втроем обсудили целый ряд проблем, относящихся к съемкам, и приняли несколько решений. Не все они, правда были окончательными, поскольку требовали участия Марка Пирса как директора картины. За Марком и Виктором оставалось последнее слово в решении ключевых вопросов. Но они рассмотрели кандидатуры нескольких дизайнеров, изъявивших желание работать с ними, и единодушно остановились на Хэрри Пендергасте; обсудили также кандидатуры композиторов и согласовали дату начала съемок.
        Когда все вопросы были исчерпаны, Виктор подвел черту:
        — Ну что же, мне кажется, достаточно. Думаю, мы хорошо подготовились к сегодняшней встрече. Я надеюсь к тому времени получить согласие Осси Эдвардса. Марк говорил с ним уже несколько раз и, по всем признакам, он никуда от нас не денется. С моей точки зрения, Осси — идеальный оператор для нашей картины.  — Виктор встал, потягиваясь.
        — Да, я согласен с тобой. А в Йоркшире Осси вообще будет в своей тарелке. У него потрясающее чутье на пейзажи,  — произнес Джерри.
        — И на красивых женщин,  — мгновенно отреагировал Виктор.  — Ладно, я возвращаюсь в отель. Мне надо переговорить со Штатами и поставить перед ними некоторые вопросы.  — Он прошел через комнату, на секунду задержался, чтобы взять пальто, перекинул его на руку и обернулся.  — «Клэридж». В три. Пока, парни.  — Дружески улыбнувшись обоим, Виктор вышел.
        На улице он с облегчением убедился, что дождь наконец прекратился. Он посмотрел направо, затем налево и увидел Гаса, который стоял невдалеке, прислонившись к припаркованной машине.
        Увидев Виктора, он выпрямился и поспешил открыть дверцу.
        — Куда сейчас, хозяин?
        — Обратно в «Клэридж». Спасибо, Гас.  — Виктор уже ступил одной ногой в машину, но внезапно изменил свои планы.  — А вообще-то я пройдусь пешком. Нужно подышать свежим воздухом. Ты мне не нужен до вечера, Гас. К четырем часам свяжись со мной, и я подробно расскажу тебе о планах на вечер.
        — Все понял, хозяин.
        Виктор отошел от машины и посмотрел на нее восхищенным взглядом. Это была его последняя покупка, «Бентли Континентал» с раздвижным верхом. Дорогая машина, но она стоила затраченных денег. Великолепное творение рук человеческих! Глянцевито поблескивающее бордовое чудо! Его верхняя раздвижная часть была оттенка буйволовой кожи, а по шинам шла белая полоса. Автоматическая коробка передач. Сидеть за рулем такой машины было большим удовольствием. Виктор гордился двумя качествами в себе: непогрешимым вкусом в отношении автомобилей и способностью с первого взгляда безошибочно определять породистую лошадь. Его машины и лошади всегда были изящны, стремительны и бархатисто-гладки.
        Дойдя до Керзон-стрит, Виктор повернул налево и направился к площади Беркли-сквер, намереваясь совершить полный круг по Мейфэар, прежде чем вернуться в отель. Но, проходя угол Честерфилд-стрит, он вдруг подумал: «Может быть, мне заглянуть к Франческе, чтобы самому убедиться, что с ней все в порядке? В этом же нет ничего дурного». Виктор резко повернул на Честерфилд-стрит и прогулочным шагом пошел по улице. Но, приблизившись к дому Франчески, он вдруг поймал себя на том, что его незваный приход может вызвать у девушки раздражение. С ее воспитанием она может воспринять это как проявление дурного тона. Англичане уделяют такое немыслимое внимание некоторым вещам! Виктор вспомнил постоянное ворчание Катарин по этому поводу. Явиться на порог Франчески без предварительного уведомления — это, без всякого сомнения, проявление дурного тона. Он бросил быстрый взгляд на дверную ручку, за которую ему очень хотелось сейчас взяться, но обуздал свой порыв и с целеустремленным видом безостановочно прошествовал мимо. Виктор поднялся на Честерфилд-Хилл, затем повернул направо и спустился по Чарлз-стрит, держа путь к
площади Беркли-сквер.
        Первое, что он заметил, выйдя на площадь, были витрины цветочного магазина Мойзеса Стивенса. Это был очень респектабельный магазин. Внутренняя сторона витрин омывалась потоком воды, и Виктор немного сдержал шаг, чтобы понаблюдать за процессом. Механизмы всякого рода всегда вызывали у него большой интерес, и он частенько ковырялся в них у себя на ранчо. Но никогда не прикасался к машинам. Ник не уставал повторять, что такого доморощенного механика, как Виктор, и близко нельзя подпускать к дорогостоящим автомобилям.
        Вода стекала по стеклу, образуя нереально красивый занавес, и Виктор решил, что она вероятно, поступает из скрытой распределительной системы на потолке и по сложной сети труб. Он какое-то время любовался этой картиной, затем подошел поближе и заглянул сквозь этот подвижный, постоянно менявший свои очертания занавес в витрину. Он увидел гору цветов такой изумительной красоты, какой он не видел уже долгое время. Они были всех оттенков красного: от насыщенного бордового до оранжевого, отсвечивающего фуксином и лиловым; бледно-желтые и снежно-белые. Среди этих роскошных цветов было много зелени также разных оттенков. Губ Виктора коснулась улыбка. Его настроение сразу же поднялось. От этой прелести исходило дыхание весны, которое будило воспоминания о залитых солнцем зеленых лугах, пробуждающихся от зимнего сна деревьях с нежными, едва проклевывающимися листочками и сияющих голубизной небесах. «Какой контраст с этим ужасным, пропитанным сыростью мартовским днем»,  — подумал Виктор. Если эти цветы смогли улучшить его настроение, то уж, конечно, им удастся доставить удовольствие и вызвать улыбку на лице
Франчески.
        На сей раз Виктор нисколько не колебался. С решительным видом он толкнул дверь магазина и вошел внутрь. Мгновенно его ноздри уловили острый смешанный запах, исходивший от влажной земли и свежей зелени. Виктор выбрал огромный букет прекрасной нежно пахнувшей мимозы, которую только этим утром доставили из Ниццы, как ему сообщила продавец. К нему он добавил три дюжины белых тюльпанов из Голландии и несколько букетиков бледных и хрупких нарциссов с Сицилии. Он выбрал также китайское кашпо с высокими светло-голубыми гиацинтами, главным образом, потому, что не мог устоять от источаемого ими пьянящего запаха. Виктор понимал, что это было, пожалуй, чересчур, особенно с учетом того, что Джерри посылал корзину с фруктами. «Но, черт побери,  — пробормотал он себе под нос,  — от кинозвезды все ожидают какого-нибудь широкого экстравагантного жеста».
        Продавщица показала поднос с карточками, одну из которых он мог подписать, прежде чем она завернет покупку. Виктор взял карточку и несколько секунд, нахмурившись, разглядывал ее, размышляя, что написать. Он не хотел, чтобы Франческа неправильно истолковала его подарок, переоценила его значение — то есть, усмотрела в нем нечто, чего в реальности не существовало. В конце концов, испортив несколько карточек, он нацарапал пожелания скорейшего выздоровления и без затей подписал: «От Ники и Виктора». Он опустил карточку в конверт, заклеил его и четко написал адрес. Когда продавщица вернулась со счетом, он протянул ей карточку и деньги и спросил, когда цветы будут доставлены по адресу.
        — В течение часа, мистер Мейсон,  — ответила она с вежливой застенчивой улыбкой.  — Вы ведь Виктор Мейсон, не так ли?
        — Так оно и есть,  — ответил он с ответной улыбкой, излучая то особое обаяние, против которого могла устоять редкая женщина.
        С пылающими щеками она протянула ему сдачу и продолжила доверительным тоном, но сохраняя при этом должную почтительность:
        — Я очень люблю смотреть ваши фильмы, мистер Мейсон. Я не пропускаю ни одного. В общем, можно сказать, что я ваша горячая поклонница.
        — Благодарю вас,  — ответил Виктор.  — Спасибо большое, это очень приятно слышать.
        — Заходите к нам еще,  — крикнула она ему вслед. Он повернул голову, помахал ей рукой и обещал заходить.
        «Вот что мне нравится в англичанах,  — подумал Виктор, выходя на улицу.  — Они такие учтивые. И такие немыслимо цивилизованные»,  — добавил он, вспоминая типично английскую манеру Кима говорить с характерными аристократическими модуляциями в голосе. Виктор быстро шел в направлении отеля «Клэридж». Несколько раз он улыбнулся самому себе. Он не мог объяснить себе причины того внезапного ощущения счастья и полного умиротворения, которое овладело им сейчас впервые за много лет.

        В отеле Виктора ожидала целая пачка корреспонденции и сообщений на автоответчике. Войдя в номер, он бросил пальто на стул, письма на стол и снял телефонную трубку, причем проделал все это практически одновременно. Он попросил оператора соединить его с номером Ника, но ответа не последовало. Надев очки, Виктор начал просматривать корреспонденцию.
        В первую очередь его внимание привлекли три письма из Беверли-Хнллз. Письмо от адвоката он открыл с некоторой опаской, будучи уверенным, что оно содержит неприятные новости об Арлен и их предстоящем разводе. К его удивлению, все оказалось не так, хотя в письме была информация о его второй жене, Лилиан. Она хотела продать картину Дали и через адвоката, Бена Шали, задавала вопрос, не заинтересован ли Виктор в ее приобретении. Виктор рассмеялся вслух. Картина досталась Лилиан при разделе имущества после развода. Ситуация явно позабавила Виктора. Ему предлагали купить нечто, изначально принадлежавшее ему! Черт побери! Он покачал головой и, продолжая смеяться, отложил письмо в сторону. А почему бы и нет? У него было не так уж много подлинников картин и прочих предметов высокой художественной ценности. К тому же он любил Дали. А Лилиан, вероятно, очень нуждалась в наличности, если решилась на такое предложение. Как всегда. «Забавно,  — подумал он,  — что же эта женщина делает с деньгами?» Он был очень щедр по отношению к ней, когда они расставались. А теперь, как его информировал Бен, Лилиан постоянно
находилась в стесненных денежных обстоятельствах, и ему приходилось уже несколько раз приходить ей на помощь за годы, прошедшие после развода.
        Его второй брак, равно как и третий, не был особенно счастливым, но Лилиан, по крайней мере, не была откровенной стервой. По отношению к его третьей жене, неуправляемой буйной грубиянке Арлен, это определение было самым щадящим. Сейчас она неистово и отчаянно стремилась раздуть скандал вокруг их отношений. Виктор вздохнул и спросил себя, почему со времени смерти Элли ему так катастрофически не везло с женщинами. Ответа он не знал. «Если только это не связано с моей неспособностью делать правильный выбор,  — подумал он.  — И с невозможностью устоять перед красивым лицом». В частной жизни, богатой всякого рода потрясениями и переворотами, Виктор постоянно делал чудовищные ошибки; при этом, как ни забавно, он никогда не повторял одной и той же ошибки в своей профессиональной и деловой деятельности. «Но сейчас будет все иначе,  — пробормотал он,  — я отделался от баб в любом варианте — будь то жена или любовница. Это не просто потеря времени, но и никому не нужные переживания». Виктор бросил взгляд на два других конверта из Беверли-Хиллз, которые не представляли особого интереса. Он потянулся к одному
из них, из туристического агентства на Бонд-стрит. Быстро открыв его, Виктор вытащил два авиабилета первого класса до Цюриха, и его лицо осветилось улыбкой.
        На следующей неделе они с Ником собирались поехать через Цюрих в Клостерс, чтобы покататься пять дней на лыжах. Этой поездки оба ждали не меньше чем взволнованные школьники ждут первого кутежа. Виктор, для которого физическая активность всегда значила очень много, привыкший много и интенсивно заниматься спортом на открытом воздухе, чувствовал себя в Лондоне все более стесненно. Сидячий образ жизни был для него сродни заключению. Напряжение росло и требовало выхода. Кроме того, он чувствовал, что теряет форму, поэтому хорошая физическая нагрузка была просто необходима с медицинской точки зрения. Джейк пытался отговорить его от поездки, опасаясь, что Виктор сломает ногу или руку и сорвет тем самым график съемочных работ. Но Виктору удалось убедить линейного продюсера в том, что он едет исключительно по причинам, вызванным необходимостью поправки здоровья и не имеющим ничего общего с загулами и кутежами в компании прелестных дам. Наконец, ему пришлось торжественно пообещать, что он будет очень осторожен на склонах и побожиться, что будет выбирать лыжные маршруты для новичков.
        «Ну, это мы еще посмотрим»,  — подумал он, улыбаясь в предвкушении нескольких чудесных дней в Альпах. Он и Ник открыли для себя Клостерс два года назад с помощью Харри Курница, писателя, приятеля Ника, который жил в этих местах постоянно. Клостерс был также излюбленным местом сбора небольшой группы американцев. Все они были заядлыми горнолыжниками, особенно романист Ирвин Шоу, сценарист Питер Виртель и один из боссов кинобизнеса Боб Пэрриш. Живописная швейцарская деревушка еще не утратила присущего ей первозданного шарма и старомодной прелести. Клостерс спасло то, что он находился в стороне от проторенных туристических троп.
        Виктор с радостным ожиданием думал о поездке. Он едва мог дождаться, когда наступит время отъезда, вспоминая, как хорошо ему всегда было в горах — лицо обвевал холодный воздух, за спиной свистел ветер, когда на головокружительной скорости он летел по сиявшему чистейшей белизной склону горы. Кроме ожидания приятной телу физической нагрузки, такой освежающей и омолаживающей, Виктор предвкушал прекрасные вечера в дружеской мужской компании, когда можно было полностью расслабиться. После насыщенного дня на горных склонах они собирались в таверне, с аппетитом поглощали вкусные блюда местной кухни, а затем устраивались у весело плясавшего огня и обменивались слегка присочиненными историями о своей удали и доблестных победах в разных областях человеческой деятельности, попивая при этом вишневку местного изготовления, пока не наступал рассвет или не иссякал запас баек.
        При мысли о своих любимых швейцарских блюдах Виктор почувствовал, что его рот наполнился слюной. Внезапно он понял, что голоден. Он еще раз наорал номер Ника, чтобы сообщить другу, что с поездкой все в порядке, и спросить его о планах на обед, но, к острому разочарованию Виктора, того все еще не было в номере. Виктор уставился на телефон, стараясь вспомнить, договаривались ли они зайти перекусить перед предстоящей встречей. Он мог присягнуть, что так оно и было. Может быть, Ник не понял его или забыл? Он позвонил в гостиничную службу и заказал себе клубный сандвич с холодным пивом, напомнив официанту, который принимал заказ, что на кухне имеются его точные инструкции по приготовлению таких клубных сандвичей, которые он любил больше всего. Виктор прошел через комнату к небольшому переносному бару и налил себе виски с содовой. Вернувшись к письменному столу, он просмотрел сообщения о телефонных звонках, откладывая большинство из них в сторону. Сообщение о звонке Катарин, в котором она просила до трех часов позвонить ей в ресторан «Каприз», он перечитал еще раз и набрал номер.
        — Привет, Виктор,  — произнесла в трубку Катарин, когда ее позвали к телефону.
        Он засмеялся.
        — Откуда такая уверенность, что это именно я?
        — Потому что больше никому не известно, что я здесь обедаю,  — в ответ засмеялась она, но тут же посерьезнела.  — Виктор, по поводу сегодняшнего вечера. Франческа заболела и…
        — Я знаю, радость моя. Джерри мне рассказал.
        — Ты все еще хочешь поужинать вместе после спектакля, как мы планировали?
        Мысль о том, чтобы есть после полуночи, вдруг показалась Виктору малосимпатичной.
        — Ты не будешь возражать, если я возьму тайм-аут? Мне бы надо сосредоточиться на деле. А вообще-то, послушай, дорогая, я вовсе не хочу бросать тебя в одиночестве. Я поговорю с Ники. Почему бы вам не поужинать вдвоем?
        — О нет! Я не могу. Я действительно не могу.  — Эта фраза была произнесена настолько эмоционально, что Виктор удивился. На другом конце провода на мгновение повисло неопределенное молчание, а затем Катарин более мягким тоном пояснила: — Я не хочу ему навязываться. Давай забудем об этом. Я не обиделась, честное слово, и займусь тем же, чем и ты — работой над ролью.
        — Наверное, это разумно. Послушай, дорогая, я тебе очень признателен за понимание. Я должен тебе один ужин. А кстати, с кем ты обедаешь?  — Этот вопрос он задал скорее из желания показать дружелюбие, а не из Любопытства.
        — С Хилари Пирсом и Терри Огденом. Это торжественный обед по поводу того, что все мы начинаем работу над «Грозовым перевалом».
        — Еще один торжественный обед! Повеселитесь там на славу, а с тобой мы поговорим позже на этой неделе.  — Они положили трубки.
        Виктор продолжал потягивать виски, размышляя о Катарин. Она была самой неутомимой из всех молодых женщин, которых ему приходилось когда-либо знать. Катарин вечно была занята обедами, ужинами и вечеринками в компании. Постоянно в движении. Постоянно в спешке. Но тем не менее активная социальная жизнь Катарин никак не влияла на ее работу. Она была настоящим профессионалом, бесконечно преданным своей команде. Виктор подозревал также, что ее социальная жизнь, к которой она относилась очень серьезно, была неразрывно связана с ее амбициями. Виктор уже понял, что Катарин очень честолюбива и неутомима когда дело касалось ее карьеры. Казалось, что она живет на каком-то исключительном накале. Каждый день, как последний. «Но в этом нет ничего страшного,  — подумал Виктор.  — Она потрясающая девушка. Суперкласс». Он улыбнулся, с нежностью вспоминая Катарин. Виктор очень тепло относился к ней, а сейчас их жизни переплетутся еще больше. Она подписала персональный контракт с «Беллиссима», тем самым полностью отдав себя в его руки. В течение нескольких лет ему предстояло полностью руководить карьерой этой
талантливой девушки. Виктор настоятельно рекомендовал Катарин сняться в картине Бо Стэнтона после завершения работы над «Грозовым перевалом». Переговорив с Бо и внимательно прочитав сценарий, она без колебаний согласилась продолжить свою работу с «Монарх».
        Некоторые вопросы Катарин были настолько умны и точно сформулированы, настолько глубоко проникали в суть дела, что Виктор порой терял дар речи. Он понял, что юное дарование прекрасно ориентируется в вопросах бизнеса, по крайней мере, во всем, что относится к ней самой и ее карьере. Это не показалось ему неприятной чертой — напротив, Катарин еще больше возвысилась в его глазах. В отличие от большинства молодых актрис, она совсем не была дурочкой в денежных вопросах, вполне обоснованно оценивая себя и свою работу очень высоко. «Да,  — подумал он,  — молодая леди точно знает, куда она стремится. К самой вершине, причем не теряя на пути ни одной лишней минуты. Что ж, пожелаем ей успеха». По своему опыту Виктор знал, что кинопроизводство — самый скандальный и жестокий вид бизнеса в мире. Здесь люди сталкиваются с самыми лучезарными и самыми грязными сторонами жизни. Голливуд населен продажными, безжалостными людишками, готовыми идти по трупам ради достижения своей цели. Рядом с ними — талантливые или просто одаренные личности, всей душой преданные кино. Катарин повезло, что Господь наделил ее живым и
острым умом, который ей, безусловно, пригодится, хотя не лишним будет и то, что он, Виктор, поведет ее за руку до тех пор, пока будет действовать ее контракт с «Беллиссима».
        Сейчас он взял себе на заметку, что нужно будет поговорить с Хилли о беззалоговом контракте с «Монарх», когда увидится с ним в следующий раз. Виктор хотел включить туда несколько особых условий. Он не предполагал, что в их совместной работе могут возникнуть конфликтные ситуации. Администрация «Монарх» была очень довольна, что их сделка прошла довольно гладко, без затяжных переговоров. Доволен был и Бо Стэнтон. Неделю назад Хилли Стид отправил самолетом копию кинопробы в Штаты, и Бо просто обалдел от красоты и таланта Катарин. А кто бы на его месте не обалдел? Виктор подумал об этом и поджал губы, отдавая себе отчет, что был, по крайней мере, один человек, который явно не сходил по ней с ума.
        Появился официант с клубным сандвичем, приготовленным по всем правилам, что с удовольствием отметил Виктор. И пиво, слава Богу, было холодным. Для Англии холодное пиво — это чудо из чудес. Покончив с тем и другим, Виктор перезвонил всем оставившим для него сообщения, отдал несколько распоряжений своему биржевому брокеру в Нью-Йорке и, наконец, дозвонился до управляющего своим имением в Санта-Барбаре. Они говорили не менее пятнадцати минут, согласовали ряд мелких вопросов, после чего Виктор, довольный тем, что дела на ранчо «Че-Сара-Сара» идут хорошо, распрощался с управляющим. Он быстро направился в ванную, чтобы немного освежиться перед предстоящей встречей, испытывая облегчение от того, что сумел утрясти самые важные проблемы на предстоящую неделю за один день.
        Первыми на встречу пришли Джерри и Джейк. Следом за ними в комнату вошел рыжий Тед, а ровно в три часа в дверь постучал Марк Пирс. Каждый из присутствующих знал друг друга, поэтому в церемонии представления не было необходимости. Все расселись, дружески болтая, в ожидании Ники. Минут через двадцать, когда в атмосфере явно начало чувствоваться раздражение, Виктор встал и, извинившись, прошел в спальню, чтобы еще раз набрать номер Ника. На сей раз телефон был занят. Проклятие! Продолжая внутренне ругаться, он быстро вернулся в гостиную.
        — У меня такое чувство, что я не сказал Нику, что он мне нужен на этой встрече,  — объяснил он.  — Он сейчас говорит по телефону. Схожу стукну ему в дверь… Джейк, почему бы тебе не рассказать о том, что мы предварительно обсудили сегодня утром? А ты, Джерри, покажи Марку фотографии, которые вы привезли из Йоркшира. Я вернусь через минуту.

        22

        Ключ был в дверях. Виктор постучал и вошел, не ожидая ответа.
        — Ники, это я.  — Он прошел в комнату.
        Ники стоял в гостиной спиной к нему и разговаривал по телефону.
        — Хорошо. Пожалуйста, сделайте все возможное. Благодарю вас. До свидания.  — Он положил трубку.
        — Старик, ты что, забыл о встрече? Все давно пришли, ждут тебя…  — начал Виктор, но тут же осекся, увидев лицо друга. Оно осунулось и приобрело непривычный сероватый оттенок, проступивший несмотря на загар. Он тут же понял, что что-то случилось.  — Что произошло?  — спросил Виктор, нахмурившись. Его глубоко потрясла застывшая в глазах Ники боль.
        Ник покачал головой, поднял руки, выражая тем самым безнадежность, и сел на диван, не ответив на вопрос Виктора. Казалось, он хочет что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни слова. Взяв трясущимися руками сигарету, он закурил. В его лице и позе сквозило отчаяние.
        — Боже, Ник, ну что же случилось?  — Виктор быстро прошел в глубь комнаты.
        Мгновением позже Ник поднял голову и вздохнул. Прислонился к спинке дивана. Наконец изменившимся голосом он произнес:
        — Я сидел здесь. Занимался своими делами. Работал над новым романом. Чувствовал себя прекрасно. Просто сидел и работал. А потом… потом прозвенел звонок…  — Он не мог продолжать дальше. Его ярко-голубые глаза потемнели. Он прикрыл их рукой и отвел взгляд в сторону.  — Марсия, Вик. Она…  — Ник замолчал, конец предложения застрял у него в горле.
        Виктор пристально смотрел в лицо другу, ничем не выражая наполнявшего его предчувствия огромной беды.
        — Что с твоей сестрой, Ники? Скажи же мне наконец, что произошло?
        Ник покачал головой из стороны в сторону, как будто пытаясь отрицать чудовищный факт, с которым он не мог примириться. Прошло еще какое-то время, прежде чем он ответил дрожащим голосом:
        — Ее больше нет, Вик. Марсия умерла.
        — О Господи!  — Виктор уставился на Ника, сраженный этим сообщением. Не проронив больше ни слова, он тяжело опустился на стоявший напротив дивана стул, почувствовав, как его накрыло тяжелой волной. Очень медленно он произнес: — Я не понимаю… Мы с ней позавчера разговаривали…  — Виктор не узнал собственного голоса и попытался откашляться.  — Как это случилось?  — Он запнулся, осознавая, что не может выдавить из себя больше ни одного слова.
        Ник произнес тусклым голосом:
        — Несчастный случай. Марсия шла по Парк-авеню в Нью-Йорке в воскресенье днем. Вчера. Шла к маме. Какая-то проклятая машина потеряла контроль и выскочила на тротуар. Она врезалась в Марсию на полной скорости. Марсию тут же отвезли в больницу. Она была еще жива. Но повреждения внутренних органов…  — Ник в отчаянии потряс головой.  — Она умерла сегодня в пять утра,  — обреченно закончил он. И почему-то счел нужным добавить: — Нью-йоркского времени, конечно.
        В голосе Виктора прозвучало искреннее сострадание, когда он сказал:
        — Ник, дорогой, как же это больно! Я так сочувствую тебе. Какой трагический, какой нелепый случай!
        — Но почему она Вик?  — В голосе Ника к боли примешивался гнев.  — Именем Господа, почему?  — Ей было всего двадцать два, только двадцать два!  — почти прокричал он.  — Ее жизнь только начиналась. Совсем дитя! А сколько в ней было жизни и любви, какая она была добрая и милая… Она никому в жизни не причинила зла. Это несправедливо, Вик!
        — Я знаю, Ник, я знаю.  — В голосе Виктора прозвучали теплота и понимание. Он склонился к Нику.  — Что я могу для тебя сделать? Чем тебе помочь?
        Казалось, Ник не слышит его слов.
        — Проклятие! Будь оно все проклято!  — кричал он. Его душили горе и ярость. С искаженным болью лицом Ник начал колотить кулаком по спинке дивана.
        Глядя на него, Виктор вздрогнул и подумал, чем можно было бы облегчить страдания друга, но тут же безнадежно признал, что это неразрешимая задача. Всем сердцем он был с Ником, но помочь ему был не в состоянии. Состояние ужасной беспомощности и бесполезности испытал он в эти минуты.
        — Не могу поверить!  — кричал Ник.  — Не могу! Это какая-то чудовищная ошибка.  — Он встал, глядя прямо в лицо Виктора.  — Моя малышка, сестренка моя. Ее… ее нет больше.  — Ник почти побежал в направлении спальни.
        Виктор поднялся и последовал за ним, ощущая потребность как-то помочь Нику, подбирая слова соболезнования. Но слова были бессмысленны, от них не было никакой пользы. Он непроизвольно вздрогнул, вспомнив Элли.
        Ник стоял в ванной, прислонив голову к стене. Он сгорбил плечи, и узкие лопатки остро проступали через голубую хлопковую рубашку. Ник теперь казался таким уязвимым, юным, беззащитным, что у Виктора возникло желание обнять его и прижать к себе, как убитого горем ребенка. Но он не сделал ни шага, понимая, что Ник борется со своими эмоциями. Ему хотелось быть сильным, загнать внутрь свои слезы, которые он считал признаком слабости. Но Виктор знал, что способность плакать не противоречила силе и самообладанию, вовсе не имея ничего общего со слабостью.
        — Дай слезам излиться,  — наконец сказал он от двери.  — Дай выход своему горю. Прошу тебя, Ники.  — Виктор вошел в ванную и положил руку на плечо друга.
        Раздался сдавленный вздох, и Ник еще теснее прислонился к стене, скрывая лицо. Затем неожиданно резко он повернулся к Виктору, с выдававшим внутреннюю борьбу и умоляющим выражением на лице. Ника начали сотрясать рыдания, и он прижал сложенные руки к лицу. Виктор сделал несколько шагов и обнял друга. Он сказал лишь:
        — Я здесь, Ники. Я с тобой, старина.  — Других слов у него не было.
        Через некоторое время Ник немного взял себя в руки.
        — Со мной все будет в порядке, Вик,  — выдавил он из себя.  — Со мной все будет в порядке.
        Он отошел от Виктора схватил полотенце и прижал его к лицу. Сдавленным голосом он произнес:
        — Оставь меня ненадолго одного, Вик.
        — Конечно, Ники.  — Виктор вернулся в гостиную и обессиленно рухнул на ближайший стул. Автоматически он вытащил сигарету и прикурил. Глубокая печаль переполняла его. Виктор понимал, почему Ник никак не мог поверить в смерть своей сестры. На самом деле он сам с трудом мог осознать это. Смерть всегда неприемлема для тех, кто остается оплакивать ушедших, но в этом случае ее неприемлемость усиливалась неожиданностью и нелепостью случившегося.
        Марсия, высокая очаровательная девушка, лучившаяся весельем и доброжелательностью, была точной копией Ника в женском варианте. Те же светлые волосы и ярко-голубые озорные глаза. Она была чудесной девочкой, полной оптимизма, умевшей радоваться жизни. Зная Марсию долгие годы, Виктор всей душой привязался к сестре Ника. Они были большими приятелями. Девушка приезжала вместе с Ником на ранчо Виктора во время летних каникул. Его сыновья, Стив и Джеми, тоже привязались к Марсии и ходили за ней, как преданные щенки. Она воспринимала их юношеское обожание с нежной признательностью, что очень трогало Виктора. И ведь он говорил с ней только в субботу! Господи, в субботу вечером из этого самого номера. Было совершенно невозможно поверить, что сейчас она лежала в морге какой-то больницы в Нью-Йорке. Виктор закрыл глаза, пытаясь избавиться от этого кошмара.
        Николлете, дочери Марсии, названной в честь дяди, в субботу исполнился год, и вся семья собиралась в квартире Марсии, чтобы отметить первый день рождения девочки. Ник, не только дядя, но и крестный отец, позвонил в Нью-Йорк, чтобы разделить семейное торжество, пусть даже на расстоянии. Ему очень хотелось поговорить со своей обожаемой сестрицей и убедиться, что его подарки маленькой племяннице прибыли вовремя. Какими счастливыми все тогда были и кто мог предположить, какое страшное горе ожидает их семью буквально на следующий день! Виктор подумал об оставшейся без матери девочке и о молодом муже Марсии, Хантере. А бедные родители Ника и Марсии! Он затушил сигарету и опустил голову на руки, пытаясь отогнать тягостные мысли.
        Наконец он поднял голову и обвел комнату своими черными глазами. Она была наполнена смутными тенями. Небо за окном потемнело, снова начался проливной дождь. Единственным звуком, нарушавшим тишину комнаты, был стук тяжелых дождевых капель о стекло.
        Виктор вскочил, встряхнулся, усилием воли отгоняя одолевшее его уныние. Он прошел по комнате и включил все лампы. Убитый горем, Ник был не в состоянии продумать свои дальнейшие шаги. Кто-то должен был заняться тем, чтобы немедленно отправить его в Штаты. Нужно было взять это на себя. Виктор быстро мысленно определил последовательность действий: заказать билет, сложить вещи, предупредить Гаса, чтобы он отвез их в аэропорт. Заказать машину в Айдлуальде, когда Ник прилетит в Штаты.
        О Господи, его же ждут в его номере. Виктор скорчил гримасу. Лучше сразу же переговорить с Джейком. Он прошел к столу, собираясь позвонить, но в эту минуту в гостиную вошел Ник. Виктор поднял голову, окинув друга внимательным взглядом.
        Глаза Ника покраснели, но были сухи. Внешне он казался спокойнее. Похоже, сейчас он полностью контролировал себя.
        — Прости, что я так сорвался. Несколько часов я сдерживал в себе горе — с тех пор, как мне сообщили эту страшную весть. Ты прорвал дамбу.
        Виктор понимающе кивнул.
        — Это гораздо лучше, Ники,  — сказал он, прошел к бару, налил виски в два стакана и отнес их к журнальному столику.  — Иди сюда, садись и выпей это. Нам нужно быстро отправить тебя. Когда ты намерен вылететь в Нью-Йорк? Ты уже заказал билет?
        — В этом-то вся загвоздка. Я объехал днем все агентства авиакомпаний. Похоже, мне не выбраться отсюда сегодня вечером. Я разговаривал с «Пан-Америкэн», когда ты пришел. У них все забито. У ТВА и БОАК тоже. Я встал на очередь во всех трех местах, если у них будут сдавать билеты.  — Ник налил виски в стакан и осушил его одним глотком.
        — Я поручу Джерри уладить вопрос с билетами, а Джейк пусть проведет вместо меня это совещание.
        — Черт, Виктор, совещание совершенно вылетело у меня из головы. Прости.
        — Забудь об этом,  — прервал его Виктор. Он снял трубку и попросил соединить с его номером. Ответил Джейк.  — Ребята, вам придется проводить совещание без меня,  — огорошил его Виктор.  — Ник получил трагическое известие. Его сестра погибла в автомобильной катастрофе. Я побуду с ним, пока он не улетит.  — Он помолчал некоторое время, слушая Джейка, а затем продолжил: — Да-да, спасибо. Я скажу ему. А теперь дай мне перекинуться парой слов с Джерри.  — Виктор прикрыл трубку рукой и повернулся к Нику.  — Джейк передает тебе свои глубочайшие соболезнования.
        Ник кивнул, будучи не в состоянии говорить.
        — Привет, Джейк,  — сказал Виктор.  — Джейк уже сказал тебе о сестре Ника? Послушай, у Ника проблемы с вылетом в Нью-Йорк сегодня вечером. Он ждет информации от «Пан-Америкэн», ТВА и БОАК. Ты не можешь оказать содействие? Надо бы как-нибудь вырвать одно место.  — Виктор замолчал, слушая ответ и кивая себе.  — Великолепно. Займись этим безотлагательно. Перезвони мне, как только будет информация. Да, Джерри, Гас скоро позвонит, чтобы узнать о распоряжениях на сегодняшний вечер. Скажи ему, чтобы приехал в отель и ждал. Я хочу, чтобы он отвез нас в аэропорт попозже, но лучше пусть он будет все время под рукой — вдруг будут какие-нибудь поручения. Он положил трубку, но не снял с нее руки.
        — Прошу тебя, Вик, иди на совещание. У меня все будет в порядке.
        — Ты что, с ума сошел? Я буду с тобой до тех пор, пока ты не сядешь в самолет. Я тебя не оставлю. Джерри просил передать, что он тебе очень сочувствует, Ники. Ты, наверное, понял из разговора.  — Не ожидая ответа, Виктор продолжил: — Он сказал, что у него свой человек в БОАК и сейчас он туда звонит. Мы тебя обязательно отправим, не волнуйся. Слушай, а ты съел хоть что-нибудь за день?  — спросил он оживленным тоном.
        — Нет. Не думаю, что что-нибудь в меня полезет,  — ответил Ник, скорчив гримасу.
        — Нужно попробовать. Может быть, это для тебя последняя возможность перекусить перед полетом. Поешь хотя бы супа. Тебе необходимо что-нибудь в себя закинуть.
        — Ладно,  — не стал спорить Ник. К тому же он знал, что Виктор прав. Ему предстоял томительно долгий перелет, а в Нью-Йорке будет не до еды — там ждали родители и Хантер, которых предстояло успокаивать и утешать. А потом — траурная церемония. Ник закрыл глаза.
        Виктор молча смотрел на своего друга. Затем он снял телефонную трубку и, дождавшись ответа гостиничной службы, заказал горячее консоме, два яйца всмятку, тост и кофе. Он положил трубку, налил еще одну порцию виски для Ника и отнес ему стакан.
        — Выпей, старина. Это пойдет тебе на пользу,  — произнес Виктор полным сочувствия тоном.  — Хочешь, я полечу с тобой в Нью-Йорк?
        — Ну что ты, не нужно, Вик! Спасибо тебе за предложение, но я справлюсь.  — Лицо Ника снова омрачилось, и он медленно добавил: — Отступит ли когда-нибудь эта боль?
        — Да. В конце концов ты научишься жить с этим, потому что выбора просто нет.  — Взгляд Виктора остановился на Нике. Это был мудрый взгляд много пережившего человека. Затем он посмотрел в сторону окна, переключившись на мгновение на свои мысли, и продолжил: — Смерть — это абсолютная утрата, Ник. Поэтому ее приходится принимать как данность, как бы тяжело тебе не было. Она несравнима с потерянной любовью или разрушенной дружбой — и то и другое можно при желании восстановить в будущем. Смерть же окончательна и бесповоротна.  — Виктор сжал пальцы обеих рук в замок. Его взгляд, обращенный на Ника, был полон любви и сострадания.  — Я был совершенно сражен горем, когда умерла Элли — я говорил тебе об этом. На протяжении долгих лет не было дня, чтобы я не вспоминал ее. Некоторым образом она продолжает жить во мне и в мальчиках. Я научился извлекать из этих воспоминаний успокоение. Ты вряд ли поймешь меня сейчас. Твое горе слишком свежо, и, наверное, мне не следовало даже затрагивать эту тему… это мало похоже на утешение…  — Виктор замолчал, боясь наговорить лишнего.
        Ник сидел с отсутствующим видом, уставившись на стену. Он сделал глоток виски из стакана и, собравшись с силами, произнес:
        — Я очень признателен тебе, Вик, за эти слова — ты взял часть моего горя на себя. Мне нужно быть очень сильным все эти дни. Мои родители, Хантер — они просто раздавлены горем. Им необходимо мое мужество. И я буду сильным для них, чтобы помочь пройти через весь этот кошмар.
        — Да, я знаю.
        Ник встал.
        — Думаю, мне нужно попытаться сложить вещи.  — Он прошел в спальню, открыл дверцу шкафа и пробежал глазами по своей одежде в поисках темного костюма. Рука Ника дрожала, когда он потянулся к вешалке. Он часто замигал, стараясь отогнать подступившие слезы, и попытался заставить себя отключиться от мыслей о сестре. Но его со всех сторон окружали воспоминания, значимость которых для себя он никогда не осознавал раньше. Ник и не догадывался, что в самых простых вещах может заключаться так много, что они могут вызвать такую сокрушительную боль.

