Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Любовные Романы / AUАБВГ / Гридасова В: " Запретный Мужчина " - читать онлайн

Сохранить .
Запретный мужчина В. Гридасова
        М. Кожевникова
        И. Полянская

        Издание представляет собой продолжение киноромана «Запретная женщина».

        Запретный мужчина
        Продолжение киноромана «Запретная женщина»

        Мы надеемся порадовать не только читателей, но и телезрителей, так как A/О «Фора-фильм» ведет переговоры с телевидением Венесуэлы о совместной экранизации нового киноромана с полюбившимися Вам актерами.
        Не только знойные страсти, южный темперамент латиноамериканских героев, но и тайны, и омуты русской души обогатят их истории и судьбы.
        Такое столкновение неизбежно рождает множество роковых и авантюрных поворотов сюжета, которые не позволят Вам оторваться как от русской версии романа, так и от будущего сериала.

        Глава 1

        Амалия боязливо поглядывала на глухие серые стены, что стеснили улицу, превратив ее в узкое сумрачное ущелье. У себя в Каракасе она привыкла видеть шумные, широкие, пестрые проспекты, белые дома, сады, парки. Они бродили с Карлосом по Толедо, и суровость средневековой Европы смущала и тревожила ее. «Неужели так сумрачна была и юность моего мальчика?» — невольно спрашивала она себя. Но ведь и в нарядной Венесуэле жизнь, выпавшая ей на долю, не отличалась праздничностью. Ее мужа, крупного бизнесмена, человека с крутым и трудным характером, с которым ей жилось тяжело, но которого она все-таки любила, убили, когда она была на восьмом месяце беременности. Мало того, ее обвинили в убийстве собственного мужа и посадили в тюрьму, где она провела двадцать шесть лет. Сына Амалия родила в заключении, и случилось так, что его вырастил и воспитал человек, который на суде свидетельствовал против нее,  — Херман Гальярдо. Амалия считала Хермана убийцей своего мужа, а ее сын считал Гальярдо своим отцом… Спустя много лет она узнала правду: ее мужа, Педро, убил компаньон Гальярдо — Диего Лей. И он же подменил сына
Гальярдо — хилого Альваро на крепыша Карлоса. Правду об убийстве Педро Херман узнал значительно раньше Амалии, но побоявшись за благополучие своей фирмы, не тронул компаньона и не протянул руку помощи Амалии, оставил ее в тюрьме. Потом он молил ее о прощении. Амалия простила его, но куда было девать горечь, что невольно отравила ей сердце за долгие годы несправедливого заточения?.. Правда, когда ее сын, ее Карлос, вернулся к ней, она почувствовала себя счастливой. Но и ее сына жизнь не баловала счастьем, и в его жизни Херман Гальярдо сыграл роковую роль. Он вырастил его, был привязан к нему как к сыну, но сам того не подозревая, разбил ему сердце, женившись на девушке, которую тот полюбил. А Карлос, не переставая любить Ирену Ривас, которая стала Иреной Гальярдо, женился на другой, потому что та убедила его, будто ждет от него ребенка. Брак был несчастливым — ревность и скандалы Росалинды, болезнь слабенького малыша, и наконец его смерть. Карлоса больше ничего не связывало с нелюбимой женой, и он сообщил ей о своем решении развестись с ней. В припадке ярости и отчаяния Росалинда выстрелила в него.
Пуля повредила Карлосу позвоночник, и долгие годы он провел в инвалидной коляске. Ирена к тому времени осталась одна, и Карлос умолил ее выйти за него замуж. Но и этот брак не принес обоим счастья. Теперь ревновал Ирену Карлос, и ревновал ее к Херману, которого Ирена, несмотря ни на что, продолжала любить. Карлоса с Иреной связывал только их приемный сын Хермансито да нездоровье Карлоса. Но Карлос поправился, и когда Ирена отыскала свою пропавшую дочь Мартику, то сам Бог велел ей воссоединиться с отцом своего ребенка, Херманом. Теперь Ирена наслаждалась семейным счастьем в Венесуэле, а Карлос с Амалией путешествовали по Европе. Карлосу хотелось показать матери места, где прошла его юность, где он был так счастлив и вместе с тем так несчастлив. Ему хотелось, чтобы теперь, когда он обрел мать, воспоминания его согрелись материнской улыбкой и той нежностью, которой ему всегда так недоставало. Они побывали в Англии, где Карлос учился и где у него осталось много друзей, а теперь приехали в Испанию, где он получил профессию и начал работать. И сейчас, бродя по Толедо, Карлос с благодарностью думал об Ирене.
Она явилась ему здесь светлым ангелом, и здесь они пережили самые прекрасные и волнующие мгновения своей мучительной и несчастливой любви. Вновь видел Карлос перед собой загадочную девушку, чьи губы не произнесли ни единого слова, но глаза говорили красноречивее слов. Немая Ирена казалась ему живой воплощенной душой, чарующей и безмолвной. Карлос не сожалел о прошлом и нес его груз с благодарностью и признательностью. Глядя на печально-мечтательную улыбку Карлоса, Амалия понимала, что нужна ему затем, чтобы сын мог безопасно странствовать по лабиринтам прошлого.
        День был ясным, Толедо наводнили толпы отдыхающих и туристов. Люди сидели на террасах кафе, прогуливались по набережной, но Карлос не замечал их, останавливая взгляд то на готическом соборе, то на причудливом мавританском замке, то погружался в воспоминания, уходил в свои мысли, а потом опять возвращался к каменным поэмам средневековья. Но вдруг Карлос с удивлением отметил, что всякий раз, как он, очнувшись от снов прошлого, возвращается из страны былого в настоящее, взгляд его задерживается на грациозной фигурке невысокой девушки — бледное удлиненное личико в рамке темных волос, темные глаза. И одета она в узкие брюки и подобие кожаного колета, словом,  — средневековый юный паж, да и только. Но в руках у пажа телекамера, паж занят съемками. Вот и объяснение, почему он то и дело попадается им на пути. Взгляд Карлоса неоднократно скользил по изящной фигурке, но только сейчас он вдруг сконцентрировал на ней свое внимание, и сердце защемило от воспоминаний. Карлосу вспомнилось, как следовал он за Иреной в день их знакомства, и как, оставаясь не замеченным, фотографировал ее. Ему даже показалось, что
Ирена стоит в рамке готического портала. Взмах ресниц, и видение исчезло. Ирене он тогда послал алую розу. Не послать ли розу и пажу в благодарность за ожившее въяве воспоминание? Карлос подозвал смуглого сорванца и отправил его с белоснежной благоухающей розой к сеньорите. А потом чуть снисходительно и ласково наблюдал, как изумилась девушка подношению, как отыскивала его глазами, и, отыскав, поблагодарила шаловливым кивком. А он, глядя на нее, печально и мудро улыбался, как бы благословляя это юное веселое создание на долгое и тернистое странствие по житейским волнам.
        К вечеру они с Амалией вернулись в Мадрид, в свою гостиницу. Назавтра Карлос собирался показать матери университет, и, может быть, если не слишком устанут, пойти с ней в музей Гойи. Они никуда не спешили. Испания нравилась Амалии гораздо больше Англии, и они собирались пожить здесь, сколько поживется. Амалия приняла душ, полежала, а когда они уже собирались спуститься вниз поужинать, вдруг раздался телефонный звонок.
        — Пили, неужели ты?  — изумленно спросил Карлос.  — Нет, похоже, что время и впрямь потекло вспять! А мы с мамой только что из Толедо и собираемся отправиться поужинать.
        — Если сеньора Амалия не возражает, давайте поужинаем вместе,  — предложила на том конце провода Пилар.  — А время, уверяю тебя, торопится туда, куда ему и следует,  — в будущее. Я здесь с Альберто и Кати. У нас серьезные проблемы и всякие новости, мы их тебе расскажем.
        — Рад любым новостям, а еще больше рад повидать тебя, Альберто и Кати,  — отвечал Карлос.  — Но вам придется приехать к нам в гостиницу. Мама устала, и мне не хотелось бы ее утомлять еще больше.
        — Разумеется, мы сейчас же приедем, мы тут поблизости. Встретимся в ресторане. Поклон сеньоре Амалии.
        Амалия со счастливой улыбкой смотрела на оживившееся лицо сына. Похоже, что это был приятный звонок. Впрочем, она даже, кажется, что-то слышала о Пилар.
