Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / AUАБВГ / Гиффин Эмили: " Суть Дела " - читать онлайн

Сохранить .
Суть дела Эмили Гиффин

        На детской вечеринке произошло несчастье...Чарли, один из маленьких гостей, оказался в больнице с тяжелыми ожогами.Знаменитый пластический хирург Ник Руссо делает все, чтобы помочь мальчику, но при этом невольно увлекается его матерью, одинокой Вэлери. И однажды случается то, что должно было случиться...Однако есть ли у отношений Вэлери и Ника будущее?Ведь Ник женат, он не мыслит жизни без своих детей, без своего уютного дома... да и супруга Тесса по-прежнему дорога ему. Он оказывается меж двух огней.На что он надеется? Зачем лжет обеим женщинам? Или он втайне мечтает, что одна из них заставит его сделать сложный выбор?..

        Эмили Гиффин
        Суть дела

        OCR Queen of Spades, Spellcheck Кьяра
        Пер. Е. Марковниковой
        Издание на русском языке

        Аннотация

        На детской вечеринке произошло несчастье. Чарли, один из маленьких гостей, оказался в больнице с тяжелыми ожогами. Знаменитый пластический хирург Ник Руссо делает все, чтобы помочь мальчику, но при этом невольно увлекается его матерью, одинокой Вэлери. И однажды случается то, что должно было случиться. Однако есть ли у отношений Вэлери и Ника будущее?
        Ведь Ник женат, он не мыслит жизни без своих детей, без своего уютного дома… да и супруга Тесса по-прежнему дорога ему. Он оказывается меж двух огней. На что он надеется? Зачем лжет обеим женщинам? Или он втайне мечтает, что одна из них ЗАСТАВИТ его сделать сложный выбор?..

        ТЕССА: глава первая

        Всякий раз при известии о чужой трагедии я останавливаюсь не на подробностях несчастного случая или диагнозе и думаю не о волне первоначального шока и заслоняющей разум скорби. Нет, я ловлю себя на желании воссоздать те последние, возможно, ничем не примечательные минуты. Минуты, из которых состоит наша жизнь. Минуты, в счастливом неведении воспринимаемые как должное, которые скорее всего были бы забыты, если бы не последующие события. Моментальные снимки предшествующего.
        Я так ясно представляю себе тридцатичетырехлетнюю женщину, принимающую душ субботним вечером. Вот она берет свой любимый абрикосовый скраб для тела, прикидывая, в чем пойдет на вечеринку, и надеясь, что там будет тот симпатичный парень из кафе, как вдруг нащупывает в левой груди уплотнение, которое ни с чем не спутаешь.
        Или любящего отца, который везет свою дочь покупать туфельки с ремешками для первого дня в школе. Он прибавляет громкость на песне «Восходит солнце» и в сотый раз сообщает дочке, что «Битлз», вне всякого сомнения, «величайшая группа всех времен», когда на дорогу выскакивает какой-то подросток, ничего перед собой не видящий, так как накануне вечером выпил слишком много «Будвайзера».
        Или рискового принимающего[В американском футболе - нападающий, открытый для получения паса.] , ученика старших классов, многообещающего и самолюбивого. В разгар тренировки накануне ответственного футбольного матча, как раз перед взятием в прыжке подачи, которую никто другой не смог бы принять, он подмигивает подружке, дежурящей на своем посту у ограждения из цепей, а затем совершает бросок и падает вперед головой, которая выворачивается под тошнотворно неестественным углом.
        Думая об этой тонкой, хрупкой линии, отделяющей всех нас от несчастья, я как будто опускаю несколько монет в личный счетчик благодарности, словно пытаюсь застраховать себя от того, что может случиться совсем внезапно. Застраховать всех нас. Руби и Фрэнка, Ника и себя. Нашу четверку - источник моей огромной радости и всепоглощающих тревог.
        А потому, когда во время ужина пейджер моего мужа пищит, я не позволяю себе выказать ни возмущения, ни хотя бы разочарования. Я говорю себе, что это всего лишь ужин, один вечер, пусть даже и наша годовщина, и первое наше с Ником настоящее свидание за этот месяц, а может, и за два. О каком огорчении может идти речь в сравнении с тем, что в этот самый момент обрушилось на кого-то. Этот час не станет тем часом, который я буду без конца прокручивать в голове. Я по-прежнему нахожусь в числе счастливчиков.
        - Черт. Прости, Тесс, - говорит Ник, нажатием пальца утихомиривая пейджер, а затем приглаживая ладонью свои темные волосы. - Я сейчас вернусь.
        Я понимающе киваю и провожаю взглядом мужа, который сексуальной, уверенной походкой идет к стойке администратора, где и сделает необходимый звонок. По тому, как ловко он лавирует между столиками - спина прямая, плечи расправлены, - я могу точно сказать, что он настраивается на дурную новость, готовится кого-то «чинить», кого-то спасать. В такие моменты он на высоте. В первую очередь именно поэтому я в него и влюбилась. С тех пор прошло семь лет, у нас родилось двое детей.
        Ник скрывается за стойкой, а я делаю глубокий вдох и оглядываюсь, только теперь обращая внимание на окружающую обстановку. Выдержанная в серовато-зеленых тонах абстрактная картина над камином. Мягкое мерцание свечей. Восторженный смех за соседним столом, где седой мужчина ухаживает, как видно, за женой и четырьмя взрослыми детьми. Насыщенный вкус каберне, которое я пью одна.
        Через несколько минут возвращается с гримасой на лице Ник и во второй, но, разумеется, не в последний раз извиняется.
        - Ничего, - отвечаю я, взглядом отыскивая официанта.
        - Я его нашел, - говорит Ник. - Он упаковывает наш ужин на вынос.
        Через стол я мягко сжимаю его руку. В ответ Ник пожимает мою, и пока мы дожидаемся появления наших филе, уложенных в пластиковую коробку, я думаю, не спросить ли мужа о том, что случилось, как я почти всегда делаю, но в итоге лишь произношу быструю, простую молитву за людей, которых не знаю, а затем за моих детей, благополучно спящих в своих кроватях.
        Я представляю тихо посапывающую Руби, всю завернувшуюся в одеяло, неукротимую даже во сне. Руби, нашего драгоценного бесстрашного первенца, умненькую не по годам, с чарующей улыбкой, темными кудрями, которые на так называемых автопортретах она изображает еще более тугими; слишком маленькую, чтобы понимать: как девочке ей дозволено желать всего, чего угодно, и с этими светло-аквамариновыми глазами - генетической проделкой ее кареглазых родителей. Она правит нашим домом и сердцами буквально со дня своего рождения - это одновременно изнуряет и восхищает меня. Она - вылитый отец: упрямая, страстная и ошеломляюще красивая. Папина дочка до мозга костей.
        А еще Фрэнк, наша отрада, наш малыш, смышленость и красота которого выделяют его среди сверстников, так что незнакомые люди часто останавливаются и отмечают это вслух. Ему почти два года, но он все еще любит, когда его берут на руки, и тогда он пристраивает свою гладкую круглую щечку у моей шеи, бесконечно преданный своей маме. Он не любимчик, клянусь я Нику наедине, когда он улыбается и обвиняет меня в этом родительском злоупотреблении. У меня нет любимчиков, за исключением разве что самого Ника. Разумеется, это совсем другая любовь. Мои чувства к детям безусловны и беспредельны, и я, конечно же, в первую очередь буду спасать их, а не Ника, если во время отдыха на природе всех троих покусает гремучая змея, а у меня в рюкзаке будет всего две дозы противоядия. И тем не менее никто, кроме моего мужа, не вызывает у меня такого желания общаться с ним, быть рядом, смотреть на него - это небывалое чувство охватило меня с момента нашей встречи.
        Через несколько минут прибывает наш ужин и наш счет, и мы с Ником встаем и выходим из ресторана в звездную, роскошную ночь. Начало октября, но ощущение скорее зимы, а не осени - холодно даже по бостонским меркам, - и я успеваю озябнуть в своем длинном кашемировом пальто, пока Ник подает служителю наш талончик и мы садимся в машину. Мы покидаем город и возвращаемся в Уэллсли, почти не разговаривая, слушая один из многочисленных джазовых дисков Ника.
        Спустя полчаса мы останавливаемся на нашей длинной подъездной дорожке, окаймленной деревьями.
        - Как думаешь, ты скоро освободишься?
        - Трудно сказать, - отвечает Ник, ставя машину на тормоз и наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку. Я поворачиваю к нему лицо, и наши губы встречаются в нежном поцелуе.
        - Счастливой годовщины, - шепчет он.
        - Счастливой годовщины, - отвечаю я.
        Он отодвигается и, не сводя с меня глаз, спрашивает:
        - Продолжение следует?
        - Всегда, - говорю я, заставляя себя улыбнуться, и выхожу из машины.
        Не успеваю я захлопнуть дверцу, как Ник прибавляет громкость, выразительно подчеркивая окончание одной части вечера и начало другой. Когда я вхожу в дом, в ушах у меня все еще звучит «Колыбельная листьев» Винса Гаральди: пока расплачиваюсь с няней, проверяю детей, снимаю черное, с открытой спиной платье и съедаю холодный стейк у кухонной стойки.
        Много позже, приглушив свет у кровати со стороны Ника и забравшись под одеяло на своей половине, я лежу одна в темноте, вспоминая звонок в ресторане. Я закрываю глаза, гадая, неужели нас когда-нибудь постигнет неожиданная беда? Или, может быть, через сопереживание, тревогу, предчувствие мы ощутим ее приближение?
        Я засыпаю, так и не узнав ответа. Не предполагая, что однажды вернусь именно к этой ночи.

        ВЭЛЕРИ: глава вторая

        Вэлери понимала, что ей следовало сказать «нет», а если точнее, держаться этого решения, которое она приняла в ответ на первую дюжину просьб Чарли отпустить его на вечеринку. Он заходил с разных сторон, подергав в том числе за струнку жалости - «у меня нет ни папы, ни собаки», - а когда и это не сработало, прибег к помощи своего дяди Джейсона, заручиться поддержкой которого было нелегко.
        - Да ладно тебе, Вэл, - сказал он. - Пусть ребенок повеселится.
        Вэлери шикнула на своего брата-двойняшку, указывая на гостиную, где Чарли сооружал из «Лего» причудливую башню. Джейсон повторил свои слова, на сей раз драматическим шепотом, а Вэлери покачала головой, заявляя, что шестилетнего мальчика еще рано отправлять в гости с ночевкой, особенно в палатке на улице. Знакомое препирательство: Джейсон привычно обвинял сестру в том, что она слишком уж опекает и слишком строга со своим единственным чадом.
        - Ты права, - улыбнулся ей Джейсон. - Я слышал, что в Бостоне растет число случаев нападения медведей на людей.
        - Очень смешно! - отрезала Вэлери, продолжая объяснять, что она недостаточно хорошо знает семью того мальчика, а сведения, которые удалось выяснить, не очень-то ей понравились.
        - Попробую угадать: они богаты? - подтрунивая, спросил Джейсон и подтянул джинсы, постоянно сползавшие с его тощих бедер и обнажавшие при этом резинку трусов-боксеров. - И ты против его общения с такими людьми?
        Вэлери пожала плечами и отделалась улыбкой, недоумевая, как он догадался. Неужто она так предсказуема? И как, в миллионный раз спросила себя Вэлери, могут быть такими разными брат и сестра двойняшки, выросшие вместе, в одном доме под крышей из коричневой дранки в ирландско-католическом квартале Саутбриджа, штат Массачусетс? Они были лучшими друзьями и спали в одной комнате, пока им не исполнилось по двенадцать лет; тогда, освобождая место для сестры, Джейсон перебрался в мансарду, где вовсю гуляли сквозняки. Темноволосые, с миндалевидными голубыми глазами и светлой кожей, они даже выглядели очень похоже, и в младенчестве их часто принимали за близнецов. Однако же, по словам их матери, Джейсон вылез из ее утробы с улыбкой, а Вэлери появилась на свет хмурой и встревоженной, что и сохранялось на протяжении всего их детства: Вэлери - застенчивая одиночка, выезжающая на популярности своего всеми любимого, общительного брата, который оказался старше ее на четыре минуты.
        И теперь, тридцать лет спустя, Джейсон оставался все тем же радостным, беззаботным оптимистом, который увлекался то одним занятием, то другим, часто менял работу, чувствуя себя совершенно свободно, особенно после смерти отца на последнем году их учебы в школе, когда отпала надобность притворяться. Классический пример человека, не желающего использовать свои возможности. Сейчас он работал в кафе в Бикон-Хилле, заводя дружбу с каждым, кто переступал его порог, приобретая друзей везде, где появлялся, как это, собственно, всегда и было.
        А Вэлери тем временем все так же оборонялась от внешнего мира и почти всегда чувствовала себя не в своей тарелке, несмотря на свои достижения. Она много трудилась, чтобы вырваться из Саутбриджа, - окончила школу в числе лучших, поступила в Амхерст-колледж на полную стипендию, затем пошла работать помощником юриста в лучшую бостонскую юридическую фирму, а в это время готовилась к специальному экзамену для поступления в юридическую школу и копила деньги на учебу. Она говорила себе, что ничуть не хуже других и умнее большинства, однако, покинув родной город, нигде не чувствовала себя комфортно. И чем успешнее становилась ее жизнь, тем больше она отдалялась от своих старых друзей, особенно от лучшей подруги Лорел, которая выросла через три дома от Вэл и Джейсона. Это ощущение, поначалу едва уловимое и не слишком внятное, переросло в полный разрыв однажды летом во время барбекю у Лорел.
        Подвыпив, Вэлери вдруг отпустила замечание насчет удушающей атмосферы Саутбриджа и еще нелестнее отозвалась о женихе Лорел. Она всего лишь хотела помочь, даже предложила Лорел перебраться в ее маленькую квартирку в Кембридже, но, едва слова слетели с ее языка, она пожалела о сказанном и в последующие дни всячески старалась загладить свою оплошность, без конца извиняясь. Но Лорел, которая всегда отличалась вспыльчивостью, без долгих рассуждений порвала всякие отношения с Вэлери, распустив слух о ее снобизме в кругу старых школьных подруг - девушек, подобно Лорел, живших по соседству вместе со своими теперешними мужьями, а до того - школьными друзьями; по выходным все они?ходили в одни и те же бары, а в будние дни с девяти до пяти занимались одной и той же скучной работой в бизнесе своих родителей.
        Вэлери сделала все возможное, чтобы опровергнуть эти обвинения, и ей удалось некоторым образом поправить дело, но поскольку возвращаться в Саутбридж она не собиралась, то и вернуть все к исходному положению ей не удалось.
        Именно в этот период одиночества Вэлери стала вести себя необъяснимым для нее самой образом и совершила поступки, которые поклялась никогда не делать: влюбилась в неподходящего парня, забеременела перед тем, как он ее бросил, и в результате поставила под угрозу срыва свои планы относительно юридической школы. Спустя годы Вэлери иногда спрашивала себя, не стремилась ли она подсознательно отказаться от своего же решения окончательно порвать с Саутбриджем и построить для себя иную жизнь. А возможно, она просто не чувствовала себя достойной письма с сообщением о зачислении в юридическую школу Гарварда, которое она прикрепила к холодильнику рядом со снимками ультразвуковых исследований.
        В любом случае она очутилась меж двух миров и оказалась слишком гордой, чтобы вернуться, поджав хвост, к Лорел и старым подругам, но при этом стеснялась своей беременности и не могла поддерживать отношения с приятельницами по колледжу или заводить новые знакомства в Гарварде. Она чувствовала себя, как никогда, одинокой, одолевая учебу в юридической школе и одновременно заботясь о новорожденном. Джейсон понимал, как туго приходилось его сестре в первые месяцы и годы материнства. Он прекрасно видел навалившийся на нее груз изнуряющих трудов и тревог и бесконечно уважал сестру за ее упорное старание прокормить себя и сына. И вместе с тем он не мог понять, почему она хоронит себя в четырех стенах, жертвуя любым подобием личной жизни, кроме нескольких случайных подружек. Вэлери неизменно отговаривалась нехваткой времени и своей преданностью Чарли. Джейсон этому не верил и постоянно выводил сестру в свет, обвиняя в том, что она использует Чарли как щит, повод не рисковать, не подвергаться унижению снова быть отвергнутой.
        Сейчас она опять обдумывала теорию Джейсона, поджаривая дюжину идеально ровных небольших блинчиков. Искусной кулинаркой Вэлери никогда не была, но приготовлением блюд для завтрака она овладела благодаря самой первой своей работе - официантки в закусочной - и влюбленности в одного из поваров, специалиста по дежурным блюдам. Как давно это было, но, отдавая должное точке зрения Джейсона, она по-прежнему чувствовала себя скорее той девчонкой, подливающей посетителям кофе, чем женщиной и успешным адвокатом, которым стала.
        - Какая же ты снобка наоборот, - продолжал Джейсон, отрывая три бумажных полотенца вместо салфеток и затем накрывая на стол.
        - Ничего подобного! - возмутилась Вэлери, анализируя это понятие в голове и робко признаваясь себе в том, что, проезжая мимо внушительных домов на Клифф-роуд, она думала о живущих в них людях в лучшем случае как о легкомысленных, а в худшем - беззастенчивых лгунах. Подсознательно она как бы ставила знак равенства между богатством и некой слабохарактерностью, предоставляя этим людям оправдываться, лишь бы самой чувствовать себя иначе. Вэлери понимала, это несправедливо, но в жизни столько несправедливости.

        Во всяком случае, Дэниел и Роми Крофт не сделали ничего, чтобы разубедить ее в тот вечер, когда она познакомилась с ними на дне открытых дверей в школе. Подобно большинству семейных пар, чьи дети учились в «Лонгмер-Кантри-Дэй», частной начальной школе в Уэллсли, где учился и Чарли, Крофты были неглупы, привлекательны и обаятельны. Прочитав ее имя на бейдже, они искусно вели светскую беседу, но Вэлери отчетливо ощущала, что они смотрят мимо нее, сквозь нее, оглядывая помещение в поисках кого-нибудь другого, более достойного.
        Даже когда Роми заговорила о Чарли, ее тон отдавал фальшью и снисходительностью.
        - Грейсон просто обожает Чарли, - сказала она, нарочитым жестом закладывая за ухо прядь очень светлых волос, а затем задержала руку в воздухе, демонстрируя, по- видимому, громадный бриллиант на безымянном пальце. В городе, где крупные камни не редкость, Вэлери никогда не видела столь впечатляющего.
        - Грейсон тоже очень нравится Чарли, - ответила Вэлери, скрестив за спиной руки и жалея, что надела сегодня розовую блузку, а не темно-серый костюм. Как бы ни старалась, сколько бы денег ни тратила на свой гардероб, она, похоже, постоянно выбирала не тот наряд.
        В этот момент двое мальчишек побежали, держась за руки, в другой конец классной комнаты, Чарли увлек приятеля к клетке с хомяком. Стороннему наблюдателю они показались бы лучшими друзьями, смелыми основателями общества взаимного признания в количестве двух человек. Так почему же тогда Вэлери решила, что Роми неискренна? Почему Вэлери не могла с большим доверием отнестись к себе и к своему сыну? Она задавала себе эти вопросы, когда к ним присоединился Дэниел Крофт. Он принес пластиковую чашечку с пуншем для Роми и свободной рукой приобнял жену. Неуловимый жест, который Вэлери научилась замечать за время своего непрестанного наблюдения за супружескими парами, и этот жест рождал в ней зависть и сожаление в равной мере.
        - Дорогой, это Вэлери Андерсон... мама Чарли, - подсказала Роми, и у Вэлери сложилось впечатление, что они обсуждали до этого вечера не только ее, но и факт отсутствия в школьном справочнике имени отца Чарли.
        - Ах да, конечно. - Дэниел кивнул, пожав ей руку, словно клиентке своей фирмы, и мельком, равнодушно встретился с ней взглядом. - Здравствуйте.
        Вэлери поздоровалась в ответ, последовало несколько секунд пустой болтовни, и тут Роми сложила ладони и спросила:
        - Вэлери, так вы получили приглашение на вечеринку Грейсона? Я отправила его пару недель назад.
        Чувствуя, что заливается румянцем, Вэлери ответила:
        - Да-да. Большое спасибо.
        Она ужасно досадовала, что не отреагировала на приглашение, ясно сознавая, что приглашение, оставленное без ответа в положенное время, - серьезнейший промах, по мнению Роми.
        - И?.. - настаивала Роми. - Чарли сможет прийти?
        Вэлери колебалась, чувствуя, что пасует перед этой безупречно ухоженной, бесконечно уверенной в себе женщиной, и снова ощущала себя школьницей, которой Мисти Мэттлмен только что предложила затянуться своей сигаретой и прокатить на своем вишнево-красном «мустанге».
        - Точно не знаю. Мне нужно будет свериться с календарем... Это в следующую субботу, не так ли? - мямлила Вэлери, как будто ей нужно было удерживать в памяти сотни светских мероприятий.
        - Совершенно верно, - сказала Роми, ее глаза расширились, улыбка расцвела, когда она помахала рукой другой паре, только что вошедшей вместе с дочерью. - Послушай, дорогой, здесь Эйприл и Роб, - пробормотала она, обращаясь к мужу. Затем коснулась руки Вэлери, в последний раз поверхностно ей улыбнулась и произнесла: - Было очень приятно познакомиться. Надеемся увидеть Чарли в следующую субботу.
        Два дня спустя, держа сложенное в виде палатки приглашение, Вэлери набрала номер Крофтов. Пока она ждала ответа, ее охватила необъяснимая нервозность - светская тревожность, как называл это врач Вэлери, сменившаяся ощутимым облегчением, когда она услышала автоответчик, предлагавший оставить сообщение. Тогда, несмотря на все свои разглагольствования, голосом, взлетевшим на пару октав, она выговорила:
«Чарли с удовольствием придет на вечеринку Грейсона».

«С удовольствием».
        Именно эти слова она повторяет, когда еще засветло ей звонят, всего через два часа после того, как она оставила Чарли в гостях, вместе с его спальным мешком в виде динозавра и пижамой с рисунком из космических ракет. А не «ожог», «несчастный случай», «скорая помощь» или еще какие-то другие, которые ясно слышит от Роми Крофт, но не может пока осмыслить, натягивая спортивный костюм, хватая сумочку и мчась в Бостон. Она не может заставить себя произнести их, даже когда звонит из машины брату, смутно ощущая, что от этого все станет реальным.
        Вместо этого она лишь говорит:
        - Едем. Быстрей.
        - Куда едем? - спрашивает Джейсон; слышно, как гремит у него музыка.
        Когда же Вэлери не отвечает, музыка умолкает, и он снова спрашивает, более настойчиво:
        - Вэлери? Куда едем?
        - В Массачусетскую больницу... Это Чарли, - с трудом поясняет она, сильнее давя на газ и теперь уже почти на тридцать миль превышая допустимую скорость.
        Руки Вэлери, сжимающие руль, вспотели, костяшки пальцев побелели, но внутри она чувствует себя пугающе спокойно, даже когда раз, а затем другой проезжает на красный свет. Она словно бы со стороны наблюдает за собой или за кем-то совершенно чужим. Вот как поступают люди, думает она. Звонят своими близким, мчатся в больницу, едут на красный свет.

«Чарли с удовольствием придет на вечеринку», - снова слышит она свой голос, подъезжая к больнице и отыскивая по указателям отделение скорой помощи. Она не понимает, как могла настолько отвлечься, устроившись на диване - в спортивном костюме, с пакетом приготовленного в микроволновке попкорна - и наслаждаясь боевиком с участием Дензела Вашингтона. Как могла не почувствовать, что происходит в великолепном поместье в Ливерморе? Почему она не прислушалась к своим ощущениям в отношении этой вечеринки? У нее вылетает хриплое ругательство, одно-единственное непечатное слово. Чувство вины и сожаления переполняет ее сердце, когда она поднимает глаза на возвышающееся перед ней кирпичное здание.
        После этого все остальное помнится как в тумане - отрывочный набор событий, а не связная хронология. Она будет помнить, как бросила машину у тротуара, несмотря на табличку «Не парковаться», а затем за двойными стеклянными дверями нашла Джейсона с посеревшим лицом. Она будет помнить медсестру, отвечающую за размещение поступающих больных, которая ловко набирает имя Чарли, прежде чем другая сестра ведет их по нескольким длинным, пахнущим хлоркой коридорам к ожоговому отделению Детской скорой помощи. Она будет помнить, как столкнулась по пути с Дэниелом Крофтом и остановилась, когда Джейсон начал расспрашивать у него, что же произошло. Она будет помнить неопределенный, виноватый ответ: «Они жарили суфле с шоколадом и печеньем. Я этого не видел» - и возникший в сознании образ: Крофт, уткнувшийся в блэкберри, любующийся своим парком и повернувшийся спиной к костру и ее единственному ребенку.
        Ей не забыть первый, ужаснувший ее вид маленького, неподвижного тела Чарли, который спит после успокаивающего укола, на искусственном дыхании. Ей не забыть его синие губы, разрезанную пижаму и скрытые под ослепительно белыми повязками правую руку и левую половину лица. Ей не забыть пищащие мониторы, гудящий аппарат искусственного дыхания и суетящихся с каменными лицами медсестер. И свое неумелое обращение к совершенно забытому ею Богу, пока она держит здоровую руку сына, ждет, а затем узнает, что Чарли не умрет.
        Но чаще всего она будет вспоминать мужчину, который приходит, чтобы осмотреть Чарли где-то в середине ночи, когда худшие страхи Вэлери отступают. Вспоминать, как бережно он обращается с лицом Чарли, обнажая обожженную кожу. Как он выводит ее, Вэлери, в коридор, где поворачивается к ней и медленно, негромко произносит:
        - Меня зовут доктор Николас Руссо. Я один из ведущих специалистов мира по детской пластической хирургии.
        Она смотрит в его темные глаза и делает выдох, комок внутри распадается, и она говорит себе, что, если бы жизнь ее сына по-прежнему была в опасности, пластического хирурга не прислали бы. С ним все будет хорошо. Он не умрет. Она знает это, глядя в глаза врача. Затем она впервые задумывается, как сильно изменится жизнь Чарли. Эта ночь оставит не только шрамы. Непоколебимо настроенная на защиту сына невзирая на любой исход, Вэлери, словно со стороны, слышит, как спрашивает доктора Руссо, сможет ли он привести в порядок руку Чарли и лицо, сможет ли сделать ее сына снова красивым.
        - Я сделаю для вашего сына все возможное, - отвечает он, - но я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь. Вы сделаете это ради меня?
        Она кивает, ожидая услышать его просьбу не надеяться на чудеса. Можно подумать, она когда-нибудь на это рассчитывала, хотя бы раз в жизни.
        Но доктор Руссо не сводит с нее взгляда и произносит слова, которые она никогда не забудет.
        - Ваш сын - красавец, - говорит он Вэлери. - Он и сейчас красив.
        Она снова кивает, веря и доверяя ему. И только тогда, впервые за очень долгое время, приходят слезы.

        ТЕССА: глава третья

        Где-то в середине ночи я просыпаюсь - рядом со мной надежное тепло Ника. С закрытыми глазами я провожу рукой по его плечу, потом по голой спине. Его кожа пахнет мылом - Ник, как обычно после работы, принял душ, - и во мне поднимается волна влечения, которую быстро вытесняет более сильная волна усталости. Обычное дело после рождения Руби, и уж конечно, после появления на свет Фрэнка. Я по-прежнему обожаю заниматься сексом с мужем, не меньше прежнего, если такое происходит. Но так уж случается, что сон я теперь предпочитаю большинству других вещей - шоколаду, красному вину, телевизору и сексу.
        - Привет тебе, - шепчет он, из-за подушки его голос звучит приглушенно.
        - Я не слышала, как ты пришел... Сколько времени? - спрашиваю я в надежде, что сейчас ближе к полуночи, чем к семи часам утра, на которые поставлена автоматическая побудка для детей, с более резким звуком, чем любой будильник, и без кнопки временного отключение
        - Два тридцать.
        - Пора к дантисту, - бормочу я.
        Это пример его забавных диалогов с Руби: «Сколько времени, папа?» На что Ник гримасничает, указывает на свой рот и отвечает: «Два тридцать. Пора к дантисту». Настоящий любимец публики.
        - Угу, - рассеянно мычит Ник - он явно не настроен беседовать. Но когда я открываю глаза и вижу, как он поворачивается на спину и пристально смотрит в потолок, мое любопытство пересиливает. Я как бы совершенно нечаянно, насколько это возможно при таком вопросе, интересуюсь, что это был за случай - не родовая ли травма, на которые падает значительная часть работы Ника.
        Он со вздохом отвечает отрицательно.
        Помедлив, я осторожно предполагаю:
        - Автокатастрофа?
        - Нет, Тесс, - признает он с терпеливым спокойствием, за которым стоит раздражение. - Это был ожог. Несчастный случай.
        Последнее он добавляет, помещая происшедшее в категорию случаев, не связанных с насилием в семье, что, к сожалению, редкость; как-то Ник сказал мне, что около десяти процентов всех детских ожогов - результат насилия в отношении детей.
        Прикусив нижнюю губу, я перебираю в голове обычные варианты: опрокинул на себя кастрюлю с кипятком, ошпарился в ванне, пожар в доме, химический ожог - и не имею сил сопротивляться неизбежному продолжению. Вопросу - как? На этот вопрос Ник не любит отвечать больше всего, вот один из его типичных ответов: «Какая разница? Это был несчастный случай. С несчастными случаями всегда так. Они случаются».
        Этой ночью он откашливается и послушно излагает факты. Шестилетний мальчик поджаривал суфле в гостях у друга. Каким-то образом он упал в костер и обжег руку и щеку Левую половину лица.
        Ник говорит торопливо и отрывисто, словно сообщает всего лишь прогноз погоды. Но я- то знаю, это напускное - умелая маскировка. Я уверена: скорее всего он не уснет почти всю ночь, слишком взбудораженный волнениями своей смены, чтобы задремать. И даже завтра утром или, вероятнее, днем он спустится вниз с отсутствующим выражением лица, делая вид, что занят собственной семьей, а сам будет поглощен мыслями о руке и щеке мальчика.
        Медицина - ревнивая любовница, вспоминаю я выражение, впервые услышанное мной на первом году больничной практики Ника от озлобленной жены врача, которая, как я позднее узнала, бросила мужа и ушла к своему личному тренеру. Тогда я поклялась, что стану остерегаться подобных мыслей. И никогда не забуду, сколь благородна профессия моего мужа, даже если для меня это означает определенную степень одиночества.
        - Очень серьезно? - спрашиваю я Ника.
        - Могло быть и хуже, - отвечает он. - Но и так ничего хорошего.
        Я закрываю глаза, пытаясь найти то добро, без которого не бывает худа, зная, что это и есть моя негласная роль в наших отношениях. В больнице Ник может выглядеть образцом оптимизма, уверенности и даже бравады. Но здесь, дома, в нашей постели он полагается на меня в отношении поисков надежды - даже когда молчалив и сдержан.
        - Глаза у него не пострадали? - наконец выдаю я, вспомнив, что Ник однажды признался мне, какого огромного напряжения требует работа с этими зеркалами души.
        - Нет, - отвечает он и поворачивается на бок, лицом ко мне. - У него идеальные глаза. Большие и голубые... как у Руби.
        Ник умолкает, а я думаю, что это страшное предательство: когда муж сравнивает пациента с Руби или Фрэнком, - и понимаю: у него таким образом проявляется одержимость данным случаем.
        - А еще у него очень хороший врач, - произношу я наконец.
        По голосу Ника я понимаю, что он едва заметно улыбается, когда отвечает, положив руку мне на бедро:
        - Да. В этом ему повезло, не так ли?

        На следующее утро Ник спит, пока я готовлю завтрак под обычное нытье за едой -
«комплименты» моего первого ребенка. Руби, мягко говоря, не жаворонок - еще одна черта, унаследованная ею от отца. В течение последних пятнадцати минут она уже пожаловалась, что Фрэнк смотрит на нее, что ее банан слишком мягкий и что она предпочитает пожаренный на сковородке папин французский тост моей разновидности тостов.
        Поэтому, когда звонит телефон, я радостно его хватаю и с облегчением переключаюсь на цивилизованное взрослое общение (на днях я впала в экстаз от звонка оператора, проводившего какой-то опрос), тем более что на экране дисплея высвечивается имя Кейт Хоффман. Мы с Кейт познакомились почти шестнадцать лет назад - на первом курсе Корнелльского университета, на вечеринке за пределами кампуса, когда нас формально представили университетскому миру пива, вони, общежития и клятв «я никогда». Несколько порций выпивки за вечер, довольно часто повторяющийся вопрос, не сестры ли мы, в результате чего мы признали некое сходство полных губ, прямых носов, светлых волос, окрашенных «перьями», и договорились не терять друг друга. Это обещание я вскоре сдержала, избавив Кейт от студента, бросавшего на нее плотоядные взгляды, и проводив затем до общежития. Там я держала Кейт за волосы, пока та блевала на клумбу с плющом. Этот опыт связал нас, и мы остались лучшими подругами в последующие четыре года и после окончания университета. Лет с двадцати пяти наши жизни пошли разными курсами, или, точнее, моя изменилась, а у
нее осталась прежней. Она так и живет в Нью-Йорке (в той же квартире, которую мы некогда снимали вдвоем), все так же периодически с кем-то встречается и все так же работает на телевидении. Единственное отличие состоит в том, что теперь Кейт на кабельном канале ведет ток-шоу под названием «Уголок Кейт» и уже совсем недавно приобрела малую толику известности в Нью-Йорке.
        - Посмотри, Руби! Это тетя Кейт! - с преувеличенной радостью восклицаю я, надеясь, что мой энтузиазм передастся дочери, которая теперь грустит, так как я не добавила в ее молоко шоколадный сироп. Я поднимаю трубку и спрашиваю Кейт, почему это она поднялась в такую рань.
        - Я еду в спортзал... новое расписание фитнеса, - отвечает Кейт. - Мне действительно нужно немного сбросить.
        - Не сочиняй, - говорю я, закатывая глаза. У Кейт одна из лучших фигур, какие мне доводилось видеть, даже среди бездетных и холеных. Короче, за сестер нас больше не принимают.
        - Согласна, пожалуй, не нужно. Но, понимаешь, камера добавляет по меньшей мере десять фунтов, - поясняет она, а затем с присущей ей резкостью меняет тему. - Итак. Что ты получила? Что ты получила?
        - Что я получила? - переспрашиваю я на фоне стонов Руби оставить ее французский тост «целым», что является радикальным отступлением от обычного требования разрезать его на «маленькие квадратики, одного размера, без корочки». Я прикрываю трубку рукой и говорю: - Дорогая. По-моему, кто-то забыл волшебное слово.
        Руби отвечает мне пустым взглядом, означающим, что в волшебство она не верит. Кстати, она единственная из знакомых мне детей дошкольного возраста, кто уже усомнился в существовании Санта-Клауса или, во всяком случае, в обеспечении его путешествий.
        Но, с волшебством или без оного, я твердо стою на своем, пока она не исправляет свою просьбу:
        - Оставь его целым. Пожалуйста.
        Я киваю, а Кейт тем временем продолжает:
        - На вашу годовщину? Что подарил тебе Ник?
        Подарки Ника - одна из любимых тем Кейт, потому, возможно, что она сама так и не перешагнула через стадию цветочных композиций с «благодарностью за прошлую ночь». И в этом отношении ей, как она говорит, нравится моя жизнь. По ее словам, она у меня - идеальная: тон этого утверждения колеблется от завистливого до обвинительного - в зависимости от уровня ее последнего свидания.
        Не важно, сколько раз я говорила ей, что всегда хорошо там, где нас нет; уверяла, что завидую водовороту ее светской жизни, ее бурным романам (включая недавний обед с аутфилдером[В бейсболе - игрок, располагающийся на внешней части поля.] из команды «Янки») и ее полной, благословенной свободе, той свободе, которую ты принимаешь как должное, пока не становишься родителем; жаловалась, что материнство заперло меня в четырех стенах, и досадовала, что день заканчиваешь тем, с чего его начинала, и порой больше времени проводишь с Элмо, Дорой и Барни[Персонажи детских телепередач.] , чем с мужчиной, за которого вышла замуж. Ничего из этого в голове у нее не откладывается. Она по-прежнему не раздумывая поменялась бы со мной жизнями.
        Я собираюсь ответить Кейт, когда Руби издает вопль, от которого кровь стынет в жилах:
        - Не-е-е-ет! Мама! Я же сказа-а-ала - целый!
        Я замираю с занесенным ножом, понимая, что совершила роковую ошибку, произведя четыре разреза. Я чертыхаюсь про себя, пока Руби требует склеить кусок хлеба, она даже бежит в кабинет, где находятся наши предметы для художественного творчества. Достает бутылочку «Элмера» и демонстративно сует мне, а я прикидываю, не сорвать ли ее блеф и не полить ли тост клеем - «в виде буквы «Р», как делает папа».
        Вместо этого с доступной мне выдержкой я произношу:
        - Руби, успокойся. Ты же знаешь, что еду мы не склеиваем.
        Она смотрит на меня так, словно я изъясняюсь на суахили, вынуждая меня перевести:
        - Придется тебе довольствоваться кусочками.
        Столкнувшись с суровым проявлением любви, Руби переходит к оплакиванию неудавшегося тоста. Мне приходит в голову, что легче всего исправить ситуацию, самой съев этот французский тост и сделав для Руби новый, но выражение ее лица выводит из себя, и я вдруг вспоминаю советы моего педиатра, нескольких книг по воспитанию детей и моих подруг, тоже сидящих дома с детьми: не поддаваться на ее требования. Данная философия идет вразрез с установкой по воспитанию, которой я обычно придерживаюсь: берегите силы, - а трактую так: стойте на своем, если это удобно, в остальных случаях идите на поводу, чтобы облегчить себе жизнь. Кроме того, думаю я, сосредоточиваясь перед безобразной тупиковой ситуацией, с этого утра я избегаю углеводов.
        Приняв таким образом решение с помощью своего целлюлита, я без колебаний ставлю тарелку Руби на стол перед ней и объявляю:
        - Это или ничего.
        - Тогда - ничего! - восклицает Руби.
        Прикусив губу, я пожимаю плечами, как бы говоря: «Можешь устраивать голодовку», - затем выхожу в гостиную, где Фрэнк спокойно и безостановочно поедает сухие хлопья
«Эппл Джек», единственное, что признает в качестве завтрака. Взъерошив его мягкие волосы, я вздыхаю в телефон и говорю:
        - Прости. На чем мы остановились?
        - На вашей годовщине, - говорит она с надеждой, желая услышать от меня описание идеального романтического вечера, волшебную сказку, за которую она цепляется и к которой стремится.
        В любой другой день мне, наверное, было бы неприятно ее разочаровывать, но, слушая нарастающие рыдания дочери и наблюдая ее попытки скатать из тоста шарик, как из пластилина «Плей-до», и таким образом доказать, что я ошибаюсь и еду можно склеить, я с удовольствием сообщаю Кейт о выезде Ника на работу в середине ужина.
        - Он не отключил сигнал вызова? - мрачно спрашивает она.
        - Нет. Он забыл.
        - Ничего себе. Как это неприятно, - говорит Кейт. - Очень тебе сочувствую.
        - Ну да.
        - Значит, подарками вы не обменялись? Даже когда он вернулся домой?
        - Нет, - говорю я. - В этом году мы решили обойтись без подарков... У нас сейчас туговато с деньгами.
        - Ну да, конечно, - говорит Кейт, отказываясь верить кое-каким сведениям о нашей жизни. Пластические хирурги небогаты, по крайней мере те, которые работают в академических госпиталях, помогая детям, а не занимаются частной практикой, увеличивая груди.
        - Это правда, - настаиваю я. - Ведь мы лишились одного дохода, как ты помнишь.
        - Когда он вернулся домой? - спрашивает Кейт.
        - Поздно. Слишком поздно для с-е-к-с-а, - отвечаю я, прикидывая, что мне крупно повезет, если моя даровитая дочь не запомнит эти буквы и не выдаст их, например, матери Ника, Конни, которая намекнула недавно, что, по ее мнению, дети слишком много смотрят телевизор. - А у тебя как? - интересуюсь я, вспоминая о свидании, которое у нее должно было состояться накануне. - Во что-нибудь вылилось?
        - Нет. Засуха продолжается, - говорит Кейт.
        Я смеюсь.
        - Что? Пятидневная засуха?
        - А пять недель не хочешь? - возмущается подруга. - И до секса дело даже не дошло. . Меня продинамили.
        - Не свисти, - говорю я, недоумевая, у какого такого мужчины хватит ума ее продинамить. Помимо того, что у нее идеальная фигура, Кейт еще забавна, умна и большая фанатка спорта, способная трещать о новостях бейсбола так, как большинство девушек пересказывают голливудские сплетни. Другими словами, она мечта большинства парней. Не спорю, она может быть требовательной и ужасно неуверенной в себе, но вначале они никогда об этом не догадываются. То есть уж если кто и должен динамить, так это она.
        Из соседней комнаты Руби поучает, что употреблять в разговоре выражение «не свисти» некрасиво, а Кейт продолжает:
        - Да. До вчерашнего вечера у меня все получалось: меня никогда не динамили, и я никогда не встречалась с женатыми мужиками. Я почти верила, что первое было моей наградой за второе. Вот и говори после этого про карму.
        - Может, он таки был женат?
        - Нет. Он точно не женат. Я навела справки.
        - Подожди. Это был бухгалтер с сайта знакомств или летчик из твоего последнего путешествия?
        - Ни тот и ни другой. Это ботаник из «Старбакса».
        Я присвистываю, выглядывая из-за угла и застигая Руби за откусыванием втихомолку кусочка от французского тоста. Она не любит проигрывать, почти совсем как ее отец, который не может заставить себя проиграть даже дочери в простейшей настольной игре.
        - Ну ничего себе, - произношу я. - Тебя продинамил ботаник. Это впечатляет.
        - И не говори! Он даже не потрудился объяснить или извиниться. Просто набрал:
«Очень жаль, Кейт, но сегодня я, пожалуй, завалюсь спать с папоротником».
        - Ну, может, он просто... забыл? - предполагаю я.
        - Может, он решил, что я слишком стара, - говорит Кейт.
        Я открываю рот для опровержения последнего циничного замечания, но не могу придумать ничего особо утешительного, кроме своей дежурной фразы, что она еще не встретила своего парня.
        - Не знаю, Тесса. Думаю, последнего стоящего парня получила ты.
        Она делает паузу, и я понимаю, какое будет продолжение. И точно, Кейт лукаво добавляет:
        - Поправка: последних двух стоящих. Ну и стерва же ты.
        - И когда же ты прекратишь о нем напоминать? - спрашиваю я (мы обе говорим о моем бывшем женихе). - Когда приблизительно?
        Хмыкнув, она отвечает:
        - Никогда. Или... давай скажем так: когда я выйду замуж. Но постой... ведь это то же самое, что никогда, верно?
        Смеясь, я заканчиваю разговор, а сама мысленно возвращаюсь к Райану, моему возлюбленному в колледже, и к нашей помолвке. Под помолвкой я подразумеваю не просто предложение Райана стать его женой. Нет, до нашей свадьбы оставалось каких-то несколько недель, мы с головой погрузились в разработку маршрута свадебного путешествия, шли последние примерки и уроки танца жениха и невесты. Были разосланы приглашения, подготовлены документы, выгравированы надписи на наших кольцах. Всем я казалась типичной, сияющей невестой - я слегка загорела, волосы у меня блестели. Буквально сияющая. То есть всем, кроме моего психоаналитика Черил, которая каждый вторник в семь часов помогала мне исследовать эту размытую линию, отделявшую нормальную предсвадебную лихорадку от обязательств, уходящих корнями в недавний тяжелый развод моих родителей.
        Сейчас, при взгляде назад, ответ очевиден: уже само возникновение такого вопроса предполагало проблему, но все заслонялось огромным количеством факторов, сбивая с толку мое сердце. Во-первых, только одного Райана я и знала. Мы встречались со второго курса в Корнелле и были друг у друга первыми в постели. Я не представляла, что могу целоваться с кем-то другим, не говоря уже о том, чтобы полюбить какого-то нового человека. У нас был общий круг друзей, разделявших наши драгоценные университетские воспоминания, которые мне не хотелось омрачать разрывом. Кроме того, нас объединяла страсть к литературе. Специализация в английском языке сделала нас учителями средней школы, хотя я и собиралась поступить в аспирантуру Колумбийского университета, мечтая стать университетским преподавателем. Несколькими месяцами ранее я уговорила Райана переехать со мной в Нью-Йорк, убедив бросить работу в его любимом родном городе Буффало ради чего-то более увлекательного. И хотя увлекательности хватало, но были и страхи.
        Я выросла в соседнем Уэстчестере, совершая частые поездки на Манхэттен с братом и родителями, однако жизнь в Нью-Йорке - это совсем иное дело, и Райан стал для меня скалой и страховочной сеткой в нестабильном, пугающем реальном мире. Надежный, честный, добрый, смешной Райан с большой шумной семьей и родителями, женатыми уже больше тридцати лет, - моя мама назвала это добрым знаком.
        Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк.
        Была, наконец, милая убежденность самого Райана в том, что мы идеально подходим друг другу. Будучи невротиком по природе своей, я чересчур много размышляла. А он действительно верил в нас, и для меня этого было достаточно, чтобы тоже поверить.
        - Ты из тех девушек, которые никогда не будут полностью готовы, - сказал он мне после одного из сеансов у Черил, подробности которых я никогда от него не скрывала, лишь самую чуточку редактируя. Мы сидели в итальянском ресторане в Вилидже, дожидаясь, пока нам принесут фирменные клецки, и Райан протянул через стол свою длинную, худую руку и похлопал меня по ладони. - Это одна из черт твоего характера, которую я больше всего люблю в тебе.
        Я помню, как задумалась над словами Райана, глядя в его деловитое лицо и решая, с некоторой долей печали и обреченности, что он, вероятно, прав. Скорее всего я не способна на всепоглощающую, безусловную страсть, о которой читала в книгах, видела в кино, даже слышала от некоторых подруг, включая Кейт. Может, мне придется удовлетвориться краеугольными камнями наших отношений - комфортом, совместимостью и сочувствием. Вероятно, имевшегося у нас было достаточно, и я могла всю жизнь искать и не найти лучшего.
        - Я полностью готова, - проговорила я, убедив себя наконец, что это правда. Я все еще не была уверена в своей решимости, но по крайней мере в голове этот вопрос уладила. Я собираюсь выйти за Райана. Окончательное решение, последнее слово.
        Пока три дня спустя я не увидела в первый раз Ника.
        Я ехала в метро, направляясь в утренней давке в школу, а он вошел в вагон через две остановки после моей, с длинным термосом кофе, в серо-голубой хирургической робе. Его темные волнистые волосы были длиннее, чем сейчас, и, помню, я подумала, что он больше похож на актера, чем на врача, а может, он и есть актер, играющий врача и едущий в телестудию. Я посмотрела в его глаза - таких потрясающих карих глаз я никогда не видела, - и меня накрыло безумное, инстинктивное чувство, которое можно назвать только любовью с первого взгляда. И я подумала, что спасение пришло в одну минуту, в образе человека, которого я не знаю и, вероятно, никогда не узнаю.
        - Здравствуйте, - сказал он с улыбкой и взялся за тот же поручень, за который держалась я.
        - Привет, - ответила я, и у меня перехватило дыхание, когда наши руки соприкоснулись. Всю дорогу в центр мы вели оживленную болтовню на разные темы, которые, что примечательно, выветрились у нас обоих из памяти.
        В какой-то момент, когда мы поделились более личными сведениями, включая программу моей аспирантуры и его больничной практики, он кивком указал на кольцо с бриллиантом и спросил:
        - И когда же свадьба?
        Я сказала, что через двадцать девять дней, и вид у меня, вероятно, был мрачный, поскольку Ник понимающе посмотрел на меня и осведомился, хорошо ли я себя чувствую. Он словно видел меня насквозь, проник в мое сердце, и когда я взглянула на него, то не смогла удержаться от слез. Я не могла поверить, что разревелась перед совершенно чужим человеком, в то время как не сломалась даже на обитой твидом кушетке Черил.
        - Я понимаю, - мягко сказал он.
        Я спросила, как он может понять.
        - Я был в подобной ситуации, - объяснил он. - Конечно, не на пути к алтарю, но тем не менее...
        Я засмеялась сквозь безобразные рыдания.
        - Может, все и образуется, - добавил он, отворачиваясь, словно давая мне возможность уединиться.
        - Может, - произнесла я, доставая из сумочки бумажные носовые платки и взяв себя в руки.
        Мгновение спустя мы уже выходили из вагона на 116-й улице (только позже я узнала, что Ник ехал совсем в другое место), толпа вокруг нас редела. Помню, как было жарко, помню запах жареного арахиса и высокий голос, распевавший на соседней улице народную песню. Время, казалось, остановилось, пока я наблюдала, как Ник достает из кармана робы ручку и пишет свое имя и телефон на карточке, которую я по сей день храню в своем бумажнике.
        - Вот, - сказал он, вкладывая карточку в мою ладонь.
        Я посмотрела на имя, думая, что он выглядит именно
        как Николас Руссо. Восхитительно серьезным. Сексуальным. Слишком хорошим, чтобы быть настоящим.
        Я попробовала его имя на слух.
        - Спасибо, Николас Руссо.
        - Ник, - поправил он. - А вы?..
        - Тесса, - назвалась я, слабея от влечения.
        - Итак, Тесса. Позвоните мне, если когда-нибудь захотите поговорить, - сказал он. - Знаете... иногда полезно поговорить с человеком, который не... связан с тобой.
        Я посмотрела в его глаза и увидела правду. Он был несвободен, как и я.

        На следующий день я сказала Райану, что не могу выйти за него замуж. На тот момент это был худший день в моей жизни. До Райана мое сердце уже однажды разбивалось - конечно, в более нежном возрасте, - но сейчас все оказалось гораздо хуже. К разбитому сердцу добавились угрызения совести, чувство вины и даже стыда из-за скандала в связи с отменой свадьбы.
        - Почему? - спросил он сквозь слезы, на воспоминании о которых я до сих пор не могу долго задерживаться. Мне доводилось видеть Райана плачущим и раньше, но никогда - из-за меня.
        Как ни тяжко это было, но я чувствовала, что обязана сказать ему правду, какой бы жестокой она ни являлась.
        - Я люблю тебя, Райан. Но я в тебя не влюблена. А я не могу выйти замуж за человека, в которого не влюблена, - сказала я, понимая, что это звучит как подготовленная заранее фраза для разрыва. Подобно необоснованному, пустому предлогу, которым мужчины средних лет объясняют развод со своими женами.
        - Откуда ты знаешь? - спросил Райан. - И что это вообще означает?
        Я только качала головой, думая о той поездке в метро с незнакомцем по имени Ник, одетым в серо-голубую хирургическую робу, и снова и снова извинялась.
        Кейт была единственной, кто знал историю целиком, кому известна правда, даже сегодня. Я встретила Ника до разрыва с Райаном. Если бы не Ник, я вышла бы за Райана. И возможно, я по-прежнему была бы замужем за Райаном, жила в другом городе, с другими детьми и вела совершенно другую жизнь: бледную, анемичную версию моей нынешней. Все те же минусы материнства и ни одного плюса настоящей любви.
        Разумеется, среди некоторых наших наиболее фанатичных друзей ходили слухи о неверности, когда всего несколько месяцев спустя мы с Ником начали серьезно встречаться. Даже Райан (который в то время знал меня лучше, чем кто-либо, включая Ника) выразил сомнения относительно временного соотношения событий и удивился, как быстро я пришла в себя.

«Я хочу верить, что ты порядочный человек, - написал он мне в письме, которое до сих пор где-то у меня хранится. - Я хочу верить, что ты была честна со мной и никогда меня не обманывала. Но мне трудно не задать вопрос: когда же в действительности ты познакомилась со своим новым другом?»
        Я ответила ему, хотя он просил не делать этого, и заявила о своей невиновности, еше раз извинившись за причиненную ему боль. Я сказала ему, что он всегда будет занимать в моем сердце особое место и, надеюсь, со временем простит меня и встретит кого-то, кто полюбит его так, как он того заслуживает. Намек был ясен - я нашла то, чего желала и ему. Я была влюблена в Ника.
        Это чувство никогда не подвергалось изменениям. Жизнь не всегда веселая штука и почти всегда - нелегкая, думаю я, возвращаясь в кухню с настроением разрулить все проблемы и готовая выпить вторую чашку кофе, но я влюблена в своего мужа, а он - в меня. Это постоянная величина в моей жизни, и она останется таковой, пока растут наши дети, меняется моя карьера, приходят и уходят друзья. Я в этом уверена.
        Но все равно я ловлю себя на том, что дважды стучу по деревянной разделочной доске. Так как никогда нельзя быть слишком уверенной, когда речь идет о самых важных вещах.

        ВЭЛЕРИ: глава четвертая

        На следующий вечер Чарли переводят из отделения скорой помощи Массачусетской центральной больницы через дорогу - в Детскую больницу «Шрайнерс», где находится, как неоднократно говорили Вэлери, один из ведущих ожоговых центров страны. Когда они туда попадают, Вэлери понимает, что им предстоит долгая, напряженная борьба, и все же Вэлери испытывает облегчение, так как речь уже не идет о жизни и смерти, и укрепляется в этом чувстве при виде доктора Руссо, ожидающего их в новой палате.
        Еще и суток не прошло со времени их первого разговора, но она уже доверяет ему, как никому другому в жизни. Когда он направляется к ней с планшеткой в руках, Вэлери отмечает поразительную красоту его лица, восхищается изгибом нижней губы, изящным носом, влажными карими глазами.
        - Здравствуйте, - говорит он, тщательно произнося каждый слог, держась во всех отношениях официально. Однако есть в нем и что-то знакомое, даже успокаивающее, и Вэлери прикидывает, не пересекались ли их пути раньше, при каких-то других обстоятельствах.
        - Привет, - отвечает она, ощущая укол смущения из-за того, что расклеилась накануне вечером. Она сожалеет о своем срыве, но уверяет себя, что все это он видел, и неоднократно, и скорее всего не раз еще увидит ее слезы, прежде чем все закончится.
        - Как вы? - с искренней озабоченностью спрашивает он. - Поспали немного?
        - Чуть-чуть, - отвечает она, хотя большую часть ночи провела, стоя у кровати Чарли. Вэлери спрашивает себя, зачем она лжет, а потом - какая мать спала бы в такое время?..
        - Хорошо. Хорошо, - приговаривает доктор Руссо, еще несколько секунд глядя ей прямо в глаза, прежде чем перевести взгляд на Чарли, который в сознании, но по- прежнему находится под действием сильных успокаивающих средств.
        Вэлери наблюдает, как он осматривает щеку и ухо Чарли, ему со знанием дела помогает медсестра: они передают друг другу инструменты, мази, марлю, обмениваются тихими замечаниями. Затем он переходит к руке Чарли и при помощи пинцета снимает повязку с обуглившейся, вздувшейся кожи. Вэлери инстинктивно хочет отвернуться, но не позволяет себе. Борясь с подступающей тошнотой, она запоминает вид пестрой кожи - местами красной и розовой, местами - черной. Она пытается сравнить ее с тем, что видела несколько часов назад, когда в последний раз меняли повязку, и наблюдает за доктором Руссо, за его реакцией.
        - Как она выглядит? - нервно спрашивает Вэлери, не в силах что-либо прочитать по лицу врача.
        Доктор Руссо говорит быстро, но доброжелательно:
        - Положение дел у нас сейчас определенно критическое... Рука у него немного отекла из-за жидкостей, которые ему вливают... Меня немного беспокоит кровоток, но еще слишком рано говорить, понадобится ли ему эскаротомия.
        И не успевает она задать вопрос, как он начинает в простых выражениях объяснять зловещий медицинский термин.
        - Эскаротомия - это хирургическая процедура, применяемая при полнослойных ожогах третьей степени, когда эдема - или отек - ограничивает циркуляцию крови.
        Вэлери пытается осмыслить услышанное, а доктор Руссо продолжает уже медленнее:
        - Ожоги делают кожу очень жесткой, негибкой, а так как мы восполняем потерю влаги, обожженная ткань опухает и натягивается еще больше. Это вызывает давление, и если давление продолжает нарастать, оно затрудняет кровоток. В этом случае нам приходится делать надрез, чтобы снизить давление.
        - У этой процедуры есть побочный эффект? - спрашивает она, умом понимая, что у всего есть побочный эффект.
        Доктор Руссо кивает.
        - Что ж, хирургического вмешательства всегда хочется избежать, если это возможно, - говорит он с тщательно отмеренным терпением. - Может быть небольшой риск кровотечения и инфекции, но обычно эти вещи мы контролируем... В общем и целом, я не слишком беспокоюсь.
        Разум Вэлери останавливается на слове «слишком», анализируя оттенки и степень тревоги врача, истинное значение его заявления. По-видимому, почувствовав это, доктор Руссо чуть улыбается, сжимает через два одеяла левую ногу Чарли и говорит:
        - Я очень доволен состоянием Чарли и надеюсь, что мы идем на поправку... Могу вам сказать, он боец.
        Вэлери сглатывает и кивает, думая о том, что лучше бы ее сыну не приходилось бороться. Лучше бы ей не приходилось бороться за него. Она устала от борьбы еще до того, как случилось это.
        - А его лицо? - спрашивает она.
        - Я знаю, это тяжело слышать... Но здесь мы тоже вынуждены подождать и посмотреть. . Понадобится несколько дней, чтобы установить: это ожоги второй или третьей степени? Когда мы определимся с его травмами, тогда и сможем выработать план действий.
        Закусив губу, Вэлери кивает. В молчании проходит несколько секунд, и Вэлери замечает у него щетину, появившуюся с прошлого вечера и бросавшую тень на его подбородок и щеки. Она задается вопросом, был ли он дома и есть ли у него свои дети.
        Наконец он нарушает молчание:
        - А пока мы будем очищать и увлажнять кожу и неусыпно за ним наблюдать.
        - Хорошо, - снова кивает Вэлери.
        - Мы будем неусыпно за ним наблюдать, - говорит доктор Руссо и касается ее локтя. - А вы постарайтесь поспать этой ночью.
        Вэлери выдавливает улыбку.
        - Я постараюсь, - говорит она и снова лжет.
        Позднее, той же ночью, Вэлери лежит без сна в своем кресле-качалке и думает об отце Чарли и о том вечере, когда они встретились в захудалом баре в Кембридже, всего через несколько дней после грандиозной ссоры с Лорел. Вэлери пришла одна, понимая всю ошибочность своей затеи еще до того, как увидела его. Он сидел в углу, тоже один, курил сигарету за сигаретой и казался таким таинственным, красивым и волнующе встревоженным. Она решила, что ей требуется бездумная связь, и если шанс представится, она уйдет с этим мужчиной. В итоге Вэлери так и сделала три часа спустя, после четырех бокалов вина.
        Его имя было Лайонел, но все называли его Лайон[По-английски «лев».] , что сразу должно было послужить сигналом опасности.
        Он и похож был на льва - с потрясающей золотистой кожей и зелеными глазами, густой гривой курчавых волос и большими грубыми ладонями. Затем его темперамент - холодный и вялый, со вспышками гнева. И, подобно льву, он с огромным удовольствием перекладывал все житейские заботы на львицу - будь то стирка, готовка или оплата счетов. Вэлери объясняла это погруженностью Лайона в работу, но Джейсон считал, что его лень подсознательно проистекает из его ощущения собственного превосходства, типичного для красивых женщин. Даже в приступе влюбленности, когда большинство женщин ослеплены влечением, она видела правоту брата, но ей просто-напросто было все равно, а недостатки Лайона она находила неотразимыми, романтическими и очень подходящими для скульптора и художника.
        - Он художник, - не раз напоминала она Джейсону, словно это автоматически извиняло все его недостатки.
        Вэлери понимала, как это звучит, и знала, что Лайон был своего рода банальностью - страстный, эгоистичный художник, а она - еще большей банальностью со своей влюбленностью в него. Побывав в мастерской Лайона, она посмотрела его творения, но за работой еще не видела. Тем не менее прекрасно представляла, как он брызгает на холст красную краску резкими движениями кисти. Вдвоем они разыграли сцену с гончарным кругом из «Призрака» с Деми Мур и Патриком Суэйзи под песню из этого фильма.
        - Как скажешь, - говорил Джейсон, закатывая глаза. - Просто будь осторожна.
        Вэлери обещала. Но что-то в Лайоне заставляло ее отбрасывать всякую осторожность, а заодно и презервативы. Сексом они занимались везде: в его мастерской, в ее квартире, в коттедже в Вайнярде, где он сидел с собакой (которые оказались домом и собакой его бывшей пассии - поводом их первой серьезной ссоры), даже на заднем сиденье такси. Это был лучший секс в жизни Вэлери - физическое соединение, которое делало ее непобедимой, словно все становилось возможным. К сожалению, эйфория продлилась недолго, сменившись ревностью и паранойей, когда Вэлери обнаруживала духи у него на простынях, светлые волосы в душе, помаду на бокале, который он даже не потрудился убрать в посудомоечную машину. В припадке ярости она допрашивала Лайона, но в итоге верила россказням о заехавшей в гости двоюродной сестре, о преподавательнице из художественного института, о девушке, с которой он познакомился в галерее и оказавшейся, как он поклялся, лесбиянкой.
        И все это время Джейсон изо всех сил старался убедить Вэлери, что Лайон не стоит ее тревог. Он был просто еще одним не очень талантливым художником, каких пруд пруди, да еще с проблемами. Вэлери соглашалась, хотела бы согласиться, но так никогда до конца и не поверила, что все это правда. С одной стороны, не настолько уж Лайон был отягощен проблемами - не страдал наркотической или алкогольной зависимостью, у него никогда не было неприятностей с законом, - а с другой, как ни печально, он обладал таки талантом - «блестящим, ясным и вызывающим», по словам критика из «Бостон феникс», написавшего рецензию на его первую выставку в галерее в Бикон-Хилле. Владелицей галереи оказалась, между прочим, веселая, бойкая и молодая светская девица по имени Пондер - именно она стала следующей победой Лайона.
        - Пондер? До какой же вычурности можно дойти?[Видимо, намек на фильм «Семейка Пондер», члены которой интеллектом не блещут.] - сказал Джейсон, когда Вэлери засекла Лайона целующимся с ней на улице под окнами его квартиры и в отчаянии бросилась домой, чтобы поделиться с братом новостью. - Лайон и Пондер, - продолжал Джейсон. - Они друг друга стоят, с такими-то именами.
        - Я знаю, - сказала Вэлери, находя некоторое утешение в насмешке брата.
        Вэлери даже улыбнулась, но не решилась поведать брату о подлинной причине разрыва. Накануне она сделала тест и узнала о своей беременности. Она не очень понимала, почему скрывает сей факт от Джейсона, из-за стыда, горя или в надежде, что это ошибка и на ее долю пришелся первый ошибочный положительный тест в истории тестов на беременность. Несколько дней спустя, когда сделанные у врача анализы крови подтвердили, что в ней развивается зародыш, Вэлери плакала и молилась о выкидыше, не в силах пойти в клинику на Коммонуэлс-авеню, где побывали некоторые из ее подруг по колледжу. Однако в глубине души она знала, что и не сможет так поступить. Вероятно, сыграло роль ее католическое воспитание, но скорее всего она просто хотела этого ребенка. Ребенка Лайона. Она неистово отрицала, что это имеет какое-то отношение к желанию вернуть его, тем не менее по-прежнему звонила ему, без конца представляя в Лайоне радикальную перемену, преображение характера.
        Но он не ответил ни на один из ее звонков, вынуждая Вэлери оставлять туманные, умоляющие сообщения, которые он просто игнорировал, - даже то, где она пыталась сообщить ему что-то «действительно важное».
        - Он не заслуживает, чтобы знать, - сказал Джейсон, объявив Лайона первым человеком в его жизни, которого он возненавидел.
        - Но неужели ребенок не заслуживает отца? - спросила Вэлери.
        - Если выбирать из двух зол - Лайон или ничего, - ребенку будет лучше без отца.
        Вэлери признавала правоту брата, понимая, что от непрерывного разочарования сердце страдает больше, чем от пустоты, и все же чувствовала: скрывая от Лайона свою беременность, она поступает неправильно. А потому в один из одиноких вечеров, уже на последних месяцах, она решила позвонить ему еще раз, сделать последнюю, окончательную попытку. Но когда она набрала его номер, незнакомый мужчина с арабским акцентом проинформировал ее, что Лайон переехал в Калифорнию и адреса не оставил. Вэлери не знала, верить ли этому человеку или он заодно с Лайоном, но в любом случае она формально с ним покончила, как с Лорел и подругами в родном городе. Она ничего больше сделать не может, решила Вэлери и, на удивление, нашла утешение в этом чувстве тщетности, напоминая себе о нем во все последующие трудные моменты: когда рожала, а потом привезла Чарли домой из больницы, когда допоздна просиживала у его кроватки из-за колик и болезней ушей, когда он температурил или неудачно падал. Она напомнила себе об этом, когда Чарли наконец подрос и спросил о своем отце, - душераздирающий момент, которого Вэлери со страхом ждала
каждый день жизни своего сына. Она рассказала ему подкорректированную правду, составленную заранее: его отец - талантливый художник, но ему пришлось уехать до рождения Чарли, и она не знает точно, где он сейчас. Она достала единственную имевшуюся у нее картину Лайона - небольшое абстрактное полотно, покрытое кругами, в зеленых тонах, и торжественно повесила его над кроватью Чарли. Затем она показала сыну фотографию его отца, которая у нее была, - расплывчатый любительский снимок, хранимый в старой шляпной коробке в кладовке. Она спросила Чарли, хочет ли он взять его себе, предложила вставить в рамку, но мальчик покачал головой и вернул фото в шляпную коробку.
        - Он никогда тебя не видел, - сказала Вэлери, борясь со слезами. - А если бы увидел, то полюбил бы так же сильно, как я.
        - Он когда-нибудь вернется? - спросил Чарли, расширив печальные, но сухие глаза.
        Вэлери покачала головой и ответила:
        - Нет. Он не вернется.
        Чарли принял это, храбро кивнул, а Вэлери снова сказала себе, что больше ничего сделать не может, кроме как быть хорошей матерью, самой лучшей матерью, насколько это в ее силах.
        Но теперь, спустя годы, глядя в больничный потолок, она сомневается в правильности своих решений. Она ловит себя на мысли, что нужно было приложить больше усилий к поискам Лайона. Жалеет, что у ее сына нет отца, что они одни.

        ТЕССА: глава пятая

        В воскресенье днем, когда Ник, Руби, Фрэнки и я отправляемся в «Таргет» покупать костюмы для Хеллоуина - таково наше представление о полноценном семейном времяпрепровождении, - я осознаю, что все больше уподобляюсь своей матери. Разумеется, я не в первый раз нехотя ловлю себя на «барбизме», как называет подобные моменты мой брат. Например, я знаю, что похожа на нее, когда предостерегаю Руби от «щекотливой ситуации» или поучаю, что «скучают только скучные люди». Я буквально ощущаю ее в себе, когда покупаю что-то на самом деле ненужное, будь то платье или упаковка лапши «Рамен», потому только, что на эти товары - распродажа. Я также, как она, осуждаю человека за то, что он забыл написать благодарственное письмо, или водит автомобиль с заказным номерным знаком, или, упаси Бог, слишком энергично жует жевательную резинку на людях.
        Но стоя в «Таргете» перед отделом костюмов и высказывая Руби свое недовольство костюмом Шарпей из «Классного мюзикла» с этим расшитым бижутерией, оголяющим поясницу топом и обтягивающими брючками-капри из золотого ламэ, я понимаю, что далеко зашла на территорию Барб. Не столько из-за нашей обшей женской впечатлительности, сколько из-за обещания дочери в этом году предоставить ей самой выбрать себе костюм и быть «кем она захочет» - в точности так, как говорила мне моя мать, когда я была девушкой, а затем молодой женщиной. Хотя в действительности она снова и снова подразумевала, по-видимому, то же, что в данный момент и я:
«Будь кем хочешь, пока я одобряю твой выбор».
        Я испытываю досаду, вспоминая свои разговоры с матерью в прошлом году, когда сообщила ей об уходе из колледжа Уэллсли с должности, после которой заключают долгосрочный контракт. Я знала, у нее найдутся мысли по этому поводу, которыми она захочет поделиться, так как привыкла выслушивать ее непрошеные советы. Мы с братом частенько посмеиваемся над ее визитами и тем, сколько раз она начинает свои нотации со слов: «Если мне позволят внести предложение», - которые являются для нее всего лишь стартовой площадкой, откуда она продолжает и рассказывает нам, как мы все делаем неправильно. «Если мне позволят внести предложение. Возможно, тебе следует подготавливать одежду Руби с вечера - это помогло бы избежать многих утренних споров». Или: «Если мне позволят внести предложение. Возможно, тебе следовало бы выделить определенное место для всей входящей почты и бумаг. Я убедилась, это серьезно уменьшает беспорядок». Или: «Если мне позволят внести предложение. Тебе нужно постараться расслабиться и создать успокаивающую обстановку, когда ты нянчишь младенца. Мне кажется, Фрэнки чувствует твое напряжение».
        Да, мама, он абсолютно точно чувствует мое напряжение. Равно как и все в доме, да, наверное, и в мире. Поэтому-то я и ухожу с работы.
        Это объяснение ее, разумеется, не удовлетворило. В ответ она выступила с рядом новых «предложений». Например: «Не делай этого. Ты пожалеешь. Пострадает твой брак». Она зашла на сайт Бетти Фридан, которая назвала сидение дома «проблемой, не имеющей названия», и на сайт Аликс Кейтс Шульман, предложившей женщинам вместо отказа от служебной деятельности прекратить выполнение семидесяти процентов домашней работы.
        - Не понимаю, как ты можешь отказаться от всего, о чем мечтала, - заявила она с тем пылом, который вызывал в воображении дни ее молодости, когда дети цветов сжигали лифчики. - От всего, чего ты так упорно добивалась. И только ради того, чтобы сидеть дома в спортивном костюме, складывать одежду и печь пироги?
        - Дело не в этом, - ответила я, дивясь, не видит ли она меня каким-то чудом по телефону - стоящую у плиты и готовящую макаронную запеканку с беконом и черными трюфелями под сырным соусом, рецепт которой я только что вырезала из журнала по воспитанию детей. - А в том, что я смогу проводить время с Руби и Фрэнком.
        - Я знаю, милая, - сказала она. - Я знаю, ты этому веришь. Но в итоге ты пожертвуешь своей душой.
        - Ой, мама, я тебя умоляю, - закатила я глаза, - не надо столько драматизма.
        Но она продолжала с прежним жаром:
        - Не успеешь оглянуться, дети все дни будут проводить в школе. А ты останешься сидеть дома, ждать их возвращения и забрасывать вопросами о том, как они провели день, через них проживая свою жизнь. И, оглянувшись, пожалеешь о своем решении.
        - Откуда ты знаешь, что я буду чувствовать? - возмутилась я, в точности как в свои школьные годы, когда она пыталась, по ее словам, пробудить во мне совесть. Например, в тот раз, когда я пробовалась на место в группе поддержки, а она высмеяла меня, да еще перед подругами по этой группе, настаивая, что мне следует идти «в настоящую команду», а не «прыгать из-за оравы мальчишек».
        - Потому что я тебя знаю... я знаю, что этого тебе будет недостаточно. Или Ник. Только вспомни - Ник влюбился в молодую женщину, которая осуществляла свои мечты. Следовала велению своего сердца. Ты же любишь свою работу.
        - Свою семью я люблю больше, мама.
        - Одно другому не мешает.
        - Иногда очень даже мешает, - сказала я, вспоминая тот день, когда пришла домой и застала нашу няню визжащей от восторга по поводу первых шагов Руби. И бесчисленные другие, пропущенные мной события - и эпохальные, и более скромные.
        - А что говорит Ник? - спросила она. И сразу стало ясно: это ловушка, тест, на который нет верного ответа.
        - Он поддерживает мое решение, - ответила я.
        - Ну, это меня не удивляет, - сказала мать, подпустив достаточно язвительности, чтобы я в сотый раз спросила себя, почему она настроена против моего мужа или, возможно, против всех мужчин, за исключением моего брата.
        - Что ты хочешь этим сказать? - бросила я вызов, зная, как она смотрит на все - через призму своего развода и ненависти к моему отцу-ловеласу.
        - Позволю себе сказать, что поддержку Ника в этом вопросе я отчасти считаю благородной, - начала она, переключившись на свой спокойный, покровительственный тон, лишь немногим менее раздражающий, чем его резкая разновидность. - Он хочет, чтобы ты была счастлива... и полагает, это сделает тебя счастливой. Кроме того, он ставит время выше дополнительного дохода... что, может быть, и мудро...
        Я запустила деревянную ложку в кипящий сырный соус и попробовала его. «Идеально», - подумала я под мамины разглагольствования.
        - Но мечты Ника продолжают осуществляться. И с течением лет это может воздвигнуть между вами стену. У него будет вдохновляющая, требующая напряжения, полезная, настоящая жизнь, совершенно отдельно от тебя, Руби и Фрэнка. А тем временем вся тяжелая работа, вся домашняя рутина останется тебе...
        - У меня по-прежнему будет настоящая жизнь, мама. Мои интересы и друзья никуда не денутся... и я смогу уделять им больше времени... И я всегда смогу вернуться назад и вести один-два класса в качестве приглашенного преподавателя, если уж мне так захочется.
        - Это не одно и то же. Это будет работа, а не профессия. Развлечение, а не страсть... и со временем Ник, возможно, потеряет к тебе уважение. А еще хуже - ты сама потеряешь уважение к себе, - сказала она, пока я набирала воздуха и готовилась к тому, что, я точно была уверена, последует дальше.
        Так и есть: она закончила тяжелым, горьким намеком.
        - А тогда, - проговорила она, - тогда ваш брак станет чувствительным.
        - Чувствительным к чему? - поинтересовалась я, прикидываясь непонимающей.
        - К кризису среднего возраста, - ответила мать. - К сладкому зову сверкающих красных спортивных автомобилей и женщин с огромной грудью и еще более огромными мечтами.
        - Мне не нравятся ни красные автомобили, ни большие груди, - сказала я, смеясь над цветистыми выражениями матери.
        - Я говорила о Нике, - уточнила она.
        - Понимаю, - сказала я, воздерживаясь от указания на непоследовательность ее аргументации и на тот факт, что папины похождения начались после того, как она открыла собственное дело по дизайну интерьеров. На самом деле именно на той неделе, когда ее работа по отделке особняка на Мюррей-Хилл появилась в «Эль декор», она узнала о последнем романе моего отца, накрыв его с неработающей женщиной, мечты которой не шли дальше совершенствования в искусстве отдыха. Звали ее Диана, и мой отец по сей день живет с ней. Дэвид и Диана (и их собаки Дотти и Далила). В их доме повсюду монограммы «Д», портрет семейного счастья во втором браке. Пара эта самоуверенно предается гедонизму, наслаждаясь плодами трастового фонда Дианы и отцовского выхода в отставку с поста в очень респектабельной брокерской фирме, где он проработал более тридцати лет.
        Но я удержалась от слов, что работа - это не политика надежного страхования, опасаясь ранить ее чувства и посеять сомнения в моем искреннем и бескрайнем уважении, которое я испытываю к ней. Может, она и не справилась со своими чувствами с образцовым самообладанием, какое предписывают руководства, когда, узнав про Диану, поработала крикетной битой над отцовским «мерседесом» с откидным верхом, но старалась изо всех сил. И несмотря на все жизненные неудачи, ей всегда удавалось выйти из них победоносной, сильной и даже неподдельно счастливой. Начиная от воспитания нас с братом и краткой, но напряженной схватки с раком груди (который она чудесным образом скрыла от нас, когда мы учились в начальной школе, утверждая, что побрила голову из-за немыслимой жары в Нью-Йорке), до карьеры, которую она построила на голом месте. Барби была жесткой красивой женщиной, и я всегда гордилась такой матерью, несмотря на ее временами непомерную властность.
        Поэтому в итоге я просто проявляю твердость и говорю:
        - Мама. Послушай. Я знаю, ты хочешь как лучше. Но для нас лучше так. Для нашей семьи.
        - Ладно, ладно, - сдается она. - Надеюсь, я ошибаюсь, Тесса. Я искренне надеюсь, что не права.
        Сейчас я вспоминаю этот разговор и свою клятву по возможности поддерживать выбор Руби, даже когда я с ним не согласна. Но рассматривая фотографию Шарпей, отмечая красную губную помаду, высокие каблуки и вызывающую позу, я утрачиваю свою решимость и предпринимаю попытку в качестве исключения изменить решение дочери. Только в этот раз.
        - Мне кажется, Руби, что это тебе немножко не по возрасту, - как бы между прочим роняю я, стараясь не подорвать ее позицию.
        Но Руби лишь упрямо качает головой:
        - Нет, по возрасту.
        Хватаясь за соломинку, я захожу с другой стороны.
        - Ты замерзнешь, пока будешь просить по домам угощение.
        - Я теплокровная, - заявляет она, явно недопоняв разъяснения по биологии, полученные от отца не далее как этим утром.
        Тем временем я наблюдаю за другой парой «мать и дочь» - они одеты в одинаковые спортивные костюмы из фиолетового велюра и со счастливым видом пришли к согласию относительно благоразумного костюма Дороти[Персонаж сказки Ф. Баума «Волшебник из страны Оз».] .
        Тогда женщина самодовольно улыбается и, словно желая продемонстрировать мне, как это делается, говорит, явно пытаясь завладеть вниманием Руби:
        - Какой очаровательный костюм Белоснежки! Он идеально подойдет девочке с темными волосами.
        Я подыгрываю, хотя знаю: в моем доме никогда не пройдут ее мелкие уловки.
        - Да! А что, Руби, у тебя темные волосы. Ты не хочешь быть Белоснежкой? Ты могла бы ходить с блестящим красным яблоком!
        - Нет. Я не хочу быть Белоснежкой. И яблоки я не люблю, - возражает с каменным лицом Руби.
        Другая женщина игриво пожимает плечом и притворно улыбается мне, как бы говоря: «Я попыталась. Но дальше этого мое искусство «Матери года» не идет!»
        Я фальшиво улыбаюсь ей в ответ, оставив при себе мнение, что с кармической точки зрения чувство превосходства над другими матерями - ошибочный путь, так как не успеет она оглянуться, как ее ангелочек может превратиться в татуированного подростка, который прячет в дизайнерской сумочке косячки и не отказывает в минетах на заднем сиденье своего «БМВ».
        Через несколько секунд пара мать и дочь удаляется по своей желтой кирпичной дороге, а из-за угла появляется Ник с Фрэнком на одной руке и с костюмом Элмо - в другой, в очередной раз доказывая, что с мальчиками проще, по крайней мере в нашем доме. При виде отца глаза Руби вспыхивают, и она на максимальной громкости сдает меня.
        - Мама сказала, что на Хеллоуин я могу быть кем захочу, а теперь говорит, что я не могу быть Шарпей! - кричит она.
        Ник поднимает брови.
        - Мама не откажется от своего обещания, не так ли? - вопрошает он.
        - Откажется, - выпячивает нижнюю губу Руби. - Она только что это сделала.
        Ник смотрит на меня, я неохотно киваю.
        - Посмотри сам, - мямлю я, указывая на эффектный снимок, и с острым чувством тайного удовлетворения читаю мысли мужа. С одной стороны, я знаю: его основной инстинкт состоит в потачках дочери, в том, чтобы сделать ее счастливой буквально любой ценой, но с другой - он склонен защищать ее от чего угодно и ни под каким видом не согласится, чтобы его малышка разгуливала по нашему району, напоминая своим видом маленькую проститутку.
        Я с надеждой смотрю, как Ник опускается рядом с Руби на колени в попытке сделать невозможное.
        - Думаю, он немного... велик для тебя, Руби, - говорит он. - Может, на будущий год?
        Руби качает головой.
        - Он не велик, папочка. Это мой размер! - говорит она, указывая на 4Т в верхнем углу упаковки.
        При первом же знаке сопротивления Ник выпрямляется и сдается, бросив в мою сторону беспомощный взгляд.
        - Ну, в таком случае, - говорит он Руби, - решение, похоже, принимать вам с мамой.
        Я снова думаю о своей матери - пытаюсь представить ее в этой ситуации и, что еще важнее, как она отреагировала бы на попустительское поведение Ника как отца.
«Домашние хлопоты будут на тебе», - отдается у меня в ушах ее голос. Затем я испускаю тяжкий вздох всех матерей и сдаюсь:
        - Обещание есть обещание. Пусть будет Шарпей.
        - Ура! - восклицает Руби и вприпрыжку несется к кассам.
        - Ура! - откликается эхом Фрэнк, когда они с отцом идут следом за ней.
        - Но никакой помады, - говорю я, теперь уже сама себе, совсем как моя мать. - И вы наденете водолазку, юная леди. Или так, или никак.