        По пути в лондонский аэропорт они молчали. Время от времени Виктор украдкой бросал взгляд на друга, но ничего не говорил, не желая отвлекать Ника от его мыслей.
        Выражение лица Ника было непроницаемым и мрачным. Он был абсолютно спокоен, взяв свои эмоции под жесткий контроль в преддверии ожидавших его в Нью-Йорке испытаний. Нику удалось временно подавить собственное горе и собрать внутренние силы и мужество для того, чтобы поддержать ожидавших его в Нью-Йорке родителей и Хантера.
        Когда они уже почти подъехали к аэропорту, Ник внезапно произнес на удивление будничным тоном:
        — А религия — забавная вещь, да?
        Оторвавшись от собственных мыслей, Виктор с интересом посмотрел на него.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Религиозные предрассудки. Я подумал об отце и о том, как он возражал против Хантера, потому что он не еврей. Отец не хотел, чтобы Марсия выходила за него замуж. Фактически, он боролся против этого брака до самого дня свадьбы. А в конце концов оказалось, что этот гей Хантер Дэвидсон-третий, не годившийся по этой причине в мужья моей сестре, стал лучшим сыном моему отцу, чем когда-либо был я.
        — Не говори так,  — поспешно перебил его Виктор.
        — Ладно. Но Хантер пошел работать в банк, чего не сделал я. Он соблюдает все традиции, оберегаемые и почитаемые моим отцом, ведет очень размеренную консервативную жизнь, полностью предан своей работе и моим родителям. Он оказался не только прекрасным мужем, но и подарил моим родителям внучку — этого я тоже не удосужился сделать.
        — Но отец гордится тобой и твоими достижениями, Ник.
        — Да, думаю, что сейчас, да. Но он был бы гораздо счастливее, если бы я пошел по его стопам, подчинился его жизненному уставу. После того, как мой брат Ральф был убит в Окинаве, все надежды семьи были возложены на меня. Отец так хотел сделать из меня банкира! Он мечтал, чтобы я продолжил семейную традицию и когда-нибудь возглавил принадлежащий нашей семье банк. Он надеялся, что я женюсь на хорошей еврейской девушке, заведу двоих чудных ребятишек, буду посещать все соответствующие клубы — словом, буду вести достойный, по его представлениям, образ жизни.  — Ник остановился и пожал плечами.  — Думаю, я сильно разочаровал его, обманув практически все его ожидания.
        — Но ты выбрал свой собственный путь, Ники, и возвращаться к этим мыслям сейчас не стоит. Родители всегда ждут от своих детей чего-то необыкновенного, но эти ожидания, как правило, не имеют ничего общего с реальной жизнью. И вообще родители не могут прожить за своих детей их жизни. Даже думать об этом — значит отрываться от реальности. Ни к чему хорошему это не ведет, остаются только обиды, горечь и сердечная боль. Может быть, твой отец и был вначале разочарован, но он достаточно мудр, чтобы понять, что, не мешая тебе делать то, что ты хочешь, он дал тебе возможность реализовать твой жизненный потенциал, и благодаря этому ты чувствуешь себя состоявшимся человеком. И счастлив этим. А чего желает большинство родителей для своих детей, так это чтобы они были счастливы.
        — Думаю, что ты прав.  — Ник наклонился вперед и выглянул из окна машины.  — Мы почти в аэропорту,  — произнес он.  — Не знаю, когда я вернусь, Вик. Три дня после похорон, по крайней мере, будет шивах, а вообще я задержусь в Нью-Йорке в течение нескольких недель. Нужно побыть с отцом и матерью.
        — Да, Ник, это действительно необходимо. И, пожалуйста, не волнуйся насчет фильма. Марку Пирсу очень понравился сценарий, и если будут какие-то изменения, то совсем незначительные.
        — Ты всегда можешь позвонить мне, если будут какие-нибудь проблемы, и я продиктую тебе свой вариант. Я могу…  — Ник вдруг быстро вздохнул и продолжил: — Господи, Вик, я только что вспомнил нашу поездку в Клостерс. Мне так жаль, ведь ты так ждал ее!
        — Да ладно, Ник, это не настолько важно. Поедем в другой раз. Обо мне ты не беспокойся. У тебя вполне хватит сейчас своих проблем. И помни: если тебе потребуется что-нибудь, просто сними трубку и набери номер. Ты совершенно уверен, что тебе не нужен лимузин в Айдлуалде?
        — Совершенно. Спасибо за предложение. Когда я говорил с Хантом, чтобы сообщить ему о времени прибытия самолета, он сказал, что пошлет в аэропорт папину машину с водителем.
        — О'кэй.
        Когда «бентли» бесшумно подкатил к стоянке у входа в аэропорт, Ник повернулся к Виктору.
        — Не выходи. На тебя тут же накинутся. Ты же знаешь, что бывает, когда народ видит твою жуткую рожу.  — Он сжал руку друга.  — Спасибо, Вик. Спасибо за все.
        Виктор обнял его и крепко прижал к себе.
        — Держись, старина.
        — Буду держаться. Пока, детка.
        — До встречи, Ники.
        Весь обратный путь в Лондон Виктор Мейсон был погружен в свои мысли. Думал он о Нике Латимере, о предстоящем ему долгом и одиноком перелете, о трагической причине его неожиданного возвращения в Штаты, о тягостной полосе жизни, в которую он вступал. Виктор сам никак не мог смириться со смертью Марсии. Было невероятно, немыслимо, что ее больше нет. Как же непредсказуема и хрупка человеческая жизнь! Нет никаких гарантий ни от чего. Кроме конечной гарантии смерти для каждого. Как же мы уязвимы на этой земле… Вся жизнь — один миг. Он думал о часах этой драгоценной жизни, растраченных понапрасну; часах, просочившихся сквозь пальцы. Они невосполнимы, их не прожить заново. Сейчас ему было как никогда жаль бездумно растраченного времени.
        В тот момент Виктор дал себе торжественное обещание: с этого дня он будет вести строгий учет каждого часа своей жизни, он наполнит каждый день смыслом и содержанием. Ведь кто знает, наступит ли завтра и каким оно будет? Кто знает, сколько еще «завтра» ему отпущено?