        — Если не возражаешь, мама, мы поужинаем с моими друзьями. Альберто — врач, психотерапевт, а Кати, его жена,  — давняя подруга Ирены. А Пилар? Пилар была моей подругой и даже невестой, но из-за Ирены мы с ней расстались. Однако с тех пор столько воды утекло, Пилар успела подружиться с Иреной, а мать Пилар, донья Флора, вышла замуж за дона Хесуса, отца Ирены. Они сейчас тоже где-то в Европе, в Париже, кажется…
        Амалия слушала сына и радовалась за него. Все эти имена пока ничего не говорили ей, но скоро она познакомится с друзьями Карлоса, и имена станут живыми людьми. Она была рада новым друзьям. Как причудливо, как прихотливо играет человеком судьба! Несправедливо было ее долголетнее заточение в тюрьме, ее неизбывные муки, но теперь за злую несправедливость ей заплачено добром: взрослые дети обычно уходят от родителей, оставляя их в одиночестве, а ее взрослый сын пришел к ней, и теперь на старости лет у нее появилась семья, она окружена любовью, заботой. И все-таки Амалия предпочла бы одиночество. Именно потому, что любила Карлоса больше всего на свете и, любя его, она хотела для него счастливой семейной жизни, хорошей жены, домашнего очага, детей. Она готова была с распростертыми объятиями встретить ту женщину, что полюбит ее сына, и поэтому с таким нетерпением и внезапным волнением стала готовиться к встрече с Пилар. Она чувствовала: не просто дружба связывает ее сына и эту пока не знакомую ей женщину, их связывает что-то гораздо более значимое, глубинное…
        Амалия красиво уложила свои белокурые с проседью волосы, надела темно-сиреневое платье, которое ей было очень к лицу. Затем они с сыном спустились в уютный нарядный зал ресторана, где тихо играла музыка, где на столах мягко светились лампы, где все располагало к отдыху и дружеской беседе.
        И вот старые друзья сидят за столом. Амалия внимательно приглядывается к ним. Ей нравится Альберто — невысокий, плотный, с открытым мужественным лицом и проседью в густых черных волосах. Нравится Кати, мягкая, женственная, очки нисколько не портят ее, она очень миловидна со своими высоко подобранными пышными волосами, длинной шеей, стройной фигурой. А Пилар — та просто красавица: рыжеватая, с тонкими чертами лица, тонкой белой кожей. Она явно неравнодушна к Карлосу. Разговорившись с ним, она разрумянилась, в голосе появились звенящие нотки, она охотно и часто смеется. Амалии знакомо это счастливое возбуждение влюбленной женщины, но вот Карлос… Он только слушает Пилар, но, похоже, ничто не откликается в нем на ее такой явный и вместе с тем потаенный призыв. Потаенный, потому что речь ведется совсем о других и совсем невеселых вещах. Вслушиваясь в рассказ Пилар, Амалия становилась все грустнее и грустнее.
        — Пока мы знаем только то, что мой мальчик находится в семье Альвареса. Альварес сам юрист и довольно крупный политический деятель. Но мы никак не можем встретиться с ним,  — жаловалась Пилар.  — Его никогда не застанешь дома. Конечно, мы могли бы нанять адвоката и поручить ему вести переговоры, а потом, возможно, и судебный процесс, но это должен быть человек не со стороны, мы должны ему полностью доверять, потому что в противном случае может пострадать моя мать, а этого я тоже никак не могу допустить.
        Амалия не совсем понимала, каким образом связаны Пилар и Альберто, и почему ребенок Пилар находится у каких-то Альваресов. Тем более непонятно было, при чем тут мать Пилар, но Амалия держала эти вопросы при себе, собираясь все разъяснения получить затем у Карлоса. Она понимала другое: Пилар ищет своего ребенка, она лишилась его, когда он был совсем малышом, и страдает без него. И сердце Амалии преисполнилось величайшего сочувствия к этой молодой, привлекательной и такой обездоленной женщине.
        — Мама вот-вот должна приехать из Парижа,  — между тем продолжала Пилар.  — Ты ведь знаешь, какая она деятельная.  — Тут Пилар засмеялась и взглянула на Карлоса особым доверительным взглядом: как-никак, у них с Карлосом было прошлое, они были даже счастливы в этом прошлом.
        — Да-да,  — рассеянно согласился Карлос, который прекрасно помнил деятельность сеньоры Флоры, но никакой умиленности по поводу этой корыстолюбивой эгоистки не испытывал.
        — Так вот, теперь я надеюсь только на маму,  — говорила Пилар.  — Ты ведь знаешь, Карлос,  — она все время обращалась к нему очень интимно и доверительно,  — ты ведь знаешь, какие сложные у нас были с мамой отношения, но теперь я так жду ее и чувствую, только она может мне помочь!
        — Она столько испортила тебе крови, Пили,  — сказал шутливо Карлос,  — что, может быть, и вправду настало время ей искупить свою вину перед тобой?
        Альберто редко вмешивался в разговор, вставлял два-три слова, уточнял какую-то деталь, и не больше. У него было странное ощущение непричастности к происходящему. Он больно пережил исчезновение Пилар в то время, когда любил ее, и не подозревал о существовании будущего ребенка. Теперь же, когда они с Пилар спустя много лет увиделись вновь, она казалась ему тенью из давнего-давнего сна. Вполне возможно, что подсознательно он все еще помнил ту нестерпимую мучительную пытку, и больше не хотел ее, всячески отстраняя от себя эту опасную, нежеланную тень. Но как человек порядочный, Альберто всячески был готов помогать Пилар, которая мечтала вернуть себе сына. Однако он нисколько не ощущал этого сына своим, хотя невольно волновался, думая о нем, потому что у них с Кати детей не было.
        — Да-да, я тоже надеюсь на сеньору Флору,  — сказала Кати,  — в ней столько энергии, изобретательности…
        Кати не так-то легко давалось общение с Пилар. Она чувствовала, как дорожит Альберто их семейной жизнью, после того как едва не потерял ее. И она невольно боялась за свой семейный очаг, ставший теперь таким теплым. Но их очагу недоставало только малыша, крошечного Альберто или Кати. И вот выяснилось, что ребенок есть. Но матерью его была Пилар, и это тревожило Кати. Несмотря на всю свою доброжелательность, душевную щедрость и благородство, она невольно ревновала Альберто к его прошлому, а еще больше к возможному будущему, видя в нем угрозу своему счастью.
        Однако свою мучительную тревогу, свои опасения Кати хранила в себе, и обращение ее с Пилар оставалось всегда дружеским и ровным. А за этим ужином Кати оттаяла и повеселела, она тоже почувствовала, как Пилар влечет к Карлосу, и ей стало легче. Прошлого она не боялась, опасность таило одно только настоящее, а в настоящем Пилар любила Карлоса. В отличие от Альберто, Кати живо участвовала в разговоре. Проблема ребенка всерьез ее волновала, но не совсем так, как Пилар: Кати поняла, что успокоится лишь тогда, когда у нее самой появится ребенок. Осознав это и приняв решение, она уже стала гораздо спокойнее и готова была заниматься ребенком Пилар.
        — Еще я думаю, нам помогут старые связи Альберто. Он ведь когда-то практиковал здесь и сейчас собирается возобновить практику. В Мадриде у него остались знакомые врачи и пациенты. Среди них есть люди компетентные, влиятельные. Безусловно, они могут собрать для нас информацию, помочь советом, а возможно, и чем-то более существенным,  — говорила Кати.
        — Если я могу быть чем-либо полезен, то буду очень рад,  — любезно предложил свои услуги Карлос.
        — Пока я могу быть полезной тебе,  — кокетливо сказала Пилар,  — когда твоей маме понадобится женское общество, я охотно составлю ей компанию.
        — От такой приятной компании я не откажусь,  — весело отозвалась сеньора Амалия, которая, сочувствуя Пилар, уже встала на ее сторону и готова была всячески помогать ей в завоевании собственного сына.
        Пилар поняла это и благодарно взглянула на нее.
        Заключением такого неожиданного женского союза и закончился этот приятный для всех дружеский вечер. По-настоящему приятный, по-настоящему дружеский, хотя когда-то Альберто и Карлос были соперниками в своей любви к Ирене Ривас, хотя Пилар любила сперва Альберто, а потом полюбила Карлоса. Но соперничество осталось далеко позади. Каждый из них, немало пережив и настрадавшись, ценил прежде всего надежность и преданность, и поэтому они могли положиться друг на друга.
        — Есть ли новости о Хермане, об Ирене?  — на прощание спросил Альберто Карлоса.
        — Отсутствие новостей — самая лучшая новость,  — с улыбкой ответил Карлос, провожая гостей к выходу.