        Позднее в тот вечер, когда дети наконец лежат в постелях, я смотрю в наш календарь и обнаруживаю, что завтра Руби - «особый помощник» в своем начальном классе. Это великолепная новость для Руби: согласно распечатке об «особых помощниках», она будет кормить живущих в классе золотых рыбок, выберет книжку для часа чтения и встанет первой в ряду на игровой площадке. К сожалению, это также отмечает мою очередь обеспечить здоровый и вкусный перекус для шестнадцати детей, причем ни под каким видом не содержащий арахиса или лесных орехов из-за смертельной аллергии в классе и тем самым исключающий практически все, что может оказаться под рукой дома.
        Я вполголоса бормочу проклятия, недоумевая, как это я проглядела слова «особый помощник», всего две недели назад подчеркнутые люминесцентно-оранжевым маркером.
        - Будешь Напу или Рону? - спрашивает Ник, держа в руках по бутылке.
        Я указываю на вино с берегов Роны и издаю еще один раздраженный звук, обращенный к календарю, пока Ник возвращает Напу на винный стеллаж и роется в ящике в поисках штопора.
        - Что такое? - спрашивает он.
        - Завтра Руби - «особый помощник»... в школе.
        - И что?
        - А то, что мы должны принести перекус, - отвечаю я, используя местоимение «мы», хотя данное задание ложится полностью на меня и ложилось, даже когда я работала. К несчастью, я больше не могу спрятаться за своей работой, что всегда позволяло слегка занизить ожидания.
        - Так в чем проблема? - спрашивает он, совершенно не понимая.
        - У нас пустые полки, - говорю я.
        - Да ладно, - беспечно заявляет Ник. - Я уверен, что-нибудь там есть.
        - Правда нет, - говорю я, думая о сборных обеде и ужине, приготовленных мной сегодня из разных остатков истекшей недели.
        Ник откупоривает бутылку, наливает два бокала, а затем идет к буфету.
        С довольным возгласом он вытаскивает запечатанный пакет «Ореос» - одно из множества моих греховных удовольствий.
        - «Ореос»? - говорю я.
        - Ну да. «Ореос». Чего проще - печенье и молоко. Старый школьный перекус.
        Качая головой, я размышляю о бодрящей свободе мужчины, отца думать, что «Ореос» можно принести в качестве перекуса в любую школу или общество, не говоря о перекусе для класса.
        - Не подойдет по многим показателям! - Я даже изумляюсь. - Разве ты не врач? Это все равно что дочери священника заниматься сексом. Или ребенку сапожника босиком гулять по городу.
        - Да ладно тебе. Дети любят «Ореос». Кроме того, твоя аналогия хромает: я не стоматолог, а пластический хирург.
        - Хорошо. «Ореос» не подходит.
        - Почему?
        - Во-первых, я уверена, в нем есть арахис, - говорю я, пробегая глазами состав. - Во-вторых, в нем полно сахара. Кроме того, это не домашнее печенье. И выдать его за домашнее не получится - вид не тот... Ты хоть представляешь, что остальные матери скажут за моей спиной, если я принесу «Ореос»?
        Ник подает мне бокал, пока я продолжаю свою игривую болтовню.
        - Меня станут избегать до конца года. И в ближайшие годы. Я с таким же успехом могу прийти туда, закурить и, грязно ругнувшись, сказать, что «Ореос» - это самое то... Будет нажата клавиша «отвечают все», и уж они всласть поработают языками.
        Ник с усмешкой говорит:
        - Эти матери действительно настолько склонны осуждать других?
        - Некоторые из них, - отвечаю я. - Больше, чем ты себе представляешь.
        - А тебе не все ли равно? - спрашивает Ник.
        Я пожимаю плечами: в этом и заключается суть вопроса. Мне не хочется переживать из-за таких банальностей. Я не желаю зацикливаться на том, что думают обо мне люди, но мне не все равно. Особенно в последнее время.
        Словно по заказу, звонит телефон, и я вижу на дисплее имя Эйприл. Эйприл - моя вторая лучшая, после Кейт, подруга и, без сомнения, моя повседневная мама-подруга, так как при общении с ней я в основном чувствую себя неполноценной. Она делает это не нарочно, но она такая идеальная. Дома у нее идеальный порядок, дети воспитанные и хорошо одетые, ее фотоальбомы и тетради с вырезками постоянно ведутся и пополняются великолепными черно-белыми фотографиями (разумеется, сделанными ею самой). Она все делает правильно - особенно то, что касается ее детей, - от питания до поиска лучших частных школ (и требования лучшего учителя в такой школе). Она все это читает и изучает и искренне готова поделиться любой информацией со мной и с любым желающим, особенно когда в основе ее лежит нечто неприятное. Бутылка для воды имеет повышенное содержание свинца? Подозрительный мужчина за рулем белого фургона разъезжает по кварталу? Новые исследования связывают вакцинацию с аутизмом? Она первой донесет до тебя эту сенсацию. К несчастью для меня, ее дочь Оливия на год старше Руби и ходит сейчас в детский сад при другой школе
(«Лонгмер-Кантри-Дэй», разумеется, лучшей в городе); в противном случае Эйприл напомнила бы мне о моих обязанностях с перекусом.
        - Это Эйприл, - говорю я Нику. - Давай спросим ее насчет «Ореос».
        Ник закатывает глаза, когда я беру телефон и отвечаю.
        Эйприл немедленно пускается в извинения, что звонит слишком поздно, - так она начинает практически любой разговор. Обычно она сразу оговаривается: «Я знаю, что время совсем неподходящее», - и это интересно, так как я никогда не слышала и не была свидетелем ее трудностей с укладыванием детей спать, с купанием или кормлением - этими изматывающими ритуалами, выводящими из строя менее стойких матерей. Уж во всяком случае она приучила своих детей не ныть и не перебивать ее, когда она разговаривает по телефону. По правде говоря, Оливия - единственный ребенок на моей памяти, употребляющий слово «пардон».
        - Да я бы не сказала, что у нас тут шквал звонков, - успокаиваю я (зная, что после восьми часов Эйприл никогда не звонит, а сейчас без пяти восемь). Затем, прежде чем она пускается в пространный разговор, я говорю: - Один маленький вопрос к тебе. Завтра я должна нести перекус в класс Руби. Единственное, что есть у нас в буфете, - это «Ореос». Как думаешь, сойдет?
        Я переключаю телефон на громкую связь, но на том конце царит молчание.
        - Эйприл? - с усмешкой окликаю я подругу. - Ты здесь?
        На что она отвечает:
        - «Ореос», Тесс? Ты серьезно?
        - Нет... А вот Ник серьезно, - говорю я.
        Она ахает, словно я призналась, что Ник во время ссоры поставил мне синяк под глазом, а потом с тревогой спрашивает:
        - Тесса? Я на громкой связи?
        - Да, - отвечаю я, зная, что позже она меня за это убьет.
        - А... Ник... там? - шепчет она.
        - Да, он здесь, - ухмыляюсь я.
        - Привет, Эйприл, - говорит Ник, снова закатывая глаза.
        Эйприл Нику в общем-то нравится, однако он не понимает, почему мы так близки, и ставит ей в вину невротичность и чрезмерную напористость - и то и другое бесспорно. Но я ему объяснила, что когда ты живешь на одной улице пригорода и имеешь детей одного возраста (ее сын Генри на полгода старше Фрэнка), - это серьезное основание для взаимной симпатии. Хотя на самом деле я думаю, что наша дружба коренится глубже, чем в обстоятельствах и удобстве. Прежде всего она из тех подруг, которые сделают для тебя абсолютно все: пустыми обещаниями не отделывается, а просто предлагает - и выполняет задуманное. Она приносит суп, когда ты болеешь. Одалживает тебе платье, когда у тебя нет подходящего наряда, а купить ты забыла. Она сидит с твоими детьми, когда ты зашиваешься. Во-вторых, она организатор, постоянно устраивающий развлечения для всех нас - для детей, для взрослых или просто для нас с ней. И наконец, она всегда не против пропустить бокальчик вина - и два и три! - и становится шумно-откровенной и несдержанной на язык, когда выпивает. Неожиданная особенность в крайне дисциплинированном во всем остальном
человеке - и всегда позволяющая хорошо проводить время.
        Но сейчас она сама деловитость - готовая помочь, искренний перфекционист, которого я люблю, иногда вопреки себе.
        - Мысль неплохая, - говорит она покровительственным тоном, которого, по-моему, даже не замечает за собой. - Но я уверена, что мы придумаем что-нибудь получше.
        Я представляю, как она расхаживает по кухне, давая, как всегда, дополнительную нагрузку своим стройным, загорелым от игры в теннис рукам и ногам.
        - О! Придумала... Я только что испекла морковные маффины - пальчики оближешь. Как раз то, что надо.
        Ник морщится - он терпеть не может, когда в отношении еды говорят «пальчики оближешь» и «вкуснятина», а самое нелюбимое из подобных выражений «тает во рту, а не в руках».
        Я хмыкаю, соглашаясь, но говорю:
        - Я не уверена, что у меня есть время печь маффины.
        - Это та-ак просто, Тесса. Пара пустяков.
        Для Эйприл все - пара пустяков. В прошлом году она имела нахальство назвать парой пустяков говядину «Веллингтон», когда я сказала ей, что надо придумать блюдо для рождественского ужина. Кстати, все угощение я в итоге заказала, а потом попала впросак: когда свекровь спросила рецепт подливки, меня словно заклинило, я вообще не могла вспомнить, как делают подливку, не говоря уже о той, что стояла на моем столе.
        - Ладно. Наверное, придется на этот раз что-нибудь купить, - говорю я и отключаю громкую связь, чтобы Ник ничего больше не услышал.
        - Хм. Ну, всегда можно сделать фруктовые шашлычки, - продолжает она и принимается объяснять, что мне нужно лишь взять в отделе товаров для пикников маленькие пластиковые палочки для коктейлей и нанизать на них виноградины, ягоды клубники, кусочки ананаса и дыни. - Затем купи несколько пакетов органического попкорна... очень вкусный марки «Пиратская добыча»... хотя попкорн стоит на первом месте в списке продуктов, которыми можно подавиться, наряду с виноградом, хот-догами, изюмом, жевательной резинкой и конфетами... Поэтому, может, это и не самая лучшая идея... Меня всегда пугает опасность подавиться. Это и - утонуть. И Боже... не надо впадать в полную депрессию, но это... отчасти я потому и звоню...
        - Предостеречь меня насчет опасности подавиться? - спрашиваю я, зная, что такое вполне возможно.
        - Нет... Ник тебе не сказал? - интересуется она, снова переходя на шепот.
        - Я отключила громкую связь, - успокаиваю я Эйприл. - О чем, скажи?
        - О несчастном случае.
        - О каком несчастном случае?
        При словах «несчастный случай» Ник бросает на меня взгляд - каким-то образом мы оба угадываем, что последует дальше.
        - С маленьким мальчиком в классе Грейсона Крофта... С Чарли Андерсоном?
        - А что?
        - Он получил ожоги в доме Роми... несчастный случай у костра.
        Я теряю дар речи, мысленно пробегая по нескольким уровням классификации, что очень типично для Уэллсли: Роми Крофт - одна из ближайших подруг Эйприл по теннису; сын Роми и дочь Эйприл ходят в один детсадовский класс в «Лонгмер-Кантри-Дэй», по-видимому, вместе с пациентом Ника.
        И точно, Эйприл произносит:
        - Разве Ник его не лечит? Об этом говорят...
        - Да, - отвечаю я, изумляясь эффективности, с которой поработала за выходные мельница сплетен.
        - Что? - спрашивает Ник, теперь уже пристально глядя на меня.
        Я прикрываю трубку рукой и говорю:
        - Твой пятничный пациент. Он находился в доме Роми Крофт, когда это случилось...
        - В чьем доме? - переспрашивает Ник, в очередной раз доказывая, насколько он не в ладах с именами и любыми социальными связями. Более того, он настолько с ними не в ладах, что иногда мне кажется, будто он делает это нарочно и почти гордится этим. Особенно когда дело касается заметных людей, таких как Роми, которая закатывает щедрые, знаменитые званые обеды, участвует в деятельности почти всех благотворительных организаций города и состоит в совете директоров в «Лонгмере», куда, я надеюсь, пойдет на будущий год Руби.
        Я качаю головой и прикладываю к губам палец, давая знать Нику секунду помолчать. А Эйприл тем временем сообщает мне, что Роми вне себя от беспокойства.
        - Как это случилось? - спрашиваю я.
        - Не знаю... клянусь, у нее, должно быть, синдром посттравматического стресса, она как будто бы не помнит никаких подробностей.
        - Она ничего не помнит?
        - Почти... Никаких деталей, хотя была именно там, вместе с Дэниелом, внимательно наблюдала... Но в какой-то момент Дэниел побежал в дом то ли еще за шоколадками
«Херши», то ли за крекерами, то ли за суфле... и Роми осталась с мальчиками одна..
        я так думаю, часть из них затеяла возню... и Чарли, видимо, за что-то зацепился и упал... После этого она уже не может вспомнить, разве что, как просила Дэниела звонить девять-один-один... Боже, это так ужасно!..
        - Чудовищно, - бормочу я, рисуя себе жуткую, страшную картину.
        - Я хочу сказать, что никогда не видела Роми такой расстроенной. Обычно она все воспринимает с холодной невозмутимостью... Но сейчас... В основном она переживает, конечно, за Чарли, но и за Грейсона тоже. Она сказала, что он плакал, пока не уснул, а потом проснулся от кошмара. Она собирается на прием к детскому психиатру.
        - Да, - произношу я. - Могу себе представить.
        - И разумеется, это сугубо между нами, но Роми и Дэниел боятся возможного судебного иска...
        - Ты действительно думаешь, что они подадут в суд? - спрашиваю я, представляя себе, какая разыграется драма, если один родитель в классе подаст в суд на другого. А я-то посчитала неприятностью драку двух мальчиков в классе Руби на прошлой неделе.
        - Она, - поправляет Эйприл. - Отца нет. Она мать-одиночка... И никто ее толком не знает... Конечно, я разослала по электронной почте сообщения другим матерям и учителям, чтобы все знали о случившемся... Но с ней пока никто не говорил... во всяком случае, насколько мне известно... Поэтому все и гадают, как она поступит.
        - Конечно, - говорю я, испытывая непонятную напряженность. - Я уверена, сейчас она совсем об этом не думает.
        - Конечно, нет, - соглашается Эйприл, осознавая, что ее подход может показаться бездушным. И потому быстро добавляет: - И как он себя чувствует? Чарли?
        - М-м-м... Да не знаю, - говорю я. - Мы с Ником вообще-то не обсуждали подробности... Я не знала, что существует... такая связь.
        - О!.. Ну... а спросить ты можешь?
        - Ну... да... подожди секунду, - говорю я и смотрю на Ника, который резко качает головой, явно угадывая направление разговора. Это неудивительно: речь идет об этике, а Ник действует строго по инструкции.
        Так и есть, он шепчет:
        - Тесса, ты же знаешь, я не могу вот так обсуждать своих пациентов...
        - Так ей и сказать?
        - Не знаю... Просто скажи ей что-нибудь общее, ну, ты знаешь, я еще не определил ожоги. Еще слишком рано говорить.
        - Не определил? - переспрашиваю я, термин мне знаком, но я не помню точного значения.
        - Второй они или третьей степени. Понадобится ли ему хирургическая операция, - объясняет он с нарастающим нетерпением.
        Я киваю и затем ухожу в гостиную, чтобы Ник меня не слышал, и говорю:
        - Эйприл, я снова здесь.
        - Что он сказал?
        - Ну, из того, что я поняла, - начинаю я и откашливаюсь, -лицо и рука мальчика обожжены очень сильно... но это между нами. Ты знаешь, конфиденциальность в отношении пациентов и все такое.
        Слегка оправдывающимся тоном Эйприл уверяет, что полностью понимает.
        - Я просто надеюсь, с ним будет все в порядке. Я так переживаю за всех в этой истории...
        - Да. Это действительно ужасно. Все может произойти так быстро, - говорю я, недоумевая, почему испытываю какое-то внутреннее противоречие в ходе этого разговора. И убеждаю себя не принимать ни чью сторону.
        - Думаю, Роми собирается завтра поехать в больницу, - сообщает Эйприл. - Хочет привезти что-нибудь для поддержки и попытаться поговорить с его матерью... А я, может быть, организую благотворительный обед или пущу по школе подписной лист. Люди захотят помочь. Это такое поразительное сообщество, такое сплоченное.
        - Ты с ней знакома? С матерью Чарли? - спрашиваю я, отождествляя себя скорее с ней, а не с Роми, сама не знаю почему.
        - Нет. Правда, я помню ее по недавнему дню открытых дверей. - Тут Эйприл пускается в описание внешности: - Она очень миниатюрная... и красивая обычной красотой. Темные прямые волосы... такие рассыпающиеся, типа - вымыл и пошел. Выглядит она молодо... настолько, что невольно задаешься вопросом, не подростком ли она забеременела... Хотя насчет этого я могу ошибаться. Как знать, может, она вдова.
        - Конечно, - отзываюсь я, чувствуя, что Эйприл скоро докопается до истины.
        Она продолжает, словно читая мои мысли.
        - Я не хочу входить в это слишком глубоко, но я уже там... Знаешь, как подруга Роми и мать школьницы... И в каком-то смысле подруга твоя и Ника. Просто не могу поверить, как тесен мир...
        Я поддакиваю, возвращаясь в кухню, чтобы подкрепиться очень необходимым мне глотком вина.
        - Ну, так что в итоге, - говорит Эйприл, внезапно переходя на бодрый тон, - нужна тебе помощь с фруктовыми шашлычками? Я - из магазина, наш фруктовый отсек полным-полнехонек. Могу одолжить.
        - Спасибо, но слишком уж много усилий. Я, пожалуй, куплю что-нибудь утром.
        - Уверена? - спрашивает Эйприл.
        - Уверена, - отвечаю я.
        - Вот и хорошо, - говорит Эйприл. - Но никаких «Ореос».
        - Никаких «Ореос», - повторяю я, удивляясь, как могла столь ничтожная вещь - перекус для дошколят - даже на минуту так меня расстроить.

        ВЭЛЕРИ: глава шестая

        Из окон палаты Чарли на третьем этаже госпиталя «Шрайнерс» открывается приятный вид на внутренний двор, засаженный розовой и белой гортензией, но Вэлери предпочитает держать жалюзи опущенными, и пластиковые планки совсем не пропускают свет в обращенное на север окно. В результате Вэлери быстро теряет счет дням и ночам и в каком-то смысле возвращается в сладкое, с оттенком горечи воспоминание о младенчестве Чарли, когда ей хотелось только одного - быть рядом с ним и заботиться обо всех его нуждах. Но сейчас она может лишь беспомощно наблюдать за трубкой в горле сына, которая помогает ему дышать, и следить, как из мягких емкостей с жидкостями по каплям переходят в его вены питательные растворы, электролиты и обезболивающие. Часы тянутся медленно, перемежаемые только посещениями доктора Руссо дважды в день и бесконечной чередой медсестер, социальных работников и больничного персонала: большинство приходят ради Чарли, некоторые - проверить ее самочувствие, другие - опорожнить мусорную корзину, принести еду или протереть полы.
        Вэлери отказывается спать на койке из нержавеющей стали, которую вкатила для нее в палату одна из безымянных, безликих сестер; койка застлана белыми простынями, а тонкое синее одеяло расправлено и аккуратно подоткнуто по бокам. Но Вэлери остается сидеть в деревянном кресле-качалке рядом с кроватью Чарли, откуда следит, как поднимается и опускается узенькая грудная клетка, трепещут веки, а иногда во сне появляется улыбка на губах. Несмотря на все ее старания бодрствовать, время от времени Вэлери на несколько минут, а иногда и дольше, впадает в дрему, всегда просыпаясь как от толчка, вспоминая звонок от Роми и в очередной раз понимая, что ее кошмар реален. Чарли по-прежнему находится под действием очень сильных лекарств, чтобы полностью осознавать произошедшее, и Вэлери и страшится, и молится о том моменте, когда она все объяснит сыну.
        На четвертый или пятый день мать Вэлери, Роузмэри, возвращается из Сарасоты, куда ездила навестить свою двоюродную сестру. Еще один момент, которого боится Вэлери, чувствуя себя необъяснимо виноватой за то, что сократила поездку матери, которая и так почти никуда не выбирается из Саутбриджа, и, кроме того, добавила еще одну трагическую главу в ее и без того печальную жизнь. Дважды вдова, Роузмэри потеряла обоих своих мужей: отца Вэлери и моряка, за которого вышла потом, - оба умерли от инфаркта.
        Отец Вэлери расчищал подъездную дорожку после особенно сильного снегопада (упрямо отказываясь заплатить соседскому подростку за работу, которую мог сделать сам) и внезапно упал. И хотя Вэлери так никогда доподлинно и не узнала, но была твердо убеждена, что второй муж ее матери умер, когда они занимались сексом. Во время похорон Джейсон высказал на ухо Вэлери свое мнение по поводу количества молитв
«Аве Мария», которое потребуется, чтобы загладить грех плотских отношений, не ведущих к продлению рода и закончившихся летальным исходом.
        Это одна из многих черт, которые Вэлери любит в своем брате, - способность рассмешить в самых неподходящих обстоятельствах. Даже теперь он отпускает легкомысленные остроты, часто в адрес чересчур рьяных или излишне говорливых медсестер, и Вэлери выдавливает улыбку в знак благодарности брату за его усилия, за то, что он всегда рядом с ней. Одно из ее самых ранних воспоминаний - они в красном фургоне, несутся с крутого, поросшего травой холма рядом с их домом, смеясь так, что оба описались, а наличие в фургоне теплой жидкости свалили на соседскую таксу.
        Много лет спустя именно он будет держать Вэлери за руку во время первого ультразвукового исследования Чарли и повезет в больницу, когда у нее отойдут воды, будет дежурить по ночам, когда у нее уже не останется сил, и поддерживать во время учебы в юридической школе и при подготовке к экзамену в адвокатуру, снова и снова повторяя, что он верит в нее и она с этим справится. Он - ее брат-двойняшка, лучший друг, а со времени разрыва с Лорел и единственное настоящее доверенное лицо.
        Поэтому нет ничего удивительного, что именно он сейчас улаживает разные дела - приносит Вэлери туалетные принадлежности и одежду, звонит в школу, где учится Чарли, и в юридическую фирму начальнику Вэлери, объясняя необходимость отпуска на неопределенное время, а этим утром встречает их мать в аэропорту Логана. Вэлери слышит, как он инструктирует Роузмэри, мягко объясняя, что можно говорить, а чего - не следует. Правда, без особого успеха, поскольку, несмотря на все благие намерения, их мать обладает необъяснимой способностью высказывать как раз не то, особенно своей дочери.
        Поэтому неудивительно, что, приехав из аэропорта и найдя Вэлери в кафетерии, где та сидит, уставившись в пространство, над минеральной водой, нетронутым бургером и целой тарелкой морщинистого жареного картофеля, первыми словами Роузмэри становятся слова критики, а не утешения.
        - Поверить не могу - в больнице подают такую мусорную пищу, - заявляет она, ни к кому конкретно не обращаясь. Понятная позиция после потери двух мужей от инфаркта, но у Вэлери нет настроения слышать это сейчас, когда она все равно не намерена ничего есть. Она отодвигает красный пластиковый поднос и встает, чтобы поздороваться с матерью.
        - Привет, мама. Спасибо, что приехала, - говорит она, уже чувствуя себя измученной разговором, который еще не состоялся.
        - Вэл, милая, - говорит Роузмэри, - не нужно благодарить меня, я приехала увидеть своего единственного внука.
        Так она всегда называет Чарли - это, как пошутил однажды Джейсон, является спасительной благодатью одинокого материнства Вэлери.
        - Чарли, может, и незаконнорожденный, - сказал однажды Джейсон, - но он сохранит нашу фамилию.
        Вэлери тогда засмеялась, подумав, что не потерпела бы этого слова ни от кого другого в мире. Но Джейсону все прощалось, и это очень помогало ему в жизни. Она на пальцах одной руки сосчитает, сколько раз он ее разозлил. И совсем противоположное можно сказать в отношении ее матери, особенно в последнее время. Сейчас Вэлери первой нехотя обнимает ее, и Роузмэри неловко отвечает. Эти две худощавые женщины являются зеркальным отражением друг друга, обе замкнутые и чопорные.
        Джейсон закатывает глаза, задавшись недавно вопросом, почему двум любящим друг друга людям так трудно это показать. Вэлери охватывает зависть к брату, когда она вспоминает, как он впервые привел домой своего бой-френда (красивого биржевого маклера по имени Леви), чтобы познакомить с семьей, и насколько она была поражена, видя, как эти двое непринужденно касаются друг друга, держатся за руки, даже в какой-то момент обнимаются. Удивление Вэлери относилось не к гомосексуальной ориентации брата, о которой она знала задолго до того - вероятно, с тех пор, как Джейсон сам это понял, - а к его способности непринужденно, естественно проявлять симпатию.
        Она помнит, как в такие моменты Роузмэри отводила взгляд, видимо, не желая признавать очевидную природу их «дружбы». За несколько месяцев до того она стойко перенесла новость о Джейсоне (с большей терпимостью, чем известие о беременности Вэлери), но с тех пор так ее и не признала за исключением небрежного замечания, обращенного к Вэлери: «Джейсон совершенно не похож на гея». Она как будто надеялась, что произошла какая-то путаница. Вэлери вынуждена была согласиться. Джейсон не отвечал привычным стереотипам. Разговаривал и двигался он как обычный мужчина. Болел за «Ред сокс» и «Пэтриотс»[Бейсбольная и футбольная команды соответственно.] .
        Он не придерживался моды и носил почти исключительно джинсы и фланелевые рубашки.
        - И все же он гей, ма, - сказала Вэлери, осознавшая, что способность принять человека таким, каков он есть, - это проявление любви, и она ничего не хотела бы поменять в брате, равно как и в своем сыне.
        В любом случае Вэлери боялась реакции матери на ожоги Чарли, предвидя либо легкомысленное отрицание тяжелого чувства вины, либо бесконечные «если бы только».
        Сейчас она берет свой поднос, выбрасывает содержимое в ближайший бак для отходов и ведет мать и брата к выходу из кафетерия. Не успевают они его покинуть, как Роузмэри задает свой первый вопрос с подтекстом:
        - Я вот что не совсем понимаю... Как это вообще могло случиться?
        Джейсон смотрит на мать, не веря своим ушам, а Вэлери со вздохом отвечает:
        - Не знаю, ма. Меня там не было... и, как ты понимаешь, с Чарли я с тех пор не разговаривала.
        - А что говорят другие мальчики, которые тоже были на вечеринке? А родители? Что они тебе сказали? - спрашивает Роузмэри, и ее худое лицо двигается назад и вперед, как у старинной заводной куклы.
        Вэлери думает о Роми, оставившей множество сообщений на голосовой почте и дважды приезжавшей в больницу с самодельными открытками от Грейсона. Несмотря на желание узнать все подробности того вечера, Вэлери не может заставить себя встретиться с Роми или хотя бы позвонить ей в ответ. Она не готова выслушивать оправдания или извинения этой женщины и уверена, что никогда ее не простит. Это тоже общая у них с матерью черта. Вэлери не знает никого, кто был бы злопамятнее Роузмэри.
        - Ну что ж, пойдем посмотрим на него, - произносит со зловещим вздохом Роузмэри.
        Вэлери кивает и ведет их к лифту, по маршруту, который она хорошо изучила. Они поднимаются на два этажа, а затем в молчании идут до конца коридора. Почти у самой палаты Чарли Вэлери слышит, как мать бормочет:
        - Нет, ты сразу должна была мне позвонить.
        - Знаю, ма... прости... я хотела пережить эти первые часы... Кроме того, чем ты могла помочь издалека.
        - Молитвой, - говорит Роузмэри, поднимая бровь. - Я могла за него молиться... Что, если, не дай Бог...
        Она умолкает, и на ее изрытом глубокими морщинами лице застывает оскорбленное выражение.
        - Прости, ма, - снова говорит Вэлери, ведя молчаливый счет своим извинениям.
        - Но теперь ты здесь, - вступает Джейсон, одаривая Роузмэри своей самой чарующей улыбкой. В семье не тайна, что Джейсон - ее любимый ребенок, несмотря на свой гомосексуализм.
        - И ты, - говорит Роузмэри, окидывая Джейсона взглядом с головы до ног, который позже в разговоре с Вэлери он в шутку назовет поиском признаков СПИДа. - Ты слишком худой, милый.
        Джейсон обнимает мать за плечи, продолжая ее очаровывать.
        - Перестань, ма, - говорит он. - Посмотри на мое лицо. Ты же видишь, я чувствую себя хорошо.
        Вэлери обдумывает его заявление и внутренне напрягается. Не столько из-за того, что Джейсон говорит о своем красивом, без всяких отметин лице, но и от взгляда, который он затем бросает на сестру. Этот взгляд выражает тревогу, сочувствие и понимание, что он тоже сказал не то. Вэлери хорошо знает этот полный жалости взгляд, и сердце ее наполняется болью, так как ее сын тоже вскоре столкнется с этими взглядами.
        Следующим утром, пока Чарли все еще находится в сонном состоянии, приходит доктор Руссо, осмотреть его ладонь. Вэлери сразу же чувствует, что-то не так, несмотря на бесстрастное лицо врача и медленные, осторожные движения.
        - В чем дело? - спрашивает она. - Скажите мне.
        Он качает головой и говорит:
        - Она плохо выглядит. Ладонь. Слишком большой отек...
        - Требуется операция? - спрашивает Вэлери, замирая в ожидании дурных новостей.
        Доктор Руссо кивает и говорит:
        - Да. Думаю, надо это вскрыть и ослабить давление.
        У Вэлери встает в горле комок при мысли о том, что влечет за собой «надо это вскрыть», пока доктор Руссо не продолжает:
        - Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Нам просто нужно ослабить давление и сделать на ладони графт.
        - Графт? - переспрашивает Вэлери.
        - Да, пересадить кожу.
        - Откуда?
        - С ноги... с бедра. Нам требуется всего лишь маленькая полоска кожи... Затем мы поместим ее в специальный аппарат и растянем... и прикрепим к его руке с помощью нескольких хирургических скоб.
        Вэлери невольно морщится, пока он продолжает объяснять, что пересаженный лоскут кожи будет подпитываться в процессе так называемой плазматической имбибиции, то есть: кожный лоскут в буквальном смысле пьет плазму, а затем выращивает в трансплантированной коже новые кровеносные сосуды.
        - Послушать вас, так это очень просто, - говорит Вэлери.
        - Это действительно очень просто, - кивает он. - Я сделал сотни подобных операций.
        - Значит, риска нет? - спрашивает она, а сама думает, насколько он опытен, не следует ли ей проконсультироваться еще с кем-нибудь.
        - Практически нет. Основная забота - это скопление жидкости под графтом, - объясняет он. - Чтобы предотвратить это, мы сделаем в графте крохотные ряды пунктирных надрезов. - Он делает небольшое режущее движение в воздухе и продолжает: - Затем в каждом ряду сделаем насечки на половину длины надреза, - с виду как кирпичная кладка. Помимо дополнительного дренажа это позволяет графту растягиваться и покрывать большую площадь... и четко соответствовать контурам ладони.
        Она кивает, испытывая тошноту, но в то же время ободренная научным описанием всего этого.
        - Также я прибегну к ВАК-терапии - герметизации с помощью вакуума; ее название вполне отвечает действию. Я накрою рану пеноматериалом, затем повязкой закреплю на пене перфорированную трубку. Далее вакуумное устройство создаст дефицит давления, закрепляя пену по контуру раны и отсасывая лишнюю кровь и жидкость. Этот процесс помогает поддерживать область пересадки кожи в чистоте, до минимума сводит риск инфекции и помогает развитию новой кожи.
        - Ладно, - говорит Вэлери, переваривая услышанное.
        - Хорошо звучит? - спрашивает доктор Руссо.
        - Да, - отвечает Вэлери и думает, что никаких других мнений ей не нужно и она полностью ему доверяет. - А потом?
        - Четыре-пять дней мы подержим его руку неподвижной с помощью шины, затем продолжим терапию и работу над восстановлением функций.
        - Значит... вы думаете, что он снова сможет ею пользоваться?
        - Рукой? Конечно. У меня нет никаких сомнений. И у вас тоже не должно быть.
        Она смотрит на доктора Руссо, гадая, понимает ли он, что оптимизм никогда не входил в число главных черт ее характера.
        - Хорошо, - соглашается она, решая изменить это.
        - Вы готовы? - продолжает врач.
        - Вы собираетесь делать операцию сейчас? - нервно спрашивает Вэлери.
        - Если вы готовы, - говорит он.
        - Да, - отвечает она. - Я готова.

        ТЕССА: глава седьмая

        Об этом несчастном случае, кажется, только и говорят - по крайней мере матери-домохозяйки нашего городка, в ряды которых я постепенно вливаюсь. Эта тема возникает на детской площадке Фрэнка, в балетном классе Руби, на теннисных кортах, даже в продуктовом магазине. В некоторых случаях женщинам известно о причастности Ника к лечению мальчика, и они открыто выражают сочувствие для передачи его матери. Иногда они об этом не догадываются, и тогда я слушаю эту историю как впервые; рассказывая, они намного преувеличивают серьезность ран, и позднее я обсуждаю это с Ником. А временами - и такие случаи раздражают больше всего - они притворяются, что не знают, откровенно надеясь получить от меня конфиденциальную информацию.
        И почти во всех случаях они говорят вполголоса, с мрачными лицами, до известной степени смакуя эту драму. Эмоциональное любопытство, как называет это Ник, презирая все отдающее сплетнями.
        - Неужели этим женщинам больше нечем заняться? - спрашивает он, когда я докладываю ему о сообщениях беспроволочного телеграфа, и я склонна согласиться с мужем, даже когда сама участвую в болтовне, выстраивании догадок и анализе ситуации.
        Однако гораздо сильнее меня задевает ясное понимание: женщины в основном больше сочувствуют Роми, чем матери мальчика, говоря, например: «Что она так убивается? Это может случиться с каждым». Я киваю и невнятно соглашаюсь, так как не хочу гнать волну и, кроме того, теоретически верю в истинность данного утверждения: это может случиться с каждым.
        Но чем больше я слышу разговоров о том, как бедная Роми не может спать и есть и случившееся у нее на заднем дворе на самом деле не ее вина, тем больше начинаю думать, что это все-таки ее вина и они с Дэниелом виноваты. То есть, Бога ради, кто же позволяет ватаге шестилетних мальчишек играть с огнем? И если вы ответственны за подобный вопиющий просчет и нехватку простого здравого смысла, что ж, простите, вам, вероятно, следует чувствовать за собой вину.
        Разумеется, я доношу эти рассуждения в смягченном варианте до Эйприл, которая, ясное дело, одержима эмоциональным (и потенциально юридическим и финансовым) состоянием Роми и делится со мной всеми подробностями - близкие подруги всегда делятся подробностями о других близких подругах. Я изо всех сил стараюсь сочувствовать, но в один прекрасный день, встретившись с Эйприл за ленчем в маленьком бистро в Уэствуде, понимаю, что теряю терпение, когда она начинает возмущаться.
        - Вэлери Андерсон по-прежнему отказывается разговаривать с Роми, - говорит она через несколько секунд после появления нашего заказа.
        Я смотрю на свой салат, который полит заправкой из голубого сыра, и до меня доходит, что в таком случае нет смысла брать зеленый салат и уж, конечно, заказывать заправку отдельно.
        Эйприл продолжаете нарастающим пылом:
        - Роми ездила в больницу с рисунками Грейсона. Еще она послала Вэлери несколько писем по электронной почте и оставила пару сообщений.
        - И?..
        - И ничего в ответ. Абсолютно ледяное молчание.
        Я мычу в ответ что-то нечленораздельное, тыча вилкой в гренок.
        Эйприл деликатно отведывает свой салат, сбрызнутый бальзамическим уксусом, затем сопровождает его хорошим глотком шардонне. Жидкие ленчи - любимцы Эйприл, салат - запоздалая мысль.
        - По-твоему, это не невежливо? - заканчивает она.
        - Невежливо?
        - Да, невежливо, - подчеркивает Эйприл.
        Я отвечаю, осторожно подбирая слова:
        - Не знаю. Думаю, да... Но в то же время...
        Эйприл рассеянно перемещает с одного плеча на другое свои длинные, собранные в хвост волосы. Я всегда считала, что ее внешний вид не соответствует ее сущности. Ее кудрявые рыжевато-каштановые волосы в сочетании с россыпью веснушек, вздернутым носиком и спортивной фигурой создают образ спокойной, много занимавшейся спортом на открытом воздухе женщины - бывшего игрока в хоккей на траве, превратившейся в плывущую по течению маму, игрока в европейский футбол. Тогда как на самом деле она на редкость зажатая домоседка: ее представление о походе - это отель четыре звезды (вместо пяти), а поездки на лыжные курорты связаны у нее с шубами и фондю.
        - Но в то же время - что? - спрашивает она, заставляя меня облечь в слова мысль, которую лучше было бы оставить в виде намека.
        - Но ее сын в больнице, - резко говорю я.
        - Я это знаю, - с недоумением смотрит на меня Эйприл.
        - Ну и?.. - Я делаю жест, означающий: «Ну и что ты хочешь этим сказать?»
        - Хорошо, - соглашается Эйприл. - Я не имею в виду, что Вэлери должна набиваться Роми в подруги и все такое... но неужели так трудно позвонить в ответ?
        - Полагаю, поступить так следовало бы... во всяком случае, это было бы вежливо, - нерешительно начинаю я. - Но, по-моему, в данный момент она меньше всего думает о Роми. И мне кажется, мы очень слабо представляем себе, что сейчас переживает эта женщина.
        Эйприл закатывает глаза.
        - У нас у всех болели дети, - говорит она. - Мы все прошли через «скорую помощь». И знаем, что такое страх.
        - Что ты такое говоришь?! - поражаюсь я. - Ее ребенок лежит в больнице много дней. У него ожоги лица третьей степени. Его правая рука - рука, которой он писал и играл в мяч, - полностью покалечена. Ему уже сделали операцию и сделают еще не одну. И все равно она может не восстановиться полностью. А шрамы? На всю оставшуюся жизнь!..
        Я останавливаюсь на этом, но не могу не сделать примечания:
        - Ты знаешь, что это такое? Тебе знакома тревога подобного рода? Неужели?
        Наконец-то Эйприл выглядит притихшей.
        - У него на всю жизнь останутся шрамы? - переспрашивает она.
        - Да. Вероятно.
        - Я не знала...
        - Ну конечно. Ведь он пострадал от ожогов. А ты что думала?
        - Я не подозревала, что все так серьезно. Ожоги. Ты мне не говорила.
        - Говорила, в той или иной степени, - не соглашаюсь, я, вспоминая, сколько раз в расплывчатой форме сообщала Эйприл последние сведения.
        - Но я слышала, как Ник рассказывал, что может пересадить кожу, и это будет... незаметно. Ожоговая хирургия дошла до таких высот!..
        - Не до таких высот... в смысле да, за последние годы постигнут огромный прогресс. . и - да, ты, наверное, слышала, как он рассказывал о своих больших хирургических играх - какие у него пересадки, даже швов не видно... Но тем не менее. При всей квалификации Ника, он не настолько опытен. Кожа у этого мальчика местами очень сильно обожжена. Сгорела. Ее нет.
        Я прикусываю язык, чтобы не напоминать для контраста, как в прошлом году Оливия упала с крыльца и отбила часть молочного зуба, на несколько недель ввергнув Эйприл в слезы - та оплакивала количество испорченных фотографий, которые будут сделаны, пока не вырастет постоянный зуб, и до отвращения корректировала на компьютере
«серый, потерявший естественный цвет мертвый зуб». Косметический дефект, если говорить о классификации ранения.
        - Я не знала, - повторяет она.
        - Что ж, - мягко, спокойно произношу я, - теперь знаешь. И возможно, захочешь передать Роми, что, вероятно... вероятно, этой женщине нужно побыть одной... и, Господи, она же в довершение всего мать-одиночка. Ты можешь представить, как пережила бы такое потрясение без Роба?
        - Нет, не могу, - признается Эйприл.
        Она поджимает губы и смотрит в окно, рядом с которым мы сидим, на идущую по улице женщину на последних месяцах беременности. Я прослеживаю ее взгляд и испытываю укол зависти, как всегда при виде вот-вот готовой родить женщины. На одно мгновение я отвлекаюсь на мысль, будет ли у нас с Ником третий ребенок.
        Поворачиваясь наконец к подруге, я говорю:
        - Мне думается, мы не должны осуждать эту женщину, пока не окажемся на ее месте. И уж конечно, не следует ее поносить...
        - Хорошо, хорошо, я тебя слышу, - торопится согласиться Эйприл.
        Я выдавливаю улыбку.
        - Ты не обиделась?
        - Разумеется, нет, - говорит Эйприл, прикладывая к губам белую матерчатую салфетку.
        Я делаю большой глоток кофе, наблюдая за подругой, и спрашиваю себя, верю ли я ей.

        ВЭЛЕРИ: глава восьмая

        Проходят дни, и Чарли постепенно начинает понимать, почему он находится в больнице. Он знает, что в доме его друга Грейсона произошел несчастный случай и он получил ожоги лица и ладони. Он знает, что ему сделали операцию на ладони и скоро сделают на лице. Ему известно, что коже требуется время на заживление, а затем длительное лечение, но со временем он вернется в свою кровать, в свою школу, к своим друзьям. Все это говорят ему - медсестры, психиатры, специалисты по трудотерапии и физиотерапевты, хирург, которого он называет доктором Ником, его дядя и бабушка. Но чаще всех остальных это внушает ему его мать, которая постоянно рядом с ним, днем и ночью. Он видел свое лицо в зеркале и во время перевязки разглядывал ладонь с тревогой, страхом или обыкновенным любопытством - в зависимости от настроения. Он чувствовал, как с помощью доз морфина и других обезболивающих спадает и уходит боль в ранах, и плакал от бессилия во время лечебных процедур.
        Тем не менее у Вэлери создается тревожное впечатление, что ее сын не полностью осознает происшедшее с ним - ни серьезности ран, ни последствий, которые затянутся на многие месяцы, а может быть, и годы. В больнице он пока что изолирован от общения с внешним миром, и ему еще только предстоит столкнуться с пристальными взглядами и вопросами. Вэлери переживает из-за этого и тратит много нервной энергии, готовясь к предстоящему, к ясному моменту истины, когда Чарли задаст ей неизбежный вопрос, который она задает себе снова и снова «Почему?»
        Этот момент наступает рано утром в четверг, через две недели после несчастного случая. Вэлери стоит у окна и наблюдает за первыми снежинками этой зимы, предвкушая восторг Чарли, когда он проснется. Она не припомнит, чтобы когда-нибудь в октябре выпадал снег, хоть несколько снежинок. С другой стороны, человек может и не заметить подобные вещи за повседневной суетой. С глубоким вздохом Вэлери думает, не принять ли ей душ или, может быть, выпить чашку кофе. Но в итоге тащится к своему креслу-качалке, шурша тапочками по жесткому холодному полу. Потом она неподвижно сидит и смотрит на мелькание фигур на экране маленького телевизора с приглушенным звуком, который привинчен к стене над кроватью Чарли. Излучающий бодрость Эл Рокер болтает на Рокфеллер-плаза с возбужденными туристами, которые держат перед камерами самодельные таблички. С ШЕСТНАДЦАТИЛЕТИЕМ, ДЖЕННИФЕР... ПРИВЕТ НАЧАЛЬНОЙ ШКОЛЕ ЛАЙОНВИЛЛА... ПОЗДРАВЛЯЕМ «ГОЛДЕН ГОФЕРС»[Футбольная команда Университета Миннесоты.] .

        Вэлери думает, сможет ли снова ощутить вот такую простую радость от размахивания табличкой, и вдруг слышит, как Чарли тихо зовет ее. Она быстро поворачивается к нему и видит, что он ей улыбается. Она отвечает ему улыбкой, встает и делает несколько шагов к его кровати. Затем опускает боковину кровати, садится на край и гладит сына по голове.
        - Доброе утро, мой милый.
        Он облизывает губы, как делает это всегда, когда возбужден или хочет сказать что-то хорошее.
        - Я видел сон про китов, - говорит он, откидывая ногами одеяла и подтягивая колени к подбородку. Голос у него сонный и хрипловатый, но одурманенности лекарствами нет. - Я плавал вместе с ними.
        - Расскажи еще, - просит Вэлери, сожалея, что ее собственные сны не столь мирны.
        Чарли снова облизывает губы, и Вэлери обращает внимание, что нижняя потрескалась. Тогда она достает из ящика прикроватной тумбочки бальзам для губ «Чеп-стик», а Чарли тем временем продолжает:
        - Их было двое... Они были огромные. Вода выглядела жутко холодной, как на картинках в моей книжке про китов. В той, помнишь?
        Вэлери кивает и смазывает ему губы бледно-розовым бальзамом. Мальчик недолго морщится, а потом возобновляет рассказ:
        - Но в моем сне вода была по-настоящему теплая. Как в ванне. И я даже прокатился на одном из них... Я сидел прямо у него на спине.
        - Какой чудесный сон, милый, - говорит Вэлери, наслаждаясь ощущением нормального состояния, пусть даже они и сидят вместе на больничной койке.
        Но через мгновение на лице Чарли отражается легкая тревога.
        - Я пить хочу, - просит он.
        Вэлери испытывает облегчение, что он жалуется на жажду, а не на боль, и быстро приносит коробочку с соком из холодильника в углу палаты. Держа пластиковый контейнер, Вэлери наклоняет соломинку к губам сына.
        - Я сам могу, - хмурится Чарли, и Вэлери вспоминает, как накануне доктор Руссо советовал не препятствовать мальчику делать что-то самому, даже если ему и трудно.
        Вэлери выпускает коробочку и смотрит, как он неуклюже сжимает ее левой рукой, при этом лицо Чарли делается мрачным. Правая его рука остается неподвижной, они заключена в жесткую повязку с лекарствами, и под нее подложена подушка.
        Вэлери чувствует, что мешает, но не в силах остановиться.
        - Дать тебе что-нибудь еще? - спрашивает она с нарастающей в груди тревогой. - Ты не голоден?
        - Нет, - отвечает Чарли. - Но у меня очень зудит рука.
        - Через минуту мы сменим повязку, - говорит Вэлери. - И смажем руку лосьоном. Это поможет.
        - Но почему она так зудит?
        Вэлери терпеливо объясняет то, что ему и так уже несколько раз говорили, - железы, вырабатывающие жир, который смазывает кожу, повреждены.
        Чарли смотрит на свою ладонь, снова хмурится.
        - Она выглядит ужасно, мама.
        - Я знаю, милый, - говорит Вэлери. - Но ее состояние постоянно улучшается. Просто коже нужно время, чтобы поджить.
        Она размышляет, сказать или нет Чарли о следующей пересадке кожи - первой на лице, - которая назначена на утро понедельника, когда мальчик задает вопрос, разрывающий ей сердце.
        - Это я виноват, мама? - шепчет он.
        Вэлери судорожно роется в памяти, припоминая специализированные статьи о психологии пострадавших от ожогов, равно как и предостережения психиатров Чарли:
«Будет страх, недоумение, даже чувство вины». Она отбрасывает все слова и советы, понимая, что ей не нужно ничего, кроме ее материнского инстинкта.
        - О, милый. Конечно, ты не виноват. Никто не виноват, - добавляет она, думая о Роми и Дэниеле и о том, в какой степени она на самом деле винит их в случившемся, надеясь никогда не обнаружить этого чувства перед Чарли. - Это просто несчастный случай.

        - Но почему? - спрашивает он, глядя на нее широко раскрытыми, немигающими глазами. - Почему со мной должен был произойти несчастный случай?
        - Не знаю, - отвечает Вэлери, разглядывая каждую линию его совершенного лица в форме сердечка: широкий лоб, круглые щеки и маленький заостренный подбородок. В душе Вэлери нарастает печаль, но она ничем ее не выдает. - Иногда плохие вещи просто случаются... даже с самыми лучшими людьми.
        Осознавая, что такой подход удовлетворяет его не больше, чем ее, Вэлери откашливается и говорит:
        - Но знаешь что?
        Вэлери понимает: голос ее звучит фальшиво-бодро - таким голосом она, например, обещает мороженое за хорошее поведение. Как бы она хотела что-нибудь сейчас ему предложить - что угодно, в качестве компенсации за его страдания.
        - Что? - с надеждой спрашивает Чарли.
        - Мы пройдем через все это вместе, - говорит Вэлери. - Мы отличная, непобедимая команда... и не забывай об этом.
        Пока Вэлери борется со слезами, Чарли делает еще глоток сока и храбро улыбается матери.
        - Я об этом не забуду, мама.

        На следующий день, после сеанса болезненной терапии по разработке руки, Чарли находится на грани слез разочарования, когда слышит громкий двойной стук в дверь - фирменный сигнал доктора Руссо. Вэлери видит, как лицо ее сына проясняется, и чувствует, что и у нее самой поднимается настроение; еще неизвестно, кто больше ждет его визитов.
        - Войдите! - зовет Чарли, улыбаясь входящему врачу.
        Вэлери с удивлением видит его не в обычном хирургическом костюме и теннисных туфлях, а в темных джинсах, светло-голубой рубашке, расстегнутой у ворота, и в темно-синем спортивном пиджаке. Вид у него не парадный, но элегантный, вплоть до черных туфель и серебряных запонок.
        Вэлери вдруг вспоминает, что уже вечер пятницы, и, вполне возможно, этим вечером он ужинает с женой. Она уже давно заметила золотое кольцо у него на левой руке и постепенно узнала подробности о жизни доктора Руссо из его многочисленных разговоров с Чарли. Ей известно, что у него двое маленьких детей, дочь и сын. Девочка - большая упрямица; рассказы о непослушной Руби - среди любимых у Чарли.
        - Как чувствуешь себя сегодня, приятель? - спрашивает доктор Руссо, ероша кудрявые светлые волосы Чарли, которые давным-давно надо подстричь. Со времени несчастного случая прошло почти три недели, а Вэлери помнит, как думала о необходимости стрижки в день вечеринки Грейсона.
        - Очень хорошо. Смотрите, доктор Ник, дядя Джейсон подарил мне айпод, - объявляет Чарли, показывая крохотное серебристое устройство, которое получил на прошлой неделе. До несчастья Вэлери никогда не позволила бы дорогой подарок такого рода. Она знает, что многие вещи так и станут оцениваться и классифицироваться: до несчастного случая, после несчастного случая.
        Чарли передает айпод доктору Руссо, который вертит его в руке.
        - Классный! - восхищается он. - Гораздо меньше моего.
        - И в нем тысяча песен, - рассказывает Чарли, с гордостью наблюдая, как врач прокручивает список.
        - Бетховен. Чайковский. Моцарт, - читает он, а затем присвистывает. - Ничего себе. Парень, а у тебя изысканный музыкальный вкус.
        - Дядя Джейсон загрузил все мои любимые, - поясняет Чарли; его голос и выражение лица становятся как у более взрослого ребенка. - Они расслабляющие.
        - А знаешь что?.. У меня такая же привычка. Я люблю слушать классическую музыку, особенно когда меня что-то тревожит, - признается доктор Руссо, продолжая прокручивать список. В какой-то момент он отрывается от этого занятия, бросает взгляд на Вэлери, в первый раз после появления в палате, и одними губами здоровается. Она улыбается в ответ, надеясь, что ему понятно, как нравится ей, что сначала он обращается к ее сыну. И главное, как ценит она его попытки наладить с Чарли общение через вещи, не связанные с его травмами, всегда заставляя мальчика почувствовать себя значительным, и этот эффект остается надолго после ухода доктора Руссо.
        - По дороге в больницу я прослушал симфонию «Юпитер», - говорит доктор Руссо. - Ты ее знаешь?
        Чарли качает головой.
        - Моцарт, - поясняет доктор Руссо.
        - Он ваш любимый композитор?
        - Не знаю, что и ответить. Моцарт потрясающий. Но еще я люблю Брамса, Бетховена, Баха. Три Б, - говорит доктор Руссо, присаживаясь на край кровати Чарли, спиной к Вэлери. Она наблюдает за общением этой пары с острой печалью, понимая, как не хватает Чарли отца. Она давно уже смирилась со своим положением, но в подобные моменты по-прежнему страдает из-за того, что отец Чарли совершенно ничего не знает о своем сыне. Ни о его любви к классической музыке, «Звездным войнам», голубым китам и «Лего», ни о том, как забавно он бегает, размахивая только одной рукой, ни о складочках, которые залегли вокруг улыбающихся глаз Чарли, больше ни у кого из детей Вэлери не видела морщинок вокруг глаз, ни о том, что сейчас он находится в больнице и беседует о композиторах со своим пластическим хирургом.
        - А вам нравится «Иисус, радость человеческого желания»?[Хорал, 10-я часть духовной кантаты И.С. Баха «Сердце, уста, деяние и жизнь»] - с замиранием сердца спрашивает Чарли, и Вэлери борется с непрошеными слезами.
        - И ты еще спрашиваешь, - отвечает доктор Руссо.
        Он громко напевает несколько тактов, и Чарли вступает, ведя мелодию высоким, красивым голосом:
        - «Влекомые Тобой, наши души устремляются вверх! Воспаряют к нетварному свету».
        Обернувшись к Вэлери, доктор Руссо снова улыбается и спрашивает у Чарли:
        - Кто научил тебя всей этой музыке, парень? Твоя мама?
        - Да. И дядя Джейсон.
        Вэлери считает, что она здесь ни при чем, это всецело заслуга Джейсона, хотя и помнит, как во время беременности ставила диски с классикой и держала CD-плейер у живота.
        Доктор Руссо кивает, возвращает айпод Чарли, который тянется к нему здоровой рукой, а потом кладет на бедро и прокручивает список большим пальцем левой руки.
        - Пробуй правой рукой, приятель, - мягко подсказывает доктор Руссо. Чарли хмурится, затем подчиняется, паутина багровой кожи между большим и указательным пальцами туго натягивается, пока он прокручивает список музыкальных произведений.
        - Вот, - наконец произносит Чарли, нажимая на клавишу «пуск» и увеличивая громкость. Он держит один наушник, а другой протягивает доктору Руссо, и они слушают вместе. - Вот эта вещь мне нравится.
        - А. Да. Я ее обожаю, - говорит доктор Руссо.
        - Классная, правда? - внимательно следя за реакцией, спрашивает Чарли.
        Проходит несколько молчаливых секунд.
        - Да, - произносит доктор Руссо. - Это прекрасно... И эти духовые... по-моему, они звучат радостно.
        - Да, - просияв, подхватывает Чарли. - Очень, очень радостно.
        Через мгновение неожиданно входит Роузмэри. У нее макет всяких занимательных штучек для Чарли, купленных в долларовом магазине, и пластиковый контейнер с ее знаменитой куриной запеканкой. Вэлери знает, что ее мать старается изо всех сил, искренне желая помочь им обоим. И тем не менее Вэлери ловит себя на том, что сожалеет о приходе матери, по крайней мере в этот момент, и удивляется ее способности одним своим присутствием изгнать из комнаты атмосферу спокойствия.
        - О! Здравствуйте, - произносит Роузмэри, пристально глядя на хирурга. Они еще не встречались, но она много слышала о нем, в основном от Чарли.
        Доктор Руссо резко оборачивается и стоит с вежливой, выжидающей улыбкой, пока Вэлери знакомит их с чувством неловкости и какой-то незащищенности. За время пребывания в больнице Вэлери и Чарли кое с кем подружились, но сама она не допускала утечки любой личной информации. Лишь изредка проскальзывала какая- то подробность, иногда невольно, чаще по необходимости. Доктор Руссо, например, знает, согласие на операции подписывал только один родитель, и все видят, что, помимо Джейсона, посетителей мужского пола нет.
        - Очень приятно, миссис Андерсон, - говорит доктор Руссо, протягивая Роузмэри руку.
        - Как я рада с вами познакомиться, - говорит она, пожимая руку хирурга с возбужденно-благоговейным видом; такое же лицо бывает у нее после разговора в церкви со священниками, особенно с молодыми и красивыми. - Не знаю, как вас и благодарить, доктор Руссо, за все, что вы сделали для моего внука.
        Вполне уместные слова, но легкая дрожь в голосе матери все равно немного раздражает и даже смущает Вэлери. Но, что еще важнее, она чувствует, как Чарли внимательно прислушивается, и ее возмущает мелодраматизм, с которым ее мать напоминает, почему все они здесь находятся. От доктора Руссо, как видно, тоже не укрывается данный подтекст, потому что он быстро отвечает:
        - Не за что. - Потом поворачивается к Чарли и говорит: - Что ж, парень, сдаю тебя на руки твоей бабушки...
        Лоб Чарли собирается морщинками.
        - Ой, доктор Ник, посидите еще, пожалуйста.
        Вэлери видит колебание доктора Руссо и приходит ему на помощь.
        - Чарли, дорогой, доктору Руссо нужно идти. Он должен навестить еще многих пациентов.
        - Вообще-то, парень, мне необходимо переговорить с твоей мамой. Если она не против, - добавляет доктор Руссо, переводя взгляд на Вэлери. - У вас есть минутка?
        Она кивает, думая о том, как сильно замедлилась ее жизнь, с тех пор как они здесь оказались. Раньше она всегда торопилась, а теперь у нее нет ничего, кроме времени.
        Доктор Руссо пожимает сквозь одеяло ступню Чарли.
        - Увидимся завтра. Хорошо, парень?
        - Хорошо, - нерешительно отвечает мальчик.
        Вэлери видит, что Роузмэри обижена своей ролью второй скрипки и компенсирует это вымученной оживленностью.
        - Посмотри! Я принесла тебе книжку головоломок! - пронзительно восклицает она. - Это очень интересно, правда?
        Вэлери всегда считала, что выискивание слов в сетке букв - одно из скучнейших занятий, и по сдержанной реакции сына понимает: он придерживается того же мнения. Бабушка с таким же успехом могла предложить ему считать вмятины на мячике для гольфа.
        - Да, наверное, - пожимает он плечами.
        Кивнув на прощание Роузмэри, доктор Руссо выходит из палаты. Вэлери следует за ним, вспоминая ночь их знакомства и первый разговор в стерильном коридоре, совсем таком же, как этот. Она думает о том, какой большой путь проделали они с Чарли за эти несколько недель, насколько улеглись ее страхи и ужас, во многом сменившись стоическим смирением с проблесками надежды.
        Сейчас, оказавшись одни, они несколько секунд стоят молча лицом к лицу, потом доктор Руссо спрашивает:
        - Не хотите выпить кофе? В кафетерии?
        - Да, - отвечает она с участившимся сердцебиением, что удивляет и волнует Вэлери. Она нервничает, сама не зная почему, и надеется, что врач не чувствует ее смущения.
        - Отлично, - говорит доктор Руссо, и они идут к лифтам.
        По дороге они не разговаривают, разве что периодически здороваются с медсестрами. Вэлери внимательно смотрит на их лица, наблюдает за их реакцией на доктора Руссо, как делает это уже несколько недель. Она давно определила, что доктора Руссо обожают, почти боготворят, по разительному контрасту со многими другими хирургами, в адрес которых она слышала жалобы и обвинения в высокомерии, самонадеянности и откровенной грубости. Доктор Руссо не проявляет чрезмерного дружелюбия, он не слишком разговорчив, но обладает теплой, уважительной манерой общения, которая в сочетании с его славой, сопоставимой со славой рок-звезды, делает его самым популярным врачом больницы. Он лучший в стране - слышит она снова и снова. Но тем не менее такой приятный. И очень даже красивый к тому же.
        Все это делает его приглашение еще более лестным дни Вэлери. Она уверена: он просто хочет обсудить предстоящую пересадку кожи Чарли или общий ход лечения, - но подозревает, что он редко делает это за кофе, особенно в пятницу вечером.
        Через несколько секунд они уже подходят к лифту, и когда двери открываются, доктор Руссо жестом предлагает Вэлери войти первой. Внутри они оба стоят, глядя на закрывшуюся дверь, и молчат, пока доктор Руссо не говорит, откашлявшись:
        - Он славный мальчик.
        - Спасибо, - отвечает Вэлери. Она ему верит. Это единственные комплименты, которые она воспринимает положительно.
        Они выходят из лифта и сворачивают за угол, к кафетерию. Пока глаза Вэлери привыкают к флуоресцентным лампам, доктор Руссо спрашивает:
        - Когда он начал интересоваться классической музыкой?
        - В последний год, где-то так. Джейсон играет на пианино и гитаре и очень многому научил его в музыке.
        Доктор Руссо кивает, как бы переваривая информацию, а затем спрашивает, играет ли на каких-нибудь инструментах Чарли.
        - Он учится играть на пианино, - отвечает Вэлери, следуя знакомым путем мимо гриля и газированных напитков к кофеварке.
        Вэлери понимает, что доктор Руссо думает о руке Чарли, и продолжает:
        - У него есть способности. Он слушает мелодию и просто... подбирает ее по слуху. - Боясь, что слишком уж расхвасталась, она застенчиво продолжает: - Это у нас семейное. У Джейсона, по-видимому, идеальный слух. Однажды он определил, что наш дверной звонок - это ля первой октавы.
        - Ничего себе, - изумляется доктор Руссо. - Редкий случай, не так ли?
        Вэлери кивает, взяв чашку из стоящей вверх дном стопки, и изучает список предлагаемого кофе.
        - Кажется, один на десять тысяч, что-то в этом роде.
        Присвистнув, доктор Руссо интересуется, обладает ли таким даром Чарли.
        - Нет... нет, - отвечает Вэлери. - Он просто немножко развит не по годам. Только и всего.
        Доктор Руссо кивает, наполняя пластиковую чашечку простым кофе. Вэлери же останавливает свой выбор на кофе с ореховым вкусом и добавляет порцию нерафинированного сахара.
        - Вы не голодны? - спрашивает врач, когда они идут мимо стойки с пирожными и закусками.
        Вэлери качает головой: она давно уже забыла, что такое чувство голода. За две недели она потеряла фунтов десять, превратившись из худощавой в очень худую, - тазовые кости выпирают острыми углами.
        Они подходят к кассам, но когда Вэлери достает кошелек, доктор Руссо говорит:
        - Я заплачу.
        Она не возражает, не желая поднимать шум из-за чашки кофе стоимостью восемьдесят центов. Лишь невозмутимо благодарит его, пока, взяв сдачу, он ведет ее в маленькую кабинку в дальнем углу кафетерия, где она уже много раз сидела, но всегда одна.
        - Итак, - говорит доктор Руссо, садясь и делая глоток кофе. - Как вы, держитесь?
        Она садится строго напротив него и отвечает, что чувствует себя прекрасно, на мгновение поверив этому.
        - Я знаю, это нелегко, - говорит доктор Руссо. - И должен вам сказать... я действительно считаю, что Чарли быстро идет на поправку. И в значительной мере, думаю, благодаря своей матери.
        Краснея, Вэлери произносит:
        - Больница чудесная. Все здесь чудесные.
        Она практически благодарит его, чего не могла заставить себя сделать прямо, боясь расплакаться. Он кивает, теперь его очередь принять на себя скромный вид.
        - Не за что, - подчеркнуто говорит он, совершенно иным тоном, чем отвечал Роузмэри на ее слова признательности.
        Вэлери улыбается врачу своего сына, тот улыбается в ответ. Затем они одновременно делают по глотку кофе, и все это - не сводя глаз друг с друга. Вэлери решает: по любым меркам между ними сейчас что-то произошло, - и, взаимно это признавая, они продолжают молчать.
        Вэлери судорожно прикидывает, о чем говорить дальше. Она отказывается от идеи забросать его вопросами на медицинские темы, поскольку и без того уже задала их слишком много. А рассуждать на темы, касающиеся внешнего мира, представляется ей либо банальным, либо слишком личным.
        - Ну что ж, - нарушает, наконец, молчание доктор Руссо. - Я хотел поговорить с вами о понедельнике. О пересадке кожи Чарли.
        - Слушаю вас. - Вэлери выпрямляется на сиденье, жалея, что не прихватила блокнот и ручку, чтобы делать пометки, таким образом снимая нервное напряжение.
        - Мне хотелось удостовериться, что вы понимаете, в чем заключается эта процедура..
        и ответить на любые вопросы, которые могут у вас возникнуть, - говорит он.
        - Я ценю это. - Она припоминает подробности предыдущих бесед с ним, а также разрозненные факты, услышанные из болтовни медсестер, и все, что прочла в Интернете.
        Кашлянув, доктор Руссо говорит:
        - Хорошо. В понедельник утром первым делом придет анестезиолог и даст Чарли наркоз.
        Вэлери цепенеет, а хирург продолжает:
        - Далее я сбрею ему волосы и удалю поврежденную кожу лица.
        Сглотнув, Вэлери кивает.
        - Затем я возьму специальный хирургический инструмент, который называется электрический дерматом, и сниму слой кожи с головы Чарли в области скальпа, чтобы получить расщепленный графт.
        - Расщепленный? - встревоженно переспрашивает Вэлери.
        Доктор Руссо успокаивающе кивает.
        - Расщепленный графт содержит эпидермис и немного дермы.
        - И все это нарастет снова? На голове?
        - Да. В коже останутся фолликулы и сальные железы, которые постепенно разрастутся и сформируют новый слой эпидермиса. На эту область мы сделаем повязку из влажной марли с антибиотиками для защиты от инфекции...
        - Я поняла, - кивает Вэлери, сглатывая образовавшийся в горле комок. - А потом? Как вы прикрепите взятую кожу?
        - Так. Мы возьмем эту кожу, наложим на щеку Чарли и с помощью скальпеля сделаем дырочки для свободного выхода крови и жидкости. Далее мы закрепим графт при помощи тончайших швов и небольшого количества биологического клея и накроем влажной, неприлипающей повязкой.
        - Кожа всегда... приживается? - спрашивает Вэлери.
        - Обычно - да. Она должна зафиксироваться и реваскуляризироваться[Восстановление сосудов в участках ткани или органа, разрушенных патологическим процессом.] ... и кожа головы будет отлично сочетаться с его щекой.
        Вэлери кивает, ее мутит, но она чувствует себя ободренной, а доктор Руссо продолжает объяснять: после операции Чарли будет носить сделанную по его лицу маску, чтобы контролировать процесс рубцевания на лице.
        - Обычно на лице мы стараемся добиться плоских, гладких и эластичных рубцов.
        - Маску? - переспрашивает Вэлери, пытаясь представить ее и снова впадая в тревогу по поводу новой социальной стигмы, которую придется нести ее сыну.
        - Да, - говорит Ник. - Специалист по трудотерапии придет днем и отсканирует лицо Чарли. Эти данные мы передадим в компанию, которая изготовляет на заказ прозрачные силиконовые маски. Маска целиком закроет лицо Чарли, оставив отверстия для глаз, носа и рта; прикрепляется она с помощью завязок.
        - Но она будет прозрачная? Через нее можно будет видеть?
        - Да. Прозрачная, чтобы мы наблюдали процесс побледнения рубца и видели, где поднимается давление... Со временем специалист подгонит маску, внося изменения в слепок и моделируя пластик с помощью нагревания. - Он всматривается в ее лицо, словно ищет что-то. - Ну как, не страшно звучит?
        Она качает головой, чуточку ободренная.
        - Вопросы есть?
        - Нет. Во всяком случае, пока, - тихо отвечает Вэлери.
        Доктор Руссо кивает:
        - Хорошо. Позвоните мне, если они возникнут. В любое время. Мой номер у вас есть.
        - Спасибо, доктор Руссо, - говорит Вэлери.
        - Ник, - поправляет он Вэлери по меньшей мере в четвертый раз.
        - Ник, - повторяет она, и их глаза снова встречаются. И опять воцаряется молчание, совсем как перед этим, но теперь Вэлери чувствует себя спокойнее, почти наслаждаясь мирным ощущением товарищества.
        Ник, похоже, испытывает сходные чувства, так как улыбается и легко меняет тему.
        - Чарли упомянул, что вы юрист, - говорит он.
        Вэлери кивает, гадая, когда и в каком контексте Чарли обсуждал ее профессию.
        - На чем вы специализируетесь? - спрашивает Ник.
        - Я веду корпоративные тяжбы, - отвечает она, думая, какой далекой и неважной кажется ей фирма со всей своей политикой. После несчастного случая с Чарли Вэлери вспоминала о фирме всего несколько раз, в связи со звонками начальника отдела, который заверил, что все ее дела и клиенты пристроены и ей не о чем волноваться. Она не могла понять, почему позволяла работе так ее нервировать.
        - Вы учились в юридической школе где-то здесь? - спрашивает он.
        Вэлери кивает:
        - Да, я училась в Гарварде.
        Обычно она избегает этого названия, но вовсе не из чувства ложной скромности, из-за которого многие ее однокурсники говорят: «Я учился в школе в Кембридже», - а потому, что до сих пор не чувствует себя достойной этого имени.
        Но с Ником совсем другое дело. Он, как ей известно, тоже учился там и извлек из этого максимум. И точно, Ник преспокойно кивает и спрашивает:
        - Вы всегда хотели стать юристом?
        Она думает над этим, над правдой: настоящей страсти к юриспруденции у нее не было, она просто хотела добиться чего-то как самоцели. В особенности после рождения Чарли, когда ей отчаянно хотелось хорошо зарабатывать, чтобы обеспечивать сына. Сделать то, чем Чарли мог бы гордиться, и она таким образом компенсировала бы ему отсутствие отца.
        Ничего этого она, разумеется, не говорит, а лишь отвечает:
        - Да нет, на самом-то деле. Пару лет я проработала помощником юриста и поняла, что я умнее юристов моей фирмы... - Тут она улыбается и предпринимает опасную попытку пошутить, первую за целую вечность: - Вероятно, так же говорят о вас ваши медсестры.
        - Вполне возможно, - сдержанно улыбается ей в ответ доктор Руссо.
        - Да будет вам. Вы этому не верите. Вы даже сказали мне, насколько вы хороши.
        - Я? - удивляется он. - Когда?
        - При нашей первой встрече, - отвечает Вэлери, и ее улыбка меркнет, когда она вспоминает ту ночь.
        Он смотрит в потолок, словно тоже заново переживает вечер, когда с Чарли произошел несчастный случай.
        - Да, наверное, сказал.
        Вэлери кивает и говорит:
        - И пока что... я должна с этим согласиться.
        Она поднимает на него глаза, когда он наклоняется над столом и произносит:
        - Это что. Дайте мне еще несколько месяцев и пару операций...
        На это Вэлери ничего не отвечает, молча предоставляя ему все время мира, а пока благодарность или какое-то не совсем понятное чувство заставляет ее сердце биться быстрее.