        23

        Франческа осторожно приоткрыла дверь кухни, и ее мгновенно окутала волна теплого пара. Она чуть отпрянула, но затем решительно устремилась вперед.
        — Я бы очень хотела, чтобы вы позволили мне помочь,  — произнесла она.
        Колдовавший над плитой Виктор обернулся на звук ее голоса. Его лицо раскраснелось, и Франческа отметила, каким домашним он был в этой кухонной атмосфере среди разложенных на столе продуктов — без галстука, с закатанными рукавами, в завязанном вокруг талии кокетливом фартуке. Она подавила улыбку и спросила:
        — Могу я, по крайней мере, перемешать содержимое этих кастрюль?
        Он медленно покачал головой, улыбнувшись своей обычной ленивой улыбкой.
        — Запрещаю. На хорошей кухне должна быть одна хозяйка. Кроме того, неужели вы думаете, что я позволю вам, английской аристократке, приложить руку к моей стряпне? Я же говорил вам, что только крестьянин знает, как приготовить настоящее итальянское блюдо.  — Он усмехнулся и положил деревянную ложку, которую держал в руках.  — Только одно, пожалуй, я могу позволить вам сделать.  — Подойдя к холодильнику, он открыл дверцу и вытащил бутылку розового шампанского.  — Положите это в ведерко со льдом на столе. И сразу же возвращайтесь в гостиную. Я присоединюсь к вам через несколько минут. Здесь чересчур жарко, и мне совсем не хочется, чтобы, разогревшись, вы схватили еще одну простуду сразу после того, как мне с таким трудом удалось вас вылечить.
        Франческа вздрогнула, проходя через соседнюю с кухней столовую. Про себя она отметила, что Виктор был прав, когда, приехав вечером, он сразу же сказал, что в столовой слишком холодно, чтобы ужинать здесь после тяжелого гриппа, свалившего ее на несколько дней в постель, и предложил поужинать в гостиной. Франческа достала складной карточный столик, Виктор накрыл его красной льняной скатертью, которую нашел в кухонном буфете, и принес два стула из столовой.
        Войдя с шампанским в гостиную, Франческа бросила взгляд на этот столик, который Виктор, отказавшись от ее помощи, поставил у камина, поместив на него серебряный канделябр с красной свечой и тюльпан в изящной хрупкой вазе. Трогательные штрихи, которых она не ожидала от мужчины. От мужчины вообще, а от него — тем более. Покончив с оформлением, Виктор тут же исчез в кухне, чтобы распаковать бесчисленные пакеты с продуктами, которые он принес из Сохо, и приступил к священнодействию. Франческа поспешила за ним, предлагая посильную помощь, но была буквально выставлена за дверь. Она безнадежно пожала плечами, вынужденная признать, что Виктор Мейсон мог быть очень настойчивым и даже властным. В первые дни недели она чувствовала себя совершенно обессиленной и неспособной протестовать и позволила ему полностью взять на себя бремя забот о ней. Согретая его вниманием, сейчас она была слишком счастлива, чтобы спорить с ним.
        Франческа подошла к камину и села на раскладной стул. Расправив юбку и поправив отворот свитера, она откинулась на спинку стула в ожидании возвращения Виктора с кухни. В камине уютно потрескивали поленья. Франческе казалось, что гостиная выглядит и пахнет, как беседка в саду в разгар лета. Здесь было хорошо и спокойно. Расставленные по комнате в нескольких старинных вазах китайского фарфора остроконечные белые тюльпаны, бледные хрупкие нарциссы в китайских кувшинах и гиацинты в кашпо в центре кофейного столика делали эту изысканную комнату еще прекраснее. Мимозу Франческе пришлось выкинуть в четверг, хотя сделала она это с большим сожалением — ее изящные мелкие цветы начали высыхать и осыпаться.
        Франческа наклонилась и глубоко вдохнула тонкий запах гиацинтов. Внезапно ей пришло в голову, что свежие цветы в это время года, когда холод все никак не мог уступить место теплу, когда природа посылала ледяные дожди со свинцовых небес и не утихающие ветры — роскошь, доступная немногим. Она прикоснулась к гладким глянцевитым лепесткам гиацинтов, вспоминая, как она была взволнована, когда днем в понедельник привезли букеты из цветочного магазина. С замирающим сердцем она разорвала конверт и вытащила карточку, думая, что цветы от Виктора, потому что только он мог быть настолько расточительным. Велико было ее разочарование, когда она прочла подписи. Франческа решила, что идея послать ей цветы принадлежала Нику. И конечно же, именно он сделал это, а имя Виктора вписал из вежливости.
        Франческа подумала о Николасе Латимере, и тень печали покрыла ее лицо. Она представила себе, как велико его горе. Она была бы просто убита, если бы то же случилось с ее обожаемым Кимом. Когда Виктор рассказал ей о несчастье с Марсией, она попросила у него адрес Ника в Нью-Йорке и сразу же написала ему короткое, но теплое сочувственное письмо. За короткое время Ник стал очень дорог Франческе, и она искренне за него переживала. На следующий день Виктор отправил это письмо. Ей казалось, что за прошлую неделю Виктор невероятно много сделал для нее и исключительно его стараниями она так быстро поправилась. Франческа улыбнулась. Он до сих пор носился с ней как наседка с цыплятами, и всем своим молодым горячим сердцем девушка желала сейчас лишь того, чтобы это никогда не кончалось. Но, увы, всему приходит конец. И она практически была уже сейчас здорова.
        Франческа села поудобнее на стуле и закрыла глаза, продолжая думать о Викторе Мейсоне, которого она считала сейчас самым замечательным человеком.
        Она ощущала его присутствие в своей жизни постоянно с прошлого вторника. В то утро он позвонил ей, чтобы узнать, как она себя чувствует. Франческа сказала, что ей немного лучше, но ему не потребовалось большой проницательности, чтобы понять, что она, мягко говоря, несколько преувеличивает. Хрип и кашель, прерывавшие разговор, сами говорили о ее состоянии. Ей не оставалось ничего, как честно ответить на настойчивые вопросы Виктора: врач к ней не приходил и за ней никто не ухаживает. Под натиском его расспросов она призналась, что миссис Моггс, которая появляется у них дважды в неделю, не вернется до пятницы. Виктор властно отмел все предостережения Франчески по поводу микробов и возможности заразиться гриппом и заявил, что едет навестить ее. Вскоре он прибыл, вооруженный антибиотиками и микстурой от кашля, которыми его снабдил доктор, лечивший сотрудников «Монарх интернэшнл», с пакетом лимонов и апельсинов и двумя большими стеклянными банками куриного супа из «Лес Амбассадорс».
        Франческа чувствовала себя очень неловко, встречая его в первый раз в холле своего дома. Она понимала, что выглядит ужасно. Бледное измученное лицо, слезящиеся глаза, неухоженные волосы… И это перед мужчиной, которому очень хотелось нравиться! Какая несправедливость! Однако, казалось, что Виктор не обратил никакого внимания на ее внешность.
        Бросив при входе на Франческу беглый взгляд, он тут же отправил ее в постель, проследил, чтобы она удобно устроилась, и только потом спустился вниз. Он оставил дверь ее спальни открытой, и она слышала, как он возится на кухне. Через некоторое время Виктор вернулся с большим подносом, на котором стояли свежеотжатый апельсиновый сок, термос с горячим чаем с медом, лимоном и лекарства. Нетерпящим никаких возражений тоном он приказал ей принимать антибиотики три раза в день и пить в большом количестве апельсиновый сок и горячий чай. Перед уходом он сказал, что оставил куриный суп в кастрюльке на плите, чтобы Франческа могла разогреть его вечером.
        После этого Виктор посещал ее каждый день, и ни разу не приходил с пустыми руками. Он приносил что-нибудь вкусненькое, обычно приготовленное на кухне «Лес Амбассадорс». Она знала, что Джон Миллз, владелец частного клуба, был его хорошим приятелем и, конечно, тоже способствовал ее выздоровлению. Виктор очень строго следил за тем, чтобы Франческа соблюдала все врачебные предписания. Но, в сущности, он был очень добр, мил и заботлив. Он ухаживал за ней, как добрая няня, и Франческа просто перестала вспоминать о том, какая она некрасивая.
        Катарин тоже проявила себя преданным другом. Она звонила каждый день, но, в отличие от Виктора, прислушалась к увещеваниям Франчески по поводу инфекции, и не настаивала на ее посещении. Катарин, как всегда, очень переживала по поводу своего здоровья, особенно ввиду предстоящих съемок. Первый раз она позвонила в понедельник вечером, как раз перед выходом на сцену. Она порадовалась за Франческу, когда та рассказала ей о корзине с фруктами от Джерри и «Беллиссима Продакшнс» и цветах от Ника. На следующий день Катарин направила подруге подборку последних книг от Хэтчарда с теплой остроумной запиской. В тот же день она предложила принести суп и другие продукты в дом на Честерфилд-стрит.
        — Я оставлю все на пороге и быстренько убегу, так что тебе даже не придется беспокоиться: твои микробы меня не догонят!  — сказала она со смехом.  — Пожалуйста, позволь мне сделать это, дорогая,  — я так о тебе беспокоюсь.
        — Спасибо, Катарин, но со мной все в порядке — честное слово,  — поспешно ответила Франческа.  — И мне совершенно ничего не нужно. Виктор уже был сегодня здесь и принес апельсины, куриный суп и лекарства.
        На другом конце провода воцарилось внезапное молчание, после которого Катарин воскликнула:
        — Это минимум того, что он должен был сделать! В конце концов, ты простудилась, работая на него. По-моему, он должен был бы нанять кого-то для ухода за тобой. Он же знает, что ты совсем одна.
        На какой-то момент Франческа онемела — сказанное Катарин показалось ей совершенно излишним.
        — Но ему вообще не нужно ничего делать,  — медленно сказала она.  — Он не несет за меня никакой ответственности. И это вовсе не его вина, что я простыла, когда мы искали место для съемок в Йоркшире. Боже мой, Катарин, я вполне могла заразиться гриппом еще до отъезда из Лондона!
        Катарин пробормотала что-то в знак своего несогласия с такой точкой зрения, но почти сразу девушки переключились на Кима, несчастный случай с графом и другие темы.
        Повесив трубку, Франческа почувствовала необычную тяжесть на душе. Она никак не могла забыть слова Катарин. Конечно, ее подруга опять была права. Виктор — всего лишь заботливый работодатель. И ничего больше. Надежды Франчески мгновенно разбились вдребезги. Она ожесточилась и до конца недели терпела его присутствие, обуздав свое живое воображение и взяв под максимальный контроль эмоции. Это была непростая задача, поскольку Франческу тянуло к Виктору; он полностью занимал ее мысли и, соответственно, она обостренно воспринимала каждый его шаг, каждый его жест. Именно по этим причинам она старательно избегала упоминать имя Виктора в разговорах с Катарин, не желая слышать от подруги прагматичного объяснения мотивов его внимания. Для Франчески это было все равно что сыпать соль на раны. Она предпочитала считать, что Виктор приходил к ней по крайней мере из дружеских, а не каких-либо иных, более приземленных, побуждений.
        И все-таки у нее было одно утешение. Виктор неожиданно оставил свой шутливый отеческий тон в разговорах с ней. Теперь, когда они разговаривали на равных, она перестала чувствовать себя ребенком. За эти несколько дней они очень сблизились. Да и могло ли быть иначе?! Вряд ли что-нибудь более объединяет людей, чем забота одного о другом в тяжелую минуту. Такая забота неизбежно роднит. Франческу очень трогали его внимание и чуткость. Она всякий раз с нетерпением ждала его прихода, хотя визиты Виктора были короткими и целевыми. До вчерашнего дня.
        Придя в пятницу сразу после обеда, Виктор был приятно удивлен, застав Франческу на ногах и одетой. Она выглядела почти как до болезни. Миссис Моггс, охая и ахая по поводу встречи со знаменитой кинозвездой, сделала им кофе. Они проболтали почти два часа за кофе в гостиной. Виктор увлеченно рассказывал Франческе, как продвигается работа над фильмом, в деталях описав прошедшую нелегкую неделю. Его глаза горели почти мальчишеским блеском. За несколько минут до ухода он объявил Франческе, что она уже достаточно здорова, чтобы насладиться истинным итальянским ужином, который он намеревался устроить ей вечером в субботу. Виктор признался, что он — потрясающий повар, не просто специалист в этом деле, а вдохновенный мастер. Франческа весело рассмеялась и с удовольствием приняла это предложение, скрывая волнение от перспективы провести целый вечер вдвоем с Виктором. С этого мгновения она ни о чем другом не думала, кроме как о предстоящем субботнем вечере.
        «Ты абсолютная идиотка, живущая в вымышленном мире»,  — внезапно подумала Франческа. Она смотрела отсутствующим взглядом на пламя камина, и ее янтарные глаза были прекрасны и чисты, несмотря на затаившуюся в них сейчас печаль. «Сегодня — начало конца наших новых отношений»,  — грустно констатировала она. Как же не хотелось, чтобы все кончилось, как много боли неизбежно повлечет за собой ее выздоровление! Они выпьют принесенное им розовое шампанское и вино, съедят эти необыкновенные итальянские блюда, которые он так тщательно сейчас готовит; он будет очаровательным и добрым, каким был всю неделю. А потом уйдет, и ничто больше не повторится. Вместе с ним уйдет их зарождающаяся близость и легкость в отношениях друг с другом. Виктор, конечно, вернется к своему шутливому, покровительственному тону, а она будет… какой же будет она в его глазах? Всего-навсего приложением к Катарин, маленькой девочкой, которую не стоит принимать всерьез.
        «Но я женщина!» — вздохнула она. Если бы только он мог разглядеть это! Франческа встала и прошла через комнату к зеркалу, висевшему на стене между двумя высокими окнами. Внимательно вглядываясь в свое отражение, она еще раз с удовольствием отметила, как идет ей новый свитер. Наконец-то она выглядела хорошо. Этот шикарный свитер был подарком от щедрой Катарин. Его доставили сегодня утром из магазина «Харт» в Найтсбридже с запиской следующего содержания: «Это моя благодарность за твою помощь со сценарием для кинопробы». Свитер был из мягкого шелковистого алого кашемира, с широкими рукавами длиной три четверти и воротником хомутом, красиво подчеркивавшим длинную шею Франчески. Она приколола старинную золотую булавку к вороту и надела позолоченные серьги кольцами, хорошо сочетавшиеся с позолоченной металлической цепью, служившей поясом к черной юбке из теплой мягкой ткани. Франческа слегка наклонила голову набок, критически оценивая свое изображение. Она вынуждена была признать, что искусно наложенная косметика очень оживила ее лицо. Сегодня днем она вымыла волосы и высушила их перед камином в
гостиной. Прямыми прядями они спадали сейчас на плечи, и Франческа вдруг пожалела, что не завила их или не собрала в затейливую прическу в стиле Помпадур, как она иногда делала. Она выглядела такой молодой с этими прямыми прядями, обрамлявшими лицо! С другой стороны, чистые волосы красиво отливали золотом в приглушенном свете ламп. «Если бы я была такой красивой, как Катарин…» — подумала Франческа. Она потерла руками щеки, пытаясь заставить их немного порозоветь и сожалея, что она так экономно обошлась с румянами, а затем отвела от лица волосы.
        — Вы выглядите просто восхитительно.
        Застигнутая врасплох, Франческа быстро обернулась. Виктор стоял в дверном проеме, облокотившись о косяк, и задумчиво смотрел на нее. Франческа почувствовала, что к щекам приливает горячая волна — ей стало очень неловко, что Виктор застукал ее прихорашивающейся перед зеркалом. Но в глубине души ее тронул его неожиданный комплимент.
        — Спасибо,  — тихо ответила она и отвела взгляд в сторону. Подойдя к столику для напитков под зеркалом в резной деревянной раме, она сказала: — А я уже собиралась открыть шампанское,  — и начала снимать проволоку с пробки, отворачивая пылающее лицо.
        — Ну что вы, позвольте мне сделать это.  — Виктор подошел к Франческе и взял бутылку, коснувшись ее рук. Его прикосновение было как электрошок, и какое-то мгновение ее пальцы оставались неподвижными под его ладонями. Франческа видела его сильные большие загорелые руки с темными волосками и чувствовала, как страстно ей хочется, чтобы они обняли ее. Она снова начала краснеть и, не осмеливаясь поднять глаза на Виктора, мягко высвободила свои руки и нерешительно отошла к камину. «Я не переживу этот вечер,  — призналась она себе.  — Мне необходимо взять себя в руки». И это ей почти удалось. Но вдруг она подумала: «А зачем? Наслаждайся этим вечером! Не зацикливайся на том, что может произойти. Ни к чему хорошему это не приведет».
        Когда она оторвалась от своих мыслей, Виктор стоял рядом и с улыбкой предлагал бокал шампанского. Она робко посмотрела на него и ответно улыбнулась. Когда она брала бокал, ее рука уже не дрожала.
        В один голос они пожелали друг другу здоровья, и Виктор присел на диван, прикурил сигарету и заметил:
        — Забыл спросить у вас, как чувствует себя ваш отец. Он поправляется?
        — Да, ему намного лучше, спасибо. Знаете, он просто образцовый пациент.
        — Значит, вам есть в кого быть образцовой пациенткой,  — с усмешкой перебил ее Виктор.
        — Да, пожалуй, так,  — ответно улыбнулась Франческа и продолжила.  — Я даже не поблагодарила вас толком за эту неделю. Вы ухаживали за мной, как первоклассная сиделка. И были так добры ко мне… Я знаю, что именно вам обязана своим быстрым выздоровлением, вашей заботе…
        — Я был рад сделать то, что в моих силах.
        Франческа встала, посмотрела на Виктора и мягко улыбнулась ему.
        — У меня для вас что-то есть. Небольшой подарок.
        — Ну, это совсем ни к чему,  — нахмурился он, но с интересом проводил девушку взглядом, когда она шла через комнату к книжному шкафу от Шератона и открывала дверцы. На лице Виктора отразилось восхищение. «У нее самые потрясающие ноги в мире. Ноги скаковой лошади»,  — сделал он заключение, оценив их с видом знатока. Но тут же напомнил себе, что Франческа — плод запретный, и отвел глаза в сторону.
        Она вернулась через минуту и протянула Виктору небольшой пакет, обернутый в подарочную бумагу с цветами и перевязанный серебристой лентой.
        — Надеюсь, вам это понравится…
        — Вам совсем не следовало делать этого,  — пробормотал Виктор, разворачивая пакет. Тем не менее ему было очень любопытно узнать, что же там лежит. Через некоторое время в его руках оказался «Грозовой перевал» — очень старое издание цвета красного вина из марокканской кожи. Переплет был потертым, а страницы, которые он начал медленно переворачивать, сухо потрескивали в его руках; они были хрупкими и от времени пожелтели по краям. Виктор поднял голову, посмотрел на Франческу и отрицательно покачал головой.  — Я не могу принять такой подарок. Это старинная и очень редкая вещь. И наверное, очень ценная.
        — Это первое издание. Книга действительно очень редкая. Если вы посмотрите на титульный лист, увидите дату — 1847 год. И вы должны взять ее — мне очень хочется, чтобы она была у вас. Вы обидите — нет, даже оскорбите меня,  — если откажетесь.
        — Но она должна стоить кучу денег! Как на это отреагирует ваш отец? Не будет ли он возражать против столь щедрого подарка? Что он на это скажет?
        Франческа почувствовала, что в ней поднимается волна раздражения. Опять он обращается с ней, как с неразумным ребенком, неспособным и шага сделать без родительского благословения! Однако она пояснила довольно мягким тоном:
        — Папа не имеет никакого отношения к этому. Книга принадлежит мне. Она из коллекции первых изданий классических произведений, оставленной мне мамой. А она получила эти книги от своего отца, лорда Драммонда. Коллекция передается уже в нескольких поколениях. На титульном листе вы увидите семейный герб семьи моей матери, а не отца. Поэтому я вправе поступить с этой книгой, как мне заблагорассудится. Я хочу, чтобы эта книга осталась у вас на память обо мне.  — Франческа пригубила шампанское и быстро добавила: — На память о фильме.
        Виктор выпрямился, перелистывая книгу и не находя нужных слов. Он был очень тронут подарком. Ведь эта книга была частью Франчески, частью бесценного наследия, переходившего в ее семье от поколения к поколению. По какой-то необъяснимой причине к горлу подступил комок. После долгой паузы он произнес:
        — Спасибо. Я всегда буду дорожить этой книгой, Франческа. Это один из самых прекрасных и имеющих глубокий смысл подарков, которые я когда-либо получал.
        — Я так рада,  — ответила она, сияя от удовольствия, что подарок понравился Виктору и тронул его. Поднявшись, она взяла бокалы и вновь наполнила их.
        Я очень сожалею, что вам пришлось отложить визит на уик-энд в Лэнгли из-за несчастного случая с папой.  — Она предпочла не упоминать, что граф упал с лестницы в библиотеке, когда искал именно эту книгу для нее.  — Папа был очень расстроен. Дорис тоже. Они очень вас ждали. И Катарин так хотела поехать. Но, наверное, что ни делается, все к лучшему. Нам бы очень не хватало в этой поездке Ники, правда?  — спросила она, ставя бокал на стол перед Виктором и усаживаясь на свой стул.
        — Да, конечно,  — спокойно ответил он, задумавшись о совершенно явном интересе Франчески к его другу. К собственному удивлению и даже раздражению, он почувствовал ощутимый укол ревности. «Боже мой,  — озадаченно подумал он, пытаясь избавиться от этого незнакомого и недостойного его чувства,  — это даже смешно!» Осознавая, что пауза становится неприлично длинной, он громко кашлянул.  — Я ничего не слышал от Ника, но пока, наверное, и рано. Он, безусловно, объявится на следующей неделе, С ним все будет хорошо; Ник исключительно жизнестойкий человек,  — закончил он уже почти для себя.
        — Да, я тоже так думаю. Не стоит волноваться.
        Франческа пристально наблюдала за Виктором, почувствовав по его голосу, как близко к сердцу принимает он все, связанное с Ником. Пытаясь как-то отвлечь его от этой темы, она оживленно воскликнула:
        — Когда я разговаривала с Дорис сегодня днем, она предложила мне устроить вечеринку в Лэнгли, приурочив ее или к началу натурных съемок в Йоркшире, или к съемкам в замке. Это было бы здорово, как вы думаете?
        — Да, потрясающая идея,  — с прояснившимся лицом согласился Виктор.  — Кстати, а кто такая Дорис? Вы упомянули ее имя несколько раз за последние дни.
        — О Господи! Вы, конечно, не знаете о Дорис Астернан. Она — подруга моего отца и очень-очень симпатичная личность. Замечательная. Мы с Кимом обеими руками за нее и очень хотим, чтобы отец наконец женился на ней. Тогда все мы сможем расслабиться, особенно Дорис.
        Виктор усмехнулся, сочтя ситуацию довольно забавной.
        — Похоже, что вам очень хочется иметь мачеху. Но так ли сильно хочет ваш отец иметь жену? Это гораздо существенней, по-моему.
        — Конечно, хочет!  — Это было сказано с такой юношеской убежденностью, что развеселило Виктора еще больше. Прежде чем он успел вставить слово, Франческа продолжила: — Я вам больше скажу: Дорис необходима ему в качестве жены. Она идеально подходит ему.
        — Неужели?  — с долей иронии отреагировал Виктор, но по выражению лица Франчески определил, что она говорит абсолютно искренне. Впрочем, иначе она и не умела. Во взгляде, который он бросил на девушку, смешались восхищение и нежность.  — Дорис чертовски повезло, что вы ее поддерживаете, Франческа. Просто чертовски. Большинство дочерей реагирует на подобную ситуацию совсем иначе — вовсе не так великодушно и доброжелательно.
        — О, это я знаю,  — быстро ответила она. Видно было, что на эту тему она не раз размышляла. В чистых глазах девушки Виктор неожиданно заметил удивительную для ее возраста мудрость.  — Но дети так часто бывают эгоистичны. Обычно они думают только о себе, не задаваясь вопросом, каково живется их вдовым родителям, с какими проблемами им приходится сталкиваться.  — Произнося эту тираду, Франческа посерьезнела.  — Они не принимают во внимание необходимость общения, не говоря уже о любви, дружбе и разделенной жизни. Я думаю, они просто сбрасывают со счетов одиночество, считая, что в нем нет ничего страшного. Но человек может умереть от одиночества.  — Франческа замолчала на мгновение, ожидая реакции Виктора, но ее не последовало, и она продолжила: — Правда ведь, может?
        — Да,  — ответил он, пораженный зрелостью и пониманием, стоящими за словами девушки.  — Одинокая жизнь очень часто сродни смерти,  — пробормотал Виктор и резко замолчал, осознав, что сказал больше, чем хотел. Чувствуя себя неловко, он вскочил с места.  — Как насчет еще одного стаканчика шампанского?
        — Благодарю вас.  — Франческа выпрямилась, наблюдая за Виктором, когда он шел через комнату к комоду. «Он хорошо знает, что такое одиночество»,  — внезапно осознала девушка, интуитивно понимая, что истинная суть вещей часто сильно отличается от лежащей на поверхности. Неудивительно, что Виктор так дорожит дружбой Ника. Открытое сердце Франчески наполнилось нежностью по отношению к Виктору. Он был сильным красивым мужчиной в самом расцвете жизни. Он был мировой знаменитостью и кумиром миллионов. Он обладал большими деньгами, и все равно в этом человеке чувствовалась какая-то… какая-то ранимость и уязвимость. Эта мысль никогда раньше не приходила Франческе в голову и сейчас очень удивила ее. Виктор повернулся, и она резко отвела голову в сторону, не желая, чтобы он увидел обожание на ее лице.
        Он принес ведерко со льдом, поставил его на кофейный столик, налил шампанское и в несколько длинных шагов достиг дивана. Развалившись в небрежной позе, Виктор закинул одну руку на спинку и скрестил длинные ноги.
        — Расскажите мне еще что-нибудь о Дорис,  — с улыбкой предложил он Франческе.  — Как выглядит этот образчик совершенства?
        — О, она вовсе не образчик совершенства!  — запротестовала девушка.  — Очень далека от этого. Я думаю, что именно по этой причине она мне так сильно нравится. Дорис исключительно человечна и полна самых очаровательных несовершенств, которые, по-моему, и делают ее такой душкой. К тому же у нее потрясающее чувство юмора. Рядом с ней удивительно легко и никогда не бывает скучно. У этой женщины — неисчерпаемый запас энергии, но при всей своей восторженности она достаточно практична.  — Франческа наморщила лоб, задумавшись.  — Что еще я могу рассказать вам о Дорис? Ну, она высокая и достаточно интересная, с короткими вьющимися рыжеватыми волосами и яркими зелеными глазами. С моей точки зрения, она блестящая женщина. И, что для меня важнее всего, наш отец значит для нее исключительно много.
        — М-м-м… Выразительный портрет вы нарисовали! Неудивительно, что вы хотели бы иметь Дорис в качестве мачехи,  — с улыбкой сказал Виктор.  — А как давно они встречаются?
        — Пару лет.  — Франческа подняла свой стакан и сделала глоток, глядя на Виктора через кромку бокала.  — Да, кстати, она американка. Из Оклахомы.
        — Ничего себе!  — с легким удивлением произнес Виктор, пытаясь представить себе изысканного графа рядом с провинциалкой с юго-запада Америки. Но, если Дейвид Каннингхэм проникся теплыми чувствами к этой женщине, она вряд ли похожа на провинциалку.  — Вы сказали, ее фамилия Астернан?
        — Да. Дорис — вдова Эдгара Астернана, магната мясоконсервной промышленности. Сейчас его компания принадлежит Дорис.  — Франческа сделала паузу, внимательно посмотрев на Виктора.  — Почему у вас такой удивленный вид, Виктор? Вы встречали когда-нибудь Дорис? Знаете ее?
        — Нет. Но я знаю компанию Астернан. В Штатах нет человека, который бы о ней не слышал. Очень крупная компания, такая же, как «Армор» и «Свифт». Эти две последних тоже базируются в Чикаго, потому что там самые большие бойни.  — Виктор присвистнул.  — Да, не слабую компанию она унаследовала. И состояние, надо думать, тоже.
        — Очевидно, так.  — Франческа призадумалась, а потом доверительным тоном продолжила: — Папа иногда бывает таким странным. Временами у меня создается ощущение, что это все из-за денег Дорис…  — Она запнулась и уставилась на свои руки.
        Виктор мягко заметил:
        — Это легко объяснимо, Франческа. У него своя гордость.  — Он внимательно посмотрел на девушку и добавил: — Но не забивайте свою хорошенькую головку мыслями об этом. Они сами как-нибудь решат свои проблемы. Если, конечно, захотят. И, что бы ни случилось, это будет к лучшему. В жизни все происходит к лучшему.  — Виктор поднялся.  — Пойду-ка я на кухню, пока все не превратилось в угли.
        Франческа привстала.
        — Я помогу вам.
        — Нет,  — возразил он, стоя в дверном проеме.  — Вы можете зажечь свечу и не более. Я надеюсь, вы нагуляли аппетит? Это важно, потому что сейчас вам представится возможность приступить к одному из самых великолепных итальянских обедов, когда-либо приготовленных на этой земле. Потрясающий обед!  — Он поцеловал кончики пальцев и театрально закатил глаза.  — Сегодня я превзошел себя, прошу вас принять мои слова на веру. Это будет полный обалдемон.
        Франческа засмеялась.
        — Если шеф-повар удовлетворен, я тем более буду в восторге.
        Виктор подмигнул и вышел.
        У Франчески было такое дивное настроение, что она беспричинно радостно улыбнулась себе. Встав с места, она прошла к зеркалу и окинула себя быстрым взглядом. От тепла в комнате и от выпитого шампанского ее высокие скулы окрасились легким румянцем, глаза блестели необычно ярко. От шампанского или от Виктора? Конечно, от Виктора. Она поспешила обратно к столу и быстро уселась на стул, не желая, чтобы ее снова «застукали» прихорашивающейся. Франческу переполняла радость, когда она вспоминала комплименты Виктора и думала о том, какой замечательный вечер у них получился. Пока все было прекрасно. Ей даже хотелось ущипнуть себя, чтобы проверить, не сон ли это. Вначале она немного опасалась, что Виктор будет вести себя натянуто и держать дистанцию, и сама она от нервозности не сумеет найти правильный тон. Но он был совершенно естественным и, что еще важнее, принимал ее такой, какая она есть. От этого Франческа чувствовала удивительную легкость.
        — Первое блюдо подано,  — провозгласил Виктор и торжественно вступил в комнату с двумя тарелками на подносе, между которыми стояли масленка, корзинка для хлеба и бутылка охлажденного сухого вина.
        За время отсутствия Виктор успел надеть свой серо-голубой шелковый галстук и бледно-серый кашемировый пиджак спортивного покроя. Пока он шел к столу, Франческа в очередной раз отметила его элегантность, безупречный вкус в одежде, которая стоила огромных денег, и распространяемую им ауру успеха и обаяния. Совсем недавно он выглядел таким домашним в рубашке с закатанными рукавами… А сейчас снова стал знаменитой кинозвездой, и это превращение неожиданно расстроило Франческу. Она остро почувствовала свою неискушенность в жизни, подумала о своей ничем не выдающейся внешности, сшитой собственными руками юбке… Но, по крайней мере, новый свитер не подкачал. И вообще она была воспитана в духе того, что одежда не делает человека. Не только мужчину, но и женщину. Однако осознание непреложности этой истины не спасло Франческу от сожаления по поводу того, что на ней не надето роскошное вечернее платье — такое, как есть у Катарин.
        Она посмотрела на Виктора и весело сказала:
        — В жизни не видела, чтобы кто-нибудь так ловко управлялся с подносом.
        — И неудивительно, но это не дар Божий, а приобретено практикой. Я ведь был официантом. Не смотрите на меня с таким сомнением — это правда.  — Виктор усмехнулся — его явно позабавил произведенный его словами эффект. Составив все принесенное на стол, он пояснил: — Когда я только приехал в Голливуд, мне пришлось искать постоянную работу, чтобы содержать жену и детей, дополнительно к моей нестабильной работе на студии. Так я стал официантом. Чертовски хорошим официантом, не побоюсь этого громкого слова.
        — О!  — только и смогла сказать Франческа. А про себя подумала: «Я так многого не знаю о нем… Фактически не знаю ничего о его жизни».
        — Надеюсь, вам нравится проскутто,  — небрежно заметил Виктор, садясь напротив Франчески и разливая вино. Он взял кусочек хлеба и разломил его пополам.
        — Вы знаете, я никогда это не пробовала.
        — Проскутто — подкопченная итальянская ветчина, порезанная тонкими-тонкими ломтиками. Обычно ее подают с дыней, но я часто использую вместо дыни какой-нибудь другой фрукт.
        — Понятно. Господи, где же вам удалось раздобыть свежий инжир в такое время года?  — Франческа посмотрела на нежные зеленые плоды, которые Виктор разделил пополам, чтобы продемонстрировать сочную розовую сердцевину.
        — В магазине «Харт». Где же еще? Я обожаю их гастрономический отдел. Готов бродить там часами, приглядываясь и принюхиваясь.
        — Да, я знаю. Это и мой любимый магазин.
        — Buono appetito.
        — Bon appetit.
        Франческа попробовала ветчину, похвалила ее Виктору и, прожевав, начала рассказывать, что владелица магазина «Харт» — друг их семьи и самая замечательная женщина из всех, кого ей когда-либо доводилось встречать. Франческа вспомнила все, что она слышала о легендарной Эмме Харт, которой она безмерно восхищалась.
        Виктора захватил ее рассказ, и он слушал со все возрастающим интересом, оценив правоту Ника, который говорил ему, что Франческа обладает уникальным даром рассказчика.
        — Мне очень понравилась история Эммы Харт в вашем пересказе. Меня всегда привлекали сильные, независимые и целенаправленные женщины. Терпеть не мог беспомощных особ, присасывающихся к мужчине, как ракушки к днищу корабля.  — Он усмехнулся.  — Со мной такой номер никогда не проходил.
        Франческа внимательно посмотрела на него:
        — Большинство мужчин чувствуют угрозу со стороны сильных женщин.
        — Я не из их числа.
        Она ничего не ответила и лишь загадочно улыбнулась, занеся полученную информацию в тот укромный уголок памяти, где хранились все сведения, полученные ею о Викторе Мейсоне.
        После того как они покончили с ветчиной, Виктор унес тарелки. Франческа не успела и глазом моргнуть, как он вернулся, толкая перед собой сервировочный столик. Столик был так заставлен серебряными блюдами и тарелками, что не видно было просвета, и Франческа сказала:
        — Господи, похоже, что вы собираетесь накормить целую армию!
        Виктор засмеялся:
        — Да, я знаю. Мне всегда хочется наготовить побольше. Это у меня от голодного детства. Представьте себе, я не выношу вида пустых кухонных шкафов и холодильников. Они должны ломиться, чтобы я чувствовал себя хорошо.  — Виктор склонился над столиком, приподнял крышки на некоторых блюдах, из которых сказочно вкусно пахло, и продолжил: — Фирменное блюдо Fettuccine Alfredo — именно такое, какое готовят в ресторане «У Альфредо» в Риме. Заметьте — рецепт передан мне лично хозяином ресторана в знак особого расположения.  — Виктор мастерски положил спагетти в тарелку Франчески и продолжил: — К нему полагается телячья котлета, нежно-розовая и сочная. Во всяком случае, я так надеюсь.  — Он поставил котлету перед Франческой.  — Ну, как это выглядит?
        — Абсолютно потрясающе. Спасибо, Виктор.
        — Еще я сделал салат из листьев базилика, помидоров и сыра моззарелла. Но сначала попробуем это.  — Он положил спагетти и котлету себе на тарелку, сел и поднял бокал белого вина.
        Они чокнулись, и прежде чем Виктор успел предложить тост, Франческа воскликнула:
        — За шеф-повара!
        — Grazie. — Он пригубил вино.  — М-м-м-м. Неплохо, совсем неплохо.  — Он снова прикоснулся своим бокалом к ее.  — И за мою прекрасную пациентку. К счастью, полностью поправившуюся.
        Франческа наклонила голову.
        — Спасибо, Виктор.  — Она почувствовала облегчение от того, что не вспыхнула от его комплимента.
        По мере того, как ужин продолжался, Франческа смогла оценить, что Виктор нисколько не преувеличивал свои кулинарные таланты. Все приготовленные им с таким старанием и любовью блюда были бесподобны — истинные спагетти, нежный и в меру жирный соус. Телячья котлета оказалась именно такой сочной, как он и рассчитывал. Нож прошел через нее с такой легкостью, как будто Франческа резала масло.
        — Я просто потрясена. Где вы так научились готовить?
        — В самом естественном для этого месте. На коленях собственной матери.  — Он отпил глоток вина и продолжил: — Я люблю готовить, особенно на кухне у себя на ранчо. Для меня это способ расслабиться. И хочу, чтобы вы знали — я очень разносторонний повар.  — Черные глаза Виктора весело блестели.  — Мне по силам сделать потрясающий барбекю. А такой курицы, как у меня, вы сроду не едали. А клецки! Они просто бесподобны.
        — Не сомневаюсь,  — засмеялась Франческа, с удовольствием наблюдая за Виктором и наслаждаясь его обществом. Раньше им никогда не доводилось оставаться вдвоем — рядом всегда были Ник, Катарин и масса других людей. Сейчас она была счастлива, открывая для себя совсем нового Виктора.
        Он много говорил за ужином о самых разных вещах, но в основном о своем ранчо где-то рядом с Санта-Барбара, о своей любви к лошадям и спокойной и уединенной жизни, которую он вел, когда не работал над фильмами. Несколько раз он коснулся профессиональных сторон своей карьеры, рассказав несколько курьезных историй о своих первых годах в Голливуде и забавных людях, которые его окружали. Виктор был блестяще остроумен, и Франческа смеялась, не переставая.
        Со своей стороны, он тоже получал огромное удовольствие от общения с этой девушкой. Она была прекрасной слушательницей, живо и заинтересованно реагировавшей на все, что он говорил. Когда она задавала вопросы, они всякий раз оказывались уместными и разумными. Виктор почувствовал, что ему уже давно не было так хорошо.
        Виктор Мейсон, по сути своей, был очень домашним человеком. Он предпочитал тепло и уют собственного дома ресторанно-гостиничному раю. Внезапно ему пришло в голову, что именно таких спокойных задушевных вечеров не хватало ему в двух последних браках. Обе его экс-жены были неутомимыми любительницами вечеринок, готовыми развлекаться денно и нощно. Он умирал от скуки на бесконечных раутах и ужинах, куда они тащили его, несмотря на неизменные протесты.
        И все же Виктор понимал, что главной причиной того, что на душе было так тепло, была сама Франческа. С ней было легко, спокойно и весело. Сегодня она показалась ему еще более притягательной, чем когда-либо по целому ряду причин. В ней было то, что он больше всего ценил в женщинах — легкий характер, естественные манеры, остроумие и честность. Он не мог выносить ломак и кокеток, расставлявших сексуальные сети при любом приближении мужчины, поэтому искренность и абсолютная бесхитростность Франчески были так симпатичны Виктору. Ее ум, интеллектуальные задатки, способность мгновенно схватывать суть сказанного и необычная уверенность в себе заставили Виктора на какое-то время забыть о ее молодости.
        После ужина они уселись у горящего камина за чашкой кофе, болтая о всякой ерунде. Виктор удобно устроился в кресле-качалке, грея в руках рюмку коньяка. Он курил одну из лучших сигар графа. Сигары ему принесла Франческа после того, как он унес на кухню посуду и остатки их ужина. Она села напротив в одно из больших уютных кресел, свернувшись калачиком.
        Внезапно между ними воцарилось молчание, но в нем не было ничего тягостного. Виктор полностью откинулся на спинку кресла и скрестил в коленях ноги. Он с удовольствием дымил сигарой, глядя на Франческу через кольца дыма.
        Она улыбнулась ему.
        — Когда все-таки вы начинаете съемки в Йоркшире?
        — Где-нибудь в мае или июне. Мы должны быть уверены, что установится хорошая погода. Но павильонные съемки мы начнем в студии Шеппертон в первых числах апреля. Это уже полностью согласовано, и мы постараемся отснять как можно больше до отъезда на натуру. А почему вы спрашиваете?
        — Я хочу сообщить отцу хотя бы предварительную дату проведения вечеринки.
        — Я уточню с Джейком Уотсоном в понедельник и позвоню вам до своего отъезда. Я уезжаю на следующей неделе.
        Франческа почувствовала, что мускулы ее лица напряглись.
        — О,  — произнесла она.  — А я… я и не знала.  — Она покрутила застежку своего пояса-цепи и спокойно спросила: — Вы возвращаетесь в Голливуд?
        — Да нет. Я еду в Швейцарию. В Клостерс. Эту поездку мы планировали вдвоем с Ники, и, поскольку у него так изменились обстоятельства, я тоже собирался ее отменить. Но потом решил, что могу распрекрасно съездить один. Мне просто необходим перерыв на несколько дней перед тем, как с головой уйти в работу. Я выезжаю в следующую среду дней на пять. Для меня это последний шанс — потом Джейк меня ни на шаг от себя не отпустит.
        — Это просто замечательно. Я уверена, что вы прекрасно проведете время,  — произнесла Франческа как можно более спокойно.
        Виктор сделал глоток бренди и уставился в свой стакан, размышляя над тем, насколько прекрасно он сможет провести время без своего постоянного партнера. Раньше он никогда не уезжал в Клостерс без Ника, всякий раз дожидаясь, когда тот сможет составить ему компанию, и теперь перспектива провести пять дней в одиночку уже не казалась такой привлекательной.
        Он поставил бренди на стол и наклонился вперед.
        — Послушайте, Франческа, мне пришла в голову потрясающая идея. Почему бы вам не поехать вместе со мной?  — Виктор резко выпрямился, не совсем уверенный, что услышал себя правильно. То, что Франческа удивлена его предложением, было совершенно очевидно. Но, Господи, он и сам был удивлен не меньше.
        В отношении Франчески он несколько ошибся — она была не удивлена, а потрясена. С полуоткрытым ртом и расширившимися глазами девушка в изумлении уставилась на него, не в состоянии выдавить из себя ни слова.
        Впрочем, и у Виктора выражение лица было не лучше. Он тоже, казалось, язык проглотил. Сейчас он сам не мог объяснить, как у него так непродуманно вырвалось это предложение. Но, с другой стороны, откажись он сейчас от него под любым, самым благовидным предлогом, это выглядело бы глупо и неприлично. Кроме того, это действительно хорошая идея по целому ряду причин.
        — Ну, так что вы скажете?
        Несмотря на все свое удивление, Франческа была прежде всего взволнована, едва скрывая нервную дрожь. Согласие уже почти было сорвалось с ее губ, когда она ясно осознала, что это невозможно. Волнение мгновенно отхлынуло, и она почувствовала опустошение.
        — Я боюсь, что это невозможно,  — начала она и замолчала, закусив губу. Фактически, ей не оставалось ничего, как объяснить истинные причины своего отказа, иначе Виктор просто обидится. Этого ей хотелось меньше всего.  — Понимаете, мне будет очень трудно уехать, не поставив в известность отца. А он… он… ну… вы знаете. Я имею в виду, что ситуация может показаться ему несколько… ну… забавной.  — Франческа совсем растерялась и беспомощно посмотрела на Виктора. Она чувствовала себя очень неловко, сделав признание что фактически шага не может ступить без папочкиного благословения.
        Подтекст сказанного Франческой настолько поразил Виктора, что он мгновенно выпрямился на стуле и тупо посмотрел на нее. Она неправильно поняла его! Господи Боже! Меньше всего на свете он собирался ее соблазнять. Он должен сейчас же объясниться. Сейчас же, пока разговор не зашел еще дальше.
        — Надеюсь, вы не считаете, что в моих словах содержится намек на большее, чем просто катание на лыжах?  — горячо воскликнул Виктор,  — Потому что я…
        — Господи, конечно же нет!  — возразила Франческа с такой же горячностью, прервав его на полуслове.  — Мне и в голову ничего подобного не приходило.  — Взгляд девушки мгновенно стал холодным и надменным.  — Мой отец тоже до этого не додумался бы. Он воспитал во мне четкие представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, и доверяет мне безоговорочно. Дело в том, что я никогда… ну, я никогда никуда не уезжала с…  — Она откашлялась.  — Я хочу сказать, что папа — довольно старомодный человек, и он, скорее всего, сочтет, что с моей стороны это проявление дурного тона — отправиться отдыхать вдвоем с вами.
        — Не могу сказать, что я осудил бы его за это,  — ответил Виктор, принимая самый беспечный тон. Он развалился в кресле и с улыбкой продолжил: — Наверное, это была плохая идея,  — и, небрежно пожав плечами, добавил: — Я искренне надеюсь, что ничего страшного не произошло. Мне важно, чтобы вы не поняли неправильно мое предложение. Я просто внезапно подумал, что горный воздух будет вам полезен,  — ведь вы совсем недавно переболели. К тому же, честно говоря, я считаю, что вы могли бы составить мне потрясающую компанию. Терпеть не могу ездить в одиночку. В таких поездках я чувствую себя очень неуютно. А за эту последнюю неделю мы с вами так подружились…  — Подождав реакции Франчески на свое последнее высказывание и не услышав ее, он настойчиво спросил: — Мы ведь подружились, или я ошибаюсь?
        — Да,  — пробормотала она, совершенно подавленная его словами. Вот и все. Объяснение получено. Она — суррогат Николаса Латимера. Закадычная подружка. Черт побери! Как она вообще могла вообразить что-нибудь другое?
        — Эй, почему такой мрачный вид?  — Виктор засмеялся, явно почувствовав облегчение.  — Это еще не конец света. И я понимаю, почему ваш папа будет возражать против этой поездки. В конце концов, вам всего лишь девятнадцать, Франческа. Я об этом как-то забываю.  — Он заставил себя подняться с кресла.  — Не возражаете, если я налью себе еще бренди?
        — Ради Бога.  — Задетая его напоминанием о своем возрасте, она продолжила: — И мне, пожалуйста, тоже.
        — Конечно.
        Франческа выпрямила ноги, расправила юбку и передвинулась на самый краешек стула. Она уперлась локтями в колени, сжав руками лицо, и задумалась. Ей так хотелось войти в жизнь Виктора, быть рядом с ним, когда никто больше не мешает, что теперь она готова была принять его условия. Платоническая дружба, так платоническая дружба, раз уж таковы его условия. Если они могут быть только друзьями, как он это сформулировал, пусть будет так. Хотя бы так. «Как же ты можешь подвергать себя такой пытке?» — застучало молоточками в мозгу. «Ничего, я справлюсь»,  — ответил внутренний голос, и в этот момент Франческа была полностью убеждена, что ей по силам такая задача. Сочтя, таким образом, что проблема их настолько диаметральных чувств друг к другу может быть решена усилием ее воли, она полностью сконцентрировала свои мысли на поездке в Клостерс. «Я поеду с ним на следующей неделе, если даже нагрянет потоп,  — окончательно определила Франческа.  — Я должна сделать это, чтобы укрепить нашу дружбу. Но как это сделать, чтобы никто не узнал?» Она была органически неспособна лгать кому-либо, особенно собственному
отцу. Внезапно в голову девушке пришла мысль, что можно обойтись без лжи. «Я просто вообще ничего не скажу папе»,  — подумала она. Но это предательский ход, ведь умолчание — тоже, по сути своей, форма лжи. Если он позвонит домой и не застанет ее, он будет сильно обеспокоен, даже выбит из колеи. Франческа знала, что не может поступить так по отношению к отцу. У него и без того хватало забот. Что бы такое изобрести?  — с напряжением думала она, как вдруг решение пришло само собой.
        Виктор протянул ей бренди, прервав бешеную работу извилин.
        — О, спасибо,  — с отсутствующим видом поблагодарила она и сделала большой глоток.
        — Эй, бренди полагается пить маленькими глотками! Иначе могут быть неприятности,  — мягко предупредил ее Виктор.
        — Не будет. Я старая проверенная пьяница.
        — Тогда нас двое.  — Он засмеялся. Засмеялась и Франческа, но ее смех прозвучал как-то не совсем естественно.
        Приглядевшись внимательно, Виктор заметил обеспокоенность в глазах девушки. Может быть, она расстроена из-за того, что вынуждена была отказаться от его предложения? «Ставлю сто к одному, что так оно и есть»,  — сказал он себе.
        — Послушайте, Франческа, я надеюсь, что вы не очень расстроились из-за Клостерса. Я совсем не обиделся. Давайте забудем об этом. Я довольно серьезный лыжник, и вам моя компания не доставила бы особого удовольствия, даже если вы отлично катаетесь. Я встаю на заре, возвращаюсь в отель в кромешной темноте — в общем, я бы вас просто измотал со своими…
        — Лыжами,  — вставила она, не дав ему закончить.
        — Конечно. А зачем еще, по-вашему, я еду в Клостерс?
        Франческа неподвижно сидела в кресле, прорабатывая осенившую ее идею. Идея была блестящей, способной развязать сразу все узлы, и девушка молила Бога, чтобы она сработала. Мысленно Франческа уговаривала себя сохранять спокойствие. Нельзя было сразу радостным тоном выложить все — так поступила бы только глупая школьница. Надо было все сначала предусмотреть. Кроме того, ей очень не хотелось, чтобы у Виктора возникла мысль, что она навязывается, поэтому свое следующее предложение девушка строила с исключительной осторожностью. Зная, что он ждет ответа на свой вопрос, Франческа поиграла с ножкой своего бокала, потом сделала глоток коньяка, явно выигрывая время. В конце концов, она просто проигнорировала его вопрос, вместо ответа задав свой собственный:
        — Вам действительно будет одиноко в Клостерсе одному?  — Ей самой понравилось, насколько безразлично прозвучал ее голос.
        — Конечно. Я уже говорил вам, что привык путешествовать тандемом с Ники. Кроме того, я открыл недавно, что мне никогда не удавалось толком отдохнуть, куда бы я ни ездил один. Мне нужно, чтобы рядом был человек, способный оценить новые места и разделить впечатления от них, разделить еду и вино.  — Виктор посмотрел на Франческу с удивлением, пытаясь понять, что заставило ее задать этот вопрос. Разве он не объяснил все это внятно с самого начала?
        — Так, значит, вам нужна достойная замена Ники?
        — Если вам угодно выразить это таким образом, то да,  — признал Виктор.  — Но, естественно, это должен быть человек, с которым мне будет приятно. Случайная личность в таких ситуациях — прямая угроза удовольствию и покою.  — Виктор был всерьез встревожен, что Франческа готовится предложить ему какую-то кандидатуру. Своего брата, например. Он вовсе не намеревался объявлять конкурс на замещение вакантного места. Чтобы у Франчески не было никаких сомнений на этот счет, Виктор поспешно сказал: — Именно поэтому я пригласил вас. Мы с вами хорошо совместимы, прекрасно ладим и понимаем друг друга.
        «А вот и нет»,  — не без ехидства подумала она, но сказала с полуулыбкой:
        — О, конечно, Виктор!  — Откашлявшись, Франческа продолжила: — Если я поняла вас правильно, компаньон важен для вас в такой же степени, как и место, куда вы отправляетесь — если не больше.
        — Вы поняли меня абсолютно верно.  — Он озадаченно посмотрел на нее. — Я заинтригован. Куда вы клоните, Франческа?
        — В сторону Баварии.
        — Баварии?  — спросил он, слегка нахмурившись.  — Вы меня запутали.
        Франческа поудобнее устроилась в кресле. Спокойная улыбка коснулась ее губ.
        — Если вы измените свои планы и поедете в местечко под названием Кенигзее, я могу поехать с вами. Если, конечно, у вас на примете нет другого человека, чтобы пригласить в Клостерс. В этом случае обещаю с пониманием отнестись к вашему выбору.
        Виктор искренне уверил ее, что даже не помышлял ни о какой другой кандидатуре.
        — И все же я не понимаю вас, Франческа. Если вы можете поехать со мной в Кенигзее, то почему не можете поехать в Клостерс?
        — По той простой причине, что мне не нужно отцовского благословения на поездку в Баварию. Мои двоюродные брат и сестра, Кристиан и Диана, живут там постоянно, и я могу посещать их в любое время, когда мне этого захочется. На горных лыжах там можно кататься до самой весны, склоны изумительные, а в округе полно замечательных старых уютных гостиниц. Диана, конечно, знает лучше, и она закажет вам номер люкс в одной из них. Мне, конечно, придется остаться с Дианой и Кристианом. Но вы видите теперь, что мой папа в этой ситуации ничего не сможет возразить. В моем положении не будет… не будет ничего двусмысленного в глазах других людей, правда ведь?
        Виктор посмотрел на нее долгим взглядом. В его глазах плясали чертики.
        — Вы совершенно правы,  — ответил он, улыбаясь.
        — Так что вы по этому поводу думаете?
        — Звучит потрясающе. Но…  — внезапно в его голосе прозвучало сомнение.  — А уверены ли вы, юная леди, что действительно хотите поехать? Выдержите ли вы меня пять-шесть дней, не заскучав?
        Франческа встретила его вопросительный взгляд абсолютно спокойно, хотя сердце ее бешено колотилось при одной только мысли заполучить Виктора для себя на все это время, не деля ни с кем его бесценного общества.
        — Не говорите глупостей, Виктор. Конечно, мне» не будет скучно. Вы же сами совсем недавно сказали, что мы с вами прекрасно находим общий язык.
        — Но я должен был спросить. Мне показалось, что мы говорили только об отношении вашего отца к этой поездке, но вы не сказали ни слова, хотите ли поехать сами.
        — Безусловно, хочу. Вообще, мне кажется, вы были правы, когда сказали, что мне будет полезен сейчас горный воздух,  — будничным тоном произнесла Франческа, стараясь скрыть бушевавшее в душе Волнение. Заметив сомнение в лице Виктора, она добавила поспешно: — Я бы никогда не предложила вам изменить планы, если бы колебалась, стоит ли мне ехать с вами. Неужели это непонятно?
        — Понятно. Ну что ж, тогда решено.  — Он широко улыбнулся.  — Я позвоню в авиационное агентство в понедельник и переоформлю билеты с Клостерса на Кенигзее. В Германии я никогда не был, так что это будет даже интересно.  — Лицо Виктора омрачилось, когда он вспомнил о тех препятствиях, которые пришли ему в голову в начале их разговора. После секундного колебания он беззаботно сказал: — Есть пара проблем — черт, даже не проблем, скорее, просто вопросов, которые я хотел бы уточнить с вами.
        — Да, пожалуйста.  — Франческа внимательно посмотрела на Виктора, опасаясь, что за его словами скрывается нечто, способное расстроить поездку. Ее лицо мгновенно посерьезнело.
        Виктор встал, прошел к камину и подбросил в него полено. Вернувшись к своему месту, он спросил:
        — Вы не будете возражать, если полетите одна во вторник?
        Франческу озадачил его вопрос.
        — Нет,  — мгновенно отреагировала она, но все же решилась спросить: — А почему я не могу лететь вместе с вами в среду?
        — Вы можете лететь в среду, если хотите. Но я бы предпочел, чтобы вы улетели раньше. Я не думаю, что нам стоит лететь в одном самолете.
        — Но почему же?
        — Нас могут неправильно понять. Будет гораздо более благоразумно, если мы доберемся туда в разных самолетах.  — Увидев недоумение на лице Франчески, он спросил: — Катарин не говорила вам о моем разводе и Журнале «Конфидэншл»?
        — Она упомянула, что вы сейчас в процессе сложного развода, но о «Конфидэншл» она ничего не говорила. Возможно, я очень глупа, но я не вижу связи между двумя этими вещами.  — Она смущенно попросила: — Вы меня не просветите?
        Виктор наклонился вперед. Он напряженно сомкнул кисти, и на лице появилось жестокое выражение. Не пытаясь смягчать слова, он коротко рассказал ей о скандальных и губительных для многих карьер публикациях этого журнала. Он повторил предупреждения Эстел Морган, переданные ему через Катарин и лично; несколькими штрихами нарисовал портрет своей жены Арлен и рассказал о ее склонности к интригам и пристрастии давать сенсационные интервью журналистам.
        — Понимаете? Из того, что сказала мне Эстел, я совершенно четко определил, что «Конфидэншл», что называется, шьет на меня дело. Они будут цепляться ко всему, к чему только можно, а найдя хоть малейшую зацепку, остальное присочинят. Меня, в принципе, это мало трогает. У меня шкура, как у носорога, после стольких лет жизни под пристальным оком средств массовой информации. Пусть себе и дальше клевещут. Но… но вас такой опасности я подвергать не могу. Я не могу позволить, чтобы ваше имя попало в скандальную хронику, сделать вас невинной жертвой своей популярности. Понимаете, наша поездка может быть представлена в совершенно извращенном свете. Я не думаю, что это понравится вашему папе. Мне, во всяком случае, точно не понравится, Франческа.
        — Господи, какой ужас! Но неужели никто ничего не может сделать? Разве оболганные люди не могут подать в суд на этих негодяев?
        — Некоторые кинозвезды и другие знаменитости так и сделали. Но большинство моих друзей, которых они вымарали в грязи, решили вообще не реагировать на эти публикации. Просто проигнорировали их. Можно, конечно, сделать вид, что ты выше этого, но все равно ощущение мерзкое.
        Франческа понимающе кивнула.
        — Могу себе представить. Конечно, я улечу во вторник. В этом даже есть положительные стороны. Я смогу проверить, какой отель Диана заказала для вас, и убедиться, что номер действительно высшего класса. Я позвоню ей завтра, чтобы сообщить, что мы приезжаем.
        — Вот и хорошая девочка. И не будем тревожить местных жителей известием о моем предстоящем приезде. Вашу кузину не затруднило бы заказать номер на свое имя?
        — Да, конечно.
        — И вот еще что, Франческа,  — начал он осторожно, пытаясь как можно более тактично выразить свою мысль.  — Вы собираетесь сообщить своему папе, что я тоже буду в Баварии в тот период, когда вы посещаете своих родственников?
        — Да, я собиралась сказать ему. А вы не хотите, чтобы я сделала это?
        — Честно говоря, я думаю, что не стоит. Я знаю, что вы очень прямой человек, но оставить что-то недосказанным вовсе не означает солгать…
        — Это так называемая ложь по умолчанию, не так ли?  — перебила Франческа, приподняв бровь.
        — Пусть будет так,  — согласился Виктор, напомнив себе, что эта девушка имела пристрастие называть все вещи своими именами. Он прошел к камину и встал, повернувшись к нему спиной. Какое-то время он стоял так, размышляя о чем-то своем, а потом прямо посмотрел на Франческу.  — У меня есть причины просить вас молчать,  — начал он медленно.  — Очень веские причины.  — Виктору хотелось одновременно и убедить, и успокоить ее, поэтому он продолжил: — Послушайте, Франческа, если ваш отец узнает, что я в Кенигзее, Ким тоже будет знать об этом и, в свою очередь, скажет Катарин. Признаться вам честно, я бы предпочел, чтобы этого не произошло. Лучше будет, если она будет считать, что я в Клостерсе. И пусть все так думают. За исключением Джейка Уотсона. Ему придется сказать правду на случай, если я срочно потребуюсь ему в связи с картиной. Но по поводу Джейка у меня нет никаких сомнений. Он будет молчать.
        Франческу очень взволновал этот монолог.
        — Почему же вы не хотите, чтобы об этом знала Катарин? Она моя самая близкая подруга и к тому же в прекрасных отношениях с вами! Она никому словечка не проронит. Кроме всего прочего, ей известно о происках «Конфидэншл» в отношении вас, и я считаю, что никто лучше нее не будет стоять на страже ваших интересов. Я убеждена в этом! Честное слово, Виктор, я ей полностью доверяю.
        — Черт возьми, Франческа, я тоже!  — выразительно произнес Виктор. Он действительно доверял Катарин, но, будучи звездой мировой величины, знал, чем может обернуться случайно сорвавшееся с языка слово. Кроме того, он ощущал внутреннюю потребность защитить от возможных сплетен Франческу, и с этой точки зрения полная секретность их поездки представлялась ему совершенно необходимой.
        Он осторожно объяснил все это внимательно слушавшей его девушке. Для Виктора было важно, чтобы Франческа не истолковала неверно его нежелание посвящать в планы поездки Катарин, поэтому он специально подчеркнул:
        — Я не хуже вас знаю, что Катарин прекрасно относится к нам обоим и сознательно не причинит ни одному из нас никакого вреда. Но, черт побери, вы же знаете, какой бешено активный образ жизни она ведет в Лондонском свете и как плотно общается с людьми из сферы шоу-бизнеса. Она случайно может что-нибудь обронить, да еще, не дай Бог, не тому Человеку. Представьте себе, как будет расстроен ваш отец, если этот вшивый журнал выскажет какое-нибудь грязное предположение насчет нашей поездки или если среди ваших друзей поползет сплетня…
        Взгляд Виктора остановился на Франческе, и он закончил мягко, но достаточно убедительно:
        — Я понимаю, что вы не хотите ничего скрывать от отца. Но, с другой стороны, я считаю, что мы должны быть максимально осмотрительны. Вы так не думаете?  — Не дождавшись ответа Франчески, он продолжил: — Потом, когда вы вернетесь в Лондон, можете сказать ему, что мы случайно встретились в Альпах и я провел какое-то время вместе с вами и вашими кузеном и кузиной.
        Франческа медленно склонила голову в знак согласия. К тому же она не была дурой и понимала, что в случае ее несогласия он просто вернется к своему первоначальному плану. И уедет в Клостерс. Один. Желание быть рядом с этим человеком было настолько сильным, что оно побеждало ее последние сомнения в отношении отца.
        Виктор наблюдал за девушкой в ожидании ее ответа. Внезапно он задал себе вопрос, зачем вообще он начал эту канитель, пригласив ее составить ему компанию. Сейчас это казалось ему большой ошибкой. Как будто прочитав ее мысли, он наклонился к Франческе и сказал:
        — Послушайте, я не хочу, чтобы вы поступались своими принципами. Может быть, нам стоит забыть этот разговор. Я поеду в Клостерс один, как и планировал раньше.
        Франческа легко засмеялась и, проигнорировав его последнюю фразу, воскликнула:
        — Я как раз собиралась сказать, что вы абсолютно правы. Мой папа будет чудовищно расстроен, если наши имена вымажут грязью, поэтому мы должны быть осторожны.  — Она не дала ему времени ответить и продолжила: — Мне понравилось ваше предложение сказать папе, когда я вернусь, что случайно встретилась с вами в Альпах. Это действительно идеальное решение. Он совсем не будет удивлен, когда узнает, что я собралась съездить повидаться с Дианой и Кристианом. Обычно я езжу туда раз в год. Поэтому…  — Она глубоко вздохнула.  — Поэтому едем, если вы не передумали.
        — О'кэй,  — воскликнул Виктор.  — Решено.  — Тревожившие его всего мгновение назад опасения сразу же растворились, и он улыбнулся девушке.  — Мы чудно проведем время, детка.
        Франческа бросила на него быстрый взгляд. Впервые за все время он назвал ее этим нежным словом, выражавшим привязанность. И оно показалось ей сейчас таким ласковым! Если только он не видел Ника перед собой, когда смотрел на нее. Но все равно приятно… Внезапно в голову Франческе пришла другая мысль.
        — Мне придется объяснить ситуацию Диане, чтобы не было никаких неожиданностей. Я могу это сделать?
        — Думаю, что придется. Но объясните ее так, чтобы у Дианы не осталось сомнений, что мы просто друзья.
        — Ну, естественно,  — мило согласилась Франческа, глядя на него самыми невинными глазами.  — Мне бы совсем не хотелось, чтобы у моей сестры сложилось неверное впечатление. «Боже избави,  — добавила она про себя, сдерживая смешок.  — Виктор, похоже, так же старомоден, как ее папочка».
        — Я получу ваш билет до Кенигзее в понедельник днем, самое позднее. Гас привезет его сюда и отвезет вас в аэропорт во вторник.
        — Спасибо большое. Но в Кенигзее нет аэропорта. Нужно лететь до Зальцбурга, а потом ехать через австрийскую границу в Германию. Но ехать недалеко, всего около часа.
        — Зальцбург так Зальцбург. Кстати, интересно, как вышло так, что ваши двоюродные брат и сестра живут в Германии? Когда они переехали туда?
        — А они и не переезжали. Они там родились. Старшая сестра моего отца, Арабелла, вышла замуж за немца в конце двадцатых годов. Это их мать. Диана и Кристиан во многом англичане, они одинаково хорошо говорят на обоих языках, поэтому вам не придется переживать из-за языкового барьера.
        — Я просто вздохнул спокойно. А ваши тетя и дядя? Они тоже живут в Кенигзее? С ними я тоже встречусь?
        После небольшого молчания Франческа тихо ответила:
        — Нет, я так не думаю.
        Виктор не был уверен, но ему показалось, что напоминание о тете и дяде опечалило девушку. Он посмотрел на нее более пристально. Выражение печали уже ушло, если он вообще его не придумал. «Наверное, придумал»,  — решил он и продолжил:
        — Расскажите мне еще о своих двоюродных. Сколько им лет, чем они занимаются?
        — Я знаю, что они вам понравятся,  — сказала Франческа и подумала о Диане и Кристиане и о трагических событиях, вторгшихся в их жизнь. Но об этой стороне их жизни она не захотела говорить, поэтому бодро продолжила: — Кристиану тридцать лет. Он обожает музыку, прекрасно играет на скрипке и хорошо разбирается в творчестве Моцарта. Диане двадцать шесть, она веселая и жизнелюбивая. У нее один собственный бутик в Кенигзее, а второй — в Мюнхене. Она нас всех очень удивила, когда начала заниматься торговым бизнесом, а ее немецкая бабушка была просто вне себя. Но она оказалась исключительно удачливой предпринимательницей! Кроме того, Диана прекрасная лыжница, и она покажет вам лучшие склоны.
        — Потрясающе. Я думаю, Кристиан тоже катается.
        — О нет,  — быстро возразила Франческа.  — Совсем нет.
        — А вы-то как? Буду ли я иметь удовольствие лицезреть вас на вершине горы?
        Франческа состроила рожицу и засмеялась.
        — Вот этого я вам обещать не могу. Я так никогда и не поднималась выше спусков для начинающих, и основное время на склоне провожу в положении лежа на спине. Я ужасно неуклюжая.
        — В это мне поверить трудно,  — усмехнулся Виктор.  — Похоже, в партнеры мне судьба уготовила Диану.
        — Держу пари, что она вам обеспечит массу удовольствий на горе. Она у нас настоящая горнолыжная чемпионка.