        Глава 2

        Далеко позади остались те страшные дни, когда Ярима, скрываясь от погони, вынуждена была прятаться в глухом горном ущелье и больше недели не высовывать носа из узенькой пещеры, ставшей для нее, впрочем, счастливым убежищем. Люди капитана Портаса, следовавшие за Яримой по пятам и понимавшие, что она должна находиться неподалеку от того места, где была найдена ее искореженная машина, несколько раз проходили буквально в двух шагах от пещеры, но Яриме тогда явно повезло. Еще пару часов назад она проклинала внезапно разразившийся ливень, не дававший возможности мчаться по скользкой дороге на большой скорости к ставший в конце концов причиной аварии. А теперь была благодарна этому неутихающему ненастью, смывшему кровавый след, оставленный Яримой на пути от машины до пещеры. Израненное тело горело от ушибов и ссадин, но и здесь удача сопутствовала ей, поскольку все обошлось без переломов.
        Полицейские, так и не обнаружив преступницы, предположили, что кто-нибудь увез ее в ближайшую больницу до их появления, и покинули ущелье, но Ярима этого не знала. Несколько суток пролежала она в своем укрытии, боясь шелохнуться, чтобы не выдать себя неосторожным движением, и все это время ей мерещились поблизости сердитые голоса полицейских и топот их тяжелых ботинок. Поняв же наконец, что преследователи больше не будут искать ее в ущелье, Ярима воспрянула духом. «Неужели и вправду повезло?  — подумала она, еще не до конца веря в удачу.  — Может, судьба и дальше будет ко мне благосклонной?  — И вдруг ее осенила догадка: — Уж не потому ли, что я так и не смогла, не посмела убить Хермана, Господь посылает мне вознаграждение?!»
        Воспоминание о Хермане острой болью отозвалось в сердце Яримы, и слезы сами собой хлынули из ее глаз.
        — Херман! Херман!  — повторяла она, рыдая.  — Прости меня за все! Прости мою сумасшедшую любовь к тебе!.. Прости, что была с тобой такой жестокой!.. Это моя проклятая любовь заставляла уничтожать всех, кто тебе дорог… Да, я ненавижу их всех! Ненавижу тех, кого ты любил и любишь теперь!.. Что мне делать, Херман? Я потеряла тебя навсегда, но я по-прежнему люблю тебя!..
        Совсем обессилив от рыданий, Ярима еще некоторое время пролежала в своем убежище без движений и без каких-либо чувств и мыслей. Горячечный, болезненный сон сморил ее, а проснувшись, она не знала, сколько часов проспала,  — может, день, а может, и целые сутки. Но впервые с тех пор, как она оказалась здесь, в горах, к ней пришло состояние некоторого спокойствия: что ж, все мосты сожжены, в прошлое возврата нет, и теперь надо медленно, осторожно, без суеты, отыскивать в этом мире местечко, уготованное для нее достаточно благосклонной судьбой. Уж коли суждено было избежать полицейской пули и тюремной решетки, то, стало быть, надо жить. Узкой каменистой тропкой надо вскарабкаться отсюда наверх, туда, где протекает людская жизнь. Вот только людей-то сейчас как раз и следует опасаться.
        Ярима представила, как она, израненная, потерявшая много крови и сил, будет еще долго обходить людские жилища и, подобно загнанному зверю, опасаться любого шороха, любой тени… «Ладно, это не самое печальное,  — сказала она себе.  — У меня достанет сил пережить и страх, и голод. Буду питаться ягодами и травой, буду пить воду из горного ручья, из дождевой лужи, но выживу и сумею начать все сначала!»
        Деньги у Яримы были, а драгоценности, которые она унесла с собой из дома Хермана, позволяли безбедно существовать хоть до глубокой старости, однако эта страна, Венесуэла, оказалась теперь для нее запретной. Лишь на место в тюремной камере могла рассчитывать здесь Ярима, повинная в смерти Росалинды, Альваро и Рохитаса.
        — Ох, Рохитас, Рохитас,  — горько произнесла Ярима.  — Трудно мне придется без тебя. Ведь за долгие годы я привыкла только строить самые невероятные планы, вплоть до преступлений. А исполнял их в основном ты… Поверь, я не хотела твоей смерти…
        Чтобы пересечь границу Венесуэлы, Яриме нужно было раздобыть документы на чужое имя, а сделать это без помощи кого-нибудь из знакомых она не могла. Не станешь же предлагать деньги, пусть и большие, первому встречному: дескать, сделай подложный паспорт мне, опасной преступнице. И Яриме пришлось вспомнить тех, с кем по требованию Хермана давно уже были разорваны все связи. Да, кроме как к бывшим приятелям по наркобизнесу, обратиться ей было некуда. Разумеется, с тех пор много воды утекло, и прежние партнеры разбрелись по белу свету, выпав из поля зрения Яримы. Выпутаться из такого дела, как торговля наркотиками, непросто, если уж ты однажды завяз в нем. Но Херман, решив покончить с преступным прошлым, приложил к этому немало усилий, и в конце концов его оставили в покое, так же как оставили в покое и его главную помощницу — Яриму.
        Больше всех упорствовал только Родриго Санчес — молодой честолюбивый красавец, страстно влюбленный в Яриму. У нее, правда, было свое мнение относительно этой страсти, и Ярима не раз говорила об этом самому Родриго:
        — Тобой движет не любовь, а ревность, соперничество с Херманом. Если ты поглубже заглянешь в свою душу, то поймешь, что тебе нужна вовсе не я. А просто тебе хочется самоутвердиться за счет того, что ты отобьешь женщину у самого Хермана Гальярдо!
        Все эти разговоры происходили еще в те времена, когда Херман не был женат на Ирене, а Ярима была его любовницей и, как все считали, его невестой. Потом жизнь Хермана, а вместе с ним и Яримы, круто переменилась. Гальярдо решил предстать перед своей женой — этой не от мира сего Иреной — чистым как стеклышко и отошел от всех противозаконных дел. Разумеется, сделать это в одночасье было невозможно, и потому все уже начатые операции вынуждены были доводить до конца Диего Лей и все та же верная Ярима. Но ввязываться в новые махинации Херман запретил им строго-настрого.
        Диего, однако, с боссом не согласился и продолжал вести уже самостоятельную игру, которая затем плохо для него кончилась. Ярима же не стала перечить Херману, потому что это было не в ее интересах. Главное, что заботило Яриму в то время,  — как избавиться от соперницы и заполучить Хермана в мужья. В достижении своей цели она не гнушалась никакими средствами, и Херман в итоге стал ее мужем, но для счастья этого оказалось недостаточно, так как в сердце он по-прежнему хранил любовь к Ирене.
        Что же касается Родриго, то он периодически напоминал о себе едва ли не до той поры, пока Ярима не вышла замуж, а потом вдруг как в воду канул. Но именно его стала разыскивать Ярима, сжегшая все мосты и нуждавшаяся в поддержке надежного покровителя. Обратившись за помощью к одному из своих прежних партнеров, она не без удивления обнаружила, с каким трепетом тот произносил имя Родриго Санчеса.
        — Связаться с сеньором Санчесом будет для меня очень сложно,  — сказал он и многозначительно посмотрел на Яриму.
        — За эту услугу я хорошо заплачу,  — неверно истолковала его взгляд Ярима.
        — Дело не в деньгах. Просто я не имею выхода на сеньора Санчеса: он теперь слишком большой человек, чтобы общаться с такими мелкими сошками, как я.
        — Прости, Педро, я этого не знала. И все же прошу тебя, придумай, как передать Родриго, что я жду его помощи. Да, прямо так и передай: Ярима Баэс просит о помощи. И ничего не бойся. Уверяю тебя, Родриго будет рад такому известию и обязательно захочет помочь — если не из любви ко мне, то из желания увидеть меня поверженной.
        Она не обманулась в своих ожиданиях: через несколько дней Педро принес ей паспорт на чужое имя и авиабилет до Мадрида, куда ее любезно пригласил Санчес, проживавший ныне в Испании.