        ТЕССА: глава девятая

        Вечер пятницы, и я сижу в гостиной с мамой, братом и невесткой - все они приехали на выходные с Манхэттена. Одетые, чтобы идти в ресторан, где на восемь часов у нас заказан столик, мы наслаждаемся вином в гостиной, пока трое кузенов, которых недавно искупали и накормили, играют наверху под присмотром няни. Только одного недостает в этой картине - Ника, который опаздывает больше чем на двадцать минут, что не укрывается от моей матери.
        - Ник всегда по пятницам работает так поздно? - интересуется она, скрещивая ноги и многозначительно глядя на часы «Таймекс», которые носит теперь вместо «Картье», подаренных ей отцом на их последнюю годовщину.
        - Не всегда, - отвечаю я, словно оправдываясь.
        Я знаю, вопрос матери продиктован скорее ее бурным темпераментом и неспособностью хоть сколько-нибудь сидеть на одном месте, но невольно принимаю его как скрытое оскорбление, как вопрос типа: «Ты все еще поколачиваешь свою жену?» Или в данном случае: «Ты все еще позволяешь своему мужу бить тебя?»
        - Ему просто нужно проверить одного пациента... маленького мальчика, - объясняю я, чувствуя необходимость напомнить ей, насколько благородна профессия Ника. - В понедельник у него первая пересадка кожи.
        Мой брат чертыхается, морщится и встряхивает головой.
        - Не представляю, как он это делает.
        - Я представляю! - с восхищением говорит моя невестка.
        На маму это не производит никакого впечатления. Со скептическим видом она складывает вчетверо салфетку для коктейлей.
        - На какое время у нас заказан столик? - спрашивает она. - Может, он подъедет к нам в ресторан?
        - Не раньше восьми. У нас есть еще тридцать минут. А ресторан совсем рядом, - отвечаю я короткими фразами. - Все прекрасно, мама. Расслабься.
        - Да. Не волнуйся, мама, - дразнит ее брат.
        Мать поднимает руки, как бы сдаваясь.
        - Прошу прощения, - говорит она и начинает что-то напевать себе под нос.
        Я делаю большой глоток вина, я напряжена внутренне так же, как внешне моя мама. Обычно мне все равно, если Ник опаздывает; таким же молодцом я держусь, когда его вызывают по пейджеру. Я принимаю эти вещи как часть его работы и нашей совместной жизни. Но когда приезжают мои близкие, это совсем другое дело. Между прочим, последние мои слова Нику сегодня днем, когда он сообщил, что ему придется «на несколько минут заскочить в больницу», были: «Пожалуйста, не опаздывай».
        Он кивнул, похоже, понимая все нюансы моей просьбы: во-первых, мы не хотим снабдить мою мать оружием для доказательства ее мнения о превосходстве его жизни над моей, а во-вторых, хоть я и обожаю своего старшего брата Декса и очень близка с моей невесткой Рэйчел, иногда немного ревную, если не сказать большего, что меня тошнит от вида того, что я считаю идеальным браком, и не могу не использовать его как мерило наших с Ником отношений.
        Внешне у нас четверых много общего. Подобно Нику у Декса насыщенная стрессами служба, отнимающая много времени: он инвестиционный банкир в «Голдман Сакс», а Рэйчел тоже забросила карьеру юриста. Родив детей, она поначалу перешла на неполный рабочий день, а затем и вовсе оставила работу. У них тоже двое детей - Джулия и Сара (семи и четырех лет), - и, как движущая сила в своем доме, Декс в вопросах воспитания и дисциплины полагается на Рэйчел (интересно, что это не огорчает мою мать: ее возмущает отход на второй план Ника по этим вопросам, - она постоянно обвиняет Рэйчел, что та слишком многого ожидает от Декса).
        Но самым поразительным является общая для нас с братом история наших семейных отношений, так как он тоже разорвал свою помолвку за несколько дней до свадьбы. Настоящее безумие - брат и сестра с разницей в возрасте в два года, оба отменяют свои свадьбы тоже с интервалом в два года; факт, который любой психиатр счел бы необыкновенной удачей для анализа и скорее всего приписал бы разрыву между нашими родителями. Декс считает, что именно этим объясняется их невероятная поддержка в обоих случаях; они потеряли тысячи долларов на свадебных депозитах и, должно быть, чувствовали себя неудобно перед своими многочисленными друзьями с более традиционными семьями, однако, видимо, посчитали это небольшой ценой за уверенность в том, что их дети с первой попытки сделали правильный выбор. Тем не менее сопутствовавшие этому скандалы стоили нам довольно безжалостного подтрунивания со стороны матери, которая сочла необходимым подарить нам обоим на Рождество толстенные носки из стопроцентной шерсти - для наших холодных ног, естественно[Выражение «иметь холодные ноги» означает «трусить, малодушничать».] .
        Вдобавок нам пришлось выслушать множество советов с пожеланиями не жениться только для того, чтобы забыть прежнюю любовь. На что Декс, в своей аналитической манере, возразил, что понимает разницу между «той девушкой» и «этой» и что абсолютно уверен в своем выборе. А я просто отрезала:
        - Отстань, мама.
        Однако в качестве реплики в сторону ситуация Декса оказалась куда более скандальной, так как Рэйчел была подругой невесты моего брата, причем подругой детства. И еще, я уверена, какой-то обман там был. Это подозрение так и осталось без подтверждения, но у Декса и Рэйчел периодически проскальзывают подробности первых дней их знакомства, и мы с Ником обмениваемся понимающими взглядами. Не то чтобы эти обстоятельства имеют серьезное значение теперь, когда они женаты уже не один год, просто, по моему мнению, сомнительное начало накладывает на отношения большее бремя. Другими словами, если два человека закрутили роман, лучше им остаться вместе. Поступив таким образом, они получат романтическую историю: «мы были предназначены друг другу» - и до некоторой степени искупят свой грех; если же нет - они просто пара обманщиков.
        До сих пор Декс и Рэйчел находятся в первой группе, по-прежнему безумно влюбленные друг в друга спустя все эти годы. Помимо этого они по-настоящему лучшие друзья в смысле неразлучности, чего совершенно нет у нас с Ником. Например, они абсолютно все делают вместе - ходят в спортзал, читают газету, смотрят по телевизору те же шоу и фильмы, завтракают, ужинают, а иногда даже и обедают вместе и, что поразительно, ложатся спать в одно время каждый вечер. Между прочим, Декс как-то сказал, что не может заснуть без Рэйчел и что они никогда не ложатся спать, сердясь друг на друга.
        Я не говорю, что мы с Ником не любим вместе проводить время, - нет, нам это действительно нравится. Но мы не относимся к тем парам, которых водой не разольешь, и никогда такими не были, даже в начале. Наше рабочее время (у меня его в последнее время не стало), отход ко сну и даже трапезы разнятся чрезвычайно, а вечерами мы часто смотрим телевизор в разных комнатах, потому что едва ли он будет смотреть со мной «Танцы со звездами», как и я с ним - «Футбол в понедельник вечером». Я вполне довольна чтением романа в постели в одиночку и преспокойно засыпаю, если Ника нет со мной рядом.
        Не уверена, будто их брак лучше нашего, но временами у меня появляется тревожное чувство, что нам есть над чем поработать. Кейт и Эйприл, с которыми я обсуждала этот вопрос, заявляют: я - нормальная, а вот Рэйчел и Декс типичные, если не сказать полные, чудаки. Эйприл, брак которой находится на другом конце спектра, особенно настаивает, что Декс и Рэйчел на самом деле «нездоровы и взаимозависимы». А когда я выношу эту тему на обсуждение с Ником, не важно - с завистью или тревогой, он, вполне понятно, начинает оправдываться.
        - Ты - мой лучший друг, - говорит он, не греша, вероятно, против истины, так как у Ника вообще-то нет близких друзей, что типично для большинства наших знакомых хирургов. Когда-то они у него были - в школе, колледже и даже в медицинской школе, - но он не прикладывал особых усилий из года в год поддерживать эти отношения.
        Но даже если я действительно лучший друг Ника по умолчанию, и даже если, теоретически, он - мой лучший друг, мне иногда кажется, что Кейт и Эйприл и даже Рэйчел знают обо мне больше, чем он, я имею в виду повседневные вещи, составляющие мою жизнь, - от сожалений по поводу съеденного мной куска чизкейка и радости от сногсшибательных солнцезащитных очков, которые я нашла на распродаже, до милых словечек Руби и поступков Фрэнка. В итоге, когда мы с Ником наконец встречаемся в конце дня, я рассказываю ему о них, если это все еще кстати или мучает меня, но чаще мысленно сокращаю количество важных событий, избавляя мужа от банальностей, ну или от того, что он, как мне кажется, таковыми посчитает.
        Есть еще сексуальная жизнь Декса и Рэйчел, о которой я узнала по чистой случайности. Разговор этот завязался, когда недавно Рэйчел призналась, что уже больше года они пытаются зачать третьего ребенка. Это само по себе причинило мне боль, так как Ник давно уже категорически отказался от третьего ребенка, и хотя в целом я с ним согласна, случается, тоскую по чему-то большему, чем семья с двумя детьми, мальчиком и девочкой.
        Короче, я спросила у Рэйчел, много ли усилий они к этому прилагают или просто пытаются так, мимоходом. Я ожидала, что она пустится в рассказ о типичных неромантичных стратегиях и методиках, к которым прибегают пары, пытающиеся родить ребенка. Комплекты для определения овуляции, термометры, совокупления по расписания. Но она ответила:
        - Ну, ничего особенного мы не делаем... Но, знаешь, мы занимаемся сексом три-четыре раза в неделю - и безуспешно... Я знаю, год попыток - это не так уж долго, но с девочками все получилось сразу же...
        - Три-четыре раза в неделю, а когда у тебя овуляция? - уточнила я.
        - Ну, я вообще-то не знаю точно, когда у меня бывает овуляция. Поэтому мы просто занимаемся сексом четыре раза в неделю, знаешь... постоянно, - добавила она, издав нервный смешок, указавший, что она стесняется обсуждать свою сексуальную жизнь.
        - Постоянно? - повторила я, вспомнив старую японскую притчу: если молодожены в течение первого года их совместной жизни будут класть в кувшин фасолину каждый раз после занятий любовью, а затем вынимать одну всякий раз, когда будут заниматься любовью впоследствии, они никогда не опустошат этот кувшин.
        - Да. А что? Нам надо заниматься этим... меньше? - спросила она. - Может, приберегать для наиболее подходящих дней моего цикла? Не в этом ли проблема?
        Я не могла скрыть своего удивления.
        - Вы занимаетесь сексом четыре раза в неделю? То есть через день?
        - Ну... да, - сказала она, внезапно превращаясь в прежнюю девушку, которую я так старательно извлекала из ее скорлупы, когда она только вышла замуж за моего брата, надеясь, что когда-нибудь мы станем как сестры, которых у нас не было. - А что? - спросила она. - А как... часто это у вас с Ником?
        Я заколебалась, затем едва не сказала правду: мы занимаемся сексом три-четыре раза в месяц, если вообще занимаемся, но вмешалось элементарное чувство гордости, а может, и некоторого соперничества.
        - Ну, не знаю. Может, раз или два в неделю, - заявила я, чувствуя себя абсолютно неполноценной, наподобие тех старых замужних женщин, о которых читала в журналах и уж никогда не думала, что могу в них превратиться.
        Рэйчел кивнула и продолжила сетования по поводу своей истощающейся фертильности, а также поинтересовалась моим мнением, не разочаруется ли Декс, если у него никогда не будет сына. Можно подумать, она поняла, что я лгу, и, желая приободрить меня, привлекла внимание к своим тревогам. Позднее я подняла этот вопрос в разговоре с Эйприл, которая пригасила мои страхи, вероятно, как и свои собственные.
        - Четыре раза в неделю? - чуть не закричала она, словно я сказала, что они мастурбируют в церкви. Или занимаются групповым сексом с соседями сверху. - Она лжет.
        - Не думаю, - возразила я.
        - Даже не сомневайся. О сексе в браке лгут все. Я как-то читала, что это самая недостоверная статистика, так как никто не говорит правды, даже в анонимных анкетах...
        - Я не думаю, что она лжет, - повторила я, испытывая облегчение от мысли, что я не одна такая.
        И я почти совсем успокаиваюсь, когда Кейт, которая любит секс сильнее, чем большинство достигших половой зрелости подростков, привела свои аргументы.
        - Рэйчел всегда желает угодить. И пожертвовать собой, - сказала Кейт, приводя примеры подобного поведения: когда мы, еще не обзаведясь детьми, ездили на отдых девичником, она всегда брала себе самую маленькую комнату и поступалась своим мнением при выборе блюда на ужин. - Я так и вижу, как она жертвует собой, даже если и не хочет. С другой стороны... твой брат такой страстный.
        - Хватит. Остановись, - говорю я, выдавая свою стандартную реплику, когда мои подруги начинают распространяться о том, какой страстный у меня брат. Я слышу это всю жизнь, по крайней мере со школы, когда у него появились поклонницы. Тогда мне даже пришлось отделаться от нескольких подруг: я подозревала, что они нагло использовали меня, чтобы добраться до него.
        Я изложила Кейт свою теорию, что внешний вид мало влияет на влечение к супругу. Я считаю Ника красивым, но по большей части этого недостаточно, чтобы преодолеть мою пресловутую усталость. Люди могут влюбиться друг в друга из-за внешности или влечения, но в конечном счете эти вещи не так много значат.
        Во всяком случае, я размышляю над всем этим, когда в гостиной наконец-то появляется Ник, здоровается со всеми и извиняется за опоздание.
        - Ничего страшного, - первой отвечает моя мать, как будто бы это ей полагается извинять моего мужа.
        Ник снисходительно ей улыбается, затем целует в щеку.
        - Барби, дорогая. Мы скучали, - произносит он с ноткой сарказма, которую улавливаю лишь я.
        - Мы тоже, - парирует мама и, подняв бровь, подчеркнуто смотрит на часы.
        Ник не обращает внимания на ее выпад и наклоняется ко мне для полноценного поцелуя в губы. Я отвечаю ему, затягивая поцелуй на миллисекунду дольше, чем обычно, гадая, что я хочу доказать и кому.
        Когда мы отрываемся друг от друга, мой брат встает, чтобы по-мужски обнять Ника, а я думаю о том, о чем думаю всегда, видя рядом своих мужа и брата, - их можно принять за братьев, хотя Декс более худощавый, зеленоглазый «мальчик из хорошей семьи», а Ник более мускулистый, темноглазый, похожий на итальянца.
        - Рад тебя видеть, приятель, - улыбается Ник.
        Декс улыбается в ответ:
        - Я тоже. Как идут дела? Как работа?
        - С работой все нормально... отлично, - отвечает Ник, и обычно этим их разговоры на профессиональные темы ограничиваются, потому что Декс настолько же отдаленно представляет себе медицину, насколько Ник - финансовые рынки.
        - Тесса рассказала нам о твоем последнем пациенте, - говорит Рэйчел. - О маленьком мальчике, который жарил суфле.
        - Да, есть такой, - соглашается Ник, и его улыбка блекнет.
        - Как он? - спрашивает Рэйчел.
        - Хорошо, - кивает Ник. - Стойкий мальчишка.
        - Это его мать растит одна? - продолжает расспрашивать моя невестка.
        Ник бросает на меня сердитый взгляд, означающий либо: «Почему ты обсуждаешь моих пациентов?», либо: «Почему ты участвуешь в этих мелких сплетнях?». А может, и то и другое.
        - Что? - раздраженно отвечаю я, вспоминая о нашем с Рэйчел безобидном разговоре сразу после несчастного случая. Затем я поворачиваюсь к Рэйчел. - Да. Это тот мальчик.
        - А в чем дело? - подключается Декс, всегда вынюхивающий интересные истории. Я мысленно заношу это в актив своему брату, и возможно, это одна из причин такой их близости с Рэйчел. Не будучи женоподобным или даже метросексуалом[Современный мужчина любой сексуальной ориентации, придающий большое значение своей внешности и соответственно тратящий массу времени и денег на совершенствование своего внешнего вида и образа жизни.] , Декс и с девчонками посплетничает, и даже иногда перелистает журналы «Пипл» или «Ю-эс уикли».
        Я вкратце пересказываю брату разворачивающуюся историю, а Ник качает головой и бормочет:
        - Господи, моя жена превращается в заядлую сплетницу.
        - Что такое? - заметно ощетинивается мама, вставая на мою защиту.
        Ник повторяет свое утверждение четче и почти вызывающе.
        - Превращается? - переспрашивает мама. - С каких это пор?
        Это проверка, но Ник этого не понимает.
        - С тех пор как стала общаться со всеми этими безнадежными домохозяйками, - отвечает он, играя ей на руку.
        Мать посылает мне многозначительный взгляд и залпом допивает вино.
        - Погодите. Я что-то пропустил? - спрашивает Декс.
        Рэйчел с улыбкой сжимает его руку.
        - Вероятно, - шутливо произносит она. - Ты всегда отстаешь на шаг, дорогой.
        - Нет, Декстер, - подчеркнуто заявляю я, - здесь ты ничего не пропустил.
        - Это точно, - вполголоса соглашается Ник, бросая на меня еще один укоризненный взгляд.
        - О, возьми себя в руки, - советую я.
        Он посылает мне воздушный поцелуй, как бы говоря, что все это шутка.
        Я посылаю ему ответный воздушный поцелуй, изображая такую же игривость, а сама изо всех сил стараюсь не сосредоточиваться на первых семенах обиды, предсказанных, при всей ее самозваной мудрости, моей матерью.

        Общее хорошее настроение восстанавливается за ужином, весело, с оттенком праздничности мы обсуждаем самые разные темы - от политики до поп-культуры и воспитания детей (бабушками и дедушками тоже). Мама ведет себя наилучшим образом: возможно, впервые она никого не поддевает за исключением своего бывшего мужа. Ник, кажется, тоже в ударе и с особой нежностью ведет себя со мной, вероятно, чувствуя за собой вину за опоздание и обвинение в распускании сплетен. Вино помогает делу, и в течение вечера я постепенно все больше раскрепощаюсь и чувствую себя счастливой, возбуждаясь от ощущения семейного благополучия.
        Но рано утром на следующий день я просыпаюсь с раскалывающейся головой и вернувшимся ощущением беспокойства. Спустившись вниз, чтобы сварить кофе, я обнаруживаю за кухонным столом свою мать, которая сидит с чашкой чая «Эрл Грей» и зачитанным томом «Мисис Дэллоуэй», ее любимым романом.
        - Сколько раз ты его читала? - спрашиваю я, заливая в кофеварку воду и насыпая свежемолотый кофе, и потом сажусь рядом с мамой на диван.
        - Даже не знаю. Не меньше шести. Может, больше Он меня успокаивает.
        - Занятно. У меня мысль о миссис Дэллоуэй вызывает тревогу, - говорю я. - Что именно тебя успокаивает? Ее так и не реализованные лесбийские наклонности? Или ее тоска по смыслу в бессмысленной жизни, заполненной беготней с поручениями, воспитанием детей и планированием приемов?
        Это фраза из книги, которую читает моя мать, что она и подтверждает смешком.
        - Дело тут не столько в книге, а в том времени, когда я впервые ее прочла.
        - Когда это было? В колледже? - спрашиваю я, потому что сама полюбила Вирджинию Вулф именно тогда.
        Мама качает головой:
        - Нет. Декс был совсем маленьким... а я была беременна тобой.
        Я склоняю голову набок, ожидая продолжения.
        Мама скидывает розовые пушистые шлепанцы, которые совершенно не вяжутся с ее обликом, и говорит:
        - Мы с твоим отцом все еще жили в Бруклине. Тогда у нас ничего не было... но мы были так счастливы. Думаю, это самое лучшее время в моей жизни.
        Я рисую себе романтический кирпичный особняк с квартирой во весь этаж, отделанной в китчевом стиле семидесятых, где я провела первые три года своей жизни, но знаю его только по фотографиям, любительским фильмам и рассказам матери. Это было до того, как мой отец открыл свою юридическую практику и перевез нас в традиционный особняк восемнадцатого века в Уэстчестере, который мы называли домом, пока мои родители не развелись.
        - А когда вы с папой... перестали быть счастливыми? - спрашиваю я.
        - О, не знаю. Это произошло как-то постепенно... и вплоть до самого конца у нас бывали хорошие моменты. - На ее лице появляется улыбка, которая может быть прелюдией как к слезам, так и к смеху, - Этот человек. Он мог быть таким обаятельным и остроумным...
        Я киваю, думая, что он до сих пор обаятельный и остроумный; два этих прилагательных люди всегда используют, описывая моего отца.
        - Просто уж очень плохо, что он оказался таким бабником, - прозаически замечает мать, словно всего лишь констатирует: «Очень плохо, что на отдыхе он носил костюмы из полиэстера».
        Кашлянув, я осторожно спрашиваю:
        - А у него были другие романы? До нее? - Я имею в виду жену отца, Диану, зная мамину неприязнь даже к звуку ее имени. Я искренне убеждена: она наконец пережила разрыв с моим отцом и боль развода, но по какой-то причине не может простить «ту женщину», истово веря что все женщины - сестры, обязанные друг другу честностью, которой, по ее мнению, мужчины лишены от природы.
        Она долго, серьезно на меня смотрит, словно прикидывает, выдавать ли тайну.
        - Да, - наконец отвечает она. - Я знаю по меньшей мере о двух.
        Я проглатываю комок в горле и разочарованно киваю, получив подтверждение того, о чем всегда подозревала.
        - В тех он признался и полностью порвал с теми женщинами. Сломленный, в слезах и все такое, и поклялся, что это больше не повторится.
        - И ты его простила?
        - В первый раз - да. Полностью. Во второй раз я через это переступила, но уже никогда потом не относилась к нему по-прежнему. Я больше ему не доверяла. У меня всегда сосало под ложечкой, когда я искала следы помады у него на воротничках сорочек или номера телефонов в бумажнике. Из-за этого я чувствовала себя униженной. Из-за него. Тогда я и решила опять работать. Мне это нужно было для себя. Кроме того, мне кажется, я всегда знала, что он снова это сделает...
        Она умолкает, взгляд ее устремлен в пространство.
        Мне очень хочется обнять ее, но вместо этого я задаю еще один трудный вопрос:
        - Думаешь, поэтому ты перестала... доверять всем мужчинам?
        - Быть может, - отвечает она, нервно глянув в сторону лестницы, как будто боясь, что Ник или Декстер поймают ее злословящей. Она переходит на шепот. - И может, именно поэтому я так огорчилась из-за твоего брата... когда он разорвал первую помолвку.
        Еще один первый раз - оказывается, я и понятия не имела о том, что моя мать подозревала возможную неверность, как и то, что Декстер мог ее чем-то огорчить.
        - Но он хотя бы не был женат, - замечаю я.
        - Верно. То же самое сказала себе и я. А кроме того, я терпеть не могла эту Дарси, - говорит мама, ссылаясь на прежнюю подругу Декса. - Поэтому результат оказался положительным.
        Я открываю рог, чтобы продолжить разговор, но передумываю.
        - Выкладывай, - говорит мама.
        Я снова медлю в нерешительности, а потом спрашиваю:
        - Ты доверяешь Нику?
        - Доверяешь ли Нику ты? - парирует мама. - Это более важный вопрос.
        - Доверяю, мама, - отвечаю я, прикладывая к сердцу кулак. - Я знаю, он не идеален.
        - Никто не совершенен, - произносит она тем томом, каким проповедники-евангелисты говорят «аминь»
        - И знаю, что наш брак не идеален, - говорю я, вспоминая о скверном начале вчерашнего вечера.
        - Ни один брак не совершенен, - говорит она, качая головой.
        Аминь.
        - Но он никогда мне не изменит.
        Мама устремляет на меня взгляд, обычно воспринимаемый мной как властный, но в прозрачном золотистом свете раннего утра я вижу в нем только материнскую озабоченность.
        Она накрывает ладонями мои руки.
        - Ник - хороший человек, - говорит она. - На самом деле... Но одному я научилась в жизни: никогда не говори «никогда».
        Я жду, что еще она скажет, и слышу, как с верхней ступеньки лестницы зовет меня Фрэнк, нарушая очарование нашей близости.
        - И в конечном счете, - продолжает она, не обращая внимания на нарастающие призывы своего внука, сидя так спокойно, словно не слышит его, - все, что у тебя действительно есть, - это ты сама.

        ВЭЛЕРИ: глава десятая

        В субботу, сразу как стемнело, в больницу приходит Джейсон, нагруженный приготовленным в микроволновке попкорном, двумя коробками китайских фиников и несколькими фильмами, разрешенными для просмотра детям в присутствии взрослых.
        - Обожаю эти финики! - восклицает Вэлери, нанося упреждающий удар по тому, чем брат угрожал ей уже несколько дней.
        Джейсон качает головой:
        - Сегодня у нас ночной мальчишник.
        Вэлери лихорадочно цепляется за подлокотники кресла, как при игре в музыкальные стулья.
        - Ты всегда говоришь, что я одна из вас, - не сдается она.
        - Не сегодня. У Чарли ночую я. Девушки не допускаются. Правильно, Чарли?
        - Правильно, - отзывается мальчик, улыбаясь дяде и ударяя в его кулак сжатой в кулачок левой рукой, при этом стукаясь костяшками пальцев.
        Вэлери, которая еще минуту назад голову сломала, придумывая, чем они с Чарли будут заниматься весь вечер, теперь чувствует, как нарастает в ней паника при мысли о разлуке с сыном. Иногда она уходила из больницы на несколько часов - купить еды навынос или с небольшим поручением. Как-то днем она даже вернулась домой, выстирала несколько партий белья и просмотрела почту. Но еще никогда она не оставляла Чарли по вечерам, а тем более на целую ночь. Он-то, может, и готов, а она - нет.
        - Прекрасно. Ешьте свои конфеты и смотрите свои фильмы, - как можно небрежнее говорит Вэлери, чтобы не выдать своей паники и не подорвать позицию Джейсона. Смотрит на часы и бормочет, что вернется часа через два.
        - Нет, - возражает Джейсон. - Ты вернешься завтра. А теперь иди.
        Вэлери отвечает брату пустым взглядом, побуждая его буквально вытолкать ее из кресла.
        - Не тормози. Жми давай. Исчезни, женщина.
        - Хорошо, хорошо, - наконец соглашается Вэлери и медленно берет сумку и заряжающийся в углу палаты блэкберри. Она понимает: ее чувства неразумны, ей бы радоваться, что она сможет нормально поспать в своей постели и немного побыть наедине с собой. Она знает, с Джейсоном Чарли в надежных руках. Он в безопасности, состояние у него стабильное, и боли совершенно не беспокоят его, во всяком случае пока, до операции, назначенной на понедельник. Но все равно ее не оставляет глубоко таящееся, инстинктивное сопротивление. Вэлери делает вдох и медленно выдыхает, сожалея, что у нее не осталось рецепта на ксанакс, который успокоил бы ее взбудораженные, разгулявшиеся нервы.
        - Ну что ты, в самом деле, - шепчет Джейсон, помогая ей надеть пальто. - Позвони подруге. Выпей немного. Повеселись.
        Вэлери кивает, как бы обдумывая совет брата и прекрасно зная: ничего подобного она не сделает. Веселье субботним вечером, во всяком случае так, как понимает его Джейсон, и раньше-то было редкостью, а теперь вовсе исключено.
        Она подходит к Чарли и обнимает его, потом легонько целует в щеку рядом со шрамом.
        - Я люблю тебя, милый, - говорит она.
        - Я тоже люблю тебя, мама, - отвечает Чарли, ненадолго оторвавшись от подборки DVD-фильмов, которые Джейсон веером разложил в изножье его кровати.
        - Ну ладно. Тогда я пошла... - произносит Вэлери, не двигаясь с места и обводя взглядом палату, словно что-то разыскивая.
        Когда исчерпывает себя и эта пантомима, Вэлери еще раз целует сына, покидает палату и спускается на автостоянку, холодную и темную. Пытаясь найти свой запыленный зеленовато-голубой «фольксваген» с политическими наклейками на бампере, оставшимися от выборок двухлетней давности, Вэлери в какое-то мгновение приходит к убеждению, что его украли, предпочтя почему-то тройке «БМВ», запаркованных на том же уровне, и отчасти испытывает облегчение, так как ей поневоле придется вернуться в палату. Но потом она вспоминает, что несколько дней назад, после поездки за буррито, втиснула автомобиль в узкое пространство, предназначенное для малолитражек, и находит машину там, где оставила. Прежде чем отпереть дверцу, она тщательно вглядывается в заднее сиденье, что делает уже много лет, с тех пор как подросток из ее родного города был похищен на стоянке торгового центра за несколько дней до Рождества, - страшный момент, зафиксированный камерой видеонаблюдения.
        Но сегодня осмотр заднего сиденья не нагоняет на Вэлери ужаса, она производит его поверхностно и равнодушно. Вот то добро, без которого нет худа, думает она, - в присутствии большого страха меньшие исчезают. Следовательно, она больше не цепенеет при мысли о насильниках в подземном гараже. Поеживаясь, Вэлери садится в мишину и включает двигатель. Радио, оставленное на большой громкости в последней поездке, оглушает ремовским «Купанием в ночной реке», песней, которая вызывает у нее смутную депрессию и в лучшие времена. Вэлери дышит на ладони, согревая их, в затем крутит ручку настройки, надеясь найти что-нибудь повеселее. Останавливается она на «Сейра, улыбнись», рассудив, что если уж «Холл энд Оутс» ей не помогут, то не поможет никто. Потом она медленно едет домой, периодически подхватывая вполголоса припев и изо всех сил стараясь забыть о том вечере, когда она в последний раз отвезла своего сына в гости на мальчишник с ночевкой.

        Только вот едет она не домой. Не сразу. Она совершенно искренне собирается, даже планирует ответить на несколько телефонных звонков - друзьям с работы и нескольким подругам детства, включая Лорел, до которой, но слухам, а именно через Джейсона, дошло известие о несчастном случае с Чарли. Но в последнюю секунду Вэлери минует свой съезд и направляется прямиком по адресу, который прошлым вечером, когда Чарли уснул, нашла в компьютере, затем - на карте, и запомнила. Ей хочется верить, что этот крюк является забавой, полетом фантазии, но на самом деле, принимая во внимание нынешние обстоятельства, ничто не стоит называть забавой или полетом фантазии. Это не может быть скукой, потому что она никогда не скучает, - для этого она слишком любит одиночество. Она убеждает себя, что это простое любопытство, наподобие того случая в середине девяностых, когда они с Джейсоном летали в Лос-Анджелес на свадьбу двоюродной сестры и съездили в Саут-Банди, на место двойного убийства по делу О. Дж. Симпсона. Правда, сегодня ее любопытство продиктовано праздностью, а не патологическим интересом.
        Пока она едет к центру Уэллсли, начинается небольшой дождь. Вэлери включает
«дворники» на самую низкую скорость, дождевая пыль на стекле дает ей подсознательное ощущение защиты. Она ведет расследование, собирает улики - касательно чего, она не совсем понимает. Вэлери сворачивает налево, затем два раза направо и попадает на улицу, которую элегантно называют бульваром. Она широкая, обсаженная деревьями, с аккуратными тротуарами и классическими домами старой постройки. Дома скромнее, чем она ожидала, но сами участки идут далеко вглубь и очень приличных размеров. Вэлери замедляет скорость, следя за уменьшающимися нечетными номерами домов на правой стороне улицы, пока не находит дом, который ищет, - особняк в тюдоровском стиле, словно сошедший со страниц сказок. Пульс Вэлери учащается, пока она подробно рассматривает дом. Одинаковые трубы по обеим сторонам шиферной крыши. Почти в центре дворика перед домом - огромная береза с низко растущими ветвями, по которым удобно карабкаться. Розовый трехколесный велосипед и старомодный красный резиновый мячик, забытые на подъездной дорожке. Теплый желтый свет в спальне наверху. Вэлери спрашивает себя, его ли - их ли - эта спальня или кого-то
из детей, и представляет всех их вместе в обстановке домашнего уюта. Она надеется, что они счастливы, разворачиваясь в три приема и направляясь домой.

        Позднее она принимает ванну - ее любимое занятие в субботу вечером. Обычно она читает, лежа в ванне, журнал или книжку в мягкой обложке, но этим вечером она закрывает глаза, изгоняя из головы по возможности все мысли. Погрузившись в пенную воду до самого подбородка, она лежит так, пока не начинает задремывать, и тогда ей приходит в голову мысль, что от усталости она вполне может заснуть и, между прочим, утонуть. Чарли останется сиротой и до конца жизни будет вынужден гадать, не была ли ее смерть самоубийством и нет ли здесь каким-то образом его вины. Вэлери отгоняет нездоровую мысль, выходя из ванны и заматываясь в свое самое уютное, самое большое банное полотенце - банную простыню, правильнее сказать. Она помнит тот день, когда заказала комплект прекрасных полотенец из египетского хлопка, самых роскошных, какие смогла найти, и даже дополнительно потратилась на свою монограмму цвета парижской лазури, вышитую на каждом полотенце. Это был день, когда она первый раз в своей юридической фирме получила чек на премию, вознаграждение за биллинг на две тысячи часов - маленькое состояние, которое она уже
запланировала истратить на повседневные земные блага. Вслед за полотенцами она заказала австрийские подушки на гусином пуху, атласные простыни, покрывала из толстой кашемировой пряжи, тяжелые чугунные кастрюли и сковороды, а также тонкий фарфор на двенадцать персон - качественные товары для дома, приобретаемые большинством женщин при выходе замуж, до покупки дома или рождения ребенка. Может, и задним числом, но все это она делала самостоятельно. «Кому нужен мужчина?» - думала она, складывая в тележку очередную тарелку или вилку.
        Она повторяла это как заклинание. Когда сверхурочно работала в фирме и откладывала деньги, чтобы они с Чарли смогли наконец-то перебраться из квартиры в полуподвале, вгоняющей в депрессию, с голыми белыми стенами, которые хозяин не разрешил ей покрасить, и постоянными запахами карри и марихуаны, долетавшими из квартиры напротив, в уютный Кейп-Код, где живут и поныне. Когда зимой расчищала подъездную дорожку, весной поливала посеянную траву, летом мыла парадное крыльцо струей воды под напором, осенью сгребала листья. Когда делала все необходимое для создания дома и жизни для Чарли. Она была самостоятельной, самодостаточной и полагалась только на себя. Слушая радио, она отождествляли себя с героинями всех песен, в которых находила поддержку: «Я женщина...», «Я выживу...»[Песни в исполнении Хелен Редди и Глории Гейнор соответственно.] , «У-В-А-Ж-А-Й».
        Однако этим вечером, после съеденного над кухонной раковиной сандвича с арахисовым маслом и желе и благополучного водворения в постель в любимой белой фланелевой ночной рубашке с отделкой из мережки, Вэлери испытывает приступ острой тоски, неопровержимо свидетельствующий об отсутствии чего-то. Сначала она считает, что ей недостает Чарли, который впервые в жизни не спит в соседней комнате. Но потом она вспоминает тот мягкий свет в верхнем этаже тюдоровского особняка и понимает: дело совсем в другом.
        Она смотрит в темноту и пытается представить кого-то в постели рядом с собой, пытается вспомнить ощущение переплетенности с другим человеком, в поту, задыхающейся, удовлетворенной.
        Вот тогда-то она закрывает глаза и видит его лицо, и ее сердце снова начинает учащенно биться, как в больничном кафетерии, когда они пили кофе, и перед его домом.
        Вэлери знает, что подобные мысли о женатом мужчине недопустимы, но все равно позволяет себе отдаться этим мыслям, повернувшись на бок и уткнувшись в подушку.
«Кому нужен мужчина?» - пытается напомнить себе Вэлери. Но засыпая, она думает:
«Мне». И что еще важнее: «Чарли тоже».

        ТЕССА: глава одиннадцатая

        - Как продвигаются поиски школы? - спрашивает меня Рэйчел утром в воскресенье, сидя по-турецки на полу в нашей гостевой комнате и укладывая вещи для возвращения в Нью-Йорк. Мы впервые наедине за все выходные, так как мама улетела домой ранним рейсом, а Декс и Ник повели детей на прогулку - или «принудительный выгул», как назвала это Рэйчел, оторвав своих девочек от дивана.
        Скорчив гримасу, я отвечаю:
        - Это такая морока.
        - Стало быть, ты окончательно исключила государственную начальную школу? - уточняет она, забирая в хвост волосы резинкой, которую носит на левом запястье, видимо, вместо часов. Волосы у нее длиной до плеч.
        - Думаю, да. Ник за нее... наверное, потому, что сам учился в государственных школах... Ну а мы с Дексом в них не учились, как ты понимаешь... Думаю, все дело в том, кто к чему привык, - говорю я, надеясь что в этом кроется истинная причина расположения Ника к государственным школам, а не желание просто-напросто избавиться от поездок в школы, подачи заявок и разговоров на данную тему.
        - Ну да. Мы с Ником из одного лагеря - я училась только в государственных школах, но поняла: в Hью-Йорке лучше пойти другим путем, - говорит она, раскладывая на ковре застежкой вниз маленькие Сарины блузки с цветочным узором. Затем она тщательно разглаживает морщинки, подворачивает внутрь рукава и с ловкостью| продавщицы универмага превращает одежки в аккуратные квадратики. Я запоминаю ее действия, но знаю, что никогда их не освою, как не могу научиться складывать на манер оригами наши столовые салфетки в отличие от Ника, который в совершенстве овладел этим, пока подрабатывал официантом в загородном клубе во время учебы в колледже.
        - Я поклялась оставаться всегда спокойной, - говорю я, - но теперь, когда приходится этим заниматься, меня все бесят.
        - Да, - кивает Рэйчел. - Меня больше трясло от заполнения заявлений для Джулии и Сары, чем при подаче документов в юридическую школу. Одно дело расписывать свою квалификацию и способности, но совсем другое - хвалиться собственной пятилетней дочерью... это как-то примитивно... Декс подошел к этому проще. В нашем эссе в
«Спенс» он назвал Джулию «живым кареглазым чудом».
        Я смеюсь.
        - Так и написал?
        - Слово в слово.
        - Какая банальность, - говорю я, качая головой, вполне понятно изумляясь собственному брату банкиру, с виду такому сдержанному и обладающему чувством собственного достоинства, а в личной жизни - полному придурку. В то же время мне кажется, что отчасти поэтому у него такой удачный брак. Он и есть банальность, полная противоположность эффектности, а я, навидавшись за многие годы разных отношений, пришла к выводу: из эффектных мужчин получаются неважные мужья, и мой отец -первый из них.
        - Да. Поэтому меня не удивил их отказ, - иронически усмехается Рэйчел. Весьма успешный человек, она, похоже, воспринимает этот отказ как своеобразный знак почета, как бы оставляя промах целиком на совести школы, и мне приходит в голову, что, несмотря на свою скромность, а иногда даже откровенную застенчивость, Рэйчел на самом деле - одна из самых уверенных в себе женщин из числа моих знакомых в отличие от Эйприл и стольких других матерей, стремление которых к совершенству является, как видно, способом справиться с подспудной неуверенностью в себе.
        Она продолжает:
        - Я знаю, мне следовало подредактировать эссе Декси... Но в глубине души я знала, что «Спенс» все равно нам не подходит. Поэтому и не стала суетиться...
        Я интересуюсь почему, так как меня всегда интригуют подробности их жизни в Нью-Йорке, настолько отличающейся от моих воспоминаний о Манхэттене времен моей бездетности.
        - О, не знаю, - отвечает она и медлит, прежде чем взяться за розовый кашемировый свитерок с пришитыми по краю выреза крохотными помпонами. Все вещи Джулии и Сары, изысканные и девчоночьи, разительно отличаются от гардероба самой Рэйчел - джинсы, уютные свитера коричневых оттенков и длинные, роскошные шарфы, которые она дважды оборачивает вокруг шеи, даже летом. - Да просто наслушалась стереотипных характеристик о каждой школе... «Чапин» предпочитает светлокожих, богатых, «белую кость»... В «Спенсе» полно богатых, имеющих связи в обществе девочек. Или, в интерпретации ненавистников, избалованных, шлюх-материалисток... а Декс, когда нам отказали... - Она улыбается, а затем, подражая его низкому голосу, произносит: - Как они посмели отвергнуть наше кареглазое чудо!»
        Я смеюсь над своим братом, а потом интересуюсь репутацией «Брерли» - школы для девочек в Аппер-Хилл-Сайде, в которой учатся Сара и Джулия.
        - М-м-м... Дай-ка подумать... Я бы сказала - неряхи-интеллектуалки, - говорит Рэйчел.
        - Ты нисколько не похожа на неряху, - возражаю я, указывая на идеальные стопки одежды, которые она укладывает в холщовые сумки дочерей от «Эл-Эл-Бин».
        Она смеется и спрашивает:
        - Итак, «Лонгмер» по-прежнему возглавляет твой список школ для Руби?
        Я киваю; на меня производит впечатление, что она помнит название бостонской школы, но еще больше удивляет ее следующий вопрос:
        - Это туда ходят дочери Эйприл, да?
        - Да... Что в данный момент говорит не в ее пользу для Ника, - замечаю я и рассказываю целиком историю пациента Ника. - Он хочет избежать всякой огласки... Или хотя бы нейтрализовать тех, кого считает сующимися не в свои дела бездельницами, мнящими себя героинями драмы.
        - Сующиеся не в свои дела бездельницы, мнящие себя героинями драмы, есть повсюду, - говорит Рэйчел. - В частных школах, в государственных школах. На Манхэттене, на Среднем Западе. Они - неизбежное зло.
        - Я понимаю, но объясни это Нику. В последнее время ему ничего нельзя сказать.
        Едва эти слова произнесены, как я сожалею о них, так как чувствую себя предательницей, выпалив их в разговоре с Рэйчел, которая никогда слова дурного о муже не скажет, а кроме того, моя зревшая в отношении мужа критика обрела форму.
        Рэйчел сочувственно смотрит на меня, отчего я острее ощущаю свою вину.
        - Ничего нельзя сказать по поводу чего? - уточняет она.
        - О, не знаю, - иду я на попятную. - Я понимаю, что у него другое происхождение. Я прекрасно вижу, что Эйприл, Роми и всем в их клике следует оставить эту женщину и ее ребенка в покое. Я так и сказала Эйприл, а подобные вещи нелегко говорить подруге.
        - Я представляю, - кивает Рэйчел.
        - Но Ник воспринимает это крайне обостренно. Ты же знаешь, каким он может быть.
«Уверенный в собственном превосходстве» - не совсем те слова...
        - Прямолинейный? Суровый? - подсказывает она.
        - Ну да, пожалуй, так. Он всегда был суровым, - говорю я, вдруг понимая, как трудно характеризовать самых близких тебе людей, потому, возможно, что тебе известны все их сложности и противоречия. - Но дело не только в том, что он не переносит фривольность, распускание сплетен, журналы про знаменитостей, неумеренное пьянство и траты.
        Рэйчел нерешительно кивает, следуя по тонкой линии, отделяющей поддержку моей позиции от очернения Ника.
        - Я понимаю: послушать меня - так у него совсем нет чувства юмора...
        - Нет-нет. Ничего подобного. Послушай... я знаю Ника. Я его понимаю. У него отличное чувство юмора, - говорит она.
        - Верно. Просто в последнее время он кажется более замкнутым. Не хочет встречаться с друзьями... А что касается воспитания детей, то он или отец «оставьте меня в покое», или мистер Придира... Но, может, я это только сейчас стала замечать... - задумчиво произношу я, вспоминая последний разговор с матерью, и застенчиво посвящаю Рэйчел в некоторые неприятные подробности.
        - Ну, Барби - циник. К ней надо относиться скептически, - говорит она. - Ты знаешь, что она недавно мне сказала? В присутствии девочек?
        - Что? - спрашиваю я, качая головой в ожидании,
        - Она заявила, что замужество - это как посещение ресторана с подругами. Ты заказываешь, что тебе нравится, а когда видишь блюдо, которое принесли подруге, и сама желаешь попробовать то же самое.
        Я смеюсь, уронив голову на руки.
        - Жестоко.
        - Знаю. Она заставила меня почувствовать себя большой свиной отбивной, которую Декс может отослать назад на кухню.
        - А как тебе вот это? Увидев недавно, как Ник открывает для меня дверцу автомобиля, она выдала следующий перл: «Когда мужчина открывает дверцу своей машины для жены, можешь быть уверена в одном - или автомобиль новый, или жена».
        Рэйчел смеется, а затем спрашивает:
        - И как? Автомобиль новый?
        - К сожалению, да. Только что с конвейера... Поэтому в любом случае я никогда не признаюсь ей, что уход с работы не стал в итоге панацеей, на которую я надеялась. Я чувствуя себя вымотанной и измученной... и все равно не хватает времени на детей... Вообще ни на что, честно говоря.
        - Ну да, и ты чувствуешь себя еще более виноватой, верно? Что ты не мама-волшебница?
        - Но ты-то такая, - с упреком говорю я.
        - Нет, не такая, - возражает Рэйчел. - Не помню, когда в последний раз я садилась порисовать или порукодельничать с девочками. Дома ты, теоретически, имеешь намного больше времени, но заполняешь его мелочами, которых каким-то образом избегала, когда работала.
        - Да! - снова восклицаю я, испытывая громадное облегчение, так как нет ничего безысходнее мыслей, будто ты одна ощущаешь себя определенным образом, особенно в вопросах материнства, и успокоить может только знание, что ты не одна такая. - Точно. У меня такое чувство, будто мне нужна жена... Кто-то для осуществления классных мероприятий и...
        - Выполнения всех поручений, - подсказывает Рэйчел.
        - И покупки подарков.
        - И заворачивания их.
        - И написания благодарственных записок.
        - И составления фотоальбомов, - говорит Рэйчел, закатывая глаза. - Прошло уже два года, а я застряла на середине младенческого альбома Джулии.
        - Черт, забудь про альбомы. Кто бы мне наснимал эти самые фотографии, - жалуюсь я, вспоминая, как недавно сказала Нику, что, случись со мной беда, у детей не будет даже фотографии их матери. Он велел мне не сходить с ума, схватил фотокамеру и щелкнул меня с темными кругами под глазами и с намазанным клерасилом огромным прыщом на подбородке. Снимок этот я позже удалила, содрогаясь при мысли, что меня могут запомнить в таком жутком виде. Или, еще хуже, увидит другая женщина, вторая жена Ника, единственная мать, которую будут знать мои дети.
        Затем, когда у меня появилось чувство, что наше игривое ворчание начинает смахивать на безудержное злословие, Рэйчел наклоняет голову набок и с улыбкой произносит:
        - Ах. Да. Но как им повезло, что они такие невозможно красивые. Хоть и некомпетентные.
        Я улыбаюсь, недоумевая, с чего ей пришло в голову назвать детей «некомпетентными», а потом до меня доходит, что Рэйчел говорит не о детях, а о Дексе и Нике.
        - Да, - шире улыбаюсь я. - Это очень хорошо.

* * *
        В тот вечер, уже проводив нашу компанию и уложив детей спать, мы с Ником в нашей комнате готовимся ко сну.
        - Прекрасные были выходные, - говорю я, ополаскивая лицо. Я промокаю его насухо и щедро наношу на лицо и шею увлажняющий крем. - Я так люблю, когда наши дети собираются все вместе.
        - Да, весело было, - откликается Ник, роясь в своем комоде и вытаскивая оттуда хлопчатобумажные пижамные штаны. - И твоя мама умудрилась вести себя хорошо.
        Я с улыбкой лезу в свой комод и выбираю черную ночную рубашку. Она из хлопка со спандексом и не откровенно сексуальная, но покрой мне идет, я надеюсь вызвать искорку между Ником и мной. Я не столько настроена на секс, сколько хочу последующей интимности.
        - Да. Но вчера утром она мне столько всего наговорила.
        - Насчет чего?
        - О, не знаю. Она все волнуется...
        - О чем она волнуется теперь?
        - Да все о том же. Как тяжело в семье с двумя маленькими детьми, что мне не следовало уходить с работы, - говорю я, внезапно понимая: ее тревоги кристаллизуются в моей голове, превращаясь и в мои. А может, они уже подспудно зрели и просто были извлечены на поверхность интуицией моей матери.
        - Ты сказала ей, что у нас все отлично? - интересуется Ник, но отвлекается, проверяя свой блэкберри, затем быстро печатает ответ - его подвижные большие пальцы оба задействованы. Всякий раз, когда вижу вот так двигающиеся его руки, я вспоминаю, что он хирург с превосходнейшими навыками моторики, и чувствую нарастающую волну желания. Но все равно мне не нравится, что он употребил слово
«отлично». Я хочу быть лучше, чем «отлично».
        - Да, сказала.
        Я наблюдаю за Ником, который, сдвинув брови, продолжает печатать, и могу сказать, что эта переписка связана с работой. Он резко заканчивает, натягивает пижамные штаны и завязывает шнурок-пояс. «Ты всегда спишь топлес?» - спросила я его однажды, когда мы только начали встречаться. Тут он засмеялся и поправил меня:
«Это девушки носят топы, а про мужчин так не говорят». Я смотрю, как он бросает свою одежду якобы в сторону корзины для белья, но промахивается настолько очевидно, что мог бы и не пытаться. Такая случайность на него не похожа, и, глядя на груду одежды на полу, увенчанную его гарвардской бейсболкой густого красно-коричневого цвета, вывернутой наизнанку, я чувствую, как начинаю выходить из равновесия. Я мысленно считаю до десяти, желая услышать от Ника хоть какие-нибудь слова, любые, и, не дождавшись, говорю:
        - Я распечатала заявку для «Лонгмера».
        Данное заявление целиком задумано, чтобы задеть его чувства или хотя бы вовлечь в разговор. Мне чуточку стыдно за свои манипуляции, но до какой-то степени мои действия оправданны.
        Он лишь издает возглас удивления, направляясь к раковине в ванной комнате. Я сижу на краю ванны и наблюдаю за игрой мускулов у него на спине, пока он чистит зубы, прикладывая, как мне всегда казалось, излишнюю силу. Одно время я напоминала ему о деснах, о том, как плохо сказывается на них его способ чистки зубов, но с годами оставила это.
        - Думаю, нам следует запустить процесс, - говорю я.
        - Да? - отзывается Ник тоном, полным скуки, словно говорит мне, что это относится к длинному списку вещей его не касающихся, также как перекус для всего класса и костюмы для Хеллоуина.
        Я мысленно чертыхаюсь и думаю: «Моя мать права»
        - Да. Я положу ее в твой кейс. Может, сделаешь первую попытку написать эссе? На этой неделе? Рэйчел и Декс свои написали...
        Ник смотрит на меня в зеркало, а потом произносит с полным зубной пасты ртом:
        - Серьезно?
        Я смотрю на него пустым взглядом, пока он сплевывает в раковину, полощет рот и говорит:
        - Ладно. Хорошо. Но мне предстоит просто сумасшедшая неделя. Завтра пересадка кожи у Чарли.
        - Конечно, - говорю я; мое раздражение увеличивается еще на градус, когда Ник называет своего пациента по имени.
        Мгновение спустя Ник ложится следом за мной в постель.
        - Такие, значит, у нас дела? - со вздохом спрашивает Ник. - Мы решили подать заявление в «Лонгмер»?
        - Это прекрасная школа. В ней учится Чарли.
        Едва произнеся эти слова, я понимаю, что зашла слишком далеко.
        - Что это должно означать? - спрашивает Ник.
        - Ничего, - отвечаю я невинным взглядом широко раскрытых глаз и поправляю вокруг себя покрывало.
        - Ладно. Что такое, Тесс? Ты злишься?
        - Нет, - как можно более неубедительно отвечаю я, желая услышать ответ Ника, и тогда я смогла бы высказать ему все, что чувствую, ту досаду, за которой идет гнев. Гнев, отчасти, кажется оправданным, но с другой стороны - это паранойя и эгоизм.
        Только вот он не делает этого ответного шага, не дает мне шанса, не задает вообще никаких вопросов, а просто говорит:
        - Хорошо. Ну а теперь давай-ка спать.
        - Конечно. Я понимаю. У тебя завтра операция, - отвечаю я.
        Ник смотрит на меня и с едва заметной улыбкой кивает. Затем в последний раз рассеянно проверяет свой блэкберри и выключает прикроватный свет, явно не замечая ни моего сарказма, ни моей маленькой черной ночной рубашки.

        ВЭЛЕРИ: глава двенадцатая

        В понедельник утром, пока доктор Руссо с бригадой из пяти врачей и медсестер оперирует Чарли, Вэлери находится в комнате ожидания; она ожидает, и ничего больше. Она сидит одна, настояв на том, чтобы мать и брат пришли позже, когда все закончится. Вэлери никогда не требовалось разговаривать или отвлекаться в стрессовых ситуациях, и она не понимает психологию тех, кто ищет, как бы переключить свое внимание. Например, ее мать вяжет, будучи расстроена или взволнована. Поэтому она ни разу не поворачивается к вопящему в углу телевизору с плоским экраном, настроенному на канал Си-эн-эн, и не бросает взгляд на десятки женских журналов, валяющихся на столах по всей комнате. Она даже не слушает музыку на айподе Чарли, который пообещала поберечь для него, пока он будет в операционной. Она не желает никакого ухода от реальности. Наоборот, она хочет оставаться на страже, просто перетерпеть мучительные минуты, дождаться, пока кто-нибудь не появится в дверях и не проведет ее к сыну. Она надеется, что это будет Ник, по одной-единственной причине: по его лицу она сразу же поймет, все ли прошло гладко. Теперь она
уже знает: он человек прямой, - и Вэлери тратит всю мысленную энергию, представляя миг, когда увидит его ободряющую улыбку, почти желая ответить ему тем же.
        Только в один момент, часа через два после начала операции, Вэлери отвлекается и возвращается к своей глупой субботней выходке. Она чувствует, как от стыда наливается теплом лицо, хотя знает: ее никто не заметил, никто никогда не узнает о ее поступке и подобное никогда не повторится. Тем не менее Вэлери спрашивает себя, что она надеялась обрести или, может быть, выведать. О Боже, а вдруг Ник видел ее, и еще хуже - они с женой оба ее заметили? Что тогда? Приписали они этот шаг отчаянию матери, сорвавшейся с тормозов, и всячески жалели ее? Или их объяснение было менее благожелательным и они обвинили ее в преследовании? Не встревожился ли Ник настолько, что, ища спасения, передал Чарли другому, менее опытному хирургу? От этой мысли Вэлери в прямом смысле бросает в дрожь, и она поплотнее запахивает кардиган.
        Вэлери снова спрашивает себя: «Зачем? Что заставило ее поехать туда?» - и изо всех сил игнорирует тревожный ответ, формирующийся в ее сознании. Между ними что-то есть. Влечение. Или, во всяком случае, связь. Она качает головой, отметая такой вывод как неверный, бредовый. Как она может испытывать какие-то чувства к мужчине, которого едва знает? А уж он и вовсе ничего к ней не испытывает, кроме простого сострадания. Она просто уязвима, вот и все, а он - ее спасение. Она убеждает себя, что это распространенное явление - пациенты влюбляются в своих врачей, путая благодарность с чем-то большим. И правда, она об этом читала, когда была беременна, - некоторые женщины влюбляются в своих акушеров. Тогда это показалось ей невероятным, но, оглядываясь назад, она понимает: возможно, в то время была слишком поглощена Лайоном, чтобы влюбиться в кого-то другого, пусть даже ненадолго.
        Так и есть, решает Вэлери. Она типичный случай из учебника, ничего больше. Внезапно все встает на свои места, особенно учитывая, как приятно смотреть на Ника. Любой ясно видит его красоту - его глаза, эти волосы, плечи, - поэтому-то одинокие медсестры вокруг него теряют головы и хихикают. Даже замужние, из тех, что носят с собой альбомы, заполненные фотографиями своих мужей и детей, неравнодушны к нему.
        Вэлери скрещивает ноги и опирается на другой подлокотник, испытывая облегчение от того, что найдено столь логическое объяснение ее сумасбродному поведению. Ник - блестящий, красивый хирург, а она не только одинока, но и полностью отгорожена сейчас от окружающего мира. Вэлери поднимает взгляд к висящим над ней часам и, наблюдая за бегущей по кругу секундной стрелкой, уговаривает себя: влюбленность скоро пройдет. Тем временем за матовым стеклом двери, ведущей в комнату ожидания, появляется какая-то фигура, привлекая внимание Вэлери. Она выпрямляется в кресле, надеясь, что это к ней - с новостями или текущими подробностями. Ожидая увидеть Ника.
        Но вместо Ника в дверях появляются две женщины. Одну из них Вэлери узнает, но не сразу вспоминает, где ее видела. Наконец ей это удается, и она застывает, когда женщина называет себя.
        - Роми, - повторяет Вэлери. - Что вы здесь делаете?
        Роми поднимает большую плетеную корзину с букетом из белых и желтых цветов, как видно, отобранных вручную, а потом искусно аранжированных. Еще в корзине горкой высятся фрукты, такие блестящие и совершенные, что кажутся ненатуральными.
        - Я принесла вам это, - говорит Роми, осторожно ставя корзину к ее ногам.
        Вэлери опускает взгляд и обнаруживает напротив букета бутылку вина, горлышко которой обмотано рафией.
        Вэлери видит этикетку на французском языке, отмечая про себя, что бутылка из виноградника в Провансе, и чувствует прилив ярости на неуместность в такой момент вина. Вэлери оглядывается, чувствуя себя загнанной в ловушку, осознавая, что ей некуда деваться и нет никакой возможности как-то обойти или протиснуться мимо этих женщин и убежать. И разумеется, она не может уйти. Она обещала Нику ждать.
        Вэлери кивает, принимая корзину, но отказывается благодарить Роми за ее приношение и поворачивается ко второй женщине.
        - Здравствуйте, Вэлери, - медленно, словно обращать к иностранке, произносит та. - Меня зовут Эйприл. Моя дочь Оливия учится в одном классе с Чарли. Мы хотели сказать вам, что весь класс мысленно с вами. Вся школа. Мы сочувствуем вам и вашему сыну. Как он?
        - Прекрасно, - отвечает Вэлери, мгновенно пожалев о своих словах, особенно наблюдая за выражением лица Эйприл. Есть в нем что-то неприятное - высокомерное и агрессивное одновременно. Кроме того, Чарли чувствует себя не прекрасно. Далеко не прекрасно. Поэтому она добавляет: - Он сейчас на операции.
        Женщины удивленно, встревоженно переглядываются, укрепляя подозрения Вэлери в том, что Роми волнуется насчет судебного иска и боится расстаться с частью своих денег. Внезапно она вспоминает серьги Роми, которые были у нее в ушах в день открытых дверей - «гвоздики» с огромными бриллиантами, - и замечает скромные серебряные кольца на их месте. Нет и кольца. Все в ее облике приуменьшено, это портрет женщины, показывающей, что она отнюдь не состоятельна.
        - На операции? - переспрашивает Роми.
        - Да. Пересадка кожи.
        Роми касается ладонью своей щеки.
        - Как... его лицо?
        Ответ Вэлери быстр и краток:
        - Мне бы не хотелось это обсуждать.
        Подруги снова обмениваются взглядами, в который еще откровеннее сквозят тревога и личный интерес.
        Кривя губы, Роми говорит:
        - Мы просто переживали.
        - За кого? - резко спрашивает Вэлери.
        - За Чарли, - вступается за подругу Эйприл.
        Вэлери свирепеет, услышав имя своего сына, произнесенное этой чужой женщиной, которой вообще нечет здесь делать.
        - Послушайте. Я не собираюсь подавать в суд, если вы из-за этого переживаете. Несмотря на всю вашу безответственность.
        Роми, кажется, сейчас расплачется, а Эйприл говорит:
        - Она не безответственная.
        - В самом деле? - спрашивает Вэлери. - Значит, по-вашему, жарить суфле во время дня рождения с ватагой маленьких мальчиков - удачная мысль?
        - Несчастные случаи бывают. Даже у осторожных людей, - настаивает Роми; теперь на глазах у нее выступают слезы.
        - И что же, вы можете рассказать мне, как это произошло? - настаивает Вэлери, повышая голос. Она замечает, что сидящий в углу мужчина, погруженный до этого в книгу, смотрит в их сторону, угадывая конфликт. - Ваш муж сказал, что он точно не знает. А вы знаете? Кто-нибудь знает?
        Слезы Роми высыхают как по команде, что только подтверждает их фальшивость.
        - Мальчики устроили возню.
        - С шестилетними мальчиками это бывает, - вставляет Эйприл.
        - Хорошо. Тогда еще раз, - тоном прокурора на перекрестном допросе произносит Вэлери. - Неужели оставить без присмотра взрослых ватагу шестилетних мальчиком, склонных устраивать возню, и позволить им при этом жарить суфле можно посчитать удачной идеей?
        - Не знаю. Я... простите меня, - без всякого выражения, равнодушно произносит Роми.
        - Могли бы с этого начать! - отрезает Вэлери.
        - Она пыталась с этого начать, - говорит Эйприл. - Вы не отвечаете на ее звонки.
        - А она не понимает намека.
        - Послушайте, - предпринимает новую попытку 1'оми, - мы знаем, что ваш сын пострадал и что вы...
        - Вы ничего обо мне не знаете. - Вэлери встает, повышая голос. - Вы думаете, что знаете меня. Вам кажется, что вы обо всем догадались. Но вы понятия не имеете. Никакого!
        Эйприл стучит по плечу Роми, затем кивает в сторону двери.
        - Пойдем, - зовет она.
        - Да. Прошу вас. Уходите. И заберите свое вино и цветы. Может, они пригодятся вам на вашей очередной вечеринке.

        Через несколько минут после ухода женщин в комнате ожидания появляется Ник. Он не улыбается, но это не имеет значения. Вэлери уже знает, это его вариант счастливого лица - расслабленное, но бесстрашное, - и мгновенно понимает, с Чарли все в порядке. Она выжидающе встает, желая услышать подтверждение.
        - Он замечательно справился, - говорит Ник, и это, разумеется, означает, что замечательно справился Ник.
        Нюанс этот не проходит незамеченным для Вэлери, которую захлестывают чувства, когда она говорит:
        - Большое вам спасибо.
        Ник кивает в ответ:
        - Я и сам очень доволен результатами.
        Вэлери снова благодарит его, а Ник предупреждает, что пока она мало что сможет понять, графту еще нужно время прижиться, новым сосудам - вырасти.
        - Другими словами, вам графт может показаться некрасивым... но, по-моему, все прекрасно.
        - Именно это имеет значение, - говорит она, вспоминая фотографии до и после операции, которые в эти выходные нашла в сети, и все наихудшие сценарии, о которых прочла вопреки настоятельному совету Ника не заглядывать в Интернет. - Я могу... его увидеть?
        - Конечно. Он все еще спит, но скоро должен проснуться, - отвечает Ник, с любопытством глядя на корзину, оставленную женщинами. - Это ваша?
        - Нет, - заявляет Вэлери, демонстративно перешагивая через корзину, и перехватывает взгляд Ника, устремленный на большой белый конверт, недвусмысленно адресованный «Вэлери и Чарли».
        Она неловко срывает его с корзины и бросает к себе в сумку.
        - В смысле да... - запинается она, - моя. Но думаю, я оставлю ее здесь. Для других семей... поддержать их. Мне сейчас не до вина.
        Ник бросает на Вэлери взгляд, как бы подозревая, что это лишь часть правды, но Вэлери ничего не добавляет и он ведет ее к Чарли. По дороге он держится очень по-деловому, говорит быстрее и возбужденнее обычного, описывая подробности процедуры и рассказывая, как хорошо все прошло. Когда они подходят к послеоперационной палате, Ник жестом предлагает Вэлери войти первой. Она собирается с духом, но, видимо, недостаточно для первого взгляда на лежащего на кровати Чарли, который кажется, как никогда, маленьким. Он укрыт одеялами, голова и лицо в повязках, видны только нос, глаза и губы. Незнакомая медсестра снимает показания, и Вэлери внезапно испытывает потребность подойти к нему, коснуться розовой шеи, но сдерживается, боясь случайно занести инфекцию.
        - Как он? - спрашивает Ник у женщины, которая скрипучим голосом сообщает ему цифры, ничего для Вэлери не значащие.
        Ник одобрительно кивает, сестра делает записи на листе Чарли, а потом покидает палату.
        - Идите сюда, - жестом подзывает ее к кровати Ник.
        Когда веки Чарли вздрагивают и поднимаются, Вэлери стыдится своей нерешительности, своей слабости в такой момент. Ведь это он только что перенес пятичасовую операцию. Это он лежит в маске под капельницей. А она всего лишь ждала.
        - Привет, милый, - храбрится она с вымученной улыбкой.
        - Мами, - произносит он; это было самое первое имя, которое он ей дал, когда был совсем малышом, и которое забыл, когда научился говорить и ходить.
        Вэлери с огромным облегчением слышит голос сына, видит синеву его глаз.
        - Ты прекрасно справился, - говорит она, и на глазах у нее выступают слезы, когда она присаживается на кровать рядом с ним. Она растирает его ноги сквозь несколько одеял, наблюдая, как он силится держать глаза открытыми. Через несколько секунд веки у него наливаются тяжестью и снова опускаются.
        - Вот. Позвольте вам показать, - шепчет Ник и отходит, чтобы надеть резиновые перчатки. Затем он возвращается к Чарли и ровнейшим движением снимает маску и поднимает край повязки, показывая работу.
        Вэлери невольно ахает при виде лица своего сына. Его щеку покрывает слой бледной, прозрачной кожи, усеянной крошечными дырочками, сквозь которые сочится кровь и жидкость. Маска призрака под его маской. Сцена из фильма ужасов. Вэлери никогда не позволяла себе их смотреть, всегда закрывала лицо ладонями. Она чувствует, как ее начинает трясти, но сдерживает слезы.
        - Вы хорошо себя чувствуете? - спрашивает Ник.
        Она кивает, задыхаясь, заставляет себя собраться с духом.
        - Запомните. Графту нужно время на заживление, - повторяет Ник, возвращая на место повязку и маску.
        Вэлери понимает: она должна что-то сказать, - но не может произнести ни звука.
        - Через несколько дней вид будет совсем иной. Вы будете поражены.
        Она снова кивает, ее тошнит, наваливается слабость. Вэлери говорит себе, что не может упасть в обморок. Она никогда не простит себе, если лишится чувств при виде лица своего сына.
        - Как только образуются сосуды, графт обретет нормальный телесный цвет. И двигаться будет, как нормальная кожа, когда заживет и прикрепится к лежащим под ним слоям ткани и мышц.

«Скажи же что-нибудь», - побуждает себя Вэлери, сидя на краю кровати.
        - Поэтому нам и понадобится лицевая маска, которую доставят сюда сегодня или завтра. Необходимо поддерживать постоянное давление, чтобы все оставалось нa месте, когда он начнет есть твердую пищу, разговаривать и тому подобное. Кроме того, она поможет контролировать боль...
        Вэлери поднимает глаза, тревога заставляет ее наконец-то заговорить.
        - Ему будет больно? Мне казалось, вы говорили о большом количестве обезболивающих?
        Ник указывает на капельницу.
        - Вот они. Но он все равно будет испытывать дискомфорт... и давление облегчит это.
        - Ясно, - говорит Вэлери; тошнота и ужас проходят, пока она собирает сведения, которые понадобятся ей для выхаживания сына. - Значит, сейчас он может пить?
        Ник кивает.
        - Да. Он может пить жидкости, а завтра или послезавтра мы добавим мягкую пишу. Кроме этого, ему нужен покой. Абсолютный покой. Правильно, парень? - спрашивает Нику Чарли, снова открывшего глаза.
        Мальчик моргает, еще слишком заторможенный после наркоза, чтобы говорить.
        - Правильно, - отвечает за него Вэлери.
        - Ну что ж, - произносит Ник, снимая перчатки и баскетбольным броском посылая их в корзину для мусора, стоящую в углу. С удовлетворенным видом попадает. - Я вернусь.
        Вэлери испытывает острую боль, желая, чтобы он еще побыл с ними.
        - Когда? - спрашивает она и тут же осекается.
        - Скоро, - отвечает Ник.
        Потом берет ее за руку, коротко пожимает, словно говоря, что все идет в точности, как он надеялся, в точности как должно.

        ТЕССА: глава тринадцатая

        - Мне очень неприятно напоминать, но я тебя предупреждала.
        Эйприл звонит мне в понедельник утром, когда я прокладываю дорогу по забитому покупателями проходу в отделе хлопьев в «Хоул фудс».
        - Хорошее начало, - смеюсь я. - Тебе же нравится произносить: «Я тебе говорила».
        - Нет.
        - Правда? А как насчет того случая, когда ты сказала мне, что, если я позволю Фрэнку играть в общественной песочнице, он подцепит острицы?
        Эйприл смеется.
        - Согласна. Тогда мне понравилось... но не потому, что он подцепил острицы! Вы же с Ником тогда издевались надо мной, называя параноиком.
        - Ты и есть параноик, - говорю я; Эйприл беспрестанно дезинфицирует руки, и я частенько подтруниваю над ней из-за этого, напоминая, что какое-то количество лейкоцитов в крови у нее имеется. - Но ты оказалась права... Так насчет чего ты права на этот раз?
        Несколько секунд Эйприл держит паузу, а потом говорит:
        - Насчет Вэлери Андерсон. Я была права насчет Вэлери Андерсон. Какая же стерва!..
        - Что случилось? - спрашиваю я, настраиваясь на предстоящий рассказ и гадая, могла ли Эйприл знать об операции Чарли этим утром.
        - Ты не поверишь, - говорит Эйприл, беря разгон перед своим повествованием.
        Всегда красочно рассказывающая всякие истории, даже касающиеся мелочей ее жизни, Эйприл тщательно подготавливает почву, описывая, с какой любовью они с Роми заполняли корзину для третьей попытки пообщаться лицом к лицу, с какой придирчивостью выбирали бутылку самого изысканного вина из погреба Роми и восхитительный букет от «Уинстон флауэрс».
        Старательно избегая саркастических ноток, я замечаю:
        - Мне показалось, вы намеревались на время оставить ее в покое?
        - Мы так и сделали. Мы подождали примерно неделю, как ты и предложила... А затем Роми решила предпринять последнюю чрезвычайную попытку.
        Я бросаю в свою тележку коробку хлопьев из пшеничных отрубей с изюмом, размышляя о том, что выражение «чрезвычайная попытка» скорее уместно, когда клеятся к девицам в барах, или выторговывают хорошую скидку на подержанный автомобиль, или пробегают милю за шесть минут, а не пытаются наладить отношения с матерью, у которой ребенок в больнице, тем более что она явно не хочет эти отношения устанавливать. А еще я думаю, что советовать Эйприл все равно что поучать Руби: в одно ухо влетело, в другое вылетело. Единственная разница - Эйприл хотя бы сделает вид, что слушает.
        - Ну, понимаешь, протянуть оливковую ветвь, - говорит Эйприл.
        Я хмыкаю в ответ, считая, что и это выражение весьма недвусмысленно говорит за себя и несколько противоречит заявлениям Роми, будто ее усилия связаться с Вэлери продиктованы сочувствием и желанием поддержать другую мать, а не очевидным и бессовестным стремлением оправдаться.
        - Значит, Вэлери не слишком благосклонно отнеслась к этому жесту? - спрашиваю я.
        - Это еще слабо сказано, - говорит Эйприл и буквально пересказывает мне их диалог. Как выяснилось, Вэлери отказалась от корзины, предложив оставить ее для их очередной вечеринки. - Какая лицемерка, - закругляется Эйприл. - Законченная стерва.
        - Как неудачно получилось, - говорю я, тщательно подбирая слова и осознавая, что, вероятно, этим и отличается настоящая дружба: насколько свободно ты можешь говорить.
        - Да. И чем больше я о ней думаю, тем более печальной мне кажется эта история. Мне ее жаль.
        - Ты имеешь в виду случившееся с ее маленьким сыном? - подсказываю я, думая, что это еще мягко сказано.
        - Ну да, конечно. И совершенно ясно: у нее совсем нет друзей.
        - С чего ты взяла? - интересуюсь я.
        - Ну, во-первых, откуда могут быть друзья при таком дурном характере? И во-вторых, почему она сидела там одна? То есть, ты можешь представить подобную ситуацию с кем-то из наших детей? Да мы были бы окружены любящими людьми.
        Я напоминаю Эйприл о своем первоначальном предположении: возможно, Вэлери хочет побыть одна, - но подруга обрывает меня:
        - Она просто производит впечатление одной из тех озлобленных одиноких женщин, которые ненавидят весь мир. Ну неужели нельзя было поблагодарить? Хотя бы ради Чарли? Наши дети учатся в одном классе!
        - Думаю, да, - соглашаюсь я.
        - Короче, мы официально от нее отказываемся, - заявляет Эйприл. - Пусть живет как знает.
        - Она еще может изменить мнение, - говорю я.
        - Что ж, ей придется «изменять мнение» в одиночестве. С нас хватит.
        - Понятно.
        - Да... О, на обратном пути мы столкнулись с твоим красавцем мужем.
        Я замираю на месте, молясь, чтобы он не был с ними резок или холоден.
        - Да? Он знал, зачем... вы туда приходили?
        - Вероятно. Но мы это не обсуждали... Мне не хотелось ставить его в неловкое положение... Поэтому мы просто поболтали. Поговорили о «Лонгмере». И Роми любезно предложила написать рекомендательное письмо для Руби. Сказала Нику, что почтет это за честь для себя. С письмом от члена совета директоров вы, считай, уже приняты.
        - Вот это да. Здорово, - говорю я.
        - И я клянусь, что ни словом ей на это не намекала... это была целиком ее идея. Ну разве она не лучшая?
        - Да, - говорю я, и меня просто тошнит от моего двуличия. - Лучшая.

        Выполнив под дождем еще четыре дела, я возвращаюсь домой, к наводящей тоску домашней сцене. По всей кухне стоят грязные тарелки с остатками арахисового масла и джема, а в гостиной, как после взрыва, валяются куклы, части головоломок и разнообразные пластмассовые детали. Руби и Фрэнк застыли перед телевизором, практически уткнувшись в экран носами, и смотрят мультфильмы, и не безопасные, а напичканные стрельбой из лазеров и сексизмом - мужчинами, спасающими мир, и беспомощными женщинами, фигуры которых напоминают песочные часы. На щеке у Фрэнка пятно виноградного джема, а щека находится в опасной близости от подлокотника серо-коричневого кресла, для которого, знаю, мне следовало заказать более темную обивку, а Руби щеголяет в махровом пляжном халатике, несмотря на дождливый день с почти нулевой температурой.
        А наша няня Кэролайн, двадцатичетырехлетняя копия Джессики Симпсон, четвертый размер груди и все такое, развалилась на диване, полирует ногти и хохочет в айфон. Слушая, как она перебирает ночные клубы, подыскивая, где отметить день рождения подруги, я поражаюсь ее очевидной неспособности работать в течение жалких десяти часов в неделю в нашем доме (в отличие от способности общаться, прихорашиваться, перекусывать и с головой уходить в электронную почту и «Твиттер») и чувствую, как в груди поднимается знакомая волна ярости - эмоции, которую я испытываю слишком часто с тех пор, как стала матерью. Я, конечно, могу пойти по обычному пути наименьшего сопротивления, то есть как ни в чем не бывало подняться наверх, делая вид, что все в порядке, и нажать кнопку быстрого набора номера Кейт или Рэйчел, а затем уже излить стандартные жалобы на Кэролайн.
        Но после разговора с Ником вчера вечером и утренней беседы с Эйприл у меня нет настроения скрывать свои истинные чувства. И вот я стремительно прохожу мимо Кэролайн и начинаю швырять игрушки в плетеную корзину, стоящую в углу комнаты. Явно испуганная моим появлением, Кэролайн торопливо заканчивает разговор, сует пилочку для ногтей в задний карман тесных джинсов и принимает сидячее положение. Однако она не извиняется за беспорядок и не подключается к моей нарочитой уборке, не говоря уже о том, чтобы сесть прямо.
        - Привет, Тесса, - весело говорит она. - Как дела?
        - Отлично, - отвечаю я, сожалея, что не настояла на официальном обращении, когда эта девица начинала работать у нас четыре месяца назад; может, будь я «миссис Руссо», она немного серьезнее относилась бы к своим обязанностям.
        Я хватаю с кофейного столика пульт и выключаю телевизор под хор протестов.
        - И слышать ничего не хочу, - говорю я детям самым суровым голосом, и от этого, разумеется, только хуже себя чувствую. Они не виноваты, что их няня такая лентяйка.
        По-прежнему уставившись широко раскрытыми глазами в теперь уже черный экран телевизора, Фрэнк сует в рот большой палец, а Руби шмыгает носом и причитает:
        - Он уже почти закончился.
        - Мне все равно. Вам не полагалось смотреть телевизор, - говорю я, обращаясь больше к Кэролайн.
        - Кэролайн нам разрешила, - возражает Руби; никакого другого ответа я и не ожидала.
        Я поворачиваюсь к Кэролайн и вопросительно смотрю на нее, а та улыбается мне в ответ невинной, скромной улыбкой.
        - Они так хорошо себя вели. И съели все до последней фасолинки. Я просто подумала, что можно их немножко поощрить, - объясняет она, разыгрывая роль доброго полицейского, отчего я разъяряюсь еще больше.
        - Ну ладно... Но в следующий раз давайте придерживаться «Диснея» или
«Никелодеона», - говорю я, широко улыбаясь и понимая, что применяю двойной стандарт. Когда я разговариваю по телефону, то позволяю им смотреть любые передачи, лишь бы это давало мне немного покоя. И все же я не для того обеспечиваю возможность Кэролайн шляться по ночным клубам, чтобы она играла мою роль.
        - Хорошо. Конечно, - отзывается Кэролайн, а я вспоминаю тот день, когда мы беседовали с ней, или, точнее, я с ней беседовала, а Ник с отсутствующим видом сидел в углу, изображая участие в процессе.
        После он показал мне два больших пальца, назвал ее «достаточно милой и умной», и обвинил меня в излишней придирчивости, в то время как я указала на сигналы опасности, а именно: «Ролекс», босоножки от Джимми Чу и огромную сумку-мешок от Витон, - вместе с ее заявлением, что вообще-то домашняя работа не ее «призвание».
        Но я вынуждена была признать, что она прекрасно ладила с детьми, особенно с Руби, которая с ходу ее заобожала - во всяком случае, ее длинные волосы и пурпурную пилку для ногтей. Кроме того, Кэролайн оказалась лучше трех последних нянь, с которыми мы беседовали; одна плохо говорила по-английски, другая была вегетарианкой, отказавшейся даже прикасаться к мясу, а третья - идеальной Мэри Поппинс с явно фальшивыми рекомендациями. И в настоящее время Кэролайн - мой единственный путь к свободе, ну или к свободе на десять часов в неделю. Поэтому я как можно спокойнее окликаю ее по имени.
        - Угу? - отзывается она, щелкая во рту жевательной резинкой, а я уже составляю план своей речи, с которой обращусь к Нику, начинающейся словами: «Я тебе говорила».
        - До вашего ухода мне нужно подняться наверх и кое-что сделать. Пожалуйста, почитайте им.
        - Конечно, - бойко соглашается Кэролайн.
        - И оденьте Руби потеплее.
        - Конечно, - повторяет она. - Без проблем.
        - Большое спасибо, - преувеличенно терпеливо говорю я. Затем холодно целую детей (отвечает мне только Фрэнк) и удаляюсь в свой кабинет, а на самом деле - это небольшая ниша в нашей спальне. Она входит в число многих других интерьеров, которые мне хотелось бы переделать в нашем доме, особняке в тюдоровском стиле, построенном в 1912 году, очаровательном, но страдающим недостатком функционального пространства.
        В течение получаса я отвечаю на несколько писем по электронной почте, заказываю детские подарки, которые давным-давно нужно было заказать, и загружаю несколько сот фотографий. Затем что-то побуждает меня открыть один старый документ, план курса лекций для моих студентов, который назывался «Игры и спорт в викторианском романе». Это было всего два года назад, но кажется, что давным-давно, и внезапно приходит ностальгия по дискуссиям, которые я вела: лекции по шахматам и сексуальной политике в «Незнакомке из Уайлдфелл-холла», светские игры в «Ярмарке тщеславия» и виды спорта на открытом воздухе и благородные танцы в «Мэре Кэстербриджа»[Упоминаются романы Энн Бронте, Уильяма Теккерея и Томаса Харди.] .
        Затем, услышав громкий визг Руби - вопль ликования, а не боли, - я с головой погружаюсь в чувство сожаления, испытываю острый приступ тоски по своей прежней жизни. Оазис спокойствия в моем кабинете на кампусе, дневное время, когда я встречалась со студентами, интеллектуальная стимуляция и, честно говоря, спасение от моего обычного мира. Меня охватывает ощущение потери, и я приказываю себе успокоиться. Просто у меня плохой день. Я всего лишь расстроена из-за стычки с Ником вчера вечером, неприятного разговора с Эйприл, хаоса внизу. А так в жизни и бывает: разлад в одной из сфер перекидывается и на другие.
        Я беру телефон, чтобы позвонить Кейт: мне нужно, чтобы она меня подбодрила, - но Кейт хочет как раз того, что есть у меня, - во всяком случае, ей это кажется, а я вовсе не хочу слышать, как здорово складывается моя жизнь. У меня нет настроения разговаривать даже с Рэйчел, которая всегда умеет найти верные слова, потому, возможно, что, несмотря на все ее сетования, в душе ей нравится быть матерью-домохозяйкой. Я даже подумываю, не позвонить ли Нику, просто чтобы разрядить атмосферу, но знаю: он будет недоступен для разговора. И кроме того, я так и слышу его лаконичное предложение по решению проблемы: «вернись на работу»,
«найди новых подруг» или «уволь Кэролайн».
        Будто это так легко и просто, думаю я. Разве хоть что- то в жизни бывает легко и просто?

        ВЭЛЕРИ: глава четырнадцатая

        Ник заходит проведать Чарли каждый час, вплоть до последнего в этот день посещения, когда он появляется в джинсах и сером свитере-водолазке, с черной сумкой и в наброшенном на плечо шерстяном пальто - несомненно, по пути домой.
        - Как тут у вас у всех дела? - негромко спрашивает он, переводя взгляд со спящего Чарли на Джейсона и только потом на Вэлери.
        - У нас все хорошо, - шепчет она.
        Но ее прерывает Джейсон:
        - Эй, док. Я только что говорил Вэл, что ей нужно отсюда уйти. Подышать свежим воздухом. Вы не согласны?
        Ник пожимает плечами в притворной беспомощности и говорит:
        - Согласен. Но она меня и слушать не хочет.
        - Нет, я слушаю, - тоном маленькой девочки недовольно возражает Вэлери. Она отворачивается, ей кажется, что Ник видит ее насквозь, когда она вспоминает его дом и тот золотистый свет в спальне на втором этаже.
        - Ах вот как? - с ироничной улыбкой говорит Ник,- Значит, вы много спите? И едите три раза в день? И не читаете в Интернете о самых неблагоприятных сценариях болезни?
        Покраснев, Вэлери бормочет:
        - Прекрасно. Иду. Иду.
        Она встает, берет пальто и лежащую в кресле-качалке сумку.
        - И куда же ты собираешься? - спрашивает Джейсон
        - Даже не знаю, - смущается она, зная, что Ник слушает и наблюдает за ней. - Пойду, наверное, принесу какой-нибудь еды. Ты чего-нибудь хочешь? Мексиканской? - спрашивает она брата.
        Джейсон корчит гримасу.
        - Нет. Никогда не думал, что скажу это, но меня тошнит от буррито.
        - А у Антонио вы не были? - спрашивает их обоих Ник.
        Вэлери качает головой и спрашивает:
        - Нет. Это где-то рядом?
        - Да. Через дорогу. На Кембридж-стрит. Это маленькая забегаловка, но кормят там потрясающе. Ничего лучше в Норт-энде нет. Нигде не ел таких запеченных цити[Разновидность макарон.] , даже у мамы, - сообщает Ник, похлопывая себя по переднему карману джинсов в поисках ключей.
        - Звучит привлекательно, - решительно указывает на Ника Джейсон, потом поворачивается к Вэлери. - Принесешь мне кальцоне с пепперони?
        - Конечно, - отвечает она.
        - Но не торопись, - говорит Джейсон - Поешь там. Я не так уж голоден.
        - Что я слышу?.. - подтрунивает над ним Вэлери, вдруг почувствовав, что она как раз проголодалась. Она целует спящего Чарли в здоровую щеку и выходит из палаты, слыша позади себя шаги Ника.
        - Я гоже ухожу, - говорит он, как только они остаются одни в коридоре. - Проводить вас туда?
        Предлагается это неуверенно, и Вэлери уже собирается отказаться, не желая доставлять неудобство, но в последнюю секунду передумывает и говорит:
        - Буду рада.
        Через несколько минут они уже выходят вместе из больницы, вечер встречает их таким пронзительным холодом, что это сразу же становится темой разговора.
        Они ускоряют шаг, а Вэлери, охая, заматывает лицо шарфом.
        - А тут подмораживает.
        - Да. Осени в этом году, считайте, и не было, - подхватывает Ник.
        - Знаю. Даже не помню желтеющей листвы, - говорит Вэлери и думает, что все равно не смогла бы ею любоваться.
        Они смотрят по сторонам, пропуская машины, и быстрым шагом пересекают Кембридж-стрит. Направляются они к ресторанчику, мимо которого Вэлери много раз проходила, но не обращала внимания. Когда Ник открывает дверь и предлагает Вэлери пройти вперед, полный мужчина с усами - именно такого ожидаешь увидеть в ресторане, который называется «У Антонио», - оглушительно рявкает:
        - Доктор Руссо, где вы были, старина?
        Ник смеется.
        - Где я был? На прошлой неделе я был здесь.
        - О, точно. Кажется, так, - соглашается толстяк, осторожно глянув на Вэлери.
        Нервозность Вэлери, к которой примешивается чувство вины, рассеивается, когда Ник говорит:
        - Это Вэлери. Мой друг. Вэлери, это Тони.
        Ей нравятся эти простые слова, нравится, что звучат они честно, и она говорит себе: это действительно так. Они друзья. Почти, во всяком случае.
        Ник продолжает:
        - Вот, хотел познакомить Вэлери с самым лучшим итальянским рестораном в городе.
        - В городе?
        - В мире, - поправляется Ник.
        - Ну, тогда ладно. Ужин на двоих! - восклицает Тони, потирая свои могучие руки.
        Ник качает головой:
        - Нет. Я остаться не могу. Не сегодня.
        Тони озвучивает мысли Вэлери:
        - Ну вот еще. Стаканчик вина? Ломтик брускетты[Традиционная итальянская закуска в виде бутербродов.] ?
        Ник колеблется, оттягивает рукав пальто и сверяется с часами - громадным цифровым устройством со множеством кнопок сбоку. Вэлери обратила внимание на часы еще в больнице и представила себе, как он настраивает их перед пробежкой ранним утром, которую, у Вэлери нет сомнений, он совершает даже в разгар зимы.