        24

        Аэропорт Зальцбурга утром в среду был сравнительно пуст. Сопровождаемый носильщиком, Виктор Мейсон прошел через таможню в зал прибытия и быстро окинул взглядом немногочисленную группку встречавших. Франчески среди них он не увидел. Виктор был немного удивлен, но это его не встревожило. Он знал, что она появится с минуты на минуту, и направился в сторону главного выхода, решив ждать ее на свежем воздухе.
        Носильщик поставил рядом с Виктором два его чемодана, прислонил к стене лыжи в кожаном чехле и спросил, не нужно ли такси. Виктор отрицательно покачал головой, поблагодарил носильщика и дал ему щедрые чаевые. Затем он огляделся вокруг, жадно вбирая взглядом окружавший аэропорт пейзаж.
        Залитое солнцем утро было изумительным. Сухой свежий воздух показался Виктору бальзамом после промозглой сырости Лондона. Он несколько раз вдохнул полной грудью, почувствовал, как веселее пробежала по жилам кровь, и поднял голову. Аэропорт был окружен горами, заснеженные склоны которых под лучами солнца казались розоватыми, а обледеневшие вершины уходили в чистое безоблачное небо такой немыслимой голубизны, что оно казалось нарисованным. Все вокруг сияло — пейзаж, небо, даже сам воздух.
        Его охватило волнение в предвкушении того, как он поднимется на эти склоны. Погода для катания была идеальной. Несколько раз в течение уик-энда его охватывали сомнения, стоит ли ехать, но сейчас они окончательно развеялись. Виктор почувствовал, что поездка будет удачной. Настроение было праздничным. На целых пять дней он мог полностью отвлечься от работы.
        Солнце было таким ярким, что Виктору пришлось прикрыть глаза. Он достал из кармана солнечные очки, надел их и совсем уж было собрался прикурить, когда услышал сигнал клаксона.
        Виктор повернул голову. Из-за угла на высокой скорости выскочил красный «фольксваген» и резко затормозил. Из него выскочила Франческа. С веселым смехом она ринулась по снегу навстречу ему, такая же свежая и сияющая, как это утро. На фоне ослепительной белизны снега она была похожа на яркую тропическую птичку в канареечно-желтом свитере и такой же шерстяной шапочке. Свитер и шапочка были украшены веселыми алыми помпонами. Такими же яркими были и ее короткие кожаные ботинки, в которые Франческа заправила желтые лыжные брюки.
        Виктор радостно улыбнулся, приветственно помахав рукой. Он поймал ее в свои объятия и крепко прижал к себе.
        Его очевидная радость от встречи была очень приятна Франческе, и она тоже обняла его, подняв вверх лицо. При этом она продолжала смеяться. Вид Виктора поразил ее. Он казался более привлекательным, чем когда-либо, и ее сердце бешено заколотилось от его крепкого объятия. Однако Франческа тут же взяла себя в руки и сказала:
        — Простите, ради Бога, за опоздание. На дороге такой лед, что пришлось ехать очень медленно.
        — Я ждал не более пяти минут.  — Виктор разомкнул руки и игриво потеребил помпон на свитере девушки.
        — Ваш вид вполне соответствует моему настроению.
        — Как это?
        — И то и другое я бы определил как веселое и легкомысленное. И вот еще что, детка. Здесь просто сказочный воздух, им невозможно надышаться. Это лучше, чем «Дом Периньон».
        Франческа засмеялась.
        — Да, здесь действительно потрясающе. И я так рада, что у вас беззаботное настроение, потому что и у нас такое же. А вот и Диана.
        Виктор повернулся. Он не задумывался особенно над тем, как должна выглядеть двоюродная сестра Франчески, но определенно не ожидал увидеть столь сногсшибательную и стильную девушку, которая приближалась сейчас к ним. Свое замешательство он скрыл за приветливой улыбкой.
        Диана была одета во все белое. Белыми были даже ее длинные кожаные сапоги, доходившие девушке до коленей. Лыжные брюки были прекрасно сшиты и идеально подогнаны, облегая ее как вторая кожа. Сверху на ней был надет свободный свитер-туника из мягкой ангорской шерсти, подпоясанный витым белым шелковым поясом с кистями на концах. Самой поразительной деталью во внешности Дианы были ее волосы. Точнее, их цвет — серебро с позолотой. Длинные и прямые, они были разобраны на прямой пробор над густыми бровями и доходили девушке до середины спины. Когда она подошла ближе, Виктор рассмотрел ее лицо — небольшое и аристократическое, как у Франчески, но мало похожее на лицо кузины. Их черты были совсем разными. По контрасту с высокой статной Франческой Диана была узкокостной, хрупкой и миниатюрной.
        Взгляд, которым Диана изучала Виктора, был прямым и открытым. Ее лицо мгновенно притягивало внимание окружающих, если не красотой, то выразительным спокойствием. Когда девушка улыбнулась, Виктор поймал себя на мысли: улыбка Джоконды. У нее было лицо мадонны. Серебристо-серые глаза, опушенные густыми ресницами того же удивительного оттенка, что и волосы, были большими и проницательными. Сейчас они искрились весельем. Лицо Дианы было покрыто ровным золотистым загаром, и для Виктора было совершенно очевидно, что она ведет естественный образ жизни на природе, при котором нет никакой необходимости прибегать к косметике, чтобы казаться привлекательной. Только губы Дианы были легко тронуты помадой кораллового оттенка.
        — Диана, это Виктор Мейсон. Виктор, это моя кузина, Диана фон Виттинген.
        — Здравствуйте, мистер Мейсон.  — Диана протянула ему руку.  — Рада познакомиться с вами.
        — Я тоже,  — ответил он, пожимая руку девушки.  — Пожалуйста, давайте оставим формальности — называйте меня Виктором. Могу я называть вас Дианой?
        — Да, конечно,  — ответила она, и ее необычное лицо вновь осветилось улыбкой Моны Лизы.  — Простите меня, пожалуйста. Я должна зайти в аэропорт и позвонить домой. Ческа ведь уже сказала вам, что на дороге лед. Я хочу попросить, чтобы дорогу посыпали песком и золой. Иначе не избежать катастрофы. Пока я буду звонить, вы с Ческой разместите багаж в машине. Лыжи придется поставить рядом с задним сиденьем и высунуть в одно из окон — иначе их не увезти.
        — Думаю, вы правы.  — Виктор с сомнением посмотрел на крохотную машину, а затем проводил взглядом удаляющуюся в направлении аэропорта Диану.  — Потрясающая девушка!  — сказал он Франческе.
        — Да, и Бавария переполнена ухажерами, умирающими от любви к ней.  — Франческа оживленно продолжила: — Давайте же поставим вещи в машину. Один чемодан войдет в багажник, а второй придется поставить на заднее сиденье.  — Она подхватила лыжи и направилась к «фольксвагену». Виктор с чемоданами последовал за ней.
        — Мне кажется, что вы обе неоправданно оптимистичны. Может быть, мне лучше взять такси и ехать вслед за вами? Вам будет очень неудобно, зажатой моими вещами.
        — О, не волнуйтесь, мне будет хорошо. Вчера мы прекрасно справились с двумя моими сумками. Правда, у меня не было лыж.
        Виктор снял свою кашемировую куртку, бросил ее на переднее сиденье и занялся багажом. Когда Диана вернулась, вещи благополучно стояли в машине. Она разразилась веселым смехом, увидев Франческу на заднем сиденье, плотно зажатой между огромным чемоданом и лыжами, которые не оставляли ей никакой свободы маневра, высовываясь из открытого заднего окна.
        — Бедная девочка!  — посочувствовала она, влезая в машину и захлопывая за собой дверцу.  — Слава Богу, что ты у нас не толстушка и поездка предстоит короткая.
        — Все в порядке!  — ответила Франческа — Ну давай, Дибс, поехали. Мы теряем время.
        — Да, ты права.  — Диана включила зажигание и с места взяла в карьер, промчавшись мимо аэропорта с такой скоростью, что Виктор невольно сжался. Она несколько замедлила движение, выезжая на главную дорогу.  — Я надеюсь, вы не очень расстроитесь, Виктор, если я объеду Зальцбург, чтобы добраться до Кенигзее кратчайшим путем. Если вы захотите посмотреть город, мы всегда сможем сделать это в течение недели. Зальцбург — очень красивый город, здесь вы можете увидеть уникальное смешение барокко и готики.
        — Да наверное, сделаем это позже,  — заметил Виктор, думая о горных склонах. У него не было желания менять лыжи на осмотр достопримечательностей.
        Диана уловила сомнение в его голосе.
        — Нам совсем необязательно принимать решение по этому вопросу сейчас.  — Не поворачивая головы назад, она через плечо добавила Франческе: — Ты сама скажешь Виктору или это сделать мне?
        — Что же вы собираетесь мне сказать?
        — Я скажу, Дибс.  — Франческа вымученно улыбнулась Виктору, который развернулся к ней.  — Произошло небольшое изменение нашего плана. Диана не заказала вам отель. Она считает, что вам следует остановиться в ее доме.
        Черные брови Виктора удивленно приподнялись. Он был поражен этим предложением. В ответ на его пронзительный взгляд Франческа лишь беззаботно пожала плечами. Он тут же перевел глаза на Диану.
        — Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, и я ценю вашу доброту, Диана, но думаю, что было бы гораздо уместнее, если бы я остановился в отеле, как и планировал.
        Диана скосила на него веселый глаз. Понимающая улыбка играла на ее губах.
        — Я так не думаю. Ческа рассказала мне все, и я считаю, что в отеле вы будете все время на виду. Вы настолько известная личность, что будете опознаны при первом же появлении. В Германии тоже есть журналисты, как вам известно. Наш дом на полпути к вершине горы. Он стоит довольно обособленно и уединенно. Если вы остановитесь у нас, никто даже и не узнает, что вы были в Баварии. Нет никакой необходимости ехать в город. На спуске вы будете один на один с горой, и никто не будет показывать на вас пальцем.
        — Разумно.  — Виктор задумался над сказанным Дианой, понимая, что во всем этом есть смысл.  — Возможно, это самый мудрый вариант решения проблемы. И все же мне не хотелось бы ставить в неловкое положение Франческу.
        Франческа наклонилась вперед, обхватив руками лыжи. На лице девушки расплылась широкая счастливая улыбка.
        — Я хочу, чтобы вы остались в Виттингенгофе с нами,  — ответила она. Еще до приезда Виктора Франческа решила быть откровенной с ним и не скрывать свои чувства, к каким бы последствиям это ни привело. Она подождала реакции Виктора и, видя его сомнения, быстро продолжила: — Вчера вечером Диана свозила меня в Кенигзее и показала тамошний отель. Хотя он лучший в городе, это совсем не тот уровень, к которому вы привыкли. Кроме того, у них нет сейчас свободного номера люкс. Только мрачная, как пещера, комната. Так что, ко всем прочим соображениям, в доме вам будет гораздо комфортнее.
        Виктор бросил на нее внимательный взгляд. «Довольно смело с ее стороны»,  — подумал он и сказал:
        — Если я остановлюсь в доме, не создаст ли вам это проблем впоследствии? Не придется ли вам объяснять своему от…
        Она прервала его на полуслове.
        — Конечно, нет!  — Франческа ободряюще улыбнулась.  — И вообще я не думаю, что нам стоит переживать по этому поводу сейчас.  — Тон у нее действительно беззаботный, умиротворяющий.
        Помня долгую дискуссию по поводу графа субботним вечером, Виктор почувствовал себя озадаченным изменениями в поведении Франчески и пригляделся к ней внимательнее. Но веселое безоблачное настроение девушки было явно не омрачено никакими сомнениями. Он внезапно осознал, что она знает, что делает. Тем не менее ему было трудно окончательно согласиться. Виктор сам не понимал почему.
        — Знаете, я все-та…
        — Простите, что перебиваю вас, Виктор. Я хотела бы сразу пояснить кое-какие вещи. Шлосс — большой дом. В вашем распоряжении будет несколько комнат и гарантированное уединение. Мы никоим образом не будем вмешиваться в вашу жизнь, и вы сможете уходить и приходить, когда захотите.  — Диана легко засмеялась и бросила на него быстрый взгляд.  — Я никогда и ничем не ограничиваю жизнь моих гостей.
        — О, Диана, я вовсе не поэтому сомневаюсь. Я уверен, что вы тепло примете меня и создадите все условия для отдыха.  — Виктор повернул голову к Франческе, увидел ожидание в ее глазах и внезапно решил, что едет с ними.  — О'кэй. Я остановлюсь в доме. При условии, что вы убеждены, что это будет хорошо, Франческа.
        — Абсолютно!  — воскликнула она, будучи не в состоянии скрыть свое возбуждение.  — Замечательно. Все решено. Дибс, едем в Виттингенгоф, дорогая.
        Виктор хмыкнул, но ничего не сказал. Если Франческа принимала ситуацию с таким очевидным удовольствием, зачем ему спорить? Устроившись поудобнее на своем сиденье, Виктор расслабился и вытащил пачку сигарет. Он несколько минут курил в молчании, а потом задал вопрос:
        — Я надеюсь, это не создаст дополнительной работы для вас, Диана?
        — Вовсе нет. У нас прекрасные помощники в доме. А ваши комнаты уже подготовлены и ждут вас. На этом настоял Кристиан.
        — Он просто не знал, что меня не надо долго уговаривать!
        Диана засмеялась.
        — Я бы не сказала. А сейчас мы почти на австрийской границе. Паспорт у вас под рукой, Виктор?
        — Конечно.  — Он запустил руку во внутренний карман твидового спортивного пиджака и вытащил паспорт.
        — А мой у тебя,  — напомнила Франческа, легко тронув плечо Дианы.
        Диана кивнула.
        — Да, я помню. Документы могут и не потребоваться, но лучше, когда они под рукой.
        Она притормозила, когда пограничники приблизились к машине. Увидев выглядывавшую из окна девушку, они улыбнулись, кивнули и помахали ей рукой. Минутой позже машина ехала уже по территории Германии. И снова пограничники, теперь уже немецкие, дружески приветствовали Диану. Они обменялись с ней парой фраз, с безразличным видом перелистали паспорта и сделали разрешающий жест рукой. Шлагбаум был уже поднят.
        — Мне показалось, что они не проявили особого интереса к нашим личностям. Это здесь всегда так?  — спросил Виктор, когда они отъехали от пограничного поста.
        — Вообще-то нет. Но я постоянно езжу в Зальцбург и обратно, и пограничники с немецкой стороны знают меня уже много лет,  — пояснила Диана. Она сбавила скорость и обратилась к Виктору: — Посмотрите вокруг. Не правда ли, Бавария прекрасна?
        Он с интересом смотрел из окна. По обеим сторонам дороги стояли величественные сосновые леса. Их ветви, покрытые темно-зеленой, казавшейся почти черной, хвоей, сгибались под тяжестью снежных шапок, ослепительно блестевших под ярким солнцем. Леса уходили в бесконечность. Их первозданная красота не была нарушена никакими приметами цивилизации. И над этим великолепием возвышались заснеженные Альпы, уходя вершинами в прозрачное лазурной голубизны небо.
        — Просто дух захватывает,  — произнес Виктор.  — Я не могу дождаться, когда опробую эти склоны.  — Он указал руной на горную гряду.
        — Я понимаю вас,  — ответила Диана.  — Франческа сказала мне, что вы отменный горнолыжник.
        — То же самое она сказала мне о вас!
        — Должна признать, что здесь я буду не из последних,  — мгновенно отреагировала девушка.  — Раз уж вы опытный лыжник, я решила взять вас на Дженнер завтра. Потом, если вам захочется чего-нибудь новенького, мы можем начать осваивать Россфелд в пятницу. Снег в этом году лежит очень хорошо. Условия для катания просто идеальные. Вы будете довольны отдыхом, Виктор.
        — Надеюсь. Я так долго ждал этого праздника!
        — Я не думаю, что составлю вам компанию,  — сказала Франческа.  — По крайней мере, не на Дженнере или Россфелде. Это слишком высоко для меня. По правде сказать, меня в этом году пугают даже склоны для новичков. Может быть, мне вообще следует отказаться от горных лыж?
        — Это, наверное, самое разумное решение. Вам не следует подвергать себя излишним нагрузкам после недавней болезни,  — предостерег Виктор.  — Я думаю, что гораздо разумнее и безопаснее заняться чем-либо более спокойным.
        — Я с удовольствием побездельничаю в Шлосс и составлю компанию Кристиану.
        — О, это доставит ему величайшее удовольствие, Ческа,  — сказала Диана с нежностью в голосе и улыбнулась. Она повернулась к Виктору.  — Я слышала, что вы обычно ездите в Клостерс. Здесь склоны не хуже.  — Она легко вздохнула и покачала головой.  — Когда вы находитесь на высоте шесть тысяч футов, все внизу кажется таким славным, таким игрушечным. А наверху, окруженная такой немыслимой красотой и чистотой, чувствуешь себя ближе к Богу и к истине. Проникаешься совершенно другим мироощущением, начинаешь видеть все вокруг себя более отчетливо. Вы со мной не согласны, Виктор?
        Слова Дианы удивили Виктора, хотя он прекрасно понял, что она имела в виду. «А она глубоко чувствующая девушка»,  — пронеслось у него в голове.
        Прежде чем он успел ответить, веселый смех Дианы наполнил маленький салон автомобиля.
        — О Господи, у меня это получилось так серьезно! Совсем не соответствует моменту.  — Она скосила взгляд на Виктора, улыбнулась и продолжила: — Вчера вечером мы с Ческой решили, что эти несколько дней будут абсолютно беззаботными и веселыми.
        — Мне это подходит,  — с готовностью согласился Виктор.  — Я надеюсь, вы позволите мне пригласить вас всех как-нибудь на ужин…  — Он осекся, вспомнив о предупреждении Дианы, что его тут же узнают, и добавил с кривой улыбкой: — Правда, мне, я полагаю, придется не расставаться с лыжной амуницией в целях маскировки.
        Девушки засмеялись.
        — Интересная мысль! И благодарю вас за любезное приглашение,  — сказала Диана — Здесь в округе и в Зальцбурге полно очаровательных старых таверн. Я уверена, что они вам понравятся. Но… ну ладно, посмотрим,  — уклончиво закончила она.
        Франческа протянула руку и дотронулась до плеча Виктора.
        — В конце этой недели у Дианы день рождения. Вечером в четверг намечена небольшая вечеринка. Она была запланирована еще до того, как Диана и Кристиан узнали, что мы приезжаем. Вы не против того, чтобы познакомиться с несколькими их друзьями?
        — Я полностью в ваших руках. А идея вечеринки кажется мне просто потрясающей.  — Он мысленно отметил, что надо будет поговорить с Франческой о подарке для ее кузины, обеспокоенно подумав, есть ли в городе приличные магазины.
        Девушки пустились в оживленную дискуссию по поводу того, кто что наденет на день рождения. Виктор прикурил еще одну сигарету. Его забавляла их обычная женская болтовня, да, впрочем, и весь ход событий. «B этой жизни никогда ничего нельзя предугадать, старик. Никогда и ничего»,  — сказал он себе.
        На некоторое время Виктор погрузился в собственные мысли, а затем внезапно задал себе вопрос, правильно ли он поступил, согласившись на план Дианы. Он не был уверен в этом. Но одна вещь была для него совершенно бесспорна — кузина Франчески была вполне зрелой личностью, тонко и глубоко чувствующей жизнь. Искушенной в самом лучшем смысле этого слова. Несмотря на ее молодость, она, безусловно, успела пережить нечто, заставившее ее глубоко страдать, потому что только личная душевная боль дает человеку ту мудрость, которую Виктор безошибочно определил в Диане. В ее голосе чувствовалась убежденность, когда она говорила о том, сколь ничтожными кажутся обыденные вещи с высоты горы. Бутафорским кажется весь мир — ведь именно это она имела в виду? Почему-то в этот момент ему вспомнилась Франческа. Вот уж в ком не было ничего поддельного и притворного. Она была истинной ценностью. Если бы людей определяли, как некоторые металлы, по степени чистоты, она оказалась бы золотом высшей пробы. «Запретная тема»,  — тут же напомнил он себе и совершенно неожиданно понял, что не может больше заставлять себя не думать
об этой девушке, не может игнорировать тот факт, что его безумно влечет к ней. Он с беспокойством подумал о тех пяти днях, которые ему предстояло провести с ней под одной крышей. «О Господи,  — промелькнуло в мозгу,  — что же я наделал?»