        — Я очень доволен тобой,  — сказал Родриго, войдя в кабинет, как всегда, бесшумно.  — Если так пойдет и дальше, то вскоре ты, пожалуй, сможешь занять место моего главного референта. Не будешь возражать?
        Он широко улыбнулся и внимательно посмотрел на Яриму, ожидая реакции на свое многообещающее заявление.
        — Ты все такой же, Родриго,  — предпочла уйти от прямого ответа Ярима.  — Трудно понять, когда ты шутишь, а когда говоришь всерьез.
        — Вовсе не трудно! Надо только усвоить, что по отношению к тебе я всегда предельно серьезен. Ведь с тобой шутить опасно, не так ли?
        Он расхохотался так весело и добродушно, что Ярима тоже не смогла сдержать улыбку:
        — Не больше, чем с тобой! Хотя, если шутка невинная, то я ничего не имею против…
        — Спасибо. Это очень существенное уточнение. Обещаю, что отныне все мои шутки будут исключительно невинными.
        Такие вроде бы ничего не значащие пикировки стали обычными для Родриго и Яримы с тех пор, как она появилась в Испании. Гостеприимный хозяин не спрашивал, в чем именно провинилась его гостья перед венесуэльской полицией, но Ярима не сомневалась, что он навел подробные справки о всех ее преступлениях по другим каналам. Однако обижаться за это на Родриго не имело смысла: любой на его месте поступил бы точно так же. Наоборот, Ярима испытывала искреннее чувство благодарности к давнишнему приятелю и поклоннику за то, что он не просто спас ее от тюрьмы, но и предложил работу в своей фирме. Правда, Яриме было понятно, что допустили ее лишь к той легальной сфере деятельности, которая служила прикрытием для тайных операций Родриго, приносящих ему основной капитал. Эта осторожность была вполне естественной и оправданной, а потому Ярима и усомнилась в серьезности намерений Родриго, так скоро заведшего разговор о «главном референте». Вероятнее всего, он просто хотел прощупать Яриму — насколько велики ее амбиции.
        — Ты, однако, так и не ответила на мой вопрос,  — напомнил между тем Родриго.  — Хотела бы ты стать моим верным помощником, каким была когда-то для Хермана Гальярдо?
        — Для тебя не секрет, что с Херманом нас связывала не только работа,  — взвешивая каждое слово, ответила Ярима.  — Тот случай был уникальным. Вряд ли он сможет еще повториться в моей жизни… А тебе я очень благодарна за все и потому служу верой и правдой. Надеюсь, ты не сомневаешься в моей искренности и надежности?
        — Нисколько. Поэтому и говорю, что со временем можно было бы расширить круг твоих полномочий. Ты много лет работала рядом с Гальярдо, а такой опыт не проходит бесследно. Кроме того, мне хорошо известны твои деловые качества: энергичность, работоспособность, интуиция. А твоему умению мгновенно находить оптимальные решения в самых безнадежных ситуациях мог бы позавидовать любой самый преуспевающий бизнесмен.
        — И даже ты?  — игриво сверкнула глазами Ярима.
        — Отчасти даже я,  — признался Родриго.
        — По-моему, ты мне льстишь,  — заметила, не теряя бдительности, Ярима.  — Вот только не пойму, зачем тебе это нужно.
        — Господи! До чего же тебя запугала эта история с побегом из Венесуэлы!  — воскликнул Родриго.  — Ты, кажется, теперь не склонна верить никому. Если это так, то тебе и в самом деле рано еще приступать к более сложной работе, потому что я могу доверить ее только смелому, надежному человеку, свободному от всяческих страхов.
        — Да, возможно, ты и прав,  — согласилась Ярима.  — Прости. Наверное, я еще не совсем оправилась от пережитых потрясений. Но благодаря твоей поддержке я вскоре приду в себя, можешь в этом не сомневаться.
        — Ладно. Приходи в себя. Не будем торопить событий. Ты прекрасно справляешься со своей нынешней работой, и я просто хотел сказать, что у тебя тут есть перспективы.
        — Спасибо,  — растроганно произнесла она и посмотрела на Родриго преданным взглядом.

        Ярима кривила душой, говоря, что узнает в своем покровителе прежнего Родриго. На самом же деле она была буквально потрясена произошедшими с ним переменами. Прежде всего ее поразил тот едва ли не аристократический лоск, который приобрел за эти годы выходец из скромной семьи банковских служащих. А если учесть еще род деятельности, отнюдь не способствующий становлению в человеке благородных манер, то метаморфоза, случившаяся с Родриго, казалась просто невероятной.
        Прежде это был дерзкий и достаточно нагловатый молодой человек, получивший диплом юриста, но явно сделавший ставку на иную, весьма рискованную карьеру дельца наркобизнеса. Ярима помнила его еще мальчиком на побегушках в корпорации Гальярдо, хотя уже тогда отмечала, что такое положение Родриго отнюдь не устраивает, и он намерен добиваться успеха любой ценой. Разумеется, она и предположить не могла, о каком именно успехе мечтал тогда ее отвергнутый воздыхатель.
        — Признаюсь, я недооценила тебя когда-то,  — сказала однажды Ярима в установившейся между ними полушутливой манере.  — Не разглядела тебя и по глупости отказалась от такой великолепной партии!
        — Конечно, ты была ослеплена Херманом Гальярдо. Кроме него для тебя никого не существовало.
        — Да, это так, но все же я видела, что ты красив, умен, понимала, что ты сумеешь многого добиться в жизни. Только свою жизнь хотела связать с Херманом,  — грустно произнесла Ярима.
        — Ты, похоже, теперь об этом сожалеешь?  — не без удивления спросил Родриго.  — А мне казалось, Херман до сих пор владеет твоим сердцем.
        — Я ненавижу Хермана!  — воскликнула Ярима.  — Он изломал всю мою жизнь! Приручил, держал меня при себе, а сам убивался по Марте. Не мог простить, что она полюбила не его, и тогда придумал себе другую игрушку — Ирену. Если бы он любил только эту рохлю, Ирену, то я легко могла бы с нею справиться. Но Херман, сам того не сознавая, видит в ней еще и Марту. Я слишком поздно поняла, что эта его любовь ненормальна, и никаких моих сил не хватит на то, чтобы ее уничтожить. Поначалу он добивался Ирены, пытаясь взять реванш за поражение, а потом его замучила совесть: Марта сошла с ума по его вине, Ирена осталась сиротой… Словом, теперь это не любовь, а искупление грехов. Но если бы ты знал, насколько это сильное и прочное чувство! Ирена видится Херману жертвой, и он будет опекать и защищать ее до конца своих дней!
        — Судя по тому, как ты разволновалась,  — дружелюбно усмехнулся Родриго,  — я был недалек от истины: ты по-прежнему любишь Хермана.
        — Нет, Родриго, нет! Я уже говорила, что ненавижу его! А волнуюсь потому, что сгораю от желания отомстить ему. Стоит мне только представить, как они там милуются с Иреной, и я хочу тотчас же бросить бомбу в их гнездышко! Слишком большой подарок сделала я Херману, уехав из страны и оставив его с Иреной!
        — Ты же не можешь туда вернуться,  — напомнил Родриго.
        — Да, не могу. И от этого иногда прихожу просто в бешенство. Знаешь, я хотела, но все не решалась попросить тебя о небольшом одолжении… Ты ведь, насколько мне помнится, недолюбливал Хермана…
        — Это была всего лишь мальчишеская ревность к боссу,  — пояснил Родриго.
        — И тем не менее… Тебе, с твоим влиянием, ничего не стоит напрочь разрушить его репутацию добропорядочного бизнесмена.
        — Зачем?
        — Ну, просто так, ради меня. Можешь ты для меня сделать эту маленькую услугу? Пусть твои люди в Венесуэле раздуют газетную кампанию против Хермана и вытащат на свет его давние делишки с наркотиками. Если все это организовать умело, то Херман будет полностью скомпрометирован и не отмоется уже никогда.
        — Ярима, позволь заметить: при всех твоих бесценных качествах у тебя есть один недостаток, который совсем недавно чуть было не привел тебя к гибели. Это твоя излишняя эмоциональность. Когда ты даешь волю эмоциям, то становишься уязвимой и, как следствие, проигрываешь. Прости, но я не стану потакать этому безумию. Херман Гальярдо не представляет для меня никакого интереса, а потому я и пальцем не пошевелю, чтобы затевать против него какие-то козни. Ты забыла, что я — деловой человек, и мое внимание может привлечь только очень крупная сделка, прибыль от которой значительно превысит весь нынешний капитал Хермана Гальярдо. Так что не заставляй меня участвовать в твоих дамских каверзах. И… не предпринимай чего-либо подобного сама.
        Последнюю фразу Родриго произнес строгим голосом и пристально посмотрел на Яриму.
        — Ты поняла меня? Это не пожелание, а настоятельное требование.