        - Выкручивает мне руки, - говорит Ник, вглядываясь в тускло освещенный зал. - Смотрите-ка, мой столик свободен.
        - А как же! Мы оставили его за вами! - громогласно заявляет Тони. Он подмигивает Вэлери, словно теперь она тоже свой человек, и ведет их к столику на двоих в углу. Отодвигает стул для Вэлери, подает ей большое заламинированное меню и предлагает взять у нее пальто.
        - Спасибо, но я пока посижу так, - отвечает она, ей все еще зябко.
        Она смотрит на шевелящиеся губы Тони, пока тот перечисляет фирменные блюда заведения, но с трудом концентрируется на чем-либо другом, кроме Ника, который проверяет блэкберри. Она представляет слова на экране: «Где ты?» Или, может:
«Когда будешь дома?» Но говорит себе, что ее это не касается, и, придя к этому удобному заключению, заказывает по рекомендации Тони бокал кьянти.
        - А вы, сэр? - ждет заказа Ника Тони.
        - То же самое.
        Тони уходит, Вэлери кладет руки на стол, и они прилипают к недавно протертой клеенке в красную и белую клетку. Вэлери вспоминает напыщенное предостережение единственного среди ее поклонников юриста - никогда не заказывать вино в ресторанах с клетчатыми скатертями, бумажными салфетками и ламинированными меню. Через двадцать минут после начала их первого свидания она решила, что второго не будет.
        - Видите, вы все же решили выпить, - замечает Ник.
        Вэлери с недоумением на него смотрит.
        - Вы сказали, что вам сейчас не до вина, - он понимающе улыбается, - когда оставили корзину.
        - Ах да... - Вэлери пытается расслабиться или хотя бы казаться таковой. - Ну, видимо, настроение изменилось.
        Ник как будто обдумывает ее слова, немного поворачивает свой стул, чтобы видеть Вэлери под другим углом, и затем, кашлянув, спрашивает:
        - Почему вы не взяли?
        - Что не взяла?
        - Корзину.
        Вэлери сглатывает и осторожно подбирает слова:
        - Я не... доверяю... женщинам, которые ее принесли.
        Он кивает, словно понимает, о чем идет речь, а потом удивляет Вэлери, сказав:
        - Я тоже им не доверяю.
        В ответ на ее озадаченный взгляд Ник поясняет:
        - Они выходили из комнаты ожидания, когда я туда шел. И коротко с ними переговорил.
        - Выходит, вы их знаете?
        Он барабанит пальцами по столу и подтверждает:
        - Да. Знаю.
        Она едва не спрашивает откуда, но не делает этого, догадываясь - через жену. Ей не хочется идти по этому пути, она боится, что он замнется, отвечая, нарушит ритм их осторожной дружбы, указывая тем самым, на что-то нечистое в ней. Вэлери хочет верить в возможность настоящей дружбы, которая продолжится и после пребывания Чарли в больнице. Давно уже Вэлери ни к кому искренно не привязывалась, так давно, что готова была отказаться от этой мысли. Джейсон постоянно обвиняет ее в отсутствии желания, но она видит это дело по-другому. Это связано скорее с ее статусом работающей матери-одиночки, выпавшей из круга общения, в том числе женского. Она никогда не впишется в компанию матерей-домохозяек, населяющих Уэллсли, нет у нее времени и на дружбу с бездетными юристками из ее фирмы. И в основном это ее устраивало: сумела же она пережить разрыв с Лорел и старыми школьными подругами. Повседневная жизнь отвлекала ее от размышлений на темы о том, чего не хватает в ее жизни. Однако улавливая это сейчас - чувство подлинного товарищества, возбуждающего напряжения, какое возникает на грани знакомого и неизвестного,
- Вэлери испытывает такую острую тоску, что у нее перехватывает дыхание.
        Ник, по счастью, ничего этого, как видно, не замечает, а, наоборот, улыбается ей, словно они вспомнили какую-то лишь им двоим известную шутку, а затем продолжает:
        - И даже если бы я их не знал, мне известен этот тип женщин.
        - А что это за тип? - спрашивает Вэлери, наклоняясь вперед, желая услышать подтверждение, что он это понимает и они одинаково оценивают других людей, с одинаковой осторожностью воспринимают этот мир.
        - О, давайте подумаем, - потирает подбородок Ник. - Эгоистичные. Неестественные. Зависимые. Их Больше волнует, какими они кажутся другим, чем то, какими являются на самом деле. Они изводят себя в погоне за вещами, которые не имеют значения.
        - Правильно. - Она улыбается тому, насколько точно он уловил ее ощущение от Роми и Эйприл. Затем она выпаливает то, что у нее на уме: - Полагаю, они переживают, не подам ли я в суд. Особенно если знают, что я юрист.
        - О, я думаю, они во всех подробностях выяснили, кто вы такая.
        - Да?
        - А на что еще им тратить время? - говорит он, глядя Вэлери в глаза.
        - Выходит, вы все знаете? - спрашивает она, отвечая ему таким же взглядом. - Знаете, как... это случилось?
        - Да, - кивает он. - Знаю.
        Вэлери понимает, что Ник имеет в виду не общие сведения, собранные им как хирургом, не факты, понадобившиеся ему в ночь, когда привезли Чарли. Он говорит о том фоне равнодушия, о сплетнях, которые, она уверена, циркулируют в элитарном сообществе.
        И точно, Ник добавляет:
        - Бостон - маленький город, не так ли?
        Вэлери кивает; честность и прямолинейность Ника вызывают у нее прилив чистого восхищения.
        - Так что? - спрашивает Ник.
        - Что - что?
        - Вы подадите в суд?
        Она качает головой, но тут приходит Тони с вином и брускеттой и быстро оставляет их снова, поняв, видимо, что разговор у них серьезный, личный. Они чокаются и делают первый глоток, глядя друг другу в глаза.
        Опустив бокал, Ник говорит:
        - Знаете, а я на вашем месте, может, и подал бы в суд. Они этого заслуживают. Какой идиот позволяет маленьким детям вот так играть рядом с костром?
        - Поверьте, я понимаю. И я это обдумывала - подачу иска, - говорит Вэлери, стискивая зубы и изо всех сил подавляя ядовитую волну гнева, которой сегодня утром она позволила вырваться наружу. - Но... это не поможет Чарли. Это ничего не изменит.
        - Понимаю, - говорит Ник, и они снова не торопясь делают по глотку вина.
        - И потом, - она делает паузу, - это не в моем стиле.
        - Я и это понимаю, - говорит он, словно они давние-давние друзья. Затем широко улыбается ей, и от этой улыбки в сочетании с вином на пустой желудок у Вэлери голова идет кругом.
        Не сводя с Вэлери глаз, Ник указывает на тарелку с брускеттой.
        - Пробуйте.
        Она улыбается в ответ и перекладывает два ломтика жареного хлеба на свою тарелку, радуясь возможности отвлечься и надеясь, что Ник не догадывается, как он на нее действует.
        - Думаю, - говорит Вэлери, передавая блюдо Нику и продолжая свою мысль, - положение матери-одиночки говорит не в мою пользу.
        - Что вы имеете в виду? - спрашивает он.
        Она пожимает плечами, подыскивая слова для описания своего ощущения: что быть одинокой - значит вообще быть другой, это препятствие к дружбе, во всяком случае, к женской дружбе. Со времени учебы в школе она пришла к твердому убеждению: девочки ищут себе подруг в точности как они сами или таких, на кого хотят походить.
        - Не знаю, - отвечает она, восторгаясь про себя искусным сочетанием томатов, базилика, чеснока и лука, поджаренных до идеального золотистого цвета. - Мне кажется, люди предполагают... понимаете... что матери-одиночки нуждаются в деньгах... или могут быть... более беспринципными.
        Вэлери поднимает глаза и видит, как Ник морщится, выражая свое несогласие с ее теорией. Затем он спрашивает:
        - Вы были замужем... какое-то время?
        Она качает головой, глотая первый кусок брускетты, и вслух отмечает замечательный вкус и свежесть ингредиентов.
        Ник с раскаянием смотрит на Вэлери.
        - Простите... мне не следовало об этом спрашивать... Меня это не касается.
        Затем он устремляет взгляд в свою тарелку, как бы заверяя Вэлери, что расспросов больше не будет. Она понимает: сейчас ее ход - и на секунду поддается своему обычному правилу не распространяться о своей личной жизни. Но потом делает большой глоток вина и, тщательно подбирая слова, начинает:
        - Нет. Я никогда не была замужем. Отца у Чарли никогда не было... Его звали Лайон. . если это что-то вам говорит.
        Она улыбается, разрешая улыбнуться и Нику.
        - Он был художник. Талантливый художник, - продолжает она. - Мне казалось, я люблю его. Он говорил, что любит... и я ему верила. А потом... ну, в общем, ничего не получилось. - Она издает нервный смешок. - Если быть более точной, он исчез, сразу после того как я забеременела. Поэтому он никогда не видел своего сына. Насколько я понимаю, он не знает, что у него есть сын. Хотя иногда мне трудно в это поверить, что никто из его друзей не видел меня с ребенком. С ребенком, у которого его кудрявые волосы. Его овал лица.
        Так много на эту тему она никогда не говорила, и чувствует себя опустошенной, приоткрыв свою жизнь, но испытывает и облегчение. Вэлери чувствует на себе взгляд
        Ника, и откуда-то находит смелость поднять глаза и встретиться с его взглядом.
        - Вы знаете, где он сейчас? - спрашивает Ник.
        Вэлери снова отпивает вина и отвечает:
        - Я слышала, он переехал на Запад... Но я никогда не пыталась его найти... Хотя уверена, что могла бы... Думаю, у него бывают выставки... Но я просто... не вижу смысла. Я всегда считала - так для Чарли лучше.
        - Вам, должно быть, нелегко приходилось, - тихо произносит Ник. Его глаза светятся теплом и пониманием, но жалости в них нет.
        - Бывало, - признается Вэлери.
        - И до сих пор?
        - Иногда, - говорит она, не отводя взгляда, и думает о той ночи, когда произошел несчастный случай, какой напуганной и одинокой она себя чувствовала, даже с Джейсоном. - Но не сейчас.
        Он снова улыбается замечательной, широкой улыбкой, от которой сердце Вэлери пускается вскачь, и говорит:
        - Я очень рад это слышать.
        Затем смотрит на часы и предлагает заказать ужин.
        - Разве вам не нужно идти? - слабо протестует Вэлери.
        - Пока нет, - отвечает Ник, знаком подзывает Тони и уверяет Вэлери, что ей обязательно понравятся равиоли.

        ТЕССА: глава пятнадцатая

        Я вешаю темно-синий бушлатик Фрэнка и пушистую розовую шаль Руби на вешалку в прихожей, когда Ник влетает в боковую дверь, словно хочет выиграть две секунды из своего двухчасового опоздания. В течение дня мы ни разу не говорили, только обменялись тремя сообщениями. Первое - от меня с вопросом, когда он будет дома. Второе - голосовая почта от него, с ответом: он будет вовремя, чтобы уложить детей спать. И третье - текстовое сообщение, информирующее меня о его опоздании. К счастью, я ничего не обещала Руби и Фрэнку, давно уже уяснив, что делать это рискованно.
        - Я правда сожалею, что опоздал, - горячо заявляет Ник и здоровается со мной поцелуем, попав губами в левый уголок моих губ. Он предпринимает новую попытку, на сей раз наши сомкнутые губы встречаются, и в этот момент у меня возникает тревожное ощущение - он не работал, когда прислал мне последнее текстовое сообщение.
        Кто-то, как Кейт, назвал бы это женской интуицией, она к месту и не к месту употребляет данное понятие, когда всего лишь хочет сказать, что она не совсем слепая и глухая и от нее не укрывается некий ряд очевидных фактов. Этим вечером в ряду очевидных фактов были: густой запах чеснока, идущий от кожи и одежды Ника, пылкий тон его извинений, а больше всего виноватое выражение его глаз.
        Проясню. Это не виноватость мужчины, который изменил или хотя бы подумал об этом, чего я никогда не боялась, и не виноватость мужчины, который сокрушается, что он банально плохой муж - пропустил футбольный матч, в котором участвовал его ребенок, не заметил новую прическу жены, был вызван на работу в середин ужина в честь годовщины свадьбы. Виноватое выражение Ника не столь явное, но тем не менее безошибочно угадываемое. Я пытаюсь понять, в чем дело, разглядываю Ника с деланным безразличием и решаю: это виноватость человека, который желал бы находиться в другом месте.
        - Ничего, - отвечаю я, глядя ему в глаза и надеясь, что ошибаюсь: неправильно истолковала улики, пришла к неверному выводу. А на самом деле Ник ворвался в дверь, так как соскучился по мне или страстно желал преодолеть размолвку, возникшую между нами прошлым вечером. Даже если преодолеть означает притвориться, что ничего не случилось, как у нас это обычно бывает.
        Поэтому я говорю как можно небрежнее, убрав из интонации и выражения лица любое обвинение:
        - Что тебя задержало?
        - Да, знаешь, обычные дела, - отвечает Ник, избегая моего взгляда, и прямо в пальто идет в гостиную.
        - Например? - спрашиваю я и иду следом, вспоминая многочисленные сцены из фильмов, где перед возвращением домой муж заходит куда-нибудь выпить, занимает свое обычное место у стойки бара и выкладывает свои проблемы бармену или любому покладистому слушателю. Или хуже того, переживает один и копит все это в себе. Внезапно я спрашиваю себя, а нет ли у Ника неприятностей, которыми он со мной не делится, помимо обычных тревог хирурга-педиатра. Я вспоминаю один вечер на прошлой неделе, когда выглянула из окна нашей спальни и увидела, как Ник въехал на подъездную дорожку после работы. Он остановил машину, но остался сидеть в ней, глядя прямо перед собой. Я с минуту наблюдала за ним, гадая, не слушает ли он музыку или просто думает. В любом случае он явно не спешил войти в дом. А когда в конце концов вошел целых пять минут спустя и я спросила, что он там делал, он показался озадаченным, словно и сам не знал ответа. Вот и теперь он отвечает мне тем же недоуменным взглядом.
        Поэтому я спрашиваю более кратко, идя на этот раз на риск.
        - Как было у Антонио? - интересуюсь я, снова вдыхая запах чеснока.
        Его молчание говорит само за себя, я отворачиваюсь, не дожидаясь его ответа, и смотрю на паутину на люстре, испытывая неловкость за Ника, за нас обоих. Так же я почувствовала себя однажды, когда наткнулась на него среди ночи - он лежал на диване в расстегнутых джинсах, запустив руку в трусы, и тихо стонал. Я хотела незаметно выскользнуть из гостиной, но споткнулась об игрушку Руби, и оба мы вздрогнули. Он открыл глаза, посмотрел на меня и замер, ничего не сказав. На следующее утро, когда он спустился к завтраку, я думала, он шутливо обыграет происшедшее, но он этого не сделал. Меня не обеспокоила мысль о том, что мой муж мастурбирует, но его молчание по этому поводу как бы отдалило нас, а не сблизило..
        вот так я чувствую себя и сейчас.
        - Было отлично.
        - Значит, ты уже поужинал? - уточняю я.
        Он быстро отвечает:
        - Всего лишь перекусил. Ужасно захотелось еды Антонио.
        - Привез мне что-нибудь? - спрашиваю я в надежде, что он просто забыл на заднем сиденье белый пакет с едой навынос. Я готова отбросить всю свою теорию, если он всего лишь предъявит этот пакет
        Ник с сожалением щелкает пальцами.
        - Надо было. Прости. Я так понимаю, ты поела с детьми?
        - Да. Но от блюд Антонио я никогда не откажусь. Эти равиоли я могла бы съесть на десерт.
        - Не сомневаюсь, - улыбается он. И затем, явно торопясь сменить тему, спрашивает, как прошел мой день.
        - Прекрасно, - отвечаю я, пытаясь вспомнить, чем заполнила последние двенадцать часов. В голове у меня пусто, это может быть и хорошим знаком, и дурным, в зависимости от ваших видов на будущее и от вашей жизни и настоящий момент. Сегодня вечером это кажется дурным знаком как и все остальное.
        - А дети? Угомонились? - задает он ненужный вопрос.
        - Нет. Пошли погулять.
        Улыбкой я смягчаю свой сарказм.
        Ник улыбается, едва ли не смеется.
        - Как прошел твой день? - спрашиваю я, думая, как права моя мать. Это он может рассказать о чем-то интересном. Это у него есть более занимательные вещи, чем вовремя прийти домой сегодня вечером.
        - Пересадка прошла нормально, - отвечает он; наша беседа идет на автопилоте.
        Три слова о четырехчасовой операции.
        - Да?
        Мне необходимо услышать подробности - не столько из-за того, что интересно услышать медицинский отчет, а просто важно, чтобы Ник хотел поделиться со мной.
        - Да. Случай из учебника, - говорит он, рубанув в воздухе рукой.
        Я жду несколько секунд, пока не становится ясно: продолжения не последует.
        - Ясно. Эйприл сказала, что видела тебя в больнице.
        Его лицо оживляется, делается почти свирепым, когда он говорит:
        - Да. Какого черта их туда понесло?
        - Они не знали о сегодняшней операции, - говорю и, озадаченная тем, что оправдываю Эйприл и Роми, хотя в общем согласна с Ником.
        Он фыркает.
        - И все равно.
        Я киваю, показывая таким образом свое с ним согласие и надеясь, что это единение устранит нашу непонятную размолвку.
        - Я слышала, они принесли вино, - говорю я, закатывая глаза.
        - Кто приносит в комнату ожидания вино?
        - Да еще утром.
        Он расстегивает пальто, стряхивает его с себя.
        - Тебе следует вычеркнуть ее из своей жизни, - категорично заявляет Ник.
        - Вычеркнуть Эйприл? - переспрашиваю я.
        - Да. Ты можешь гораздо лучше использовать свое время.
        Например, провести его со своим мужем, хочу сказать я, но сдерживаюсь.
        - У нее есть и хорошие качества. И потом, мне кажется, она действительно хотела помочь.
        - Помочь кому? Своей безответственной подруге?
        Я неловко пожимаю плечами, когда он продолжает, теперь уже его не остановить.
        - Они заслуживают того, чтобы им вкатили иск.
        - Думаешь, такая возможность существует?
        - Ни малейшей.
        - Мать ребенка обсуждала это с тобой? - спрашиваю я, заинтригованная больше межличностной стороной его работы, чем медицинской.
        - Нет, - отрезает Ник.
        - А мы? - спрашиваю я. - Ты бы смог?
        - Да, - заявляет Ник, демонстрируя мстительную сторону своей натуры. Эта его черта мне не особенно нравится, но я все равно ею восхищаюсь, как и его плохим характером, слепым упрямством и беззастенчивым духом соперничества. Все признаки выдающегося хирурга, те самые особенности, которые делают его тем, кто он есть. - Я мог бы подать в суд хотя бы из-за этой оскорбительной бутылки вина... И это выражение ее лица... как ее зовут? Реми?
        - Роми, - поправляю я, изумляясь, что этот человек, сумевший выучить название всех мышц и костей человеческого тела и бесконечные медицинские термины на латыни, не может удержать в памяти несколько имен.
        Он продолжает, словно говоря с самим собой:
        - Эта ее фальшивая улыбка... Я только что закончил страшную хирургическую процедуру, а она улыбается, желая поговорить со мной о частных школах.
        - Да. Эйприл сказала, что она собирается дать нам рекомендательное письмо, - замечаю я.
        - Черта с два она даст, - говорит Ник. - Пошла она прочь. Мне не нужно письма от нее. Я не хочу, чтобы Руби даже рядом находилась с подобными людьми.
        - По-моему, ты немножко обобщаешь, - продолжаю я, и ощущение покинутости сменяется у меня в душе досадой и злостью.
        - Может быть, - говорит Ник. - А может, и нет. Посмотрим.
        - Посмотрим? Это значит, ты изучишь этот вопрос? Рассмотришь его?
        - Конечно. Само собой. Я же сказал тебе, что займусь этим.
        - Ты просмотрел сегодня форму заявления? - спрашиваю я, но на самом деле говорю не о заявлении, а о том, чтобы Ник принял хоть какое-нибудь участие в жизни нашей семьи.
        Он смотрит на меня, а потом произносит мое имя так, как обращается к Руби, когда в десятый раз зовет ее почистить зубы. Или, что бывает чаще, когда слышит, как я в десятый раз прошу ее почистить зубы.
        - Что? - говорю я.
        - Ты знаешь, на что похож мой день?
        Он не дожидается моего ответа.
        - Я склеил лицо ребенка. У меня не было времени на заявления в детский сад.
        - Но у тебя нашлось время на брускетту у Антонио?- говорю я, пропуская промежуточные стадии гнева и чувствуя, как в груди у меня нарастает ярость.
        Ник резко встает.
        - Я иду в душ.
        - Разумеется, идешь, - говорю я ему вслед.
        Он оборачивается и меряет меня холодным, жестким взглядом.
        - Зачем ты это делаешь, Тесс? Для чего выдумываешь проблемы?
        - Почему ты не хочешь приходить домой? - выпаливаю я, ожидая, что Ник смягчится. Скажет мне о смехотворности моего поведения.
        Но он пожимает плечами:
        - Ничего себе. Не знаю. Потому что ты создаешь здесь такую приятную обстановку.
        - Ты серьезно? Я только и делаю, что создаю для тебя приятную обстановку. Для нас. Я так стараюсь! - кричу я, голос у меня дрожит, когда передо мной вдруг во всех деталях встает мой день. Покупка продуктов, загрузка фотографий, готовка, уход за детьми. Все это я делаю для нашей семьи.
        - Ну, может, тебе стоит поменьше стараться. Поскольку, что бы ты ни делала, Тесса, ничего, похоже, не получается, - произносит он; голос у него злой, но сдержанный и ровный, как его руки во время операции. И бросив на меня последний презрительный взгляд, он поворачивается и исчезает наверху. Минуту спустя я слышу, как он включает душ, где он остается очень долго, еще раз доказывая мою теорию.

        ВЭЛЕРИ: глава шестнадцатая

        - Вы тоже врач?
        В мысли Вэлери врывается громкий голос, напоминая, что она все еще у Антонио, ждет кальцоне для Джейсона, о котором забыла бы, если б не напоминание Ника в самом конце их ужина, перед тем как он собрался ехать домой.
        Она поднимает глаза и улыбается топчущемуся рядом Тони.
        - Врач?.. Нет, - отвечает она таким тоном, словно сама мысль об этом смешна.
        На самом деле это и вправду смешно, учитывая тот факт, что единственную плохую оценку в своей жизни она получила в школе по биологии, когда наотрез отказалась препарировать зародыш поросенка, которого они назвали Уилбуром[Поросенок Уилбур - персонаж романа Э.Б. Уайт «Паутина Шарлотты».] по настоянию ее напарника по лабораторным занятиям, футболиста. Она до сих пор помнит тошнотворный запах формальдегида и тоненькие вкусовые сосочки на бледно-розовом язычке.
        Тони предпринимает новую попытку:
        - Медсестра?
        Вэлери думает, не прекратить ли его расспросы, просто ответив: «Юрист», - но понимает: Тони любопытно, что связывает ее с Ником, а вино притупило ее обычную осторожность. Кроме того, в открытых, приветливых манерах Тони есть то, что заставляет Вэлери говорить правду.
        Поэтому она кивает в сторону больницы и говорит:
        - Мой сын - пациент «Шрайнерс».
        - О, - тихо произносит Тони. Он сокрушенно качает головой, и Вэлери спрашивает себя, только ли к ее ответу относится сочувствие Тони, а может, и к его вопросу, в результате которого светская беседа каким-то образом свернула на мрачные рельсы. - Как он себя чувствует?
        Вэлери улыбается, стремясь ободрить его и попрактиковаться в разговоре, который, знает она, ей снова и снова придется вести в предстоящие месяцы.
        - Он там лежит. Ему уже сделали две операции...
        Она неловко умолкает и выдавливает новую улыбку, не зная, что еще сказать.
        Тони переступаете ноги на ногу, а затем переставляет солонку и перечницу на соседнем столике.
        - Доктор Руссо его хирург?
        - Да, - отвечает она, почему-то гордясь этим, как будто их дружеские отношения отражаются и на ее заботе о сыне. Только лучшее для Чарли, думает она.
        Тони выжидательно смотрит на Вэлери, поэтому она продолжает, делясь подробностями.
        - Одна операция на руке. Другая - на щеке. Сегодня утром.
        Она касается своего лица и впервые с того момента, как ушла от Чарли почти два часа назад, испытывает укол тревоги. Она смотрит на свой сотовый, лежащий экраном вверх на столе и настроенный на максимальную громкость, и спрашивает себя, не пропустила ли она каким-то образом звонок от Джейсона. Но экран обнадеживающе пуст, демонстрируя только двухполосное шоссе, извивающееся под голубым небом и пушистыми белыми облаками и исчезающее вдали.
        - Что ж, тогда вы уже знаете - доктор Руссо лучший. Вы и ваш сын получили лучшее, - говорит Тони с такой страстью, что Вэлери делается интересно, не общается ли он напрямую с пациентами или их родителями. Ресторатор с уважением продолжает: - И он такой скромный... Но сестры, которые сюда ходят, мне рассказывали о его наградах..
        о детях, которых он спас... Вы слышали о маленькой девочке, о той, которая попала в авиакатастрофу в Мэне? Ее отец был важной персоной на телевидении. Это было в
«Новостях», года два назад.
        Вэлери качает головой, понимая, что отныне лишена будет роскоши игнорировать подобные истории.
        - Да. Они летели на маленьком одномоторном самолете. Летели на свадьбу... всей семьей... и самолет упал в четверти мили от взлетной полосы, сразу после взлета. Врезался в набережную, и все, кроме той девочки, погибли на месте от ядовитого дыма и ожогов. Пилот, родители, три старших брата девочки. Такая трагедия, - скорбно подытоживает он.
        - А девочка? - спрашивает Вэлери.
        - Осталась сиротой и без родственников. Но она выжила. Сумела. «Девочка-чудо» называют ее медсестры.
        - А насколько серьезные у нее были ожоги? - спрашивает Вэлери, нервно постукивая ногой.
        - Серьезные. Очень серьезные. Восемьдесят процентов тела, так примерно.
        Вэлери сглатывает, представляя восемьдесят процентов, насколько хуже могло быть с Чарли.
        - Как долго она находилась в больнице? - спрашивает Вэлери, в горле у нее внезапно пересыхает.
        - Да не помню, - пожимает плечами Тони. - Долго, очень долго. Много месяцев. Даже, может, год.
        Вэлери кивает, у нее сжимается сердце при мысли о катастрофе, о неизмеримом ужасе на той набережной. Представив языки пламени, охватившие самолет и всех людей в нем, она закрывает глаза, чтобы отогнать встающие образы.
        - Вам не плохо? - спрашивает Тони.
        Она поднимает взгляд и видит, что Тони придвинулся ближе, стоит, сжав руки и наклонив голову, и выглядит странно изящным для такого коренастого, дородною мужчины.
        - Не нужно мне было... Я поступил бесчувственно.
        - Ничего. Нам очень повезло по сравнению с ней. - Вэлери допивает вино, ей вдруг отчаянно хочется побыстрее вернуться в больницу, и в этот момент из глубины помещения появляется повар с пакетом еды навынос.
        - Кальцоне и домашний салат?
        Вэлери благодарит и лезет в сумку.
        Тони поднимает руки и говорит:
        - Нет-нет. Прошу вас. Это от заведения. Просто приходите повидать нас, хорошо?
        Вэлери пытается возражать, но потом благодарно кивает и обещает прийти.

        - Ну как он? - спрашивает Вэлери Джейсона, войдя в палату и увидев Чарли в той же позе, в какой она его оставила.
        - Так и спит. Он спал даже во время перевязки, - говорит Джейсон.
        - Хорошо, - произносит она; ему требуется отдых, и каждая минута сна - это минута без боли, хотя иногда Вэлери думает, что его ночные кошмары хуже всего остального. Она скидывает туфли и надевает тапочки - это часть ее ежевечернего ритуала.
        - Итак? Как все было?
        - Было замечательно, - тихо отвечает Вэлери, думая о том, как быстро пролетело время, пока она сидела там с Ником, как приятно и легко чувствовала себя. - Мы очень хорошо поговорили.
        - Я имею в виду еду, - поднимает брови Джейсон, - а не компанию.
        - Еда была отменная. Вот.
        Она передает пакет брату, который бормочет что-то себе под нос.
        - Что? - переспрашивает Вэлери.
        Джейсон повторяет медленнее и громче:
        - Я сказал: «По-моему, кто-то увлекся доктором Ботимусом».
        - Доктором Ботимусом? - опять переспрашивает Вэлери, закрывая жалюзи. - Это какое-то сленговое слово, которого я не знаю?
        - Да. Доктором Ботимусом. Доктором-бессребреником.
        Вэлери нервно смеется и повторяет:
        - Бессребреником?
        - Доктором Совершенство, - подмигивает ей Джейсон.
        - Я не встречаюсь с женатыми мужчинами, - твердо произносит Вэлери.
        - Я не сказал, что ты с ним встречаешься. Я только сказал, что ты им увлеклась.
        - Я не увлеклась, - возражает Вэлери, представляя темные глаза Ника, его манеру прищуриваться с легкой гримасой, когда он излагает свою точку зрения или проявляет категоричность. Ей приходит в голову, что ее возражение может показаться чрезмерным, и ей не следует так уж сильно протестовать, особенно учитывая их с Джейсоном привычку часто болтать о классных парнях, в том числе и о женатых, ну хотя бы взять того холостяка, который живет через улицу и иногда с голым торсом поливает свой газон.
        Джейсон открывает пакет, нюхает и одобрительно кивает.
        - Так о чем вы говорили все это время?
        - О многом, - отвечает Вэлери и вспоминает, что еще не рассказала Джейсону о корзине от Роми. Она хочет сделать это сейчас, но внезапно чувствует усталость и решает отложить эту историю до утра. - О работе. О его детях. О школе Чарли. Много всего.
        - Ты не намекнула ему, что он немного увлекся?
        - Не начинай.
        - Это ты не начинай, - говорит Джейсон. - Ты вступаешь на опасную дорожку, западая на такого Болдуина, как он.
        - Как скажешь. - Вэлери смеется над термином «Болдуин» и думает, что разок действительно влюблялась в Билли - или кто уж там из братьев снимался в фильме
«Коматозники», - но Ник нисколько его не напоминает. К несчастью для нее, думает она, наблюдая за поедающим кальцоне Джейсоном, у Ника даже глаза красивее.

        ТЕССА: глава семнадцатая

        - Тесс? - зовет меня Ник в тот вечер, когда наконец ложится в постель во втором часу ночи. Его голос нежен, это почти шепот, и меня захлестывает волна облегчения, слыша, как он вот так произносит мое имя.
        - Да, - шепчу я в ответ.
        Он делает несколько глубоких вдохов, словно набираясь мужества заговорить, и мне хочется заполнить молчание вопросом, о чем он думает. Но я заставляю себя ждать, чувствуя, что его следующие слова все объяснят.
        - Прости меня, - наконец произносит он, притягивая меня к себе и обнимая. Даже без этого объятия я знаю: на этот раз он говорит искренне. В отличие от его извинения за опоздания сейчас в его голосе нет ни обязательности, ни автоматизма.
        - За что простить? - выдыхаю я все еще с закрытыми глазами. Обычно это пассивно-агрессивный вопрос, по этой ночью он искренен. Я действительно хочу знать.
        - Я прошу прощения за свои слова. Это неправда. - Он делает еще несколько глубоких вдохов, выдыхает через нос, а потом говорит: - Ты прекрасная мать. Прекрасная жена.
        Он целует меня в щеку, под ухом и крепче обнимает, теперь он прижимается ко мне всем телом. Он всегда так мирится, действиями перекрывая слова, и хотя в прошлом я всегда критиковала и сопротивлялась такой манере, этой ночью я не возражаю. Напротив, я теснее прижимаюсь к нему, изо всех сил стараясь ему поверить, отбросить назревающие сомнения в наших отношениях. Я знаю, Ник всегда был немного нечестным бойцом, скорым на обидные слова, о которых потом жалел, но они на самом деле вырывались у него невольно. Однако я все же задаю себе вопрос: нет ли в них правды?
        - Тогда почему ты так сказал? - шепчу я между его и своими поцелуями. - Почему ты сказал, что ничего не получается?
        Я думаю, эти две вещи не исключают одна другую. Я могу быть прекрасной женой и матерью - а отношения все равно могут разлаживаться. Или медленно разрушаться.
        - Не знаю... Иногда меня такая досада берет, - говорит Ник, стягивая с меня брюки от тренировочного костюма с чувством быстро нарастающей необходимости.
        Я пытаюсь сопротивляться, хотя бы для того, чтобы закончить наш разговор, но и сама проваливаюсь в яму всепоглощающего физического притяжения к мужу. Потребности в нем. Такие ощущения были у меня в начале наших отношений, когда мы вместе спешили домой из школы и занимались любовью по два-три раза за ночь. Давно со мной такого не было.
        - Я хочу, чтобы ты была счастлива, - говорит Ник.
        - Я счастлива.
        - Тогда не ищи проблем.
        - Я не ищу.
        - Иногда ищешь.
        Я думаю над его словами, проигрываю все варианты, как по-другому могла бы встретить его сегодня вечером. Может, это моя вина. И я действительно выдумываю проблемы, как те домохозяйки, которых я когда-то критиковала за то, что они создавали драму, чтобы оживить свою монотонную жизнь. Вероятно, в моей жизни образовалась пустота, заполнение которой я предоставляю ему. А сегодня вечером ему на самом деле ужасно захотелось итальянской еды.
        - Ну же, Тесс. Давай помиримся, - просит он, стаскивая свои пижамные штаны, задирая мою футболку, но не трудясь снять ее. Он крепко целует меня в губы, двигаясь внутри меня, предлагая искупление. Я так же страстно целую его в ответ, сердце мое стучит быстрее, я крепко обхватываю Ника ногами. И все это я делаю, так как люблю его. А вовсе не пытаюсь что-то ему доказать.
        Однако через несколько минут, когда я заканчиваю и чувствую, что и он тоже, я слышу свой шепот:
        - Видишь, Ник? Видишь? Получается. Это получается.

        ВЭЛЕРИ: глава восемнадцатая

        Вэлери наблюдает, как Чарли сосредоточенно раскрашивает внутри контура тыкву, нарисованную с прорезями в виде глаз, носа и рта, берет то оранжевый карандаш для самой тыквы, то зеленый - для стебля, проводит аккуратные, ровные линии. Это скучное занятие для ребенка его возраста, не требующее никакого творческого подхода, но Чарли, похоже, понимает, что это полезно для его руки, и серьезно воспринимает задание, данное ему специалистом по трудотерапии.
        Вэлери окликает сына, когда он рисует на заднем плане черную кошку, увеличивая ее усы длинными штрихами. Чарли не обращает внимания на мать, разглядывая свой рисунок под разными углами, перемещая бумагу, а не голову.
        Она снова зовет его по имени, желая лишь спросить, что он хочет на обед. Наконец он поднимает глаза, но ничего не говорит, заставляя Вэлери гадать, в каком он настроении. После операции прошло несколько дней, и хотя Вэлери уже попривыкла к маске, закрывающей лицо Чарли, однако маска скрывает и выражение его лица, поэтому трудно сказать, о чем мальчик думает.
        - Я не Чарли, - наконец говорит он низким, скрипучим голосом, как в театре.
        - Тогда кто же ты? - подыгрывает ему Вэлери.
        - Я - имперский штурмовик, - зловеще произносит он, как ему кажется, по-взрослому.
        Вэлери улыбается. Она мысленно заносит это в список вех: первая твердая пища, первая прогулка по коридору, первая шутка над собой.
        - На Хеллоуин мне даже не нужен костюм, - говорит Чарли, и в это время входит Ник.
        Вэлери чувствует: ее лицо оживляется, как и лицо Чарли, уверена она. Не важно, что оба они знают, зачем он здесь - оценить состояние графта и удалить с помощью шприца любую накапливающуюся жидкость. Процедура только кажется более болезненной, чем на самом деле, благодаря морфину, который до сих пор получает через капельницу Чарли, к тому же нервы еще не проросли в графт, но все равно приятного мало. И тем не менее Нику удается отвлечь их обоих, словно эта процедура всего лишь дополнение к его визиту.
        - В чем дело, парень? - спрашивает Ник. - Почему тебе не нужен костюм?
        - Потому что я и так уже ношу маску, - отвечает Чарли своим обычным голосом.
        Усмехнувшись, Ник говорит:
        - Тут ты прав.
        - Я могу быть штурмовиком или мумией.
        - На твоем месте я бы выбрал штурмовик. А я стал бы Дартом Вейдером.

«Ты не можешь прятаться вечно, Люк», - думает Вэлери. А потом: «Я твой отец». Только две цитаты из «Звездных войн», которые она знает наизусть, помимо: «Да пребудет с тобой Сила».
        - У вас есть костюм Дарта Вейдера? - спрашивает Чарли, просовывая под маску руку, чтобы почесать кожу у корней волос.
        - Нет. Но я уверен, что смогу его раздобыть... Или мы можем просто представить себе, - говорит Ник, поднимая воображаемое оружие.
        - Да. Мы можем представить себе.
        У Вэлери теплеет на душе, когда она видит, как Ник и Чарли улыбаются друг другу, пока Чарли не спрашиваем уже серьезно:
        - А вы идете на вечеринку?
        Он имеет в виду праздник в день Хеллоуина на первом этаже реабилитационного центра, на который приглашены все пациенты со своими родными. Конечно, она и Чарли планируют пойти вместе с Джейсоном и Роузмэри.
        - О, дорогой. У Ника двое детей... я уверена, что они все вместе будут ходить по домам, выпрашивая угощение, - быстро говорит Вэлери, доставая из упаковки костюм Человека-паука, который Джейсон купил вчера в «Таргете». Единственный, соответствующий двум требованиям Вэлери: никаких ассоциаций с ужасами и маска, которая скроет маску Чарли.
        - Я буду здесь, - говорит Ник. - Когда начало?
        - В четыре часа, - нерешительно отвечает Вэлери, надеясь, что ее взгляд не выражает ничего, кроме благодарности, но он ясно говорит: это выходит далеко за пределы его долга как хирурга.
        Она поворачивается к Нику, ее голос смягчается:
        - Правда, Ник. Не нужно...
        - Я буду здесь, - повторяет Ник, проводя ладонью по светлой щетине, проступающей на обритой голове Чарли.
        Вэлери представляет жену Ника и детей, сидящими дома в ожидании отца, и понимает, что должна возразить еще раз. Но вместо этого она наслаждается разливающимся в груди теплом, которое растекается оттуда по всему телу.
        - Это так любезно с вашей стороны, - наконец произносит она, и ничего больше.

* * *
        Позднее в этот же день, пока Чарли дремлет, Вэлери начинает раскаиваться, что приняла данное под влиянием момента обещание Ника прийти на вечеринку в день Хеллоуина, и чувствует внезапную потребность освободить его от этого обещания. Вэлери хорошо знает все нюансы, связанные с Хеллоуином, ей хорошо известно: этот праздник требует участия обоих родителей - один остается дома и раздает сладости, другой ходит с детьми от двери к двери, - и она предчувствует высокую вероятность того, что жена Ника будет против его решения пойти на вечеринку в больнице. Вэлери хочет избавить его от этой домашней ссоры и избежать неловкого разговора, который последует, если он этот спор проиграет. Но еще важнее для нее мысль о нарушенном обещании и разочаровании, которое может постигнуть Чарли. Это для нее непереносимо. Поэтому она решает нанести превентивный удар, с этой стратегией она знакома не понаслышке.
        Для данной беседы Вэлери решает дождаться следующего обхода Ника, но испытывает необходимость уладить дело, пока она еще раз не передумала. Поспешно достав блэкберри из сумки и визитную карточку Ника из бумажника, она борется с приступом необъяснимой нервозности и набирает номер, надеясь, что Ник ответит.
        На третьем звонке он резко, нетерпеливо отвечает, словно его оторвали от очень важного дела, и это вполне вероятно.
        Вэлери колеблется, внезапно сожалея о звонке, чувствуя, что может даже ухудшить дело, так как она не имеет права звонить ему по личному телефону, даже если он и дал ей номер.
        - Привет, Ник. Это Вэлери.
        - О! Привет, Вэлери, - здоровается он, и его тон превращается в знакомый, дружелюбный. - Все в порядке?
        - О да. Все отлично, - говорит она, слыша на заднем плане шум, который не похож на больничный. - Я не во время? - спрашивает она, встревожившись: ведь он может быть с семьей.
        - Все нормально. Что случилось?
        - Ну, я просто... хотела поговорить с вами о завтрашней вечеринке, - запинаясь, начинает она.
        - А что такое?
        - Послушайте. Вы поступили очень мило, пообещали прийти... Но...
        - Но - что?
        - Но это же Хеллоуин.
        - И?..
        - Я уверена, что ваше присутствие необходимо в другом месте, - говорит Вэлери. - С семьей. С вашими детьми... Мне просто неудобно...
        - Вам станет легче, если я скажу, что работаю по расписанию? - спрашивает Ник. - Поэтому, если только вы не позвоните моему начальству и не потребуете, чтобы я взял выходной...
        - А вы действительно работаете по расписанию? - говорит она, расхаживая теперь по коридору перед палатой Чарли, одновременно испытывая облегчение и чувствуя себя дурой, поднявшей такой шум из-за вечеринки. Она спрашивала себя, почему ей не пришло в голову, что он просто может работать. Кроме того, его решение пойти на праздник может быть никак с ними не связано.
        - Вэл... - Она обращает внимание, что он называет ее сокращенным именем, и это не может ей не нравиться. - Я хочу там быть. Хорошо?
        Тепло снова разливается в груди Вэлери.
        - Только...
        - А теперь прошу меня простить. Я как раз покупаю костюм Дарта Вейдера.
        - Хорошо, - говорит Вэлери. Она чувствует, как глупая, неудержимая улыбка освещает ее лицо, когда она отключает вызов, изо всех сил стараясь не признаваться себе в истинной причине звонка.

        ТЕССА: глава девятнадцатая

        В последующие несколько дней боги супружества покровительствуют нашему дому, и все снова кажется прекрасным. Ник ведет себя как образцовый муж - звонит с работы просто осведомиться обо мне, возвращается домой вовремя, чтобы уложить детей спать, даже готовит для меня ужин в один из вечеров. И в то же время его действия не выглядят героическими или вынужденными. Нет, он просто кажется увлеченным, он словно подключается к биоритмам нашей семьи, принимая на себя мелочи, с которыми, как мне иногда кажется, я бьюсь в одиночку. Он настолько внимателен, что я, честно говоря, начинаю винить в нашей ссоре себя, а это всегда до какой-то степени приносит облегчение, даже если всего лишь возвращает тебе контроль над твоей жизнью. Рэйчел и Кейт, которым я поплакалась, согласны: хотя бы часть моей вины в нашей нелегкой полосе есть, указывая на гормоны, скуку и общую паранойю - отличительные особенности материнства, пошутила Рэйчел.
        Единственный наш рецидив случается в Хеллоуин, днем, когда Ник звонит из больницы и говорит, что скорее всего не сможет вернуться к обходу домов с детьми и, несомненно, пропустит встречу соседей у Эйприл, которая состоится до обхода. Я воздерживаюсь от напоминания о важности для детей Хеллоуина - второй по значимости ночи в году (для Руби, этой невообразимой сластены, пожалуй, даже первой), и хотя в воспитании детей я стараюсь не прибегать к разделению обязанностей по половому признаку, все же считаю, хождение с детьми по домам относится целиком к отцовской сфере. Вместо этого я акцентирую свое внимание на том, что сегодня утром он отвез Руби в школу, остался там и записал на видео костюмированный парад по коридорам дошкольного отделения, затем приехал домой и позанимался с Фрэнком до ухода на работу.
        - У тебя все в порядке? - спокойно спрашиваю я, всем своим тоном выражая поддержку.
        - Да-да. Просто тут много всего, - говорит он напряженно и рассеянно, но и разочарованно, что в какой-то мере смягчает мою досаду. Затем он спрашивает, справимся ли мы без него в отношении раздачи конфет.
        - Да, - отвечаю я. - Я просто оставлю миску на крыльце. Мы уйдем ненадолго. Ничего страшного.

        И правда, ничего страшного, говорю я себе, когда мы с Руби и Фрэнком в сумерках поднимаемся на холм, к дому Эйприл, и прибываем как раз в тот момент, когда она привязывает к своему почтовому ящику связку оранжевых и черных воздушных шаров. С первого взгляда я вижу, она уже выпила несколько бокалов вина, и внезапно мне тоже хочется выпить. Она посылает мне воздушный поцелуй, а затем принимается возбужденно, без удержу расхваливать костюмы Шарпей и Элмо, лихорадочно жестикулируя.
        - Спасибо, - говорю я, думая, что, хотя дети действительно выглядят неплохо, ее комплименты, пожалуй, чрезмерны, и нет ничего настолько милого в двух купленных в магазине костюмах - один абсолютно предсказуемый, другой - слегка пошловат.
        - Где Ник? - спрашивает она, оглядываясь вокруг, словно Ник может неожиданно выскочить из-за кустов.
        - Ему пришлось поехать на работу, - сообщаю я с обычной смесью гордости и сожаления, вытекающей из брака с хирургом.
        - Какой облом, - сочувствует она.
        - Да. Но ничего не поделаешь, - пожимаю я плечами и осматриваю ее дом, восхищаясь, с каким размахом он украшен - пугала вдоль подъездной дорожки, с деревьев свисают маленькие привидения, а на переднем крыльце теснятся искусно вырезанные из тыкв фонари. Я говорю ей, что все выглядит великолепно, надеясь сменить тему, хотя бы ради Руби и Фрэнка, не видя смысла привлекать их внимание к отсутствию отца.
        - Спасибо! На заднем дворе художник - можно разрисовать лицо. А я не могу решить - устраивать или нет ловлю яблок в воде. Как по-твоему, не слишком холодно? Не слишком много хлопот?
        - Да. Давай попроще, - говорю я и понимаю, что с таким же успехом можно советовать Мадонне держаться поскромнее или Бритни Спирс - быть осмотрительнее в отношениях.
        Я сообщаю об этом Эйприл, и она смеется, берет меня под руку и объявляет о своей радости видеть меня. На самом деле, я думаю, это означает, что она соскучилась по разговорам о чем-то еще, кроме драмы Роми.
        - Мне тебя не хватало, - отвечаю я и с приятным чувством иду рядом с ней по подъездной дорожке. С удовлетворением, рожденным успешным выстраиванием дружеских связей своих детей, мы наблюдаем, как Руби и Фрэнк здороваются с Оливией, преувеличенно горячо обнимаясь.
        Мое хорошее настроение не покидает меня и в следующий час, пока я общаюсь с подругами и обмениваюсь последними новостями с соседями, обсуждая обычные темы - как быстро летит время, насколько детям нравится и школе и необходимость в ближайшее время устроить свидание в песочнице. Но все это время, даже когда меня спрашивают, где Ник этим вечером, я старательно не думаю о бросающемся в глаза его отсутствии в группе отцов, которые толпятся отдельно, рядом со своими красными тележками, в которых находятся пакеты сладостей для детей и бутылочное пиво для них самих. Я чувствую, что многие думают о Роми, но только Карли Брюстер имеет смелость открыто поднять этот вопрос. Карли - одна из наиболее скандально известных и наименее любимых женщин в нашем районе. Бывшему консультанту со степенью магистра управления бизнесом (она закончила Уортон-колледж), Карли, похоже, до предела наскучила ее роль сидящей дома матери четырех мальчиков, и она компенсирует это тем, что сует нос в дела всех и каждого, затевает ненужные баталии в родительском комитете и на собраниях местной ассоциации. А прошлой весной она даже
предлагала узаконить выгуливание кошек на поводках.
        Во всех случаях свои расспросы она начинает как бы между делом, умело укачивая своего младшего в кенгурушке от Бьорна.
        - Как дела у того маленького мальчика? - спрашивает она, как будто имеет смутное представление об этой истории. - Который получил ожоги у Крофтов?
        - Отлично, - отвечаю я, не сводя взгляда с демаркационной линии между ее пепельными волосами и темными корнями.
        - Ваш муж сегодня с ним?
        - Точно не знаю. Я не спрашивала, - подчеркнуто говорю я, зная, что она не поймет намека.
        И точно, она театрально вздыхает, оглядывается и понижает голос до свистящего шепота:
        - Мой муж работает с его матерью. С Вэлери Андерсон. Они в одной юридической фирме. - Ее глаза загораются, когда она продолжает. - И он говорит, что она не ходит на работу уже несколько недель...
        Я уклончиво мычу, а затем стараюсь перевести внимание Карли на ее собственных детей - это единственная тема, от которой она гарантированно получает больше удовольствия, чем от сплетен о других людях.
        - Как мальчики? - спрашиваю я.
        - Сумасшедшие, - закатывает глаза Карли, глядя на второго своего сына, одетого Винни-Пухом и методично срывающего хризантемы на клумбе Эйприл. Карли придерживается позиции «мой ребенок не может сделать ничего плохого» и спокойно позволяет ему истреблять цветы со словами: «Да. Они все такие».
        В отличие от Фрэнка, думаю я, который регулярно завладевает моим блеском для губ, играете куклами Руби, а недавно заявил, что станет парикмахером, когда вырастет. Я делюсь этими подробностями с Карли, которая сочувственно наклоняет набок голову и весело говорит:
        - Я бы не стала чересчур беспокоиться.
        Подтекст ясен - мне следует серьезно озаботиться.
        Я смотрю, как Винни-Пух топчет оборванные лепестки и размазывает их в пурпурные и розовые штрихи по подъездной дорожке, уверенная, что столь же усердно он давит и жуков. «Пусть уж лучше мой сын будет геем, - думаю я, - чем агрессивным богатеньким мальчиком, каким, кажется, обречен стать сын Карли».
        - А это, видимо, Пятачок? - улыбаюсь я младенцу на руках Карли, в комбинезончике с ярко-розовой полоской и маленьким пятачком на носу, и оглядываюсь, пытаясь найти Тигру и Иа-Иа. Карли кивает, и я бормочу: - Очаровательный.
        - Он не так очарователен в три утра, - устало произносит Карли, неся свою усталость как знак почета. - У меня есть няня... но все равно каждые два часа я встаю кормить его. Так что ничего хорошего.
        - Это очень тяжело, - замечаю я, думая, как она мастерски подчеркнула два факта: она достаточно привилегированна, чтобы иметь помощницу, однако является преданной матерью, чтобы все равно вставать и кормить своего ребенка.
        - Да. Конечно. Но это того стоит... Вы кормили?

«Не твое дело», - думаю я и собираюсь солгать, как не однажды делала в прошлом. Но вместо этого выпаливаю правду с чувством освобождения и больше не охраняю этот факт как постыдную тайну.
        - Несколько недель. У меня не так хорошо все обернулось. Я бросила. Так всем было лучше.
        - Мало молока? - шепчет она.
        - Нет. Я просто вернулась на работу... а сцеживать было очень трудно, - объясняю я и замечаю Руби, которая изо всех сил выталкивает пронзительно кричащего Фрэнка из заднего окна сиреневого игрушечного автомобиля.
        - Эй, Руби! Прекрати сейчас же! - кричу я с другого края лужайки.
        - Сейчас моя очередь, - отвечает Руби; в ее голосе слышны истерические нотки. - Он не пускает.
        - Ему два года, тебе - четыре.
        - Два года - достаточно взрослый, чтобы делиться! - вопит она. К сожалению, справедливое замечание.
        - Пойду разберусь, - говорю я, радуясь предлогу покинуть Карли.
        - Вот когда пожалеешь, что их отца здесь нет, а? - говорит Карли и улыбается мне самой лучшей своей улыбкой, означающей: «Моя жизнь лучше твоей».

        Позднее этим вечером, когда дети спят и свет на крыльце погашен, я, пытаясь устоять перед конфетами, мысленно возвращаюсь к самодовольной улыбке Карли. Я
        спрашиваю себя, не показалось ли мне это - не компенсирую ли я собственную неудовлетворенность, чересчур переживая или оправдываясь из-за работы Ника. Меня вдруг осеняет: Карли не единственная в своем роде, все женщины сравнивают свои жизни. Мы знаем, чьи мужья много работают, кто чаще помогает по дому, кому удастся зарабатывать больше денег, а кто преуспел в сексе. Мы сравниваем наших детей, примечая, кто спит всю ночь, не просыпаясь, кто ест овощи, обращаем внимание на их манеры, подбираем им нужные школы. Мы знаем, у кого лучший дом, кто устраивает самые веселые вечеринки, вкуснее всех готовит, хорошо играет в теннис. Мы знаем, кто среди нас самая красивая, у кого меньше всех морщинок вокруг глаз, у кого лучшая фигура - от природы или благоприобретенная. Нам известно, кто работает полный день, кто сидит дома с детьми, кому удается и то и другое, да еще, по виду, и с легкостью, а кто ходит по магазинам и ленчам, пока все это делает няня. Мы все это обдумываем, а затем обсуждаем с подругами. Сравниваем, а затем делимся по секрету - вот что делают все женщины.
        Разница заключается только в том, думаю я, зачем мы это делаем. Для того чтобы оценить свою жизнь и успокоиться, осознав свою нормальность? Или мы состязаемся, наслаждаясь недостатками других, ощущая при этом свое превосходство?
        Звонит телефон, избавляя меня от неудержимых мыслей и неразвернутого батончика
«Твикс». Я вижу, что это Ник, и поспешно отвечаю.
        - Привет! - здороваюсь я с таким чувством, будто мы не разговаривали несколько дней.
        - Привет, дорогая, - отвечает он. - Как все прошло вечером?
        - Было весело, - говорю я и пересказываю основные моменты - как Фрэнк все время повторял: «Угости или угости», - а Руби напоминала ему, чтобы он благодарил, как гордилась всякий раз, получая комплименты от старших девочек по поводу своего костюма. - Но, конечно, без тебя было совсем не то. Нам тебя не хватало.
        - Я тоже скучал, - говорит он. - По всем троим.
        Я откусываю маленький кусочек от батончика, зная, что попалась на этом роковом, первом кусочке.
        - Ты едешь домой?
        - Скоро.
        - Как скоро?
        - Очень скоро. Но не жди меня...
        Я глотаю шоколад с чувством разочарования и проигрыша, на смену которым приходит стыдливое облегчение, что никто не видит сейчас выражения моего лица, когда я даю отбой, приканчиваю шоколадный батончик и иду спать одна.

        ВЭЛЕРИ: глава двадцатая

        Вэлери понимает, что в день Хеллоуина попала в беду. В глубине души она знает, что позвонила Нику не только чтобы услышать его голос, но и оставить ему свой номер. И он настоял на участии в вечеринке, прибыв в полном костюме Дарта Вейдера. А потом долго оставался в их комнате, после того как Чарли уснул. Они оба потеряли счет времени, а он все стоял, прислонясь к подоконнику и разговаривая вполголоса. Разумеется, все эти моменты были признаками той беды, она это поняла на следующее утро, когда прокрутила в голове события минувшего вечера.
        Но уверенность пришла, когда Ник позвонил ей по пути домой, чтобы сказать «еще одну вещь». Это было по поводу Чарли, но все профессиональные предлоги были сведены на нет временем звонка, и разговор не закончился, когда одну вещь они обсудили. Нет, они продолжали говорить, пока он не остановился у своего дома полчаса спустя.
        - Веселого Хеллоуина, - прошептал он в телефон.
        - Веселого Хеллоуина, - прошептала она в ответ.
        Затем заставила себя нажать на клавишу отбоя со смешанным чувством печали и вины, представляя дом Ника и трех человек в этом доме. Тем не менее в тот вечер она легла спать с надеждой, что утром он ей позвонит.

* * *
        И он сделал это. А затем каждый следующий день за исключением тех, когда она звонила ему первая. Они всегда начинали разговор с обсуждения графта Чарли, или обезболивающих лекарств, или его настроения, но всегда заканчивали еще одной вещью и часто еще одной вещью после этого.
        И вот, шесть дней спустя, телефон звонит снова.
        - Ты где? - начинает он, больше уже не называясь.
        - Здесь, - отвечает она, глядя на спящего Чарли. - В палате.
        - Как он?
        - Хорошо... спит... А ты где?
        - В пяти минутах ходьбы, - говорит Ники и беседует с ней, пока она не слышит его голос в коридоре.
        - Привет, - заканчивает он, появляясь из-за угла, опуская в карман блэкберри и широко улыбаясь, как после шутки, известной только им двоим.
        - Привет! - отвечает Вэлери, чувствуя, что и сама улыбается, охваченная радостью.
        Но после десяти минут легкой болтовни лицо Ника мрачнеет. Сначала Вэлери волнуется, все ли в порядке с графтом Чарли, но потом осознает: дело как раз в обратном, просто Чарли пора домой. Она вспоминает слова Ника о том, что новой коже потребуется около недели, чтобы прижиться, вспоминает, как он смотрел ей прямо в глаза, словно ручался за это. И все равно Вэлери испытывает потрясение и подавленность, как будто никогда не думала о приближении этой минуты.
        - Сегодня? - спрашивает она с трепещущим от страха сердцем и со стыдом осознает, что не хочет ехать домой. Она говорит себе, что это только из-за места, в больнице надежнее, но в глубине души знает: дело не только в этом.
        - Завтра, - отвечает Ник, и на лице его мелькает выражение, говорящее Вэлери, что и он чувствует то же. Но Ник быстро возвращается к медицинскому аспекту, рассказывает о ходе выздоровления Чарли и лечении, и излагает свой долгосрочный хирургический и ближайший план амбулаторного лечения, сыплет инструкциями и заверениями.
        - Примерно через неделю он сможет пойти в школу. В идеале ему по-прежнему нужно носить маску около восемнадцати часов в день. Но изредка ее можно снимать... конечно, если только он не занимается спортом и подобными вещами... И спать он тоже должен в ней. Аналогичное и в отношении шины на руке.
        Сглотнув подступивший к горлу комок, Вэлери кивает с вымученной улыбкой.
        - Это прекрасно. Прекрасная новость, - говорит она, чувствуя себя, безусловно, плохой матерью, которая встретила подобное сообщение отнюдь не безграничной радостью.
        - Я знаю, это страшно, - говорит Ник. - Но он готов.
        - Понимаю, - откликается Вэлери и до боли закусывает губу.
        - И ты тоже, - так убедительно говорит он, что Вэлери почти верит ему.
        На следующий день, получая бумаги и собирая вещи, Вэлери вспоминает, как она в первый раз уходила из больницы с Чарли, когда ему было всего три дня от роду. Сейчас она испытывает то же чувство неминуемой неудачи, боится, что окажется несостоятельной, как только останется дома одна с ребенком. Смягчает ее волнение только ощутимое возбуждение Чарли, который носится по коридору, раздавая всем самодельные открытки, которые он разрисовывал прошлым вечером. Всем, кроме Ника, которого нигде не видно.
        Вэлери все ждет его появления или хотя бы звонка и тянет время, как можно дольше подписывая бумаги и складывая свои вещи в тележку. В какой-то момент Вэлери даже спрашивает у Леты, почтенной, с негромким голосом сестры, которая была с ними с самого начала, можно ли им повидаться перед уходом с доктором Руссо.
        - Он сегодня не работает, милая, - еще мягче, чем обычно, сообщает Лета, словно боится огорчить этой новостью Вэлери. - Распоряжение он подписал вчера вечером. - Она листает карту Чарли, как будто ищет какого-то утешения, и ослепительно улыбается, когда находит. - Но он хочет видеть вас через несколько дней, - говорит она. - Позвоните вот по этому номеру.
        Сестра обводит на бланке номер Ника и передает карту Вэлери. Та в смущении берет документ и отворачивается, гадая, насколько же все написано у нее на лице, если все сестры знают о ее чувствах и о том, как они с Ником сблизились. Но, возможно, он так держится со всеми своими пациентами и их родственниками, и, вполне вероятно, за дружбу она приняла хорошо отработанное и прекрасно налаженное умение подойти к больному. Мысль о том, что он выполняет свою работу и они с Чарли не единственные в этом роде, наполняет Вэлери облегчением и разочарованием.
        Вэлери застегивает «молнию» на последней спортивной сумке, пока Лета торопливо выходит, а затем возвращается с креслом на колесиках для Чарли, в котором он в последний раз проедет по коридорам больницы, и с долговязым больничным служащим по имени Горас, который это кресло повезет.
        - Оно мне больше не нужно! - радостно кричит Чарли.
        - Таково больничное правило, малыш, - говорит Лета.
        Чарли в растерянности смотрит на нее.
        - Все покидают нас таким образом, золотко, - объясняет сестра. - Поэтому запрыгивай давай. А Горас, может, и даст тебе покрутить колеса.
        С радостным кличем Чарли залезает в кресло, а Вэлери оглядывает пустую комнату и в последний раз благодарит место, которое никогда не забудет.

        Чарли не спрашивает о Нике до позднего вечера, когда уже лежит в своей кровати, развесив по стенам медового цвета свои поделки и открытки из больницы, окружив себя армией мягких игрушечных зверей и слушая Бетховена, негромко льющегося из айпода, установленного в док-станции.
        - Я так и не отдал открытку доктору Нику! - внезапно восклицает он, садясь в постели. - Я с ним не попрощался.
        - Мы увидимся с ним через несколько дней, - уговаривает его Вэлери, укладывая его на подушки и включая ночник.
        - А мы можем ему позвонить? - Голос Чарли начинает дрожать.
        - Не сейчас, милый. Слишком поздно.
        - Пожалуйста, - хнычет он, снимая маску. - Я хочу пожелать ему спокойной ночи.
        Вэлери знает, что должна ответить, знает и дюжиной разных способов может отвлечь сына от разговора о докторе Нике.
        Но она достает из кармана телефон, который держала рядом весь день, и быстро набирает текст: «Мы дома. Все хорошо. Позвони, если можешь. Чарли хочет пожелать спокойной ночи».
        Она отправляет сообщение, убеждая себе, что делает это ради своего ребенка. Она действительно делает это ради своего ребенка.
        Через несколько секунд телефон звонит.
        Вэлери вздрагивает.
        - Это он! - говорит она, нажимает на клавишу разговора и прикладывает телефон к уху Чарли.
        - Привет, доктор Ник, - говорит Чарли. - Мне не удалось с вами попрощаться.
        Вэлери напрягает слух, чтобы расслышать его ответ.
        - Нам нет необходимости прощаться, парень. Мы скоро увидимся.
        - Когда? - спрашивает Чарли.
        - Как насчет завтрашнего дня? Спроси у мамы, свободна ли она.
        - Мы завтра свободны, мама?
        - Да, - быстро отвечает Вэлери.
        Ник говорит что-то еще, но она не может разобрать, и Чарли передает ей телефон.
        - Он хочет с тобой поговорить, мама, - поясняет Чарли и, снова надев маску, зевает и закрывает глаза.
        Вэлери берет телефон.
        - Привет... Прости, что побеспокоила тебя... в выходной день... вечером...
        - Прекрати, - говорит Ник. - Ты же знаешь, мне нравится, когда ты звонишь... Мне очень хотелось прийти сегодня... Я скучаю. Без вас обоих.
        Вэлери выходит из комнаты, оставив дверь к Чарли приоткрытой, и шепчет в коридоре:
        - Мы тоже по тебе скучаем.
        В телефоне молчание и потрескивание, пока Вэлери идет к своей кровати.
        - Сейчас не слишком поздно? - наконец спрашивает Ник.
        - Сейчас? - недоумевает Вэлери.
        - Я могу заехать на минутку? Взглянуть на него?
        Вэлери закрывает глаза и достаточно долго переводит дыхание, чтобы сказать ему
«да». Достаточно долго, чтобы сказать себе в сотый раз, что они друзья. Только друзья.

        ТЕССА: глава двадцать первая

        В течение недель перед Днем благодарения я чувствую, что сползаю в неприятное состояние «праздники-дерьмо-и-мне-тоже-дерьмово». Начинается это утром в один из дней, когда я опаздываю забрать Руби из школы. Волосы у меня еще влажные, Фрэнки весь в крошках, но я пристегиваю сына к его автомобильному стульчику, ставлю свой мини-вэн на задний ход и прямиком въезжаю в дверь гаража - закрытую дверь гаража, - что выливается в повреждение стоимостью целых три тысячи долларов.
        Позднее в тот же день, несомненно, желая меня утешить, Ларри, типичный татуированный усатый мастер по ремонту гаражных дверей, сообщает, что такое случается гораздо чаще, чем я себе представляю.
        - И не поверите, - продолжает он с сильным бостонским акцентом, - чаще всего виноваты мужчины.
        - Правда? - проявляю я снисходительную заинтересованность к этой банальности.
        Ларри убежденно кивает и говорит:
        - Думаю, это случается, так как мужчины более занятые, понимаете?
        Я смотрю на него, не веря своим ушам, клокоча от ярости и сопротивляясь настойчивому желанию рассказать Ларри, сколько всего крутилось у меня в голове, когда я покидала утром дом, - гораздо больше, чем может быть в голове моего мужа, когда он выплывает из двери с термосом кофе и новым диском Джеффа Бэка. Насвистывая.
        Помимо ощущения собственного идиотизма и сексистского замечания Ларри, больше всего в данном происшествии меня тревожит моя первая, непроизвольная реакция, когда я стояла в гараже, оценивая результаты столкновения, а именно: Ник меня убьет. Эти слова я слышала не раз, почти всегда от подруг, которые сидят дома с детьми, и они всегда действовали мне на нервы, как и сами эти женщины, пытающиеся скрывать от своих мужей покупки, опасаясь неприятностей. И меня всегда подмывало спросить: «Он твой отец или твой муж?»
        Внесу ясность: страха перед Ником у меня не было, но я переживала, что он будет мною недоволен. Конечно, втайне он желает, чтобы его жена была немного собранней, но я не помню, чтобы когда-нибудь раньше у меня были подобные чувства.
        Ник с пониманием отнесся к моей невнимательности, даже немного позабавился, но это не слишком меня утешило, поскольку не повлияло на лежащую под всем этим правду - расстановка сил между нами изменилась, и я стала превращаться в зависимую, ищущую одобрения жену, в человека, мне незнакомого, о чем и предупреждала меня моя мать.
        Через несколько дней это чувство возвращается, когда Райан, мой бывший жених, находит меня в «Фейсбуке», «хочет добавить в друзья», и у меня закрадывается надежда таким образом заставить Ника ревновать; я хочу, чтобы он ревновал.
        Вглядываясь в крохотное фото Райана в солнцезащитных очках на фоне мерцающего озера, я звоню Кейт и сообщаю ей эту новость.
        - Я знала, он в конце концов с тобой свяжется, - говорит она, ссылаясь на наш спор некоторое время назад, в котором я утверждала, что мы никогда не будем с ним общаться. Во-первых, у меня хранилось категоричное письмо с этим обещанием. Во-вторых, никто из нашего круга друзей не имел от него никаких известий с момент встречи на пятый год после выпуска.
        - Принять мне его предложение? - спрашиваю я.
        - Черт, конечно. Неужели ты не хочешь посмотреть, чем он занимается? Женат ли?
        - Пожалуй, хочу.
        - И потом, ты не можешь проигнорировать предложение дружбы - это невежливо, - продолжает Кейт. - Тем более это ты его бросила...
        - Значит, если бы он со мной порвал, я могла бы отклонить его предложение?
        - Совершенно верно. Это все равно было бы грубовато, но ты была бы по-своему права, - решительно заявляет Кейт, знаток тонкостей общения в социальных сетях и тактики брошенных возлюбленных.
        - Хорошо. Соглашаюсь, - произношу я; под ложечкой у меня сосет от любопытства и предвкушения, когда я щелкаю клавишей подтверждения, выхожу прямо на его страничку и читаю последнее сообщение, добавленное накануне вечером: «Райан возвращается домой на пароме, перечитает все в Мидлсексе».
        Я молчу, думая о том, как странно окунуться в самую гущу чьей-то жизни, после того как целых десять лет понятия не имела, чем тот человек занимался.
        - Ну как? Что ты видишь? - спрашивает Кейт.
        - Подожди секунду, - прошу я, просматривая страничку и быстро узнавая, что живет он на Бейнбридж-Айленде, но работает в Сиэтле, отсюда и паром. Он по-прежнему преподает в средней школе английский язык. Женат на женщине по имени Анна Кордейро, у него одна собака - хаски по кличке Берни. Детей нет. В числе его интересов политика, туризм, велосипедные прогулки, фотография и Шекспир. Его любимая музыка: «Радиохед», «Сигур Рос», «Модест Маус», «Ньютрал Милк Хоутел» и
«Клэп ёр хэндз сэй е». Книги: слишком много названий. Любимая цитата из Маргарет Мид: «Никогда не сомневайтесь, что небольшая группа умных, преданных своему делу людей может изменить мир». Особых сюрпризов нет. Я сообщаю основное Кейт. Та спрашивает:
        - Как он выглядит?
        - Все такой же. Только вот носит линзы, - говорю я, вспоминая, каким слепым он был без своих очков с толстыми стеклами. - Или операцию сделал.
        - Не облысел?
        - Нет.
        - А его жена? Красивая или не очень? - допытывается Кейт, словно это ее бывшего мы выслеживаем в Интернете.
        - Не знаю. Довольно красивая. Невысокая. Хорошие зубы.
        - Блондинка? - предполагает Кейт.
        - Нет. Похожа на латинку... или очень загорелая... Сейчас. Я скопирую.
        Я посылаю Кейт три фотографии: на одной Райан и Анна рука об руку стоят на причале в красных флисовых куртках, собака, вытянувшись в струнку, замерла у их ног; на другой - Анна победоносно улыбается на горе с заснеженной вершиной; на третьей - Анна крупным планом, с выразительными красными губами, волосы собраны в гладкий низкий пучок.
        Мгновение спустя Кейт открывает мое письмо и восклицает:
        - Черт! Она же молодая. В дочки годится.
        - Пожалуй, она действительно выглядит молодо, - говорю я, осознавая, что никогда, похоже, не сосредоточиваюсь на возрасте, по крайней мере у тех, кто моложе меня. Как будто я сама остановилась на тридцать первом году.
        - Тебя это не волнует? - спрашивает Кейт. - Ты не ревнуешь? Может быть, что-нибудь чувствуешь?
        Я улыбаюсь потоку ее вопросов и говорю, что ей нужно перейти на кофе без кофеина.
        - Я перешла, - признается Кейт.
        - Может, тебе завести рыбок? - дразню я подругу. - Считается, что они действуют успокаивающе.
        Она смеется и снова спрашивает, не ревную ли я.
        - Нет. Не ревную, - правдиво отвечаю я, продолжая просматривать восемьдесят семь фотографий Райана, Анны и их собаки, в большинстве своем идиллические кадры на природе. Более того, я говорю Кейт, что разглядываю их как снимки незнакомых людей, а не мужчины, за которого едва не вышла замуж. - Он выглядит по-настоящему счастливым. Я за него рада.
        - Ты напишешь ему? - спрашивает Кейт.
        - А следует ли?
        - Строго говоря, должен он, раз это он захотел добавить тебя в список друзей... Но переступи через себя, прояви великодушие.
        - Что мне написать?
        - Что-нибудь общее.
        - Например?
        - Например... э... «Рада, что у тебя все хорошо, что ты по-прежнему преподаешь, любишь отдых на природе. Всего доброго, Тесс».
        Я набираю эти предложения буквально и отправляю, чтобы не мучиться над формулировкой. И тут же моя фотография, где я позирую, появляется на его «стене». По сравнению с его претендующими на художественность снимками мое фото, на котором я застыла вместе с детьми рядом с рождественской елкой, кажется крайне неестественным, в нем нет ни живости, ни непосредственности, пойманных в фотографиях Райана.
        - Порядок. Сделано, - говорю я, думая, что надо обязательно сменить фотографию в своем профиле. К сожалению, ничего величественного, с горными вершинами, у меня нет. - Разместила.
        - Разместила? На его «стене»? - в ужасе восклицает Кейт.
        - Как ты мне и сказала! - паникую я, гадая, какую ошибку я только что допустила.
        - Нет! Нет! Я не говорила! Нужно было послать ему письмо по электронной почте. Частным образом. А не на его «стену»! Вдруг он не захочет, чтобы жена его увидела! Она может тебя запрезирать. Или огорчиться.
        - Сомневаюсь. Она выглядит абсолютно счастливой.
        - Ты же ничего о ней не знаешь.
        - Ну так что, мне его удалить?
        - Да! Немедленно... О, черт. Мне нужно ехать в парикмахерскую... но держи меня в курсе.
        Я со смехом отключаюсь, завороженная последним снимком - черно-белой фотографией Анны, завернувшейся в большое одеяло у костра и с любовью глядящей в объектив. Я опять убеждаю себя, что не испытываю ревности, но не могу отрицать крохотного, неопределенного укола в груди, который повторяется несколько раз в течение дня, заставляя меня возвращаться в «Фейсбук» и снова и снова проверять страницу Райана. К пяти часам он еще не ответил на мое сообщение, но изменил последние сведения на:
«Райан благодарит свою жену за предусмотрительность».
        Гадая, в чем же заключалась предусмотрительность Анны, я возвращаюсь к фотографии у костра и наконец-то определяю природу возникшей ранее острой боли. Это не ревность, по крайней мере она никак не ассоциируется с Райаном и его женитьбой, а скорее тоска, связанная с Ником, с моим браком, с воспоминаниями о нашем знакомстве, о прошлом. Если и есть какое-то чувство, то это зависть к выражению полного удовлетворения на лице Анны; к тому, что скорее всего Райан вызвал у нее улыбку, он сделал снимок, потом перевел его в черно-белый вариант, а затем вывесил на «Фейсбуке»; зависть ко всему, чего никогда не будет в моем доме. Во всяком случае, теперь.
        Уже совсем вечером, когда Райан наконец-то прислал мне ответное электронное письмо («Я тоже рад тебя видеть. Красивые дети. Ты все еще преподаешь?»), я рассказываю Нику о нашей переписке, надеясь получить удовлетворение от его реакции собственника. Или, возможно, услышать ностальгические слова о наших отношениях - ведь именно Райан свел нас вместе.
        Но Ник качает головой и говорит:
        - Стало быть, у этого парня есть страничка в «Фейсбуке».
        Затем берет пульт и включает Си-эн-эн. Андерсон Купер дает ретроспективный сюжет о цунами, на экране мелькают ужасающие сцены разрушений.
        - А чем плох «Фейсбук»? - с обидой больше за себя, чем за Райана, спрашиваю я.
        - Ну, для начала, это абсолютно пустая трата времени, - отвечает Ник, чуть прибавляя громкость, чтобы послушать рассказ о трагедии британского туриста.
        Тем самым он намекает, что у меня есть время, которое можно тратить впустую, тогда как он занятой хирург и у него есть дела поважнее.
        - Ничего подобного, - говорю я. - Это отличный способ восстановить связь со старыми друзьями.
        - Угу. Скажи это кому-нибудь... Нет, лучше скажи это как его там...
        Затем Ник игриво мне подмигивает и снова устремляет взгляд на экран телевизора, безмятежный, как и в самом начале, когда я разорвала помолвку с другим человеком ради простой возможности быть с ним. Когда-то это больше всего мне в нем нравилось - его непоколебимая уверенность в себе, - но теперь это кажется разновидностью безразличия. И, притворяясь, что увлечена документальным фильмом не меньше Ника, я лихорадочно вспоминаю, как все было, как все начиналось.