        Виктор посмотрел на часы. Они были в пути уже около часа, и он совсем уж было собрался спросить, как долго еще осталось, когда Диана объявила:
        — Ну вот, мы и приехали.
        Она сбавила скорость, пропуская машину, а затем пересекла скоростное шоссе и начала подниматься вверх по грязной дороге, местами обледеневшей и недавно посыпанной золой. Дорога была узкой и извилистой. Она полого поднималась вверх через густую рощу шотландских сосен, утопавшую в снежных сугробах. По ней они поднимались добрых двадцать минут. Затем дорога начала расширяться, и постепенно подъем закончился. Они выехали на ровную площадку.
        Виктор смотрел вперед. Перед ним стояла каменная сторожевая башня, побеленный фасад которой пересекался темными деревянными балками. Маленькие окна башни имели деревянные ставни. По обеим сторонам массивной каменной арки стояли бронзовые лампы. Сама арка была широкой, как туннель, и ее темные железные ворота были широко распахнуты. Пока «фольксваген» подпрыгивал по булыжникам, проезжая под старинными сводами, Виктор успел прочитать название — «Шлосс Виттингенгоф» и дату — «1833 год», вырезанные на каменной стене над входом, ведущим в имение очень внушительных размеров.
        Диана повернула налево и остановилась перед зданием, прилежащим к сторожевой башне. По виду это были конюшни. Она выскочила из машины и обратилась к Виктору:
        — Не освободить ли нам бедную Франческу?  — и начала вытаскивать лыжи.
        — Я сделаю это сам,  — запротестовал Виктор, но дело было уже сделано, когда он подскочил к «фольксвагену» с другой стороны. Франческа выбралась из машины, потянулась и скорчила гримасу.
        — Господи, еще немного, и я бы завопила. У меня даже судороги начались в ногах.
        — Не принимаю никаких обвинений. Я предлагал взять такси для багажа,  — напомнил Виктор.  — Все, что вам нужно сейчас,  — сделать несколько глубоких наклонов. И сразу пройдут все неприятные ощущения.  — Франческа последовала совету Виктора в то время как сам он пошел доставать сумку с заднего сиденья.
        Диана погрузила лыжи Виктора себе на плечо.
        — Оставьте вещи здесь, Виктор. Манфред занесет их позже.  — Она пошла к дому по тропе, протоптанной в глубоком чистом снегу.
        Виктор взял куртку с переднего сиденья машины и поспешил за весело скакавшей Франческой. «Выпустили птичку из клетки».  — Виктор улыбнулся своему сравнению, не отрывая взгляда от девушки. Он не ошибся — Франческа действительно была здесь другой. Более раскрепощенной, чем в Лондоне. Возможно, эта проблема была результатом того, что сейчас она находилась далеко от строгих ограничений ее повседневной жизни; а может быть, это было ощущение каникул, которое они все с таким удовольствием разделяли. Да разве важно, что явилось причиной перемены ее настроения?! Важно было то, что перемена коснулась и ее отношения к нему. Виктору нравилось ее радостное, ничем не омраченное состояние. Рядом с ней ему тоже было легко и радостно.
        Прямо перед ними во всем своем древнем величии стоял Шлосс Виттингенгоф. Хотя Диана и сказала, что замок большой, он не представлял себе, что это настолько грандиозное сооружение. Оно впечатляло не только размерами, но и архитектурой. Пропорции замка были выдержаны идеально. Сравнительно невысокий, он был вытянут по обе стороны от центральной части за счет двух крыльев, создающих гармоничное ощущение законченности. Крыша из светло-серого шифера имела мягкий уклон и почти соприкасалась со стенами цвета яичной скорлупы — белый с легким налетом бежевого. Многочисленные окна были закрыты черно-белыми ставнями, а двустворчатая дверь с каменной перемычкой и массивными металлическими петлями была покрашена в белый цвет. В крыше, усеянной низкими широкими дымовыми трубами, было много мансардных окон. Все это делало замок уютным и приветливым.
        Виттингенгоф окружали прекрасные хвойные деревья. Они поднимались вверх по склону горы, продолжавшей крутой подъем сразу же за стенами замка. На фоне этой роскошной природы он казался еще величественнее. Плато, на котором стоял Виттингенгоф, было расположено довольно высоко по отношению к уровню земли, и воздух здесь был очень чистым и бодрящим. Нестерпимое сияние снега и яркая голубизна неба создавали такой оптический эффект, что глазам было больно смотреть. Виктор догнал Франческу.
        — Шлосс производит потрясающее впечатление!  — с восхищением произнес он.
        — Да, это чудное место. Подождите его хвалить, пока не вошли внутрь замка. Диана на славу потрудилась над ним, создав удивительные интерьеры.
        — Такая архитектура типична для этого района?  — спросил он, ступая шаг в шаг.
        — В определенной степени. Замок построен в баварском стиле, но несколько модифицированном. Это не чистый вариант замка Ганса и Гретхен. Я забыла, кто автор проекта — это был какой-то знаменитый в то время архитектор. Виттингенгоф считается архитектурной классикой, и ему уже перевалило за сто лет.
        — Да, я заметил дату на входе, когда мы въезжали сюда. Он был построен для предков ваших двоюродных брата и сестры, не так ли?
        Франческа кивнула.
        — Один из предков Дианы владел этой горой и окружающими землями. Насколько я помню, он построил замок для своей молодой жены, у которой было хрупкое здоровье и которая нуждалась в высокогорном воздухе. Похоже, у нее были проблемы с легкими. После смерти этой дамы дом пришел в запустение. Семья жила здесь от случая к случаю в летние месяцы. Именно Диана решила использовать замок для постоянного проживания. Они с Кристианом живут здесь уже несколько лет. Летом здесь тоже великолепно. Здесь…  — она указала рукой на заснеженную площадь перед домом,  — постриженные лужайки, а за домом — настоящие луга и чудное озеро. О, посмотрите, Виктор… приветственный комитет прибыл для исполнения почетных обязанностей!  — воскликнула Франческа, потянув его за рукав.
        Виктор проследил за движением ее головы, и его лицо озарилось улыбкой. Выводок гусей — лоснящихся, откормленных и безукоризненно белых степенно шествовал им навстречу.
        — Эту сцену не поставили бы лучше даже в Голливуде. А скажи-ка мне, детка, откуда гуси научились маршировать строем?
        — Представления не имею,  — усмехнулась Франческа.  — Но они всегда появляются здесь примерно в это время. Наверное, это их час кормления. Ну, пойдемте. Диана ждет нас.
        Диана стояла в дверном проеме, облокотившись о лыжи.
        — Я хотела бы добавить к этому и мое приветствие. Надеюсь, вы уже начали получать удовольствие от пребывания в Виттингенгофе, Виктор? Чувствуйте себя как дома.
        — Спасибо, Диана. Вы очень любезны.
        Повернувшись, Диана обратилась к Франческе.
        — Покажи Виктору, где он может раздеться, а я пойду сообщу Кристиану, что мы приехали.  — Она протянула Виктору его лыжи.  — Франческа покажет вам, где их поставить.
        — Конечно,  — ответил он.
        Девушки пошли в глубь дома через фойе. Виктор последовал за ними, оглядываясь по сторонам со все возрастающим интересом. Квадратное фойе было небольшим, с оштукатуренными стенами и терракотовыми плитами на полу, блестевшими под пробивавшимися через окна лучами солнца. Массивное зеркало в резной серебряной раме, отражавшее в мерцавшей глубине интерьер холла, висело над комодом из сосны. Рядом с ним стояла серебряная ваза с ветками, украшенными красными ягодами. С противоположной стороны небольшое фойе расширялось, переходя во впечатляющих размеров холл, в который выходило множество дверей. Отсюда же вела на верхние этажи строгая изящная лестница. В холле не было ничего лишнего — только шкаф для одежды, несколько резных деревянных стульев и бюро возле лестницы. Вся мебель была сделана из дуба в простом деревенском стиле.
        Стены холла были покрашены в тот же цвет яичной скорлупы, что и весь замок снаружи. Над лестницами висел огромный гобелен, изображавший сцену средневековой охоты. Он сразу же приковывал к себе взгляд. Тяжелая железная люстра свисала на длинных цепях в самом центре высокого потолка. Пол из темного дерева был отполирован до блеска.
        Диана повернула направо и вошла в одну из комнат, помахав им рукой. Франческа повела Виктора налево по длинному коридору. Потом они спустились вниз по нескольким каменным ступеням. Здесь был другой холл, из которого французские окна открывались в выложенную мозаичной плиткой лоджию. Через окна видно было замерзшее озеро, а за ним — рощица молодых деревьев.
        В теплом воздухе витали ароматы готовящейся еды. Виктор потянул носом и обратился к Франческе:
        — Мне кажется, мы приближаемся к кухне.
        — Да, она здесь.  — Девушка кивнула в сторону конца холла.
        — Только теперь я понял, насколько голоден. Боюсь, что наброшусь на еду с волчьим аппетитом. Я встал на рассвете, чтобы успеть на самолет.
        — Манфред скоро принесет что-нибудь в гостиную. Легкая закуска с напитками перед обедом. Ну вот, лыжи вы можете поставить сюда.  — Она открыла шкаф, отошла и повернула металлическую ручку двери другой комнаты.  — А здесь гардероб.
        Виктор прислонил свои лыжи рядом с несколькими парами, уже стоявшими в шкафу, закрыл его и последовал за Франческой. Гардеробная была выдержана в бело-голубой палитре. Такими были плитки пола и обои с цветочным рисунком сдержанного тона на стенах и потолке. Франческа положила свою желтую вязаную шапочку на одну из вешалок для головных уборов. Под этими вешалками на плечиках висели спортивные куртки, пиджаки, плащи…
        — Вы можете оставить свою куртку здесь и пройти в ванную через эту дверь, если хотите освежиться.
        — Спасибо.
        Франческа повернулась к зеркалу, которое стояло на комоде, провела расческой по волосам, а потом потрясла головой, рассыпая их по плечам.
        — Я подожду вас в холле и провожу вверх.
        — Не думаю, что я потеряюсь, детка.

        25

        Франческа вприпрыжку взбежала по каменным ступеням, что-то весело мурлыча себе под нос. У нее было прекрасное настроение. Ведь Виктор был рядом. Франческа, конечно, не была настолько глупа, чтобы предположить, что это обстоятельство способно изменить отношение Виктора к ней и заставить его ответить на ее чувство. Однако девушка считала, что здесь, в Виттингенгофе, у них гораздо больше шансов сблизиться, чем в Лондоне. Здесь Виктор безраздельно принадлежал ей, и не было никакой нужды бороться за его внимание с Пики, Катарин и другими людьми из его окружения. Уже это девушка расценивала как подарок судьбы.
        Франческа быстро прошла через Олений зал, все еще что-то мурлыча, но замедлила шаги возле двери библиотеки. Массивная дверь была плотно закрыта. Тем не менее она услышала, как Диана воскликнула: «О, Бога ради!» Это было произнесено с таким нетерпением, что насторожило Франческу. Дальше последовала целая тирада на немецком, которого девушка не понимала. Но не требовалось особой проницательности, чтобы понять, что Диана чем-то сильно раздосадована. У Франчески не было никакого желания прислушиваться и вникать не в свое дело. Однако она была озадачена. Диане было совершенно несвойственно сердиться на кого-либо, тем более на своего брата, с которым она была неизменно добра и покладиста. Франческа задумалась о причине раздражения кузины, но тут же отбросила эту мысль. Что бы там ни было, ее это совершенно не касается. Она предпочитала не вникать слишком глубоко в некоторые стороны жизни этого дома.
        Войдя в гостиную, она сразу же направилась к тумбе, в которой стояли пластинки. Она выбрала кое-что из своей любимой классики и поставила пластинку на проигрыватель, а затем подошла к камину и села на высокую каменную скамью перед ним, протянув к огню ладони.
        На лице девушки застыло мечтательное выражение. Все ее мысли были заняты Виктором и теми пятью днями, которые им предстояло провести в этом доме. Вчера вечером она объяснила ситуацию Диане, рассказав ей о необходимости соблюдать тайну ввиду сложностей в личной жизни Виктора, о его надвигающемся разводе и беспокойстве по поводу журнала «Конфидэншл». Она доверилась кузине, но все же не раскрылась перед ней полностью. Франческа предпочла умолчать о своих самых сокровенных чувствах. Будучи по натуре очень скрытным человеком, она расценила их как чересчур личные, чтобы говорить о них с кем бы то ни было. По этой же причине, главным образом, она ничего не сказала Катарин, хотя частично ее сдержанность была также порождена страхом показаться глупой малолеткой. Кроме того, Франческа не хотела, чтобы Катарин прожужжала ей все уши рассказами о любовных похождениях Виктора, что подруга сделала бы с удовольствием. Франческа была достаточно умна, чтобы понять, что подобного рода информация только усилила бы ее переживания.
        После того как Франческа, тщательно подбирая слова, рассказала Диане о своей симпатии к Виктору, та на некоторое время задумалась. Наконец она произнесла:
        — Мне кажется, ты не должна обращать внимание на его отношение к себе. В противном случае ты будешь себя чувствовать очень жалко в течение всего времени пребывания здесь, дорогая. Я также считаю, что ты должна быть с ним абсолютно естественной, даже показать ему, как сильно он тебе нравится.  — Диана остановилась и посмотрела на Франческу смеющимися глазами.  — Да не смотри ты на меня так, Ческа! Ты вполне можешь дать ему понять, насколько он тебе небезразличен, не будучи при этом вызывающей и навязчивой.
        Диана наклонилась вперед и сжала руку Франчески.
        — Послушай меня, дорогая. Мужчины могут быть очень странными и совершать труднообъяснимые поступки. Они так же боятся быть отвергнутыми, как и мы. Поэтому иногда их нужно мягко подтолкнуть, поощрить, чтобы они чувствовали себя более уверенно. И вот еще что. На твоем месте я забыла бы о своем возрасте, о его возрасте и о том, кто он такой. Он может быть знаменитой кинозвездой, но он такой же мужчина, как и все остальные. Просто мужчина! Тебе будет гораздо легче, если поступишь как я тебе советую. И — кто знает?  — он, возможно, оценит такой подход и сможет расслабиться.
        Они еще долго обсуждали эту тему. И когда Франческа отправилась спать, настроение у нее было уверенное и оптимистичное. Она решила воспользоваться советом кузины. «Что я теряю?  — спросила себя девушка.  — Ничего. А выиграть могу очень много»,  — подытожила она мудро.
        Погруженная в свои мысли, Франческа не чувствовала на себе взгляда Дианы, которая стояла в сводчатых дверях гостиной. Диана смотрела на кузину пристально, но с нежной привязанностью. Внезапно она осознала, насколько рада тому, что Франческа приехала к ним именно сейчас. Ее присутствие успокаивало и даже ободряло. «Это потому, что у нее бездна здравого смысла и упорства,  — подумала Диана.  — И еще у нее любящее сердце. Франческа оказывает нормализующее воздействие на всех нас».
        Диана глубоко вздохнула, пытаясь отогнать тревожные мысли. Она действительно была расстроена. Расстроил ее Дитер Мюллер, закрывшийся сейчас в библиотеке с Кристианом. Она была очень недовольна собой за то, что позволила раздражению на Дитера прорваться столь явно.
        Франческа подняла голову, увидела кузину и улыбнулась ей. Диана двинулась к камину, села на скамью рядом с ней и тихо произнесла:
        — Ческа, мама в Мюнхене…
        Франческа постаралась скрыть свою реакцию, но почувствовала, что на ее лице отразилась озабоченность.
        — Она приедет сюда?  — Голос девушки был таким же приглушенным, как и у Дианы.
        Диана отрицательно покачала головой.
        — Нет. Но в Баварию она приехала в связи с моим днем рождения, чтобы увидеться со мной. Поэтому в пятницу я должна встретиться с ней.  — Голос девушки дрогнул, когда она добавила: — Я очень боюсь этой встречи.
        — Я поеду с тобой,  — сразу же предложила Франческа.  — Может быть, я смогу чем-нибудь помочь.  — Она действительно не лукавила, искренне желая быть полезной, хотя перспектива этой поездки мгновенно наполнила душу девушки смятением.
        Диана ответила не сразу, размышляя над предложением кузины. Наконец она произнесла:
        — Нет, не стоит. В этом нет необходимости. Твой папа виделся с ней прошлым летом, когда приезжал сюда с Дорис, и ничего хорошего из этого не вышло.  — Голос Дианы снова дрогнул, глаза наполнились слезами.  — Я обожаю маму, Ческа, ты же знаешь… Поэтому для меня так тяжело видеть ее в таком состоянии.  — Она моргнула, вытерла рукой глаза и тяжело вздохнула.  — Я чувствую себя совершенно потерянной. Я не знаю, чем можно помочь… это такой кошмар…
        — О, Дибс, дорогая, не терзай себя так. Пожалуйста, очень тебя прошу. Твоя любовь помогает ей. Это действительно так, ты даже не догадываешься, как много это для нее значит.  — Франческа взяла руку Дианы в свои и слегка сжала ее, всей душой желая успокоить и ободрить кузину.  — А твоя безмерная моральная поддержка придает ей силы. Не забывай, что только ты и Кристиан ее истинная поддержка в жизни. Большего вы просто не в состоянии сделать для нее. Если только сумеете убедить ее последовать совету нашего отца вернуться домой в Англию и жить в Лэнгли. Это было бы лучшим решением всех проблем, я уве…
        — Ты же знаешь, что она никогда не уедет из Берлина! Никогда!
        — Думаю, что ты права.  — Франческа прикусила губу и безнадежно покачала головой, прекрасно осознавая, что Диана не заблуждалась в отношении своей матери.  — Кристиан едет с тобой в Мюнхен?
        — Да, конечно. Как же иначе! Он обожает ее, постоянно думает о том, как заставить ее вести нормальную жизнь. Мы уедем в пятницу очень рано, часов в шесть, и вернемся к ужину.
        — Ваша встреча будет такой короткой! Послушай, а почему бы вам не задержаться подольше?
        — Я хотела бы провести с мамой уик-энд, но сегодня утром в телефонном разговоре с Кристианом она сказала, что возвращается в Берлин в субботу. Она никогда не уезжает оттуда надолго…
        — Ее можно понять, Дибс. Все ее воспоминания связаны с этим городом. И так много надежд…
        Диана посмотрела отсутствующим взглядом куда-то вдаль, сквозь Франческу. На ее лицо легла тень глубокой печали. Наконец она произнесла:
        — Ложные надежды, Ческа. Тщетные надежды…
        — Ты и папа, да и я тоже считаем их ложными. Но она так не считает. Тетя Арабелла очень упорна. В этом плане Ким весь в нее, да и во мне есть что-то…
        — Да, это действительно фамильная черта.  — Тяжело вздохнув, Диана наклонилась вперед и взяла сигарету из коробки на кофейном столике. Прикурив, она некоторое время задумчиво молчала. Внезапно она бросила быстрый взгляд на Франческу.  — Кстати, а что ты собираешься делать с Виктором в пятницу? Мне только что пришло в голову, что некому будет составить ему компанию на лыжах, если только ты не возьмешь на себя смелость сделать это, в чем я сильно сомневаюсь.  — Диана знала, что Франческа, будучи неопытной лыжницей, очень опасалась высоких склонов.
        — Господи, Дибс, тебе совсем не стоит переживать насчет Виктора. Он может один день покататься сам. Он возражать не будет. В любом случае Манфред может отвезти его в Россфелд или вы пригласите кого-нибудь из своих друзей составить ему компанию. Даже не думай об этом. Виктор все поймет.
        На лице Дианы появилась слабая улыбка.
        — Я на тебя полностью полагаюсь в этом вопросе. И знаешь, прости меня за то, что так расхныкалась. Я не хотела расстраивать тебя и перекладывать на твои плечи свои проблемы. Ты же знаешь, обычно я себя контролирую. Но сейчас Дитер Мюллер с Кристианом затронул массу всяких неприятных вещей. Сегодня он раздражал меня больше, чем обычно, заставил разнервничаться. Несмотря на самые лучшие намерения, ему удается только создавать дополнительные проблемы. Кроме того, я не ожидала, что Мама приедет на мой день рождения. Это несколько выбило меня из колеи. Не пойми меня неправильно, Ческа. Я очень рада, что она здесь, и буду рада встретиться с нею. Понимаешь, когда я говорю о том, что меня страшит это свидание, я имею в виду только одно — боязнь еще раз стать свидетелем ее чудовищной непроходящей боли.
        — Я понимаю это, дорогая.  — Франческа обняла Диану и прижала ее к себе. — Я здесь, и если я нужна тебе, только скажи об этом. Ты же знаешь, я всегда сделаю то, что в моих силах.
        — Ты очень успокаиваешь меня, дорогая. Но в любом случае, я не собираюсь торопить пятницу, пока сама она не наступит.  — Лицо Дианы просветлело. Улыбка стала более уверенной.  — Я уже говорила, что мы собираемся сделать ваше пребывание здесь максимально насыщенным и веселым. Так это и будет. Достаточно о грустном. Я справлюсь с этим так же, как справлялась два последних года. Нужно принимать жизнь такой, какая она есть. День за днем — такими, как они приходят.  — Диана встала.  — Я пойду позвоню маме. Я ненадолго, а потом выпьем что-нибудь перед обедом. А ты могла бы тем временем показать Виктору его апартаменты.
        — О, нет никакой нужды спешить, Дибс. Мы посидим здесь и подождем тебя и Кристиана. Виктор может пройти к себе после обеда.
        — Хорошо, делай как хочешь.  — Диана легко прикоснулась к плечу Франчески.  — Спасибо за то, что ты такая славная, Ческа.  — Она резко повернулась и вышла через дверь, ведущую в западное крыло замка.
        Глядя ей вслед, Франческа думала, какой удивительный человек Диана. Такая маленькая, хрупкая и в то же время такая сильная. У нее хватает тепла для всех. Иногда она оказывалась не в состоянии понять, как Диане удается так естественно и хладнокровно справляться с этой запутанной ситуацией, которая была постоянным источником тревоги. И вот уже в который раз она вынуждена была признать, что ее кузина — человек редкостной силы духа. Внутри этого хрупкого тела находился источник жизненной стойкости, который всегда мог подпитать Франческу своей энергией. Вера Дианы в свои силы была непоколебима, как скала. В прошлом году, когда она приезжала в Лэнгли, у них с Франческой состоялся неожиданный откровенный разговор, удививший Франческу и надолго запомнившийся ей.

        Солнечным июльским днем, после поездки за покупками в Хэррогейт и обеда в местном пабе, они прогуливались в саду в Лэнгли. Потом они уселись на скамейке возле прелестного искусственного озера, которое было создано в ландшафтном парке в девятнадцатом веке. Диана пространно рассказывала о своей матери и своих подозрениях по поводу состояния ее рассудка, а затем, совершенно неожиданно, высказала теорию, что существует какое-то глобальное предначертание свыше жизни каждого.
        — С нами могут происходить ужасные вещи, истинного значения которых мы не в состоянии осознать в тот момент, когда они происходят. Они кажутся нам жестокими, несправедливыми и непереносимыми. Но они просто задуманы как… как часть общего предначертания. И я уверена, что в один прекрасный день это предначертание полностью раскроется перед нами и примет окончательную форму, которая позволит нам оценить истинное значение его составляющих.  — Взгляд Дианы был направлен в сторону озера. На ее лице было написано умиротворение, а глаза как-то странно блестели.
        После долгой паузы она пробормотала так тихо, что Франческе пришлось напрячься, чтобы услышать:
        — У Бога есть свои резоны на все. И в наших жизнях наступит момент, когда нам дано будет их понять, понять Его цели, Его божественный замысел.
        Франческа слушала внимательно, и, хотя слова кузины удивили ее своей совершенной неожиданностью, она поняла, что Диана поделилась с нею выстраданными мыслями. Она действительно так считала. Может быть, именно это духовное понимание сути вещей и внутренняя убежденность и были фундаментом силы духа Дианы.
        Вспоминая сейчас ее слова, Франческа еще раз убедилась, что Диана считает, что выпавшие на долю ее родителей страдания были не чем иным, как волей Божьей. Поэтому она считала их неизбежными и воспринимала в контексте Божественного предначертания. Соответственно, они были и частью ее удела. Именно это поддерживало Диану, позволяло ей нести свою ношу так стоически, делать в жизни свое дело и смотреть на происходящее оптимистично.