        Глава 3

        — Xecyc! Мы вылетаем немедленно!  — Флора носилась по роскошному номеру и как попало швыряла в чемодан платья, юбки, блузки.  — Я даже отказываюсь от шляпки, которую должны прислать из ателье только завтра! Впрочем, нет! Позвони туда, Хесус, и сообщи наш новый адрес: отель «Глория», Мадрид, Испания. Пусть немедленно перешлют туда!
        Хесус снисходительно покачал головой: Флора в своем репертуаре — вихрь, огонь, но в модной шляпке! Честно говоря, он не завидовал этому Альваресу, с которым ехала сражаться Флора. Поражение бедняги предопределено: ему не устоять перед такой женщиной!
        — Как?! Ты еще не позвонил?  — уже кричала мужу Флора.
        — Звоню, звоню,  — успокоил ее Хесус, берясь за телефонную трубку.
        К вечеру они были в Мадриде, и Флора, обложившись кипой газет, тщательно изучала, как идет здесь предвыборная кампания. Результаты этого исследования, как видно, порадовали ее, потому что глаза у нее блестели, когда она звонила Пилар.
        — Доченька, мы уже в «Глории», приезжай, поговорим по интересующему нас вопросу.
        Пилар приехала немедленно. Не первый день бродила она вокруг виллы Альваресов и уже несколько раз видела стройного рыжеватого мальчика, похожего на нее, Пилар, и теперь у нее была только одна мечта — прижать к груди это хрупкое тельце, зарыться лицом в душистые золотистые волосики. Но Пилар тут же останавливала себя. Она не желала своему ребенку никаких травм. Ей необходимо было во что бы то ни стало встретиться с его приемными родителями, поговорить с ними, выяснить для себя, хорошо ли в их доме ее сыночку, а уже потом потихоньку, исподволь, договорившись о встречах, прогулках, хорошенько познакомиться с ним, подружиться, расположить к себе. Пилар не искала формальных прав, ей нужна была привязанность ребенка, нужны были заботы о нем. Она не могла смириться с мыслью, что не будет знать, как растет и взрослеет ее сын.
        Флора встретила дочь с торжествующим блеском в глазах. Пилар оценила парижский шик ее скромного, но безупречно элегантного костюма и порадовалась за мать: Флора, казалось, на несколько лет помолодела. Бодрым и элегантным выглядел и Хесус. Он не стал мешать разговору матери с дочерью и оставил их наедине.
        — Не сомневаюсь, что мы найдем, чем прищучить этого подлеца Альвареса,  — Флора никогда не стеснялась в выражениях, а тут тем более.
        Предстоящая боевая кампания горячила ее как звук трубы горячит боевого коня. Авантюристическая душа Флоры изнывала и увядала без хитроумных интриг, и даже парижские туалеты не помогали. Но зато как пригодятся Флоре новомодная шляпка и костюм от лучшего портного, когда она отправится с визитом к сеньору Альваресу!
        — Дело в том,  — Флора кивнула на кипу газет,  — что сейчас у них здесь проходит предвыборная кампания, и наш голубчик выставил свою кандидатуру лишь в самых отдаленных провинциях, а это уже о чем-то говорит! Как ты думаешь, о чем?  — Флора требовательно смотрела на Пилар своими узкими черными глазами.
        — Не знаю, мама,  — пожала плечами дочь.
        — Как была клушей, так и осталась,  — возмутилась Флора.  — Говорит это о том, что здесь, в столице, он явно себя чем-то скомпрометировал и теперь надеется набрать голоса только в тех местах, где его не знают. Ясно тебе?
        — Ясно,  — ответила Пилар.
        — А раз кому-то что-то известно, то оно станет известно и нам, и под этим соусом мы его и прищучим. Он как миленький отдаст нам нашего мальчика. Я просто сплю и вижу себя бабушкой. Куплю ребенку пони и… яхту, и мы будем с ним заниматься парусным спортом!
        — Погоди, мамочка! Речь идет не о том, чтобы отобрать нашего мальчика, а о том, чтобы ему было хорошо. И наверное, мы должны не прищучивать Альвареса, а как-то с ним договориться, чтобы иметь возможность видеться с мальчиком.
        Дурацкие полумеры Пилар до крайности огорчили Флору. Полумеры, компромиссы были совсем не в ее характере. Ей по душе было мчаться во весь опор вперед, сметая всех и вся на своем пути. Но с Пилар приходится считаться. Что ж, информация все равно им не повредит, вот Флора пока и займется ее поисками.

        Собираясь провести в Испании зиму, Флора сняла небольшую, изящно обставленную квартирку в самом фешенебельном районе Мадрида и задумалась, какие знакомства ей возобновить, кто из старых подруг может быть тут полезен. Ей нужна была светская жизнь: приемы, визиты, непринужденная болтовня за чашкой чая, и все необходимые сведения будут у нее в кармане. Она не сомневалась, что секреты политических деятелей — всегда секреты полишинеля. А что в жизни Альвареса есть нечто компрометирующее, она тоже не сомневалась. Первой ей пришла на ум Маргарита, муж у нее в министерстве иностранных дел, она вхожа в высшие сферы… Флора тут же позвонила:
        — Сколько лет, сколько зим, мы только что из Парижа. Что у вас?
        — Боже мой! Флора!  — Маргарита сразу узнала характерную скороговорку старой подруги.  — Надолго ли в Испанию? Ты же, кажется, живешь теперь где-то в Южной Америке?  — У Маргариты было весьма смутное представление, где живет теперь Флора.
        — Да, в Венесуэле,  — сообщила та,  — но мы решили проехаться по Европе, немного отдохнуть, немного поработать. Муж у меня бизнесмен, занимается гостиницами и курортами. У него здесь недурные деловые контакты, он собирается и дальше расширять свое дело.
        На удочку бизнеса Маргарита клюнула. Государственные служащие всегда куда беднее бизнесменов, но зато они могут помочь связями, а это тоже своеобразный бизнес.
        — Мы так давно не виделись,  — вздохнула Маргарита, муж ее был не такой уж значительной персоной, хоть и работал в министерстве, и она не видела ничего предосудительного в том, чтобы возобновить старое знакомство, которое, в конце концов, могло принести им какую-то выгоду.  — Ты могла бы навестить меня завтра часа в четыре, поболтали бы, вспомнили старые времена? А в среду я устраиваю небольшую вечеринку для близких друзей, и на ней ты могла бы познакомить меня со своим мужем.
        — С удовольствием, Маргарита. Буду очень рада повидать тебя. До завтра!  — простилась Флора.
        Ну что ж, стартовая площадка подготовлена. Ни в себе, ни в Хесусе Флора не сомневалась, более респектабельную пару трудно было найти. Значит, вскоре у них не будет отбоя от всяческих приглашений, и она докопается, что там за червоточина у Альвареса…