«Привет, Ник. Это Тесса Тейлер. Из подземки».
        Помню, как я писала эти слова, набираясь смелости позвонить ему, практикуясь на Кейт, меняя тон от грустного до страстного и бодрого.
        - Повтори-ка, - требовала Кейт со своего излюбленного поста на моем диване-футоне - собственно, только тут и можно было сидеть с тех пор, как полтора месяца назад Райан съехал, прихватив с собой наш диван. - И без вопросительных интонаций на этот раз.
        - Что? - спросила я, ладони у меня вспотели.
        - Заканчивая предложения, ты как будто задаешь вопрос. Звучит так, словно ты не уверена, кто ты есть... Это Тесса Тейлер? Из подземки?
        - Мне кажется, я не смогу этого сделать, - сказала я ей, расхаживая вдоль ширмы в азиатском стиле, отделявшей мою кровать от жилой зоны.
        - Ты хочешь, чтобы он стал встречаться с кем-то другим? Или, чего доброго, вообще тебя забыл? - поинтересовалась Кейт, мастер брать на испуг. - Давай. Вопрос времени решает все.
        Она извлекла из своей необъятной сумки пилочку для ногтей, бутылочку жидкости для снятия лака, несколько ватных шариков и принялась делать маникюр.
        - Я не готова для отношений, - заметила я.
        - А кто говорит про отношения? Может, у тебя просто разок в жизни будет классный секс. Неужели это так уж плохо?
        - Разок в жизни? А откуда ты знаешь, что у нас с Райаном секс был не классный?
        Кейт передернуло, как будто я говорила о ее брате, что было недалеко от истины, так как на протяжении почти всего времени нашего пребывания в колледже мы так и общались втроем.
        - А что? Был классный?
        Пожав плечами, я ответила:
        - Сносный.
        Подруга покачала головой, придавая ногтям форму, которую сама она называла
«квадровальной».
        - Ну а мы нацелены на что-нибудь к северу от сносного. Поэтому бери этот треклятый телефон и звони ему. Сейчас же.
        Так я и сделала, набрав номер, указанный на его визитной карточке, и сделав глубокий вдох, пока шли звонки. Затем, услышав несомненно его «алло», я зачитала написанный мной текст, каким-то образом ухитрившись закончить все предложения точкой.
        - Кто? - переспросил Ник.
        - Э... Мы познакомились в метро, - сказала я, в полном замешательстве и уязвленная.
        - Шучу, - сказал Ник. - Конечно, я вас помню. Как дела?
        - У меня все хорошо, - ответила я, сожалея, что не попрактиковалась дальше трех предложений. Я посмотрела на Кейт, ища поддержки, и та подняла вверх большие пальцы и жестом показывая, чтобы я продолжала разговор. - А у вас как?
        - Не могу пожаловаться... Так как прошел медовый месяц? - спросил он без тени веселости, хотя через несколько недель признался, что это была попытка сломать лед с помощью юмора, но что, едва эти слова слетели у него с языка, как он посчитал себя бесчувственным.
        Я нервно рассмеялась и сообщила, что медового месяца не было, так как не было и свадьбы.
        - О, - промолвил Ник и продолжил: - Мои соболезнования? Поздравления?
        - Спасибо, - сказала я, ответив, видимо, на оба вопроса.
        - Итак? Вы звоните просто поделиться новостью? - непринужденно спросил он. - Или пригласить на свидание?
        - Поделиться новостью, - сказала я; его подшучивание придало мне смелости. - А насчет свидания - это зависит от вас.
        Кейт подняла брови и усмехнулась, явно гордясь моим ответом.
        - Ну тогда как насчет сегодняшнего вечера? Вы свободны?
        - Да, - ответила я с дико бьющимся сердцем; с Райаном у меня никогда такого небывало, даже перед самым нашим первым разом.
        - Вы вегетарианка? - спросил он.
        - А что? Это является препятствие к сделке?
        Ник рассмеялся.
        - Нет... Просто я настроен на бургер и пиво.
        - Мне подходит, - сказала я, думая, что ростки фасоли и тофу показались бы мне столь же привлекательными. С Ником Руссо меня устроит все.
        - Хорошо. Встречаемся в «Бургер джойнт» в «Паркер меридиен»... Вы знаете это место?
        - Нет, - ответила я, спрашивая себя, следовало мне это знать или нет... не изобличит ли это меня как домоседку, которой я была с Райаном и что поклялась изменить.
        - Этот отель расположен на Пятьдесят шестой улице... между Шестой и Седьмой авеню, ближе к Шестой... Входите в вестибюль - и сразу между стойкой регистрации и стойкой менеджера имеется маленькая штора и табличка «БУРГЕР ДЖОЙНТ». Я буду там и подержу наш столик.
        Я лихорадочно записала его указания на обороте своего текста, теперь уже потными и трясущимися руками. Затем спросила о времени встречи, он ответил - в восемь.
        - Хорошо, - сказала я. - До скорой встречи.
        Услышав ответ Ника, я по голосу поняла, что он улыбается:
        - До скорой встречи, Тесса из подземки.
        Я дала отбой, зажмурилась и легкомысленно, по-девчачьи заверещала.
        Чертыхнувшись, Кейт изрекла:
        - Иди, Тесса. То есть, строго говоря, ты должна была сказать об уже имеющихся планах. В следующий раз хотя бы зажми трубку и сделай вид, что смотришь свой календарь. И никогда не соглашайся на свидание в этот же день...
        - Кейт! - воскликнула я, бросаясь к гардеробу. - У нас нет времени на урок по искусству свиданий. Мне нужно найти, в чем я пойду.
        Кейт улыбнулась:
        - Лифчик на поролоне, черные тонги, туфли на шпильках.
        - С лифчиком на поролоне и тонгами согласна... Но мы идем в заведение, которое называется «Бургер джойнт». Я не очень уверена, что там уместны шпильки.
        Кейт с мрачным видом проследовала за мной к гардеробу.
        - «Бургер джойнт»? Господи, надеюсь, он не скупердяй. Да и вообще странное место для встречи с врачом.
        - Он еще учится, - заметила я. - А бургеры я люблю.
        - Что ж, если он настолько хорош, как ты говоришь... он сумеет с этим справиться.
        - Да, он настолько хорош.
        - В таком случае давай перейдем к делу, - заявила Кейт, перебирая мою одежду.
        Через несколько часов я стояла в прохладном вестибюле «Паркер меридиен» в джинсах, черном открытом топе и расшитых бижутерией босоножках-шлепанцах. При других обстоятельствах столь затрапезный вид не встретил бы одобрения Кейт, но в этот вечер она дала добро, учитывая дрянную забегаловку и приглашение в последний момент.
        Распаренная от поездки в душном такси, я обмахнулась рукой, вдохнув аромат новых духов, которые купила ранее в этот же день с мыслью о Нике, преисполненная решимости не тащить за собой в новую жизнь старые запахи. Затем нашла вход в ресторан, сделала глубокий вдох и театральным жестом распахнула драпировки, которые шли во всю высоту помещения и отделяли «Бургер джойнт» от вестибюля. И там стоял он, прямо передо мной, даже красивее, чем я помнила - его красота резко контрастировала с желтым освещением, виниловыми перегородками кабинок и случайными газетными вырезками на стенах, обшитых панелями под дерево.
        Ник с улыбкой шагнул навстречу мне, потом посмотрел на мою левую руку и сказал:
        - Кольца нет.
        - Кольца нет, - подтвердила я, ничего не добавив, поскольку помнила предупреждение Кейт не говорить о Райане.
        - Так вы мне больше нравитесь, - улыбаясь, проговорил Ник.
        Я улыбнулась в ответ, проведя большим пальцем по лишившемуся кольца безымянному и чувствуя нарастающее внутреннее убеждение в правильности поступка. Затем он спросил меня, что я хочу к своему бургеру, и когда я сказала - только кетчуп, кивнул и указал на единственную свободную кабинку в углу.
        - Займите ее для нас, пожалуйста. Или это сделают другие, и очень быстро.
        Последовав его указаниям, я села за стол в кабинке, не сводя глаз со спины Ника и пытаясь решить, что же меня восхищает в нем больше - его умение взять инициативу в свои руки или идеально сидящие джинсы.
        Через несколько минут он присоединился ко мне с двумя завернутыми в фольгу бургерами и кувшином пива. Наполнил два стакана, поднял свой и провозгласил:
        - За лучший бургер, который вы когда-либо ели.
        Я улыбнулась и подумала: «За лучшее первое свидание, которое когда-либо у меня было».
        Затем Ник посерьезнел и сказал:
        - Я рад, что вы позвонили... не надеялся увидеть вас... Я подумал, вы все же решились.
        - Почему? - спросила я, слегка разочарованная тем, что у него было так мало веры в меня.
        - Большинство людей решается.
        Я кивнула, думая о своем брате, но не стала перетряхивать свое грязное белье на людях. Это было одно из многих правил Кейт: никаких упоминаний о разводе родителей, об изменах отца или намеков на неблагополучие семьи. Я мысленно пробежалась и по другим правилам: не спрашивать о его бывших девушках, не говорить о постдипломном курсе и работе, проявить интерес к нему, не допрашивая с пристрастием.
        - Я вообще-то терпеть не могу ошибаться, - сказал Ник. Позже он подтрунивал надо мной, сказав, что официально предупредил меня о самом большом своем недостатке. - Но на сей раз я рад своей ошибке.
        После трех часов разговоров, двух кувшинов пива и съеденного пополам шоколадного кекса Ник пошел проводить меня до станции метро «Колумбус серкус», спустился вместе со мной вниз до турникетов, где опустил два жетона и сделал мне знак идти первой.
        - Куда мы едем? - прокричала я, перекрывая шум приближающегося поезда, - от хорошей порции пива я слегка опьянела.
        - Никуда, - улыбнулся Ник. - Просто покатаемся в метро.
        И мы покатались, сели в пустой вагон, поехали стоя, держась вместе за металлический поручень.
        - Думаешь, это тот же самый? - спросил в какой-то момент Ник.
        - Что - тот же самый?
        - Тот же вагон? Тот же поручень? - пояснил он и сразу же наклонился ко мне, чтобы поцеловать в первый раз.
        - Думаю, да, - ответила я, закрывая глаза и чувствуя прикосновение к моим губам его губ, мягких, уверенных, изумительных.
        Позднее я позвонила Кейт с отчетом. Та подсчитала затраты этого вечера, назвав его до смешного дешевым свиданием, но тем не менее отнесла к успешным с романтической точки зрения.
        - Думаю, это знак, - прошептала она в телефонную трубку.
        - Знак чего? - спросила я, надеясь, что целовалась с мужчиной, за которого когда-нибудь выйду замуж.
        - Грядущего классного секса, - засмеялась Кейт.
        Я посмеялась вместе с ней, желая, чтобы мы обе оказались правы.
        Не прошло и месяца, как наши ожидания оправдались. Кейт посчитала это чудом. В огромном городе я нашла парня одновременно заботливого и надежного и в то же время сексуального и великолепного в постели. Он действительно был лучшим во всем. Естественный здравомыслящий парень из Бостона, который любил бургеры, пиво и бейсбол. При этом он был проходящим практику хирургом с гарвардским образованием, непринужденно чувствовавшим себя в самых роскошных манхэттенских ресторанах. Он был красивым, не будучи тщеславным. Порядочным, но не осуждающим других. Уверенным в себе, но не высокомерным. Он делал именно то, что объявлял - без исключений, и все равно сохранял ореол тайны, постоянно подогревая мое любопытство, заставляя сомневаться. Его мало волновало мнение других людей, и при этом он, похоже, завоевывал уважение всех окружающих. Он держался с холодной отчужденностью и все-таки был страстным. И я сильно и быстро в него влюбилась, абсолютно уверенная, что наши чувства столь же одинаковы, сколь и подлинны.
        Затем, через полгода, в разгар зимы Ник повел меня и нашу бургерную забегаловку. И после того как мы поели, выпили и повспоминали прошлое, он достал из кармана ключи и процарапал наши инициалы на покрытом граффити столике в углу. Умелые, аккуратные, глубокие линии, заявляющие о нашей любви. Я не могла представить себе более красивого жеста, пока час спустя, в пустом вагоне подземки, он не вынул из кармана кольцо и не сделал мне предложение, пообещав любить меня вечно.

        ВЭЛЕРИ: глава двадцать вторая

        Дни становятся холоднее и короче, а они оба продолжают тем временем притворяться. Они делают вид, что эти визиты, телефонные разговоры и обмен сообщениями - обычное наблюдение врача за своим пациентом, что в их дружбе нет ничего непозволительного и необычного, что им нечего скрывать и они в буквальном смысле не прячутся в доме Вэлери. И более того, они обманывают себя в том, что способны удержаться в рамках тех отношений, которые между ними существовали в больнице, и после возвращения Вэлери к реальности.
        Это очень напоминает Вэлери дни, когда она пропускала школу из-за болезни, хотя на самом деле не болела. Ей всегда казалось, что Роузмэри знала правду, но подыгрывала ее мнимым симптомам, чтобы и самой не ходить на работу, а проводить время с дочерью. Это были одни из самых лучших детских воспоминаний Вэлери. Она лежит свернувшись калачиком на диване, в своем спальном мешке «Уандер вумен», погрузившись в мыльные оперы и телевизионные игры вместе с матерью, которая на оранжевом лакированном подносе приносит ей куриный бульон и рутбир[Газированный напиток, обычно изготовляемый из коры дерева сассафраса.] , а школа, домашние задания и происшествия в кафетерии - где-то за миллион миль. Такое же чувство ухода от действительности она испытывала, когда Ник приезжал с видеофильмами и музыкой для Чарли, а также вином и едой от Антонио для всех. Вэлери словно глушила разум и жила одной минутой, забывая обо всем остальном мире, и особенно о его семье, которая находилась всего в нескольких милях от них.

        Но накануне Дня благодарения возникают трудности с разыгрыванием их шарады: Ник неожиданно заглядывает к ним по дороге домой с работы, через несколько минут после приезда Джейсона, заскочившего за карточным столиком для завтрашнего праздника, который он устраивает. Едва раздается звонок в дверь, как Вэлери понимает: у нее неприятности, особенно учитывая присутствие Джейсона в гостиной, ближайшей к двери комнате. Вэлери замирает над запеканкой из сладкого картофеля, которую готовит, понимая, что других объяснений, кроме правды, быть не может. Настоящей правды, а не изобретенной ею и Ником.
        - Ник, - слышит она голос Джейсона, в котором удивление смешано с неодобрением и тревогой.
        Она появляется в прихожей, когда Ник уже пожимает руку ее брату со словами:
        - Я заехал проведать Чарли. - Ник озабоченно хмурится и, видимо, взволнован, причем таким Вэлери никогда его раньше не видела; он смотрит на часы на долю секунды дольше, как будто старается собраться с мыслями. - Он еще не спит? Или я уже поздно?
        - Он в постели, - подчеркнуто отвечает Джейсон.
        - Сегодня он очень хорошо себя чувствовал, - заканчивает Вэлери, разыгрывая смехотворную сцену с вызовом врача на дом. - Не хотите... зайти... тем не менее?
        Ник открывает рот, чтобы отклонить приглашение, но Вэлери кивает с широко распахнутыми глазами и застывшей улыбкой, словно говорит ему, что отъезд теперь только ухудшит положение, сделает все более очевидным и у него нет иного выхода, кроме как остаться.

        - Хорошо. Конечно. На минутку, - говорит он.
        Вэлери берет у Ника пальто, вешает в стенной шкаф в коридоре и ведет Ника в гостиную, где он садится в кресло, которое никогда раньше не выбирал: кресло из дома ее бабушки, а до этого - из дома ее бабушки. Это не антиквариат, это просто старое кресло, обитое шерстью с непривлекательным розовато-лиловым узором в виде турецких огурцов, но Вэлери не меняет обивку по сентиментальным причинам. Сейчас она не сводит глаз с узора, заняв место напротив Ника. Джейсон тем временем выбирает другое кресло, завершая их треугольник. Джейсон сидит с непроницаемым лицом, но Вэлери чувствует осуждение в его молчании и гадает, к чему оно относится - к присутствию Ника или к тому, что у нее есть от брата секрет. Между ними двумя никогда не было тайн, кроме той, которую она хранила в течение трех дней после положительного результата теста на беременность.
        - Ну и как у вас дела? - спрашивает Ник, переводя взгляд с брата на сестру.
        Оба удовлетворенно кивают и благодарят, а Вэлери пускается в нервный, подробный пересказ обо всем, что делали, ели, сколько раз меняли Чарли повязку. Заканчивает она словами:
        - В понедельник он возвращается в школу.
        Как будто не сам Ник дал на это разрешение.
        Ник кивает и бросает еще один вопрос:
        - Что вы делаете завтра, в День благодарения?
        - Мы едем к Джейсону, - отвечает Вэлери, и Нику это уже, разумеется, известно. - Друг Джейсона Хэнк - отменный повар.
        - Он шеф?
        - Нет, тренер по теннису, - говорит Джейсон - Но он и в кухне знает все ходы и выходы.
        - А. Ясно, - бормочет Ник. - Это удобно для вас.
        Вэлери видит, что брата так и подмывает ответить колкостью - вероятно, об удобстве свиданий с врачом, но Джейсон встает и, потирая руки, говорит:
        - Ну что ж. Очень хотелось бы посидеть и поболтать, но нам с Хэнком еще воевать с индейкой.
        Ник с видимым облегчением поднимается и снова жмет руку Джейсону, прощаясь с ним.
        - Приятно было повидаться, приятель, - говорит он чуть грубее, чем следовало бы.
        - Мне тоже, док, - отвечает Джейсон и поднимает воротник кожаной куртки. - Это стало... приятным сюрпризом.
        По пути к двери он бросает на сестру озабоченный взгляд и одними губами произносит:
        - Позвони мне.
        Вэлери кивает, запирая за ним дверь, и собирается с силами для предстоящего неприятного разговора.
        Ник так и сидит в кресле ее бабушки, напряженно сжимая подлокотники. Чертыхнувшись, он говорит:
        - Прошу меня простить.
        - За что? - спрашивает Вэлери, возвращаясь на свое место на диване.
        - За то, что приехал сегодня... без звонка.
        - Ничего.
        - Что ты ему скажешь?
        - Правду. Что мы друзья.
        Он смотрит на нее долгим взглядом и говорит:
        - Друзья. Верно.
        - Мы и есть друзья, - повторяет Вэлери, отчаянно цепляясь за эту версию их истории.
        - Я знаю, что мы друзья, Вэл. Но...
        - Но что?
        Он качает головой:
        - Ты знаешь что.
        Сердце у нее останавливается, и она обдумывает отчаянную попытку сменить тему, встать и поспешить на кухню, чтобы закончить приготовление запеканки. Но вместо этого шепчет:
        - Знаю.
        Он медленно вздыхает и говорит:
        - Это неправильно. - Она чувствует, как ее руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки, когда он продолжает с ноткой паники в голосе: - Это неправильно по многим причинам. По двум по крайней мере.
        Вэлери прекрасно знает, какие это две причины, но предоставляет Нику озвучить их.
        - Во-первых, я врач твоего сына - тут вопрос этики. Этики и правил, разработанных для защиты пациентов...
        - Ты врач Чарли, да... Но дело совсем не в этом, - твердо заявляет Вэлери. Она часто об этом думала и, хотя испытывает к нему бесконечную благодарность, уверена, что не путает благодарность с чем-то другим. - Я не твоя пациентка.
        - И все равно, - говорит Ник, - все равно мне не следует здесь находиться. Джейсон это понимает. Ты это понимаешь. Я это понимаю.
        Вэлери кивает, разглядывая свои руки и сознавая, что Ник имеет в виду вторую причину, к которой ей еще предстоит обратиться. Маленькая такая причина - его брак.
        - И это означает, что ты уезжаешь? - наконец спрашивает Вэлери.
        Ник садится на диван рядом с ней и говорит:
        - Нет. Я не уезжаю. Я собираюсь сидеть рядом с тобой, пока наверху спит твой мальчик, и собираюсь продлить свои мучения.
        Взгляд у него напряженный, почти злой, но и решительный, словно Нику не нравится, когда его испытывают, и он отказывается проигрывать.
        Вэлери в тревоге смотрит на него. Затем, пренебрегая всем, во что верит и что считает правильным, она отвечает, привлекая его в свои объятия, о чем столько раз мечтала. Через несколько секунд Ник перехватывает инициативу, медленно укладывая ее на диван и прижимаясь к ней всем телом, их ноги переплетаются, они лежат щека к щеке.
        Так проходит много времени. Вэлери закрывает глаза и позволяет себе забыться, убаюканная размеренным дыханием Ника, ощущением его объятия, их дыханием в такт, пока внезапно не просыпается, разбуженная эминемовской «Слим шейди», сигналом, который Джейсон установил ей только для его звонков. Ник вздрагивает, и Вэлери понимает - он тоже уснул, это приятно волнует ее.
        - Это твой телефон? - шепчет он, тепло дыша ей в ухо.
        - Да. Это Джейсон.
        - Тебе обязательно перезванивать ему? - спрашивает Ник, чуть подвигая Вэлери, чтобы видеть ее глаза. Он с нежностью и так естественно касается линии ее волос, как будто они с Вэлери тысячу раз лежали вот так и делали все остальное тоже.
        - Нет, - отвечает она, надеясь, что он не отодвинется и вообще не пошевелится. - Не сейчас.
        Проходит минута, Ник спрашивает:
        - Сколько времени, как ты думаешь?
        Вэлери предполагает, что девять, но, может, и больше.
        - Скорее всего десять, - неохотно добавляет она, желая быть правдивой.
        Он вздыхает и садится, кладет ноги Вэлери себе на колени, потом смотрит на часы.
        - Проклятие, - бормочет он и, встряхнув рукой, возвращает на место приподнятый рукав.
        - Что? - спрашивает Вэлери, глядя на него, любуясь его профилем, страстно желая коснуться его нижней губы.
        - Десять минут одиннадцатого. Мне лучше ехать, - говорит Ник, не двигаясь с места.
        - Да, - соглашается Вэлери, обдумывая случившееся и гадая, что последует. Она видит: Ник занят тем же и задает себе те же вопросы. Пойдут они на попятную или двинутся вперед? Могли они сделать то, на грани чего находились? Могли они пойти на неверный шаг, так как он казался им верным?
        Ник сидит, уставившись прямо перед собой, потом поворачивается и смотрит на Вэлери - в тускло освещенной комнате его глаза кажутся угольно-черными. Он смотрит Вэлери в глаза, потом берет за руку, как бы желая сказать ей, что ответ, его ответ, во всяком случае, - да.
        Потом он встает и забирает из стенного шкафа пальто. Вэлери наблюдает за ним, не в силах шевельнуться, пока он не подходит к ней и не поднимает, взяв за руки. Без слов ведет ее к входной двери, которую Вэлери открывает.
        - Я позвоню тебе завтра, - говорит он. Эта фраза стала уже неотъемлемой частью их встреч.
        Затем крепко обнимает Вэлери, так же как они обнимались на диване, его пальцы лежат у нее на затылке, он гладит ее волосы. Они не целуются, хотя и могли бы, потому что в этот момент безмолвия они перестают притворяться.

        ТЕССА: глава двадцать третья

        Утро Дня благодарения, и я у себя на кухне готовлю обед вместе с Дианой, женой моего отца, и Конни, матерью Ника. За последние годы мне надоела эта совместная готовка, равно как и гурманские замашки Дианы, и стремление свекрови к захвату моей кухни. Но в этом году, в первый мой День благодарения в качестве матери-домохозяйки, у меня, что довольно странно, нет собственнического чувства по отношению к этой трапезе, и я вообще-то рада стоять у раковины и чистить картошку, то есть выполнять наименее важную работу в иерархии Дня благодарения. Мне приходит в голову, когда я таращусь из окна на наш обнесенный забором задний двор, что, возможно, у меня депрессия, но не как в рекламных роликах, где женщины не могут встать с постели и выглядят, будто на них возили воду, а та, что выматывает нервы, изнуряет и погружает в почти полное безразличие. В безразличие к тому, приправим мы индейку розмарином или тимьяном, бегают ли дети по дому в спортивных костюмах или в шоколадно-коричневых вельветовых брюках и свитерах, присланных моей матерью. В безразличие к тому, что накануне Ник работал опять допоздна, а этим
утром мы поругались буквально на пустом месте, - это самый лучший вид ссоры при благополучном браке и наихудший при неблагополучном.
        - Тесса, дорогая, скажи, пожалуйста, у тебя есть белый перец? - спрашивает Диана, выдергивая меня из раздумий и давая, как водится, понять, что это срочно, при этом щеголяя показным акцентом в духе Джеки О[Жаклин Кеннеди, во втором замужестве Онассис (1929- 1994).] .
        На этой неделе она дала мне длинный список ингредиентов для всевозможных гарниров, которые будет готовить, но белого перца среди них не было.
        - Думаю, есть. - Я указываю на буфет. - Должен стоять на второй полке.
        - Слава Богу, - говорит Диана, - черный перец никак не подходит.
        Выдавливая понимающую улыбку, я думаю, что Диана - сноб в буквальном смысле этого слова, ощущающий свое превосходство почти на всех фронтах. Она выросла в богатой и привилегированной семье (затем вышла замуж и развелась с человеком еще более богатым), и хотя изо всех сил скрывает это, я вижу, что она свысока взирает на массы американцев, имеющих средний достаток, а еще больше на нуворишей, или парвеню, как она называет их шепотом. Ее не назовешь красивой в классическом понимании, но она поражает своей внешностью с первого взгляда: высокая эффектная блондинка, которая выглядит на целых десять лет моложе своих пятидесяти восьми вследствие неустанного ухода за собой, маниакального пристрастия к теннису и нескольким подтяжкам, открыто и с гордостью обсуждаемым. Обладает она и естественной грацией, приобретенной благодаря закрытым учебным заведениям, многолетним занятиям балетом и матери, которая заставляла ее ходить по дому, удерживая на голове тома энциклопедии.
        Короче говоря, в ней есть то, чего боится любая первая жена, - рафинированность и искушенность без малейшей примеси пустоголовости; и как таковую я изо всех сил презираю ее от имени своей матери. Однако Диана не облегчает мне задачу, так как любезна со мной и заботлива, потому, возможно, что у нее никогда не было своих детей. Она не жалеет сил на общение с Руби и Фрэнком, засыпая их подарками и искренне играя с ними в разные игры на полу, чего никогда не делают их бабушки. Дексу, который проводит День благодарения с моей матерью в Нью-Йорке, старания Дианы кажутся подозрительными: он уверен, что ее доброта во многом продиктована желанием покрасоваться перед нашим отцом и превзойти нашу мать, - но мы с Рэйчел согласны, ее мотивация не важна - мы ценим результат.
        И сверх того, с Дианой мой отец спокоен и счастлив. Даже когда она жалуется - а она частенько это делает, - он, похоже, рад устранить причину ее жалобы; можно сказать, вдохновляется бросаемым ему вызовом. Помню, Эйприл как-то спросила, не чувствовала ли я между нами конкуренции, не подорвала ли она каким-то образом мой статус «папиной девочки». Пока Эйприл не задала этого вопроса, мне как-то и в голову не приходило, что у нас с отцом подобные отношения. Он был хорошим родителем, уделял первостепенное внимание нашему образованию, устраивал нам великолепные каникулы в Европе, учил нас запускать воздушного змея, вязать морские узлы и водить автомобиль с механической коробкой передач, но никогда не проявлял особой нежности или, как говорят, не чаял в нас души подобно Нику в Руби. И мне кажется, это объясняется моими отношениями с матерью, тем, насколько я была привязана к ней, даже ребенком. Отец словно бы чувствовал мое неодобрение и привязанность к женщине, которую он предавал, даже до того как я поняла, что у него на уме. Поэтому в двух словах: яркое появление Дианы на семейном фронте мало изменило
наши с отцом отношения.
        Сейчас я наблюдаю, как она лезет в одну из своих сделанных на заказ сумок от Гояра и извлекает оттуда вишнево-красные, украшенные драгоценными камнями очки в форме кошачьих глаз, очки, которые может носить только женщина типа Дианы. Она надевает их и внимательно смотрит в свою кулинарную книгу, которую тоже достала из сумки. При этом Диана напевает себе под нос неопределимый мотив, всем своим видом говоря:
«Ну разве я не очаровательна?» Вид этот усугубляется, когда в кухню заглядывает мой отец и подмигивает ей.
        - Дэвид, дорогуша, подойди сюда, - зовет Диана.
        Он повинуется, обнимает ее сзади, а она оборачивается и целует его в щеку, прежде чем целиком переключиться на суп из тыквы с серым орехом, который она готовит.
        А Конни тем временем занимается индейкой, поливая ее жиром с ловкостью сельского жителя. В полную противоположность ультраженственному костюму Дианы с юбкой и блестящими, на высоких каблуках туфлями из крокодиловой кожи, Конни одета в брюки с эластичной резинкой вместо пояса, свитер цвета осенней листвы, украшенный брошкой с символом праздника, и туфли на шнурках - они то ли ортопедические, то ли Конни пытается выиграть конкурс на самую уродливую обувь. Я вижу, что она не одобряет поваренную книгу Дианы, так как относится к лагерю, чей девиз «Никаких излишеств и рецептов», особенно в День благодарения. В этом смысле - как и во всех остальных - она до предела традиционна: зависимая жена, считающая, что Ник, ее единственный ребенок, ходит по воде. Она и в самом деле называет его ребенком чуда, поскольку он появился на свет после того, как ей поставили диагноз
«бесплодие». Учитывая это, а также то, что Ник оправдал и превзошел все надежды родителей на высокое положение, еще одним чудом являются наши с ней хорошие отношения. Но по большей части она делает вид, что одобряет меня, хотя я знаю, ее убивают: мое безразличное отношение к вопросам веры, особенно в деле воспитания детей; мое полуеврейское происхождение (мой отец еврей, и это, но ее мнению, делает ее внуков на четверть евреями); моя привычка подавать к спагетти магазинный соус. И главное - я хоть и люблю Ника, но в основном считаю, что звезд с неба он не хватает. Искренне довольна мной они была, похоже, всего однажды - когда я сообщила ей о своем уходе с работы; какая ирония, если сопоставить со взглядами моей матери на данный предмет.
        Руку у меня сводит от чистки картофеля. Я перехожу к наполнению водой большой кастрюли, слушая два параллельных рассказа - один о соседке Конни, которая сражается с раком яичников, другой - о недавнем путешествии-девичнике Дианы по спа-курортам; тематическая связь между обоими повествованиями едва улавливается. Это единственная общая черта у Дианы и Конни - обе они любят поговорить и непрерывно болтают о людях, которых я никогда не знала, называя их по именам, словно я хорошо с ними знакома. Раздражающая особенность, но так им проще общаться, поскольку это не требует почти никаких усилий, кроме редкого уточняющего вопроса.
        Следующие два часа проходят в том же духе, причем уровень шума нарастает, когда в кухню прорываются дети с игрушками, больше всего действующие на нервы, и в конце концов я пью одну за другой несколько «Кровавых Мэри». Кстати, это еще одна общая черта у Дианы и Конни: обе любят выпить. Поэтому к четырем часам, когда все мы садимся за стол, по крайней мере трое из нас навеселе; возможно, четверо, если считать отца Ника, Брюса, который выпил несколько порций «Кэптена Моргана» с кока-колой, но недостаточно разговорчив, чтобы проявить какие-либо признаки опьянения. Напротив, он сидит с угрюмым видом и, получив локтем в бок от Конни, крестится и скороговоркой произносит свою обычную молитву: «Благослови нас, Господи, и сии дары Твои, которые мы получаем от щедрот Твоих через Господа нашего Христа. Аминь».
        Мы все бормочем «аминь», пока родители Ника снова крестятся, а Руби им подражает, но делает гораздо больше прикосновений к себе, изображая, к моему изумлению, скорее звезду Давида, а не крест.
        - Итак! - восклицает мой папа, чувствующий себя неловко как по части религии, так и по отношению к родителям Ника. - Выглядит очень вкусно!
        Свою фразу он обращает к Диане, которая сияет улыбкой и кладет себе до комизма крохотную порцию картофельного пюре, затем, и это всем заметно, отказывается от подливки, передавая ее отцу Ника.
        Разговор после этого заходит в тупик, за исключением невнятных восторгов по поводу вида и запаха блюд и дискуссии Фрэнка и Руби о том, что в их тарелках им не нравится.
        Затем, минуты через две после начала обеда, Диана встревоженно смотрит на меня и говорит:
        - Ой, Тесса! Знаешь, что мы забыли?
        Я окидываю взглядом стол, но не вижу никаких недочетов, довольная, что не забыла достать из теплового шкафа булочки, - обычное мое упущение.
        - Свечи! - восклицает Диана. - На столе должны быть свечи.
        Ник бросает на меня раздраженный взгляд, который на секунду нас связывает. Словно мы в одной команде, словно есть шутка, известная только нам двоим.
        - Я принесу, - предлагает он.
        - Нет, я принесу, - говорю я, уверенная, что он понятия не имеет, где мы держим подобные вещи. Кроме того, я знаю, как относится Конни к тому, что ее мужчины встают из-за стола во время еды, по любой причине.
        Я возвращаюсь на кухню и, встав на скамеечку, достаю из высокого шкафа два оловянных подсвечника, в которых так и торчат с последнего Дня святого Валентина две едва начатых свечи. Затем выдвигаю ящик рядом с плитой, где мы обычно храним спички. И не нахожу их там, что вполне естественно для нашего неорганизованного дома. Закрыв глаза, я пытаюсь представить, где в последний раз видела картонную книжечку спичек, одну из тех вещей, вроде английских булавок и зажимов для бумаги, которые находишь разбросанными повсюду, кроме тех моментов, когда они нужны, и вспоминаю: как-то вечером на прошлой неделе зажигала свечу в нашей спальне. Я бегу наверх, выдвигаю ящик моего ночного столика и обнаруживаю спички именно там, где их оставила. Запыхавшись из-за приступа небывалой физической активности, случившегося впервые за много дней, я присаживаюсь на край кровати и провожу пальцами по крышке спичечной книжечки, читая розовую, четкую надпись: «Аманда и Стив: любовь правит».
        Стив был одним из лучших друзей Ника во время учебы в медицинской школе. Сейчас он работает дерматологом в Лос-Анджелесе. Аманда же - модель, он познакомился с ней у себя в кабинете, куда она пришла для лазерного удаления волос. Слова «Любовь правит» стали темой их свадьбы на Гавайях, трехдневной феерии, в которой приняли участие и мы с Ником, я тогда уже несколько месяцев была беременна Фрэнком. Эта ключевая фраза красовалась везде - на памятных открытках, на приглашениях и веб-сайте, а также на холщовых пляжных сумках, бутылках с водой и пляжных полотенцах, раздаваемых всем гостям по прибытии па курорт. А едва пара принесла обеты, как самолет протащил над пляжем еще и вымпел с этим громким заявлением. Помню, Ник смотрел в небо, прикрыв глаза рукой, и с насмешливым цинизмом шептал:
        - Эй. Любовь правит, приятель.
        Я улыбнулась ему в ответ, чувствуя себе немножко глупо из-за того, что на мгновение впечатлилась этим спектаклем, который Ник явно высмеивал, и одновременно испытала гордость за нашу свадьбу, полную противоположность этой. Ник считался со мной в наших планах, но настоял на сдержанном мероприятии. И я подчинилась этому его требованию отчасти из-за неловкости в связи с отменой первой своей свадьбы и пустыми тратами тех наших гостей, а отчасти потому, что поняла, поверила - свадьба должна быть посвящена чувству между двумя людьми, а не превращаться в представление для массы народа. В результате у нас состоялась скромная церемония в Публичной библиотеке Нью-Йорка, за которой последовал элегантный ужин в итальянском ресторане в Грамерси, где присутствовали только наши семьи и ближайшие друзья. Это был волшебный, романтический вечер, и хотя иногда я думаю, что платье у меня могло быть и понарядней, жалею, что мы с Ником не танцевали в наш свадебный вечер, но нисколько не раскаиваюсь по поводу того, как мы все устроили.

«Любовь правит», - думаю я, медленно вставая и собираясь с силами для обратного пути вниз и напоминая себе, за что должна поблагодарить[По традиции каждый из участников праздничного обеда произносит слова благодарения за все то хорошее, что произошло в его жизни.] .
        Затем, уже, можно сказать, на пороге, я замечаю на комоде Ника его блэкберри, и меня охватывает искушение совершить то, от чего я всегда воздерживалась.
        Я говорю себе, что я смешна, и не хочу быть шпионящей женой-параноиком, для этого у меня нет причин. Потом тоненький голосок у меня в голове шепчет: «Нет причин, кроме его отчужденности, сверхурочной работы, охлаждения в наших интимных отношениях». Я качаю головой, отметая сомнения. Ник не идеален, но не лжец, не изменник.
        И все равно я иду к его телефону, до странности поглощенная желанием дотронуться до него. Я беру его в руку, нахожу иконку почты и вижу новое сообщение, код 781, бостонский номер сотового телефона. Это, несомненно, коллега, убеждаю я себя. Коллега-мужчина. Рабочая ситуация, которая не может подождать до завтра, - во всяком случае, по мнению одержимого коллеги-хирурга.
        Я открываю текст сообщения со смешанным чувством вины и страха и читаю:

«Тоже думаю о тебе. Жаль, что твой звонок пропущен. Буду дома около 7, если захочешь позвонить еще раз. А до того времени счастливого Дня благодарения...
        P.S. Конечно, он не испытывает к тебе ненависти. Как кто-то может тебя ненавидеть?

        Я таращусь на слова, пытаясь определить, от кого бы это могло быть, кто не испытывает ненависти к Нику, уверяю себя, что этому есть логическое, положительное объяснение, даже словам: «Тоже думаю о тебе». И тем не менее голова у меня идет кругом, сердце колотится при мысли о неприятных возможностях, самых неблагополучных сценариях. Я еще дважды перечитываю текст, слыша женский голос, видя смутные очертания ее лица, юную копию Дианы. Закрыв глаза, я подавляю панику, грозящую задушить меня, и приказываю себе остановить это безумие. Потом помечаю сообщение как непрочитанное, кладу телефон на комод Ника и возвращаюсь за стол со свечами и спичками.
        - А вот и мы! - провозглашаю я, радостно улыбаясь, и ставлю свечи по обе стороны от главного блюда осени. Зажигаю их по одной, изо всех сил стараясь унять дрожь в руках. А потом сижу и ем в буквальном смысле молча, только напоминаю детям об их манерах да иногда подбрасываю топлива в огонь болтовни Дианы и Конни.
        И все это время я мысленно прокручиваю этот текст, украдкой поглядывая на Ника и спрашивая себя, смогла бы я когда-нибудь его возненавидеть.

        ВЭЛЕРИ: глава двадцать четвертая

        Они с Чарли проводят День благодарения у Джейсона, в компании с его другом Хэнком и Роузмэри. Хотя день проходит тихо и спокойно, все равно чувствуется, что это испытание и некая веха, так как Хэнк - первый человек, с которым Чарли общается помимо родных и больничного персонала. Хэнк справляется со своей задачей прекрасно, вызывая у Вэлери симпатию всякий раз, когда смотрит Чарли прямо в глаза и без сюсюканья расспрашивает о маске, операциях, физиотерапии и о чувствах в связи с предстоящим возвращением в школу.
        Вэлери тем временем прилагает все усилия, чтобы не оставаться наедине с братом, игнорирует его долгие пристальные взгляды и многозначительные замечания, пока, ближе к вечеру, Джейсон не настигает наконец сестру на кухне. Все остальные в это время увлечены второй порцией тыквенного пирога.
        - Ну, давай поговорим, - начинает он, украдкой поглядывая на дверь, охраняя частную жизнь Вэлери даже от их матери. Особенно от их матери.
        - Это не то, что ты думаешь, - говорит Вэлери, все еще не успокоившаяся после сообщения, прочитанного в ванной комнате как раз перед обедом.
        Сообщение оказалось от Ника - третье за день, - в котором он спрашивал, не испытывает ли Джейсон ненависти к нему, и говорил, что думает о ней. Она написала, что тоже думала о нем, хотя здесь уместнее была бы фраза «одержима им». Он снился Вэлери всю ночь и ни на минуту не покидал ее мыслей днем.
        - Значит, с доком у тебя ничего такого? - вполголоса бросает пробный шар Джейсон.
        - Нет, - отвечает Вэлери, хотя при мысли о Нике у нее подгибаются колени.
        - Стало быть, он всегда ездит на вызовы по домам? Поздно вечером? Без предупреждения? Надушившись одеколоном? - выпаливает Джейсон свои вопросы.
        - Никаким одеколоном он не пользовался, - чуть быстрее, чем следовало бы, отвечает Вэлери, а затем пытается отвлечь внимание от столь интимных подробностей, заметив, что никогда не доверяла парням, которые пользовались одеколоном. - Лайон душился одеколоном, - заканчивает она.
        - Ага! - замечает Джейсон, словно только этого свидетельства ему и недоставало. А зачем ей сравнивать какого-то мужчину с Лайоном - пока что любовью всей ее жизни? Что, в общем-то, ни о чем не говорит. Но тем не менее.
        - Нечего мне тут агакать, - заявляет Вэлери, и в этот момент в кухню входит Роузмэри.
        - О чем это вы тут шепчетесь? - интересуется она, открывая холодильник.
        - Ни о чем, - в один голос отвечают они, явно что-то скрывая.
        Роузмэри качает головой, словно не верит им, но ее это мало волнует, и она возвращается в гостиную с баллончиком взбитых сливок «Кул уип» и большой сервировочной ложкой.
        - Продолжайте в том же духе, - бросает она через плечо.
        Что Джейсон и делает, меняя тактику и переходя к своей прямой манере.
        - Вэл. Просто скажи мне. Что-то происходит?
        Она медлит, за долю секунды решая, что не хочется отягощать все это еще и ложью.
        - Да, - наконец признается она. - Но это не... физическая близость.
        Она думает об их объятии прошлым вечером, таком же интимном, как любая минута ее жизни, но все равно считает, что говорит правду. Фактически.
        - Ты влюбляешься в него?
        Застенчивая улыбка Вэлери выразительнее любых се слов.
        Джейсон присвистывает.
        - Ну ничего себе. Ладно... Он женат, правильно?
        Она кивает.
        - Живет отдельно?
        - Нет. - Вэлери отвечает на вопрос так, как учит отвечать своих клиентов - как можно проще, не давая никакой дополнительной информации. - Насколько я знаю, нет, - добавляет она, питая надежду, что, может, в этом все дело.
        - И?..
        - И ничего, - говорит Вэлери.
        Она тысячу раз думала о его жене, конечно, представляла себе ее, их брак. Как она выглядит? Какая она? Почему Ник в нее влюбился? И что важнее, почему разлюбил? А может, и не разлюбил? Может, это касается только их двоих, их взаимного чувства, неподвластной им силы, которая сводит их вместе, - и ничего больше.
        Вэлери не знает, какой сценарий предпочитает, хочет ли быть реакцией на надоевшее или тем, что его покорило, сразило как удар молнии, перевернув его благополучное существование, предлагая нечто большее. Нечто лучшее. Вэлери только знает: Ник не из тех, с кем это уже случалось. Она поклянется чем угодно.
        Теперь Вэлери излагает факты.
        - Он женат, у него двое детей... И он врач Чарли. Как ни взгляни, большая проблема, - кратко подытоживает она.
        - Ладно, - говорит Джейсон. - Теперь кое-что проясняется. А то я подумал, это только мне кажется сомнительным.
        - Нет. Не только тебе. Я прекрасно осознаю: ничего хорошего в сложившейся ситуации нет, - покорно шепчет она. - И чтобы ты знал, он тоже так считает. Но...
        - Но ты не собираешься прекращать с ним видеться? - спрашивает Джейсон голосом брата, лучшего друга, психоаналитика - все в одном. - Да?
        - Да, - отвечает Вэлери. - Я не могу.

        ТЕССА: глава двадцать пятая

        В тот вечер, вскоре после отъезда домой родителей Ника, а моего отца и Дианы - в
«Фифтин бикен», их любимый отель в Бостоне, в котором они всегда останавливаются, когда приезжают в город, Ник заглядывает в детскую ванную комнату, где я раздеваю и загоняю в ванну детей.
        - Я ненадолго отъеду. Скоро вернусь, - говорит он.
        - А что такое? - спрашиваю я; сердце у меня падает, когда я смотрю на часы, которые показывают почти семь.
        - Куплю вишневой колы, - объясняет Ник.
        Ник настаивает, что вишневая кола гораздо эффективнее тайленола лечит головную боль, которая, как он заявил, у него разыгралась сегодня вечером. Может, так и есть. Я отчаянно надеюсь, что так и есть и он находится на грани жесточайшей в своей жизни мигрени.
        - Чего-нибудь хочешь?
        - Нет, спасибо, - отвечаю я и хмурюсь, доводя воду в ванне до нужной температуры. Я добавляю жидкого мыла, возникает гора мыльных пузырей, когда в воду забирается Руби, а я опускаю в ванну извивающегося, хихикающего Фрэнка. Я сижу на низкой скамеечке и смотрю, как играют мои дети, любуюсь их совершенными розовыми тельцами - их животиками, маленькими попками, тонкими ручками и ножками. Когда Ник уходит, я, не отрывая взгляда от детей, говорю себе, что мой муж никогда не причинит им никакой боли, не поставит под угрозу нашу семью.
        Однако при звуке открывшейся гаражной двери я бегу в нашу спальню и с тяжелым сердцем обнаруживаю то, о чем и так догадывалась: телефона Ника на комоде нет. Я говорю себе, что брать с собой телефон - естественное дело, даже если и отъезжаешь ненадолго, и все же так и вижу перед собой: мой муж в машине нажимает клавишу быстрого набора номера другой женщины.

        - Мне кажется, у Ника роман, - говорю я Кейт на следующий день, когда наконец-то, с пятой попытки, вылавливаю ее. Я сижу на полу в окружении трех груд грязного белья, хотя их могло бы быть и пять, если бы я не перезагрузила стиральную машину. - Или, во всяком случае, он об этом подумывает.
        Не успеваю я произнести эти слова, как чувствую огромное облегчение, как будто противостояние своим страхам и их озвучивание уменьшает их вероятность.
        - Не может быть, - отвечает Кейт; другого я и не ожидала - наверное, поэтому я подсознательно и позвонила именно ей, выбрав среди прочих кандидатов: Рэйчел, моего брата, Эйприл и моей матери. Рэйчел и Декс чересчур встревожатся, Эйприл скорее всего разболтает, реакция мамы будет слишком циничной. - Почему ты так думаешь?
        Я перечисляю ей все свои доказательства: работа допоздна, текстовое сообщение и экспедиция за вишневой колой, продлившаяся почти сорок минут.
        - Да перестань, Тесса. Ты делаешь какой-то дурацкий вывод, - говорит Кейт. - Он мог пожелать уйти из дома на несколько минут. Уклониться от своего супружеского долга, немного побыв в одиночестве. Но из этого не следует, что у него роман.
        - А как же сообщение в телефоне? - спрашиваю я. - «Думаю о тебе»?..
        - Ну и что? Значит, он о ком-то думает... Это не значит, что он думает о том, как бы кого-то раздеть.
        - И все же, кто мог его прислать? - недоумеваю я, осознавая: то самое обстоятельство, которое вызывает у меня наибольшее замешательство - у Ника мало друзей, и он редко заводит новые знакомства, - одновременно и ободряет меня.
        - Да от кого угодно. От коллеги, которая переживает развод и сидит одна в День благодарения. Могло быть от старого друга... двоюродной сестры. От отца или матери кого-то из пациентов. От бывшего пациента... Подводим итог: Ник не бабник.
        - Моя мать говорит, что все мужчины - бабники.
        - Я этому не верю. Ты этому не веришь.
        - В последнее время я уже не знаю, чему верить, - говорю я.
        - Тесс. У тебя просто легкая депрессия. Спад. Вот что я тебе скажу. Приезжай-ка ты ко мне в следующие выходные. Я тебя развеселю, отправлю домой счастливой. Нет такой беды, которой не поможет общение с подругой...
        - Дать Нику время закрутить роман? - шучу я. В основном шучу.
        - Дать ему время заскучать без тебя. Время напомнить себе самой, что у тебя самый лучший муж. Самый лучший брак. Самая лучшая жизнь.
        - Хорошо, - произношу я, ни в чем не убежденная, но преисполненная надежды. - Я приеду в пятницу, ближе к вечеру.
        - Вот и славно. Мы куда-нибудь сходим. Посмотришь, как я охочусь на парней в барах... Я покажу тебе, чего именно нет в твоей жизни. Покажу, как тебе повезло, что у тебя верный муж.
        - А до того как мне себя вести?
        - Вести себя? - возбужденно переспрашивает Кейт; стратегии поведения - ее конек. - Ну, для начала, больше никакого шпионажа. Я по этой дорожке ходила... Из этого ничего хорошего не выходит.
        - Хорошо, - соглашаюсь я, придерживая телефон плечом и заталкиваю в машину партию темного белья. На пол хозяйственной комнаты выпадают из кучи боксеры Ника в красную клетку, и, поднимая их, я думаю, что никто, кроме меня, не видел его нижнего белья. - Что еще?
        - Делай упражнения. Медитируй. Ешь здоровую пищу. Побольше спи. Радуйся приятным моментам. Купи новые туфли, - перечисляет Кейт, словно читает список заповедей о том, как быть счастливой. - И самое главное, не осложняй Нику жизнь. Не цепляйся к нему. Никаких обвинений. Просто... будь с ним милой.
        - Чтобы побудить его не изменять?
        - Нет. Потому что ты веришь: он не изменяет.
        Я впервые за много дней искренне улыбаюсь, радуясь, что доверилась Кейт и скоро ее увижу, и, кроме того, я замужем за человеком, в котором не сомневается моя лучшая подруга.

        ВЭЛЕРИ: глава двадцать шестая

        Вечером накануне возвращения Чарли в школу Ник заезжает пожелать ему удачи, а заканчивает тем, что остается готовить ужин. Объявив себя знатоком бургеров, он подготавливает булочки для основы и не отходит от гриля Джорджа Формена. Хотя они с Ником обменялись десятками телефонных звонков и сообщений, Вэлери впервые видит его после Дня благодарения, и у нее кружится голова от того, что она стоит рядом с ним. Только это и ослабляет ее нервозность, связанную с возвращением Чарли в школу.
        Сейчас она смотрит на сына, который играет на кухонном столе фигурками-персонажами
«Звездных войн» и спрашивает Ника о своей маске, которая лежит рядом.
        - Мне обязательно ее носить? В школе?
        - Да, парень, - говорит Ник. - Особенно на занятиях спортом и на переменах... Периодически ты можешь ее снимать, если она тебя беспокоит, если потеешь или чешется кожа, но носить ее нужно.
        Чарли хмурится, словно обдумывает услышанное, а потом спрашивает:
        - Как по-вашему, я лучше выгляжу в ней или без нее?
        Вэлери и Ник встревоженно переглядываются.
        - Ты отлично выглядишь в любом случае, - говорит Вэлери.
        - Да, - соглашается Ник. - Кожа у тебя заживает великолепно... но маска куда интересней.
        Чарли улыбается, пока Ник выкладывает бургеры на три разрезанных вдоль булочки, вызывая тем самым всплеск радости у Вэлери.
        - Да. Можешь сказать своим друзьям, что ты штурмовик.
        Ник кивает.
        - И что ты знаком с Дартом Вейдером.
        - А можно? - спрашивает Чарли, с надеждой глядя на Вэлери.
        - Да, - твердо отвечает она; этим вечером она согласится на все, они заслужили это право. В глубине души она знает: так просто ничего не бывает. Несчастье не дает тебе права не считаться с другими людьми, игнорировать правила, лгать и говорить полуправду.
        Продолжая над этим размышлять, она несет к столу две тарелки, Ник - третью, Чарли идет следом. Все втроем они садятся за маленький круглый кухонный стол, весь в глубоких бороздах, царапинах и следах несмываемого маркера - результатах художественных проектов Чарли, которые контрастируют с тонкими желто-голубыми льняными салфетками и ковриками под тарелками и приборами. Прошлым летом Джейсон привез их для нее из Прованса, где отдыхал со своим предыдущим другом.
        - Мы рады, что ты здесь, - вполголоса обращается к Нику Вэлери, это ее личная молитва. Она смотрит на лежащую у нее на коленях салфетку, пока Чарли произносит более официальное благословение, перекрестившись до и после молитвы, как научила его бабушка.
        Ник присоединяется к нему со словами:
        - У меня такое чувство, будто я у мамы дома.
        - Это хорошо? - спрашивает Вэлери.
        - Да. Только ты совсем не похожа на мою мать.
        Они улыбаются друг другу и, поедая бургеры с жареной картошкой и стручковой фасолью, обсуждают разные приятные темы. Они говорят об ожидаемом в середине недели сильном снегопаде, о Рождестве, которое уже не за горами, о желании Чарли иметь щенка, с чем Вэлери уже, кажется, соглашается. И все это время она старательно избегает мыслей о двух других детях, ужинающих вместе с их матерью.
        Поев, они вместе убирают со стола, ополаскивают посуду и ставят в посудомоечную машину, смеются, пока Ник вдруг не говорит им, что ему пора. Глядя, как Ник опускается перед Чарли на колени и вручает ему подарок, золотую монету на удачу, Вэлери думает, что это, пожалуй, даже лучше того, с чего они начали три дня назад. Ей нравится быть наедине с ним, но еще больше нравится, когда он вместе с Чарли.
        - Она принадлежала мне, когда я был маленьким, - говорит Ник. - Я хочу, чтобы она была у тебя.
        Чарли благоговейно кивает и берет подарок обеими руками, его лицо освещается и кажется таким невредимым и красивым, каким Вэлери никогда его не видела. Она едва удерживается от напоминания о словах благодарности, инстинктивно реагируя так всякий раз, когда Чарли получает подарок, но в этот раз она ничего не говорит, не желая нарушать очарование момента, уверенная, что обо всем скажет улыбка Чарли.
        - Пусть лежит у тебя в кармане, а когда начнешь о чем-нибудь волноваться, подержись за нее, - наставляет Ник. Затем он вкладывает в другую руку Чарли листочек бумаги. - И запомни этот номер. Если тебе понадобится моя помощь, не важно, по какой причине, в любое время звони.
        Чарли серьезно кивает, глядит на листок и шепчет номер, пока она провожает Ника до выхода.
        - Спасибо тебе, - говорит Вэлери уже у самой двери, собираясь ее открыть.
        Она благодарит его за бургеры, монету, номер телефона в руке у ее сына, но больше всего за то, что помог им прийти к этому вечеру.
        Ник качает головой, словно говоря, что все это он хотел сделать и оно не стоит благодарности с ее стороны. Он смотрит в сторону Чарли и, увидев, что за ними не наблюдают, берет лицо Вэлери в ладони и коротко, мягко целует в губы. Не таким она столько раз представляла их первый поцелуй, он скорее нежный, чем страстный, но все равно по позвоночнику у нее пробегает холодок, колени подгибаются.
        - Удачи завтра, - шепчет он.
        Она улыбается; такой счастливой она давно уже себя не чувствовала.

        На следующее утро Вэлери встает до рассвета, принимает душ и идет на кухню, где начинает готовить французские тосты для первого школьного дня Чарли и для своего первого рабочего дня после долгого перерыва. Она выкладывает на рабочий стол все ингредиенты - четыре ломтика халы, яйца, молоко, корицу, сахарную пудру и сироп. Даже свеженарезанную клубнику. Вэлери достает маленькую миску, венчик и жестянку с антипригарным спреем. Она возбуждена и одновременно спокойна, как бывает у нее перед крупным делом, когда она знает, что сделала все, чтобы подготовиться, но все равно волнуется из-за вещей, над которыми не властна. Она затягивает пояс флисового белого халата, идет к термостату и ставит его на семьдесят четыре градуса, чтобы Чарли не замерз, когда спустится к завтраку. Ей хочется, чтобы в это важное утро все у него шло хорошо. Затем Вэлери возвращается к плите, где смешивает веничком ингредиенты и спрыскивает дно сковородки, а в голове тем временем проносятся разные тревожные образы: Чарли падает с перекладины на игровой площадке и рвет свою новую кожу. Его дразнят из-за маски или, еще того хуже,
дразнят, когда он ее снимает.
        Вэлери зажмуривается и повторяет то, что говорил ей Ник: все будет хорошо. Она сделала многое для подготовки этого дня, включая звонки директору школы, школьной медсестре, психологу и учителю Чарли с сообщением о возвращении сына в школу. Она проводит его до класса, а не оставит у места высадки из машины, и предупредит о том, чтобы с ней связывались при малейшем намеке на проблему - эмоциональную или физическую.
        - Французские тосты! - слышит она позади себя тихое восклицание Чарли.
        Удивленная его самостоятельным подъемом - обычно приходится вытаскивать его из постели, - Вэлери оборачивается и видит сына в пижаме, босого, в одной руке - маска, в другой - золотая монета. Он улыбается. Вэлери шлет ему ответную улыбку, молясь о том, чтобы он оставался в этом настроении весь день.
        И Чарли остается, по крайней мере, в течение всего утра, не проявляя признаков тревоги или страха, пока проходит через утренний ритуал - еда, одевание, чистка зубов, причесывание, - а затем едет в школу под успокаивающую музыку, которую на прошлой неделе Ник записал для него на диск.
        Когда они въезжают на стоянку, Чарли быстро и спокойно надевает маску, а Вэлери не может решить, надо ли ей что-то сказать: важное или хотя бы ободряющее, но потом берет пример с него, притворяясь, будто этот день ничем особенным не отличается, открывает заднюю дверцу и подавляет в себе желание помочь Чарли отстегнуть ремень безопасности и взять за руку.
        Когда они идут через главный вход, стайка детей постарше - пяти- или шестиклассники, как предполагает Вэлери, - поворачивается в их сторону и разглядывает Чарли. Красивая девочка с длинными светлыми косичками, кашлянув, здоровается с Чарли, как будто не только знает, кто он, но и во всех подробностях его историю.
        Чарли едва слышно здоровается в ответ, прижимаясь к Вэлери и беря ее за руку. Вэлери чувствует, как и сама напрягается, но, взглянув на сына, видит его улыбку. С ним все в порядке. Он рад, что вернулся. Он храбрее ее.
        Очень скоро, ответив по дороге еще на несколько приветствий, они входят в класс Чарли. Две его учительницы и с десяток одноклассников участливо и с волнением собираются вокруг мальчика, все, кроме Грейсона, который стоит в углу у клетки с хомяком. Поначалу Вэлери не может определить выражение его лица - выражение лица ребенка, который невольно наслушался слишком много взрослых разговоров.
        Вэлери остается до последнего, изредка поглядывая на Грейсона, пока старшая учительница Чарли Марта, добрая женщина, обликом своим похожая на бабушку, не выключает свет, давая тем самым детям сигнал садиться на ковер. В этот момент Вэлери, поколебавшись, наклоняется к Чарли, чтобы поцеловать на прощание, и шепчет ему на ухо:
        - Будь с Грейсоном помягче сегодня.
        - Почему? - спрашивает он, в его глазах мелькает недоумение.
        - Потому что он твой друг, - просто отвечает Вэлери.
        - Ты все еще злишься на его маму?
        Вэлери смотрит на сына: она потрясена, ей стыдно, она спрашивает себя, откуда он это взял, невольным свидетелем каких разговоров стал, что еще за последние несколько недель узнал без ее ведома.
        - Нет. Я не злюсь на его маму, - лжет она. - И Грейсон мне действительно нравится.
        Чарли слегка поправляет маску, переваривает услышанное и кивает.
        - Ну ладно, милый, - говорит она, чувствуя подступающий к горлу комок, как это было в первый день в детском саду, но теперь уже по совсем иной причине. - Береги себя...
        - Я буду вести себя осторожно, мама, - перебивает ее Чарли. - Не волнуйся... Со мной все будет хорошо.
        Затем он идет и садится на ковер по-турецки, спина прямая, руки сложены на коленях, больная поверх здоровой.

        ТЕССА: глава двадцать седьмая

        Я сама не знаю, почему жду до вечера вторника, чтобы сообщить Нику о своей поездке в Нью-Йорк, и при этом волнуюсь, не в состоянии поднять на него глаза, а вместо этого сосредоточенно вскрываю счет от «Американ экспресс», который только что пришел с почтой. Печален день, когда отчет по кредитной карте тебе интереснее лица твоего мужа, думаю я, как можно непринужденнее произнося:
        - На эти выходные я решила съездить в Нью-Йорк.
        - На эти выходные? - ошеломленно переспрашивает он.
        - Да, - отвечаю я, пробегая колонку расходов и в сотый раз изумляясь, как быстро набегает кругленькая сумма, даже если ты стараешься экономить.
        - В смысле, в эту пятницу?
        - В смысле, в эту пятницу, - подтверждаю я, украдкой бросая на Ника взгляд и как-то приободряясь от его видимого замешательства. Испытывая удовлетворение, что для разнообразия я застаю его врасплох и я сообщаю ему о моем расписании.
        - Ну и ну. Спасибо, что предупредила, - говорит он с добродушным сарказмом.
        Я готовлюсь к нападению, акцентируя свое внимания на сарказме, а не на его улыбке, вспоминая, сколько раз он, не предупреждая меня, внезапно менял наши планы, или уходил в середине обеда, или уезжал в разгар выходных. Но следуя совету Кейт, я стараюсь не начинать ссору и тоном заботливой жены говорю:
        - Я знаю, это так внезапно... Но мне действительно нужно немного отвлечься. Ты, надеюсь, не дежуришь?
        Он качает головой, и мы обмениваемся взглядами, и которых сквозит взаимный скептицизм. Я внезапно понимаю, что он впервые останется один с детьми. За все время.
        - Значит, ты не против?
        - Нисколько, - неохотно подтверждает он.
        - Отлично, - бодро отзываюсь я. - Спасибо за понимание.
        Он кивает, а затем спрашивает:
        - Ты остановишься у Кейт?.. Или у Декса и Рэйчел?
        - У Кейт, - отвечаю я, радуясь этому вопросу, потому что могу сказать: - Уверена, что повидаюсь и с братом, и с Рэйчел. Но на самом деле я больше настроена, что называется, пойти напиться. Выпустить пар, как это умеет только Кейт.
        Перевод: «Вернуться к себе незамужней, к женщине, от которой ты не мог оторвать рук, к девушке, на свидание к которой ты каждый вечер мчался из больницы».
        Ник кивает и берет выписку «Амэкса», глаза его расширяются, как всегда, когда он просматривает наши счета.
        Чертыхнувшись, он качает головой:
        - Просто хоть не ходи по магазинам...
        - Слишком поздно, - говорю я, указывая на пакеты от Сакса в коридоре, продолжая подстрекать Ника. - Нужны были новые туфли на выход...
        Он закатывает глаза и говорит:
        - О, понимаю. Видимо, ни одна из тридцати уже имеющихся у тебя пар не годится для выхода в свет с девочками?
        Я закатываю глаза в ответ, чувствуя, как ширится и натягивается моя улыбка при мысли о гардеробе Кейт. И Эйприл. И даже Рэйчел, ограниченном по меркам жены манхэттенского банкира, но все равно более обширном, чем мой. О контрасте между бесконечными рядами их дизайнерской обуви - усыпанной камнями, атласной, остроносой черной кожаной, на немыслимо высоких каблуках - и моей, гораздо более малочисленной, в основном практичной коллекцией.
        - Ты понятия не имеешь, как выглядит много обуви, - с ноткой вызова в голосе говорю я. - Серьезно. У меня жалкий гардероб.
        - Жалкий? Правда? - произносит он, осуждающе поднимая бровь.
        - Ну, с сомалийской крестьянкой, конечно, не сравнить... Но в данном контексте, - я обвожу рукой полукруг, указывая на наших не стесняющихся в расходах соседей, - я не транжира... Знаешь, Ник, тебе следовало бы радоваться, что ты женился на мне. Всех этих женщин ты бы не потянул.
        Затаив дыхание я жду, что он смягчится, улыбнется искренней улыбкой, коснется меня, в любом месте, и скажет что-нибудь типа: «Конечно, я рад, что женился на тебе».
        Но Ник впадает в задумчивость, переходит от счета к каталогу Барниз, по которому я, кстати, никогда ничего не заказывала, и говорит:
        - Как думаешь, не поздно еще найти няню? На эти выходные? Я, может, и сам захочу пойти выпить пива...
        - С кем? - спрашиваю я, моментально жалею об этом и пытаюсь смягчить свой полный подозрения вопрос простодушной улыбкой.
        Мне это, похоже, удается, хотя Ник по-прежнему колеблется с видом, от которого у меня сжимается сердце. Я смотрю на него, зная, что не раз еще мысленно воспроизведу это секундное молчание, ничего не выражающее лицо Ника и то, как он запинается на следующих словах.
        - О, я не... я не знаю... Может, один...
        Он умолкает, и я нервно прерываю неловкое молчание.
        - Я позвоню Кэролайн, узнаю, свободна ли она, - предлагаю я, и на ум мне приходит слово «сводня».
        Затем я уношу свои новые туфли наверх, думая о том, что если мой муж и стоит на грани измены, то, во всяком случае, не очень-то ловко это делает.

        В четверг утром Эйприл уговаривает меня заменить в парной игре в теннис ее обычную партнершу, которая сидит дома с расстройством желудка. Играть в тренировочной партии предстоит против Роми и ее давнишней напарницы Мэри-Кэтрин, известной в теннисных кругах как МК. Короче говоря, все три женщины очень серьезно относятся к своим занятиям теннисом, и уверена, со своим мастерством на уровне школьной команды я не соответствую их усердному вкладу в теннис по десять часов в неделю. И еще больше в этом убеждаюсь, когда Роми и МК важно выходят на крытый корт в клубе
«Дэдхем гольф энд поло», с деловым видом, в полном макияже и в идеально согласованной одежде, вплоть до повязок на руках, сочетающихся с кроссовками, - серо-голубыми у Роми и бледно-лиловыми у МК.
        - Здравствуйте, леди, - своим хрипловатым голосом провозглашает М К. Она снимает термокуртку и встряхивает руками; бицепсы у нее играют, как у пловчихи-олимпийки.
        - Простите, что опоздали, - говорит Роми, собирая короткие светлые волосы в неаккуратный хвостик, и затем делает растяжки. - Утренний кошмар. У Грейсона случился очередной нервный срыв по дороге в школу. Мой декоратор приехал на полчаса позже с совершенно отвратительными образцами тканей. И еще я разлила пузырек жидкости для снятия лака на новенький коврик в ванной комнате. Я так и знала, что мне не стоит самой делать себе маникюр!
        - О, дорогая! Как это ужасно, - говорит Эйприл, и ее тон меняется, как всегда, когда она общается с Роми. Словно она хочет произвести на нее впечатление или заслужить ее одобрение, и мне это странно, потому что Эйприл кажется умнее и интереснее своей подруги.
        - Итак, Тесса. Эйприл говорит, что вы отличный игрок, - переходит к делу М К. Она матриарх и капитан теннисной команды и, по-видимому, подыскивает кандидатуру для заполнения вакансии в их весенней команде. Иными словами, сегодня я, несомненно, прохожу испытание. - Вы играли в колледже?
        - Нет! - восклицаю я, в ужасе от неверного представления.
        - Играла, - говорит Эйприл, проводя ладонью по своей заново натянутой ракетке, и затем открывает жестянку с мячами.
        - Нет, не играла. Я играла в школе. И много лет не брала в руки ракетку, пока в прошлом году не ушла с работы, - говорю я, четко и ясно излагая факты и занижая всеобщие ожидания, включая мои собственные. Однако, на удивление, меня охватывает дух соперничества, чего уже давно не случалось. Сегодня я хочу отличиться. Сегодня мне нужно отличиться. Или хотя бы проявить компетентность.
        В течение нескольких минут мы все говорим о том о сем и разогреваемся, практикуем удары после отскока, а я мысленно повторяю советы моего инструктора по теннису, данные мне на последнем занятии: не стоять на месте, крепко держать ракетку, приближаться к сетке, принимая вторую подачу. Но как только матч начинается, все мои знания улетучиваются, и благодаря моей неспособности держать подачу и выигрывать очко на моей возвратной стороне мы с Эйприл быстро проигрываем сет со счетом три -ноль.
        - Ничего страшного! - кричит Роми, едва запыхавшаяся; ее макияж по-прежнему в безукоризненном состоянии. - У вас отлично получается! - Тон у нее покровительственный, но подбадривающий.
        Я же в это время тяжело дышу и вытираю лицо полотенцем, затем жадно припадаю к бутылке с водой и возвращаюсь на корт с новой решимостью. К счастью, с этого момента моя игра слегка улучшается, и я даже выигрываю несколько очков, но не проходит и получаса, как нам все так же грозит матчбол[Очко, разыгрываемое в теннисном матче, выигрыш или проигрыш которого может решить исход всего матча.] , о чем и объявляет МК, словно говоря в микрофон на Центральном корте в Уимблдоне.
        Я нахожусь в таком нервном напряжении, будто следующее очко может перевернуть всю мою жизнь. Крепко держа ракетку наготове, я смотрю, как МК приподнимается на цыпочки за задней линией, три раза ударяет мячом об пол и меряет меня взглядом то ли из-за слабого зрения, то ли в явной попытке запугать.
        - Уже подает, - слышу я бормотание Эйприл, когда МК подбрасывает мяч и одновременно с размахом из-за головы дает сокрушительную резаную подачу со стоном в духе Моники Селеш.
        Мяч со свистом летит через сетку, закручиваясь в сторону, и через линию разметки для одиночных соревнований направляется в широкий угол моей зоны подачи, выталкивая меня с корта. Я отмечаю вращение и угол и принимаю теннисную версию йоговской позы воина три, до конца вытягивая руку и делая движение кистью. Корпус ракетки едва соприкасается с мячом, однако мне тем не менее удается отбить его высоким, глубоким ударом справа. С чувством удовлетворения я смотрю, как мяч свечой летит к линии, где стоит Роми, которая кричит: «Мой! Мой!», что крайне важно, когда играешь с МК.
        Роми отбивает высокой подачей на середину.
        - Ты! - кричит Эйприл, и я опять вытягиваюсь, чтобы отбить мяч, на этот раз неуклюжим ударом слева, который каким-то образом все же перемещает мяч за сетку.
        МК с лета отбивает мяч высоким ударом справа, возвращая его Эйприл, и та посылает крученый удар тоже справа. С колотящимся сердцем я принимаю от Роми мяч, направленный ударом с полулета, и возвращаю его удачным высоким мягким ударом на площадку МК.
        И так далее до того момента, когда игра достигает высшей точки в драматическом поединке наших пар, идущем рядом с сеткой и состоящем из автоматически наносимых ударов с лета и, наконец, завершается, когда МК бьет ракеткой по мячу, направляя его прямо на меня.
        - Гейм, сет, матч! - издает она победный клич.
        Я выдавливаю улыбку, пока мы идем к боковой линии, где жадно пьем воду и обсуждаем последний удар, - во всяком случае, МК обсуждает. Затем поворачивается ко мне и говорит, что они ищут для команды нового игрока.
        - Вам это интересно? - спрашивает она, и Эйприл сияет, гордясь своим последним проектом - превратить меня в одну из гламурных девушек Уэллсли.
        - Да, - отвечаю я, полагая, что смогу привыкнуть к такой жизни, и снова обдумывая это, когда, приняв душ, мы воссоединяемся, чтобы побаловать себя ленчем в джус-баре, потягиваем протеиновые коктейли и заводим обстоятельный женский разговор. Мы обсуждаем туфли и драгоценности, ботокс и пластическую хирургию, нашу диету и режим упражнений (или отсутствие таковых), а также наших сиделок, приходящих нянь и домработниц. Беседа в основном неглубокая и бессмысленная, но я наслаждаюсь каждой ее минутой, получаю удовольствие от полнейшего ухода от действительности, который сродни погружению в бульварный журнал. Я робко признаюсь себе, что мне нравится это ощущение принадлежности, присоединения к их элитарному кругу. Мне приходит в голову, что настоящего дружеского круга у меня не было с тех пор, как мы сдружились в колледже с Кейт, вообще я предпочитаю дружбу один на один, но скорее всего из-за наличия в теперешней моей жизни семьи. Приходит мне в голову и то, что Ник поднял бы нас на смех, если бы услышал наш разговор. Это, в свою очередь, вызывает у меня еще большее чувство обиды и желание защищаться.
        Вероятно, по этой причине я изумляюсь, когда Роми наконец затрагивает в разговоре Чарли.
        - На этой неделе Чарли Андерсон вернулся в школу, - осторожно предлагает она тему, потягивая манговый шейк.
        - Какая прекрасная новость! - неестественно высоким голосом подхватывает Эйприл.
        Я соглашаюсь с ней, бормоча нечто невразумительное, но выражающее поддержку, таким образом разрешая Роми продолжить.
        - Да, конечно, - с тяжким вздохом произносит Роми.
        - Расскажи им о Чарли, - подсказывает МК.
        Роми делает вид, что не хочет, качает головой, смотрит в стол.
        - Я не хочу причинять неудобство Тессе, - говорит она.
        - Все нормально, - искренне заверяю я. - И что бы вы ни сказали, дальше это не пойдет.
        Она чуть улыбается мне благодарной улыбкой.
        - Грейсону приходится нелегко в школе, - начинает она. - Он все еще переживает синдром посттравматического стресса, и, по-моему, новая встреча с Чарли опять вызвала все неприятные воспоминания.
        - Как это, должно быть, тяжело, - с искренним сочувствием вставляю я.
        - И в довершение всего Чарли не очень хорошо относится к Грейсону, - говорит Роми.
        - Правда? - удивляюсь я, все-таки не слишком доверяя источнику.
        - Ну, нельзя сказать, что он буквально враждебен. Он просто... не обращает на него внимания. Ничего похожего на ту близость, которая была раньше...
        Я киваю, думая о классе Руби, о том, как уже начал проявляться синдром плохой девочки, о еженедельной стремительной смене популярности, когда девочки молча отдают свои голоса новой четырехлетней предводительнице и соответственно перегруппировываются. До сих пор Руби удается держаться где-то посередине - не жертва, не хищник. Где всегда удавалось удерживаться и мне. Надеюсь, она там и останется.
        - Может, он просто стесняется? - говорю я. - Или ему не по себе?
        - Может быть, - соглашается Роми. - Он носит маску... как вы, я уверена, знаете.
        Я качаю головой:
        - Нет. Мы с Ником вообще-то не обсуждали этот случай.
        - Ну, в любом случае, думаю, возвращение Чарли ухудшает состояние Грейсона... Может, он чувствует себя немного виноватым, поскольку это произошло на его вечеринке, - говорит Роми.
        - Он не должен чувствовать себя виноватым. - И с моей точки зрения, это безусловная правда.
        - И ты тоже, - обращается к Роми Эйприл.
        Я киваю, хотя не убеждена, что при анализе ситуации готова зайти настолько далеко.
        - Ты больше с ней не встречалась? С Вэлери Андерсон? - интересуется МК. - После той встречи в больнице?
        - Нет. И очень рада, - отвечает Роми и, прикусив нижнюю губу, кажется, погружается в свои мысли. Потом встряхивает головой. - Я просто не понимаю эту женщину.
        - Я тоже, - поддакивает Эйприл.
        Лицо Роми проясняется, когда она поворачивается ко мне.
        - Эйприл не говорила вам, что мы видели вашего красавца мужа в больнице? Такой очаровашка!..
        Я с улыбкой киваю, испытывая облегчение, так как больше не нужно вступать в спор по поводу ответственности Роми и ее вины.
        - Обожаю, когда мужчина в хирургической робе, - говорит она.
        - Да. И я некогда испытывала те же чувства, - с ноткой цинизма в голосе соглашаюсь я.
        - И что случилось? - с улыбкой спрашивает Роми.
        - Я вышла за него замуж, - смеюсь я, шутя лишь наполовину.
        - Да, конечно, - говорит Эйприл и поворачивается к Роми. - У Тессы идеальный брак. Они никогда не ссорятся. И он будет все выходные присматривать за детьми, чтобы она смогла поехать в Нью-Йорк и поиграть.
        - Он может в одиночку справиться с детьми? - изумляется Роми.
        Я начинаю объяснять, что я подрядила Кэролайн прикрыть промежутки между моим отъездом завтра днем и его возвращением с работы, а также на время его отлучки в выходные, но Эйприл отвечает за меня, разливаясь вовсю:
        - Он так ловко управляется с детьми. Самый лучший отец. Говорю вам, у них идеальный брак.
        Я смотрю на нее, недоумевая, почему она так усердно пытается меня превознести - моих детей, мою игру в теннис, теперь мой брак. Я это ценю, но у меня такое ощущение, будто она таким образом что-то пытается сгладить, скорее всего неважное первое впечатление, которое я произвожу. Хотя приятно знать, что Ник оставляет след в памяти. В своей хирургической робе.
        Роми и МК смотрят на меня с тоской, заставляя чувствовать себя обманщицей наподобие Джун Кливер[Образцовая американская мать семейства из комедийного сериала «Проделки Бивера».] , если вспомнить, на что были похожи последние несколько недель в моем доме.
        - Идеальных браков не бывает, - говорю я.
        МК энергично качает головой.
        - Не бывает, - подтверждает она, словно имеет богатый опыт.
        Мы все умолкаем, как будто бы размышляя над своими отношениями, пока не раздается голос Роми:
        - Кстати... вы слышали про Тину и Тодда?
        - И слышать не хочу. - Эйприл закрывает уши ладонями.
        Роми делает драматичную паузу, потом шепчет:
        - С девушкой по вызову.
        - Господи. Ты шутишь, - говорит Эйприл. - Он же казался таким приятным человеком. Ради всего святого, он же помогает в нашей церкви!
        - Да. Конечно. Может, он заодно крадет с подноса для пожертвований.
        МК спрашивает, один ли раз это у него было, и Роми, повернувшись к ней, резко отвечает:
        - А это что-то меняет?
        - Полагаю, нет,- отвечает МК и последним, долгим глотком приканчивает свой шейк.
        - К вашему сведению, нет. Это было у него не один раз. Оказывается, он занимался этим много лет. Совсем как... ну как же его звали, тот губернатор штата Нью-Йорк?
        - Элиот Спитцер, - подсказываю я, вспоминая, как неотрывно следила за тем скандалом с проститутками, и в особенности за его женой Сильдой. Я восхищалась ею, когда она стояла позади него на помосте с красными, опухшими глазами, с видом полного поражения и позора, пока он каялся и заявлял о своей отставке по национальному телевидению. В буквальном смысле слова горой стояла за своего мужчину. Я гадала, долго ли она выбирала, что надеть в то утро. Нашла ли в Интернете означенную проститутку, разглядывала ли ее фотографию в сети или в таблоидах. Что говорила подругам. Своим трем дочерям. Своей матери. Ему.
        - Тине по крайней мере не нужно стоять перед лицом всей нации, - заявляю я. - Можете это себе представить?
        - Нет, - отвечает Роми. - Не могу представить, чтобы эти женщины вот так же пошли на телевидение.
        - Да, - соглашается Эйприл. - Я бы сразу его бросила.
        МК и Роми соглашаются с ней, а затем все они смотрят на меня, дожидаясь моего вклада в обсуждение данного вопроса, не оставляя мне выбора, кроме полного с ними согласия. Что и есть на самом деле. Во всяком случае, мне так кажется.
        - Вам труднее было бы простить мужу проститутку или роман? - как будто читая мои мысли, спрашивает Эйприл.
        МК фыркает.
        - Сгореть заживо или утонуть? - затем поворачивается к Роми: - Прости, дорогая. Неудачно подобрала слова. Черт. Всегда я что-нибудь ляпну...
        Роми уныло качает головой и похлопывает МК по руке.
        - Ничего, дорогая. Я знаю, что ты имела в виду. - затем она теребит свое бриллиантовое кольцо, дважды поворачивает его на пальце и говорит: - Я бы никогда не простила Дэвида, если бы он переспал с проституткой. Это настолько отвратительно. Я бы не смогла простить ничего столь подлого. Пусть уж лучше он в кого-нибудь влюбится.
        - Правда? - удивляется МК. - Мне кажется, я бы смогла пережить что-то физическое..
        ну, не проститутку, конечно, но чисто физическое, разовое приключение... Но если Рик действительно кого-то полюбит... это совсем другая история.
        Эйприл как будто задумывается, а потом спрашивает меня:
        - А что больше тревожит тебя, Тесса? Классный секс или любовь?
        Я секунду раздумываю, потом говорю:
        - Это зависит...
        - От чего? - интересуется Роми.
        - От того, не занимается ли он классным сексом с девушкой, которую любит.
        Они смеются, а я думаю о присланном Нику сообщении, меня даже подташнивает, и я надеюсь, что мне никогда не придется выяснять, как же именно я поступлю в любом из приведенных случаев.

        ВЭЛЕРИ: глава двадцать восьмая

        У Чарли Андерсона багровое лицо пришельца.
        Вэлери знает, что эти слова навсегда отпечатаются в его сознании, станут частью его неизгладимой жизненной истории вместе с Саммер Тернер, девочкой, которая убедила его снять маску и показать ей шрамы, а потом сделала это жестокое заявление, вызвавшее смех троих детей, и среди них - Грейсона.
        Это случилось в пятницу, на первой неделе возвращения Чарли в школу, как раз в тот момент, когда Вэлери наконец-то настроилась оптимистически. Не совсем, конечно, но уже считала себя вне опасной зоны. Она только что успешно оспорила предложение об упрощенном делопроизводстве в присутствии судьи, общеизвестного своими женоненавистническими взглядами, и покидала здание суда с обновленным чувством уверенности в себе, которое приходит с успехом, с ощущением своей способности к чему-либо. Жизнь возвращается в нормальное русло, подумала она, доставая из сумки ключи и проверяя сотовый, и увидела четыре пропущенных звонка: два Ника и два из школы. Она выключила телефон всего час, таковы правила в суде, и хотя представляла, что всякое может случиться за столько короткий промежуток времени, но не думала, что это действительно произойдет. Рисуя в своем воображении новый несчастный случаи и зная, что от Ника она быстрее добьется ответа, чем от армии школьных секретарей, Вэлери не помня себя села за руль и набрала номер Ника, приготовившись к его медицинскому отчету.
        - Привет, - ответил Ник таким тоном, который подтвердил Вэлери: звонки были связаны с Чарли и действительно кое-что произошло, но не такое страшное, как она боялась. Паника слегка улеглась, и Вэлери спросила:
        - С Чарли все в порядке?
        - Да. С ним все хорошо.
        - Он не поранился?
        - Нет... не физически... Но тут произошел один инцидент, - спокойно произнес Ник. - Из школы звонили сначала тебе...
        - Знаю. Я была в суде, - сказала Вэлери, чувствуя огромную вину за отключение телефона, а больше всего за то, что позволила себе полностью сосредоточиться на работе, пусть даже ненадолго.
        - Ты выиграла? - спросил Ник.
        - Да.
        - Поздравляю.
        - Ник. Какой инцидент?
        - Инцидент... на игровой площадке.
        У Вэлери упало сердце, когда он продолжил:
        - Одна девочка его обозвала. Несколько детей засмеялись. Чарли разозлился и столкнул ее с перекладины. Девочка немножко поцарапалась. Они оба здесь, в кабинете директора.
        - А ты где?
        - С Чарли. Я только на минутку вышел из кабинета позвонить тебе... Когда твой секретарь сказала директору, что ты в суде, Чарли дал им мой номер. Он был очень расстроен... из-за обидных слов, из-за этой неприятности в целом.
        - Он плачет? - спросила она, сердце ее разрывалось
        -Уже нет... Он успокоился... С ним все будет хорошо,
        - Прости, пожалуйста... - проговорила Вэлери, немного удивленная поведением Чарли, который позвонил Нику, а не Джейсону или ее матери. - Я знаю, как ты занят...
        - Пожалуйста, не извиняйся. Я рад, что он мне позвонил... и я смог приехать.
        - Я тоже, - сказала Вэлери, нажимая на педаль газа со смутным ощущением, что однажды уже это случалось.
        Я приеду как можно скорее.
        - Не спеши. Будь осторожна. Я побуду здесь.
        - Спасибо, - произнесла Вэлери. Она уже хотела дать отбой, но собралась с мужеством и поинтересовалась, что сказала Чарли та девочка.
        - Что? - переспросил Ник, явно увиливая, изо всех сил стараясь уклониться от ответа.
        - Та девочка. Как она назвала Чарли?
        - О... это... Да глупости... Не важно.
        - Скажи мне, - попросила Вэлери, собираясь с духом.
        Поколебавшись, он ответил, так тихо и невнятно, что Вэлери засомневалась, правильно ли его поняла. Но она поняла правильно. Она покачала головой, кипя, почти пугаясь собственной злобы по отношению к шестилетнему ребенку.
        - Вэл? - От нежности его голоса на глазах у Вэлери выступили слезы.
        - Что?
        - Это только закалит его, - сказал Ник.