        Проходя через Олений зал, Виктор сразу же понял, почему он так назван. Коллекция оленьих рогов и голов была развешана по стенам зала и над арковыми сводами, выходившими в галерею. В застекленной витрине хранилась коллекция охотничьих ружей.
        Будучи сам охотником и коллекционером, Виктор с интересом стал рассматривать экспонаты через стекло. Все оружие было в первоклассном состоянии. «Надо будет спросить Диану, можно ли ознакомиться с ними поближе»,  — подумал Виктор. Он решил также наведаться в магазин Перди сразу же по возвращению в Лондон, что он давно уже собирался сделать, и выбрать пару новых охотничьих винтовок для себя и Ники.
        Виктор отошел от витрины и направился по галерее. Его шаги по паркетному полу гулко отдавались в сводах, и Виктор отметил отсутствие ковров в Шлоссе. Возможно ли, что фон Виттинген, как и граф, испытывает затруднения в денежных средствах? Маловероятно. Диана была прекрасно одета, дом производил впечатление ухоженного и элегантного. Но все в этой жизни возможно. Он подумал о Франческе, которая всегда была одета с изящной, даже изысканной простотой. Он хорошо знал, что аристократам свойственно сохранять хорошую мину при плохой игре. «Все это вопрос чести»,  — криво усмехнувшись, сказал себе Виктор, продолжая двигаться по галерее.
        Галерея была довольно короткой и узкой. На стенах висели мрачные полотна, написанные маслом. Больше в галерее ничего не было, за исключением необычного вида кареты, установленной в самом центре. Подойдя ближе, Виктор убедился, что перед ним действительно прелестная старомодная зимняя карета на полозьях, очаровательная реликвия прошлого. Она была покрашена в яркие цвета и имела богатую бронзовую отделку. Сиденья были из кожи, тускло поблескивавшей в скудном свете, просачивавшемся через несколько окон из цветного стекла. Внутри кареты висели красиво подобранные букеты из высушенных цветов, украшенные зелеными бархатными лентами, а рядом с ней стояли зеленые растения в кадках. Некоторые из них цвели. Виктор предположил, что автором этой композиции была Диана — она как-то перекликалась в его сознании с образом этой девушки, к которой он почувствовал мгновенное расположение, уловив в ней ту самую сбалансированную пропорцию серьезности и веселья, которая всегда была так привлекательна для него в женщинах.
        Галерея вела в гостиную. Остановившись у входа в комнату, Виктор на секунду замер. Все его органы чувств в мгновение напряглись. Струящиеся потоки яркого света через многочисленные сияющие окна отражались от поверхностей предметов, омывая изящную мебель мягких кремовых тонов. Затем он уловил потрескивание дров в камине и услышал волнующий душу звук рояля. А потом до него донеслись запахи — смешанный букет провоцирующих воспоминания ароматов,  — острый и терпкий запах сосновых игл, напоминавший о поросших лесом холмах, благоухание туберозы и зрелых фруктов…
        Франческа стояла в дальнем конце длинной комнаты с низким потолком у самого камина. Он был так массивен, что на его фоне она казалась совсем крошечной. Виктор улыбнулся Франческе и направился к камину, утопая в мягком ворсе ковра. Комната была неожиданно теплой, какой-то удивительно приветливой и в то же время сдержанно роскошной.
        Виктору не потребовалось много времени, чтобы отметить дорогие антикварные комоды и столы, кремовые стены и бежевый персидский ковер, в изящном узоре которого присутствовал насыщенный цвет рубина, розовый оттенок кварца, тон аметиста, плавно переходящего в аквамарин, а затем в синеву сапфира. Подушки одного из этих цветов были в продуманном беспорядке раскиданы на двух больших диванах с обивкой из кремового бархата, стоявших перед камином. В гостиной было множество ваз со свежими цветами и зелеными растениями. Свечи и предметы искусства были здесь в таком изобилии, что казалось, еще чуть-чуть, и гармония будет нарушена. Сияние хрусталя сливалось с мерцанием мейссеновского фарфора.
        — Диана пошла позвонить в Мюнхен,  — произнесла Франческа, двигаясь навстречу Виктору. Она совершенно естественно взяла его за руку, не чувствуя больше никакого стеснения перед ним, и провела к камину.  — Она вот-вот вернется, и Кристиан тоже сейчас придет. У него неожиданный посетитель, с которым он уже прощается. Как только они появятся, мы приступим к аперитиву и закускам.
        — Это звучит очень заманчиво, детка.  — Виктор встал спиной к огню, засунул руку в карман, достал пачку сигарет и прикурил.  — Ты нисколько не преувеличила насчет дома. Ей-богу, он великолепен, Франческа.  — Виктор окинул одобрительным взглядом гостиную.  — Я мог бы сидеть здесь и мечтать целыми днями, забыв обо всем. Странно, но почему-то эта комната напоминает мне мое ранчо, хотя меблировка совершенно иная. Здесь так же спокойно и умиротворенно.
        — Я рада, что вам здесь нравится,  — ответила Франческа. Она действительно была очень рада, но не столько потому, что Виктору понравился дом, а из-за того, что он впервые обратился к ней на «ты».  — Я была совершенно уверена, что вам понравится. В то же время я немного волновалась. Замок изолирован от внешнего мира, вы можете почувствовать здесь скуку.
        — Затерянный мир — так бы я назвал это,  — пробормотал Виктор, глядя на Франческу сверху вниз.  — Кстати, прекрасная музыка. Что это?
        — Концерт Рахманинова для фортепиано номер два, си минор.  — В этот момент одна сторона пластинки закончилась, и Франческа быстро направилась к проигрывателю, стоявшему на тумбе рядом с камином.  — Хотите дослушать до конца?
        — Конечно, мне очень нравится.
        Франческа поставила другую сторону пластинки и вернулась к Виктору.
        — Диана подумала, что вы не захотите выйти сегодня на лыжах после перелета. Поэтому у нас будет длинный роскошный обед. Но после него мы сможем отправиться на прогулку, если вы захотите. Лес стоит совершенно великолепный. Подойдите к окну и посмотрите на вид из…
        Она прервалась на середине предложения, потому что дубовая дверь в дальнем конце комнаты открылась, и в проеме появился седой мужчина средних лет. Он был одет в узкие зеленые брюки и баварский жакет с высоким вырезом на шее.
        — Gnadige Frau… — Он почтительно остановился в ожидании ответа.
        — О, Манфред, входите, входите, пожалуйста. Виктор, это Манфред. Именно он облегчает нашу жизнь здесь. Манфред, это герр Мейсон.  — Франческа говорила медленно, тщательно выговаривая каждое слово.
        — Герр Мейсон.  — Манфред улыбнулся и почтительно склонил голову.  — Добро пожаловать. Багаж уже в вашей комнате.  — Он говорил по-английски с акцентом и сильно коверкал слова, но понять его можно было без труда.  — Я прикажу Кларе распаковать ваши вещи, если вы хотите.
        — Конечно. Спасибо большое, Манфред.
        Манфред еще раз учтиво склонил голову. Доброжелательный взгляд его голубых глаз остановился на Франческе.
        — Die Prinzessin hat mir aufgetragen, den Champagner zu servieren.
        — Danke schon, Manfred.
        Манфред удалился, и Франческа перевела Виктору:
        — Диана все еще на телефоне. Она приказала Манфреду подать шампанское.
        — Я примерно так и уловил. Я также обратил внимание на слово Prinzessin. — Он пристально посмотрел на Франческу.  — Диана действительно княжна?
        — Да. Господи, неужели я не сказала?
        Виктор добродушно рассмеялся.
        — Нет, не сказала. И это не единственная вещь, о которой ты почему-то запамятовала, детка. Как насчет ее дня рождения? Я бы предпочел услышать об этом пораньше. Тогда бы я мог привезти подарок из Лондона.
        — Я сама чувствую себя ужасно неловко из-за этого. Я вспомнила о дне рождения только в самолете, когда было уже слишком поздно.  — На лице Франчески было написано огорчение. Она быстро продолжила: — Я бы привезла ей пластинки с записями американских певцов. Она их любит, особенно Фрэнка Синатру. Завтра я съезжу в город, пока вы катаетесь, и куплю что-нибудь от нас обоих. Думаю, что лучше всего будет подарить ей духи.
        — А что, в городе нет магазинов, где ты могла бы купить пластинки, которые нравятся Диане?
        Франческа отрицательно покачала головой и сделала гримасу.
        — Есть один магазин, но я думаю, что Диана уже купила все, что у них есть.
        — Тогда, наверное, действительно придется остановиться на духах. Послушай, детка, я хотел уточнить по поводу завтрашнего ужина. Я не взял с собой смокинг. Я надеюсь, ужин будет неофициальным?
        — О Господи, я уверена, что он как раз будет официальным. Но я объясню все Диане и, возможно, она попросит своих друзей не одевать смокинги, чтобы вы не чувствовали себя неловко среди приглашенных. Виктор, я хотела сказать вам кое-что. Это касается Кристиана…  — Она замолчала, потому что в комнату вернулся Манфред с подносом, на котором стояли резные хрустальные бокалы и бутылка шампанского. Его сопровождала молодая женщина с серебряной жаровней в руках. На ней была юбка темно-зеленого цвета, скрытая под большим белым передником, и свитер того же зеленоватого тона. Они прошли друг за другом через комнату к маленькому столику, и Манфред повернулся к Франческе.
        — Gnadige Frau, я открываю, ja?
        — Да, пожалуйста, Манфред.  — Она перевела взгляд на Виктора.  — А это Клара, дочь Манфреда. Клара, это герр Мейсон.
        Девушка смущенно улыбнулась Виктору, извинилась и быстро выскользнула из комнаты. Франческа подошла к жаровне, приподняла крышку и заглянула внутрь.
        — Wunderbar! — Она повернулась к Манфреду, который открывал шампанское, и заговорила с ним на неуверенном немецком.
        Поискав глазами пепельницу, Виктор заметил ее на длинном столике, стоявшем за диваном. Он потушил сигарету и окинул быстрым взглядом несколько фотографий в серебряных рамках, которые стояли на столике. Его глаза остановились на фотографии прелестной светловолосой женщины в вечернем платье и с бриллиантовой тиарой. Виктор сразу предположил, что перед ним тетя Франчески — настолько поразительным было сходство. Фотография была сделана в двадцатых годах. У молодой женщины были такие же точеные черты лица, как и у графа; особенно похожими были глаза. Виктор внимательно посмотрел на другие фотографии — несколько снимков двух красивых детей, совершенно очевидно, Дианы и ее брата в детстве. На небольшом расстоянии от них стоял фотопортрет темноволосого красивого мужчины в несколько старомодном смокинге, сделанный, похоже, в то же время, что и снимок женщины. Их отец?
        Наклонившись вперед, Виктор всмотрелся пристальнее. В его осанке, повороте головы чувствовалось царственное величие. Но не это так привлекло внимание Виктора. И даже не красивое чистое лицо, отражавшее добродетель и достоинство. Завораживающее воздействие оказывали глаза этого человека. Темные, выразительные, пронизывающие, они мгновенно притягивали к себе взор своей глубиной и таящейся во взгляде силой. Виктор почувствовал, что не в состоянии оторваться от фотографии, загипнотизированный этим необычным лицом. Он, лучше чем кто-либо другой знающий, какой магической силой обладает не только кино-, но и фотокамера, от которой трудно что-нибудь скрыть, внезапно подумал: «Я вижу душу этого человека. И это душа святого».
        — Здравствуйте!  — неожиданно прозвучал густой мужской голос.
        Виктор выпрямился, повернулся ему навстречу.
        — Здравствуйте,  — мгновенно ответил он, надеясь, что испытанное им удивление не отразилось на его лице. Он широко улыбнулся.
        Поздоровавшийся с Виктором молодой человек сидел в инвалидном кресле. Но не это так поразило Виктора. Он был живым воплощением человека с фотографии. Конечно же, на снимке был изображен его отец. Если это и не было лицо святого, оно немедленно приковывало взгляд своим необычным благородством и значительностью.
        Молодой человек улыбнулся и, прежде чем Виктор успел сделать шаг навстречу, он сам двинулся к нему, быстро и уверенно направляя кресло по длинному персидскому ковру.
        — Кристиан!  — воскликнула Франческа и быстрым шагом прошла от камина к столику, встав рядом с Виктором.  — Я только что попросила Манфреда пойти и разыскать тебя. Знакомься: это Виктор.
        — Я понял!  — со смехом ответил Кристиан. Остановившись рядом с Виктором, он освободил руку для приветствия.  — Добро пожаловать в Виттингенгоф.
        — Виктор, это мой двоюродный брат, его высочество князь Кристиан Михаэль Александр фон Виттинген унд Габст.
        — Ну, Франческа,  — спокойно сказал Кристиан,  — стоит ли так официально?  — Он с легкой укоризной покачал головой, но его улыбка оставалась теплой и приветливой.
        — Я рад познакомиться с вами,  — тоже с улыбкой произнес Виктор, понимая, что Франческа пустилась в длинное перечисление имен и титулов только потому, что он сделал ей легкое внушение несколько минут назад.  — Спасибо за любезное приглашение посетить вас в вашем замке,  — добавил он.
        — Принимать вас — удовольствие, поверьте,  — произнес Кристиан на таком же безукоризненном английском, как и у его сестры.  — И, пожалуйста, простите, что не смог поздороваться с вами, когда вы приехали. Меня неожиданно посетил… старый приятель… моего отца. Он задержался несколько дольше, чем я ожидал.
        — Пожалуйста, не извиняйтесь. Франческа очень хорошо меня развлекала. Кроме того, я получил большое удовольствие, знакомясь с этой комнатой. Она прекрасна.
        — Спасибо. А теперь, как насчет бокала шампанского? Франческа, дорогая, будь так любезна, принеси его сюда, пожалуйста.
        — Конечно.  — Она поспешила к консольному столу, разлила шампанское и отнесла поднос с бокалами к низкому журнальному столику из стекла и бронзы, стоявшему между диванами. Франческа села на диван, Виктор устроился рядом. Все дружно подняли бокалы, когда Кристиан произнес: — За здоровье!
        — За здоровье!  — в унисон повторили Франческа и Виктор.
        — Мне очень жаль, что Диана задерживается. Какие-то проблемы с бутиком в Мюнхене,  — заметил Кристиан, прибегнув к маленькой лжи, чтобы избежать долгих объяснений по поводу ее разговора с матерью. Он сделал глоток шампанского, широко улыбнулся и продолжил: — Но она у нас умеет быстро все расставить по местам, так что я не сомневаюсь, что скоро дорогая сестрица присоединится к нам. Вы, должно быть, голодны после поездки.  — Он бросил взгляд на жаровню: — Берта сделала шведские тефтели. У нее это получается очень вкусно. Угощайтесь, пожалуйста.
        — Думаю, что я воспользуюсь вашим предложением,  — слегка привстал Виктор.
        — Я вам помогу,  — быстро сказала Франческа и в мгновение ока пробежала через комнату.  — Тебе принести, Кристиан?  — спросила она, накладывая тефтели в стеклянную тарелку.
        — Спасибо, пока не надо.  — Он подтолкнул свое кресло ближе к кофейному столику и достал сигарету из серебряной сигаретницы. Прикурив, Кристиан обратился к Виктору: — Мы так счастливы принимать гостей в это время года. Обычно это мертвый сезон. После Рождества нас мало кто навещает до самого лета. Тогда они приезжают на Зальцбургский фестиваль.
        — Да, я слышал. Говорят, что фестиваль — это просто энчилада.
        Кристиан озадаченно посмотрел на Виктора:
        — Энчилада?
        Франческа, возвращаясь с тарелками, усмехнулась и пояснила:
        — Это одно из любимых выражений Виктора. Чисто калифорнийское изобретение. Оно означает «что-то особенное», Кристиан.  — Она поставила тарелку перед Виктором, посмотрела на него через полуопущенные ресницы и произнесла: — Вы как-то обещали объяснить его происхождение, но так и не сделали этого.
        — О, прости. Энчилада — это лепешка из кукурузной муки, плоский мексиканский хлеб. Что-то вроде блина, но более плотное по консистенции. В нее заворачивают всякие вкусные вещи — говяжью отбивную, сыр, овощи,  — а потом скручивают и едят с одним из многочисленных соусов. Это что-то…  — Виктор на секунду замолчал, подбирая нужное слово, а потом закончил: — В общем, это что-то. Боюсь, что я слишком часто употребляю это слово и порой не совсем кстати, но я считаю его исключительно выразительным.
        — И очень даже емким,  — отметил Кристиан, которого пояснение Виктора очень позабавило.  — Думаю, что мне стоит взять его на вооружение.
        — Взять на вооружение что?  — спросила Диана, появившаяся в дверном проеме.
        Кристиан повернулся к сестре и повторил ей слова Виктора, пока она наливала себе шампанское. Занятый поглощением тефтелей, Виктор тем не менее с интересом наблюдал за братом и сестрой, которые его очень заинтриговали. В его голове роилась масса вопросов, касающихся членов этой семьи, как присутствующих, так и отсутствующих. Возможно, Франческа ответит на них позже. Совершенно определенно, она собиралась рассказать ему о болезни Кристиана, когда этому помешало неожиданное появление Манфреда с шампанским. Он бросил быстрый, но проницательный взгляд на молодого князя. Если бы не его прикованность к креслу, он выглядел бы абсолютно здоровым человеком. В нем чувствовалось огромное жизнелюбие. Виктор мгновенно уловил, что, несмотря на физическую немочь, Кристиан был бодр духом. За мягкой сдержанной внешностью стояла сильная волевая личность.
        Диана присоединилась к Ним, присела на скамью и обратилась к Виктору:
        — Можете ли вы использовать это слово — энчилада — применительно к описанию людей или домов. Ну, например, можете ли вы сказать, что Виттингенгоф — это энчилада?
        Ее глаза весело блестели. Виктор засомневался, не подтрунивает ли она над ним, но решил ответить серьезно:
        — Конечно, могу. А он, кстати, и есть просто — энчилада. По крайней мере, судя по тому, что я успел увидеть.
        — Спасибо, Виктор. Вы очень любезны. Мы любим свой замок. Мы были очень счастливы здесь. Правда, Кристиан?
        — Да, дорогая.
        — Франческа сказала мне, что замок много лет не использовался. Не могу представить, как можно было отказаться от него. Неужели ваши родители не привозили вас сюда, когда вы были детьми?  — спросил Виктор Диану.
        Ответа не последовало. Как и Кристиан, Диана не хотела включаться в разговор на темы, которые могли оказаться слишком сложными, порой болезненными, и потребовали бы длительных предисловий. Она уже давно усвоила, что гораздо лучше совсем избегать их, где возможно, если только это не выглядело откровенно невежливым.
        Всегда очень чуткий к настроению компании, Виктор мгновенно уловил возникшую неловкость и удивился, почему его невинный вопрос вызвал это странное молчание. Он пристально посмотрел на Диану и заметил, что по ее лицу пробежала тень страдания. Но она тотчас же улыбнулась и тряхнула головой.
        Прикуривая сигарету, Диана наконец ответила:
        — Нет, они не привозили нас сюда. Никогда. Знаете, они и сами сюда не ездили. Папа не очень-то любил Баварию.  — Она на секунду заколебалась, сама удивившись, что сказала так много. Это все Виктор. В нем было что-то такое, от чего Диана чувствовала себя совершенно естественно в его обществе. Этот человек располагал к доверию. В глазах Виктора она увидела незаданные вопросы, а на лице прочла недоумение. Почти против своей воли она продолжила: — Бавария в двадцатые — тридцатые годы была той кухней, на которой делалась политика. Неправильная политика, как считал мой отец…  — Она запнулась, услышав, как кашлянул Кристиан, и неуверенно посмотрела на брата, решив, что он, вероятно, порицает ее за болтливость.
        Но Диана ошиблась, потому что Кристиан продолжил сам:
        — Наш отец был антифашистом, Виктор. Здесь, в Баварии, у него было много противников. Грязная кучка гангстеров, которой Гитлер располагал вначале, окопалась в свое время в Мюнхене — вы же знаете — Кристиан наклонился ближе к столу; его лицо оживилось, а карие глаза потемнели, став почти антрацитовыми.  — Затем здесь были организованы штаб-квартиры множества других организаций правого толка. Фанатики приходили в ярость от Версальского договора, бесновались по любому поводу и без оного. Баварские монархисты тоже закусили удила, возжелав провозгласить независимое государство и вернуть своего монарха. В общем, в тот период Бавария была очень опасным местом для такого человека, как мой отец. Он не только не изъявлял восторга по поводу всех этих перемен, но и был активным противником тех, кто намеревался разрушить республику изнутри. Он хотел установления истинной демократии, а не диктатуры. Все свое время, энергию и состояние он посвятил борьбе с деструктивными силами, разрывающими страну изнутри.
        Кристиан еще немного подвинул кресло и продолжил:
        — Естественно, для него было безопаснее находиться подальше отсюда — где-нибудь в Берлине или в нашем втором замке, расположенном неподалеку от него. Именно поэтому Виттингенгоф оставался закрытым. Понимаете? Здесь годами жили только слуги.
        — Да, причины действительно основательные,  — подтвердил Виктор, для которого внезапно стали ясными некоторые озадачивавшие его ранее вещи. Он не ошибся в отношении этого замечательного лица на старой фотографии. В пронзительных глазах изображенного на ней человека он сразу же угадал немеркнущий огонь идеализма.  — Что значит дом, когда на карту поставлена твоя жизнь,  — счел нужным добавить Виктор.  — Из того, что вы рассказываете, Кристиан, я могу сделать вывод, что ваш отец — редкостный человек. Человек чести. Я надеюсь, что когда-нибудь мне представится возможность познакомиться…  — Случайно поймав взгляд Франчески, он осекся на середине предложения. Каким-то образом Виктор определил, что ступил на скользкую почву, совершил грубую ошибку. В комнате воцарилось тягостное молчание.
        Его прервал Кристиан, спокойно сказавший:
        — В этом мире можно по пальцам пересчитать людей одного с моим отцом уровня, Виктор. Это люди, способные распознать зло там, где другие его не видят; люди, которые борются с ним всеми силами, не жалея для этого своей жизни.  — Кристиан мягко улыбнулся.  — Но, наверное, сейчас не время вдаваться в разговоры на эту тему.  — Его улыбка погасла, но тон оставался дружелюбным.  — Вернемся к дому. После войны мы решили вернуться в Баварию. Главным образом, потому, что больше нам негде было жить. От нашего дома в Берлине остались одни руины, а местность, где находился второй замок, попала в Восточную зону, контролируемую русскими. Наша бабушка унаследовала от своего брата дом в Мюнхене, и она понимала, что единственным решением для нашей семьи, оказавшейся в таком затруднительном положении, было открыть этот дом. Мы прожили вместе с бабушкой несколько лет, а потом Диана решила, что Виттингенгоф будет полезен для нашего здоровья — горный воздух и все такое прочее.  — Кристиан лукаво усмехнулся Виктору.  — Я должен признать, что не последнюю роль в этом решении сыграло наше желание вырваться из-под
бабушкиного контроля. Она очень милая старушка, но в ее характере прослеживаются кое-какие драконовские черты.
        — Точно-точно!  — воскликнула Франческа, чувствуя облегчение от того, что Кристиан повернул разговор в более безопасное русло.  — Прости, Кристиан, я не хотела обидеть досточтимую княгиню Гетти.
        Диана и Кристиан дружно улыбнулись. Атмосфера чудесным образом разрядилась. Виктор посмотрел на Франческу, которая едва заметно кивнула ему, желая показать тем самым, что теперь все идет как надо. Диана встала, принесла бутылку шампанского и вновь наполнила их бокалы.
        — Тебе не за что извиняться, Ческа.  — Диана посмотрела на Виктора.  — Если бы вы видели бабушку, когда я открыла свой первый бутик! Она не уставала с обреченным видом повторять: «Заняться торговлей!» При этом слово «торговля» звучало так, как будто речь шла о безнадежно испорченной репутации.
        Смех стал еще громче, и Кристиан добавил:
        — Бедная старушка, она так и продолжает жить в давно минувших временах! И все же она у нас славная. Чуть-чуть диктаторша, но искренне любит нас обоих и желает только добра.
        Виктор кивнул.
        — Это естественно.  — Повернув голову к Диане, он спросил: — Франческа сказала мне, что ваши торговые дела идут просто блестяще. Поздравляю.
        — Спасибо.  — Диана признательно улыбнулась ему. Ей очень нравился этот человек, и она хотела передать ему свою симпатию взглядом. Она искренне надеялась, что ему тоже хорошо в их компании.
        Виктор уловил исходившее от девушки тепло и ответно улыбнулся ей.
        — В этом доме вы тоже проделали фантастическую работу. Он необыкновенно притягателен своим покоем и уютом.
        — Я рада, что вам здесь хорошо,  — быстро ответила Диана.  — Когда вы пойдете на прогулку, вы еще больше убедитесь в том, какая вокруг замка умиротворяющая атмосфера. А вид с горы просто потрясающий!
        В гостиную вошел Манфред и сообщил, что обед готов. Диана повела всех в столовую.
        Столовая находилась рядом с гостиной. Это была узкая длинная комната с камином у одной стены и большим окном на противоположной. Окно выходило на склон горы и заснеженные лужайки. Вдалеке виднелись другие горы. Комната с белыми оштукатуренными стенами, голым полированным полом и мебелью темного дерева в баварском стиле была выдержана в строгой манере, которую смягчали цветочные композиции в огромных медных кувшинах, живые зеленые растения, сгруппированные в одном углу, и несколько необычных, искусно вырезанных деревянных скульптур, раскрашенных в яркие цвета. Они стояли на двух Длинных комодах и полочке над камином, в котором с веселым треском горели дрова.
        Кристиан подъехал в кресле к длинному обеденному столу, стоявшему в самом центре комнаты, и остановился у его торца.
        — Садитесь, где вам удобно, старина, здесь это без протокола.
        Виктор поблагодарил его, опускаясь на стул напротив Франчески. Диана села у другого конца стола.
        — Я надеюсь, вы любите первые блюда, Виктор,  — заметила она, показывая взглядом на небольшую накрытую крышкой супницу, стоявшую перед ним. Она открыла крышку на своей и продолжила: — Это суп из чечевицы. Национальное блюдо. Очень вкусное!
        — Я вообще люблю супы. А сейчас, честно говоря, я к тому же нагулял изрядный аппетит.
        — Вот и хорошо. Берта, жена Манфреда, прекрасный повар. Сегодня она приготовила для нас типичный баварский обед. Вообще-то, конечно, скорее для вас, а не для нас.
        — Это замечательно,  — произнес Виктор, берясь за ложку.  — Вы обязательно должны представить нас друг другу позже, чтобы у меня была возможность поблагодарить ее лично.
        — Она будет глубоко тронута.
        В комнату вошли Манфред и Клара, неся огромные блюда с дымящейся тушеной капустой, вареной картошкой, толстыми телячьими сосисками, подрумяненными до золотистого цвета и политыми сверху жирным соусом. Они поставили блюда на буфет, и Манфред поспешил к столу, чтобы разлить местное белое вино, охлажденное и искрящееся, в высокие бокалы зеленого хрусталя.
        Кристиан направил свое кресло к буфету, предложив Виктору последовать его примеру. Второе блюдо каждый накладывал себе сам, исходя из собственного вкуса и потребностей.
        Виктор и Франческа поднялись вместе и направились к буфету. Пока они наполняли тарелки, Виктор наклонился к ней и прошептал на ухо:
        — Пахнет так же замечательно, как мой итальянский обед. Правда, детка?
        Франческа внимательно посмотрела на него, понимающе улыбнулась и ничего не ответила. Не отрывая взгляда от лица Виктора, она наконец тихо произнесла очень интимным тоном:
        — У меня никогда не будет обеда, сравнимого с тем. Он был изумительным не только с точки зрения вкусовых качеств.
        Она смотрела на Виктора долгим выразительным взглядом, который потряс его. Он был не в силах отвести взора от этих топазовых глаз. Виктор почувствовал, что кровь приливает к его лицу. «Она же флиртует со мной!  — подумал он.  — Ей-богу, будь я неладен!» Это открытие настолько удивило Виктора, что он едва не выронил тарелку, и одновременно доставило ему такое удовольствие, что он решил при первой же возможности ответить Франческе тем же.
        Когда они вернулись к столу и продолжили ничего не значащую болтовню, Виктор вспомнил слова Николаса Латимера. Пару недель назад Ник вскользь заметил, что во Франческе есть нечто гораздо большее, чем можно определить невооруженным взглядом. Возможно, этот прорицатель был прав. Виктор не переставал думать об этом во время обеда, внимательно наблюдая за Франческой и не упуская ни одного ее слова, обращенного не только к нему, но и к Диане с Кристианом. Он полностью настроился на ее волну, воспринимая каждый нюанс звучания ее голоса, каждый жест. Задав ей какой-то незначительный вопрос, он получил такой же ответ, но выражение ее лица было осознанно манящим, во взгляде сквозила скрытая сексуальность, которой он никогда не замечал раньше. Этот взгляд приглашал к действию. «Или я вообще в таких делах ничего не понимаю»,  — с удивлением думал Виктор. Он почувствовал, как сильно это его волнует. Желание горячей волной окатило все его тело. Ну и ну! Это было на него непохоже. «Она, оказывается, полна сюрпризов»,  — потрясенно думал он.
        Позже, когда они снова вернулись в гостиную, пили кофе и потягивали десертное вино, Виктор полностью переосмыслил свои наблюдения за Франческой и увидел ее в совершенно новом свете. Сегодня еще в машине по дороге из аэропорта он наконец признал, что тоже нравится ей. Сейчас он уже не сомневался, что девушку влечет к нему так же, как и его к ней. Но был ли он готов действовать? Может быть, в сложившихся обстоятельствах этого делать не стоило. «Не ври себе, старина,  — мысленно упрекнул он себя.  — Она ни на секунду не покидала твоей души с того момента, как ты впервые увидел ее».