        Маргарита стала для Флоры ключиком, открывшим ей многие гостиные. Нет, это не был высший свет. Но Флора в нем и не нуждалась, поскольку Альварес не был птицей такого уж высокого полета. С легкой руки Маргариты Флора попала в среду добропорядочных государственных чиновников среднего звена, которые трудолюбием, знанием дела и нрава начальства терпеливо нарабатывали себе повышение. А жены их жили успехами своих мужей и были в курсе всех дрязг и сплетен. Флора немало интересного узнала об испанской бюрократии, что было ей совершенно ни к чему, но кое-что узнала она и об Альваресе. Разговор о нем завела Сильвия, немолодая подвижная смуглянка, ближайшая подруга Маргариты, когда они сидели в саду у Маргариты за прохладительным.
        — Мне нужно пристроить на хорошее место Диего,  — начала Сильвия и пояснила для Флоры: — Это мой племянник. Боюсь, не обойтись без Альвареса.
        — А кто такой Альварес?  — поинтересовалась Флора.
        — Сдерет три шкуры, но устроит. Раньше за такие услуги он брал по-Божески, но в последнее время просто с цепи сорвался.
        — Кажется, он баллотируется в правительство. И что же? С такой репутацией?  — осторожно продолжала расспросы Флора.
        — До поры до времени он брал весьма умеренно, и очень многим оказывал полезные услуги, поэтому и продвигался весьма успешно все выше и выше. Вы ведь понимаете, Флора, что такие люди тоже нужны. Но в последнее время с ним что-то случилось, жаден стал до невероятия, он и сам не понимает, что рубит сук, на котором сидит… Ну да Бог с ним совсем, хотя обратиться к нему, наверное, придется. Кстати, вы приглашены на благотворительный бал, Флора? Альварес там будет, и возможно, именно там я с ним поговорю, а вы на него могли бы полюбоваться.
        — Боюсь, что я уступлю честь танцевать на благотворительном балу своей дочке Пилар,  — засмеялась Флора и отпила глоток апельсинового сока.  — Пилар еще не вышла из возраста, когда танцы доставляют удовольствие.
        — Она у тебя такая милая,  — подхватила Маргарита,  — такая красавица, и что, все еще не замужем?
        — Слишком разборчива,  — ответила Флора.  — А поклонники — один другого лучше, так что не знает, кого и выбрать.
        Маргарита охотно закивала, соглашаясь, что, конечно, у Пилар отбоя нет от поклонников. Она с удовольствием продолжила бы эту тему и посудачила насчет личной жизни Пилар, которую знала с детства, но Флора уже прощалась, надевая перчатки: она очень торопится, у нее сегодня еще не один визит.
        Дорогой Флора размышляла о том, что Пилар непременно нужно будет пойти на этот благотворительный бал, посмотреть на Альвареса хотя бы издали и составить о нем впечатление. А если получится, то и познакомиться с ним. Если этот тип занимается благотворительностью, можно будет пожертвовать на его начинания кругленькую сумму, что послужит недурным поводом для знакомства, а потом можно будет предложить свои услуги в устройстве детского праздника или благотворительного базара. У Пили это получится, она сумеет расположить Альвареса к себе, немолодые бонвиваны охотно клюют на нее. В том, что Альварес любит деньги, она не сомневалась. На собственном опыте она убедилась, что он считает их волшебной палочкой для решения всех проблем, недаром десять лет назад купил у нее ребенка, решив таким образом свою семейную проблему. Но с приближением старости проблем становится больше, а значит, и денег понадобится больше, это Флора тоже могла понять. Но, к сожалению, его корыстолюбие было им сейчас не в помощь. Сколько бы они теперь ему не предложили, он просто не мог вернуть им мальчика. Значит, приходилось искать
другие пути и продолжать собирать нужную информацию.

        Карлос охотно согласился сопровождать Пилар на благотворительный бал, который давали в пользу малолетних сирот приюта. Билет стоил дорого, но каждый из приглашенных считал для себя честью заплатить еще дороже.
        Карлос в безукоризненном смокинге и Пилар в серебристо-зеленом шелке, что так шел к ее русалочьим глазам, смотрелись чудесной парой. Пилар очень волновалась: в судьбе ее этот бал значил очень много. Карлос понимал волнение Пилар. С годами дети становятся все дороже и значимей. Расставшись с Хермансито, Карлос чувствовал в своем сердце пустоту, которую никто не мог заполнить. Но сегодня день был для него радостным — он получил от Хермансито письмо. Мальчик сообщал о своих школьных успехах, о том, что стал лучшим игроком в команде по бейсболу. И Карлос от души за него порадовался, игра в бейсбол была давней мечтой Хермансито. Писал он об Ирене, Мартике, Хермане — у них все было благополучно. Карлос тут же ответил сыну, описал их с Амалией странствия, и Амалия сделала внуку ласковую приписку.
        Ободряя и утешая Пилар, Карлос показал ей письмо Хермансито. Разве это не благоприятное предзнаменование, обещавшее ей удачу? Пилар с умилением разглядывала не слишком ровные буквы, волнистые строки. Когда-нибудь и она получит письмо от своего мальчика, когда-нибудь и она прочтет: «Целую тебя, твой сын».
        Пилар с благодарностью взглянула на Карлоса, его поддержка была для нее так необходима! Но разве могла она перестать волноваться?
        — Понимаешь, Карлос, моя судьба, судьба моего сына в руках человека, который, судя по тому, что о нем говорят, мне совсем не нравится. Но это только увеличивает мою ответственность,  — говорила Пилар.  — Я проклинаю тот день и час, когда безвольно отдала решение своей судьбы в руки матери. Теперь мне уже не в чем ее упрекнуть, но не упрекать себя я не могу…
        Их разговору помешала сеньора Сильвия. Она давно уже наблюдала за этой знакомой ей парой, успела оценить красоту спутника Пилар, его какую-то утонченность, мягкость манер и обращения, и про себя от души поздравила дочку Флоры.
        — Альварес приехал, и я хочу представить ему тебя, Пилар,  — сказала она.  — Пойдем со мной, девочка. Я верну вам ее очень скоро, вы даже не успеете соскучиться,  — пообещала она Карлосу и увела Пилар.
        Карлос рассеянно поглядывал по сторонам, взяв себе стакан мангового сока. Приятно было полюбоваться тоненькими девушками, самозабвенно танцующими вышедший из моды и вечно молодой вальс. Милые бабочки юности, торопящиеся опалить себе крылышки в огне любви. Взгляд его невольно задержала одна из них. От грациозной фигурки веяло не мягкой женственностью, а скорее твердостью, независимостью. Свобода была и в горделивой посадке головы, и в уверенности движений. Бледное удлиненное лицо, темные глубокие глаза,  — Карлосу показалось даже, что лицо это ему знакомо, но он не дал себе труда припомнить, откуда. Он просто полюбовался точеной фигуркой девушки и вновь вернулся мыслями к Пилар, пытаясь даже на расстоянии быть ее опорой.
        Пилар, Сильвия и Альварес непринужденно беседовали о нуждах благотворительности. Пилар вглядывалась в лицо Альвареса и ничего не могла по нему прочесть, кроме того, что этот светский, выдержанный, хорошо владеющий собой человек с безупречными манерами. Однако красные жилки на щеках, сластолюбивый рот…
        — Я познакомлю вас с дамами из благотворительного комитета, и вы сможете удовлетворить свою жажду деятельности. Когда-то этими вопросами занималась моя жена, но у нее, знаете ли, очень слабое здоровье,  — обронил он с любезной улыбкой, холодно глядя на Пилар.
        Он тут же представил Пилар Антонии Гомес, и они договорились о встрече. Комитет собирался по четвергам у Антонии, куда Пилар и получила приглашение.
        Все это было не Бог весть что, но все-таки какая-то уверенность. Теперь Пилар знала, что отцом ее сын зовет этого холодного неприятного господина, а у его названной матери слабое здоровье…