        Через несколько минут школьный администратор вводит Вэлери в кабинет директора, внушительную комнату, украшенную восточными коврами, обставленную старинной мебелью, с большой бронзовой лошадью. Первой Вэлери видит Саммер, примостившуюся на краешке кожаного кресла. Девочка шмыгает носом и баюкает руку.
        Длинными платиновыми волосами, ярко-зелеными глазами и изящным вздернутым носиком она напоминает Вэлери куклу «Барби-девочка». Это, очевидно, быстро развивающаяся девочка, одетая в опасно короткую джинсовую юбку и розовые угги, с губами, намазанными сверкающим блеском. Вэлери вспоминает, как еще в первый школьный день, наблюдая, как три девчушки с буроватыми волосами ходят по пятам за Саммер по классу, словно фрейлины, подумала: эта штучка еще даст прикурить. Она также помнит, как порадовалась, что у нее мальчик. Они настолько проще, особенно пока не начинают влюбляться. Во всяком случае, до поры до времени Чарли был невосприимчив к таким, как эта Саммер.
        Но это было раньше.
        Багровое лицо пришельца.
        Она встречается глазами с Саммер, стараясь изо всех сил дать девочке почувствовать свою ненависть, проходит дальше в кабинет и видит Чарли, Ника и мистера Петерсона, директора школы, высокого, стройного мужчину с моложавым лицом, преждевременной сединой и круглыми очками в тонкой металлической оправе.
        - Спасибо, что приехали, - говорит мистер Петерсон, поднимаясь из-за массивного орехового стола. Он слегка шепелявит, а скромная манера держаться контрастирует с его положением руководителя.
        - Ну а как же, - говорит Вэлери и извиняется за отключение телефона.
        - Ну что вы... Мы тут во всем разобрались. Получили возможность поговорить... И очень приятно было познакомиться с доктором Руссо, - говорит директор.
        Ник встает, чувствуя себя неловко, и тихонько обращается к Вэлери:
        - Я подожду в коридоре.
        Затем обменивается прощальными любезностями с мистером Петерсоном и тактично выходит.
        Вэлери занимает место Ника, положив руку на колено Чарли. Она смотрит на сына, но тот упорно глядит не на нее, а на свои кроссовки, завязанные двойным узлом. Маска снова надета, и Вэлери предчувствует, что она еще долгое время останется на месте.
        - Мы ждем только мать Саммер, - объясняет доктор Петерсон, барабаня длинными пальцами по краю стола. - Она тоже едет с работы. Скоро будет.
        Несколько минут они ведут разговор ни о чем, потом в кабинет врывается запыхавшаяся не очень молодая крупная женщина с простой стрижкой и в плохо сидящем костюме - юбка и пиджак с подплечниками. Не дожидаясь, пока мистер Петерсон представит ее, она жмет Вэлери руку с необычной смесью уверенности и застенчивости.
        - Я Беверли Тернер, - говорит она. - А вы, должно быть, мама Чарли. Я слышала, что случилось. Я очень сожалею.
        Затем она опускается перед Чарли на колени и извиняется, а Саммер начинает всхлипывать, явно претендуя на сочувствие, но это не помогает. Напротив, Беверли бросает на нее гневный взгляд, чем еще больше обезоруживает Вэлери. Она даже как будто смягчается в отношении девочки, что казалось невозможным всего несколько секунд назад.
        - Ты извинилась перед Чарли? - сурово глядя на дочь, спрашивает Беверли Тернер.
        - Да, - отвечает Саммер с дрожащей нижней губой.
        Ничуть этим не тронутая, Беверли поворачивается к Чарли за подтверждением:
        - Это так?
        Чарли кивает, не отрывая взгляда от своей обуви.
        - Но он не извинился, - всхлипывает Саммер. - За то, что сделал мне.
        - Чарли? - обращается к нему Вэлери.
        Он поправляет маску, потом качает головой, отказываясь.
        - Злом зла не исправишь, - продолжает Вэлери, хотя втайне не согласна с этим. - Попроси прощения зато, что толкнул ее.
        - Прошу прощения, - говорит Чарли. - За то, что толкнул тебя.
        - Ну вот, очень хорошо. Очень хорошо, - с довольным видом произносит мистер Петерсон. Он складывает ладони вместе, и Вэлери сосредоточивает взгляд на его золотом перстне-печатке. Она делает вид, что слушает его последующую выразительную речь: красивые слова о том, как надо ладить между собой и уважать других членов сообщества, - но не переставая думает о Нике, дожидающемся снаружи. Такая сильная от него зависимость одновременно нравится ей и внушает страх.
        Мистер Петерсон завершает разговор, встает и отпускает на сегодня детей по домам, пожимая на прощание матерям руки. Оказавшись за дверями его кабинета, Вэлери облегченно вздыхает, а Беверли понижает голос и в последний раз извиняется. Лицо у нее огорченное и искреннее - у Роми никогда такой искренности не было.
        - Я знаю, что вам пришлось преодолеть... Мне очень жаль, что Саммер увеличила это бремя. - Отвернувшись от дочери, она еще тише говорит: - Я недавно вторично вышла замуж... Теперь у меня две падчерицы - подростки, и мне кажется, адаптация далась Саммер нелегко... Только не подумайте, что я ее оправдываю.
        Вэлери кивает, искренне сочувствуя ее ситуации и почти соглашаясь с мыслью: лучше уж жертва, чем злой ребенок. Почти.
        - Спасибо вам, - произносит Вэлери и замечает Ника, ожидающего их у выхода. При виде Ника пульс у нее учащается. Чарли бежит к своему хирургу, берет за руку и ведет на автостоянку.
        Вэлери прощается с Беверли со странным чувством, они вообще-то могли бы стать подругами, и минуту спустя стоит рядом со своей машиной, наблюдая, как Ник открывает для Чарли дверцу, помогает ему сесть и застегивает ремень безопасности, перекинув его через узкую грудную клетку ребенка.
        - Все будет хорошо, парень, - говорит он.
        Чарли кивает, словно бы соглашаясь, но потом заявляет:
        - Я ненавижу свой внешний вид.
        - Эй. Постой. Погоди-ка секунду... Ты хочешь сказать, тебе ненавистна моя работа? - Ник осторожно снимает с Чарли маску и указывает на его левую щеку. - Я сделал эту кожу. Тебе не нравится моя работа? Мой художественный проект?
        Чарли чуть улыбается и говорит:
        - Мне очень нравится ваш художественный проект.
        - Что ж, хорошо... я рад... Потому что мне нравится твое лицо. Очень нравится.
        Улыбка Чарли ширится, когда Ник закрывает дверцу со стороны Чарли, а потом наклоняется к Вэлери и шепчет ей на ухо:
        - И твое лицо я люблю.
        Вэлери закрывает глаза и, вдыхая запах его кожи, чувствует прилив влечения и адреналина, которые на несколько секунд заставляют забыть, где она находится. Когда же чувство беспечности проходит, что-то привлекает взгляд Вэлери на другом конце автостоянки. В черном «рейндж-ровере» сидит и наблюдает за ними женщина. Прищурившись от солнца, Вэлери в упор смотрит на Роми, которая тоже не сводит с нее глаз: на лице ее написано удивление и явное удовлетворение.

        ТЕССА: глава двадцать девятая

        Выход в свет вместе с Кейт лучше всякого лечения, решаю я, когда мы прогуливаемся по Бэнк-стриг мимо папарацци, собравшихся на тротуаре рядом с «Уэйверли инн», куда, гарантирует моя подруга, мы сможем попасть, не резервируя столик, и шутливо ссылается на свою славу звезды местного разлива.
        - Они знали, что ты придешь? - спрашиваю я, указывая на стоящих вокруг и курящих видеооператоров в дутых куртках «Нортфейс» и черных шлемах.
        Она просит не говорить глупостей: внутри, должно быть, находится настоящая знаменитость, - и две девушки двадцати с небольшим лет с искусно взъерошенными длинными волосами кивают в подтверждение ее слов.
        - Да. Джуд Jloy, - говорит брюнетка и поднимает руку, чтобы остановить такси, пока блондинка без зеркальца умело подмазывает губы блеском и мечтательно бормочет:
        - Он безумно сексуальный... Да и его дружок тоже ничего.
        Брюнетка добавляет:
        - Я бы не отказалась пустить в свою постель хоть того, хоть другого, это уж точно.
        Тут они садятся в такси и отбывают на свое следующее мероприятие.
        Я улыбаюсь, думая, что именно здесь мое место этим вечером - в модном ресторане Вест-Виллиджа, в компании с достойными папарацци, звездами и красивой толпой, это полная противоположность моей реальной жизни. В иные вечера, с тех пор как я стала матерью, подобная сцена, может, и напугала бы меня, заставив почувствовать себя почтенной и отсталой, но сегодня у меня такое чувство, будто мне нечего терять. Ну, скорее всего нечего: что я могу потерять на банкете рядом с Джудом Лоу, где мы с Кейт оказываемся?
        Мы заказываем по бокалу шираза, и я смотрю на часы, думая о детях, о запланированном приходе Кэролайн, обо всех деталях, которые я постаралась предусмотреть, чтобы в мое отсутствие выходные прошли гладко. Ник как раз сейчас возвращается домой с работы, и я с тайным удовлетворением думаю о том, что я развлекаюсь, а он находится дома и ему предстоит укладывать детей спать.
        - Итак, - говорю я, оглядывая убогий, но все равно почему-то приятный обеденный зал. - Это новое модное место на Манхэттене?
        - Не новое. Боже, Тесс. Давно же тебя здесь не было... Но оно все еще модное. В смысле, мы же здесь, не так ли? - говорит она, перекрывая уютный шум, жестикулируя и откидывая назад свои щедро мелированные волосы, в последнее время приобретшие рыжевато-русый оттенок и быстро ставшие ее фирменным внешним видом. Уже не один человек посмотрел на нее разок-другой, но она держится невозмутимо, поглядывая мимоходом в сторону Джуда Лоу. Она улыбается, на щеках у нее появляются ямочки, затем Кейт наклоняется ко мне через стол и говорит: - Не оглядывайся сейчас, но угадай, кто только что на нас посмотрел?
        - Не знаю, кто только что посмотрел на тебя, - отвечаю я. - Но гарантирую: на меня они не смотрят.
        - Нет, смотрят. И та девушка на улице была права... дружок у него красивый. Может, даже красивее Джуда. Представь себе сочетание Орландо Блума и... Ричарда Гира.
        Я поворачиваюсь и смотрю через плечо - скорее потому, что не могу вообразить себе такого сочетания, чем из желания увидеть нечто приятное глазу.
        - Я же просила не смотреть сейчас, - шипит подруга.
        - Да ладно, Кейт, - качаю я головой. - Это не имеет значения...
        - Это может иметь значение.
        - Для тебя - возможно.
        - И для тебя тоже. Пофлиртовать никогда не лишне.
        - У меня двое детей, - напоминаю я. - Мне не до этих забав.
        - И что? Ты забыла выражение «МЯХТ»?
        Я озадаченно смотрю на Кейт, а она перебрасывает волосы на другое плечо и расшифровывает:
        - «Мама, Я бы Хотела Трахнуться».
        - Кейт! - качаю я головой. - Что за примитивизм.
        - С каких это пор ты превратилась в такую ханжу?
        - С тех пор как родила. Дважды, - говорю я, отмечая про себя, что в присутствии Кейт становлюсь более скованной, тогда как она превращается в легкомысленного завсегдатая вечеринок, причем ни то ни другое не отражает истинного положения вещей. Можно подумать, мы надеемся своими крайностями вернуть друг друга куда-то в среднее состояние - откуда обе мы начинали много лет назад. Возможно, мы стали утрированными вариантами себя самих. Со временем это, вероятнее всего, только усугубится, думаю я, и эта мысль нагоняет тоску, по крайней мере на меня.
        Кейт пожимает плечами:
        - И что? У тебя двое детей? Это значит, ты не можешь немного развлечься? Ты должна сидеть в своем пригороде, собирая волосы в хвост резинками пастельных цветов, в маминых джинсах со складками?
        - В противоположность маминым джинсам без складок? - невозмутимо парирую я, хотя, сказать по правде, до такого я еще не дошла, не скатилась к такой домашней одежде. - Думаешь, поэтому Ник мне изменяет?
        Кейт, пропуская это мимо ушей, как и мои последние пять замечаний о Нике и его неверности, говорит:
        - Вернемся к Джуду. Прошу тебя.
        - А он не спал со своей няней?
        - Абсолютно уверена, что со своей няней он не спал, - говорит Кейт. - Я убеждена: это была няня его детей. Черт, Тесс. Это же было миллион лет назад. Да ты до сих пор недовольна... Видимо, все еще обижена на Хью Гранта за тот случай с Дивайн Браун[В 1995 г. Хью Грант был арестован полицией на Сансет-бульваре в Голливуде в машине проститутки Дивайн Браун, которая занималась с актером оральным сексом.] ?
        И на Роба Лоу из-за той видеозаписи с сексом?
        - Ни на кого я не обижена. Я всем даю еще один шанс. Всем, кому угодно, кроме Ника, - категорически заявляю я, вспоминая о разговоре с Роми, Эйприл и МК и составив-таки свое мнение по этому вопросу. Проститутки, романы - какая разница. Ничто не имеет оправдания, все непростительно. Это моя окончательная позиция, молча решаю я.
        Кейт недоверчиво смотрит на меня, упрямо веря в порядочность Ника.
        - Перестань. Забудь об этой дикой фантазии, - просит она, понижая голос, так как принесли наше вино.
        - Не знаю. - Я думаю о том, что никак не могла поймать Ника сегодня днем. Он был недоступен, даже когда я трижды звонила ему из аэропорта. Я делаю первый глоток, и вино мгновенно ударяет мне в голову. Ощущение, во всяком случае, хорошее, я достаточно оглушена, чтобы сделать следующее заявление: - Он или замышляет какую-нибудь гадость. Или уже действует. Слишком долго не выходит на связь. Здесь что-то не так,
        Кейт глупо улыбается, отказываясь воспринимать мои слова всерьез.
        - Ладно. Если он что-то задумал... а я знаю, это не так…Ты пойдешь туда? - спрашивает она, снова кивая в сторону угловой кабинки.
        - Куда? - не понимаю я.
        - Поквитаешься? Заведешь любовника? Переспишь в отместку?
        Я делаю глоток вина побольше и подтруниваю над подругой.
        - А что? Черт... да я, может, даже и втроем рискну, - говорю я, изо всех сил стараясь шокировать Кейт, и, конечно, цели не достигаю.
        - С Джудом и его другом? - спрашивает она, заинтересовавшись этой идеей, а возможно, вспоминая подобное свидание из своего яркого прошлого. Своего все еще яркого настоящего.
        - Спрашиваешь, - подыгрываю я. - Или с Джудом и его няней.
        Кейт смеется, а затем, бегло просматривая меню, сообщает, что уже знает, чего хочет.
        - И это?.. - спрашиваю я, изучая список блюд.
        - Салат из цикория с беконом, мусс из куриной печенки и артишоки на пару, - отбарабанивает она явно свой регулярный заказ.
        - И маленького мистера Лоу на десерт? - подтруниваю я.
        - Ты угадала, - улыбается мне Кейт.

* * *
        Но через несколько минут после того, как мы заканчиваем с основными блюдами, в тот момент, когда к нам присоединяются Рэйчел и Декс, чтобы вместе выпить после ужина в баре, к Джуду и его другу подсаживаются две блондинки, судя по всему, модели, шести футов ростом, безумно красивые, без единой морщинки на лицах. Конечно, я знаю, Кейт шутила насчет Джуда, но я вижу, они разочарована, ее шансы от очень слабых упали до нуля, еще больше она уязвлена тем, что девушки лет на десять моложе нас.
        - Какие фигуры, - произносит она, когда в кабинке начинаются нежности.
        - Что происходит? - интересуется Рэйчел.
        - Джуд Лоу, - отвечаю я. - В том углу.
        Рэйчел чуточку изменяет положение, чтобы глянуть одним глазком, а Декс быстро всем телом разворачивается на сто восемьдесят градусов.
        - Вот это да. Вы двое - точно родственники, - с теплой улыбкой замечает Кейт. - У твоей сестры тоже шея не крутится.
        Декс возвращается в исходное положение и обнимает меня за плечо, слишком уверенный в себе, чтобы Кейт могла его пристыдить.
        - Ну и как спектакль? - спрашиваю я о внебродвейской пьесе, которую они только что посмотрели. Это одна из многих вещей, которые Декс с удовольствием делает на пару с Рэйчел - или по ее просьбе, или потому, что ему самому нравится; оба варианты вызывают у меня зависть.
        - Интересно было, - отвечает Декс. - Но Рэйч уснула.
        - Ничего подобного! - возмущается она, хмурясь на болтающуюся пуговицу своего длинного, абсолютно черного кардигана. - Я просто на секунду закрыла глаза.
        - А сама храпела и пускала слюнки, - говорит Декс, протискиваясь к бару и заказывая водку с мартини для Рэйчел и «Амстел лайт» для себя. Затем корчит рожицу со словами: - Итак, Джуд Лоу. А разве он не спал с няней?
        Я смеюсь, гордясь осведомленностью брата по части таблоидов, а еще больше - его неодобрением всех этих игр самцов, что в сочетании с моим приличным опьянением побуждает меня спросить:
        - Думаешь, Ник когда-нибудь пойдет на подобное?
        - Не знаю, - отвечает Декс. - Насколько сексуальны твои няни?
        Я через силу улыбаюсь, что не укрывается от моего брата. Он озадаченно смотрит на меня, а потом переводит взгляд на Кейт и спрашивает:
        - А что тут происходит?
        - Ничего, - отвечает Кейт и похлопывает меня по бедру. - Мы просто разыгрываем из себя параноика.
        Декс снова смотрит на меня, ожидая объяснений. Я чувствую на себе и взгляд Рэйчел. Поколебавшись, говорю:
        - Просто в последнее время... меня одолевают дурные предчувствия.
        - Что ты имеешь в виду? - спрашивает Декс. - Какие дурные предчувствия?
        Я сглатываю и пожимаю плечами, не в состоянии ответить из страха расплакаться.
        - Она предполагает у Ника роман, - отвечает за меня Кейт.
        - Правда? - уточняет брат.
        Я киваю, сожалея, что не свела все это к шутке. Есть нечто тягостное в этом разговоре, который я веду, пьяная, в баре.
        - Скажи ей, что этого никогда не случится, - продолжает Кейт со своей обычной бодрой и восторженной убежденностью.
        - Откуда я знаю? - с большей серьезностью говорит Декс, а Рэйчел выразительно молчит.
        - Ты действительно встревожена? - спрашивает брат. - Или это просто один из твоих дурацких вопросов «что, если»?
        - Я... умеренно встревожена, - поясняю я и, помявшись, решаю, что теперь уже слишком поздно поворачивать назад. Я допиваю вино, признаюсь во всех своих страхах, дословно пересказывая текст таинственного сообщения, и прошу его объективного мужского мнения. - Только честно. Разве это не выглядит... подозрительным?
        - Ну... насчет «думаю о тебе» я бы не стал сходить с ума, - говорит Декс, ероша свои волосы. - Похоже, это девушка... но вообще-то не так ужасно. Это все, что у тебя на него есть?
        - В последнее время он кажется таким отдалившимся...
        Рэйчел кивает, чуть поспешнее, чем следовало бы и это не добавляет мне спокойствия: она словно говорит, что обратила внимание на такое же поведение во время их последнего приезда.
        - Ты это видишь, да? - спрашиваю я у нее.
        - Ну... не знаю... - колеблется она. - Не то чтобы вижу...
        - Давай, Рэйч, - настаиваю я, отказываясь от своего обычного чувства соперничества в отношении наших браков. - Скажи мне. Он показался странным, когда вы были у нас?
        - Не странным, - произносит она, обмениваясь с Дексом красноречивыми взглядами. Они явно нас обсуждали. - Просто он... немного отстраненный по характеру... И мне кажется, он по-настоящему предан своей работе. И это замечательно. Но я понимаю, тебе это досадно... Никто из нас и не думает, что он тебе изменяет, хотя...не обязательно. - Она умолкает, а у меня начинает сосать под ложечкой.
        - Почему ты не спросишь его прямо? - говорит Декс, когда бармен подает им напитки, а я заказываю себе еще вина. - Не проще ли так? Чем сидеть и гадать?
        - Что? - удивляюсь я. - Взять и брякнуть: «А ты мне не изменяешь?»
        - Почему бы нет? - пожимает плечами Декс. - Рэйчел задавала мне такой вопрос.
        Она тычет его в плечо.
        - Ничего подобного.
        - Ну, хорошо. Это с тобой у меня был роман, - говорит Декс, впервые открыто признаваясь, что у них рано начались отношения. Он касается пальцем кончика носа Рэйчел, она с презрением смотрит на него и заливается краской.
        А Кейт делает вид, что для нее это шокирующее открытие.
        - У вас был роман? - жаждет она подробностей.
        Декс небрежно кивает.
        - Совершенно верно.
        - Когда ты был обручен с той, другой девушкой? - уточняет Кейт.
        - Да, - говорит Декс, а Рэйчел ерзает на табурете и, тихо протестуя, называет мужа по имени.
        - Ладно тебе, Рэйч. Подумаешь, важность. Это было много лет назад. Мы женаты, у нас двое детей... И мы все снова подружились.
        Рэйчел помешивает свой напиток, глаза у Кейт расширяются.
        - Ты все еще в дружеских отношениях с... как ее зовут?
        - Дарси, - кивает Рэйчел. - Да... мы снова подруги.
        - Хорошие подруги? - Кейт ошеломлена, наконец-то достигнув своего шокового барьера.
        - Думаю, можно так сказать, - с застенчивым видом говорит Рэйчел. - Очень хорошие подруги. Да.
        - Они разговаривают каждый день, - как бы между прочим вставляет Декс.
        - Ты серьезно? - изумляется Кейт.
        - Каждый день, - подтверждает Декс. - По несколько раз в день. Они планируют совместный отпуск, приятный отдых вчетвером... Мне придется ходить на лыжах с моей бывшей невестой.
        - Понятно. Так какой из этого вывод? - язвительно спрашиваю я. - Если у Ника роман, то я, возможно, обзаведусь новой лучшей подружкой? Компаньоном для путешествий?
        Рэйчел отправляет в рот оливку, прожевывает, глотает и говорит:
        - Да, Декс. В чем суть твоих слов?
        - Да не знаю, - пожимает он плечами. - Я просто подумал: мы тут делаем признания, Тесс читает сообщения Ника, а я... я изменял своей невесте с тобой...
        Откашлявшись, Рэйчел говорит:
        - Суть его слов, думаю, в том, что даже хорошие парни могут изменять... Но это случается, когда у них отношения не с той девушкой, и только ради подходящей девушки. А поскольку у вас с Ником все прекрасно, тебе абсолютно не о чем беспокоиться.
        Декс кивает и добавляет:
        - Это может звучать как предлог... оправдание. Но я думаю, такое случается, если они несчастливы. Если у них не складываются отношения.
        Я киваю и достаю из сумки телефон, надеясь увидеть имя Ника в поступивших вызовах, и с облегчением удостоверяюсь: он дважды звонил мне за последний час, затем испытываю легкое чувство вины, что обсуждаю его, пусть даже с родственниками и лучшей подругой.
        - Он звонил? - спрашивает Кейт.
        - Да. Дважды, - почти улыбаюсь я.
        - Видишь? Ему там нелегко приходится. Он дома, сидит с детьми, звонит тебе множество раз... - перечисляет Кейт.
        Я перебиваю ее:
        - Это не называется «сидеть с детьми», когда дети твои.
        Затем, когда уже собираюсь убрать телефон, я замечаю электронное письмо от Эйприл: в строке «Тема» стоит «Срочно». Хотя я совершенно уверена: это все, что угодно, только не срочно, одно из ее обычных писем, посвященных нашим повседневным темам - дети, кухня, теннис, покупки, сплетни о соседях, - все же открываю его и читаю. Чертыхнувшись вслух, я качаю головой и перечитываю письмо Эйприл: «Позвони мне как только сможешь. Это касается Ника».
        - Что? - спрашивает Кейт.
        Лишившись дара речи, я подаю ей телефон, и она молча передает его Дексу, из-за плеча которого читает послание и Рэйчел. Все они умолкают, я отворачиваюсь, все расплывается у меня перед глазами, в голове трещит, словно я прямиком устремляюсь к похмелью, которое наверняка будет завтра утром.

«У моего мужа роман», - думаю я, теперь уже уверенная в этом. Некто видел Ника с женщиной. И данная информация дошла до Эйприл, которая считает своим долгом сообщить ее мне. Другого объяснения нет. Однако в глубине души я продолжаю цепляться за самую крохотную, хрупкую надежду и вижу, как Рэйчел тоже пытается найти опору, хватается за малейшую возможность.
        - Это может быть все, что угодно, - говорит она, и голос ее звучит мягко, озабоченно.
        - Например? - спрашиваю я.
        Она отвечает мне пустым взглядом, а Кейт пытается зайти с другой стороны в попытке ободрить меня.
        - Эйприл паникерша. Она обожает драматические ситуации. Ты сама говорила... Это может быть косвенное свидетельство. Не делай поспешных выводов.
        - Просто позвони ей, - предлагает Декс; глаза его сверкают, подбородок угрожающе выпячен, и я на секунду задаюсь вопросом, кто выиграет поединок - мой муж или брат. - Или позвони Нику. Позвони кому-нибудь, Тесс.
        - Сейчас? - спрашиваю я; сердце у меня начинает колотиться, помещение плывет перед глазами.
        - Да. Прямо сейчас, - говорит он.
        - Из бара? - тревожится Рйэчел. - Тут слишком шумно.
        - Чересчур шумно, - соглашается Кейт, беспокойно глядя на Декса.
        Они начинают обсуждать, как мне себя вести, кому я должна позвонить первому и где мне следует вести этот разговор, который вполне может изменить мою жизнь, - в дамской комнате, в другом баре, на улице, в квартире Кейт. Я качаю головой и убираю телефон в сумку.
        - Что ты делаешь? - спрашивает Декс.
        - Я не хочу знать, - отвечаю я, полностью сознавая, насколько глупо это звучит.
        - Что ты имеешь в виду? - не верит своим ушам брат.
        - Я имею в виду... я не хочу знать... Не сейчас. Не сегодня, - повторяю я, удивляя себя и трех людей, которые лучше всех знают и любят меня. Помимо Ника. Может быть, включая Ника.

        ВЭЛЕРИ: глава тридцатая

        Остаток дня Вэлери проводит с Чарли, всеми любимыми занятиями сына стараясь отвлечь его от происшествия. Они варят сливочную помадку и едят ее горячую с мороженым, смотрят «Звездные войны», читают вслух «Складку времени»[Роман американской писательницы Мадлен Л'Энгль.] и в четыре руки играют на пианино необычные дуэты. Несмотря на события дня, они веселятся - это особое веселье, благодарное, приносящее удовлетворение, радость общения матери и ребенка. Но подспудно Вэлери скучает по Нику, страстно желая его прикосновений и считая минуты до их запланированной на вечер встречи.
        И вот они наконец-то одни, Чарли крепко спит наверху, заснув в буквальном смысле над тарелкой куриных наггетсов. Они только что завершили собственный ужин - лингвине[Разновидность лапши.] с морскими моллюсками от Антонио, - который съели при свечах, и перешли в гостиную с задернутыми занавесками и приглушенным светом. Уилли Нельсон проникновенно поет «Джорджия в моих мыслях» из сборника песен, который Вэлери записала, думая о
        Нике. Они еще не прикасались друг к другу, хотя она чувствует, что скоро это случится, приближается нечто важное, необратимое и способное изменить жизнь. Она знает, что ступает на неправильный путь, но верит своим чувствам, верит ему. Она убеждена: он не повел бы ее по этому пути, если б не имел неких намерений, если бы не верил в нее.
        Ник берет Вэлери за руку со словами:
        - Я рад, что он столкнул эту маленькую негодяйку с перекладины.
        Вэлери улыбается:
        - Знаю... Однако ее мать оказалась очень приятной.
        - Да?
        - Да. Хоть это и удивительно.
        - Замечательно, когда люди приятно тебя удивляют, - говорит Ник и, крутанув вино в бокале, делает долгий глоток.
        Она наблюдает за Ником, гадая, о чем он думает, но не желая задавать столь глупый вопрос, и вместо этого спрашивает:
        - Сколько ты можешь у нас побыть?
        Он откровенно смотрит на нее, откашливается и отвечает, что вызвал няню - молодую девушку, для которой пара пустяков посидеть и до глубокой ночи. Затем, глядя в бокал, говорит:
        - Тесса уехала в Нью-Йорк на выходные... Навещает подругу и брата.
        Впервые с тех пор, как их взаимное притяжение переросло в сексуальное напряжение, он прямо упоминает о жене, и вообще впервые называет ее по имени.
        Тесса, думает Вэлери. Ее зовут Тесса.
        Красивое, похожее на тихий шепот имя вызывает образ мягкой, веселой чувственной возлюбленной. Женщины, которая носит яркие роскошные шарфы, дизайнерские украшения и кормит ребенка грудью до года, а может, и дольше. Женщины, которая зимой катается на замерзших прудах, весной сажает незабудки, летом ходит на рыбалку и круглый год жжет благовония. Женщины с ямочкой на одной щеке, либо со щелкой между передними зубами, или с каким-то другим очаровательным физическим недостатком.
        Внезапно Вэлери осознает, что подсознательно надеялась на более суровое, простое имя - например, Брук или Риз. Или легкомысленное имя избалованной женщины, скажем - Аннабел или Сабрина. Или старомодное, скучное вроде Лоис или Фрэнсис. Или на одно из распространенных в их поколении имен, которое ни с чем не ассоциируется, например Стефани или Кимберли. Но нет, Ник женат на Тессе, чье имя наполняет Вэлери неожиданной печалью и беспокоит больше, чем чувство вины, постоянно маячащее в уголке ее сознания. Чувство вины, которое она отказывается изучать слишком пристально из страха, что оно вмешается в то, чего она отчаянно хочет.
        Большим пальцем босой ступни Ник касается ступни Вэлери - они сидят, положив ноги на кофейный столик. Она сжимает его руку, словно хочет подавить чувство вины и шок от мысли, что она способна на подобное. Она сидит здесь вот так, с женатым мужчиной, и надеется, что скоро они коснутся везде друг друга, и, может быть, когда-нибудь он будет принадлежать ей. Мечта эта нелепа, эгоистична, но кажется пугающе достижимой.
        Однако сначала она должна рассказать ему об эпизоде на парковке, о выражении лица Роми, об оплошности, которая, по мнению Вэлери, может стать достаточно серьезным основанием, чтобы увести их с того пути, на который они встали. Поэтому, крепче сжав руку Ника, Вэлери начинает:
        - Мне нужно кое-что тебе сказать.
        - О чем? - спрашивает Ник, поднося ее руку к губам и целуя большой палец.
        - Сегодня... на парковке у школы...
        Глядя на Вэлери, он невнятным возгласом побуждает ее продолжать, на лбу у него появляется морщинка тревоги. Он вращает вино в бокале, затем делает глоток.
        Вэлери запинается, но не отступает.
        - Когда мы стояли у моей машины... я увидела Роми. Она за нами наблюдала. Она видела нас вдвоем.
        Ник кивает с озабоченным видом, но притворяется, что ничего страшного в этом нет, и говорит:
        - Что ж. Логично, не так ли?
        Вэлери не совсем понимает, что он имеет в виду, поэтому спрашивает:
        - Ты видишь в этом проблему?
        Ник кивает:
        - Вполне возможно.
        Не на такой ответ она надеялась.
        - Правда?
        Кивнув, Ник поясняет:
        - Моя жена ее знает.
        - Они подруги? - в ужасе спрашивает Вэлери.
        - Не совсем... Они скорее... знакомые. У них есть общая подруга.
        - Думаешь, это до нее дойдет? - спрашивает Вэлери, удивляясь, как он может оставаться таким спокойным, почему не спешит к телефону, чтобы нанести упреждающий удар.
        - Может быть... Вероятно. Зная этот город. Этих женщин. Да, в конечном счете это, вероятно, дойдет до Тесс...
        Вэлери повторяет про себя это краткое имя, беспокоящее не меньше, чем полное. Тесс. Женщина, которая бросает фрисби собакам, поет песни восьмидесятых в бутылочку шампуня как в микрофон, делает стойки на руках на свежей летней траве, заплетает волосы во французские косы.
        - Ты озабочен? - спрашивает она, пытаясь вычислить, что происходит в его голове и, еще важнее, в его супружеской жизни.
        Ник поворачивается к Вэлери, вытянув руку по спинке дивана.
        - Роми не подумала о нас в таком роде, - произносит он, дотрагиваясь до плеча Вэлери и наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. - Мы ведь просто стояли там.
        - Да... но как ты прежде всего объяснишь свое присутствие там? В школе с нами?
        Едва этот вопрос задан, как Вэлери понимает, они официально стали соучастниками преступного сговора.
        - Мне придется сказать ей, что мы дружим, - говорит Ник, - мы стали хорошими друзьями... Чарли позвонил мне, когда его обидели в школе. И я приехал. Как его врач и твой друг.
        - Что-то подобное когда-нибудь... раньше случалось? Ты когда-нибудь сближался с пациентом? Или с родственником пациента? - спрашивает Вэлери.
        - Нет, - быстро отвечает Ник. - Не было. Ничего подобного.
        Вэлери кивает, понимая, что должна оставить эту тему, но продолжает допытываться:
        - А что она скажет?.. Если узнает?
        - Не знаю. Я даже не могу сейчас об этом думать...
        - Но разве ты не должен? Разве нам не нужно поговорить... об этом?
        Покусывая нижнюю губу, Ник говорит:
        - Ладно. Может, и нужно.
        Она смотрит на него пустым взглядом, давая понять, что этот разговор должен начинать он.
        Откашлявшись, Ник спрашивает:
        - Что ты хочешь знать? Я скажу тебе все, о чем ты спросишь.
        - Ты счастлив? - спрашивает она, хотя это один из вопросов, который она поклялась не задавать. Она не желала обсуждать его брак. Ей хотелось, чтобы этот вечер был посвящен им, но так просто невозможно. Она это понимает.
        - Сейчас я счастлив. В данный момент. С тобой.
        Этот ответ ей польстил и очень обрадовал ее. Но не об этом она спрашивала, и Вэлери не позволяет уклониться от курса.
        - А до твоего знакомства со мной? - с замиранием сердца спрашивает она. - Ты был счастлив до встречи со мной?
        Вздох Ника указывает на сложность вопроса.
        - Я люблю своих детей. Люблю свою семью. - Он украдкой бросает взгляд на Вэлери. - Но счастлив ли я?.. Нет. Вероятно, нет. В настоящее время... все так непросто.
        Она кивает, отдавая себе отчет в том, что прежде с презрением отнеслась бы к подобному разговору. Его шаблонные версии она много раз слышала раньше - в фильмах и от знакомых. Перед глазами встает масса примеров. Она словно со стороны слышит все это, представляет себе «другую женщину», которая задает полные надежд вопросы, притворяется участливой и все это время готовится нанести своей удар. Мужчина разыгрывает из себя жертву, искренне веря, что он жертва, хотя именно он и нарушает обещания. И раньше она всегда думала в адрес изменника: повзрослей же, будь мужчиной, сделай выводы или разведись. Но не теперь. Теперь она сама задает эти вопросы, ищет тучку на небосклоне, объяснения, лазейки в своей некогда закованной в броню совести.
        Ник настойчиво продолжает:
        - И я просто ничего не могу поделать со своими чувствами к тебе... Просто не могу.
        - И что же это за чувства? - спрашивает она, пока не передумала.
        - Я в тебя... - начинает он. Затем сглатывает комок в горле и делает глубокий вдох, прежде чем продолжить севшим голосом: - Я в тебя влюбляюсь.
        Она с надеждой смотрит на него, думая, что это звучит так невинно, так просто. И может, так оно и есть. Вероятно, так и бывает в жизни, так и складываются обстоятельства для многих людей, часть из которых - хорошие. С больно бьющимся сердцем она смотрит Нику в глаза и тянется к нему.
        То, что происходит потом, она всегда будет вспоминать так живо, как все хорошее и плохое, случившееся в ее жизни. Как тот день, когда она родила Чарли, или вечер несчастного случая, или все, что произошло между двумя этими событиями, последовательно или эмоциональными всплесками. Их лица соприкасаются, губы встречаются в поцелуе, нежном, застенчивом, но быстро становящимся настойчивым. Это поцелуй, который длится вечность, продолжается, пока они ложатся на диван, затем скатываются на пол, потом переходят в постель. Это поцелуй, который не кончается, пока Ник не входит в нее, шепча, что происходящее между ними - это истинное, и он по-настоящему, безоглядно влюблен.

        ТЕССА: глава тридцать первая

        - Я жалею, что вчера вечером разоткровенничалась с Дексом и Рэйчел, - говорю я Кейт, когда мы сидим за беконом, яйцами и картофелем по-домашнему в кафе «Лука», одном из наших старых пристанищ в Верхнем Ист-сайде. Я надеюсь, что жирная пища поможет мне справиться с похмельем или хотя бы пробьет брешь в тошноте, хотя и понимаю, что настроения мне не поднимет.
        - Почему? - спрашивает Кейт, отпивая грейпфрутового сока. Она кривится, чтобы показать, какой он кислый, но затем осушает стакан и переходит к воде со льдом. С тех пор как она стала работать на телевидении, она одержима страхом обезвоживания, которого трудно достигнуть при том количестве кофеина и алкоголя, которое она употребляет.
        - Потому что они будут переживать. А Декс проболтается моей матери, и Ник навсегда им разонравится... И кроме того, я просто не хочу жалости Рэйчел, - заканчиваю я, мельком увидев в зеркальной стене рядом с нашей кабинкой свои заплывшие, налитые кровью глаза. Отводя взгляд, я думаю: «Я изменила себе тоже».
        - Она за тебя переживает, но не думаю, что жалеет.
        - Не знаю. Мне ее взгляд вчера вечером был просто нестерпим. То, как она обняла меня, когда они садились и такси. Она считает: уж лучше быть бездомной, чем столкнуться с той бедой, которая грозит мне...
        Кейт сжимает мою руку, и я осознаю, что ее сочувствие никогда меня не обижало, и я всегда готова признаться ей в любой слабости, ошибке или страхе, никогда потом об этом не пожалев или пожелав подправить свой рассказ. Мое самосознание в точности совпадает с ее представлением обо мне, между этими двумя взглядами - полное соответствие. Поэтому в обществе Кейт я чувствую себя абсолютно спокойно и наслаждаюсь им, особенно когда все рушится.
        - Но разве ты не рада, что сказала брату? - спрашивает она.
        - Нет. Пожалуй, мне нужно было подождать, пока я точно все выясню. Мне следовало бы позвонить ему на следующей неделе и поговорить с ним на трезвую голову... Уверена, он все равно поделился бы с Рэйчел, но мне хотя бы не пришлось видеть это выражение ее лица.
        Кейт вскрывает пакетик искусственного подсластителя «Иквэл», но потом передумывает и сыплет белый сахар из стоящей на столе сахарницы прямо в кофе. Размешивает, поднимает на меня глаза и говорит:
        - Рэйчел очень милая... но она вся такая мисс Безупречность, правда?
        - Да, - решительно киваю я. - Знаешь, я никогда не слышала, чтобы она ругнулась. Никогда не слышала от нее плохого слова в адрес Декстера, кроме общего «ты знаешь, какими бывают мужчины»... Никогда не слышала, чтобы она всерьез жаловалась на детей... Даже когда у Джулии были колики.
        - Думаешь, это все притворство? Или она действительно настолько счастлива?
        - Не знаю. Мне кажется, она очень осторожна, это точно... По-моему, она многое оставляет за кадром, - говорю я. - Но может быть, просто у них с Дексом нет в браке приземленности. Идеальные отношения.
        Кейт устремляет на меня взгляд, в котором сквозит надежда - надежда на то, что нечто подобное ждет и ее. Меня осеняет, что когда-то она связывала те же надежды и с моим браком.
        - Послушай. Пойми меня правильно, - продолжаю я, - я хочу своему брату счастья. Я хочу счастья Рэйчел... Но я ничего не могу поделать: меня от них немножко тошнит. В смысле, ты видела, как они держались за руки? Сидя у барной стойки? Кто держится за руки, сидя у барной стойки? Это неудобно... - Я передразниваю невестку, вытянув руку и держась за воздух с выражением обожания на лице, потом говорю: - Я думала, она упадет в обморок, когда Декс признался, что у них был роман.
        - То есть тот, о котором мы и так уже знали? - смеется Кейт. - Думаешь, потом она задала ему перцу?
        - Сомневаюсь. Скорее всего, приехав домой, они помирились. Сделали друг другу массаж. Да что угодно. После общения с такими парами чувствуешь себя выжатой, - высказываюсь я, осознавая, что в припадке ревности можно здорово проговориться.
        - Послушай, Тесс, - внезапно произносит Кейт, посерьезнев. - Я знаю, тебе страшно. Знаю, поэтому ты и не звонишь Эйприл. Но Декс прав... Тебе действительно нужно встретить это с открытым забралом. Волнение куда хуже правды... И потом, вполне вероятно, тут ничего и нет. Может, на Ника наговаривают.
        - Может быть, - соглашаюсь я, изумляясь, как в одну минуту я уверена в его романе, а в следующую - так же уверена, что Ник никогда мне не изменит. - И если он невиновен, тогда негодяйка - я. Роюсь в его вещах и клевещу, как вчера вечером.
        - Ты на него не клеветала. Но... да... это действительно похоже на паранойю... Он, вероятно, дома, скучает по тебе.
        Я смотрю на часы, представляю себе Ника, который мучается, кормя детей завтраком, и скрещиваю пальцы в надежде, что в настоящее время он занят. Что даже если ему и не нравятся некоторые стороны нашей жизни, недовольство пройдет и все в конце концов образуется. Это мое отчаянное желание, продиктованное похмельем.
        - Ну позвони Эйприл сейчас. Пожалуйста, - настойчиво просит Кейт.
        Глядя ей прямо в глаза, я вспоминаю все те случаи, когда Кейт побуждала меня к поступкам, на которые у меня самой не хватило бы смелости или сил, включая тог первый звонок Нику столько лет назад, и думаю о том, насколько иной была бы сейчас моя жизнь, если б я не последовала ее совету. Затем достаю телефон и набираю один из нескольких номеров, которые помню наизусть. Эйприл отвечает после первого же звонка и произносит мое имя с красноречивой ноткой предвкушения.
        - Привет, Эйприл, - говорю я, задерживая дыхание и стараясь успокоить сердце.
        - Хорошо отдыхаешь? - спрашивает она, то ли оттягивая момент, то ли ставя телефонный этикет выше всего остального.
        - Да. Всегда приятно вернуться в Нью-Йорк, - отвечаю я фальшивым тоном, жалея, что не Кейт готовится сейчас сообщить мне дурную весть. Я смотрю на нее через стол: она сидит, положив вилку на тарелку, на ее лице написано выражение тошнотворного страха и тревожного ожидания, что полностью совпадает с моими ощущениями.
        - Ты получила вчера вечером мое сообщение?
        - Да, получила.
        Эйприл начинает, запинаясь, излагать отрепетированное вступление о своем долге как моей подруги сказать мне то, что она сейчас скажет.
        - Хорошо, - говорю я, и внутри у меня все сжимается, - выкладывай.
        Эйприл вздыхает в трубку, а затем скороговоркой произносит:
        - Роми видела Ника у Лонгмерской школы. Вчера днем.
        Я чувствую, как меня отпускает напряжение, и испытываю громадное облегчение от того, что это действительно могут быть сплетни частной школы и ничего больше. Я никогда не подтверждала нашего намерения подать заявление на поступление Руби в
«Лонгмер», и могу сказать, это интригует моих так называемых подруг потому, вероятно, что они хотят подкрепить свой выбор моим горячим желанием пристроить туда и Руби.
        Кашлянув, я говорю:
        - Ну, я просила его действовать на школьном фронте... - Я почти решаюсь рассказать о его намерении заехать в эту школу, но не хочу быть пойманной на лжи из страха, что Ник мог наговорить нечто противоречащее моим словам. Поэтому я продолжаю так: - Очень хорошо, что он проявляет такую активность. Должно быть, он приехал посмотреть школу. Или поговорить с главой приемной комиссии. А может, даже подал наше заявление. Принимать желаемое за действительное...
        - Да... но...
        - Что - но? - спрашиваю я, чувствуя прилив неистовой верности Нику и одновременно презрения к Эйприл.
        - Но... не похоже, что он приезжал посмотреть школу.
        Мое молчание говорит само за себя. Эйприл ждет, а потом продолжает:
        - Он был с Вэлери Андерсон.
        Несмотря на ясный намек, в голове у меня по-прежнему туман.
        - Что ты хочешь этим сказать?
        - Они стояли на парковке. Вместе. С ее сыном Чарли. Он сажал Чарли на заднее сиденье ее машины.
        - Ясно, - говорю я, пытаясь осмыслить эту картину, стараясь найти ей логическое объяснение.
        - Мне очень жаль, - произносит Эйприл.
        - Что значит твое «мне очень жаль»? Что ты имеешь в виду? - спрашиваю я с нарастающим раздражением.
        - Я ничего не имею в виду. Я просто подумала, тебе следует знать... Подумала, тебе следует знать, что Роми сказала, будто это выглядело... ну... странно... то, как они стояли там вместе.
        - И как же это было? - резко бросаю я. - Как они стояли?
        - Ну... как пара, - неохотно заканчивает Эйприл.
        Изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал, я говорю:
        - Мне кажется, что вы обе поспешили сделать крайне отвратительный вывод.
        - Ни с какими выводами я не спешила. Я понимаю, это может быть совершенно невинно. Он мог приехать в школу для знакомства, как ты и сказала, разузнать все для Руби и, находясь там, случайно встретиться с Вэлери... на парковке.
        - А что другое могло быть? - спрашиваю я с нарастающим возмущением.
        Когда же Эйприл не отвечает, я резко продолжаю:
        - Что у моего мужа была неуместная встреча на парковке «Лонгмера»? То есть, Эйприл, я не специалист по романам, но могу представить себе кучу мест получше... Мотель, например. Или бар...
        - Я не говорю, что у него роман, - с паникой в голосе оправдывается Эйприл, явно улавливая мое настроение. Она откашливается и лихорадочно идет на попятную. - Я убеждена, Ник никогда не вступит в неподобающие отношения с матерью пациента.
        - Да. Не вступит, - самоуверенно заявляю я. - Он ни с кем в такие отношения не вступит.
        Кейт садится прямее, шлет мне улыбку, говорящую «так держать, девочка», и, сжав кулак, делает жест, будто дергает за веревку.
        Снова следует неловкое молчание, потом Эйприл спрашивает:
        - Ты не очень на меня сердишься?
        - Нет, нисколько, - цежу я сквозь зубы, желая, чтобы она поняла, в каком я бешенстве. Я хочу донести до нее, что считаю крайне неприличным с ее стороны распространение сплетен о моем муже, что она загубила мои выходные своей манерой нагонять страх, разносить слухи, лезть не в свои дела. Я едва не говорю Эйприл, что это ей не мешало бы повнимательнее присмотреться к своей жизни, прикинуть, чего в ней не хватает, какую пустоту она пытается заполнить.
        - Ладно. Хорошо. Нормально, - лепечет Эйприл. - Я вовсе не хотела спровоцировать неприятности... просто я... просто я бы хотела, чтобы ты тоже сообщила мне, если бы увидела Роба с кем-то... Даже если бы это и выглядело совершенно невинно... Просто я думаю, что для этого и существуют подруги. Мы, девушки, должны держаться вместе... присматривать друг за дружкой.
        - Я ценю это. Можешь поблагодарить и Роми. Но для беспокойства оснований нет.
        Затем я коротко с ней прощаюсь и даю отбой, глядя на Кейт.
        - Что случилось? - спрашивает она, широко распахнув глаза, на ресницах еще лежит вчерашняя тушь.
        Я излагаю суть, ожидая ее реакции.
        - Думаю, этому есть нормальное объяснение. По-моему, тут много случайной ерунды. И мне кажется, твоя подруга Эйприл просто дура.
        Я киваю и отодвигаю от себя тарелку.
        - А ты что думаешь? - осторожно спрашивает Кейт.
        - Я думаю... я думаю, мне надо домой, - говорю я, и голова у меня кружится.
        - Сегодня? - разочарованно, но ободряюще уточняет Кейт.
        - Да. Думаю, это нельзя откладывать... Мне нужно поговорить с мужем.

        ВЭЛЕРИ: глава тридцать вторая

        На следующее утро она просыпается в каком-то блаженном ступоре, не в силах заставить себя сдвинуться с того места на кровати, где несколько часов назад лежал Ник, целуя ее в последний раз, обещая запереть за собой дверь и позвонить ей утром, хотя и так уже было утро.
        Не открывая глаз, Вэлери прокручивает в голове начало вечера, воспроизводит каждую драгоценную подробность; все ее чувства в смятении, она перевозбуждена. Она чувствует его мускусный запах на простынях. Слышит, как он тихо произносит ее имя. По-прежнему видит очертания его крепкого тела, двигающегося в полумраке. И по-прежнему чувствует его везде.
        Вэлери поворачивается на бок, чтобы посмотреть на часы, как раз вовремя: Чарли на цыпочках проходит мимо ее комнаты, явно стараясь не шуметь.
        - Куда это ты направляешься? - спрашивает она, натягивая на себя одеяло. Голос у нее хриплый, как после концерта или вечера, проведенного в шумном баре, и это непонятно, так как она полностью уверена, что прошедшей ночью не издавала никаких звуков.
        - Вниз.
        - Есть хочешь?
        - Пока нет, - отвечает он, крепко держась левой рукой за широкие перила красного дерева - одна из самых любимых Вэлери деталей этого дома, особенно в Рождество, когда она украшает их гирляндой. - Я просто хотел посмотреть телевизор.
        Она кивает, давая сыну полную свободу действий. Он улыбается и, спустившись по лестнице, исчезает из виду. Только тогда, оставшись лежать и глядя в потолок, Вэлери начинает постепенно осознавать тяжесть своих поступков. Она переспала с женатым мужчиной, отцом двух маленьких детей. Более того, она сделала это, находясь под одной крышей с собственным ребенком, нарушив важнейшее правило матери-одиночки, одно из ее личных правил, которому она неукоснительно следовала в течение шести лет. Она успокаивает себя: Чарли пушкой не разбудишь даже после менее напряженного дня, чем вчерашний. Да все равно, какая разница, поскольку он мог проснуться. Мог подойти к ее спальне и толкнуть дверь, загороженную только маленькой кожаной тахтой и общей грудой их одежды. Он мог увидеть их вместе, двигающихся под одеялами, поверх одеял, по всей комнате.
        Она, наверное, сошла с ума, решает Вэлери, если сделала такое. И честно говоря, это она подтолкнула его и к переходу наверх, в ее спальню, и к самой близости, когда посмотрела Нику в глаза и прошептала: «Да, сегодня, пожалуйста, сейчас».
        Если не считать помешательства, есть только одно объяснение - она тоже влюбляется в него, хотя ей и приходит в голову, с равной долей цинизма и надежды, что между этими двумя чувствами нет большой разницы. Она думает о Лайоне, о том, когда в последний раз испытывала нечто, отдаленно похожее на это, вспоминает временное безумие их отношений, как она всем сердцем и разумом верила, что они настоящие. Не ошибается ли она снова, спрашивает себя Вэлери, обманутая мощным влечением, потребностью заполнить пустоту в своей жизни, поиском отца для Чарли?..
        Но она не может заставить себя поверить в одно из этих объяснений, как не может представить, что Ник занимался с ней любовью из похоти, желая одержать победу или развлечься. И все же она осознает аморальность их поступка и опасность эмоциональной катастрофы. Она полностью понимает, что это может плохо кончиться для нее и Чарли. Для Ника и его семьи. Для всех.
        И все равно она питает, хоть и очень маленькую, надежду на счастливый конец. Может, в браке Ника и его жены нет любви и, если он распадется, всем станет лучше. Она мало во что верит, но в важность любви - несомненно, в то самое, чего нет в ее жизни. Ей кажется, Тесса так же несчастна в браке, как и Ник, и, вполне вероятно, у нее свой роман. Она убеждает себя, что для их детей скорее всего будет лучше, если родители станут жить порознь и счастливо, чем вместе и разобщенно. А самое главное, она велит себе доверять судьбе, как никогда не доверяла прежде.
        На ночном столике звонит ее телефон. Она знает, чувствует: это Ник - еще до того, как видит высветившееся на экране его имя.
        - Доброе утро, - шепотом говорит он у самого ее уха.
        - Доброе утро, - улыбается Вэлери.
        - Как ты? - смущенно спрашивает он, как обычно спрашивают утром после первого раза.
        Вэлери не совсем понимает, что ответить на этот вопрос, как передать всю сложность своих чувств, поэтому просто говорит:
        - Я устала.
        Он неловко смеется и спрашивает:
        - Ну а кроме усталости, как ты? Все... в порядке?
        - Да, - отвечает Вэлери, ничего больше не объясняя и гадая, когда она вообще перестанет осторожничать, когда раскроет свое сердце. Пытаясь понять, возможно ли это вообще для нее. Она чувствует, что возможно, с ним.
        - А у тебя все в порядке? - спрашивает она, в свою очередь, думая о том, сколько у него поставлено на карту; ему есть что терять, и его утраты - значительнее, но и причин чувствовать себя виноватым у него гораздо больше.
        - Да. Все в порядке, - тихо отвечает Ник.
        Она улыбается в ответ, но улыбка ее быстро меркнет, возбуждение сменяется приступом тяжких сожалений, когда она слышит в трубке тоненькие голоса. Его дети. Это совсем другое дело в сравнении с его женой. В конце концов во всем этом можно обвинить ее - Тессу, Тесс, - ну или она, Вэлери, может принять на себя часть вины в крушении их брака. Но она никак не может примириться с тем, как поступает по отношению к двум невинным детям, и уж конечно, полностью согласиться с хитрым утверждением, будто создание одной семьи компенсирует распад другой, хотя оно оправдывает бессовестное нарушение ею золотого правила, единственного, по мнению Вэлери, которое имеет значение.
        - Папа. Пожалуйста, еще масла! - слышит она просьбу его дочери, пытается представить ее и радуется, что не может. Она думает о черно-белых фотографиях в рамках в кабинете Ника, взгляда на которые ей до сих пор удавалось избегать.
        - Конечно, милая, - отвечает малышке Ник.
        - Спасибо, папа, - щебечет она, голосок ее делается мелодичным. - Большое, большое спасибо!
        Нежный голос и хорошие манеры пронзают сердце Вэлери, увеличивая груз вины.
        - Что у вас на завтрак? - спрашивает Вэлери. Вопрос продиктован нервозностью и призван узнать о его детях, не спрашивая о них напрямую.
        - Вафли. Я вафельный король. Правда, Рубс?
        Она слышит хихиканье маленькой девочки и ее голос:
        - Да, папа. А я вафельная принцесса.
        - Да. Ты настоящая вафельная принцесса.
        Затем она слышит маленького мальчика, речь которого, как шутил Ник, в точности напоминает смесь Терминатора и европейского гея - отрывисто-возбужденная.
        - Па-па-а-а-а. Я. То-о-о-же. Хочу. Еще. Ма-асла.
        - Нет! Это моя! - слышит она девочку и вспоминает, как шутил Ник: Руби настолько властная, что первыми словами его сына были «помоги мне».
        Вэлери снова закрывает глаза, словно отгораживаясь от голосов его детей и от всего, что она о них знает. И все равно не может не спросить шепотом:
        - Ты чувствуешь... вину?
        Он колеблется, что само по себе уже ответ, потом говорит:
        - Да. Конечно, чувствую... Но я от этого не отказываюсь.
        - Нет? - хочет удостовериться Вэлери.
        - Черт, нет... Я хочу это повторить, - уже спокойнее произносит он.
        По спине Вэлери бежит холодок, и в этот миг она слышит, как Руби спрашивает:
        - Что повторить? С кем ты разговариваешь, папа?
        - С другом, - говорит он дочери.
        - С каким другом? - не унимается девочка, и Вэлери задается вопросом: это простое любопытство или некая причудливая интуиция?
        - Э... ты этого друга не знаешь, милая, - говорит он Руби, старательно избегая местоимений женского рода, а затем приглушенным голосом обращается к Вэлери: - Давай сейчас закончим. Но смогу я увидеть тебя позже?
        - Да, - моментально отвечает Вэлери, пока не передумала, пока не взяла свое сердце в кулак.

        ТЕССА: глава тридцать третья

        Очень скоро, не ответив на два последующих звонка Эйприл и со слезами на глазах распрощавшись с Кейт, я лечу в Бостон, уничтожая стандартную порцию миниатюрных крендельков, и невольно подслушиваю разговор двух громогласных мужчин, сидящих у меня за спиной. Быстро оглянувшись, я вижу, что они принадлежат к разряду мускулистых завсегдатаев баров, у обоих козлиные бородки, золотые цепи и бейсболки. Разглядывая карту на обороте журнала, предлагаемого пассажирам в полете, и изучая несметное число внутренних рейсов, я изо всех сил стараюсь отключиться от обсуждения ими «славненького «порше», который хочет купить один из них, и «клевого душа» другого, пока их разговор не оживляется вопросом:
        - Так ты собираешься звонить той пташке из клуба или как?
        - Из какого клуба? Какой пташке?
        (Здоровый смех, сопровождающийся хлопком то ли по колену, то ли по ладони.)
        - Очень гибкая пташка. Как же ее зовут? Линдсей? Лори?
        - Ах да, Линдсей. Черт, да, я собираюсь ей звонить. Она была сексуальной. Сексуальная как дерьмо.
        Я морщусь, сравнивая их с моим умным, вежливым мужем, который никогда, ни при каких обстоятельствах даже в мыслях не соединил бы в одной фразе слова
«сексуальный» и «дерьмо». Затем я закрываю глаза, готовясь к снижению и представляя возможную сцену, которая ждет меня по возвращении: моя семья, в нарушение обычных правил, быть может, в пижамах, ест мусорную пищу в доме, являющем собой картину полного разгрома. Я обретаю странное утешение в мысли о подобном хаосе, в представлении о домашней некомпетентности Ника, в уверенности, что без меня он пропадет.
        Однако когда менее чем через час врываюсь в дом, я в смятении вижу, что моей семьи нет, в комнатах чисто и прибрано. Кухня сверкает, кровати заправлены, в плетеной корзине на лестнице даже лежит партия свежевыстиранного и сложенного белья. Я бесцельно брожу по дому и оказываюсь в парадной гостиной, самом официальном и наименее используемом помещении в доме, разглядываю диван с высокой спинкой и подлокотниками в виде валиков, на который, мне кажется, я ни разу не присела с того дня, как мы с моей матерью выбрали его в демонстрационном зале декоратора. Я хорошо помню этот день, часы, проведенные нами за сравнением различных стилей, обсуждением обивочных тканей, а также лаков для его изящных ножек; помню, как прикидывали, заплатить ли дополнительно за пропитку от пятен. Проект, который теперь кажется тривиальным.
        Осторожно присев сейчас на него и изо всех сил стараясь насладиться редкой минутой покоя, я не чувствую ничего, кроме одиночества, взбудораженная громкой тишиной, и мрачно представляю, на что это будет похоже, если мы с Ником когда-нибудь разойдемся, - все это пустое пространство и пустые минуты, которые нужно будет заполнять. Я помню, как после одного особенно изнурительного дня я пошутила в разговоре с Ником, что была бы великолепной матерью, если бы дежурила только по понедельникам и вторникам и через выходные. На это он засмеялся и попросил меня не говорить чепухи, добавив, что быть родителем-одиночкой печально и он был бы несчастен без меня. Схватившись за эту мысль, я набираю его номер.
        - Эй, привет! - кричит он в трубку. При звуке его голоса я испытываю мгновенное облегчение, хотя не могу отделаться от ощущения, что продолжаю детективное расследование, поскольку пытаюсь определить природу шума на заднем плане. Похоже на торговый центр, но возможность добровольной поездки Ника за покупками еще более неправдоподобна, чем роман.
        - Привет, - говорю я. - Ты где?
        - В Детском музее.
        - С детьми?
        - Да, - смеется он. - Вообще-то без детей я бы в такое место не пошел.
        Я улыбаюсь своему глупому вопросу и чувствую, как расслабляюсь.
        - Как Нью-Йорк? - спрашивает он. - Куда вы собираетесь?
        Глубоко вздохнув, я говорю:
        - На самом деле я дома.
        - Ты дома? Почему? - как-то испуганно спрашивает он.
        - Потому что соскучилась, - говорю я, и это в какой-то мере отвечает действительности.
        Ник ничего не говорит в ответ, и этого достаточно, чтобы я разнервничалась и начала сбиваться.
        - Мне просто нужно тебя увидеть. Я хочу с тобой поговорить... о некоторых вещах.
        - О каких вещах? - спрашивает он с ноткой настороженности, что может означать какую-то провинность.
        Но также и то, что он ни в чем не виноват, а следовательно, подозревает в чем-то меня.
        - Да так, - говорю я, чувствуя себя глупо из-за туманных ответов, внезапно сомневаясь в правильности своего решения вернуться домой и в том, как начала разговор. В конце концов, у меня могут быть вполне законные причины волноваться, но действительно ли этого достаточно, чтобы на день сокращать свою поездку, причем не уведомив Ника о своем приезде? Мне вдруг приходит в голову, что он на самом деле может посчитать это срочным - проблема со здоровьем, мой роман, приступ сильной депрессии, - а не тем, чем это скорее всего является: Эйприл раздувает слухи, а я заглядываю в его сообщения. Две домашние хозяйки - параноики.
        - Тесса, - взволнованно говорит он, - что происходит? У тебя все нормально?
        - Да. Да. У меня все в порядке, - пристыженно и еще больше смущаясь, отвечаю я. - Просто хочу поговорить. Сегодня вечером. Кэролайн приедет? Я надеялась, что мы куда-нибудь пойдем... и поговорим.
        - Да. Она приедет. В восемь.
        - О. Отлично. Какие... какие у тебя были планы?
        - Никаких особых планов у меня не было, - быстро отвечает он. - Я думал сходить в кино.
        - О, - повторяю я. - Так... ты выходил вчера вечером?
        - Э... да. Выходил. Ненадолго.
        Я хочу спросить, что он делал, но останавливаю себя и вместо этого говорю Нику, что жду не дождусь встречи с ним, а мысленно клянусь себе не ходить вокруг да около, когда мы наконец сядем поговорить. Я должна действовать прямо, не стану избегать трудных тем: верность, секс, его карьера, отсутствие таковой у меня, подспудное неудовлетворение в нашем браке. Это будет нелегко, но если мы не можем откровенно обсуждать эти вопросы, тогда у нас действительно проблемы.
        - Это слишком... Мне пора заканчивать. Дети разбегаются в двух разных направлениях. Так что мы догуляем здесь и вернемся часов в пять... Тебе это подходит? - спрашивает он.
        Слова его безобидны, но тон бесстрастный, с легким оттенком снисходительности. В такой манере он часто разговаривал со мной, когда я была беременна и, по его словам, вела себя неразумно, что, должна признать, нередко и случалось, как, например, из-за нашей рождественской елки: я буквально плакала, утверждая, что она уродлива, тревожно асимметрична, и даже предлагала Нику отцепить электрогирлянду и обменять елку на новую. Честно говоря, сейчас я чувствую себя почти беременной - не физически, а эмоционально, на грани слез, захлестываемая гормональной бурей, в отчаянно бедственном положении.
        - Конечно. Подходит, - говорю я, сжимая подлокотник дивана и надеясь, что мое отчаяние не отражается на голосе. - Буду ждать.

        Следующий час я провожу в суете, принимая душ, наряжаясь и прихорашиваясь, словно собираюсь на первое свидание, и все это время маятник моего настроения раскачивается между спокойствием и отчаянием: то я убеждаю себя, что моя интуиция, должно быть, напала на след, а затем ругаю за сомнения и столь малую веру в Ника и наши с ним отношения.
        Но когда моя семья возвращается домой, холодность объятия Ника, его поцелуя в щеку совершенно очевидна.
        - Добро пожаловать домой, Тесс, - произносит он с ироничной подозрительностью в голосе.
        - Спасибо, дорогой, - отвечаю я, пытаясь вспомнить свое поведение до этого и точно определить, когда все началось. - Как приятно видеть всех вас.
        Я опускаюсь на колени, чтобы обнять детей: у обоих личики чистые, волосы причесаны, а Руби даже согласилась на розовый бант - небольшая победа.
        Фрэнки заливается веселым смехом и требует, чтобы я еще раз его обняла.
        - Возьми. Тебя. На. Ручки. Мама! - кричит он.
        Я даже не исправляю сказанное Фрэнком местоимение, а подхватываю сына на руки, целую в обе щеки и в маленькую потную шейку, теплую от всей той одежды, в которую не забыл укутать его папа.
        Фрэнки хихикает, когда я ставлю его на пол и расстегиваю на нем пальтишко. Одет он вразнобой: темно-синие вельветовые джинсы с рубашкой в оранжевую и красную полоску, рисунок и цвета слегка не сочетаются - первый признак того, что на дежурстве был отец. Освободившись от пальто, Фрэнк начинает кружить на месте, размахивать руками и пританцовывать без ритма и рисунка, по своему обыкновению. Я смеюсь, на мгновение забывая обо всем остальном, пока не поворачиваюсь к Руби, которая старательно изображает обиду, непреклонно оставаясь при своем мнении, что ее должны были пригласить на девичник, хотя я знаю: втайне она наслаждается временем, проведенным с отцом.
        Теперь она холодно смотрит на меня и спрашивает:
        - Что ты мне привезла?
        Я с ужасом думаю о своей оплошности: так и не сходила в «Американ герл» или в магазин Диснея, как обещала.
        - У меня не было возможности, - сбивчиво оправдываюсь я. - Я должна была пойти туда сегодня.
        - О Боже, - надувает губки Руби. - Папа всегда привозит нам что-нибудь из своих поездок.
        Я вспоминаю безделушки, которые Ник привозит из поездок на конференции, зачастую дешевые сувениры из аэропорта, и чувствую себя виноватой, что не сохранила для нее хотя бы самолетные крендельки.
        - Рубс. Имей снисхождение к своей маме, - автоматически одергивает ее Ник. Затем он сам раздевается, снимая куртку, флисовый пуловер, шарф и вешая все это ни крючок у двери. - Она приехала домой раньше, - добавляет он. - Это твой сюрприз. Наш сюрприз.
        - А моим сюрпризом стал чистый дом, - одариваю я Ника благодарным взглядом.
        Ник улыбается и подмигивает, принимая все на свой счет, хотя я предполагаю, что белье постирала Кэролайн.
        - Возвратиться домой раньше - это не сюрприз, - говорит Руби.
        - Может, мы чем-нибудь угостим тебя сегодня. Мороженым после ужина? - предлагаю я. Руби на это не клюет, ее недовольная гримаса выражает разочарование и отвращение.
        Сложив руки на груди, она пытается выторговать сделку получше.
        - С горячей помадкой?
        Я киваю, а Фрэнки поет в это время что-то нечленораздельное, не замечая ни своей недовольной сестры, ни молчаливого напряжения между своими родителями. Я смотрю, как он размахивает руками и снова вертится, и переполняюсь любовью, восхищением и завистью к моему простодушному, счастливому ребенку. Когда, закружившись и хихикая, он падает на пол, я молюсь про себя о том, чтобы нам с Ником удалось каким-то образом вернуться в то чистое время, когда мы могли бросить все свои занятия и просто наслаждаться моментом и танцевать.

        ВЭЛЕРИ: глава тридцать четвертая

«Привет, Вэл. Это я. Надеюсь, вы хорошо отдыхаете. Мы тут в Детском музее, в комнате с шариками. Веселимся... Ну, в общем, мне очень жаль, но сегодня вечером мы увидеться не сможем... Позвони мне, если быстро получишь это сообщение. А иначе... я... возможно, не смогу говорить... Я позвоню когда смогу и объясню... В любом случае прости. Правда... Скучаю по тебе... Прошлая ночь была невероятной. Ты невероятная... Ну ладно. Должен проститься».

        Сердце у нее падает, пока она прослушивает это сообщение на парковке «Хоул фудс», только что сделав закупки для сегодняшнего ужина, на заднем сиденье автомобиля у нее Чарли и три пакета с продуктами.
        - Мама! - нетерпеливо зовет Чарли.
        - Что, милый? - смотрит она на сына в зеркало заднего вида, ни выражением лица, ни голосом не показывая своего огорчения.
        - Почему ты не едешь? Почему мы просто сидим здесь?
        - Прости... я прослушивала сообщение, - говорит она, заводя машину и медленно подавая назад.
        - От Ника?
        Сердце Вэлери на миг замирает.
        - Да. Это был Ник, - отвечает она, и опрометчивость ее поведения приобретает в голове Вэлери все более отчетливые очертания вместе с пониманием того, что Чарли уже ставит Ника на первое место, даже прежде Джейсона и ее матери, ведь это ему первому Чарли позвонил из школы, когда не смог связаться с ней.
        - Что он сказал? Он приедет сегодня вечером?
        - Нет, милый, - говорит Вэлери, выезжая с парковки.
        - Почему?
        - Не знаю, - отвечает Вэлери, мысленно перебирая разные причины.
        Возможно, он не сумел найти няню, или его жена вернулась домой на день раньше, или он передумал насчет ее, насчет их. Но при любом объяснении Вэлери с чувством острой печали понимает, что так это и будет, подобные разочарования, сообщения и отмены встреч. Она может притворяться и мечтать о чем только пожелает - собственно, прошлой ночью так и получилось, - но от правды не уйдешь. У них роман, и она - одна из действующих сторон, вместе с Чарли. Ее задачей будет оградить его от страданий, скрывая свое собственное.
        - Мама? - окликает ее Чарли, когда она сворачивает куда-то в пригород, выбирая более долгий, но и более живописный путь домой.
        - Да, милый?
        - Ты любишь Ника?
        Сжимая руль, Вэлери судорожно ищет в лихорадочном потоке мыслей верный ответ, любой ответ.
        - Он хороший друг. Он наш прекрасный друг, - говорит она. - Кроме того, что чудесный врач.
        - Но ты его любишь? - снова спрашивает Чарли, словно точно знает, что происходит. - Ну как если хочешь на ком-то жениться?
        - Нет, - лжет Вэлери, стремясь оградить сына, раз уж слишком поздно защищать себя. - Не так, милый.
        Чарли отвечает возгласом явного разочарования.
        Вэлери откашливается и не без трепета спрашивает:
        - А ты как относишься к Нику?
        Помолчав, он признается:
        - Мне он нравится. Я бы хотел... я бы хотел, чтобы он был моим папой.
        К тоске в его голосе примешивается извиняющийся тон, как будто Чарли раскаивается.
        Вэлери киваете глубоким вздохом, не представляя, что можно сказать в ответ.
        - Это было бы здорово, правда? - наконец произносит она, не зная, отнести себя в разряд хороших матерей или бесспорно плохих, учитывая теперешние ее слова и поведение в целом. Она уверена, что ответ заключен в одной из этих крайностей, а еще больше убеждена в том, что лишь время покажет, где ее место.

        ТЕССА: глава тридцать пятая

        За полчаса до приезда Кэролайн, только что уложив детей в кровать, я обнаруживаю Ника в гостиной: он крепко спит в штанах от старой хирургической робы. Я вспоминаю годы его практики, как он запросто засыпал повсюду, кроме нашей постели, - на диване, за столом, однажды даже стоя на кухне. Он заваривал себе чай и заснул на полуслове, очнувшись от удара подбородком о стол. Хотя я никогда в жизни не видела столько крови, Ник отказался ехать в больницу, где только что отдежурил тридцатишестичасовую смену. Тогда я уложила его в постель и большую часть ночи держала повязку у него на подбородке.
        Сейчас я сижу на краю дивана и минуту слушаю храп Ника, а потом тихонько трясу его за плечо.
        - Они тебя вымотали, да? - спрашиваю я, когда он открывает глаза.
        Зевнув, Ник отвечает:
        - Да. Сегодня утром Фрэнки встал, когда еще шести не было. А твоя дочь... - Он с нежностью качает головой.
        - Моя дочь?
        - Да, твоя дочь. Она - это что-то.
        Мы оба улыбаемся, и Ник продолжает:
        - Она совершенно особенная девочка.
        - Это еще мягко сказано, - замечаю я.
        Ник проводит рукой по волосам со словами:
        - В музее она едва не закатила истерику, когда ее яблочные дольки соприкоснулись с кетчупом. И Боже мой... заставить эту девочку надеть носки... Можно подумать, что ты предлагаешь ей смирительную рубашку.
        - Это ты мне говоришь?
        - А кстати, что она имеет против носков? Я не понимаю.
        - Она говорит, что носки для мальчиков, - объясняю я.
        - Как странно, - невнятно говорит он, а потом, преувеличенно зевнув, спрашивает: - Ты не очень расстроишься, если мы сегодня останемся дома?
        - Ты не хочешь никуда пойти? - говорю я, стараясь не воспринимать отказ как оскорбление, а это трудно, учитывая, что вчера он куда-то ходил, а сегодня планировал отправиться в кино, один или с кем-то.
        - Я хочу... Просто я жутко устал.
        Я тоже измучена, и голова все еще побаливает, но считаю, что Ник серьезнее отнесется к этому разговору в приятной обстановке или хотя бы не уснет, а это на пятьдесят процентов вероятно, если мы останемся дома. Однако я воздерживаюсь от этого провокационного замечания и делаю акцент на необходимости объясняться с Кэролайн и отказываться от ее услуг в последнюю минуту.
        - Тогда дай ей пятьдесят баксов за причиненное неудобство, - говорит Ник, складывая руки на груди. - Я бы заплатил пятьдесят баксов за то, чтобы никуда сегодня не ходить.
        Я смотрю на него, гадая, сколько он заплатил бы, чтобы вообще избежать нашего разговора. Он не мигая смотрит мне в глаза.
        - Ладно. Остаемся дома, - уступаю я. - Но может, поедим в столовой? Откроем бутылку хорошего вина? Может, принарядимся? - прошу я, снова рассматривая его робу, некогда источник возбуждения, теперь же мрачное напоминание об одном из возможных подозреваемых на нашем ухабистом пути. Если мне, конечно, повезет.
        Во взгляде Ника, устремленном на меня, сквозят раздражение и насмешка, и я не могу решить, что обиднее.
        - Конечно, - говорит он. - Желаешь, чтобы я надел костюм и галстук? И жилет, возможно?
        - У тебя нет жилета.
        - Ладно. Значит, решено.
        Он медленно встает и потягивается. Я разглядываю спину Ника, испытывая внезапное побуждение обнять его, уткнуться носом ему в шею и поделиться всеми своими тревогами. Но что-то удерживает меня на расстоянии. Размышляя, страх это, гордость или негодование, я сохраняю свою самую деловитую манеру поведения и информирую Ника, что позвоню Кэролайн и закажу ужин, а он пусть идет наверх и переодевается.
        - Расслабься немного, - добавляю я со стратегической улыбкой снисхождения. - Обрети второе дыхание.
        Он смотрит на меня настороженно, потом поворачивается к лестнице.
        - Суши тебя устроят? - спрашиваю я вслед ему.
        - Вполне, - пожимает он плечами. - На твое усмотрение.