        Диана шла рядом с Кристианом, который медленно катил свое кресло вдоль галереи. Она была погружена в свои мысли.
        — Как бы мне хотелось, чтобы Дитер Мюллер не появлялся сегодня в нашем доме,  — тихо сказала она.
        Кристиан остановился и поднял глаза на сестру:
        — Да, я бы тоже предпочел, чтобы он не приезжал. Он так расстроил тебя, что мне больно это видеть.
        — Он привез совершенно отрывочную информацию. Я не могу принять ее всерьез. Вообще-то я давно его всерьез не принимаю. Мне кажется, что он просто хватается за соломинку. Для него каждая сплетня, каждая малейшая зацепка — целое событие, потому что он хочет в них верить.
        — Может быть.
        — Он сказал еще что-нибудь после того, как я ушла?
        — Не слишком много. Он предложил, чтобы мы снова надавили на людей в Бонне.
        — О Господи, Кристиан, ничего из этого не получится. Мы через это уже прошли. Совершенно безрезультатно. Почему он считает, что сейчас выйдет?
        — Всегда существует шанс, что может что-нибудь появиться у другой стороны. Наверное, стоит попытаться… еще раз. Я сказал ему, что подумаю над этим.
        — Я надеюсь, ты не собираешься говорить на эту тему с мамой?  — обеспокоенно спросила она.
        — Конечно, нет. В этом нет никакой необходимости. Она только еще больше разволнуется. Диана, пожалуйста, расслабься и забудь о Дитере.
        — Да, уже забываю,  — быстро согласилась она.  — Жизнь должна продолжаться, как я твержу уже много лет, причем это должна быть нормальная жизнь. Не знаю, что это сегодня со мной. Глупо принимать все это так близко к сердцу.  — Она покачала головой и легко улыбнулась.  — Дитер Мюллер забыт окончательно, дорогой. Обещаю больше к этой теме не возвращаться.
        Глаза Кристиана наполнились нежностью. Он был уверен в своей сестре, безгранично доверял ей. Она всегда говорила то, что думала, и всегда делала то, что говорила. Что бы он делал без нее? Ее сила духа поддерживала в нем мужество, ее решимость сделать их жизнь нормальной была для него мощной моральной поддержкой.
        — Да, по поводу завтрашнего ужина. Ты пригласила Джорджио?  — спросил Кристиан.
        — Нет. Я решила с ним больше не встречаться.
        — О!  — удивленно воскликнул он.
        — Позавчера я совершенно случайно узнала, что он мне лгал. Кристиан, он вовсе не разведен со своей женой. Ты знаешь, что я терпеть не могу лживых людей. Кроме того, я страшно разозлилась, что потратила на него так много времени. Как потенциальные кандидаты в кавалеры, женатые мужчины для меня не существуют.
        — Кто сказал тебе о Джорджио?
        — Астрид. Кто же еще?
        — А!.. Понятно. Тогда это должно быть правдой. Она у нас тоже не без греха, малышка Астрид, но, по крайней мере, не сплетница. Мне очень жаль, Диана. Я надеюсь, что ты не очень страдаешь?
        — Совсем наоборот. Я даже чувствую облегчение,  — засмеялась она.  — Мой любовник с горячей итальянской кровью — это не более чем миф. Оглядываясь назад, я начинаю понимать, что в наших с ним отношениях он больше любовался собой, чем любил меня. Честно тебе признаться, его глупые игры начинали мне надоедать.
        — Я рад, что тебя это не расстроило, Диана. Кстати, если уж мы заговорили на романтические темы, Франческа знает, что приезжает Астрид?
        — Да. Ее это совершенно не трогает. К тому же Астрид ей всегда нравилась. Думаю, что их роман с Кимом только позабавил Франческу. У нее совершенно точно нет никаких претензий к Астрид. Думаю, что их нет и у Кима. Он уже большой мальчик.
        — Что есть, то есть,  — усмехнулся Кристиан.  — Я думаю, если кто-то и был разочарован таким исходом событий, так это бедная Астрид. Я знаю, что она не хотела, чтобы их связь прервалась, по крайней мере, не так рано.
        Диана улыбнулась.
        — Да, тогда она пережила настоящую драму. Но вскоре нашла утешение.
        Они приостановились у двери в библиотеку, и Кристиан сказал:
        — Я постараюсь закончить сегодня статью о Моцарте для «Санди таймс». Хочу отправить ее в Лондон завтра. А что ты будешь делать после обеда?
        — Завершу кое-какие приготовления к завтрашнему ужину.
        — Тогда увидимся позже.  — Кристиан повернул свое кресло и въехал в библиотеку, закрыв за собой дверь.
        Повернувшись, Диана увидела Франческу, которая сбегала по парадной лестнице. Она помахала ей рукой и пошла навстречу.
        — Где Виктор?
        — В своих апартаментах. Кстати, он от них в восторге. Сейчас он звонит Джейку Уотсону в Лондон. Это линейный продюсер фильма. Потом он переоденется, и мы пойдем на прогулку. Хочешь составить нам компанию?
        — Господи, конечно, нет, дорогая. Разве мне могло прийти в голову навязать вам свое общество?  — Диана засмеялась. Она взяла Франческу под руку, и девушки вместе пошли по холлу в направлении кабинета Дианы.
        Франческа обратила к Диане взгляд сияющих глаз.
        — Дибс, мне кажется, Виктор наконец начинает замечать меня. Я имею в виду как женщину.  — Она не в состоянии была скрыть переполнявшую ее радость.
        — Я знаю. Я поймала взгляд, которым он на тебя смотрел, когда вы накладывали еду в тарелки. Да он просто глаз не отводил от тебя во время обеда! Честно говоря, мне показалось, что он тебя сейчас съест.
        На щеках Франчески вспыхнул румянец.
        — Он тебе нравится, Дибс?
        — Да. Никогда не встречала такую великолепную особь мужского пола. Но что еще важнее, он замечательный человек. На редкость интеллигентный, обаятельный и добрый. Да, конечно, он мне нравится. Очень нравится! Он какой-то особенный. Может быть, тебе это покажется странным, но я ему доверяю. Я не имею в виду «доверяю» в смысле отношений между мужчиной и женщиной. Нет, это гораздо шире — на уровне общечеловеческих отношений. Мне кажется, что он хороший и верный друг, из тех, на кого можно положиться в трудную минуту. Правду я говорю?
        — Да, ты права. Знаешь, папе он тоже сразу понравился в тот вечер, когда мы ужинали вместе. Потом он мне сказал, что оценил Виктора по самому высшему разряду. Очень редкий комплимент из уст нашего отца, не так ли?
        — Да, действительно.  — Диана открыла дверь своего кабинета.  — Желаю тебе хорошо провести время. Чай в гостиной будет в половине пятого.
        — Прекрасно, Дибс.  — Франческа наклонилась и поцеловала кузину в щеку.
        Диана уже почти наполовину скрылась за дверью, когда остановилась и через плечо посмотрела на Франческу.
        — Кстати, мы просто обязаны избавить его от этой дурной привычки.
        — Какой дурной привычки?  — нахмурилась Франческа.
        — Называть тебя все время деткой.
        — Господи, ни в коем случае! Я считаю, что в его устах это звучит очень ласково.
        На лице Дианы появилось выражение притворного ужаса. Мысленно улыбаясь, она закрыла за собой дверь.

        26

        Виктор и Франческа вот уже более получаса поднимались по извилистой горной дорожке. До вершины было еще далеко. Но и отсюда Шлосс, уютно устроившийся между сосен далеко внизу на фоне открывшегося грандиозного пейзажа, казался кукольным домиком, утратившим все свое величие.
        Они шли молча, каждый занятый своими собственными мыслями. Чем выше они поднимались, тем напряженнее становилось молчание. Постоянно думая о том, что она наконец добилась его ответных эмоций, Франческа была переполнена волнением. Виктор же все более осознавал, как много значит для него эта девушка.
        «Черт побери,  — говорил он себе,  — я тоже нравлюсь ей. По крайней мере, в данный момент». Он украдкой бросил взгляд на Франческу, невольно отметив ее аристократический профиль и гордый наклон прекрасно вылепленной головы. Тяжелые медового тона волосы красиво блестели под лучами позднего зимнего солнца. Куртка с капюшоном была слишком велика Франческе — наверное, она позаимствовала ее у Кристиана,  — но ее мешковатость только подчеркивала хрупкость и изящество девушки. Сейчас она казалась более беззащитной и женственной, чем когда-либо. Ее хотелось взять под крыло и оберегать от всех превратностей судьбы.
        Когда после обеда Франческа повела его смотреть предназначенные ему апартаменты, Виктору пришлось подавить в себе порыв сжать ее в своих объятиях, заняться с ней любовью без всякой преамбулы. Запах Франчески преследовал его еще долго после того, как она ушла. В течение двадцати минут телефонного разговора с Джейком ее образ неотвязно стоял перед глазами. Помимо прочих деловых вопросов Джейк упомянул, что Ник пытался связаться с Виктором из Нью-Йорка Ник, видимо, хотел узнать, как идут дела. Он просил передать, что будет звонить на следующей неделе.
        Сейчас, когда они продолжали подъем, Виктор мысленно перенесся к Ники. Вспомнив о том, что пришлось перенести его другу, он мгновенно проникся его горем. Бедолага. Вот кому я не завидую. Думаю, что за это время жизнь уже несколько раз пропустила его через свою мясорубку. Виктор вздохнул, отогнал подальше тяжелые мысли о Нике и его убитой горем семье и снова посмотрел на свою прелестную спутницу, шагавшую рядом с ним по снегу. Она удивительным образом трогала его бьющим через край жизнелюбием. Вся печаль Виктора по поводу Ника куда-то мгновенно испарилась, и он ощутил внезапный порыв радости. Перемена настроения была такой разительной, что это озадачило его. «Не пытайся анализировать это, принимай все, как есть»,  — мысленно приказал он себе. Конечно, причиной этого была Франческа. Он снова внимательно посмотрел на девушку.
        Какое-то время они продолжали идти в молчании, углубляясь в чащу леса. Огромные вековые деревья так плотно смыкались верхушками, что закрывали небо от глаз. Их темная зелень и ничем не нарушаемая тишина вокруг создавали ощущение редкостного покоя и умиротворенности. Но там, где в просветы между ветвями попадали слабые преломляющиеся лучи света, на снегу образовывались причудливые тени, быстро менявшие свои очертания. Прорвавшийся луч солнца мгновенно серебрил нанесенные ветром сугробы под ним и превращал сосульки на ветвях в изящные хрустальные украшения. Погруженный в этот переливчатый свет пейзаж был удивительно прекрасен в своем спокойствии. Виктор подумал: «О Господи, это чересчур хорошо, чтобы быть реальностью». И в тот же момент он вспомнил свой обет не растрачивать по мелочам свое время, который дал себе в тот день, когда узнал о безвременной кончине Марсии. Лови момент, живи одним днем, не упусти ничего из того, что он тебе предлагает. Опасно? Возможно. А если задуматься, то, что такое жизнь без элемента опасности? Вряд ли она чего-то стоит…
        — Как Джейк?  — повернувшись к нему, спросила Франческа прервав затянувшееся молчание.
        Виктор с трудом оторвался от своих мыслей. Откашлявшись, он ответил:
        — У него отличное настроение. Пока никаких проблем, слава Богу. Никаких изменений сроков, съемки по-прежнему планируется начать в первую неделю апреля. Джейк сказал, что Марк Пирс нашел идеального актера на роль молодого Хитклиффа. Он встречался с ним сегодня утром, и, похоже, этот актер у нас в кармане.
        — Я не знала что вы решили продолжить прорабатывать эту идею.
        — Да. Мы много размышляли по этому поводу и пришли к выводу, что будет лучше если молодого Хитклиффа сыграет другой актер. Ники звонил мне сегодня в Лондон. Он еще некоторое время собирается побыть в Нью-Йорке. Ему нельзя оставлять сейчас своих родных.
        — Бедный Ник…
        — Да,  — лаконично ответил Виктор.  — Он на мгновение задумался, а потом осторожным тоном спросил: — Тебе ведь нравится Ник, правда?
        — Да очень.  — Франческа заметила не только испытующий взгляд Виктора, но и его странный тон. Внезапно в ее мозгу шевельнулась мысль: «А не ревнует ли он меня к Нику?» Ровным тоном Франческа ответила: Ник — один из самых замечательных людей, которых я в своей жизни встречала. Он был очень добр ко мне, помогал, когда я писала сценарий. Хочется думать, что он навсегда останется мне другом.
        — Конечно, детка.  — Голос Виктора прозвучал менее напряженно.  — Когда Ник привязывается к кому-то так, как он привязался к тебе, он действительно становится преданным другом. Его никоим образом нельзя отнести к категории ненадежных людей.
        — Я это чувствую. Но вам не кажется странной его скрытая неприязнь к Катарин? В общем-то, их взаимная неприязнь.
        — Ты очень проницательна. Я даже не догадывался, что кто-то может чувствовать их тщательно скрываемое неприятие друг друга. Да, меня это несколько удивляет. С другой стороны, людей иногда трудно понять. Мы все по-разному воспринимаем одного и того же человека и сами производим разное впечатление на окружающих.  — После короткой паузы Виктор заметил: — Ты и Катарин, похоже, за последнее время еще больше сблизились. Это так необычно, когда две такие хорошенькие девушки неразлучны. Обычно женщинам свойственно очень ревниво относиться друг к другу — по крайней мере, это относится к тем женщинам, которых знаю я.
        Франческа восторженно ответила:
        — Катарин замечательная! И прекрасно относится к Киму. Я буду счастлива, если она станет моей золовкой.
        Виктор был ошарашен.
        — Ты хочешь сказать, что у них все настолько серьезно?
        Франческа посмотрела на него с удивлением.
        — Я думала, что вы понимаете, насколько они увлечены друг другом. Да, я считаю, что это очень серьезно, хотя, честно говоря, они не делились со мной своими планами.
        «Черт побери!  — подумал Виктор.  — Интересно, как Катарин Темпест, восходящая звезда, собирается сочетать карьеру в Голливуде, куда ей прямая дорога, с браком с представителем английского аристократического рода? Благородным фермером, проводящим основную часть жизни в глуши Йоркшира. К тому же отягощенным проблемами с наследством. Господи Боже, ей придется продемонстрировать истинную изворотливость. Понимающая улыбка промелькнула в глазах Виктора. Он не знал никого, способного на такие проделки. Ах, малышка Катарин! Чудесная девушка, серьезная и разумная, она в то же время обладает такой глубокой склонностью к подтасовкам, что это стало ее второй натурой».
        — А как ваш отец относится к тому, чтобы в семье появилась своя кинозвезда?  — не без сарказма спросил он.  — Боюсь, что это должно его беспокоить.
        Франческа уловила его интонацию и посмотрела удивленно.
        — Я не говорила с ним на эту тему в последнее время, но ему очень нравится Катарин. А почему бы и нет? Скажу вам больше — она просто очаровала его.  — Не желая углубляться в обсуждение этой темы, Франческа добавила: — Во время обеда Диана рассказывала вам о павильоне.  — Она показала в направлении небольшого каменного сооружения, едва видимого на вершине холма впереди, сразу за опушкой леса. Построенное в форме беседки, это старинное сооружение было круглым и имело четыре боковые колонны и куполообразную крышу.  — Оттуда открывается прекрасный обзорный вид на долину.
        — Побежали, детка!  — крикнул Виктор и устремился вперед прежде, чем Франческа успела ответить ему. Он оставил девушку далеко позади, поднимаясь по склону. Франческа поспешила за ним. Достигнув каменных ступеней, ведущих в павильон, она остановилась. Виктор был уже внутри. Он наклонился и подал ей руку.  — Осторожнее, ступеньки в некоторых местах обледенели,  — предупредил он.
        Франческа один раз чуть не упала, но Виктор подхватил ее одной рукой и помог подняться. Хорошо зная это место, она повела его в дальний конец павильона, обращенный к горной гряде на горизонте, за глубокой широкой долиной.
        — Диана была права!  — воскликнул Виктор.  — Вид действительно великолепный.
        Он дружески положил руку на плечо Франчески и привлек ее ближе к себе. Они долго стояли так, не двигаясь и не разговаривая, наслаждаясь прекрасным пейзажем, простирающимся перед ними. Грандиозное белое молчание и хрустальный свет, лившийся с небес чистейшей голубизны, завораживали.
        Франческа каждой клеткой чувствовала близость Виктора и едва дышала от этого. Ее била внутренняя дрожь, сердце бешено стучало в груди. Девушку переполняло радостное ожидание. Франческа не знала, что Виктор испытывает то же самое.
        Внезапно они одновременно посмотрели друг на друга и как-то совершенно неожиданно поняли, как велико их взаимное притяжение. Губы Франчески слегка дрогнули. Она хотела произнести его имя, но не смогла, и ей не оставалось ничего другого, как продолжать молча смотреть на Виктора. На ее лице он увидел такое глубокое и искреннее обожание, что почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Он не мог отвести глаз от лица Франчески. Она отвечала ему прямым немигающим взглядом, отражавшим ее самые сокровенные чувства. Он вдруг понял, что приговорен. Теперь они уже оба знали, что пути назад нет.
        Виктор, пожираемый желанием, резко сжал Франческу в своих объятиях, впившись в ее губы долгим страстным поцелуем. Она ответила ему тем же и Виктор почувствовал, что готов овладеть ею прямо сейчас. Но он понимал, что это невозможно. Не здесь! Не сейчас! Но отпустить ее, справиться с этим порывом, было тоже невозможно, и он продолжал сжимать Франческу в объятиях, покрывая ее лицо, шею и волосы жаркими поцелуями. Сердце Виктора бешено билось, кровь прилила к лицу и стучала в висках.
        Наконец он нашел в себе силы оторваться от Франчески и повел ее в защищенную от ветра крытую часть павильона, сильно сжимая руку. Здесь он прислонил ее к одной из каменных колонн и остановился напротив. В неверном свете он казался сейчас гораздо бледнее. Его габардиновая отделанная мехом парка была довольно громоздкой. Ощущая ее как единственный барьер между ними, Виктор расстегнул молнию и распахнул полы; затем он взял руки Франчески в свои и стянул с них варежки. Вместе со своими перчатками он бросил их на пол.
        Она снова была в его руках. Их губы встретились как будто в первый раз, языки сплелись, тела прильнули друг к другу, напрягаясь в желании преодолеть все препятствия к полному слиянию. Поцелуи Виктора были медленными и чувственными, его пальцы блуждали в ее шелковистых волосах, ласково впивались в затылок. Она нежно провела рукой по его лицу, почти растворяясь в его объятиях. Виктор чувствовал, что теряет самоконтроль. Чем плотнее Франческа прислонялась к нему своим телом, тем сильнее становилось его сексуальное возбуждение. Снедаемый страстным желанием, он внезапно с силой прижался к девушке, почти вдавив ее в каменную колонну. Его губы становились все более требовательными, причиняя ей боль. Казалось, он хотел вобрать ее в себя целиком, познать каждую клетку ее тела, сделать частью себя.
        Виктор просунул руку под куртку Франчески. Он прикоснулся к ее груди и нежно сжал ее, почувствовав, как под тонкой шерстяной тканью напрягся сосок. Затем его рука переместилась на спину и скользнула под свитер. Нетерпеливые, но умелые пальцы расстегнули застежку, освободив груди девушки. Наконец он смог насладиться прикосновением к ее плоти, лаская ее сначала бережно и трепетно, а потом все более страстно. Виктор услышал сдержанный стон наслаждения, вырвавшийся из горла Франчески. Он наклонился, поднес свои губы к ее груди и впился в нее поцелуем, теряя рассудок от прикосновения к шелковистой теплой коже, упиваясь тонким запахом тела Франчески — тела, которое так же сильно стремилось слиться с его плотью.
        Неистовые ласки Виктора еще больше возбудили Франческу. От бедер по всему телу пробежала незнакомая ей раньше острая горячая волна, такая сильная, что Франческа почувствовала, как слабеют ее ноги. Покачнувшись, она приникла к Виктору, страстно желая, чтобы он полностью подчинил ее себе, овладел ею. Все ее эротические фантазии последних нескольких недель стали явью. Запустив пальцы в его густые черные волосы, она вновь и вновь повторяла его имя, дрожа от его прикосновений. Ничего, кроме этого человека, не существовало сейчас для нее в этом мире.
        Поглощенный своей страстью к Франческе и сверх всякой меры возбужденный ее горячими ответными ласками, Виктор тем не менее не совсем утратил ясность мысли. Откуда-то из подсознания шел сигнал, что продолжать в этом духе здесь было бы глупо и несправедливо по отношению к ним обоим. Он должен сейчас же прекратить эти взаимные страстные ласки, немедленно остановить и себя, и Франческу, потому что было совершенно очевидно, что она и малейшей попытки не сделает, чтобы обуздать его. Ее желание было столь же горячим, сколько и его; она была его пылкой союзницей. Как ни мучительно было для Виктора прекратить их объятия, он, наконец сделал это. Оторвав свое лицо от ее груди, он потянул вниз свитер и запахнул на Франческе мешковатую куртку. Все это он проделал с максимальной бережностью и нежностью. Стараясь успокоить девушку, он медленно провел рукой по ее волосам, прижав ее лицо к своему подбородку.
        — О, Виктор! Виктор!  — воскликнула она тоном, в котором явственно прозвучало разочарование.
        — Я знаю, бэби,  — хрипло ответил он.  — Я знаю. Потом. Я обещаю тебе, бэби. Я весь потом.
        Они стояли, обнявшись, пока постепенно самообладание не вернулось к ним. Отстранившись, оба потрясенно посмотрели в глаза друг другу. Виктор почувствовал, как сжалось его сердце. Вновь это был тот же шок узнавания, который он испытал, впервые увидев Франческу. Слабое воспоминание шевельнулось в мозгу, но исчезло прежде, чем он успел его четко зафиксировать перед мысленным взором. Ее лицо, повернутое к нему, все еще слегка измененное медленно отступавшим порывом страсти, было прекрасно. Виктора глубоко тронули отразившиеся на нем эмоции. Пристально глядя на девушку, он поднял руку и легко прикоснулся к ее щеке. Их молчание несло в себе больше, чем можно выразить словами. Он медленно утвердительно кивнул, как бы подтверждая свое последнее обещание и взаимность их чувств. Потом Виктор наклонился, поднял их варежки и перчатки и, взяв Франческу за руку, без слов вывел из павильона.
        Вместе, рука в руке, они пошли вниз по холму, пораженные силой их взаимного сексуального желания. В каком-то оцепенении они шагали узкой тропкой, петлявшей между сосен в направлении Виттингенгофа и усадьбы, едва видневшихся далеко внизу, в долине. Подняв глаза к небу, Виктор понял, как долго они были в горах. Солнце уже давно село, темнело прямо на глазах, и воздух стал обжигающе-холодным. Они вошли в лес, где было еще темнее, и Виктор успокаивающе сжал руку Франчески. Он пошел быстрее, увлекая девушку за собой, стремясь как можно скорее попасть в тепло дома. Внезапно он произнес, усмехнувшись:
        — Мое чувство времени оставляет желать много лучшего! Я совершенно утратил представление о нем, пока ласкал тебя. Должен заметить, мэм, что вы испортили мой внутренний часовой механизм своими чрезмерными прелестями.
        Их дружный смех нарушил морозную тишину.
        Сырой холодный туман постепенно окутывал лес. Его жемчужно-серая масса становилась все более плотной. Виктор еще ускорил шаг, и они уже почти бежали на последнем участке тропинки, выходящем к опушке. Когда они вышли из леса, сумерки уже совсем сгустились. Холодная голубизна неба перешла в свинцовую синеву. Все еще держась за руки, они продолжали бежать по длинному заснеженному лугу в направлении Шлосса. Ярко сиявшие вдалеке окна замка были такими приветливыми!
        — Я думаю, что мы вовремя выбрались,  — произнес Виктор, слегка замедляя шаг.  — Мне бы очень не хотелось оказаться в горах, когда окончательно стемнеет.
        — Это опасно. В темноте легко заблудиться.  — Последние слова Франческа договаривала, когда они уже вошли в дом. Спустившись по каменным ступеням, они прошли в гардеробную. Франческа повесила куртку на вешалку и продолжила: — Диана всегда предупреждает меня, чтобы я возвращалась до заката. Наверное, сейчас она уже беспокоится. Нам надо поскорее подняться к чаю.
        — Конечно,  — согласился Виктор, освобождаясь от своей парки. Он сел, стянул тяжелые прогулочные сапоги и сунул ноги в уютные черные замшевые шлепанцы. Встав, он глянул в зеркало, провел расческой по волосам и аккуратно подтянул вниз свой черный кашемировый свитер. Повернувшись к Франческе, он совершенно неожиданно рассмеялся.
        Она озадаченно посмотрела на него.
        — Что такое?
        Виктор покачал головой, как бы удивляясь сам себе.
        — Я просто подумал о всех тех возможностях, которые у нас были с тобой…  — Он ничего больше не сказал, а только криво улыбнулся, и на красивом лице появилось выражение самоосуждения.  — Мне кажется, что мое отношение к тебе было несколько двойственным.
        — Почему?
        — Проблемы с Арлен, с разводом. Беспокойство по поводу «Конфидэншл». Занятость картиной. Решение никем не увлекаться. И, я думаю, твой возраст тоже во многом повлиял на мое поведение.
        — Мне будет двадцать в мае,  — произнесла она, как бы защищаясь.
        — А мне сорок в июне,  — спокойно отпарировал он, внезапно осознавая эту реальность.  — Я слишком стар для тебя, Франческа. Боже мой, двадцать лет! В твоем возрасте я был уже женатым человеком — еще до того, как ты родилась. Мои сыновья старше тебя. Послушай, детка, между нами разница в целую жизнь. На этой земле не осталось ничего, чего бы я не видел, не делал и не познал. Фактически на ней нет больше ничего нового для меня. И я чертовски устал от жизни, если хочешь знать правду.  — Виктор печально покачал головой и тяжело вздохнул. В его словах прозвучало сожаление, когда он продолжил: — Это несправедливо по отношению к тебе, Франческа. Рядом с тобой должен быть человек примерно твоего возраста, а не старый распутник вроде меня.
        — Что за глупости!  — раздраженно воскликнула она. Сердитый взгляд, который она бросила на Виктора, внезапно изменился, став настороженным и пронизывающим.  — Вы хотите сказать мне, что жалеете о том, что произошло?
        — А вот это просто исключительно глупый вопрос,  — мгновенно отреагировал он. Отметив смешанное выражение паники и боли на лице Франчески, он притянул девушку к себе и поцеловал глубоким нежным поцелуем, желая успокоить. Какое-то мгновение назад он действительно испытывал нечто похожее на угрызение совести по поводу разницы в их возрасте. Но, возможно, она была права. Возраст не имел никакого значения. Те чувства, которые они испытывали по отношению друг к другу, были, безусловно, важнее всего остального. Он прошептал в ее спутавшиеся под его рукой волосы: — Я не сожалею о том, что мы сделали, дорогая. Но сожалею о том, что нам пришлось так немилосердно прерваться.
        — Но вы же сказали потом, — прошептала она ему в ответ и вспыхнула, сама удивляясь своей смелости.
        Виктор не ответил, а лишь сильнее сжал девушку в своих объятиях, а затем опустил свои сильные руки с плеч Франчески на спину и ниже, на ягодицы. Он все крепче прижимал ее тело к своему, найдя губами ее губы. Его снова охватил головокружительный виток желания. Виктор застонал. Его плоть властно требовала большего. «Как несвоевременно»,  — промелькнуло в голове Виктора, и, в очередной раз подавляя едва контролируемую страсть, он пробормотал на ухо Франческе:
        — Я также сказал «я весь». Ты хочешь этого, детка?  — Он приподнял лицо девушки одной рукой, глядя в ее глаза испытующим серьезным взглядом.
        Она почувствовала, что загипнотизирована этими черными глазами, в которых она увидела ничем не замаскированное страстное желание. Его взгляд был абсолютно однозначен. Франческа почувствовала его внезапную эрекцию, и жаркая волна окатила ее с ног до головы. Она невольно вздрогнула всем телом, ощутив на какое-то мгновение свое бессилие.
        — Да,  — твердо ответила она.  — Да, я хочу этого.  — В устремленных на Виктора глазах не было ни тени сомнения.
        Он улыбнулся своей медленной ленивой улыбкой, наклонился и поцеловал девушку в лоб со всей нежностью, на которую был способен, а затем провел пальцем по ее щеке и шее.
        — Тогда пойдем и побыстрее закончим с процедурой чаепития. Я не могу дождаться того момента, когда заполучу тебя полностью. Capisce?
        — Capish, — мягко ответила она.  — Что это означает?
        — Это значит «понятно». Ты ведь действительно понимаешь, Франческа?
        Она кивнула, будучи не в состоянии говорить.