        Глава 4

        Амалия горячо сочувствовала Пилар и вела с ней долгие задушевные разговоры. Что-что, а сердечные переживания дочери никогда не занимали Флору, зато Амалия внимательно выслушивала все, что рассказывала ей настрадавшаяся Пилар, и участие этой женщины было для Пилар целительным. Теперь они часами сидели вместе, решая, как лучше Пилар поступить, какой шаг предпринять. Амалия надеялась, что ее доверительная дружба с Пилар поможет и ее отношениям с Карлосом, что рано или поздно они заживут одним домом, одной семьей.
        Карлос ласково поглядывал на сидящих в углу гостиной и мирно беседующих женщин. Он находил между ними даже какое-то сходство — обе они были крупные, белокурые, с тонкими чертами лица. Он уже не сомневался в любви матери, в привязанности Пилар, но как ни странно, тем свободнее чувствовал себя. Ощущение свободы безотчетно укоренилось в нем, и теперь он стал понимать, что всю свою прошлую жизнь инстинктивно считал себя обездоленным, и в женской любви невольно искал безоглядной, материнской. Поэтому и не умел оставаться один, поэтому и был так податлив на женскую ласку,  — бессознательное сиротство постоянно искало крова, сам того не желая, он обманывал всех тянущихся к нему женщин: они надеялись на его силу, а он тянулся к ним из слабости. Но теперь, всем своим существом чувствуя защиту материнской любви, он не страшился одиночества и не нуждался в любовном служении ему Пилар. Сам того не подозревая, он копил силы для того, чтобы любить самому, быть опорой и защитой для существа более хрупкого и слабого. Теперь он куда меньше нуждался в женском обществе, предпочитая ему мужское. Именно теперь он
по-настоящему и сдружился с Альберто. И сейчас отправлялся повидать его, оставив мать беседовать с Пилар за чашкой чая.
        Но Альберто оказался занят, у него была посетительница. Пообещав зайти часа через полтора, Карлос отправился побродить по улицам, присматривая рождественский подарок для Хермансито, хотя до Рождества еще было далеко.
        Альберто с Кати предполагали, что зиму им придется провести в Мадриде и, естественно, что Альберто возобновил практику. Открыть кабинет он не мог, поскольку это обошлось бы слишком дорого, но мог давать консультации, что и делал очень охотно. У него было уже немало пациентов, коллеги посылали к нему больных, вот и эта женщина пришла по рекомендации одного из знакомых.
        Сеньору Амаранту, худую, с резкими чертами лица, довольно молодую и красивую женщину, устраивало, что доктор Альберто Монкадо — иностранец. Нездоровье ее было связано с семейными обстоятельствами, и обсуждать их с кем-то из знакомых ей врачей, которые прекрасно знали и ее, и все ее окружение, она не хотела. В Альберто она видела для себя спасение и приготовилась говорить с ним совершенно откровенно. Альберто же сразу понял, что эта нервная измученная женщина нуждается в доверительной беседе, и поэтому, усадив ее в кресло и участливо глядя на нее, стал задавать вопросы, желая разговорить пациентку и облегчить ей исповедь.
        — Полагаю, речь пойдет об усталости, которой всех нас наделяет жизнь,  — начал он мягко, внимательно приглядываясь к пациентке.
        Она производила впечатление человека энергичного, но силы ее явно были на исходе и, похоже, она находилась на грани нервного срыва.
        — Да, доктор,  — согласилась она,  — об усталости, только вот вопрос: от чего?.. Я устала от жизни, которую веду не по собственной воле, устала от лжи, неискренности и подспудных угроз. Я дошла до того, доктор, что постоянно жду, когда меня объявят невменяемой и отправят в сумасшедший дом на принудительное лечение…  — Женщина нехорошо засмеялась.
        — Вы видите проявление злой воли по отношению к вам ваших домашних?  — осторожно спросил Альберто. Ему предстояло выяснить, страдает ли пациентка манией преследования или обстоятельства ее жизни действительно таковы, что она нуждается в помощи не только врача, но и адвоката.
        — Да, именно в домашних,  — решительно подтвердила сеньора Амаранта и торопливо продолжила, словно боясь, что потеряет решимость.  — Не буду говорить обиняками, доктор, расскажу вам правду во всей ее неприглядности. Мы прожили с мужем почти двадцать лет. Он занимает высокий пост и поэтому вынужден печься о своей репутации. До поры до времени он бережно относился к семейным узам, но постепенно его привязанность ко мне ослабла… Уже несколько лет, как в его жизни появилась другая женщина. И теперь он хочет избавиться от меня и жениться на ней.
        — Какие у вас основания предполагать это? Он предлагал вам развод?
        — Он никогда не посмеет!  — страстно отозвалась женщина.  — Он знает, что я никогда не соглашусь! У нас сын! Развестись — значит испортить сыну будущее! Сейчас наш мальчик — сын Алонсо Альвареса, а тогда он будет никто!
        Услышав ее последние слова, Альберто изменился в лице. Не будь сеньора Амаранта так занята собой, она бы непременно заметила волнение доктора.
        «Боже мой! Неужели это жена Альвареса? Неужели речь идет о моем сыне?!» — думал Альберто.
        И словно отвечая на его немой вопрос, сеньора. Амаранта заговорила:
        — У меня не могло быть детей, доктор! Мы усыновили мальчика, и он стал для меня всем, стал смыслом моей жизни!  — сеньора Амаранта прижала руки к груди.  — Я открыла вам тайну, доктор, никто этого не знает, ни одна душа в Мадриде! Все было сделано так, будто я родила его. Но я ему мать! Любящая мать! Я боготворю моего сына!
        В правдивости ее чувств Альберто не мог усомниться глаза ее сияли, лицо светилось.
        — А ваш муж, как он относится к мальчику?  — спросил Альберто, и вопрос этот был не только вопросом врача, обращенным к пациентке.
        — Вы врач от Бога, сеньор, вы сразу нащупали самое больное место. Все это время сын безраздельно принадлежал мне, я занималась его воспитанием, как теперь занимаюсь его учебой. Муж не вмешивался, юн знал, что может на меня положиться. Он дарил мальчику подарки, интересовался его успехами, и не больше. У мужа была своя жизнь, и я тоже никогда в нее не вмешивалась. Но теперь он задумал отобрать у меня сына, решил довести меня до сумасшедшего дома! Для чего он это делает? Конечно, только для того, чтобы вновь жениться! О-о, он делает это очень хитро. Я даже не сразу поняла, в чем дело! Но теперь мне все стало ясно! Месяца два назад он сказал мне, что появились какие-то люди, мужчина и женщина, и заявили, будто они и есть родители нашего мальчика. Женщины он не видел, говорил только с мужчиной. Боже! Мне стало дурно! Я уже была на грани нервного срыва! И только потом я поняла, что это дьявольская ложь! Он задумал довести меня до сумасшествия, используя мою привязанность к сыну. С тех пор он уже несколько раз повторял свою ложь, доводя меня каждый раз до нервного припадка. Поэтому я и обратилась к вам,
доктор! Вы должны помочь мне выдержать эту психологическую атаку. Я должна обрести душевное спокойствие! Я не должна дать ни малейшего повода счесть себя душевнобольной! Вы ведь поможете мне, доктор?!  — сеньора Амаранта умоляюще смотрела на Альберто.
        — Да-да, конечно, сеньора.
        Он был потрясен, но не был в растерянности. Вот та информация, которой добивалась Флора, но что им до Альвареса и его любовных связей? Главное — состояние его жены. Альберто чувствовал себя невольным палачом этой несчастной женщины. Он послужил причиной ее тяжелого нервного состояния, но должен был и спасти ее. Задача предстояла не из легких: в процессе их совместных психотерапевтических бесед он должен был переменить ее образ мыслей, убедить, что никто не собирается отнимать у нее ребенка, умерить ее собственнический инстинкт, сделать возможным их контакт с Пилар… Он не мог ручаться за благополучный исход, но должен был попробовать. И поэтому твердо пообещал этой несчастной женщине помощь. Это был его долг, долг врача, долг отца.
        — Спасибо вам, доктор. До сегодняшнего дня я чувствовала себя загнанной в угол жертвой, которая ждет, когда ей нанесут решающий удар, теперь я верю, что справлюсь.
        — Да-да,  — подтвердил Альберто,  — мы будем это делать с вами вместе. Но занятия должны быть интенсивными, не менее двух раз в неделю. Сегодня у нас пятница, я жду вас во вторник. Если вам понадобится моя помощь раньше, позвоните. Я всегда к вашим услугам.
        — Спасибо, доктор,  — сеньора Амаранта простилась и ушла.
        Когда Карлос заглянул к Альберто после своей прогулки, то застал его погруженным в размышления. Альберто никогда не делился тайнами своих пациентов, не чувствовал себя вправе поделиться ими и сейчас. Он свято соблюдал врачебную этику. Но Карлосу достаточно было увидеть выражение его лица, чтобы понять, до чего трудная работа предстояла Альберто, и, по всей вероятности, он уже начал готовиться к ней. Губы Карлоса невольно сложились в сочувственную полуулыбку.
        — Да-да, и врач, и пациент находятся в стрессовой ситуации,  — пошутил Альберто.  — А что там Пилар?
        — Когда я уходил, она беседовала с моей матушкой,  — ответил Карлос.  — Полагаю, что беседуют и до сих пор.
        — Ты не огорчишься, если я приглашу ужинать ее, а не тебя?  — улыбаясь, спросил Альберто.
        — Кого? Матушку?
        — Нет, Пилар.
        — Огорчусь — не то слово, буду просто в отчаянии,  — отозвался Карлос.  — А что? Что-то случилось?  — спросил он, переходя на серьезный тон.
        — Да, я кое-что узнал об Альваресах, и нам с Пилар многое нужно обсудить.
        — Договорись с ней, и я привезу тебе твою Пилар, только скажи, куда.
        — Сейчас скажу,  — пообещал Альберто и взялся за телефонную трубку.
        Пока он звонил, вернулась Кати, оживленная и разрумянившаяся.
        — Оставайся с нами ужинать,  — предложила она Карлосу.
        — Нет-нет, спасибо, меня ждет мама,  — отказался Карлос, которому было приятно произносить слова: «меня ждет мама»,  — мы всегда ужинаем вместе, и, если я задерживаюсь, она волнуется.
        — Кати, мне нужно срочно поговорить с Пилар, мы договорились поужинать с ней в китайском ресторанчике тут неподалеку, она сейчас у Амалии, так что я поеду вместе с Карлосом. А тебе придется поужинать одной, моя девочка. Прости, что так вышло, но потом я тебе все расскажу.
        — Конечно-конечно, Альберто, поезжайте,  — говорила Кати с улыбкой, но глаза у нее были полны невольных, непрошенных слез.