        Вскоре доставляют наши суши, и мы воссоединяемся в столовой. Переодевшийся в серые фланелевые слаксы и черный свитер-водолазку, Ник вроде бы обретает хорошее настроение, однако выказывает признаки нервозности, дважды хрустнув пальцами, прежде чем открыть бутылку вина и наполнить два бокала.
        - Итак, - говорит он, садясь и глядя в свой суп мисо. - Расскажи мне о вчерашнем вечере. Вы повеселились?
        - Да, - говорю я, - пока я не начала волноваться...
        С оттенком презрения он спрашивает:
        - И о чем же ты волнуешься теперь?
        Глубоко вздохнув, я делаю глоток вина и отвечаю:
        - О наших отношениях.
        - А что с ними?
        Я чувствую, что начинаю задыхаться, так как стараюсь не допустить обвинений и ненужной мелодраматичности в своем ответе.
        - Послушай, Ник. Я знаю, что жизнь - тяжелая вещь. Жизнь с маленькими детьми изматывает и изнуряет. Я понимаю, что жизненный этап, на котором мы находимся... может вызвать напряжение в отношениях... даже в самых удачных браках... но... просто я не чувствую прежней близости между нами. И меня это огорчает...
        Поскольку возразить на мое заявление Нику нечего, он чуть кивает и осторожно говорит:
        - Мне жаль, что ты огорчаешься...
        - А что ты чувствуешь? - спрашиваю я.
        Он озадаченно на меня смотрит.
        - Ты счастлив?
        - Что ты имеешь в виду?
        Я знаю, он прекрасно понимает, что я имею в виду, но я все-таки расшифровываю это для него.
        - Ты доволен своей жизнью? Нашей жизнью?
        - Вполне доволен, - отвечает он, не донеся ложку до рта; с застывшей улыбкой он напоминает мне участника игры, который знает ответ, но все еще перепроверяет себя перед финальным сигналом.
        - Вполне доволен? - переспрашиваю я, уязвленная его определением.
        - Тесса, - говорит Ник, опуская ложку и заметно мрачнея. - Что все это значит?
        Я сглатываю образовавшийся в горле комок и говорю:
        - Что-то происходит. Ты кажешься отчужденным... как будто тебя гложет беспокойство. А я просто не понимаю, работа это, жизнь вообще или дети. Или я...
        Прочистив горло, он отвечает:
        - Я даже не знаю, как на это ответить...
        Во мне поднимается волна разочарования и начинает шевелиться злость.
        - Это не ловушка, Ник. Я хочу просто объясниться. Поговори со мной. Пожалуйста.
        Я жду ответа, глядя на его лицо между нижней губой и подбородком, желая и поцеловать Ника, и в то же время закатить ему оплеуху.
        - Я не понимаю, чего ты в этом смысле хочешь... - начинает он. - Не знаю, что ищешь.
        Он несколько секунд смотрит прямо на меня, а потом опускает глаза, чтобы приготовить себе сашими. Он аккуратно наливает в свое блюдечко соевый соус, добавляет щепотку васаби и смешивает их палочками.
        - Я хочу знать, как ты себя чувствуешь, - уже умоляю я Ника.
        Он смотрит на меня в упор и произносит:
        - Я не знаю, как я себя чувствую.
        Что-то внутри меня ломается, и я даю волю сарказму, почти всегда опасному в разговоре между мужем и женой.
        - Ну что ж. Давай зайдем с другой стороны. Не поведаешь ли, где ты был вчера вечером?
        Он тупо таращится на меня.
        - Я был в больнице. Приехал домой около пяти, поужинал с детьми и на несколько часов ушел.
        - Ты был в больнице весь день? - нажимаю я, вознося отчаянную молитву, что Роми обозналась и ей срочно нужны очки.
        - В основном, - отвечает Ник.
        - Значит, вчера ты в «Лонгмер» не ездил? - выпаливаю я.
        Пожимая плечами и отводя взгляд, он говорит:
        - О. Да. А что?
        - Что? - переспрашиваю я, не веря своим ушам. - Что?
        - Да. А что? - отрезает он. - В смысле - почему ты спрашиваешь? В смысле - зачем ты прилетела домой на день раньше? Чтобы задать мне этот вопрос?
        Я качаю головой, не желая быть обманутой его шитой белыми нитками хитростью.
        - Почему ты там был? Знакомился со школой? Оставил заявление? Это имело какое-то отношение к Руби?
        Я уже знаю его ответ, когда Ник со вздохом начинает:
        - Это длинная история.
        - Мы никуда не торопимся.
        - Я совсем не хочу говорить об этом сейчас.
        - Но выбора у тебя нет. Нет, если ты женат.
        - Видишь. Опять ты за свое, - произносит он, словно на него нисходит озарение, молниеносное проникновение в суть моей таинственной, сложной личности.
        - Что это, по-твоему, значит? - спрашиваю я.
        - Это значит... в нашем браке осталось, похоже, не так много альтернатив. Если только они не исходят от тебя.
        - Что? - кричу я, первой повысив голос, чего поклялась не делать.
        - Ты все распланировала. Где мы будем жить. В какой клуб нам надо вступить. В какую школу должны ходить наши дети. Кто будет нашими друзьями. Что мы делаем каждый час, минуту, секунду нашего свободного времени.
        - О чем ты говоришь? - спрашиваю я.
        Не обращая на меня внимания, он продолжает свою тираду:
        - Касается ли это марш-броска по «Таргету», вечеринки на Хеллоуин у соседей или экскурсии по школе. Черт, ты даже определяешь, что мне надеть в моем собственном доме, чтобы съесть готовые суши. Бога ради, Тесса!..
        Сглотнув комок, я защищаюсь, хотя меня по-прежнему захлестывает гнев.
        - Тогда скажи мне, - сквозь зубы цежу я, - как давно ты чувствуешь себя подобным образом?
        - Уже некоторое время.
        - Значит, это не имеет отношения к Вэлери Андерсон? - встаю я на опасный путь.
        Он не вздрагивает. Даже не моргает.
        - Может, ты сама и скажешь, Тесса? Поскольку ты, кажется, знаешь ответы на все вопросы.
        - На этот вопрос у меня ответа нет, Ник. По правде говоря, твоя маленькая дружбы стала для меня новостью. Огромным, большим экстренным сообщением. Во время отдыха в Нью-Йорке с братом и лучшей подругой я получаю сообщение, что ты наслаждаешься приятным моментом на парковке с другой женщиной.
        - Замечательно, - со сдержанным сарказмом произносит Ник. - Просто замечательно. Теперь за мной еще и наблюдают, следят, как за каким-то злодеем.
        - А это так?! - ору я. - Ты злодей?
        - Не знаю. Почему бы тебе не узнать у своих подруг-сыщиц? Почему бы тебе не произвести опрос всех домохозяек Уэллсли?
        Сглотнув, я самодовольно вздергиваю подбородок.
        - К твоему сведению, я сказала Эйприл, что ты никогда мне не изменишь.
        Я пристально вглядываюсь в его лицо, выражение которого можно назвать только виноватым.
        - Почему ты обсуждаешь меня с Эйприл? - спрашивает Ник. - Какое ей вообще дело до нашего брака?
        - Я ничего с ней не обсуждаю, Ник, - говорю я, преисполненная решимости не дать увести себя в сторону. - Кроме того, это она сообщила мне, что ты был в «Лонгмере» с Вэлери Андерсон. Тогда как узнать об этом я должна от тебя.
        - Я не знал, что тебе требуется отчет обо всех моих поступках, - говорит Ник, резко вставая и направляясь на кухню. Он возвращается не скоро, с бутылкой
«Перрье», наливает себе, а я продолжаю разговор с того места, на котором мы остановились.
        Качая головой, я говорю:
        - Я не просила отчета. Я не хотела отчета.
        - Тогда почему ты окружаешь себя людьми, которые предоставляют тебе такой отчет?
        Вопрос справедливый, но совершенно второстепенный по отношению к общей картине, о которой Ник явно не хочет говорить.
        - Не знаю, Ник. Может, ты и прав насчет Эйприл. Но разговор идет не об Эйприл, и ты это знаешь.
        Он молчит, и это меня бесит. Со вздохом я говорю:
        - Ладно. Давай попробуем снова, с другого конца. Раз уж мы коснулись этой темы, ты не против сказать мне, что делал в «Лонгмере»?
        - Хорошо. Да. Я тебе скажу, - спокойно отвечает Ник. - Чарли Андерсон, мой пациент, позвонил мне.
        - Он позвонил тебе?
        Ник кивает.
        - По срочному медицинскому вопросу?
        - Нет. Не по медицинскому.
        - Тогда почему он тебе позвонил?
        - Он был расстроен. В школе произошел неприятный инцидент. Девочка обозвала его, и он расстроился.
        - Почему он не позвонил своей матери?
        - Он позвонил. Но не смог с ней связаться. Она была в суде. Она выключила свой телефон.
        - А его отец? - спрашиваю я, хотя и знаю ответ: отца нет, и это, возможно, является самым тревожащим фактом.

        И Ник, кто бы сомневался, с самым бесстрастным за весь наш разговор видом отвечает:
        - У него нет отца. Он напуганный маленький ребенок, который прошел через ад и позвонил своему врачу.
        - У него нет других родственников? - интересуюсь я, не желая сочувствовать никому, кроме себя и, естественно, своих детей. - Бабушек и дедушек? Теть и дядь?
        - Тесса. Послушай. Я не знаю, почему он позвонил мне. Я не спрашивал. Я просто приехал. Я подумал, что поступаю правильно.

«Как же ты чертовски благороден», - думаю я, но продолжаю давить.
        - Вы с ней друзья?
        Он колеблется, потом кивает:
        - Да. Полагаю, можно сказать, что мы друзья. Да.
        - Близкие друзья?
        - Тесса. Хватит. Остановись.
        Я качаю головой и повторяю вопрос:
        - Насколько вы близки?
        - Куда ты клонишь?
        - Я клоню, - кричу я, отталкивая свою тарелку и недоумевая, как могла захотеть сырой рыбы, - к тому, что происходит с нами. Почему мы больше не чувствуем близости. Почему ты не говоришь мне, что тебе звонил Чарли Андерсон. Что вы с его матерью друзья...
        Он кивает, словно отчасти признавая мою правоту, и это смягчает мои следующие слова.
        - И может быть, просто может быть, эта изводящая меня тревога по поводу наших отношений... может, она существует лишь в моем воображении. Может, мне нужно попить антидепрессанты, или вернуться на работу, или что-то еще.
        Я беру палочки, умело держу их в руках и вспоминаю, как отец научил меня пользоваться ими, когда я была маленькой девочкой, примерно возраста Руби.
        Ник снова кивает:
        - Да. Возможно, именно ты и несчастлива. Честно говоря... я не могу вспомнить, когда ты в последний раз выглядела счастливой. Сначала ты работала слишком много, для тебя это было чересчур, и ты негодовала на бездетных преподавателей, которые не понимают твоей ситуации. Поэтому я сказал, чтобы ты уходила с работы, что мы прекрасно проживем на одну зарплату. Так ты и сделала. Ну а теперь? Теперь тебя, похоже, утомляют, разочаровывают и раздражают матери, которые слишком много внимания уделяют теннису, затевают глупую переписку в «Фейсбуке» или ждут, что ты будешь готовить домашние перекусы для школьных вечеринок. И тем не менее ты переживаешь из-за всех этих вещей. Ты по-прежнему играешь в их игры.
        Я делаю попытку вставить слово, защититься, но он продолжает с большей убежденностью.
        - Ты хотела еще одного ребенка. Отчаянно. Настолько, что секс превратился в проект. В проект без отдыха и срока. Затем у тебя появился Фрэнки, и ты оказалась на грани срыва. Послеродовый психоз. Несчастная.
        - У меня не было послеродового психоза, - замечаю я, все еще чувствуя себя уязвленной его описанием нашего секса, захлестываемая волной угрызений совести, несостоятельности и страха. - Я просто переутомилась.
        - Прекрасно. Прекрасно. И я это понимаю. Я понимаю, как трудно это было. Поэтому я и взял на себя кормления ранним утром. Поэтому мы и наняли Кэролайн.
        - Знаю. Никто никогда не обвинял тебя, что ты плохой отец.
        - Хорошо. Но послушай. Дело в том... что в себе я перемен не ощущаю. Мне кажется, что я остался прежним. Я хирург. Вот кто я.
        - Да, вот кто ты. Но это не все, чем ты являешься. Ты мой муж. Отец Руби и Фрэнка.
        - Правильно, я помню. Помню. Но почему это означает, что мне нужно жить напряженной светской жизнью? А мои дети должны ходить в необыкновенную частную школу? И мою жену должно заботить мнение других людей о нас?
        - Так вот кем ты меня считаешь? - Слезы уже подступают у меня к глазам. - Пустоголовой дурой?
        - Тесса. Нет. Я не считаю тебя пустоголовой дурой. Я считаю тебя умной, красивой женщиной, которая...
        Когда он дотягивается до моей руки, я начинаю плакать.
        - Которая что? - спрашиваю я сквозь слезы.
        - Которая... я не знаю... Тесс... Может быть, что-то в нашей жизни изменилось. В этом я с тобой согласен. Просто не думаю, что изменился я.
        Я смотрю на него, в голове пусто, от тяжести его слов мне трудно дышать. Я вела к этому признанию, а теперь, получив его, понятия не имею, что с ним делать.
        - Возможно, отчасти это моя вина, - через силу выдавливаю я, слишком боясь спросить о том сообщении или о чем-нибудь еще в связи с Вэлери. - Но я все равно тебя люблю.
        Проходит несколько секунд - секунд, которые кажутся часами, прежде чем Ник отвечает:
        - Я тоже люблю тебя, Тесс.
        Я смотрю на него, держась за край стола и за слова Ника, и размышляю, о каком роде любви мы говорим и будет ли ее достаточно.

        ВЭЛЕРИ: глава тридцать шестая

        Она ждет. И ждет. И еще ждет. Она ждет три мучительных дня, такого длинного промежутка времени она не припоминает, ползущего почти так же тягостно долго, как первые дни в больнице. Вэлери не сводит глаз со своего блэкберри, кладет его на ночь рядом с собой на подушку, поставив громкость звонка на максимум. Она раздвигает шторы и ищет взглядом автомобиль Ника всякий раз, когда слышит, как хлопает на улице дверца. А когда ожидание и неизвестность становятся нестерпимыми, Вэлери не удерживается и шлет ему вот такой простой текст: «Надеюсь, у тебя все хорошо?» Вопросительный знак она ставит только ради того, чтобы получить ответ, но от Ника по-прежнему нет вестей. Ни единого слова.
        Поначалу она истолковывает это молчание в его пользу, считая это вероятным вариантом развития событий и выдумывая для него всевозможные оправдания. Что-то срочное на работе или дома. Кто-то пострадал. Он пострадал. И уж самый фантастический сценарий из всех - он признался жене, что полюбил другую женщину, и расторгает брак, подает на развод, желая полностью порвать с прошлым, прежде чем они продолжат свои отношения на честной основе.
        Вэлери понимает, что глупо об этом даже думать (тем более мечтать или молиться в особенно отчаянный момент), когда ей прекрасно известен куда более вероятный сценарий. Он пожалел о том, что они сделали, и рассказал жене. Или еще хуже: он вообще этого не подразумевал.
        Эмоции возвращают ее назад, к тому времени, которое она привыкла называть годами своей глупости, прежде чем научилась защищаться, воздвигая стену недоверия, цинизма и безразличия. Нанесенные Лайоном раны, как ей казалось, давным-давно зажившие, внезапно открываются и кровоточат. Она снова ненавидит его, потому что это легче, чем испытывать то же самое к Нику. Но себя она презирает больше всего - за случившееся.
        - Что во мне не так? - потеряв самообладание, спрашивает она и в промозглый вторник с работы звонит брату. Она признается в их с Ником поступке и сетует, что с тех пор не видела его, даже не слышала его голоса после обязательного звонка на следующее утро, три дня назад.
        - С тобой все в порядке, - отвечает брат то ли полусонным, то ли с сильного похмелья голосом, но вероятны и обе причины.
        - Что-то во мне не так, - настаивает Вэлери, глядя в окно на другой офис через дорогу, где рядом с кулером стоят двое мужчин и смеются. - Он один раз переспал со мной, а потом перестал общаться.
        - Нельзя сказать, что он перестал общаться. Просто он не... довел дело до конца...
        - Это одно и то же. И ты это знаешь.
        Молчание Джейсона пробуждает новую хрупкую надежду.
        - Так что же случилось, по-твоему? Я недостаточно красива? - восклицает она, понимая, что это слова страдающего, разочарованного подростка. Вэлери отчаянно не хочется оказаться в той категории женщин, для которых мерилом самоуважения является наличие мужчины, на которого они возлагают свои надежды. И однако же именно к этому она стремится, продолжает упорствовать, задавая эти вопросы.
        - Шутишь, что ли? Ты чертовски красива, - подбадривает ее Джейсон. - У тебя лицо. Тело. Весь комплект.
        - Так в чем тогда дело? Думаешь, в сексе? Может, я ни на что не гожусь в постели? - спрашивает она, а сама вспоминает наслаждение на лице Ника, когда он входил в нее. Как он гладил ее потом по волосам. Целовал веки. Ласкал живот и бедра. Уснул, обнимая и прижимая к себе.
        Прищелкнув языком, Джейсон продолжает:
        - Дело обычно не в сексе, Вэл.
        - Так в чем же? Я скучная? Слишком пессимистично смотрю на жизнь?.. Слишком большой багаж?
        - Все не то. Дело не в тебе, Вэл. Дело в нем... Большинство парней сволочи. Что геи, что натуралы. Хэнк - бриллиант в куче мусора, - говорит Джейсон полным радости голосом, как всегда при упоминании о своем друге. Таким же был и ее голос всего несколько дней назад. - Но Ник... Ничего особенного.
        - Он удивительно вел себя с Чарли, - не сдается Вэлери, и в голове у нее мелькают стоп-кадры. - У них установилось взаимопонимание. Связь. Это нельзя подделать.
        - То, что он великолепный хирург, привязавшийся к лучшему в мире ребенку, еще не делает его подходящим для тебя. Но я могу понять, почему ты путаешь эти две вещи. Любой на твоем месте перепутал бы. Но этого его поступок выглядит еще хуже. Он как бы... воспользовался своим положением.
        Вэлери вздыхает в знак согласия, хотя не может полностью поверить, что Ник столь ловкий и отвратительный манипулятор. Было бы легче, если бы ей удалось в это поверить. Тогда и с братом стало бы проще согласиться, согласиться, что отвергнута из-за недостатков Ника, а не своих собственных.
        - На следующей неделе у Чарли назначен к нему визит. А на февраль запланирована еще одна операция, - говорит Вэлери, вспоминая, сколько раз уже смотрела в календарь, прикидывая, что скажет Нику, когда войдет в его кабинет. - Следует ли нам найти другого врача?
        - Ведь он лучший, правильно? - спрашивает Джейсон.
        - Да, - быстро отвечает она, и сердце ее разрывается, но верность, как ни странно, по-прежнему не исчезает. Вэлери вспоминает, как в течение еще многих месяцев после разрыва с Лайоном она продолжала превозносить его талант, у нее сохранилась одна из его картин - маленькое абстрактное полотно в бирюзовых и кремовых тонах, висящее в коридоре между ее комнатой и спальней Чарли. Удивительно, но Чарли им не интересовался, никогда как будто бы не замечал его. - Ник - лучший, - подтверждает она.
        - Тогда пусть остается врачом Чарли, - позволяет Джейсон.
        - Хорошо, - соглашается Вэлери, не представляя, что скажет сыну, как объяснит, почему Ник больше не навещает их, почему не стоит звонить ему из школы и вообще откуда бы то ни было. Почему они видятся с ним только в больнице или в его кабинете.
        - Насколько виноватой мне следует себя чувствовать? - спрашивает она с мыслью о Чарли, о его словах в машине, что он хотел бы видеть Ника своим отцом.
        - По поводу чего? По отношению к Тессе? - уточняет Джейсон.
        Она замирает в кресле.
        - Я говорила о Чарли. А не о жене Ника... И не скажешь ли ты мне, откуда тебе известно ее имя?
        - Разве ты... не называла мне... ее имени? - запинается Джейсон.
        - Нет, - абсолютно уверена Вэлери, - не называла.
        - Должна была.
        - Джейсон. Я знаю, что не называла. Я никогда не произносила ее имени вслух. Откуда ты знаешь, как ее зовут? - требует она.
        - Ладно. Ладно... Ты уж приготовься... Оказывается, Хэнк - ее инструктор по теннису.
        - Ты шутишь, - говорит Вэлери, утыкаясь лбом в свободную руку.
        - Нет.
        - Значит, Хэнк знает? О нас с Ником?
        - Нет. Клянусь, я ему не говорил.
        Она не совсем верит Джейсону, зная, что ее брат - открытая книга, даже когда не влюблен, но в данный момент ей, в сущности, наплевать, и она, онемев, слушает следующие объяснения брата.
        - Она уже какое-то время берет у него уроки... Хэнк знал, что ее муж какой-то очень опытный хирург, но ничего не сопоставлял, пока на прошлой неделе она не упомянула об одном из пациентов ее мужа - ребенке, получившем ожог лица на дне рождения.
        Сердце Вэлери бешено колотится.
        - Что она сказала о Чарли?
        - Ничего. Просто сказала, что Ник много работает... Хэнк спросил, что он за хирург, и она ответила, приведя Чарли как пример... Уродливый крохотный мир, а?
        - Да. Но не так уж он плох, - отвечает она одной из любимых поговорок их отца.
        - Совершенно верно, - снова улыбается Джейсон.
        Она вздыхает, переваривая новые сведения о Тессе, рисуя себе праздную женщину, проводящую время в загородных клубах. Напичканную ботоксом гибкую блондинку, балующую себя дневными теннисными матчами, покупками у Неймана Маркуса, ленчами с шампанским в ресторанах, где столы накрыты белыми льняными скатертями.
        - Значит, она играет в теннис? Как это хорошо для нее, - произносит Вэлери.
        - Тебе тоже следует заняться теннисом. - Джейсон явно стремится сменить тему. - Хэнк сказал, что будет учить тебя бесплатно.
        - Нет, спасибо.
        - Почему нет?
        - Мне же нужно работать, не так ли? Я не замужем за пластическим хирургом. Я лишь сплю с ним, когда его жены нет в городе.
        Прочистив горло, Джейсон с укоризной произносит ее имя, мол, выше голову, сестренка.
        - Что? - откликается Вэлери.
        - Не позволяй этому событию озлобить тебя.
        - Слишком поздно.
        - Счастье - лучшая месть, знаешь ли. Просто будь счастлива. Это твой выбор.
        - Быть счастливой, да? Как жена Ника? - резко отвечает Вэлери. - Хэнк не сказал тебе, насколько она счастлива?
        Помедлив, Джейсон говорит:
        - Вообще-то он сказал, что она очень милая. В облаках не витает.
        - Отлично. Фантастика. - Чувство вины и угрызения совести, одолевавшие ее в субботу утром, сменяются сильной, удушающей ревностью. - Она еще и эффектная, наверное?
        Вэлери вся подбирается, сообразив, что никакой ответ Джейсона ее не удовлетворит. Если жена Ника некрасивая, Вэлери почувствует себя использованной. Если Тесса эффектная, значит, она посредственность.
        - Нет. Она не эффектная. Он сказал, что она привлекательная. Но ни в коей мере не эффектная.
        Вэлери стонет, ее мутит, голова кружится.
        - Просто запомни, Вэл, она замужем за обманщиком. Тебе следует пожалеть ее. А не ревновать к ней, - говорит Джейсон.
        - Да, - соглашается Вэлери, стараясь убедить себя, что брат прав и ей лучше без Ника, вообще без мужчины. Ник для Тессы - скорее проблема, а не находка. Но она-то понимает: единственное, что изменилось с субботнего утра, - он перестал ей звонить. Она и раньше знала: он женат. Все это время знала, что у него есть жена. Но она хочет чего-то - кого-то, - кто не принадлежит ей и никогда, вероятно, принадлежать не будет. Вот и получает. Это именно то, чего она заслуживает.
        Высморкавшись, Джейсон спрашивает, хватит ли у нее сил справиться. Вэлери отвечает утвердительно и отключается. Усилием воли заставляя себя сдерживать слезы, она разворачивает свое кресло и таращится на пятно от воды на потолке.
        Через несколько секунд звонит телефон, на дисплее высвечивается «частный вызов». Вэлери отвечает, решив, что это Джейсон хочет вдогонку еще покритиковать Ника, донести какую-то мудрость по части отношений.
        - Да? - произносит она.
        - Привет, Вэл. Это я, - слышит она. У нее перехватывает дыхание, она понимает, что это по-прежнему ее самый любимый голос в мире.
        В душе у нее борются гнев и облегчение, когда она отвечает:
        - Здравствуй, Ник.
        - Как твои дела?
        - Все хорошо, - как можно быстрее и убедительнее отвечает Вэлери. Тон ее холоден, слишком холоден, чтобы означать равнодушие.
        - Прости, что я не звонил...
        - Ничего. Я понимаю, - говорит она, хотя ни то ни другое правдой не является.
        - Я был в таком смятении... пытался разобраться в некоторых вещах...
        - Тебе не нужно ничего объяснять. В этом действительно нет необходимости, - заверяет его Вэлери, надеясь, что он все равно это сделает.
        - Вэл, - говорит он с мукой в голосе, которая несколько успокаивает Вэлери. - Могу я тебя увидеть? Мы можем где-нибудь встретиться? Мне нужно тебя увидеть. Поговорить с тобой.
        Голова у Вэлери идет кругом. Она понимает, что следует ответить отказом. Она должна защитить сердце своего сына, если не заботится о своем. Сейчас Чарли привязан к Нику, пылко привязан, но если она продолжит с ним встречаться, будет только хуже, Ник снова может обмануть ее надежды. Ведь три дня без звонков от него тянутся как три недели. У нее все сжимается в груди, она готовится сказать ему, что это неудачная мысль, что ночь пятницы была ошибкой и что она не может позволить себе еще одной ошибки. Но Вэлери не может этого сделать, не может заставить себя обрубить все концы. Нет, она говорит, что как раз собиралась прогуляться по Коммону и не возражает против его компании.
        - Где? Где мы встретимся?
        - У Лягушачьего пруда, - как можно безразличнее произносит Вэлери, делая вид, что не связывает с этим выбором никаких надежд или чувств. За этим не стоит желание погулять с ним в ее любимом месте, вместе подышать холодным зимним воздухом. Она и не думает о том, как они берут туда с собой Чарли, чтобы покататься на коньках и выпить потом горячего шоколада. Это не ради яркого фона для воспоминания, которое, как надеется Вэлери, хочет создать Ник. Объяснение, подтверждение, обещание грядущего.

* * *
        Через несколько минут, подправив макияж, проведя щеткой по волосам и предупредив секретаря о якобы запланированной встрече, Вэлери закутывается в тяжелое пальто - черное, длинное, с поясом - и шагает по не-приукрашенному центру города. Она минует магазины одежды и электроники, прачечные самообслуживания и винные погребки, бары и этнические рестораны, киоски, торгующие фалафелью, и продавцов жареных орехов. Постепенно кварталы становятся красивее, улицы - уже, и наконец, Вэлери попадает в исторический центр Бостона с булыжными мостовыми, вдали виднеется Южный вокзал, вырисовываясь на бесцветном небе. Вэлери продолжает свой путь в толпе людей, совершающих покупки к празднику, и бесцельно бродящих туристов. Она сворачивает на Франклин-стрит, с выстроившимися вдоль нее внушительными серыми зданиями. И все это время с залива порывами налетает пронизывающий ветер, отчего у Вэлери перехватывает дыхание.
        На подходе к парку Коммон она видит печально известного бездомного старика - многие знают его под именем Руфус. Сколько Вэлери себя помнит, он всегда здесь и как будто бы не стареет, морщин на темной коже не больше, чем дюжину лет назад, волосы поседели только на висках. Она встречается с ним глазами и думает, как всегда, когда видит его холодными зимними месяцами: «Почему бы не перебраться во Флориду, Руфус?»
        Он улыбается Вэлери, словно помнит по последней ее прогулке здесь, и начинает:
        - Привет, дорогуша... Выглядишь сегодня здорово, дорогуша... Есть доллар? Ненужная мелочь?
        Голос у него низкий, хриплый и странно успокаивающий. Вэлери останавливается и подает ему пятерку, а он, взяв деньги, говорит ей, что у нее красивые глаза.
        Вэлери благодарит, предпочитая верить его искренности.
        - Благослови Бог, - произносит старик, прикладывая к сердцу кулак.
        Вэлери кивает, поворачивается и возобновляет движение. Ее остроносые черные сапожки не годятся для ходьбы, пальцы на ногах уже онемели, и холод лишает ее остатков оптимизма. Она шагает шире, двигаясь навстречу Нику и своей судьбе. Она предостерегает себя от излишнего драматизма, это всего лишь очередной парень, еще одна глава в ее серой любовной жизни. Она убеждает себя, что лучше знать, чем гадать, неведение - всегда худшая участь.
        И вот она в Коммоне, приближается к Лягушачьему пруду, на котором полно катающихся на коньках, часть фигуристов делает это прекрасно, но большинство держатся неуверенно, и всем весело. Внезапно сквозь облака прорывается солнце, отражаясь ото льда. Вэлери забыла взять солнцезащитные очки и прикрывает глаза рукой, высматривая Ника вокруг пруда и даже на катке, словно он вполне мог взять да и надеть коньки, чтобы быстренько дать кружок по льду. Наконец она замечает его: он одет в темно-синее пальто, толстый серый шарф несколько раз обернут вокруг шеи. Прищурившись, он смотрит в сторону Вэлери, но та понимает, что Ник еще не видит ее. Целую минуту или дольше она рассматривает его, потом их взгляды встречаются. Лицо Ника проясняется без улыбки, и он начинает пробираться к ней, глядя под ноги и глубоко засунув руки в карманы.
        Она ждет его, несколько раз меняя выражение лица и, наконец, сделав его как можно более непроницаемым. Вэлери понятия не имеет, на что рассчитывать, но точно знает, чего ожидать.
        - Привет, Вэл, - говорит он, остановившись перед ней. У него яркие глаза - насколько могут быть яркими темные глаза, - однако Вэлери чувствует, что Ник пришел сюда, чтобы разбить ей сердце. И все равно она не сопротивляется, когда он ее обнимает. Прижавшись щекой к его широкому плечу, она здоровается, но внезапный порыв ветра уносит ее голос.
        Наконец они отстраняются друг от друга, Ник смотрит ей в глаза и говорит:
        - Я очень рад тебя видеть.
        - Я тоже, - отвечает Вэлери, и в груди у нее все сжимается от близкого к страху предчувствия.
        Ник плотно сжимает губы и достает из кармана длинную сигарету и спички. Вэлери и не знала, что он курит - голову бы дала на отсечение, что нет, - но она не спрашивает, новая ли это привычка или вернувшаяся старая. Ник чиркает спичкой, сняв перчатки, напоминая Вэлери, насколько умелы его руки.
        - А для меня сигарета найдется? - спрашивает Вэлери, когда они трогаются с места.
        - Прости. Это была последняя, - напряженно, прерывисто отвечает он и протягивает Вэлери свою сигарету.
        - Да нет, не надо, - качает она головой, отказываясь. - Я пошутила. Я не курю... ну, если только выпью.
        - Пойдем выпьем? - спрашивает Ник с коротким, нервным смешком.
        Вэлери не отвечает, и он задает другой вопрос:
        - Как Чарли?
        - Отлично,- отвечает она, внутренне ощетинившись, воздерживаясь от каких-либо подробностей.
        Ник кивает и затягивается сигаретой. Закрыв глаза, он втягивает дым, потом отворачивается. Он не выдыхает, а просто открывает рот, дым крутится над его головой и быстро рассеивается. Затем Ник оглядывается, бормочет что-то насчет скамейки. Вэлери качает головой и говорит, что предпочитает прогулку - сидеть слишком холодно.
        Поэтому они идут вперед, огибая пруд, глядя на веселых конькобежцев, которые двигаются по кругу против часовой стрелки, сливаясь в яркое пятно.
        - Ты умеешь кататься на коньках? - спрашивает Ник, их локти случайно соприкасаются.
        Вэлери меняет шаг, отодвигается от Ника и отвечает:
        - Да.
        Затем вздыхает, давая понять, что она здесь не для болтовни. Когда они совершают полный круг вокруг катка, Ник снова нарушает молчание.
        - Вэл. Наша ночь вместе... она была поразительной.
        Она согласно кивает - это невозможно отрицать, она никогда не сможет это отрицать.
        - Ты поразительная.
        Вэлери чувствует нервное напряжение, горло у нее сжимается. Ей не нужны комплименты, настоящие или утешительные. Она понимает, к чему все идет, и хочет только итога.
        - Спасибо, - снова благодарит она, а затем как можно невыразительнее говорит: - Ты тоже.
        Ник внезапно останавливается и хватает Вэлери за руку.
        - Мы можем где-нибудь поговорить? Где-то в помещении? - спрашивает он.
        Ног Вэлери уже не чувствует, из носа начинает течь, поэтому она неохотно кивает и идет с ним в «Чеснат, 75», в паб на улице с тем же названием. Они находят кабинку в глубине зала, и, когда официантка подходит, чтобы принять их заказ, Вэлери говорит:
        - Мне ничего не нужно.
        И делает жест в сторону Ника.
        Тот качает головой и вопреки ее решению заказывает им два сидра со специями.
        - Просто скажи мне, Ник, - просит Вэлери, когда официантка уходит, - скажи мне, о чем ты думаешь.
        - Я думаю о многом, - отвечает Ник, почесывая подбородок, покрытый многодневной щетиной.
        - Например?
        - Я с ума по тебе схожу.
        Сердце Вэлери совершает скачок, когда он продолжает, наклонившись к ней через узкий стол и почти касаясь ее лица.
        - Я люблю твой вид, твое тело, твой вкус. Я люблю звук твоего голоса и взгляд твоих глаза, когда ты смотришь на меня... Мне нравится, как ты ведешь себя с Чарли. Я люблю тебя такой, какая ты есть.
        - Может, это чисто физическое? - спокойно интересуется Вэлери, делая вид, что нисколько не тронута его словами.
        - Нет, - непреклонно качает он головой, - это не физическое влечение. Это не влюбленность. Ничего подобного. Я люблю тебя, Вэл. Это правда. И боюсь, это всегда будет правдой.
        Теперь она знает ответ, слово «боюсь» выдало его. Он любит ее, но сожалеет об этом. Он хочет ее, но не может иметь. Это его решение. Вэлери чувствует, что внутри у нее все рушится, и в этот момент официантка возвращается с их сидром. Вэлери обхватывает руками теплую кружку, вдыхает густой яблочный аромат, а Ник продолжает, и похоже, что он говорит сам с собой.
        - Я знаю минуту, когда это случилось. В тот вечер, когда мы пошли к Антонио и ты сказала, что у Чарли нет отца.
        - Так вот почему? - произносит она, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, убрать из голоса малейшую нотку горечи. - Это спасательное мероприятие? Ты спас Чарли... и решил спасти меня?
        - Я думал об этом, - говорит Ник, он не отрицает, и это придает его ответу большую достоверность. - Я думал об этом... так же как и спрашивал себя, а что у тебя, не просто ли влечение ко мне. - Он делает большой глоток и заканчивает: - Но я знаю, что это не так. В любом случае не совсем так.
        - И для меня тоже, - говорит Вэлери, никогда еще так близко не подходившая к тому, чтобы признаться в любви к Нику. - Я в спасении не нуждаюсь.
        - Я знаю, что ты не нуждаешься в спасении, Вэл. Ты ни в ком не нуждаешься... я не знаю человека сильнее тебя.
        Вэлери натянуто улыбается, словно доказывая правоту его теории, хотя сама в нее не верит.
        - Ты не знаешь, какая ты сильная, - говорит Ник, словно читая ее мысли. - И то, что ты думаешь, будто едва справляешься с жизнью... это так... это так... Не знаю, Вэл. И это я в тебе люблю. Ты одновременно сильная и уязвимая.
        Наклонившись к Вэлери, он заправляет прядь волос ей за ухо.
        Поежившись, Вэлери произносит:
        - Но?
        Она знает, что есть «но», что всегда бывает «но».
        - Но... я не могу, - голос Ника прерывается, - я не могу это сделать...
        - Хорошо, - говорит Вэлери, принимая это за его последнее слово, не видя необходимости в расшифровке, почему он не может это сделать.
        - Не надо мне твоего «хорошо», Вэл. Не так просто сорваться с крючка.
        - Нет никакого крючка.
        - «Крючок» не в том смысле... я просто хотел сказать... я просто хотел сказать, что допустил ошибку, пойдя с тобой по этой дороге. Я думал, при таких моих чувствах к тебе наш поступок оправдан. И в отличие от других мужчин мой роман будет обоснован... Но затем Тесса вернулась домой из Нью-Йорка... и... я не смог поставить себя в это исключительное положение. Поставить нас. И нанести удар всем, кто меня окружает. Моим детям... Чарли...
        - И своей жене, - заканчивает за него Вэлери.
        Он печально кивает и говорит:
        - И Тессе, да... Сейчас у нас не очень хорошие отношения. И я не знаю, что нас ждет в будущем... Но я ее уважаю. И по-прежнему глубоко за нее переживаю... И если я не готов выбросить все это, все эти годы, и дом, и семью, которую мы построили..
        если только я не готов сделать это прямо сейчас, - говорит он, постукивая по столу, - сегодня, в эту самую секунду, тогда я не могу быть с тобой. Это просто неправильно, как бы мне этого ни хотелось. Просто неправильно.
        Прикусив губу, Вэлери кивает, слезы жгут ей глаза.
        - Поверь мне, Вэл, я обдумал это со всех сторон. Я пытался найти способ сделать то, чего я хочу... а именно немедленно вернуться с тобой в твою постель... обнимать тебя, заниматься с тобой любовью... просто быть с тобой.
        Вэлери сильнее прикусывает губу и дышит все чаще, в последней попытке удержаться от слез.
        - Мне жаль, - продолжает Ник, - мне жаль, что я так с тобой поступил. Это было эгоистично и нечестно... И мне бы очень хотелось сказать... что, быть может, когда-нибудь мы будем вместе... может, когда-нибудь положение вещей изменится... но эти слова были бы таким же эгоистичным... пустым обещанием... способом держать тебя на привязи, пока я буду улаживать то, что натворил дома.
        - Тебе следует это уладить, - вставляет Вэлери и спрашивает себя, действительно ли она так считает, а если нет, то зачем это говорит.
        Ник кивает с мрачным и глубоко несчастным видом.
        - Я попытаюсь.
        - Это все, что ты можешь сделать, - говорит Вэлери, пытаясь представить себе, как это будет выглядеть. Гадая, будет ли он уже сегодня вечером заниматься любовью с женой. А может быть, уже занимался после той ночи.
        - Есть другой врач? Другой врач, к которому мы можем обратиться? - Голос у нее ломается, но Вэлери не поддается. - Полагаю, для Чарли было бы неполезно продолжать видеться с тобой...
        Ник согласно кивает, затем достает из кармана визитную карточку и подвигает ее к Вэлери.
        Она смотрит на карточку, перед глазами у нее все расплывается, она едва слышит похвалы в адрес другого хирурга.
        - Доктор Уолфенден - чудесный врач. Многому из того, что я умею, я научился у нее. Вы ее полюбите. Чарли ее полюбит.
        Вэлери благодарит, сдерживая слезы.
        Ник кивает, глаза у него тоже блестят.
        Взяв карточку, Вэлери говорит:
        - Мне пора.
        Ник хватает ее за руку.
        - Вэл. Подожди. Умоляю.
        Она качает головой, говоря тем самым, что ему больше нечего ей сказать. Разговор окончен. Между ними все кончено.
        - Прощай, Ник, - говорит Вэлери.
        Затем встает и уходит прочь от него, возвращаясь в промозглую стужу.

        ТЕССА: глава тридцать седьмая

        Проходят дни, и начинается отсчет времени до Рождества, а у меня такое ощущение, будто я застряла в дурном сне, наблюдая за собой со стороны, за тем, как взрывается брак при помощи всех избитых классических признаков депрессии. Я слишком много пью. Я с трудом засыпаю по ночам, но еще труднее мне выбраться утром из постели. Я не могу удовлетворить свой идущий из глубины, ненасытный голод, сколько бы успокаивающих углеводов ни съела. Мне одиноко, но я избегаю подруг, даже Кейт, и особенно Эйприл, которая оставила мне многочисленные сообщения. Я лгу своим родным, заваливая их болтовней о последних новостях, снимками детей на коленях у Санты и оживляя сообщения B«YouTube» комментариями типа «какая прелесть!
        или «вам понравится!», всегда с восклицательными знаками, иногда со смайликами. Я уделяю повышенное внимание детям, с приклеенной неестественной улыбкой напевая без слов рождественские гимны и с диким энтузиазмом открывая окошечки на нашем рождественском календаре. Я лгу Нику, свернувшись калачиком у него под боком, надушившись его любимыми духами и притворяясь очень довольной очередным праздничным днем. А больше всего я лгу себе, убежденная, что своим притворством смогу изменить ход нашей жизни.
        Но от нее я избавиться не могу. Не могу избавиться от одержимости той женщиной, которую никогда не видела. Я не уверена насчет подробностей. Не знаю, от нее ли то сообщение и был ли Ник с ней в ту ночь, когда я находилась в Нью-Йорке. Мне неизвестно, что именно видела на парковке Роми. Невинно это выглядело или нет. Занимался ли он с ней любовью, или целовал, или держал за руку, или просто страстно смотрел в глаза, думая обо всем вышеперечисленном. И рассказал ли он ей о наших проблемах или еще как-нибудь предал меня.
        Но одно я знаю. Мой муж влюблен в Вэлери Андерсон, в единственную женщину, с которой он подружился, помимо меня. В женщину, ради которой он ушел с работы в середине рабочего дня, поехал в школу, куда я не один месяц просила его съездить, и шептался с ней на парковке на глазах у Роми и всего света, рискуя своей карьерой, репутацией и семьей. В женщину, с которой он познакомился в день нашей годовщины. Все это началось в звездную ночь, когда он впервые увидел ее лицо и лицо ее ребенка, которое он с тех пор вылечил и запомнил, а может, даже и полюбил. Я понимаю это, когда наблюдаю, как Ник открывает холодильник и таращится в него, словно вообще забыл, что там ищет. Я чувствую это, когда он притворяется спящим, услышав мой шепот в темноте. Я вижу, с каким унылым видом по вечерам он укрывает одеялами детей, словно размышляет, каково будет ему в разлуке с ними. Я осознаю это с той уверенностью, которая приходит вместе с неминуемой потерей того, что ты отчаянно хочешь сохранить. Я просто это знаю.
        И затем в один холодный безоблачный день, за десять дней до Рождества, когда я уже больше не могу терпеть, входит Ник c выражением лица, которое говорит мне, что и он тоже на пределе. Лицо у него нервное, нос красный, dолосы разлохмачены ветром. Он дрожит, когда я подхожу к нему и разматываю его шарф.
        - Где ты был? - спрашиваю я в надежде, что он покупал к Рождеству подарки детям. И мне.
        - В Коммоне.
        - Что ты там делал?
        - Гулял.
        - Один?
        Он угрюмо качает головой.
        - С кем ты был? - спрашиваю я, и внутри у меня все холодеет.
        Он смотрит на меня, и я мысленно слышу ее имя в тот момент, когда Ник произносит его вслух:
        - С Вэлери Андерсон, матерью Чарли.
        Голос у него обрывается, взгляд стекленеет, словно Ник сейчас заплачет, и это приводит меня в ужас, потому что я никогда не видела своего мужа плачущим.
        - О, - только и говорю я, или что-то в этом роде. Нечто односложное, указывающее, что я услышала ее имя и понимаю, о ком идет речь.
        - Тесса, - произносит Ник, - мне нужно кое-что тебе сказать.
        Я в страхе трясу головой. Я предполагаю, что ничего хорошего меня не ждет, я и так уже все знаю, но не хочу подтверждения, раз и навсегда. Затем он падает на одно колено, как в тот день, когда сделал мне предложение.
        - Нет, - говорю я, когда он берет меня за руки и прижимает мои ладони к холодным щекам, - скажи, что ты этого не делал.
        Он пристально, неподвижно смотрит на меня, потом кивает, движение его подбородка едва заметно.
        - Нет, - повторяю я.
        Он тянет меня за руки, заставляя опуститься на пол рядом с ним, и шепчет:
        - Да, сделал.
        - Это был просто поцелуй? - спрашиваю я, глядя ему в глаза.
        Он шепчет:
        - Нет, это был не просто поцелуй.
        - Ты занимался с ней сексом? - спрашиваю я таким спокойным голосом, что пугаюсь сама и невольно задаюсь вопросом, а люблю ли я Ника. Любила ли вообще когда-нибудь. И есть ли у меня сердце. Потому что внутри меня ничего не ломается. Ничего не болит.
        - Один раз. Всего один раз.
        Но он мог с таким же успехом сказать и «десять», и «сто», и «тысячу». Это могло быть хоть каждую ночь со дня нашей свадьбы. А теперь на глазах у него выступают слезы, и он плачет. Он не плакал, когда в последний раз стоял передо мной, преклонив колено, и в день нашей свадьбы, и в тот день, когда я встала перед ним с пластмассовой указкой, показала на красные линии и сказала, что у нас будет ребенок. Впервые взяв на руки Руби и узнав, что у нас родится мальчик и у него будет сын, которого он всегда хотел, он тоже этого не делал.
        А теперь он плачет. Из-за нее. Из-за Вэлери Андерсон.
        Я вытираю слезу на его щеке, думая, зачем это делаю и не последнее ли это проявление нежности между нами.
        - Прости меня, Тесса. Я так раскаиваюсь, - говорит он.
        - Ты меня бросаешь? - спрашиваю я, словно советуюсь с ним, «говядину» или «рыбу» пометить на купоне.
        - Нет. Я покончил с этим. Только что.
        - Только что? Во время прогулки?
        Он кивает:
        - Да. Только что... Тесса... как бы я хотел, чтобы этого не было. Я взял бы это назад, если бы мог.
        - Но ты не можешь, - произношу я, скорее для себя, чем для него.
        - Знаю, - говорит он. - Знаю.
        Я смотрю на него, голова у меня кружится, и я вспоминаю все моменты, когда на моих глазах разворачивались подобные сценарии. От неопытнейших девочек-подростков, убежденных, что никогда больше не полюбят, до седых, морщинистых женщин, у которых нет времени найти новую любовь. От обычных домохозяек до самых красивых и известных женщин мира. Передо мной возникает список, как будто подсознательно готовившийся к этому моменту: Рита Хейуорт, Жаклин Кеннеди, Миа Фэрроу, Джерри Холл, принцесса Диана, Кристи Бринкли, Ума Турмен, Дженнифер Анистон. Однако данный список меня не утешает, не дает уверенности, что поступок Ника не связан со мной, это не меня он отвергает, не все во мне.
        Я вспоминаю о том теоретическом разговоре на тему «как ты поступишь?», обо всех случаях, когда он возникал, включая совсем недавний - с Роми и Эйприл, ведь к этому моменту, насколько мне известно, Ник мог уже с ней переспать. Что, если Ник так чудовищно со мной поступил? Как отреагирую я?
        И сейчас я это узнаю; я снова наблюдаю за собой.
        Я обнаруживаю, что не плачу. Не кричу. Не раскисаю, вообще не нервничаю. Я говорю негромко, думая о детях наверху, в игровой комнате, и представляя, как однажды они спросят меня об этом дне, и я прикидываю, что скажу им. Думаю о своей матери, потом об отце, затем снова о матери. О ссорах, которые я невольно слышала, и о ссорах, о которых так и не узнала. Затем я поднимаюсь, выпрямляюсь во весь рост и велю Нику уходить.
        - Пожалуйста, - молит он.
        Но это слово не смягчает меня, а лишь наполняет ненавистью. Ненависть придает мне сил. «Так не должно быть», - думаю я. Ненависть не должна придавать сил. Но именно это и происходит.
        - Уходи, - говорю я.
        И меня вдруг осеняет: уйти нужно мне, это я хочу покинуть этот дом и быть одна. Если я останусь, мои силы подведут меня. Я упаду в обморок на кухне и не смогу разогреть в микроволновке куриные наггетсы и высидеть вместе с детьми специальную рождественскую программу Чарли Брауна, просмотр которой я им пообещала. Вид Лайнуса, закутывающего тощее деревце в свое синее одеяло, окажется для меня нестерпимым.
        - Убирайся немедленно, - повторяю я.
        - Тесса...
        - Сейчас же! Видеть тебя не могу!
        Затем я делаю шаг назад, медленно отступаю, как будто слежу за своим врагом. Единственным врагом в своей жизни. Я смотрю, как он снова наматывает на шею шарф, и вспоминаю день, когда мы встретились в метро, день, когда я поняла, что брак с Райаном - милым, простым Райаном - ошибка. Ирония судьбы. Мое представление, будто Ник меня спас, это воспоминание пронзает меня вместе с чувством глубочайшего сожаления. Сожаления абсолютно обо всем, что было в нашей совместной жизни. О нашем первом свидании, дне нашей свадьбы, переезде в Бостон, о нашем доме и обо всем, что есть в нем, вплоть до самой пыльной банки чечевичного супа в глубине нашего буфета.
        Затем, на долю секунды, я даже сожалею о том, что у нас есть дети, - эта мысль наполняет меня чувством огромной вины, печали и еще большей ненависти к человеку, которого я некогда любила, как не любила никого. Я мысленно беру свои слова назад, лихорадочно уверяя Бога, что я не имела этого в виду и мои дети - единственно правильное решение, которое я когда-либо принимала. Единственное, что у меня осталось.
        - Прости меня, - просит Ник, у него вид отверженного, поникшего, потерянного, - я все сделаю, чтобы это исправить.
        - Ты ничего не можешь сделать, - говорю я. - Это нельзя исправить.
        - Тесса... с ней все кончено...
        - С нами все кончено, Ник. Нас больше нет... А теперь убирайся.

        ВЭЛЕРИ: глава тридцать восьмая

        Она думает вернуться на работу на такси, но решает пройтись пешком, надеясь, что вместе с телом онемеет от холода и ее сердце. Но при виде офисного здания Вэлери понимает: это не сработало, ни в малейшей степени. Она прикидывает, не зайти ли в кабинет, хотя бы для того, чтобы выключить компьютер и взять кейс, набитый документами, которые понадобятся ей для ранней встречи завтра утром, но невыносимо увидеть кого-нибудь из своих коллег. Она уверена, ее видно насквозь, и любой поймет: у нее только что разбилось сердце. «Бедная Вэлери», - скажут они друг другу, и новость быстро разлетится по офису. Похоже, она никак не может преодолеть полосу неудач.
        Поэтому она идет к своей машине, поставленной на четвертом этаже гаража, слушая эхо от стука своих каблуков по цементному полу. Руки без перчаток застыли настолько, что Вэлери с трудом открывает дверцу. Она тревожится, не отморозила ли пальцы. Всего несколько дней назад подобный вопрос она задала бы Нику - как узнать, не получил ли ты обморожение? Вовсе не для того, чтобы получить медицинскую консультацию, а просто она начала обсуждать с ним почти все, вплоть до повседневных мелочей. И от мысли, что никогда больше не сможет ему позвонить - по важному или пустяковому делу, - у нее перехватывает дыхание.
        Вэлери дрожа усаживается в машину и включает двигатель, уставившись на тусклую стену из шлакоблоков, которая то видится четко, то застилается туманом. Через какое-то время Вэлери перестает сдерживать слезы, окружающее расплывается еще больше, плечи ее вздрагивают от частых, подавляемых рыданий. Спустя какое-то время, когда слез уже не остается, Вэлери глубоко вздыхает, сморкается и стирает с лица растекшуюся тушь. Затем задним ходом сдает со своего места и пробирается к выезду, мимо служителя Уилли с золотыми зубами, который, как обычно, салютует ей на прощание.

«Ничего не поделаешь, - думает Вэлери, пока едет к Джейсону, чтобы забрать у него Чарли. - Время двигаться дальше».

        Но на следующее утро она просыпается в еще худшем состоянии - гораздо худшем, - как будто разочарование всю ночь собиралось с силами. От осознания того, что Ник ушел и совместное будущее или даже еще одна ночь вместе невозможны, у Вэлери начинает ломить все тело, как при гриппе. Она встает с постели, идет в душ, затем проходит через всю рутину дня, ощущая в сердце зияющую пустоту. А она-то воображала, что никто не оставит в ее жизни такой след за столь короткий период времени. Вэлери знает, что никогда не заполнит эту пустоту - никогда даже не попытается заполнить. Это не стоит того. Она недоумевает, какой дурак сказал, что лучше любить и потерять любовь, чем вообще никогда не любить, - ничто не вызывало у нее такого резкого несогласия.
        Но чем упорнее пытается Вэлери изгнать Ника из своих мыслей, тем больше скучает по нему. По его имени, высвечивающемуся на экране телефона, по его голосу, рукам, улыбке. Больше всего Вэлери не хватает ощущения, что в ее жизни происходит нечто особенное и она сама - особенная.
        Единственное смягчающее обстоятельство, решает она, это время их разрыва. Хотя приближение Рождества и делает ее страдания более острыми, оно же и помогает ей сосредоточиться на обычной задаче - на создании в одиночку традиций в стиле Нормана Рокуэлла[Американский художник и иллюстратор (1894-1978).] , которые потом составят лучшие воспоминания детства для Чарли. Она берет его колядовать с группой из церкви, которую посещает ее мать, сооружает вместе с сыном пряничные домики, помогает написать письма Санте. И все это время тихо надеется, что Чарли не спросит о Нике. Она решила устроить в жизни сына столько волшебства, чтобы он не почувствовал отсутствия чего-то или кого-то.
        За два дня до Рождества, в сочельник рождественского сочельника, как называет его Чарли, Вэлери особенно удовлетворена своими усилиями. Они сидят рядом с елкой, прихлебывают эггног[Напиток из взбитых яиц, сахара и молока.] , и Вэлери кажется, только она замечает отсутствие Ника, а Чарли доволен. И точно, он смотрит на нее и объявляет, что их рождественская елка самая красивая, она лучше стоящей в вестибюле их школы, даже лучше той, что высится в торговом центре рядом с Сантой.
        - Почему это? - спрашивает Вэлери, желая извлечь максимум из комплимента, гордая, даже растроганная.
        - У нас более яркие украшения, более пышные ветки... и больше огней.
        Она улыбается сыну, думая о том, что развешивание электрогирлянд - одна из тех задач, которые она всегда относила к категории отцовских наряду с выбрасыванием мусора или стрижкой газона, только гораздо более важная для ребенка. И поэтому она всегда старалась превзойти любого мужчину, затрачивая много времени, чтобы обвить ветки гирляндами из десятков мигающих цветных огоньков, доводя до совершенства их расположение, создавая впечатление, будто в действие пришла армия эльфов. Вэлери делает глоток своего напитка, щедро приправленного специями, и говорит:
        - Пожалуй, я с тобой соглашусь. У нас необыкновенно красивая елка.
        Секунду спустя Чарли ложится на живот, кладет подбородок на руки и спрашивает:
        - Когда к нам придет Ник?
        Вэлери замирает, от звука его имени сердце ее трепещет, потом падает. Она всего лишь раз слышала его с тех пор, как Ник разорвал их отношения, - Джейсон как-то спросил, какие у них новости. Она ответила, что все кончено и не хочет об этом говорить. Брат промолчал.
        Но сейчас сказать то же самое сыну она не может. Поэтому отделывается пустыми словами.
        - Не знаю, милый, - говорит она, виня себя во лжи, но полная решимости не омрачить для Чарли Рождество, в эту минуту страстно желая отложить этот разговор до января.
        - А когда мы с ним увидимся? - спрашивает Чарли, видимо уловив в голосе матери и в выражении ее лица какую-то фальшь.
        - Не знаю, - повторяет она, заставляя себя улыбнуться. Откашлявшись, она пытается вернуть разговор к елке, обращая внимание на снеговика - игрушку, которую она сама смастерила в детстве.
        - Нам надо увидеться с ним до Рождества, - говорит Чарли. - Чтобы обменяться подарками.
        Вэлери напрягается, но молчит.
        - У тебя есть для него подарок? - не отстает Чарли.
        Вэлери думает о старинных открытках с видами парка Фенвей, купленных для Ника через «И-бэй»[Интернет-магазин.] и спрятанных теперь в ящик комода с ее носками, и о билетах на симфонический концерт, которые она приобрела для подарка ему от Чарли, воображая, как они пойдут только вдвоем, но качает головой.
        - Нет, - лжет она сыну, - нет.
        - Почему? - растерянно спрашивает Чарли.
        В тусклом, красноватом свете елки Вэлери едва различает ожог на его щеке и думает о том, какой долгий путь прошли они за эти два месяца; она и представить себе не могла, что они будут вот так сидеть здесь и ее сможет волновать что-то еще помимо здоровья Чарли. Вэлери находит в этом мимолетное утешение, пока не прикидывает размеры эмоционального ущерба, который вероятен при подобных событиях. Скорее всего более продолжительный во времени, чем шрам на лице сына.
        - Почему у тебя нет подарка для Ника?
        Внутренне сжавшись, Вэлери осторожно отвечает:
        - Не знаю... Потому что он не родственник.
        - Ну и что? Он же наш друг.
        - Да... Но я обычно покупаю подарки только для родни, - сбивчиво объясняет она.
        Чарли обдумывает ее ответ и потом спрашивает:
        - А у него есть подарок для нас?
        - Я не знаю, милый. Вероятно, нет... Но это не значит, что он за тебя не переживает... - Вэлери запинается и умолкает.
        - О, - только и произносит Чарли с обиженным видом. Через секунду его лицо проясняется. - Ну и ладно. У меня все равно для него кое-что есть.
        - А что у тебя для него? - нервно спрашивает Вэлери.
        - Это секрет, - по-детски напускает на себя таинственный вид Чарли.
        Теперь уже Вэлери говорит: «О», - и кивает.
        Сын смотрит на нее, как будто прикидывает, не обидел ли мать.
        - Это связано со «Звездными войнами». Ты все равно не поймешь, мама.
        Вэлери снова кивает, добавляя это к растущему списку того, чего она не понимает и, похоже, никогда не поймет.
        - Мама! - еще через несколько секунд обращается он к ней.
        - Что такое, Чарли? - отзывается Вэлери, надеясь, что следующие слова ее малыша будут связаны со «Звездными войнами», а не с Ником.
        - Тебе грустно? - спрашивает Чарли.
        Моргнув, Вэлери улыбается и качает головой:
        - Нет. Нет... совсем не грустно, - как можно убедительнее говорит она. - Это же Рождество. И я с тобой. Как я могу печалиться?
        Чарли, похоже, принимает ответ, поправляет фигурки, составляющие сцену Рождества и расставленные внизу у елки, и наклоняет головы Иосифа и Марии друг к другу, как бы символическим жестом предваряя следующий свой вопрос.
        - Вы с Ником поссорились? Как всегда ссорится со своими бойфрендами Джейсон?
        Пораженная Вэлери смотрит на него, затем с трудом подыскивает верные слова.
        - Милый, у нас с Ником и не было подобных отношений. Ник женат.
        Впервые она обсуждает с сыном эту основную правду с чувством еще большей вины.
        - Мы были просто друзьями, - заканчивает она.
        - Но больше вы не друзья? - дрожащим голосом уточняет Чарли.
        Вэлери медлит, но уклоняется от ответа.
        - Он всегда будет мне дорог, - говорит она. - И ты всегда будешь ему дорог.
        Чарли не поддается на обман и, пристально глядя матери в глаза, спрашивает:
        - Вы поссорились?
        Вэлери понимает: она больше не может уходить от этого вопроса, и у нее нет иного выбора, кроме как нанести Чарли удар. За два дня до Рождества.
        - Чарли. Нет. Мы не поссорились... Мы просто решили, что больше нам не следует дружить. - Вэлери волнуется, сомневаясь в правильности своих объяснений. В очередной раз.
        Сын смотрит на нее так, будто она сообщила ему, что Санта-Клауса не существует. Или он настоящий, но просто в этом году не заглянет в их дом.
        - Почему? - спрашивает Чарли.
        - Потому что Ник женат и у него есть двое своих детей... он не принадлежит к нашей семье.
        И никогда не будет принадлежать, думает она. Затем заставляет себя произнести эти слова вслух.
        - Но он будет меня лечить? - напряженно, с оттенком паники в голосе спрашивает Чарли.
        Вэлери качает головой и как можно бодрее говорит, что у них теперь новый врач, врач, который когда-то научил всему Ника.
        При этих словах Чарли начинает задыхаться, глаза у него расширяются, краснеют и наливаются слезами.
        - Значит, я тоже не смогу с ним дружить? - спрашивает он.
        Вэлери медленно, еле заметно качает головой.
        - Почему? - уже кричит и плачет Чарли. - Почему я не смогу?
        - Чарли...
        Вэлери понимает: у нее нет подходящего объяснения для Чарли; понимает, что всего этого можно было избежать, если бы не ее эгоизм.
        - Я сейчас ему позвоню! - кричит Чарли, садится на пятки, вскакивает. - Он сказал мне, что я могу звонить ему в любое время!
        Задыхаясь от чувства вины и печали, Вэлери тянется к сыну. Он со злостью сопротивляется, отбивается от ее рук.
        - Он дал мне свой номер! - всхлипывает Чарли, шрам на щеке краснеет, это видно под другим углом освещения. - У меня есть для него подарок!
        Она снова пытается его удержать, ей это удается, и она крепко-крепко его обнимает.
        - Милый, - говорит она, прижимая к себе Чарли. - Все образуется.
        - Я хочу папу, - плачет он, обмякнув в ее руках.
        - Знаю, мой хороший, - отвечает Вэлери, сердце ее болит еще сильнее. Она и подумать не могла, что такое возможно.
        - Почему у меня нет папы? - продолжает он плакать, его рыдания понемногу стихают, сменяясь тихим всхлипыванием. - Где мой папа?
        - Не знаю, милый.
        - Он нас бросил. Все нас бросают.
        - Нет, - сама расплакавшись и уткнувшись сыну в волосы, говорит Вэлери. - Он бросил меня. А не тебя.
        Она не совсем понимает, о ком говорит, но снова повторяет это, уже тверже.
        - Не тебя, Чарли. Тебя - никогда.
        - Как жалко, что у меня нет папы, - шепчет мальчик. - Вот бы ты нашла моего папу.
        Вэлери открывает рот и хочет сказать то, что всегда говорит ему: все семьи разные, и так много людей его любят, - но она понимает, этого будет недостаточно. Ни теперь, ни когда-либо. Поэтому она лишь снова и снова повторяет имя сына, обнимая его под их идеально освещенной елкой.

        ТЕССА: глава тридцать девятая

        Я велела ему уходить. Я хотела, чтобы он ушел. Но все равно ненавижу его за то, что он меня послушался, не остался и не заставил меня сражаться. Я ненавижу его за то, как он спокойно пошел к двери, за выражение его лица, когда он обернулся ко мне: губы его раскрылись, словно он хотел что-то сказать напоследок. Я ждала какой-то мудрости, слов о незабываемом чувстве, которые я могла бы повторять в последующие часы, дни, годы. Того, что помогло бы мне разобраться в произошедшем со мной и нашей семьей. Однако он промолчал - возможно, передумал. Но скорее всего ему вообще нечего было сказать. Затем он исчез из виду. Через несколько секунд открылась и закрылась дверь с характерным, завершающим стуком - звуком ухода. Звуком, который всегда мимолетно меня печалил, даже если я знала, что эти люди вернутся, пусть даже гость, которого я уже готова была проводить. Поэтому мне не следовало удивляться, что тот момент и последующее зловещее спокойствие оказались хуже самой минуты признания Ника.
        И вот я стояла одна, голова кружилась, дыхание перехватывало, а потом я села на диван, дожидаясь прихода ярости, неконтролируемого порыва что-нибудь разрушить. Разрезать его любимые сорочки, разбить заключенные в рамку его памятные фотографии
«Ред сокс», сжечь наши свадебные фото. Отреагировать, как, предположительно, должна реагировать женщина в такой ситуации. Как моя мать, разнесшая новый автомобиль отца бейсбольной битой. Я до сих пор слышу разлетающиеся со взрывом стекла, еще долго после того, как отец подмел и вымыл из шланга место преступления, вижу на подъездной дорожке следы побоища, эти отдельные осколки, сверкавшие в солнечные дни напоминанием о нашей разбившейся семье.
        Но я была слишком измучена для реванша и, что важнее, хотела верить: я - выше этого. Кроме того, мне предстояло накормить детей, заняться практическими вещами, и вся моя энергия ушла на то, чтобы дойти до кухни, положить под приборы любимые детьми салфетки с рисунками доктора Сьюза[Настоящее имя Теодор Сьюз Гайзель, американский писатель и карикатурист (1904-1991).] , приготовить две тарелки куриных наггетсов, фасоли, мандариновых апельсинов и налить два стакана молока с капелькой шоколада. Когда все было готово, я повернулась к лестнице и заметила куриные грудки, которые положила размораживать перед приходом Ника. Я убрала их назад в морозильник и позвала детей по именам, слушая их торопливые шаги. Это был редкий немедленный отклик, особенно что касается Руби. И я подумала: неужели они различили в моем голосе настойчивость и некую необходимость в их присутствии? Когда их лица возникли на лестничной площадке, я осознала, как сильно я действительно нуждаюсь в них, и острота этого ощущения напугала меня и наполнила чувством вины. Я вспомнила, как мы с Дексом оказались нужны нашей матери после
развода. Я взвалила на себя эту ответственность и коротко помолилась, прося сил. Я уверяла себя, что мои дети слишком малы, чтобы понять разворачивающуюся в их жизни трагедию, и это послужило некоторым утешением, пока я не поняла, что все само по себе было трагедией.
        - Привет, мама, - сказал, улыбаясь, Фрэнки, он спускался с лестницы и тащил за собой одеяло.
        - Привет, Фрэнки, - ответила я с болью в сердце за него.
        Я наблюдала, как Руби скачет вниз по лестнице, мимо брата, заглядывает в кухню и спрашивает меня почему-то слегка обвиняющим тоном:
        - Где папа?
        С трудом проглотив вставший в горле комок, я ответила, что папе пришлось вернуться на работу, и в первый раз задумалась, куда же в действительности ушел Ник. На работу? Бесцельно катается по улицам? Или вернулся к ней? Может, именно этого он и хотел? Чтобы я сделала выбор и таким вот образом сыграла ему на руку? Вероятно, он предположил, что я поведу себя, как моя мать.
        - Срочный вызов? - не отставала Руби, хмуря темную бровь, совсем как ее отец.
        - Да. Срочный, - ответила я и перевела взгляд на Фрэнки, в котором ничего нет от отца. Внезапно это подействовало успокаивающе. - Ну хорошо! Давайте мыть руки, - весело позвала я, медленно продвигая вперед наш вечер на каком-то странном автопилоте, еще один обычный день в жизни нашей семьи, делая вид, что моя жизнь и жизнь моих детей не была только что поломана и разбита, как много лет назад
«мерседес» моего отца.
        Позднее тем же вечером я лежу в позе эмбриона на диване, недоумевая, как мне удалось продержаться столько часов, не проронив ни единой слезинки, даже рассказать детям веселую историю перед сном. Я хочу верить: это красноречиво свидетельствует о моем характере, о сути того, кем я являюсь как личность и мать. Кроме того, это демонстрирует мою способность храбро противостоять кризису и с достоинством встретить несчастье. Я по-прежнему контролирую себя, хотя уже не контролирую свою жизнь. И может, отчасти, все это правда.
        Но, вероятнее всего, я просто в шоке, чувство это не идет на спад и сейчас, когда я беру телефон, чтобы позвонить Кейт.
        - Привет, девушка, - говорит она, и я слышу на заднем плане звуки Манхэттена - гудят машины, со скрежетом тормозят автобусы, мужчина кричит что-то по-испански. - Как дела?
        Я колеблюсь, потом слушаю, как произношу вслух эти слова:
        - Ник мне изменил.
        Именно в этот миг моя новая реальность резко обретает очертания. Реальность того, что Ник является, и всегда будет, одним из этих мужчин. И по его милости я стала одной из тех женщин. Изменник и жертва. Вот кто мы теперь.
        - Тесса! Боже мой... Ты уверена? - спрашивает она.
        Я пытаюсь ответить, но не могу говорить - наконец прорываются сдерживаемые слезы.
        - Ты уверена? - повторяет Кейт.
        - Да, - рыдаю я, прижимая к груди коробку «Клинекса», - он сказал, что сделал это. . Да.
        - О, Тесса... Черт, - шепчет она. - Я так тебе сочувствую, милая. Так сочувствую.
        Она, как никогда долго, слушает мой плач, бормоча слова поддержки, понося Ника, и, наконец, спрашивает меня, не хочу ли я поделиться подробностями.
        - Я понимаю, если нет... Если ты не готова...
        - Особо нечего и рассказывать, - с трудом выговариваю я. - Сегодня вечером он приехал домой. Сказал, что гулял с ней в Коммоне.
        - С ней? - мягко нажимает Кейт.
        - С той, кого мы подозревали. С кем видела его Роми.
        Я не в состоянии произнести ее имя, клянусь никогда больше не произносить ее имени. Внезапно я понимаю те чувства, которые испытывала моя мать все эти годы.
        - И он просто сказал тебе... что у него роман?
        - Он не назвал это так. Не знаю, как это можно назвать... Он сказал, это случилось только один раз. Они занимались сексом, - говорю я, и это слово ножом поворачивается в моем сердце, слезы по-прежнему льются ручьем. - Он сказал, что покончил с этим сегодня. И это его версия. Как будто его слово чего-то стоит.
        - Ясно. Ясно!
        Она перебивает меня со смущающим оптимизмом.
        - Ясно - что?
        - Значит, он не... уходит?
        - О, он ушел, - с издевкой говорю я, злость выходит на поверхность, временно остановив мои слезы. - Он ушел. Я велела ему убираться.
        - Но я хочу сказать, он не бросает тебя. Он не хочет... быть с ней.
        - Ну, ясное дело, он хочет быть с ней. Очень-преочень хочет.
        - Один раз, - говорит Кейт. - И теперь он сожалеет. Раскаивается в этом. Правильно?
        - Кейт, ты пытаешься убедить меня в пустяковости всего этого?
        - Нет. Ничего подобного... Просто я вижу нечто обнадеживающее в том, что он признался. А не оказался пойманным...
        - Да какая разница? Он это сделал. Он это сделал! Он трахнул другую женщину! - впадаю я в истерику.
        Должно быть, Кейт тоже это слышит, потому что говорит:
        - Знаю. Знаю, Тесс... Я не преуменьшаю этого, совсем... Но он хотя бы признался тебе. И по крайней мере закончил свои с ней отношения.
        - Это он так сказал. Он может заниматься этим сейчас. В эту самую секунду, - говорю я, и в голове у меня возникают тошнотворные картины. Я рисую себе блондинку, потом брюнетку, потом рыжую. Я воображаю большие полные груди, потом маленькие, торчащие, затем идеальные, нечто среднее между теми и другими. Я не желаю знать, как она выглядит, и в то же время отчаянно этого хочу. Я хочу, чтобы она была похожа на меня; я не хочу, чтобы она на меня походила. Я уже не знаю, чего хочу, я не знаю даже мужчину, за которого вышла замуж.
        - Он не с ней, - заявляет Кейт. - Даже не думай.
        - Откуда ты знаешь? - спрашиваю я, желая, чтобы подруга подбодрила меня, несмотря на сильное сопротивление ее позитивному настрою.
        - Потому что он сожалеет. Потому что он любит тебя, Тесса.
        - Чепуха, - говорю я и сморкаюсь. - Он любит себя. Он любит эту проклятую больницу. Он любит своих пациентов и, как видно, их матерей.
        Кейт вздыхает, шум на заднем плане вдруг исчезает, как будто она ушла с улицы или села в такси. Затем она спрашивает:
        - Что ты собираешь делать?
        На несколько секунд ее вопрос придает мне сил, так же как мой приказ Нику убираться. Но это чувство быстро исчезает, трансформируясь в страх.
        - Ты имеешь в виду, бросаю ли его я?
        Это вопрос на миллион долларов, до сего момента чисто теоретический.
        - Да, - мягко отвечает Кейт.
        - Не знаю, - говорю я, неожиданно понимая, что, вероятно, у меня может быть выбор. Я могу принять Ника назад и жить фальшивой жизнью. А могу сделать то, о чем всегда говорила, - бросить его. В моей власти, посадив перед собой детей, сообщить им новость, от которой изменятся их лица и детство и которая наложит свой отпечаток на все основные, важные события их взрослой жизни: окончание колледжа, свадьбы, рождение детей. Я представляю, как мы с Ником стоим порознь, сами по себе или с какими-то новыми персонажами, в любом случае расстояние между нами создает невыносимое напряжение в то время, когда нужно только радоваться.
        - Не знаю, - повторяю я, осознавая со злостью, гневом, паникой и страхом, что благоприятного выхода нет и возможность для «долгой и счастливой жизни» отсутствует.

        В последующие несколько дней каждый час и буквально каждая минута становятся пыткой, отмеченной спектром эмоций всех оттенков от унылого до еще более унылого. Я стыжусь случившегося со мной, чувствую себя униженной неверностью Ника, даже когда одна смотрюсь в зеркало. Я в бешенстве, когда он звонит (шесть раз), пишет по электронной почте (три раза) и бросает письма в почтовый ящик (дважды). Но я в ярости и в глубоком отчаянии, когда он этого не делает. Я тщательно обдумываю его молчание, воображая их вместе, во мне клокочет ревность и неуверенность. Я пристально изучаю его слова, его извинения, его заявления о любви ко мне и к нашей семей, его мольбы о втором шансе.
        Но благодаря Кейт я остаюсь бдительной и сильной и не вступаю с ним в контакт - ни единого раза. Даже в минуты слабости, поздно вечером, когда его сообщения нежны и печальны, а мое сердце болит от одиночества. Я наказываю его, поворачивая нож с каждым оставленным без ответа посланием. И таким образом я изо всех сил стараюсь доказать себе, что могу выжить без него. Я готовлюсь разъяснить ему произнесенные мною слова, что между нами все кончено и у него больше нет места ни в моем доме, ни в моем сердце. А в дальнейшем он будет отцом моих детей, только и всего.
        К этому моменту мое первое общение с ним происходит за два дня до Рождества, это электронное письмо с точными инструкциями относительно детей и визита, который я разрешаю ему в канун Рождества. Мне невыносимо, что приходится позволять ему это, и я вообще вынуждена вступать с ним контакт, причина не важна, но я понимаю, что у него есть право увидеть детей и, главное, у детей есть право видеть его. Я сообщаю ему, что он может прийти в три часа, и впустит его Кэролайн. Я плачу ей за четыре часа, но он волен отпустить ее с условием вернуться к семи часам, то есть к моему приходу. Видеть его я не хочу. Я пишу, чтобы он покормил детей, искупал и одел в рождественские пижамы, а я уложу их спать. Пусть он возьмет любые вещи, которые нужны ему на следующие несколько недель, а мы запланируем для него выходные в январе, когда он приедет за остальными вещами. Я - сама деловитость. Ледяная холодность. Я перечитываю, исправляю ошибки, отправляю. Не проходит и нескольких секунд, как появляется его ответ:

«Спасибо, Тесса. Сообщи, пожалуйста, что ты сказала
        детям, так как я не хочу противоречить твоим словам».
        Письмо пронзает мое сердце не своим содержанием, а тем, чего в нем нет. Он не просит ни о встрече со мной, ни о том, чтобы мы побыли вместе, все вчетвером. Он не говорит о разрешении прийти утром в день Рождества и посмотреть, как дети будут открывать подарки. Меня бесит его покорность, но затем я напоминаю себе, что все равно отказала бы ему, и, кроме того, я не дала ему ни малейшего повода надеяться на большее. Ни малейшего. Для него не существует никакой возможности что-либо изменить в моем решении. Трясущимися руками я набираю ответ:

«Я сказала им, что ты очень много работаешь в больнице, так как маленький мальчик получил очень сильные ожоги и тебе нужно ему помочь. Пока они вроде бы удовлетворены таким объяснением. Нам придется заняться этим после праздников, я не хочу портить им Рождество».
        Невозможно ошибиться, на какого маленького мальчика я ссылаюсь, как невозможно ошибиться с подтекстом: «Ты ставишь другого ребенка выше своих собственных. Из-за этого выбора наша семья навсегда разрушена».

        Позднее в тот день в дверь звонят. Думая, что это курьер «Ю-пи-эс», доставивший последние рождественские подарки для детей, купленные по каталогу, я открываю дверь, но вижу Эйприл с пакетом подарков и застенчивой улыбкой.
        - Веселого Рождества, - говорит она, ее улыбка делается шире, но остается такой же неловкой.
        - Веселого Рождества, - отвечаю я, одолеваемая противоречивыми чувствами, и сама выдавливаю улыбку.
        С одной стороны, я все еще сердита на Эйприл за то, как она повела себя в той ситуации, и беспричинно считаю, что они с Роми каким-то образом способствовали случившемуся со мной. С другой стороны, она появилась, когда мне очень одиноко, и я невольно испытываю облечение и чуточку радуюсь при виде подруги.
        - Не хочешь войти? - спрашиваю я, средним тоном между формальным и дружеским.
        Она колеблется, так как непрошеный визит, даже в кругу близких друзей, прочно значится в ее списке серьезным промахом, но потом говорит:
        - С удовольствием.
        Я впускаю ее и веду через прихожую в мою кухню, где царит полный хаос. Там Эйприл и вручает мне пакет с красиво упакованными подарками.
        - Спасибо... Не надо было, - замечаю я, вспоминая, что в этом году я впервые решила не делать подарков подругам и соседям. И для разнообразия так и поступаю, отходя от правила и не чувствуя за собой никакой вины.
        - Это всего лишь мой обычный бисквитный торт. Ничего особенного, - поясняет Эйприл, хотя ее бисквитные торты необыкновенно красивы. - И разные мелочи для детей.
        Она оглядывается вокруг и спрашивает, где они.
        - Смотрят телевизор, - указываю я в сторону лестницы. - В моей комнате.
        - А, - только и произносит Эйприл.
        - В последние дни они много смотрят телевизор, - признаюсь я.
        - В это время года телевизор жизненно необходим, - соглашается она, удивляя меня таким редким признанием. - Мои дети бегают по потолку. И угроза, что Санта-Клаус не придет, больше на них не действует.
        Со смехом я подхватываю:
        - Да. С Руби это так легко не проходит. С Руби ничего не проходит.
        Затем, после секундной заминки, я спрашиваю, не хочет ли она кофе.
        - С удовольствием, - отвечает подруга. - Спасибо.
        Она усаживается за кухонный стол, пока я включаю кофеварку и лезу в шкаф за двумя одинаковыми кружками. Сообразив, что большая часть кружек так и стоят грязные в посудомоечной машине, а другие навалены в раковине, я мысленно пожимаю плечами, хватаю две разные чашки и отказываюсь от блюдец, а заодно и от салфеток под приборы.
        Следующие несколько минут я чувствую себя неловко и рада заняться варкой кофе, машинально отвечая на вопросы Эйприл о праздничном шопинге и о том, что мне уже удалось купить. Но когда я подаю ей чашку черного кофе, я уже готова для разговора о том, ради чего и пришла Эйприл.
        - Что ж. Вы оказались правы насчет Ника, - начинаю я, поймав ее врасплох. - И вы были правы относительно той женщины... На прошлой неделе я его выгнала.
        Эйприл ставит чашку, сморщившись от неподдельного сочувствия.
        - О Боже, - говорит она. - Не знаю, что и сказать... Мне искренне жаль.
        Я киваю и скованно благодарю ее, на лице Эйприл отражается тревога.
        - Обещаю, я никому не скажу. Ни одной живой душе. Никогда.
        Я недоверчиво смотрю на нее и продолжаю:
        - Эйприл. Мы разошлись. Он здесь не живет. Рано или поздно об этом узнают. Да и вообще... в настоящий момент меня меньше всего заботит, что обо мне скажут люди...
        Эйприл кивает, глядя в свой так и не тронутый кофе. Затем она делает глубокий вдох и говорит:
        - Тесса. Мне нужно кое в чем тебе признаться... Я хочу тебе сказать...
        - Эйприл, - шучу я, - больше никаких дурных новостей, пожалуйста...
        Она качает головой:
        - Это не о тебе и Нике... Это обо... мне. И Робе. - Мы на миг встречаемся взглядами, и Эйприл выпаливает остальное: - Тесса, я просто хочу, чтобы ты знала..
        я была на твоем месте. Я знаю, что ты сейчас переживаешь.
        Я таращусь на нее, осмысливая услышанное; меньше всего я ожидала от нее такого признания.
        - Роб тебе изменил? - потрясена я.
        Она еле заметно кивает - судя по ее виду, она чувствует то же, что и я - стыд. Как будто поступок Роба был ее провалом, ее унижением.
        - Когда? - спрашиваю я, вспоминая наш недавний парный матч и смелую настойчивость ее заявления, что она уйдет, если такое когда-нибудь случится с ней. Она говорила так убедительно.
        - В прошлом году.
        - С кем? - вырывается у меня, и я быстро добавляю: - Прости. Это меня не касается. И это не важно.
        Покусывая губы, Эйприл отвечает:
        - Да ничего... Это его бывшая девушка.
        - Мэнди? - уточняю я, вспоминая одержимость Эйприл школьными подружками Роба, зарегистрированными в «Фейсбуке». Она мне тогда казалась такой смешной.
        - Да. Мэнди, - отвечает Эйприл, и ее голос понижается на октаву.
        - Но... разве она живет не в одной из Дакот[Имеется в виду штаты Южная Дакота и Северная Дакота.] ?
        Эйприл кивает.
        - Они воссоединились на двадцатилетии их школьного выпуска, - говорит Эйприл, жестом беря в кавычки слово «воссоединились». - Шлюха с акцентом Фарго[Город в штате Северная Дакота.] .
        - Откуда ты узнала? Ты уверена? - спрашиваю я, представляя себе сцену наподобие той, что произошла после прогулки Ника по Коммону.
        - Я прочла около пятидесяти писем, которыми они обменялись. И, скажем так... там все было написано практически прямым текстом. Он мог и фотографии сделать...
        - О, Эйприл, - произношу я, окончательно забывая про обиду на нее - за звонок, за покровительственный тон во время рассказа о Нике, замеченном Роми (тон, звучавший, вероятно, лишь в моем сознании), а больше всего за то, что мне казалось идеальной жизнью. Я лихорадочно вспоминаю, когда же в прошлом году Эйприл была не похожа на себя, сдержанную и собранную, и ничего на ум не приходит. - Я и понятия не имела.
        - Я никому не сказала.
        - Никому? Даже своей сестре? Или матери?
        Она снова качает головой.
        - Даже моему психоаналитику, - говорит она с нервным смешком. - Я просто перестала к ней ходить... Мне было слишком неловко рассказывать ей об этом.
        С тяжелым вздохом я чертыхаюсь.
        - Они что, все изменяют?
        Эйприл смотрит в окно на задний двор и уныло пожимает плечами.
        - Как же вы с этим справились? - спрашиваю я, надеясь узнать об альтернативном пути по сравнению с тем, которым пошла моя мать.
        - А мы не справились.
        - Но вы же вместе.
        - Формально. Почти год у нас не было секса... Мы спим на разных кроватях... Мы даже просто поужинать никуда не ходим... И я... в сущности, презираю его.
        - Эйприл, - беру я подругу за руку, - так жить нельзя... А ты... Он раскаивается? Ты когда-нибудь думала о том, чтобы простить его? - спрашиваю я, как будто это так просто.
        Она качает головой.
        - Он раскаивается. Да. Но я не могу его простить. Я просто... не могу.
        - Ну что ж, - нерешительно говорю я, размышляя о своем отце, потом о Робе, затем о Нике, - а ты когда-нибудь думала бросить его? Положить этому конец?
        Она прикусывает губу, потом отвечает:
        - Нет. Этого делать я не собираюсь. Мой брак - смешон, но я не хочу лишаться всей своей жизни из-за его поступка. И не хочу нанести травму своим детям.
        - Ты могла бы начать заново, - говорю я, зная, что это легко только на словах. Разрушение брака - одно из тягчайших испытаний для человека. Я знаю, так как лично видела на примере своих родителей, и теперь сама переживаю это каждый день, почти каждый час с тех пор, как Ник обрушил на меня свою маленькую новость.
        - Ты это собираешься сделать? - спрашивает Эйприл.
        Я пожимаю плечами, чувствуя себя такой же жалкой и ожесточенной, как она.
        - Не знаю. Честно, не знаю, что я собираюсь сделать.
        - Ну, я начать сначала не могу, - печально качает головой Эйприл. - Я просто не могу... Видимо, я не настолько сильная.
        Я в полном смятении смотрю на подругу. Я не знаю, как точно следует поступить Эйприл. На что решиться мне? Как ведут себя сильные женщины? На самом деле, единственное, в чем я уверена, что в таких ситуациях легких ответов нет, и всякий, кто станет утверждать обратное, никогда не был на нашем месте.