        — Прости нас за опоздание, Диана,  — извинилась Франческа, когда они с Виктором вошли в гостиную несколькими минутами позже.
        Терпеливо ожидавшая их Диана сидела на своем любимом месте на скамье, поглаживая маленькую белую собачку.
        — Ничего страшного, дорогая,  — ответила она с приветливой улыбкой.  — Я отложила чай на полчаса. Клара принесла его несколько минут назад, он еще не успел остыть. Но я должна признать, что начала уже немного волноваться. Ведь уже совсем темно! Идите же скорее к огню и грейтесь. У вас очень замерзший вид.
        — Когда мы вышли из леса, поднялся сильный ветер, но до этого погода была замечательной.  — Франческа остановилась на полпути к камину, воскликнув: — О, Диана, как чудесно выглядит Тутси после ванны! Или это Лутси? Я их всегда путаю, они так похожи.
        — Это Лутси,  — ответила Диана. Услышав свое имя, собака подняла глаза на хозяйку, затем спрыгнула с ее коленей и весело засеменила к Франческе. Это было очаровательное мохнатое существо, похожее на овечку. Добежав до Франчески, она поднялась на задние лапы и затанцевала вокруг девушки, повизгивая от восторга. Франческа улыбнулась и наклонилась, чтобы приласкать собаку.  — Да-да, я знаю,  — весело рассмеялась она.  — Я тоже счастлива тебя видеть, Лутси.
        Виктор с удовольствием наблюдал за обеими.
        — Какое великолепное животное!  — произнес он, повернувшись к Диане.
        — Согласна с вами.  — На лице девушки внезапно появилось поддразнивающее выражение, когда она добавила: — Могу ли я пойти так далеко, чтобы позволить себе сказать, что Лутси — просто энчилада?
        — Безусловно,  — отпарировал Виктор, глаза которого блестели так же весело, как и глаза Дианы.
        — Но мы не должны забывать о его сестре,  — вмешалась Франческа.  — Она так же красива, как и Лутси. Где же наша девочка?  — Она окинула глазами комнату.  — Эта парочка просто неразлучна.
        Диана кивнула в сторону.
        — Она там, нежится на подушках, и очень внимательно за нами наблюдает.
        Виктор нашел глазами собаку, направился к дивану и сел на него. Взяв собаку в свои большие руки, он поднес ее к лицу.
        — Привет, Тутси,  — поздоровался он.  — Я вижу, ты красавица, Пушистое чудо!  — Собака начала лизать его руки, и Виктор, повернувшись к Диане, спросил: — Я никогда не видел таких собак. Что это за порода?
        — Бишон Фрайз.
        Виктор недоуменно нахмурился.
        — Боюсь, что даже не слышал о такой.  — Он опустил глаза на собаку, внимательно рассматривая ее. У нее была шелковистая шерсть, необычной формы хвост, похожий на перо страуса, длинные висячие уши, черный нос кнопкой и огромные круглые глаза, сияющие как черные бриллианты.  — Она великолепна!  — с восхищением произнес он, посадил собаку себе на колени и начал почесывать ее голову, продолжая улыбаться.
        Диану тронула живая и восторженная реакция Виктора на ее любимцев, и она сказала:
        — Это действительно замечательные собаки, Виктор. Умные, веселые, подвижные. И отважные, хотя и кажутся чисто декоративными. Как и вы, я никогда не слышала о Бишон Фрайз, пока Франческа не просветила меня на этот счет. Это ее любимая порода. Их разводит ее друг в Йоркшире. Лутси и Тутси из одного помета. Я взяла их пару лет назад, когда приезжала в Лэнгли. Тогда им было всего десять недель, и они были чудо как хороши. Я просто не устояла чтобы не взять обоих.
        — О, так это английская порода — произнес Виктор, продолжая гладить Тутси, которая наслаждалась его вниманием.
        — Нет, происхождение у них испанское. Во всяком случае, оттуда их впервые привезли. И это очень древняя порода известная еще во времена Клеопатры.
        — Вы шутите!  — воскликнул Виктор.  — Расскажите мне о них. Я обожаю собак.
        Диана засмеялась.
        — Близкие опасаются затрагивать со мной эту тему. Я могу рассказывать о своих собаках битый час, так что как бы вам не пришлось пожалеть о своей просьбе.
        — Но я действительно хочу узнать о них побольше! Я в жизни не видел таких изумительных собак,  — настаивал Виктор.
        — Ну, хорошо. Слушайте. Похоже, что где-то в пятнадцатом веке испанские моряки привезли собак на Канарские острова в частности на Тенерифе. Поэтому в течение нескольких столетий они были известны как Бишон Тенерифе. Впоследствии моряки продавали или обменивали их в итальянских портах, и собачки стали любимцами в домах итальянской знати. В шестнадцатом веке, после того как французы захватили Италию, возвращающиеся солдаты стали привозить бишонов с собой во Францию. Они были любимцами двора во время правления Франциска Первого и Генриха Третьего. На картинах Гойи вы можете увидеть их рядом с испанскими инфантами, которые обожали бишонов. Фрагонар часто изображал их рядом с французскими аристократами. Во время правления Наполеона Третьего, в середине прошлого столетия, они также пользовались огромной популярностью, но совершенно вышли из моды в начале нашего века.  — Диана сделала паузу, прикурила сигарету и продолжила: — На какое-то время бишоны стали бродячими собаками. Они сопровождали шарманщиков и радовали уличный люд своим веселым нравом и дружелюбием. Они сумели не просто приспособиться к
тяжелым условиям, но и превратились в цирковых собак, проявив исключительный талант в исполнении самых сложных трюков.  — Диана засмеялась.  — Хотите верьте, хотите нет, но они никогда не упустят возможности продемонстрировать свои акробатические способности.
        — Вы бы только видели,  — подхватила Франческа,  — какие головокружительные прыжки совершают Тутси и Лутси с моей кровати и обратно. Причем делают это поздно ночью, когда я засыпаю. Мне никак не удается от них избавиться. Эти милые создания готовы резвиться до зари.
        — Не могу сказать, что я их за это осуждаю,  — вступил в разговор Виктор, подмигнув Франческе, и его улыбка была настолько двусмысленной, что девушка вспыхнула. Она отвернулась, мысленно ругая себя за то, что дала ему такую великолепную возможность подколоть себя.
        Диана, от внимания которой не ускользнул этот обмен репликами, не показала вида, насколько ее это позабавило. Она подошла к дивану и села рядом с Франческой.
        — Как вы предпочитаете чай, Виктор? С молоком или с лимоном?  — спросила она будничным тоном.
        — С лимоном, пожалуйста. Так, значит, они стали цирковыми собаками? Мммм. Очень интересно.  — Он взъерошил шерсть на головке Тутси.  — Неудивительно, что я сразу почувствовал, что мы с ними родственные души. Развлекаем публику, как можем, а?  — Диана и Франческа улыбнулись ему, но прежде чем они успели прокомментировать его фразу, Виктор продолжил: — А что случилось потом?
        Диана разлила чай и продолжила свой рассказ.
        — Сразу же после первой мировой войны они снова стали очень популярны как домашние собаки, но только в начале тридцатых годов их разведением занялись всерьез, и французский Кеннел-Клаб начал вести родословную бишонов…  — Диана резко прервала свой рассказ и обратилась к Виктору.  — Господи, я совсем забыла о телефонном звонке! Вам звонил мистер Уотсон. Вы пришли всего минут на пятнадцать после него.
        — Спасибо,  — поблагодарил Виктор, принимая чашку из рук Дианы.  — Джейк просил, чтобы я перезвонил?
        — Нет. Он просил меня передать вам, что ваш чемодан будет здесь не позднее, чем завтра к полудню. Он посылает его через компанию, с которой «Монарх» обычно отправляет жестяные коробки с кинопленкой.  — Она протянула чашку Франческе и добавила: — Сюда чемодан доставит курьер.
        — Но ведь не было никакой необходимости просить доставить сюда ваш смокинг!  — выдохнула Франческа, недоверчиво глядя на Виктора, хотя уже поняла, что именно это он и сделал. Изумление девушки в полной мере отразилось на ее лице.  — Зачем было нести такие ужасные расходы только из-за завтрашнего ужина по поводу дня рождения Дианы? В этом не было никакой нужды, действительно не было!
        Виктор, ошеломленный эмоциональностью Франчески, смотрел на нее, сдвинув брови. Он не мог понять, почему она так бурно отреагировала на столь незначительный факт. В конце концов, он просто пожал плечами, решив не обращать на это внимания.
        — Кроме смокинга, мне нужны были еще кое-какие вещи,  — мягко произнес он и, повернувшись к Диане, добавил: — Я надеюсь, курьер сможет отыскать этот дом. Вы объяснили Джейку, как сюда добраться?
        — Я было начала, но потом поняла, что найти нас будет трудно, даже водителю такси из Зальцбурга, который более или менее знает здешние места. Поэтому я предложила мистеру Уотсону, чтобы он велел курьеру взять такси из аэропорта до моего бутика в Кенигзее. Из магазина он сможет позвонить сюда, и Манфред съездит за вашим чемоданом.
        — Это просто замечательно, Диана!  — воскликнул Виктор.  — Прекрасно продуманная операция. Очень вам признателен.
        — Это очень галантный жест с вашей стороны — послать за смокингом для моего маленького торжества. Но Ческа права — в этом не было никакой необходимости. Я собиралась обзвонить всех своих друзей сегодня и предупредить, чтобы они не надевали смокинги.
        — Франческа объяснила мне это раньше. Но я не хотел быть той паршивой овцой, которая испортила бы ваш званый вечер. В конце концов, вы планировали его заранее, а на такого рода мероприятиях часть удовольствия заключается в том, чтобы принарядиться и распушить перышки, не так ли?  — Он улыбнулся уголками рта.  — Если мужчины не наденут смокингов, тогда и вам, девушкам, не удастся показать свои лучшие вечерние туалеты, правда?
        — Да, вы правы. Какая милая предусмотрительность с вашей стороны!  — Диана ослепительно улыбнулась Виктору, взяла серебряный нож и отрезала большой кусок шоколадного торта, покрытого горой взбитых сливок и украшенного вишнями.  — Угощайтесь. Торт восхитительный.
        — Мог бы даже держать пари по этому поводу.  — Виктор усмехнулся, а потом скорчил гримасу.  — И конечно, содержит массу калорий. Я должен сохранить форму для предстоящих съемок. Но отказаться от такого удовольствия… Только отрежьте, пожалуйста, кусок поменьше.  — После небольшой паузы он заметил: — Вы не могли бы рассказать мне немного о Дженнере? Какой там спуск?
        Они с интересом погрузились в детальное обсуждение программы на завтрашнее утро. Франческа сидела в сторонке и пила чай, не обращая особого внимания на их беседу. Из-под ресниц она рассматривала Виктора, мысленно прокручивая в мозгу разговор за чайным столом. «Как это экстравагантно!  — думала она.  — Только голливудская звезда способна на такой безумный поступок… Специальным курьером… на самолете… смокинг… На один вечер!» Такая вопиющая трата денег, чуждая натуре Франчески и ее воспитанию, ужаснула ее. Неожиданно она ощутила, что это ее раздражает. Но вспышка раздражения почти сразу же прошла, и она почувствовала себя виноватой за то, что разговаривала с Виктором так резко мгновение назад. Если бы какой-то другой человек сделал такой жест, она сочла бы его претенциозным. Но это совсем не подходило к Виктору. Инстинктивно Франческа понимала, что он совершенно не подумал о том, сколько это может стоить или какое впечатление он тем самым произведет. Кажется, это вообще было не в его стиле. Ему просто хотелось доставить приятное… приятное Диане и, возможно, ей. «И это действительно галантно»,  —
признала она, вспоминая слова кузины.
        Франческа слегка переместилась на диване, продолжая украдкой поглядывать на Виктора. Он очаровывал ее все больше. Этот человек был так многогранен! Она подумала, сможет ли когда-нибудь постичь эту удивительную личность, временами напоминавшую ей маленького мальчика. С какой нежностью он играл с собаками! Она невольно улыбнулась, вспомнив об этом. И ей вдруг на ум пришли слова отца, сказанные однажды: «Понаблюдайте за тем, как собака ведет себя по отношению к человеку, и вы гораздо лучше узнаете этого человека. Собаки понимают суть людей. Инстинкт никогда не подводит!»
        Сейчас ее глаза были прикованы к Виктору. Если он и чувствовал обожающий взгляд то никак не показывал этого, продолжая со знанием дела говорить о горнолыжных трассах, и от внимания Франчески не ускользнуло, что Диана, сама первоклассная лыжница, внимала каждому его слову. Франческа прикрыла глаза и постаралась представить себе Виктора Мейсона таким, каким видел его сейчас объективный сторонний глаз — глаз Дианы. Мужественное лицо, черные волнистые волосы, выразительные глаза. Он был красив необыкновенно. От его широких плеч, сильного тела, мускулистость которого подчеркивал черный кашемировый свитер, исходило ощущение жизненной силы, энергии и сексапильности. Он был одет во все черное, и этот цвет необыкновенно шел ему, оттеняя смуглую мужественную красоту. «В Викторе бездна природного обаяния!» — подумала Франческа. Скрестив длинные ноги, он сидел в обычной расслабленной позе на диване, положив одну руку на его спинку, а другой обхватив Тутси, оживленно рассказывал что-то Диане и смеялся. Ощущая его близость острее, чем когда-либо, Франческа вздрогнула, вспоминая его поцелуи, его ласки там, в
павильоне, и его обещание. Она мгновенно опустила глаза и налила себе еще чая, понимая, что те глубочайшие чувства, которые она испытывала, неизбежно отражаются на ее лице. Она была не слишком искушена в том, чтобы скрывать их от кого бы то ни было.
        — Я надеюсь, для меня у вас осталось немного чаю?
        Голос Кристиана прервал размышления Франчески, и она с улыбкой повернулась к нему, чувствуя некоторое облегчение от того, что он появился в комнате.
        — Привет, дорогой! Чая у нас море.
        Когда Кристиан подъехал к камину, присоединяясь к компании, Виктор добавил:
        — И плюс к нему — смертельно калорийный торт!  — Несмотря на беспечную улыбку, в его глазах появилась озабоченность. Он понял, что они с Франческой попали в западню. После того, как к ним присоединился Кристиан, сразу же улизнуть вдвоем наверх, как он рассчитывал, стало невозможно, Виктор закурил, размышляя над тем, как бы им поскорее уединиться.

        27

        Виктор взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, быстро прошел по коридору и остановился у двери комнаты Франчески. Без стука он быстро проскользнул внутрь. Плотно закрыв за собой дверь, он прислонился к ней и скептически посмотрел на девушку.
        — С точки зрения умения рассчитать время ты, пожалуй, не уступишь мне, детка. Я просто ушам своим не поверил, когда ты попросила Кристиана показать мне коллекцию оружия.
        — Это вырвалось как-то само собой, прежде чем я успела остановить себя. Ей-богу, я не хотела поймать вас в эту ловушку. А потом вы выглядели таким сердитым, что мне пришлось спасаться бегством. Я прошу прощения.
        — И воистину есть за что. Господи, я провел полчаса, пытаясь сконцентрировать внимание на том, что Кристиан рассказывал мне об этих паршивых ружьях в то время, как мысленно я был здесь, с тобой!
        — Вам просто повезло, что вы так быстро вырвались. Обычно мой бесценный кузен рассказывает о своих сокровищах по часу, а то и по два, если начинает вдаваться в историю создания коллекции. Он очень основательный человек.
        — Готов согласиться.  — Виктор засмеялся, понимая, что она подтрунивает над ним, как раньше он подтрунивал над ней.
        Он не прошел в комнату, а по-прежнему стоял у порога, пристально глядя на девушку. Она сидела на диване у камина одетая во все тот же желтый лыжный костюм. В комнате было довольно сумрачно, поскольку горела только небольшая настольная лампа, но огонь в камине пылал очень ярко. Освещенная его неверными сполохами, Франческа казалась изящной золотой статуэткой. Ее волосы были распущены по плечам, медовые пряди, пронизанные танцующими бликами, обрамляли лицо. Большие светло-карие глаза приобрели оттенок топаза и были такими же чистыми и блестящими. Губы готовы были раздвинуться в улыбке. В выражении обращенного к нему лица он прочел опасение. Но его заслоняло безграничное желание. Обращенный на него взгляд говорил ему много, очень много, выражая, как и раньше, чувства, которые испытывал он сам. Он хотел ее. Господи, как же сильно он хотел ее! Виктор очнулся. Нетерпеливым жестом он запер за собой дверь.
        Несколькими длинными быстрыми шагами, с напряженным лицом, он пересек комнату и без слов протянул руки к Франческе. Она ринулась навстречу ему. С бешено бьющимися сердцами, воспламеняясь друг от друга, они страстно обнялись.
        Виктор вновь почувствовал тепло и податливость ее губ, ощутил ее чистое дыхание. Затем поцелуй стал глубже, языки сплелись. В этот поцелуй оба вложили бешеное желание полного обладания друг другом. Он еще крепче прижал Франческу к себе, почувствовав электрические разряды, пробегающие между ними. Просунув руку под ее свитер, он расстегнул застежку бюстгальтера, как уже делал это в горах, и начал нежно ласкать грудь девушки, пока ее тело не начала сотрясать дрожь и она не обмякла в его руках. Виктор бросил быстрый взгляд на ее лицо. Оно пылало, на шее билась жилка, а глаза были закрыты. Вид Франчески еще больше возбудил Виктора, и он нетерпеливо стал снимать с нее одежду. Теперь Виктор рассматривал Франческу полным восхищения взглядом. Она содрогнулась всем телом и сделала непроизвольный шаг в его направлении. Он притянул девушку к себе, провел руками по гладким округлым плечам и опустил их на спину, наслаждаясь прикосновениями к ее шелковистой коже. Затем хрипловатым от страсти голосом он произнес:
        — Сними остальную одежду, бэби.
        Виктор отошел в дальний угол спальни, не желая смущать Франческу. Там он сбросил шлепанцы, свитер, расстегнул молнию на брюках и поспешно стянул их. Полностью раздевшись, он повернулся в сторону Франчески и, к своему удивлению, увидел ее на том же месте, где оставил, а не в постели, как он ожидал. Она смотрела на него — смотрела несколько настороженно, как ему показалось. Франческа явно нервничала, и Виктору даже почудилось, что он заметил тень сомнения на ее лице. Но он тут же отогнал эту мысль, сочтя ее несправедливой по отношению к девушке, и списал ее кажущуюся неловкость за счет робости. В конце концов, она так молода…
        — Не смущайся, дорогая,  — ободряюще прошептал он. В улыбке Виктора сквозило понимание, но его жадные глаза долгим неотрывным взглядом вбирали в себя ее тоненькое обнаженное тело. Он отметил высокую налитую грудь, мягкий изгиб бедер, длинные прекрасной формы ноги. Наконец он произнес: — Ты прекрасна, Франческа. По-настоящему прекрасна. Тебе нечего стесняться.
        Она стояла все в той же позе, чувствуя себя не в состоянии вымолвить слово или сдвинуться с места. С расширенными глазами, казавшимися огромными на побледневшем лице, и слегка приоткрытым ртом она наблюдала за приближением Виктора. Его широкая грудь, казавшаяся еще более массивной без одежды, была местами покрыта черными волосами. К своему удивлению, Франческа отметила его узкую талию и узкие бедра над длинными ногами. Хотя свет в комнате был очень тусклым, она заметила, что тело Виктора покрыто таким же бронзовым загаром, как и его лицо. Это было мускулистое, хорошо натренированное, сильное тело атлета.
        Франческа остановила дыхание, пытаясь сдержать дрожь, которая снова начала сотрясать ее тело. Нет, она не боялась. И конечно же, не сомневалась, как вообразил Виктор. Она была потрясена, чувствуя колоссальное влечение к этому человеку. Его физическая красота, грация, сексуальный магнетизм заставляли ее чувствовать себя слабой и беспомощной. Она сама сейчас сгорала от сексуального желания. В течение уже нескольких недель Франческа отдавала себе отчет, что она любит Виктора, хотя временами она и пыталась доказать себе, что это не так. Но даже осознавая этот факт, она не понимала истинного масштаба своей любви, ее глубины и силы. И только сейчас она поняла, что любовь ее беспредельна.
        Не понимая причины молчания Франчески, ее неподвижности, Виктор заключил девушку в объятия. Бережно прижав к себе, он убрал рукой волосы с ее лица и пристально посмотрел в глаза. Взгляд Франчески поразил его своей серьезностью.
        — Что беспокоит тебя, дорогая? Ты ведь не стесняешься меня, правда?  — спросил он приглушенным тоном, пытаясь как-то приободрить девушку.
        Она покачала головой.
        — Тогда что же, родная? Ты чем-то напугана?
        Франческа прикрыла глаза, не в силах вынести его прямого вопрошающего взгляда. Она ничего не ответила, вновь ощущая себя загипнотизированной. Неожиданно ее глаза наполнились слезами. Как это лицо преследовало ее… преследовало с момента пробуждения каждый день, а иногда и во сне. Оно неизменно стояло перед ее мысленным взором. Это самое дорогое лицо для нее на земле! И останется самым дорогим до конца жизни. О Господи, как она любит его! Сердце Франчески сжалось, а потом начало бешено стучать; ей хотелось рассказать ему, что она чувствует, но она не осмелилась. Пока не осмелилась!
        Ощущая на себе пристальный взгляд Виктора и зная, что он ждет ответа, она медленно произнесла:
        — Я просто… ну, я никогда не думала, что мы будем вместе… так, как сейчас. Я ощущаю потрясение. Но это все. Честно!
        Его глаза продолжали доискиваться до истины.
        — Но ты хочешь этого, правда? Хочешь быть со мной?
        — О да, Виктор, да! Ты должен понимать это!  — Она прижалась лицом к его обнаженной груди, и ее руки плотно сомкнулись вокруг его тела, как будто Франческа хотела удержать его рядом с собой навсегда — Я сидела здесь в ожидании тебя последние полчаса и терзалась ужасными сомнениями. Я боялась, что ты не придешь, что ты передумаешь. Я ждала тебя с того дня, как увидела впервые,  — призналась Франческа.
        «А я ждал тебя много лет, Франческа»,  — мысленно произнес он. Молча он подхватил Франческу на руки и понес к огромной кровати, стоявшей в противоположном углу комнаты. На пути он прерывистым от страсти голосом произнес:
        — Я думаю, мы уже потеряли достаточно времени, бэби, а?
        Франческа вздохнула и ничего не ответила. Закрыв глаза, она прижалась к Виктору, пристроив голову на его плече. Она вдыхала его запах и целовала шею, чувствуя, как слабость снова наваливается на нее.
        Виктор положил Франческу на стеганое пуховое одеяло и лег рядом, продолжая сжимать ее в своих объятиях, прижимаясь к ней своим телом, целуя ее волосы, брови, уши и, наконец, губы. Он закрыл глаза, наслаждаясь теплом ее прекрасного тела. Затем его губы переместились на шею. У Виктора было ощущение, что он прикасается к нежнейшему шелку. Никогда в жизни он не знал такой чудесной кожи. Слегка повернув голову, он поцеловал ложбинку между ее грудями и провел по ним сильной, но нежной рукой. Бережно, едва ощутимо, он поочередно прикоснулся языком к соскам Франчески и почти мгновенно вернулся к ее губам, с силой сжав девушку в своих объятиях.
        Она дрожала в руках Виктора, страстно прижимаясь к нему и отвечая на его ласки столь же пылко, как и в горах. Она возвращала его бешеные поцелуи с ничем не стесненной страстью — страстью, сила которой была никак не меньше его собственной. Пальцы Франчески пробежали по широким плечам Виктора, опустились на его спину, ласково прикасаясь к позвоночнику, а затем вернулись к его лицу и волосам. Но несмотря на ее готовность и желание отдать ему всю себя без остатка, несмотря на горевший в ней огонь, Виктор почти сразу же определил, что у Франчески не было опыта в искусстве любви. Однако осознание этого факта еще больше разожгло его страсть, наполнив Виктора желанием подарить ей такое наслаждение, какого она, возможно, не знала ни с одним другим мужчиной. Его руки прикасались к ее телу, узнавая его; они были смелыми и нежными, бережными и возбуждающими, и Франческа пьянела от их прикосновений. А Виктор, привыкший к искушенным в постели женщинам, чувствовал, что ее неопытность и невинность не только трогают, но и страшно возбуждают его. Уже многие годы он не горел таким чистым любовным пламенем, и Виктор
забыл обо всем на свете.
        Другие мужчины… Да не было никаких других мужчин в ее жизни! Не было! Виктора неожиданно осенило: Франческа девственница. Господи всемогущий! Девственница! В тот же момент в голове Виктора пронеслось, что он должен отказаться от этой девушки. Но он не в состоянии был это сделать. Наконец он прекратил свои ласки и нежно обнял ее.
        — Что-нибудь не так?  — через некоторое время приглушенным голосом спросила Франческа, лицо которой было по-прежнему прижато к груди Виктора.
        — Нет, бэби. Но ты чересчур возбуждаешь меня. Давай отдохнем минутку,  — солгал он.
        Виктор всерьез обдумывал пути к отступлению, прикидывая, как бы ему одеться и уйти. Но мог ли он остановить их так далеко зашедшие любовные игры? В них обоих горело обжигающее пламя страсти, и желание обладать друг другом было доведено до предела. Если бы он внезапно ушел, Франческа почувствовала бы себя оскорбленной. Это было бы жестоко и несправедливо по отношению к ней, могло бы жестоко надломить ее психику. Поговорить с ней сейчас? Вряд ли стоило делать это. Вопросы, которые он мог ей задать, были настолько личными, что окончательно смутили бы девушку и создали бы между ними чувство неловкости. Кроме того, они разрушили бы ту гармонию их чувств и страстей, которая была сейчас в их отношениях. Виктор терзался сомнениями.
        Как будто прочитав его мысли, инстинктивно поняв, что Виктор почувствовал ее неопытность в постели, Франческа подняла руку и легко прикоснулась пальцем к его соску. Ее рука медленно опустилась по груди к животу. Здесь пальцы девушки замерли, а потом начали осторожно поглаживать Виктора нежными возбуждающими движениями. По его телу пробежала дрожь. Затем ее рука робко и неуверенно скользнула вниз, прикоснувшись к его члену. Это прикосновение возбудило Виктора до такой степени, что ему пришлось закусить нижнюю губу, чтобы не закричать от наслаждения. Франческа убрала руку, но теперь он был пойман окончательно.
        Виктор Мейсон понимал, что решение принято. Он был не в состоянии оставить ее. Более того, он больше не хотел делать этого. Прижав Франческу к подушкам, Виктор впился в ее губы таким неистовым поцелуем, что почувствовал, как его зубы соприкоснулись с ее зубами. Он лег на Франческу, подсунул руки под ее лопатки и притянул девушку к себе, крепко сжимая ее. Виктор решил для себя одну вещь: раз уж он был первым, а в этом у него не было теперь ни малейших сомнений, он не должен испортить спешкой столь знаменательную для нее ночь, как мог бы сделать это мужчина эгоистичный, нетерпеливый или неопытный. Он позаботится о том, чтобы в будущем у нее не было проблем с сексом, так осложняющих жизнь многих женщин только из-за того, что какой-то болван… оказался в свое время болваном. Он будет любить ее истинно и преданно, любить каждой клеткой своего тела. Он доведет ее до высших ступеней экстаза, прежде чем достигнет их сам. Потеря невинности будет прекрасным событием для Франчески в его руках — насколько возможно радостным и насколько возможно безболезненным.
        Виктор осознавал, что при всей своей неопытности Франческа была очень чувственна, и это возбуждало его, поскольку он сам был чувственным человеком и ощущал потребность в такой женщине. Зная, что чувственность Франчески еще не полностью разбужена, он начал медленно и нежно целовать и поглаживать ее, продлевая этап подготовительных ласк. Он поднимал ее к новым высотам, успокаивал бережными прикосновениями ее трепещущее тело, когда возбуждение становилось почти запредельным, а затем снова начинал будившие страсть ласки. Самыми искусными приемами, используя самые нежные и чувственные прикосновения, он довел Франческу до состояния, близкого к потере сознания.
        Внезапно он почувствовал потребность увидеть лицо Франчески. Подняв голову, Виктор посмотрел на нее и замер. Никогда в своей жизни он не видел более прекрасной женщины, чем Франческа в этот момент. Раскинувшееся перед ним тело было настолько расслабленным, что… Казалось, оно обладает какой-то необыкновенной текучестью; длинные ноги были слегка изогнуты, великолепные руки закинуты за голову. Сейчас она виделась Виктору еще более гибкой и хрупкой, чем когда-либо. Прекрасный цветок на длинном стебле. Шелковистые волосы образовали веер вокруг ее головы, а бесподобная кожа казалась бронзово-золотистой под отблесками пламени в камине. Она была необыкновенно хороша в сиянии юности, невинности и чистоты. Виктор почувствовал, что кровь в его жилах побежала еще быстрее. Привстав на локоть, он пристально вглядывался во Франческу, веки которой затрепетали, когда он нежно провел рукой по плечу, а затем опустил ее на бедро девушки. Именно в тот момент он почувствовал непривычный острый толчок в сердце, сути которого не смог сразу осознать. Но в мозгу молнией пронеслось: «Неужели это больше, чем сексуальное
влечение? Я люблю эту девушку?»
        Франческа пошевелилась и открыла глаза. Она посмотрела на Виктора, и все ее обожание отразилось на изумительно похорошевшем от любви лице. Он тоже смотрел на нее, не отводя вопрошающего и горящего страстью взгляда. Виктор знал, что его желание обладать ею было не только телесным. Франческу выбрала его душа. Чувство, которого он не испытывал уже долгие годы, глубоко взволновало и тронуло его сейчас. В горле застрял комок, к глазам подобрались непрошеные слезы. Но он продолжал зачарованно смотреть на девушку.
        Франческа понимала те сильнейшие чувства, которые отражались на лице Виктора, прорывались из его выразительных черных глаз. Она прочитала их мгновенно и сразу же осознала, что стоит за выражением его лица, потому что написанные на нем эмоции были зеркальным отражением того, что испытывала она сама. Франческа задержала дыхание, едва осмеливаясь пошевелиться, и подумала: «Он любит меня. Я знаю, он любит меня». Ее сердце бешено заколотилось, переполненное любовью и нежностью, и она почувствовала, что должна сказать ему это. Но только она успела открыть рот, как Виктор, наклонившись, тут же закрыл его своим, целуя. Он прижал Франческу к себе, шепча:
        — Дорогая, моя дорогая!
        Она возвращала ему его страстные поцелуи, гладя шею и плечи, пробегая пальцами по его спине. Ее прикосновения обожгли его, и горячая волна вновь пробежала по всему телу. Кровь застучала в висках. Желание обладать Франческой стало неистовым. Виктор чувствовал, что ему необходимо узнать каждую клеточку ее тела, сделать эту клеточку своей и только своей. Он поднес губы к ее груди и чувственно поцеловал. Его рука скользнула вниз по животу и прикоснулась к золотистому шелку волос на лобке. Медленно, с. той исключительной нежностью и бережностью, которая могла быть присуща только человеку с его опытом, он подбирался к самой сути ее женского естества.
        Франческа трепетала и издавала негромкие стоны под его любящими руками. Даже в самых буйных сексуальных фантазиях о Викторе она не могла себе представить, что ей может быть так хорошо. Степень ее возбуждения была уже едва переносима, но все же она не хотела, чтобы он остановился. Ей нужны были его руки, его губы, его тело, он весь; она хотела, чтобы Виктор продлил те поразительные ощущения, которые он подарил ее телу. Было невероятно, что можно испытывать то, что испытывала сейчас она. Внезапно Франческа задержала дыхание, почувствовав, как незнакомое, еще более невероятное ощущение зарождается в недрах ее тела. Дрожа, она потянулась к Виктору. Он мгновенно почувствовал, что с ней происходит, и, не прекращая ласк, довел ее, задыхающуюся, до неведомой ей доселе вершины удовольствия.
        Волна страсти захлестнула и Виктора. Он прикоснулся губами к ее лону, ощутив, как под его ласками медленно раскрывается влажный бутон, превращаясь в редкий экзотический цветок. По бедрам Франчески пробежала сладкая дрожь.
        — О, Вик! О, Вик!  — воскликнула она.
        Он продолжал целовать ее, пока судороги не утихли, а затем одним движением, перенеся свое тело, рывком вошел в нее. Виктор сделал это с такой силой, что в какой-то момент сам почувствовал болезненное ощущение. Он надеялся, что его неожиданное вторжение при такой степени ее подготовленности уменьшит боль Франчески. Но она вся напряглась под ним и вскрикнула, задыхаясь. Виктор с силой сжал ее тело, подложив руки под лопатки и продолжая мощными движениями входить в нее. Он знал, что это единственный способ отвлечь Франческу от боли и увести к новым высотам, которые им предстояло открывать вместе.
        Постепенно, по мере того как острая боль отступала, напряжение Франчески уменьшалось, и новое ощущение слитности их тел становилось все более удивительным и прекрасным. Ее сердце готово было разорваться, когда Виктор полностью овладел ею, сделал действительно своей. Она была обжигающим пламенем под ним, и он любил ее с давно забытой страстью, с бешеной силой и пылкостью юности. Виктор чувствовал, как ее тело изгибается под ним, пытаясь слиться с его телом, движется в унисон с ним, подчиняясь его ритму. Руки Франчески обнимали его поясницу, и инстинкт подсказал ей забросить ноги на спину Виктора, чтобы он мог проникнуть в нее максимально глубоко, взять полностью. Восхитительная ловушка для побежденного победителя. Тело Виктора горело тем же огнем, что и ее тело. Внезапно он почувствовал, что летит — летит, проваливаясь через пространство, летит со скоростью света. Быстрее, быстрее — скорость еще нарастала, и он продолжал этот прекрасный полет, оглушенный, ослепленный, потерявший контакт с реальностью… белый снег… белый жар… бесконечность. «О Господи! Я люблю ее! Я люблю ее с первой встречи…»
        Он лежал на Франческе, прижавшись лицом к ее шее, и его тело сотрясала дрожь. Она легко поглаживала его плечи успокаивающими движениями, как до этого успокаивал ее он. В самый последний момент Виктор дернулся и сжал Франческу с такой силой, что она едва сдержала крик боли. Он испытал удивительной яркости оргазм, снова и снова называя Франческу бэби и умоляя ее взять всего его.
        Она поцеловала его макушку, улыбаясь про себя. Сейчас она любила этого человека больше, чем когда-либо. Она взяла всего его, равно как и отдала себя полностью, и сейчас он принадлежал ей. Не имело никакого значения, что до нее у него было несчетное количество женщин, потому что инстинкт подсказывал ей, что сейчас произошло нечто из ряда вон выходящее. Не только для нее — для Виктора тоже. Она знала также, что их любовь не была для него