        И вот рождественский сочельник, а я еду по темным, в основном пустым улицам, наблюдая за вихрем снежных хлопьев, пляшущих в свете фар моего автомобиля. У меня еще час до возвращения домой, а я уже разделалась со всеми делами - купила несколько последних вещей, чтобы набить подарками чулки для детей, вернула свитера, купленные для Ника, заехала в пекарню за пирогами, которые заказала всего за несколько минут до прихода Ника с его прогулки по Коммону, включая пирог с кокосовым кремом, он попросил его накануне, при всем том, что он знал.
        Я стараюсь об этом не думать, стараюсь вообще ни о чем не думать, крутясь по общественному парку, сворачивая на Бикон, а затем на мост Массачусетс-авеню. Когда я добираюсь до Мемориала, звонит лежащий на пассажирском сиденье телефон. Я подпрыгиваю, надеясь, что это Ник и я смогу выразить ему в очередной раз свое презрение. Но это не Ник, а мой брат, он еще не знает о случившемся. Я удерживаю себя от ответа, так как лгать не хочу, но и нагружать его перед Рождеством не имею права. Однако мысль о его голосе оказывается сильнее меня, мысль о любом голосе. Поэтому я надеваю наушники и здороваюсь.
        - Веселого Рождества! - гудит он в телефон, перекрывая обычный для него шум на заднем плане.
        Я бросаю взгляд на башню Хэнкока, шпиль которой пылает красными и зелеными огнями, и ответно желаю Дексу веселого Рождества.
        - Получила сегодня твою открытку, - продолжаю я. - Какое роскошное фото девочек.
        - Спасибо. Это все Рэйчел.
        - Понятно, - улыбаюсь я.
        - Ну так какие у вас планы? - спрашивает он тоном, какой и полагается в канун Рождества - жизнерадостным, веселым, счастливым.
        Я слышу, как Джулия поет китчевую версию «Рудольфа, красноносого оленя» (голосок у нее высокий, и поет она фальшиво), и свою мать, заливающуюся смехом, как колокольчик. Я так и вижу эту сцену, которую обычно воспринимала как само собой разумеющуюся.
        - Э... да не очень, - отвечаю я, проезжая по мосту «Соль и перец»[Местное название моста Лонгфелло в Бостоне.] обратно на Бикон-хилл. - Просто... понимаешь... рождественский сочельник.
        Я умолкаю, сообразив, что несу какую-то бессмыслицу, не в состоянии построить связную фразу.
        - У тебя все хорошо? - спрашивает Декс.
        - У меня все будет хорошо, - говорю я, понимая всю разоблачительность этого заявления, и назад пути нет. Я хоть и виновата в том, что омрачаю ему этот вечер, но испытываю невероятное облегчение. Мой брат должен знать.
        - Что случилось? - спрашивает он, словно уже знает ответ. Он скорее сердит, чем встревожен; реакция Кейт была иной.
        - У Ника случился роман, - продолжаю я, впервые используя это слово, решив пару часов назад, в пекарне, что даже «один раз» является романом, по крайней мере когда «этот раз» является результатом эмоциональной увлеченности.
        Декс не спрашивает о подробностях, но я все равно кое-что сообщаю ему: о признании Ника, о том, что выгнала его и с тех пор не видела, и что, хотя сейчас он на несколько часов встретился с детьми, рождественские праздники он будет проводить один.
        Потом я прошу:
        - Я знаю, ты захочешь рассказать Рэйчел. Можешь это сделать. Но пожалуйста, не говори ничего маме. Я хочу сама это сделать.
        - Обещаю, Тесс, - говорит Декс, потом громко вздыхает и чертыхается.
        - Понимаю.
        - Не могу, черт побери, поверить, что он это сделал.
        От этих слов верности, столь горячей и непоколебимой, к глазам у меня подступают слезы, ноет сердце. Я приказываю себе не плакать. Только не перед возвращением домой. Не в канун Рождества.
        - Все будет нормально, - говорю я, проезжая мимо церкви адвентистов, рядом с которой на тротуаре толпятся семьи с детьми, - служба только что закончилась или вот-вот начнется.
        - Могу я ему позвонить? - спрашивает брат.
        - Не знаю, Декс... - отвечаю я, прикидывая, насколько это может кому-либо помочь. - Что ты скажешь?
        - Я просто хочу с ним поговорить, - продолжает Декс, и я представляю себе гангстера, который собирается с кем- то «поговорить» с пистолетом у пояса.
        Я еду по Чарлз-стрит, ее витрины закрыты и темны, и говорю:
        - Нет никакого смысла, правда... Мне кажется, я свой выбор сделала.
        - А именно?
        - Думаю, я его брошу... Не хочу жить во лжи, - поясняю я, вспомнив об Эйприл и внезапно решив, что ее путь мне не подходит.
        - Хорошо, так и надо, - одобряет Декс.
        Я удивлена его решительным ответом, особенно потому, что Ник всегда очень нравился ему.
        - Думаешь, он снова это сделает, да? - спрашиваю я, думая о нашем отце и уверенная, что и Дексу пришла та же мысль.
        - Не знаю. Но не думаю, что тебе следует оставаться рядом и выяснять это.
        Я с трудом сглатываю вставший в горле комок, удивляясь, почему его уверенный совет вызывает во мне такую противоречивую реакцию. Хотя его четкая позиция успокаивает меня, я испытываю потребность смягчить ее, заставить брата признать неоднозначность моего решения.
        - Ты бы никогда не поступил так с Рэйчел, не правда ли?
        - Никогда, - со всей уверенностью отвечает он. - Абсолютно точно.
        - Но... ты...
        - Да, - обрывает он меня, - раньше я обманывал. Но не Рэйчел.
        Он резко умолкает, вероятно, осознав болезненный подтекст. Он никогда не изменит жене, любви всей своей жизни. Люди не изменяют своей истинной любви.
        - Правильно, - соглашаюсь я.
        - Послушай, - пытается пойти на попятную Декс, - я не сомневаюсь, Ник тебя любит. Я уверен... Но это... Это просто...
        - Что? - спрашиваю я, собираясь с духом.
        - Это непростительно, - заканчивает Декс.
        Я киваю, глаза у меня наполняются слезами, пока я проигрываю это слово во всех его вариантах - непростительно, простить, прощенный, прощение. Это слово эхом звучит в моей голове, пока мы с братом обмениваемся заверениями в любви, прощаемся и я еду назад в Уэллсли, мимо дома Эйприл, окна которого украшены венками, перевитыми алыми лентами, затем вкатываюсь на свою подъездную дорожку и вижу белый «сааб» Кэролайн, припаркованный на обычном месте Ника. Я продолжаю слышать это слово, пока мы с детьми оставляем угощение для Санты - сахарное печенье и эггног, пока сижу в цокольном этаже и заворачиваю подарки, читаю инструкции, напечатанные мелким шрифтом, и собираю пластмассовые детали. «Могу ли я простить Ника? - думаю я, делая очередной виток ленты, очередной поворот отвертки. - Смогу ли я когда-нибудь простить его?»
        Есть и другие вопросы. Их больше, чем мне бы хотелось, одни кажутся важными, другие - нет, но все равно они возникают. Как поступили бы мои подруги? Что скажет моя мать? Люблю ли я все еще своего мужа? Любит ли он меня, или другую женщину, или нас обеих? А она его любит? Действительно ли он раскаивается? Правда ли, что это было всего один раз? Повторит ли он это когда-нибудь? Хочет ли он это повторить? Что есть в ней, чего нет во мне? Признался он из чувства вины или верности? Действительно ли он с ней порвал... а она? Действительно ли он хочет вернуться домой или просто желает сохранить семью? Что лучше для детей? Что лучше для меня? Как изменится моя жизнь? Вернусь ли я в нормальное состояние? Вернусь ли я когда-нибудь снова в нормальное состояние?

        ВЭЛЕРИ: глава сороковая

        Вэлери так и не может решить, куда нужно обратить свой взор в канун Нового года - назад или вперед, но пока воспоминания о прошлом и мысли о будущем связаны с Ником, и она чувствует себя несчастной. Она ужасно тоскует по нему и уверена, что по-прежнему его любит. И злится, особенно этим вечером. Она уверена: он так и не признался жене, - и не может отделаться от романтических, приятных образов: они вдвоем встречают Новый год тостами с шампанским и продолжительными поцелуями и строят грандиозные планы совместного будущего - возможно, с новым ребенком, чтобы Ник по-настоящему мог начать с чистого листа.
        В какой-то момент Вэлери приходит к убеждению, что он совсем ее забыл, и едва не срывается и не шлет ему сообщение, безобидное коротенькое поздравление с Новым годом, хотя бы для того, чтобы испортить ему вечер и напомнить о его поступке.
        Но передумывает: она слишком горда и на самом деле не хочет желать ему счастливого нового года. Она хочет, чтобы он страдал не меньше, чем она. Но она стыдится этого и размышляет, можно ли действительно любить того, кому желаешь несчастья. Ответа нет, да это и не важно, ничего невозможно изменить. Она ничего не может сделать для того, чтобы изменить ситуацию, думает Вэлери, садясь за кухонный стол вместе с Чарли и предлагая написать намерения для наступающего года.
        - А что это значит? - спрашивает Чарли, когда Вэлери подвигает к нему листок желтой линованной бумаги из блокнота.
        - Это как цель... Обещание самому себе, - отвечает она.
        - Как обещание заниматься на пианино? - уточняет Чарли; со времени несчастного случая ему не слишком много пришлось упражняться.
        - Конечно. Или поддерживать в своей комнате чистоту и порядок. Или обзавестись новыми друзьями. Или по-настоящему усердно заниматься терапией.
        Чарли кивает, берет карандаш и спрашивает у Вэлери, как пишется слово «терапия». Она помогает ему произнести это слово, а потом пишет на своем листке: «Есть меньше мучного, больше фруктов и овощей».
        Следующие полчаса они продолжают в том же духе: обдумывают, уточняют правописание, обсуждают, пока каждый не набирает по пять намерений - все практичные, предсказуемые и абсолютно выполнимые. Однако, прикрепляя списки к холодильнику, Вэлери понимает: данное упражнение хоть и продуктивно, но в общем-то притворно, и есть только одно намерение, важное сейчас для них обоих, - пережить историю с Ником.
        С этой целью Вэлери делает вечер насколько возможно веселым и праздничным, до бесконечности играя в простенькую карточную игру, устроив просмотр «Звездных войн» и разрешив Чарли впервые в жизни не ложиться спать до полуночи. Как только на Таймс-сквер падают воздушные шары, они пьют из хрустальных бокалов игристый сидр и бросают пригоршнями конфетти, изготовленные с помощью дырокола из цветной бумаги. Тем не менее все это время Вэлери понимает неискреннюю, неестественную радость своих усилий, и, что еще хуже, она улавливает то же и в Чарли, особенно когда укладывает его спать в ту ночь. С чересчур серьезным выражением лица он слишком крепко обнимает Вэлери за шею, и его слова звучат формально, когда он говорит, как здорово повеселился, и благодарит ее.
        - О, родной мой, - произносит Вэлери, думая, что она, должно быть, единственная мать в мире, огорчившаяся, когда сын не забыл сказать «спасибо». - Я так люблю проводить с тобой время. Больше всего на свете.
        - Я тоже, - говорит Чарли.
        Вэлери укрывает его до подбородка и целует в обе щеки и в лоб. Затем желает ему спокойной ночи и идет в свою постель, в последний раз проверив телефон, прежде чем уснуть и проснуться в новом году.

        Она всегда ненавидела январь по причинам, известный всем: постпраздничный спад, короткие темные дни и отвратительная бостонская погода, к которой Вэлери, никогда не жившая в других местах, не может привыкнуть. Она ненавидит северо-восточные шторма, серую снеговую кашу, в которой ноги вязнут по щиколотку, бесконечный холод, настолько болезненно-резкий и пронизывающий даже при небольшом минусе, что дни с нулевой температурой кажутся, как ни странно, передышкой, попыткой раздразнить весну, пока не приходит дождь и не падает температура, в очередной раз накрепко все замораживая.
        Но в этом году январь особенно невыносим. И с течением дней Вэлери начинает волноваться, что уже никогда не выберется из своей депрессии. Глубокое разочарование в Нике и почти непрестанная тревога за Чарли сгущаются в ее сердце, превращаясь в банальную старую озлобленность - состояние, которого Вэлери всегда остерегалась, даже в самые худшие периоды жизни.
        Как-то днем ближе к концу месяца на работу ей звонит мать Саммер. Вэлери испытывает всплеск отрицательных эмоций, вспоминая слова ее дочери на игровой площадке, и собирает волю в комок, опасаясь услышать о новом инциденте.
        Но голос Беверли звучит тепло и беззаботно, без малейшего намека на неприятности.
        - Привет, Вэлери! Вы можете говорить? - спрашивает она.
        Вэлери смотрит на стопку документов на своем столе и с сосущим ощущением под ложечкой отвечает:
        - Да. Все нормально... Так приятно вырваться из увлекательного мира страхового возмещения.
        - Звучит лишь чуточку лучше увлекательного мира бухгалтерии, - жизнерадостно смеется Беверли, тем самым напоминая Вэлери, что эта женщина вопреки всему ей нравится. - Как у вас дела? Хорошо провели праздники? - продолжает она.
        - Да, - лжет Вэлери, - праздники прошли удачно. А у вас как?
        - О... все было отлично, но в полном хаосе. В этом году приехали дети моего мужа - все четверо - и его бывшие родственники... это длинная, совершенно запутанная история, которой я вас утомлять не стану... Поэтому, сказать вам правду, я почти с радостью вышла на работу. А ведь она мне не нравится.
        Она снова смеется, и Вэлери с облегчением решает, что если сегодня в школе и случилась какая-то неприятность, то не слишком ужасная.
        - Так вы слышали новость? - спрашивает Беверли, явно веселясь.
        - Новость? - переспрашивает Вэлери, воздерживаясь от замечания, что в школьное общество она не входит, вообще ни в какое, коль на то пошло.
        - О последней любовной связи?
        - Нет - отвечает Вэлери, невольно вспоминая Ника, всегда вспоминая Ника.
        - Саммер и Чарли - ее герои, - объявляет Беверли.
        - Саммер и Чарли? - эхом откликается Вэлери, уверенная, что мать девочки что-то напутала, а может, разыгрывает какую-то дурную шутку.
        - Да. По-видимому, все очень серьезно... Фактически нам, вероятно, следует уже начать прорабатывать все детали свадьбы и торжественного обеда. Думаю, афишировать это не стоит... Что скажете?
        Несколько обескураженная, Вэлери улыбается и говорит:
        - Я всегда за то, чтобы не афишировать... Хотя, должна признаться, у меня небогатый опыт по части свадебных планов.
        В обычных обстоятельствах она этого не сказала бы, она всегда держит при себе личные сведения такого рода и поэтому чувствует неловкость, но Беверли, рассмеявшись, успокаивает:
        - Не волнуйтесь. Я это делала три раза. Поэтому у нас с вами почти нормальный средний результат.
        Впервые за этот год Вэлери искренне смеется.
        - Было бы неплохо получить нормальный результат.
        - Было бы очень неплохо получить нормальный результат. Хотя у меня в голове не укладывается... - признается с веселым смирением Беверли. - Ну, как бы там ни было. Да. Чарли и Саммер... Я по-настоящему довольна... Последний ее дружок был не очень-то мне по душе. В любом случае от его матери я была не в восторге, что, в сущности, и имеет значение, не так ли?
        Вэлери спрашивает, кто был последним другом Саммер, и чувствует прилив недостойного удовольствия, когда слышит имя Грейсона. Но она тем не менее воздерживается от унизительного замечания в адрес Роми и вместо этого спрашивает:
        - Они... поссорились?
        - Мне не известны все подробности. Знаю только, что они... она объявила о разрыве отношений перед самым Рождеством. Думаю, он не угодил ей подарком... или, во всяком случае, не смог составить конкуренцию бисерному браслету, подаренному ей Чарли.
        Вэлери сидит с открытым ртом, вспоминая браслет, который Чарли плел на занятиях по трудотерапии. Она думала, что этот браслет предназначался ей, но он так и не появился под елкой.
        - Правда? Он мне не сказал, - не может оправиться от шока, от приятного шока, Вэлери.
        - Да. Пурпурный с желтым... любимые цвета Саммер... Вне всякого сомнения, вы хорошо его научили.
        Вэлери улыбается, ценя такой отклик на жест Чарли. ценя любую, самую малую похвалу в свой адрес, особенно в отношении воспитания сына.
        - Я стараюсь, - говорит она.
        - Ну, во всяком случае, я позвонила, чтобы узнать, не хотите ли вы вдвоем прийти к нам в эту субботу на свидание в песочнице? Своего рода первое свидание в присутствии взрослых? - спрашивает Беверли.
        Повернувшись к окну, Вэлери наблюдает, как на город опускаются сумерки и падает дождь со снегом.
        - Звучит великолепно. Мы с удовольствием придем, - отвечает она, с удивлением понимая, что искренне рада.

        Позднее в тот вечер за тако[Блюдо мексиканской кухни - свернутая трубочкой или конвертиком кукурузная лепешка тортилья с разнообразными начинками.] с Джейсоном она решает сказать Чарли о приглашении поиграть с Саммер. Она волнуется за сына и где-то в глубине души подозревает, что эту симпатию выстроила движимая материнской виной Беверли.
        - О, Чарли, - как бы между прочим обращается к нему Вэлери. На кухонном рабочем столе Хэнк устроил импровизированную стойку с начинками, и Вэлери накладывает себе нарезанные кубиками томаты и лук. - Сегодня звонила мать Саммер.
        Краем глаза она видит, как Чарли смотрит на нее, с любопытством приподняв свои маленькие бровки.
        - Что она сказала?
        - Она пригласила тебя поиграть в субботу. Она хочет увидеть нас обоих. Я согласилась. Ничего? Ты согласен пойти?
        Вэлери смотрит на него, ожидая реакции.
        - Да, - отвечает Чарли, и на его лице появляется все подтверждающая легкая улыбка.
        Вэлери улыбается ему в ответ, она счастлива его счастьем, но тут же ее охватывает новое желание - защитить сына. Оно возникает, когда дела идут хорошо. Вэлери вдруг осеняет: она всегда верила в заниженные ожидания. Ты не пострадаешь, если тебе все равно. Ник стал доказательством этой теории.
        - Ну-ка минуточку. Кто эта Саммер? - спрашивает Джейсон, хотя Вэлери уверена: он прекрасно знает, кто такая Саммер. Хэнк, не вмешиваясь, с любопытством наблюдает со стороны.
        - Девочка из моего класса, - отвечает Чарли, и его уши красноречиво розовеют.
        Хэнк и Джейсон обмениваются понимающими улыбками, а затем Хэнк разбивает лед сердечным возгласом:
        - Чарли! У тебя есть подружка?
        Чарли прячет новую, более широкую улыбку за лепешкой тако и пожимает плечами.
        Джейсон тычет в его плечо кулаком.
        - Колись, Чак! Она симпатичная?
        - Она красивая, - отвечает Чарли с такой ангельской чистотой и искренностью в голосе, в выражении лица, что у Вэлери невыразимо сжимается сердце, - хорошее это чувство или плохое, точно определить она не может.

        Уже позже, перед сном, смазывая щеку Чарли мазью, она вновь ощущает возвращение этой боли, когда сын, глядя на нее широко раскрытыми глазами, говорит:
        - Знаешь, мама, Саммер сожалеет о том, что сказала.
        Вэлери застывает, вспоминая те слова, тот день, и осторожно откликается неопределенным звуком.
        - Про лицо пришельца, - буднично напоминает Чарли.
        - Правда? - произносит Вэлери, не зная, как еще отреагировать.
        - Да. Она сказала, что сожалеет. И берет их назад. Она сказала, что ей нравится мое лицо как есть... И поэтому... и поэтому я... ее простил. И поэтому она - мой друг.
        - Я так рада, - говорит Вэлери, остро сопереживая ему. Она смотрит на Чарли и не может решить, ставит ли он ее в известность или просит разрешения на свои чувства.
        - Прощение - хорошая вещь, - произносит Вэлери, и это вроде бы отвечает на оба ее предположения. Глядя в этот момент на испорченное шрамом, но довольное лицо сына, она начинает избавляться от своей озлобленности и чувствует, что ее сердце понемножку излечивается.

        В последующие дни я делаю для себя открытие: оказывается, с гневом жить легче, чем с печалью. Я могу во всем обвинить Ника, когда злюсь: это его провал, его ошибка, его потеря. Могу сосредоточиться на наказании Ника: не видеться с ним или окончательно его бросить. Меня успокаивают резкие, точные линии гнева, его четкая дорожная карта. Гнев заставляет меня верить, что мой брат прав - не может быть прощения или еще одного шанса. Дальнейшая жизнь будет другой, но она пойдет дальше.
        Печаль - вещь не столь простая. Я не могу обратить ее против Ника, так как в ней и моя потеря, и потери моих детей, нашей семьи и всего, что было мне дорого. К печали примешиваются страх и сожаление, поскольку невозможно повернуть время вспять и поступить по-другому, усердно сохраняя брак: быть лучшей женой, уделять Нику больше внимания, чаще заниматься сексом, стараться сохранить привлекательность. Когда приходит печаль, я ловлю себя на том, что начинаю анализировать свою жизнь, виню себя за случившееся. Это я каким-то образом способствовала всему произошедшему, не заметила его приближения. Кроме того, печаль вносит некоторую дезориентацию, не предлагая вообще никакой стратегии, оставляя мне только одно: перестрадать этот момент, пока власть надо мной в очередной раз не возьмет гнев.

        Утром в день моего тридцатишестилетия, в безотрадный, ветреный январский понедельник, я просыпаюсь исключительно в гневе и сержусь еще больше, когда звонит Ник. Только что приехала Кэролайн, чтобы посидеть с Фрэнки, пока я отвезу Руби в школу. Я удерживаюсь и не снимаю трубку, но все же включаю автоответчик, заставляя его тем самым перейти на голосовую почту, и даже принимаю душ, прежде чем проверить его сообщение. Прослушивая, я улавливаю нотку отчаяния в голосе Ника, когда он желает мне счастливого дня рождения, а затем настойчиво умоляет о встрече, хотя бы для того чтобы всей семьей съесть праздничный торт. Я немедленно удаляю сообщение, а заодно и электронное письмо, в котором он пишет, что, если мы не увидимся, он оставит подарок для меня на переднем крыльце, как поступил и с моим до сих пор не открытым рождественским подарком, коробочкой настолько маленькой, что в ней может быть только ювелирное украшение. Я вспоминаю нашу омраченную годовщину и вспышку обиды за то, что ничего не подарил мне в тот вечер, даже открытки. А в первую очередь за тот звонок, который он не отключил. За все. Я
держусь за этот гнев, полная решимости не думать о Нике или о своем положении в день моего рождения.
        Затем, по иронии судьбы, мои разведенные родители, которым я еще не сообщала свою новость, оба оказываются в городе. Маму я, как обычно, ждала, потому что она почти никогда не упускает возможности повидаться со мной или с братом в «годовщину наших рождений», как она их называет, а вот отец приехал в Бостон на какую-то назначенную в последний момент встречу. Он звонит поздравить меня, а затем сообщает о нескольких свободных часах до обратного рейса в Нью-Йорк.
        - Могу ли я пригласить свою малышку на ленч? - бодро интересуется он.
        Я быстро пишу в блокноте: «Папа в городе» - и показываю матери, которая выдавливает широкую, деланную улыбку. Я вижу мать насквозь, напрягаясь при одной мысли о нас троих за одним столом, и говорю:
        - Черт, пап, у меня уже есть планы. Прости...
        - С твоей матерью? - спрашивает он, зная, что этот день принадлежит ей; он уступил ей все права на рождение наряду с мебелью, фотоальбомами и Уолдо, нашим всеми любимым (кроме матери) бассет-хаундом. Нам с Дексом всегда было ясно: мама оставила Уолдо назло, и меня это всегда раздражало, но теперь я понимаю.
        - Да. С мамой, - отвечаю я, борясь с двумя явно противоречивыми чувствами. С одной стороны, я чрезвычайно предана матери, и эта преданность подкреплена вновь возникшим сочувствием ко всему, что она пережила; с другой стороны, я разочарована ею, мне жаль, но она не смогла преодолеть ожесточение, которое, насколько я знаю, до сих пор испытывает. Ожесточение, которое не сулит ничего хорошего ни моему будущему, ни будущему Руби и Фрэнка, по правде говоря.
        - Понятно. Я так и думал, - говорит он, - но все же надеялся тебя увидеть.
        В его голосе прорывается нотка недовольства, он словно говорит: «Развод был много лет назад. Неужели мы не можем вести себя как взрослые люди и шагать дальше?»
        - Ты... один? - осторожно спрашиваю я, зная, что присутствие Дианы стало бы препятствием тому плану, который я уже рассматриваю.
        - Она в Нью-Йорке... Давай, дорогая, решайся. Разве не замечательно будет, если оба твоих родителя, вместе, пригласят тебя на ленч в твой тридцать пятый день рождения?
        - Тридцать шестой, - поправляю я.
        - Мы можем притвориться, - с улыбкой в голосе говорит он. Мысль о старении ненавистна моему отцу не меньше, чем мне или любой знакомой мне женщине. Моя мать приписывает это беспредельному тщеславию отца, как она это называет. - Так что скажешь, ребенок?

        - Подожди секунду, папа, - прошу я, затем прикрываю трубку и шепчу матери: - Он хочет к нам присоединиться. Как быть?..
        Она пожимает плечами, снова улыбается и говорит:
        - Тебе решать, милая. Это же твой день.
        - Ты справишься? - спрашиваю я, ничуть не обманутая ее внешней невозмутимостью.
        - Конечно, справлюсь, - отвечает она, слегка оскорбленная.
        Я колеблюсь, потом объясняю отцу, где нас встретить. Тем временем краем глаза наблюдаю, как моя мать достает пудреницу и тщательно, нервно подкрашивает губы.
        - Замечательно, - говорит отец.
        - Клево, - серьезно откликаюсь я, гадая, достигну ли когда-нибудь бесстрастия, которого совершенно очевидно не хватает моей матери. И захочу ли я через много лет, услышав имя своего бывшего мужа, выглядеть как можно лучше, лихорадочно приводя себя в порядок. Чтобы показать Нику, чего он лишился, что разрушил и давно утратил.

        Через полчаса я сижу вместе с обоими родителями в «Блу Джинджер», шикарном, отделанном бамбуковыми панелями азиатском ресторане, поедая на закуску роллы с омаром. Мой отец периодически принимается напевать себе под нос мотив, который я никак не могу узнать, а мама постукивает ногтями по бокалу с вином и щебечет о деревьях-бонсай, украшающих бар. Короче, оба они нервничают, если не сказать - откровенно скованны, и этот факт, если учесть, что в последний раз мы находились вместе в одном помещении в день нашей с Ником свадьбы, ни для кого из нас не остается незамеченным. И только еще один штрих иронии добавляется в архив нашей семьи.
        Затем, после рассказов о Руби, Фрэнке и непринужденного обсуждения других нейтральных тем, я пытаюсь собраться с мужеством для сообщения своей новости. Я понимаю, что поступлю неправильно, во всяком случае по отношению к матери, но мне кажется, это в какой-то мере поможет мне поддержать на определенном уровне достоинство и гордость, по ощущениям, мною утраченные. Так как сколько бы раз я ни говорила себе обратное и сколько бы раз Кейт и Декс ни заверяли меня, что роман Ника на мне не отражается, я по-прежнему воспринимаю его как свое унижение. Я испытываю глубокий стыд за своего мужа, свой брак, за себя.
        - Итак. Мне нужно вам кое-что сказать, - начинаю я во время очередной паузы. Я чувствую в себе если не силы, то стойкость.
        Я смотрю на мать, потом на отца, они настолько встревожены, почти испуганы, что на глазах у меня выступают слезы. Сообразив, о чем они, возможно, думают, я успокаиваю их, сказав, что с детьми все в порядке и никто не болен.
        Эта мысль отодвигает все на задний план, хотя лучше бы уж я заболела. Тогда мне поставили бы диагноз, выработали план лечения и дали бы веру или хотя бы надежду, что все как-то устроится. Я делаю глубокий вдох, подбирая правильные слова, когда отец кладет вилку, берет меня за руку и говорит:
        - Милая. Не надо. Мы знаем. Мы знаем.
        Я смотрю на него во все глаза, медленно осознавая услышанное.
        - Декс вам сказал? - спрашиваю я, испытывая слишком большое облегчение, чтобы рассердиться на брата, благодаря которому мне не нужно произносить вслух эти слова. И потом, в контексте нарушенных обещаний, он не такой уж отъявленный нарушитель.
        Мама кивает, беря меня за другую руку, ее пожатие не уступает по силе отцовскому.
        - Споем, что ли, «Приди сюда, Господь»?[«Kumbaya», афро-американский спиричуэл, который поют, взявшись за руки.] - предлагаю я, смеясь, чтобы не заплакать. А потом говорю: - Нет, ну какой же у Декса длинный язык.
        - Не сердись на Декстера, - говорит мама. - Он сказал нам, потому что любит тебя и переживает... Они с Рэйчел так за тебя переживают!
        - Я знаю, - говорю я, вспоминая, сколько раз за последние несколько дней оба мне звонили, а я, слишком расстроенная, не перезванивала им.
        - Как дети? - спрашивает мама. - Они догадались?
        - Пока нет. И это о чем-то говорит, не так ли? Как много он работает... С Рождества он видел их четыре или пять раз, а они, похоже, не замечают никаких изменений.
        - А ты... так с ним и не виделась? - продолжает мама, теперь уже привычно переключаясь на сбор информации.
        Я качаю головой.
        Отец прочищает горло, но заговорить ему удается только со второго раза:
        - Я очень сочувствую... Графиня, милая, мне так жаль.

«Графиня» было его особым обращением ко мне во времена моего детства; обращением, которое вырывается у него только в моменты волнения, и я знаю, даже не глядя на него, что он сожалеет об очень многом.
        Я прикусываю губу, отнимаю у них свои руки и кладу на колени.
        - Со мной все будет хорошо, - уверяю я с большей уверенностью, чем чувствую.
        - Да, - произносит мама, поднимая подбородок и принимая более величественный, чем обычно, вид. - С тобой все будет хорошо.
        - При любом твоем решении, - говорит отец.
        - Декс сказал, каков его совет, - говорит мама.
        - И я уверена, ты придерживаешься того же мнения, - обращаюсь я к ней, нисколько уже не заботясь о возможных косвенных намеках. Параллели очевидны, и я чувствую себя проигравшей и слишком измученной, чтобы притворяться, будто это не так.
        Качая головой, мама отвечает:
        - Все браки разные. Все ситуации разные.
        Я вдруг осознаю, что именно это я говорила ей на протяжении многих лет, и вот теперь она наконец соглашается со мной в тот момент, когда подтвердилась ее теория. Я бросила работу, поставила на первое место мужа и семью, а в итоге оказалась в ее ситуации, как она и предрекала.
        - Тесса, дорогая, - говорит отец, когда официант, снова наполнив наши бокалы вином, деликатно удаляется, почувствовав, вероятно, что за нашим столом неладно. - Я отнюдь не горжусь своим поступком...
        - Что ж, это утешает, - с насмешкой произносит себе под нос мама.
        Отец вздыхает с подобающе пристыженным видом и делает новую попытку:
        - Согласен. Это еще мягко сказано... Я всегда буду сожалеть о своем поведении... Я вел себя так... постыдно...
        Насколько я знаю, он впервые признает, что совершил нечто недостойное, и в данном смысле это шокирующее признание. Должно быть, то же чувствует и мама, поскольку кажется, будто она сейчас расплачется.
        Отец продолжает более осторожно:
        - Я жалею, что так себя повел... Это правда. Мы неважно ладили с твоей матерью... думаю, она с этим согласится. - Он бросает в ее сторону взгляд, потом продолжает: - Но решение проблемы я искал в совершенно неподходящих местах. Я вел себя как дурак.
        - О, Дэвид, - со слезами на глазах негромко произносит мама.
        - Это правда. Я поступил глупо. И Ник тоже поступает глупо.
        Мама бросает на него проницательный взгляд, и меня внезапно осеняет, что их вторжение было не только спланировано, но, возможно, и отрепетировано.
        Затем мама говорит:
        - Хотя скорее всего... мы не знаем, что было у Ника на уме... и почему он поступил так.
        - Верно. Верно, - подхватывает отец. - Но вот что я пытаюсь сказать... я думаю, мы с твоей матерью...
        - Наделали кучу ошибок, - перебивает она, а отец кивает.
        Я чувствую приступ ностальгии, вспоминая, как создавался наш обычай застольных бесед, как постоянно эти двое перебивали друг друга: чаще, когда ладили и были счастливы, чем в моменты, когда их отношения показывали «бурю», сопровождаемую тупиками молчания и неразрешимыми ситуациями.
        - Я была подавлена, разочарована, со мной было трудно жить. А он, - почти с улыбкой указывает на отца мама, - оказался сукиным сыном, изменником.
        Отец поднимает брови.
        - Ну и ну. Спасибо, Барб.
        - А что, ты был таким, - с резким нервным смешком говорит мама.
        - Знаю. И очень сожалею.
        - Вовремя сказано, - замечает мама, никогда еще так близко не подходившая к тому, чтобы его простить.
        Я поочередно смотрю на родителей, не понимая, лучше или хуже чувствую себя, но основательно ошеломленная их предельно ясной подсказкой. Не намекают ли они, что я каким-то образом виновата в этой неприятности? Что Ник закрутил роман, так как несчастлив? Что в браке важнее умение справиться с катастрофой, а не выполнение обязательств и доверие? Или они просто-напросто оказались под влиянием странного минутного самодовольства?
        Отец, видимо, чувствуя мое смущение, говорит:
        - Послушай, Тесс. Мы с твоей матерью пытаемся передать тебе часть мудрости, которую приобрели нелегким путем. Мы просто пытаемся сказать тебе, что иногда дело не в романе...
        - Но ты женился на Диане, - говорю я, избегая встречаться взглядом с матерью.
        Отец отмахивается, словно нынешняя его жене совершенно к делу не относится.
        - Только потому, что твоя мать меня бросила...
        Явно довольная его версией их истории, мама улыбается - теплой, настоящей улыбкой, позволяя ему продолжать.
        - Милая, вот что мы хотим сказать: брак - это занятное, сложное, таинственное дело... и он цикличен. Подъемы и спады, как во всем другом... И его никак нельзя охарактеризовать одним поступком, даже и ужасным.
        - Неоднократными поступками - возможно, - дополняет мама, не в силах удержаться от мягкого укола. - Но не одной-единственной ошибкой.
        Отец выставляет перед собой ладони, как бы сдаваясь, а потом возвращается к ходу своей мысли.
        - То есть ты не обязана радоваться его проступку. Ты не обязана прощать Ника. Или доверять ему.
        - Это не одно и то же, - не соглашается мама. - Прощение и доверие.
        Ее намек ясен: должно быть, в первый раз она моего отца простила, но никогда больше ему не доверяла, ни на секунду. Отсюда выслеживание и страшное, но предсказуемое открытие существования Дианы.
        - Знаю, Барби, - кивает отец. - Я только хочу сказать, что Тесс нужно принять решение. И это ее решение. Не решение Ника... или ее брата, мое или твое.
        - Согласна, - говорит мама.
        - Но в любом случае мы на твоей стороне, - добавляет отец. - Как это было всегда.
        - Да. Безусловно. На сто процентов, - подтверждает мама.
        - Спасибо, - отвечаю я, осознавая, что вот это, может, и ранит меня больше всего: я всегда воспринимала Ника как человека, который, несмотря ни на что, безусловно, на сто процентов будет на моей стороне. И я безусловно, на сто процентов ошибалась.
        Вот таким образом мой гнев рассеивается, снова вытесненный глубокой, мрачной печалью.

        Очень скоро мы втроем возвращаемся после ленча домой и стоим вместе на подъездной дорожке, продолжительно прощаясь перед отъездом отца в аэропорт. Родители чувствуют себя абсолютно непринужденно, и, наблюдая за их языком тела, можно подумать, что они очень старые друзья, а не два человека, которые были женаты почти двадцать пять лет, прежде чем прошли через тяжелый развод.
        - Спасибо, что прилетел в Бостон, папа, - говорю я, уже готовая вернуться в тепло. - Я правда очень благодарна.
        Отец еще раз обнимает меня - в третий раз после выхода из ресторана, - однако не двигается в направлении своего взятого напрокат автомобиля, а замечает, что может улететь и более поздним рейсом.
        Я смотрю на маму, которая пожимает плечами и улыбкой дает свое разрешение.
        - Ну, может, зайдете тогда? - предлагаю я. - Дети скоро будут дома. Кэролайн как раз сейчас забирает Руби из школы.
        Отец быстро соглашается, мы переходим в дом и, устроившись на кухне, слушаем рассказ о недавнем путешествии отца во Вьетнам и Таиланд. Мама обожает подобные экзотические вояжи, но не предпринимает таковых то ли потому, что слишком занята, то ли потому, что не хочет ехать одна. Тем не менее отцовским впечатлениям она, судя по всему, не завидует и задает дружеские, без подковырок вопросы. Отец на них отвечает, избегая любых местоимений во множественном числе или упоминаний о Диане, хотя я знаю, что она ездила с ним, и уверена: мама тоже об этом знает.
        - Тебе обязательно нужно туда поехать, Барб. Тебе понравится, - говорит отец, глядя на закупоренную бутылку вина на рабочем столе, и предлагает выпить еще по бокальчику. Вопреки своим убеждениям я пожимаю плечами и соглашаюсь, а затем смотрю, как он щедро наполняет три бокала и передает один мне, другой моей матери. Та берет его, преспокойненько чокается с отцом, потом со мной. Она не предлагает никакого тоста, лишь с улыбкой подмигивает, как будто признавая необычность и в то же время какую-то радостность этого дня. Я делаю большой глоток, и в этот момент в дом врываются Руби и Фрэнк в сопровождении Кэролайн.
        - Бабушка и дедушка! - вопят в унисон дети, совершенно вроде бы не удивляясь тому, что видят их вместе.
        В течение минуты, сюрреалистичной, приятной, но с оттенком печали, я смотрю, как все четверо обнимаются, а потом возвращаюсь к более насущным делам - оплачиваю услуги Кэролайн, забираю с переднего крыльца предсказуемо маленький по размеру подарок Ника и смахиваю со стола крошки, оставшиеся от обеда Фрэнка. Затем, пока отец показывает детям фокусы, а мама колоритно их комментирует, я тихонько прошу разрешения отлучиться и с облегчением вижу, что никто не возражает и даже, по-моему, не обращает внимания.
        Снова оказавшись в одиночестве в своей комнате, я допиваю вино и сворачиваюсь калачиком на застеленной кровати. Протаращившись несколько минут в пространство, я закрываю глаза и прислушиваюсь к слабо доносящемуся снизу смеху моих родителей и детей, размышляю над странностью этого дня - каким он был одновременно удивительным, грустным и успокаивающим.
        Уже погружаясь в сон, я вспоминаю слова Декса в канун Рождества - он никогда не изменял Рэйчел, а изменял только с ней, потому что любил ее. Затем я думаю о замечании своего отца о Диане сегодня за ленчем, о его намеке, что дело было совершенно не в ней, она не была катализатором разрыва родителей, а лишь симптомом проблемы. Затем, против своей воли, я думаю о ней. О Вэлери. Я прикидываю, к какой категории относится она и не соединятся ли в итоге они с Ником, если я навсегда решу с ним расстаться. Я представляю своих детей с ней, сводных брата и сестру с ее сыном. Потом засыпаю, воображая себе новую смешанную семью, едущую по Ханою на велорикше, пока я сижу дома, заметая под кухонный стол крошки, ожесточенная и одинокая.

        Проснувшись, я вижу свою мать, которая сидит на краю моей кровати и смотрит на меня.
        - Сколько времени? - бормочу я, открыв глаза.
        - Чуть больше шести. Дети поели, и твой отец искупал их. Сейчас они в игровой комнате.
        Пораженная, я сажусь, сообразив, что проспала больше двух часов.
        - Он еще здесь?
        - Нет. Уехал довольно давно. Он не захотел тебя будить. Попросил попрощаться за него и сказать, что он тебя любит.
        Я тру глаза, вспоминая свой яркий сон о Нике и Вэлери, более четкий и тревожащий, чем представление о них в кабинке велорикши.
        - Мама, - говорю я, переполняемая внезапной, поразительной убежденностью в том, что мне требуется для того, чтобы двинуться дальше, тем или иным путем. - Я должна знать.
        Она кивает, словно прекрасно понимает, о чем я думаю и что хочу сказать.
        - Мне нужно знать, - говорю я, не в силах отделаться от образов своего сна. Ник смешит ее на кухне, где они готовят обед ко Дню благодарения. Ник читает на ночь ее сыну. Ник намыливает ей спину и целует в красивой ванне на львиных лапах.
        Мама снова кивает и обнимает меня, а навязчивые образы продолжают кружиться. Я пытаюсь остановить их или хотя бы отмотать назад, гадая, как все это началось. Была ли это любовь с первого взгляда? Или дружба, которая медленно превратилась в физическое влечение? А может, внезапное озарение на одну ночь? Родилось ли это из какого-то изъяна в нашем браке или из истиннейших, глубочайших чувств, ну хотя бы из сочувствия пострадавшему ребенку и его матери? Мне нужно точно знать, что случилось в промежутке и как и почему это закончилось. Мне нужно узнать, как она выглядит, что она собой представляет. Мне нужно услышать ее голос, увидеть, как она двигается, посмотреть ей в глаза. Мне нужно знать все. Мне нужно знать всю болезненную правду.
        Поэтому, пока не передумала, я беру телефон и набираю номер, который запомнила со Дня благодарения. Охваченная страхом, но полная решимости, я, закрыв глаза, беру мамину руку и жду начала своих открытий.

        ВЭЛЕРИ: глава сорок вторая

        Пока Чарли на уроке по фортепиано, она перебирает книги на полках в «Уэллсли буксмит», как вдруг слышит у себя в сумке гудение виброзвонка своего телефона. Сердце Вэлери подскакивает от слабой, нереальной надежды, что это может быть он. Удерживая под мышкой три романа, она лезет в сумку взглянуть, кто звонит. На экране высвечивается незнакомый местный номер, и хотя это может быть кто угодно, внутренний холодок подсказывает Вэлери - Тесса.
        Инстинктивное ощущение опасности предостерегает от ответа, и все же она берет трубку и негромко здоровается.
        Она слышит женский голос, тихо и нервно поприветствовавший в ответ, и теперь Вэлери уверена. Она делает судорожный глоток воздуха, ей не хватает кислорода, одна из ее книг падает на пол корешком вверх, загнув и распластав страницы. Стоящая рядом девочка-подросток поднимает ее и с улыбкой протягивает Вэлери.
        Голос на другом конце спрашивает:
        - Это Вэлери Андерсон?
        - Да, - со страхом, виновато отвечает она. Ищет взглядом, куда бы присесть, и, ничего не найдя, садится по-турецки на вытертый до ниток ковер, собираясь с духом перед тем, что может последовать, и заслуженно ожидая самого худшего.
        - Мы никогда не встречались... Меня зовут Тесса, - продолжает женщина. - Тесса Руссо. Я жена Ника Руссо.
        Вэлери снова и снова повторяет слово «жена», крепко зажмурившись до цветных кругов перед глазами и сосредоточившись на дыхании.
        - Я... я хотела спросить... не могли бы мы встретиться? - спрашивает женщина без угрозы и злости, а только с оттенком грусти, отчего Вэлери становится лишь хуже.
        Она проглатывает вставший в горле комок и с огромной неохотой отвечает:
        - Хорошо. Конечно. Когда?
        - А нельзя ли сейчас? - спрашивает Тесса.
        Вэлери колеблется, не сомневаясь, что к этой встрече ей следовало бы подготовиться, как она готовится к слушанию дел в суде, уделяя пристальное, тщательное внимание деталям. В то же время она понимает, что ожидание было бы мучительным - для них обеих, - поэтому просто отвечает «да».
        - Спасибо, - произносит Тесса. И затем: - Где?
        - Я в «Уэллсли буксмит»... Хотите, встретимся здесь? - предлагает она, жалея, что не одета понаряднее и толком не причесана, а потом прикидывает, что, может, это и к лучшему.
        Вэлери слушает тишину, такую насыщенную, но, возможно, Тесса отключилась вообще либо отключила микрофон, однако голос возникает вновь:
        - Хорошо. Да. Я сейчас буду.
        И теперь она ждет. Ждет в передней части магазина, рядом с полками, на которых выставлены поздравительные открытки и упаковочная бумага, смотрит сквозь витрину на Сентрал-стрит, и множество обрывочных мыслей проносятся в ее голове. Она ждет пятнадцать, потом двадцать, потом тридцать минут, за это время в дверь входит не меньше дюжины женщин. Она уверена, что ни одна из них не может быть Тессой, до той секунды, когда входит эта женщина. Женщина, которая, совершенно очевидно, пришла сюда не за книгами.

        Вэлери жадно ее разглядывает, запоминая, как она расстегивает длинное пальто из верблюжьей шерсти, под которым виден элегантный, однако скромный ансамбль из черных брюк, пуловера цвета слоновой кости и коротких сапожек без каблуков, из золотистой матовой кожи. Вэлери восхищается густыми, медового цвета волосами, которые падают ей на плечи мягкими волнами, чертами ее лица, живыми и выразительными в отличие от множества искусственных красавиц, населяющих Уэллсли. Если она и накрашена, решает Вэлери, то самую малость, хотя ее полные губы блестят персиковым блеском.
        Женщина лихорадочно озирается, почему-то пропуская Вэлери при первом осмотре, хотя стоят они совсем рядом. Затем их взгляды встречаются. Сердце у Вэлери останавливается, и она прикидывает, не сбежать ли. Но вместо этого делает шаг вперед, выходя из укрытия в виде стенда поздравительных открыток.
        - Тесса? - спрашивает Вэлери, и по спине ее пробегает холодок.
        Женщина кивает, затем протягивает руку. Вэлери отвечает рукопожатием, с болью в сердце ощущая гладкую теплую кожу и улавливая дуновение цитрусового аромата.
        Когда они опускают руки, Тесса с усилием произносит:
        - Может, найдем, где можно посидеть?
        Вэлери кивает, уже присмотрев место в дальнем конце детского отдела и заняв его своей дутой паркой и стопкой книг. Теперь она поворачивается и идет туда, а через несколько секунд обе женщины сидят друг против друга.
        - Итак, - произносит Тесса, - здравствуйте.
        - Здравствуйте, - эхом отзывается Вэлери, в горле у нее пересохло, ладони вспотели.
        Тесса хочет заговорить, останавливается, потом начинает снова.
        - Как Чарли? - спрашивает она с неподдельным участием, и Вэлери с надеждой думает, что она все не так поняла и Тесса здесь только для того, чтобы справиться о пациенте своего мужа.
        Но когда Вэлери отвечает на вопрос о самочувствии Чарли и благодарит за участие, то видит, как нижняя губа Тессы красноречиво искривляется. И Вэлери понимает, что она все знает.
        - Хорошо. Хорошо, - выдавливает Тесса, - рада это слышать.
        Затем, когда Вэлери уже не может дольше выносить этого напряжения, Тесса делает глубокий вдох и говорит:
        - Что ж. Послушайте. Думаю, мы обе знаем, зачем я здесь... Почему захотела с вами встретиться.
        Вэлери кивает, горло с каждой секундой пересыхает все сильнее, щеки пылают.
        - Я здесь, так как знаю, - прозаично произносит Тесса, и на мгновение Вэлери теряется.
        - Знаете? - переспрашивает она, моментально жалея об этом вопросе. Она не имеет права вести себя уклончиво. Здесь она вообще не имеет никаких прав.
        - Да. Знаю, - отвечает Тесса, ее глаза вспыхивают. - Я знаю все.

        ТЕССА: глава сорок третья

        Нельзя отрицать, что она привлекательна, очень привлекательна, глаза у нее волнующего темно-синего цвета. Но ничего сексуального в ней нет. Маленькая, худая, почти без бедер и груди, она похожа на мальчика, а не на секс-бомбу. Лицо у нее бледное на фоне прямых как палки эбеново-черных волос, которые собраны в невыразительный низкий хвост. Короче, когда я произношу ее имя и вижу, как она кивает в ответ, то испытываю странное чувство облегчения, что это та женщина, это она. У меня вызывает облегчение ее слабое рукопожатие, тонкий голос и испуганно бегающие глаза, пока я смотрю прямо на нее.
        - Может, найдем, где можно посидеть? - спрашиваю я, решая руководить этой встречей, держать инициативу в своих руках.
        Она кивает, и пока иду за ней в глубину книжного магазина, я разговариваю с Ником:
«Так вот кого ты выбрал? Эту женщину? Эту женщину, мимо которой я прошла бы на улице, даже не взглянув на нее? Эту женщину, на которую я не обратила бы внимания на званом ужине?»
        И тем не менее. Он выбрал ее. Или, во всяком случае, позволил ей выбрать его. Он занимался сексом с этой особой, сидящей теперь напротив меня за столом, который она явно зарезервировала для нашей беседы.
        Мы неловко здороваемся, и я заставляю себя спросить о ее сыне. Проходит несколько длительных секунд, и когда становится ясно, что она ждет моих слов, я, откашлявшись, говорю:
        - Что ж. Послушайте. Думаю, мы обе знаем, зачем я здесь... Почему захотела с вами встретиться.
        Я говорю ей это, хотя не до конца понимаю, что мне нужно - узнать ее, или подчеркнуть свои достоинства, или достигнуть какого-то компромисса. Но в любом случае я с облегчением иду к этому неизбежному моменту, готовая ко всему, что она может мне сказать, настраиваясь на худшее.
        Она смотрит на меня и ждет.
        - Я здесь... так как знаю, - говорю я ей, и это, похоже, отвечает на все вопросы. Я наклоняюсь через стол, глядя ей прямо в глаза, чтобы смысл моих слов безошибочно дошел до нее, не оставив никакой возможной лазейки.
        - Знаете? - переспрашивает она. И озадаченно смотрит на меня, отчего я прихожу в ярость и подавляю внезапное, сильное желание ударить ее. Но я спокойно продолжаю, желая сохранить свое достоинство и самообладание.
        - Да. Знаю... я знаю все, - говорю я, что, конечно, не совсем правда. Мне известно несколько фактов, но без каких-либо подробностей. Однако я продолжаю лгать, надеясь помешать ей сделать то же самое. - Ник рассказал мне все, - продолжаю я.
        Она начинает говорить, но умолкает, в ее глазах безошибочно читается обида и удивление, которые до некоторой степени меня успокаивают. До сего момента она, вероятно, считала или хотя бы надеялась, что я оказалась здесь по наитию или в результате основательного расследования. По выражению ее лица ясно: она не догадывалась о признании Ника. Разглядывая ее острый подбородок, запоминая линии ее угловатого личика, вдруг понимаю, что не смогла бы ей позвонить и уж точно не сидела бы здесь напротив нее, если бы узнала правду каким-то иным способом. Можно сказать, обнаруженные мною факты уравнивают наши шансы. Она спала с моим мужем, но он раскрыл мне их тайну. Так что в итоге он предал и ее тоже.
        - Это было всего один раз, - наконец говорит она, тихо, едва слышно.
        - О. Всего один раз, - произношу я. - Ну, тогда ничего.
        Я смотрю, как ее щеки багровеют, когда до нее доходит мой сарказм, стыдя ее еще больше.
        - Понимаю. Понимаю... И одного раза много... Но...
        - Но что? - резко спрашиваю я.
        - Но в основном мы были друзьями, - говорит она, как говорит Руби, когда извиняется за вопиющее нарушение элементарных правил: «Да, мамочка, я знаю, что испачкала все стены, но смотри, какая красивая картина».
        - Друзьями?
        - Он был так... так добр к Чарли, - мямлит она, - и такой потрясающий хирург... я была так... благодарна.
        - Настолько благодарны, что занимались с ним сексом? - шепчу я.
        Ее глаза наполняются слезами, когда она качает головой и говорит:
        - Я в него влюбилась. Я не хотела этого. Я точно не знаю, как и почему это случилось. Может, потому что он спас моего сына... Или, может, я просто влюбилась в него... потому что...
        Она умолкает, как будто говорит сама с собой.
        - Я никогда не встречала такого человека. Он... исключительный.
        Я чувствую новый прилив ярости от того, что она смеет говорить мне о моем муже. О том, кого знает жалких три месяца в сравнении с семью годами нашей совместной жизни. Но вместо того чтобы указать на этот факт, я замечаю:
        - Исключительные мужчины не изменяют своим женам. Они не заводят романов. Они не ставят дешевое удовольствие выше своих детей.
        Пока я говорю это, в голове у меня четко обрисовывается парадоксальность данной ситуации. Если она была дешевым удовольствием, тогда Ник не стоит того, чтобы за него бороться. Но, вполне возможно, она прекрасный человек и он испытывает к ней настоящее чувство. Что же тогда остается для меня?
        - Не думаю, что дело обстоит так, - говорит она, и я вижу, она и сама не знает или не до конца понимает произошедшее.
        - Он говорил, что любит вас? - выстреливаю я встречный вопрос, осознавая, что именно из-за этого я здесь и нахожусь. Вот тот смысл, все вертится вокруг одного-единственного факта. Он с ней спал; у него явно были к ней какие-то чувства, и в глубине души я уверена: он был - а может, и до сих пор - влюблен в нее. Но если он сказал ей, что любит ее или что не любит меня, тогда между нами все кончено навсегда.
        Затаив дыхание я жду и испускаю вздох облегчения, когда она медленно, категорически качает головой.
        - Нет, - отвечает она, - он не испытывал ко мне тех же чувств. Он меня не любит. И никогда не любил. Он любит вас.
        Голова у меня идет кругом, пока я повторяю эти слова, отыскивая в них правду. Я хочу ей верить. Я отчаянно хочу ей верить. И может, может, действительно верю.
        - Простите, Тесса, - продолжает она дрогнувшим голосом; на ее лице написаны страдание и стыд. - Простите за то, что я сделала. С вами. С вашими детьми. Даже с собственным сыном. Так нельзя было... и я... я так раскаиваюсь.
        Я глубоко вздыхаю, представляя ее с Ником: ее глаза закрыты, она обнимает его, говорит ему о своей любви. И как сильно ни хотелось бы мне обвинять ее и ненавидеть, я не делаю этого... да и не могу. Напротив, я ее жалею. Потому, быть может, что она мать-одиночка. Или из-за несчастного случая с ее сыном. Но скорее всего мне жаль ее из-за того, что она влюблена в человека, которого не может получить. В моего мужа.
        В любом случае я смотрю ей в глаза и произношу такое, о чем и помыслить не могла до этого момента.
        - Спасибо, - говорю я ей, наблюдаю, как она принимает мою благодарность с еле уловимым кивком, затем собирает свои вещи и встает, чтобы уйти, и, пораженная, я осознаю, что была искренна.

        ВЭЛЕРИ: глава сорок четвертая

        Время залечивает все раны. Она знает это лучше многих. Тем не менее сейчас она удивляется этому простому течению дней, ощущаемому как постепенно действующее волшебство. Она еще переживает, но больше не тоскует по нему так болезненно-остро, и примирилась с произошедшим между ними, хотя и не понимает пока этого до конца. Она думает о словах, сказанных жене Ника - о том, что он никогда ее не любил, - и спрашивает себя, правда ли это, и где-то в глубине души она по-прежнему цепляется за надежду, что случившееся между ними было проявлением настоящих чувств.
        Но с течением времени надежда тускнеет, и Вэлери начинает относиться к их отношениям как к невозможной фантазии, иллюзии, порожденной потребностью и тоской. И она приходит к мысли, что даже если два человека искренне верят чему-то, реальностью тем не менее это не становится.
        Кроме того, есть еще Тесса, женщина, которой она завидует и которую одновременно жалеет, боится и уважает - все сразу. Она сто раз прокручивает их разговор, даже пересказывает его Джейсону, прежде чем наконец полностью осознает, что произошло в книжном магазине в тот пронзительно холодный январский вечер. Жена Ника поблагодарила ее. Она выслушала признание другой женщины в любви к ее мужу, в любовной связи с ее мужем и все-таки действительно ее поблагодарила, приняв, похоже, ее извинение или во всяком случае не отвергнув его. Вся ситуация неправдоподобна, неестественна, и тем не менее она начинает обретать смысл, как теперь становится абсолютно логичной влюбленность Чарли в Саммер, девочку, которая однажды зло подшутила над ним на игровой площадке.
        Это и есть милосердие, решила она, то, чего в ее собственной жизни не хватало. Родилась ли она без него или растеряла на жизненном пути, Вэлери не знала. Но теперь она желала этого. Ей хотелось стать таким человеком, который мог бы изливать незаслуженную доброту на другого, ожесточение преобразовывать в сочувствие, прощать ради прощения.
        Она хочет этого так отчаянно, что совершает поступок, от которого зареклась навсегда. Она делает телефонный звонок - и звонит из комнаты ожидания в больнице, пока Чарли находится на операции, длящейся уже второй час под руководством нового хирурга. Вэлери слушает гудки, и в горле у нее пересыхает, когда на другом конце женский голос произносит настороженное «здравствуйте».
        - Это Роми? - спрашивает она с оглушительно бьющимся сердцем.
        Женщина отвечает утвердительно, и Вэлери впадает в нерешительность, вспоминая о том вечере, когда произошел несчастный случай, и о безответственности Роми, в которой она до сих пор убеждена, затем о последней операции Чарли, когда Роми явилась непрошеная в эту самую комнату, и, наконец, о том дне, когда Роми заметила их с Ником на школьной парковке.
        Невзирая на все эти образы, Вэлери не отклоняется от курса и говорит:
        - Это Вэлери Андерсон.
        - О! Здравствуйте! Как вы? Как Чарли? - спрашивает Роми с добротой в голосе, которая либо отсутствовала в предыдущих разговорах, либо Вэлери просто ее не услышала.
        - У него все хорошо. Он сейчас на операции, - отвечает она.
        - С ним все в порядке? - спрашивает Роми.
        - Нет. Нет... я не то хотела сказать... то есть да, с ним все в порядке. Это плановая операция, чтобы подправить предыдущий графт. Чарли чувствует себя хорошо. Правда, - говорит Вэлери, осознавая, что больше не переживает из-за лица Чарли, его руки или сердца. Совсем иначе, чем раньше.
        - Слава Богу, - произносит Роми. - Я так рада это слышать. Так рада. Вы даже не представляете.
        У Вэлери перехватывает горло, но она продолжает:
        - Ну вот. Я просто хотела сказать вам об этом. Что у Чарли все хорошо... И что... Роми?..
        - Да?
        - Я не виню вас в случившемся.
        Это не совсем правда, понимает Вэлери, но довольно близко к ней.
        Остаток разговора она не помнит, не помнит и на чем они с Роми расстались, но, дав отбой, чувствует, что с души у нее свалился огромный камень.
        И в этот момент она решает, ей нужно сделать еще один телефонный звонок, с которым она задержалась на шесть лет. Она еще не знает, сможет ли вообще его найти и смогут ли обе стороны простить друг друга, но уверена, что должна предоставить эту возможность ему, и Чарли, и даже себе.

        ТЕССА: глава сорок пятая

        Вернувшись домой из книжного магазина, я нахожу мать сидящей на диване. Она читает журнал и ест шоколадные конфеты «Годива».
        Я сажусь рядом с ней, придирчиво выбираю темную, в форме сердечка конфету.
        - Нет, ты посмотри на меня, - говорю я, - злая домохозяйка поедает шоколад.
        Мама издает смешок, потом, быстро посерьезнев, спрашивает, как все прошло.
        Я пожимаю плечами, давая понять, что не хочу обсуждать все чудовищные подробности, но потом говорю:
        - Она оказалась не такой, как я ожидала.
        - Они всегда не такие, - с тяжким вздохом замечает мама.
        Еще минуту мы молча едим, потом мама продолжает свою мысль:
        - Но ведь дело, в сущности, не в них, не так ли?
        - Да, - соглашаюсь я, поняв, что наконец-то могу освободиться от одержимости другой женщиной после встречи с ней, - действительно, не в них.
        Мамино лицо проясняется, словно в приятном предвкушении моего грядущего прорыва. Затем, украдкой глянув на меня, она сообщает, что забирает детей в Нью-Йорк на выходные, она уже обсудила это с моим братом.
        - Тебе нужно время для себя, - говорит она.
        - Нет, мама. Для тебя это слишком большая нагрузка, - возражаю я, представляя, как она намучается в поезде с Руби и Фрэнком.
        Она качает головой и настаивает: у нее все под контролем, и Декс встретит ее на Пенсильванском вокзале, чтобы ей не пришлось добираться по городу одной.
        Я опять начинаю протестовать, но она обрывает меня:
        - Декс уже сказал Джулии и Саре, что на выходные к ним едут их двоюродные брат и сестра. И Руби и Фрэнку я тоже сказала. Мы ведь не можем разочаровать детей, как по-твоему?
        Прикусив губу, я уступаю.
        - Спасибо, мама, - говорю я с ощущением близости к ней, какой давно не испытывала.
        - Не благодари меня, милая. Я просто хочу, чтобы ты это сделала. Ты должна прямо взглянуть всему этому в лицо и решить, как тебе нужно поступить.
        Я киваю, по-прежнему в страхе и по-прежнему очень злая, но наконец-то почти готовая.

        На следующее утро, после отъезда мамы с детьми в Нью-Йорк, я сижу у себя на кухне, пью кофе, лихорадочно сознавая, что зацепиться больше не за что. Нет ни родных, с кем можно поговорить, ни мнений, которые можно собрать. Нет ни открытий, которые можно сделать, ни фактов, которые можно обнаружить. Время поговорить с Ником. Поэтому я беру телефон и звоню своему мужу, с которым прожила семь лет, нервничая при этом больше, чем накануне вечером, когда звонила совершенно незнакомому человеку.
        Он отвечает сразу же, немного задыхаясь, как будто ждал звонка именно в этот момент. На мгновение у меня даже закрадывается мысль, не подготовила ли его моя мать или Вэлери.
        Но когда он спрашивает, все ли в порядке, я слышу его сонный голос и понимаю, что, видимо, разбудила его, только и всего.
        - У меня все отлично, - говорю я и, сделав глубокий вдох, заставляю себя продолжать, невольно рисуя его себе, без рубашки, в постели, в которой он спал все эти недели. - Я просто хочу поговорить... я готова поговорить. Ты можешь приехать домой?
        - Да, - отвечает он. - Я сейчас буду.

        Через пятнадцать минут он стоит на крыльце и стучит в дверь собственного дома. Я открываю и вижу его - небритого, с затуманенными глазами, в старых хирургических брюках и выцветшей бейсболке.
        Я впускаю Ника, избегая встречаться с ним взглядом, и бормочу:
        - Ты ужасно выглядишь.
        - Ты выглядишь прекрасно, - говорит он со своей обычной искренностью, хотя на мне джинсы и футболка, а волосы еще не просохли после душа.
        - Спасибо, - отвечаю я и веду его на кухню, занимаю свое обычное место за столом и указываю ему на его место, напротив меня.
        Он садится, снимает бейсболку и бросает ее на стул Руби. Затем проводит рукой по волосам - такими длинными я их никогда у него не видела.
        - Я знаю. Знаю, - замечает Ник, - мне нужно подстричься. Ты так неожиданно меня вызвала...
        Я качаю головой, давая понять, что его ухоженность - последняя из моих забот, затем разом выкладываю:
        - Я виделась с ней вчера вечером. Я ей позвонила. Мне нужно было ее увидеть.
        Хмурясь, Ник почесывает подбородок.
        - Я понимаю, - говорит он, а потом резко пресекает любые свои вопросы, хотя видно, что это стоит ему определенного усилия.
        - Она была мила, и я не испытываю к ней ненависти.
        - Тесса, - произносит он, взглядом умоляя меня прекратить.
        - Нет. Она была... Она была и честна. Не пыталась ничего отрицать, хотя я ожидала другого... Между прочим, она прямо призналась, что влюблена в тебя, - продолжаю я, не совсем понимая, дразню ли его, наказываю или просто говорю правду. - Ты это знал? Уверена, она и тебе говорила...
        Он качает головой, трет глаза ладонями и отвечает:
        - Она в меня не влюблена.
        - Была влюблена.
        - Нет. Никогда не была.
        - Она сказала мне это, Ник, - настаиваю я; мой гнев ежесекундно то ослабевает, то нарастает от каждого его слова, от каждого мимолетного выражения лица.
        - Она думала, что влюблена, - говорит он. - Но... она не была. Любовь не так действует.
        - В самом деле? А как она действует, Ник?
        Он встает, пересаживается на стул Фрэнка... оказывается теперь рядом со мной и тянется к моей руке. Я качаю головой, отказывая ему в этом, но когда он предпринимает новую попытку, я с неохотой поддаюсь, и от его прикосновения на глазах у меня выступают слезы.
        - Любовь - это жизнь вместе, - говорит он, сжимая мою руку. - Любовь - это то, что есть у нас.
        - А что у тебя было с ней?
        - Это было... что-то другое.
        Я пристально смотрю на него, пытаясь отыскать смысл в его словах.
        - Значит, ты ее не любил?
        Он со вздохом устремляет взгляд в потолок, потом снова смотрит на меня. Я мысленно молюсь, чтобы он мне не солгал, не стал открыто отрицать, когда я знаю: он любил ее. Или хотя бы думал, что любит.
        - Не знаю, Тесса, - начинает Ник. - Правда, не знаю... Я бы не поступил так, если бы не испытывал к ней сильных чувств. Если бы это не было по крайней мере похожим на любовь или выглядело и ощущалось как любовь... Но эти чувства не сравнимы с моей любовью к тебе. И в тот момент, когда я пришел домой, посмотрел тебе в глаза и признался в том, что сделал, я это понял... Тесса, я допустил ошибку. Я рисковал всем - своей работой, нашим браком, этим домом. Я до сих пор не знаю, почему позволил этому случиться. Я ненавижу себя за это.
        - Ты не допустил это, Ник, - говорю я, отнимая у него свою руку. - Ты помог этому случиться. Требуются двое. Вы оба в этом участвовали.
        Однако, произнося эти слова, я поражаюсь, насколько они применимы и к нам. Мы оба постарались оказаться в данной ситуации. Всегда требуются двое. Для создания отношений, для их разрушения, для их восстановления.
        - Я знаю. Ты права. Я не пытаюсь свалить вину на кого-то другого... Я просто пытаюсь сказать тебе, как сильно тебя люблю.
        - Тогда как ты мог это сделать? - говорю я, теперь уже тихо. Это вопрос, а не обвинение.
        Он смотрит на меня, подыскивая слова.
        - Я думаю... думаю... я искал чего-то, в чем, как мне казалось, нуждался.
        - И что же это было? Чего ты не получал здесь? От меня? - спрашиваю я и сама же начинаю отвечать на эти вопросы себе. Я наотрез отказываюсь признать свою вину в его неверности и в то же время не могу отрицать, что наши отношения не изменились. Я изменилась. Я уже во многом не та женщина, на которой он женился. Я думаю о недавних упреках Ника и о высказываниях своей матери - я постоянно несчастна, я утратила часть своей страсти, я сосредоточиваюсь на вещах незначительных, а не на наших отношениях, которые составляют основу для всего остального. - Что она тебе дала?
        Он качает головой:
        - Это было не так... Там было больше... - Он поднимает глаза к потолку, подбирая слова, затем медленно продолжает: - То, как я чувствовал себя в ее присутствии, напомнило мне о моих чувствах к тебе в самом начале.
        У меня разрывается сердце от того, что он сравнивает нас, тем не менее я нахожу какое-то утешение в его откровенности, в отражающейся на его лице боли, в том, как сильно он хочет, чтобы этого не было.
        Он продолжает:
        - Там примешивалось и другое... я чувствовал... я чувствовал необходимость помочь тому маленькому мальчику... необходимость извратилась и незаметно распространилась и на его мать... Вероятно, отчасти виновато было мое самомнение... которое хотело этого чувства... этого чувства быть молодым... быть необходимым и желанным.
        Ник умолк, а я вспомнила, какой уязвимой была в метро в день нашей первой встречи. ,
        - Я нуждалась в тебе. Я хотела тебя, - говорю я, используя прошедшее время, хотя я по-прежнему в нем нуждаюсь, по-прежнему его хочу. - Но может быть, тебя больше... ко мне не влечет?
        Я смотрю на него, зная, что он станет отрицать это обвинение, и надеясь на его убедительность.
        - Нет, - говорит Ник, опуская сжатую в кулак руку на стол. - Все не так. Дело не в сексе. Кроме, возможно, чувства единения, которое дает секс... Просто это... это не так примитивно, Тесс... Это не какая-то конкретная вещь, на которую можно указать.
        Я киваю, думая о том, каким трудным может быть брак и сколько усилий требуется для поддержания чувства между двумя людьми, чувства, которое ты даже не можешь представить потускневшим вначале, когда все дается легко. Я пытаюсь представить, как много каждый человек в браке обязан другому для обретения личного счастья в совместной жизни. И это единственный реальный способ двигаться вперед вместе, а не порознь.
        Он продолжает, словно читая мои мысли.
        - Жизнь может быть тяжелой. И однообразной... и изнуряющей. И это не романтическая прогулка, каковой она кажется тебе, когда ты отправляешься в путь, вначале... Но это не означает... это никому не дает права... Это не давало мне права на то, что я сделал... Послушай, Тесса. Какова бы ни была причина, она была недостойной. А в последнее время, мне кажется, вообще никакой причины не было. А это еще хуже. И, к сожалению, правда. Больше мне сказать нечего.
        Я проглатываю вставший в горле комок и киваю. Затем, несмотря на свое решение не превращать это объяснение в разговор о ней, я спрашиваю, общался ли он с ней после прогулки по Коммону.
        - Нет, - отвечает Ник.
        - Значит, ты больше не его врач? - спрашиваю я, избегая имени Чарли, как и имени его матери.
        - Нет.
        - И тебя в его жизни не будет?
        - Нет.
        - Совсем?
        - Совсем.
        - Тебя это печалит?
        Он вздыхает, потом морщится.
        - Я бы солгал, если бы сказал, что не печалит... я скучаю по этому мальчику, и я виноват в том, что, оказавшись частью его жизни, неожиданно исчез. Я чувствую вину за любую боль, которую могу причинить ребенку. За нарушение первого правила медицины.

«Не навреди», - думаю я, а затем оцениваю весь вред, который он причинил.
        Ник продолжает:
        - Но еще больше я повинен перед тобой. На самом деле я ни о чем не могу думать, кроме как о тебе... нас. Моих детях. Нашей семье. Большую часть времени я вообще ни о чем не могу думать. Я просто чувствую, вспоминаю и сожалею.
        - И о чем это? - интересуюсь я, и мое внутреннее напряжение смягчается. - Что ты чувствуешь, вспоминаешь, о чем сожалеешь?
        - Я чувствую... у меня возникает такое же ощущение, как тогда в подземке, где я встретил тебя. Ты с таким грустным видом стояла с этим кольцом на пальце. Такая красивая... И я вспоминаю наши первые дни, когда мы были нищими, я еще учился, и мы на двоих съедали лазанью на ужин... и когда ты была беременна Руби и съедала две такие лазаньи одна.
        Со слабой улыбкой он смотрит куда-то в пространство.
        - Я ела за двоих, - напоминаю я свою отговорку, хотя на самом деле я ела так, будто носила тройню.
        С мечтательным выражением глаз он продолжает:
        - И надеюсь... я надеюсь, что смогу вернуть тебя. Я хочу вернуть тебя, Тесса.
        Я качаю головой, охваченная глубокой печалью о себе и детях, но в первый раз и о Нике.
        - Жизнь не будет прежней, - говорю я.
        - Знаю, - отвечает он.
        - Жизнь никогда не будет прежней.
        - Я знаю. Но, может...
        - Может - что? - с надеждой спрашиваю я.
        - Может, она будет лучше, - произносит Ник; именно это я и хотела от него услышать. - Можем мы попытаться это выяснить? Можем мы попытаться ради Руби и Фрэнка? Ради нас?
        Я чувствую, что начинаю сдаваться, когда он встает и поднимает со стула и меня, взяв за руки.
        - Пожалуйста, - просит он.
        - Я не знаю, смогу ли, - говорю я, по лицу у меня текут слезы. - Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебе доверять. Даже если бы хотела.
        Он поднимает руки, чтобы обнять меня, но потом опускает, словно понимает, что еще не заслужил этого права. Затем шепчет мое имя и говорит:
        - Позволь мне помочь тебе.
        Слезы у меня все текут, но я не говорю «нет». И это, как мы оба, конечно, понимаем, почти означает согласие.
        - Я не могу ничего обещать, - продолжаю я.
        - Но я могу.
        - Ты уже один раздавал обещания, - напоминаю я, и голос у меня прерывается.
        - Я знаю. И я сделаю это снова. Я буду делать это каждый день. Буду делать, чего бы мне это ни стоило. Только дай мне еще один шанс.

«Еще один шанс».
        Слова, которые моя мать слышала не однажды. Слова, по поводу которых спорят женщины. Можешь ли ты простить, и следует ли тебе доверять. Я думаю о суждениях общества, друзей и родных, подавляющее большинство которых согласны с тем, что предавшему тебя не следует давать второго шанса. Следует сделать все возможное и держать нож подальше от своей спины, защищая свое сердце и гордость. Трусихи дают второй шанс. Дуры дают второй шанс. А я не трусиха и не дура.
        - Я так раскаиваюсь, - говорит Ник.
        В своем воображении я представляю его в день нашей свадьбы, когда мы обмениваемся клятвами, и слышу его слова: «Отказавшись от всех других, пока смерть нас не разлучит».
        Так должно было быть.
        Этого не случилось.
        И все равно мы здесь, родившие двоих детей и пережившие нарушенную клятву, стоим друг перед другом, в точности как стояли в тот день перед алтарем, в равной мере с любовью и надеждой. И снова я закрываю глаза, готовая сделать решительный шаг, готовая к долгой, трудной дороге, ожидающей впереди. Я понятия не имею, что из этого выйдет, но, с другой стороны, я никогда, в сущности, и не знала, что будет впереди.
        - Я приготовлю тебе завтрак? - спрашивает Ник. - Яичницу-глазунью?
        Я смотрю ему в глаза, киваю и почти улыбаюсь. Не потому, что счастлива или голодна, а просто потому, что мой муж дома и он знает, что яичница-глазунья - мое любимое блюдо. И я верю, что могу найти в своем сердце прощение, погребенное под разочарованием и страхом, гневом и гордостью.

  

        notes

        Примечания

1

        В американском футболе - нападающий, открытый для получения паса.

2

        В бейсболе - игрок, располагающийся на внешней части поля.

3

        Персонажи детских телепередач.

4

        По-английски «лев».

5

        Видимо, намек на фильм «Семейка Пондер», члены которой интеллектом не блещут.

6

        Персонаж сказки Ф. Баума «Волшебник из страны Оз».

7

        Бейсбольная и футбольная команды соответственно.

8

        Футбольная команда Университета Миннесоты.

9

        Хорал, 10-я часть духовной кантаты И.С. Баха «Сердце, уста, деяние и жизнь»

10

        Восстановление сосудов в участках ткани или органа, разрушенных патологическим процессом.

11

        Выражение «иметь холодные ноги» означает «трусить, малодушничать».

12

        Современный мужчина любой сексуальной ориентации, придающий большое значение своей внешности и соответственно тратящий массу времени и денег на совершенствование своего внешнего вида и образа жизни.

13

        Песни в исполнении Хелен Редди и Глории Гейнор соответственно.

14

        Упоминаются романы Энн Бронте, Уильяма Теккерея и Томаса Харди.

15

        Разновидность макарон.

16

        Традиционная итальянская закуска в виде бутербродов.

17

        Поросенок Уилбур - персонаж романа Э.Б. Уайт «Паутина Шарлотты».

18

        Газированный напиток, обычно изготовляемый из коры дерева сассафраса.

19

        Жаклин Кеннеди, во втором замужестве Онассис (1929- 1994).

20

        По традиции каждый из участников праздничного обеда произносит слова благодарения за все то хорошее, что произошло в его жизни.

21

        Очко, разыгрываемое в теннисном матче, выигрыш или проигрыш которого может решить исход всего матча.

22

        Образцовая американская мать семейства из комедийного сериала «Проделки Бивера».

23

        В 1995 г. Хью Грант был арестован полицией на Сансет-бульваре в Голливуде в машине проститутки Дивайн Браун, которая занималась с актером оральным сексом.

24

        Роман американской писательницы Мадлен Л'Энгль.

25

        Разновидность лапши.

26

        Американский художник и иллюстратор (1894-1978).

27

        Напиток из взбитых яиц, сахара и молока.

28

        Интернет-магазин.

29

        Настоящее имя Теодор Сьюз Гайзель, американский писатель и карикатурист (1904-1991).

30

        Имеется в виду штаты Южная Дакота и Северная Дакота.

31

        Город в штате Северная Дакота.

32

        Местное название моста Лонгфелло в Бостоне.

33

        Блюдо мексиканской кухни - свернутая трубочкой или конвертиком кукурузная лепешка тортилья с разнообразными начинками.

34

«Kumbaya», афро-американский спиричуэл, который поют, взявшись за руки.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к