        Глава 5

        Когда сеньора Амаранта вернулась домой, уже совсем стемнело. Привычный взгляд скользнул по вешалке — ни шляпы, ни трости, ни плаща — мужа нет дома. Отговорится, как всегда, работой. Пусть. Она привыкла к стене глухого безразличия, что выросла между ними за последние годы. Но зато с ней ее сын, ее дорогой Хулито. И тут же она услышала быстрый топот ног по лестнице — сын бежал встречать ее. Она заключила его в объятия и страстно прижала к груди хрупкое стройное тельце, погрузив лицо в золотистые волосики. Мальчик вытянулся за последнее время, и, отстранив его от себя, Амаранта любовалась им — рыжеватый, белокожий, с красивыми зеленоватыми глазами. Правда, несколько болезненного сложения и не совсем уравновешенного нрава. Когда он веселился, то не было ребенка милее и очаровательнее него, но часто он бывал и плаксив, и капризен. По складу души, по внешнему облику он нисколько не походил на Амаранту, женщину страстную и прямодушную до жесткости. И тем страстнее она обожала его. Теперь всю свою страсть она вкладывала в учебу сына, желая для него блестящей будущности.
        Отца мальчик знал мало. Нарядный надушенный господин, который по временам появлялся на их половине, ассоциировался у него скорее с гостем, чем с близким родным человеком. Однако отец неукоснительно требовал ведомость об успеваемости в конце учебного года и дарил подарки к Рождеству, Пасхе и на день рождения. Мать была с Хулито постоянно, любящая, преданная, требовательная. Мальчик любил ее, но и уставал от нее. Его легкий, подвижный, веселый нрав требовал иных, более живых и ярких впечатлений, Амаранта же признавала лишь полезное — главным для нее были дисциплина и гигиена. Страстно любя сына, она была с ним сурова. А мальчик то ласками, то забавными шалостями все старался растопить царящий вокруг него холод, и порой ему это удавалось. Тогда оба они безудержно хохотали. И это были те мгновения, которые связывали их теснее всего.
        — Сделал уроки?  — оторвавшись от сына, уже строго спросила сеньора Амаранта.
        — Почти,  — с улыбкой признался Хулио.
        Брови Амаранты невольно сдвинулись, так она и думала: стоит ей только отлучиться!..
        — Иди сейчас же к себе,  — распорядилась она. Спустишься, когда закончишь.
        Мальчик поплелся вверх по лестнице. Он столько хотел рассказать! Ведь они не виделись целый день! Но что поделаешь, он опять зачитался приключениями! А теперь, хочешь не хочешь, придется решать противные задачи. Возможность ослушаться матери ему и в голову не приходила.
        Донья Амаранта сидела, задумавшись, у себя в спальне. Комната, вся состоявшая из белоснежных полированных поверхностей, мало походила на женскую обитель; но натянутые нервы хозяйки не выносили ни малейшего беспорядка. Цветная косынка на столике произвела бы впечатление взрыва.
        — Сумасшедшая!  — отзывался о ней муж.
        Она сидела в кресле, откинувшись на спинку, положив руки на подлокотники, и перед глазами ее проходили картины прошлого.
        Маленький дом с комнатами почти без мебели, но без единой пылинки. Скудная похлебка на столе, и гордость за свое древнее благородное имя. Альваресы были их соседями — зажиточные, шумные плебеи. Втайне она их презирала. И все-таки вышла за старшего из соседских сыновей, когда тот посватался. Ей было шестнадцать, ему двадцать четыре, и он только что получил диплом адвоката. Говорили, что тогда она была хороша собой. Да, она была хороша, но и тогда в ней было мало женственного. Гордость — вот что в ней было главным и что осталось главным до сих пор.
        Недурен собой был и Алонсо Альварес, недурен, неглуп и очень честолюбив. Манеры его в те времена не отличались безупречностью, но он не считал для себя зазорным поучиться у своей пусть бедной, но родовитой жены, а она знала все правила этикета до малейших тонкостей. Не щадя сил, служила она его честолюбию и его карьере. На самом же деле она служила своей гордыне, мечтая, что однажды перестанет презирать его… Жили они сперва скудно, поскольку в приданое она принесла ему лишь древнее аристократическое имя, но для его карьеры и этого оказалось немало. Идеальная чистота и порядок царили в их скромном жилище. Алонсо успешно продвигался по службе. И вскоре они переехали в квартиру попросторнее, а потом и в другой, более престижный район. Тогда же они впервые наняли прислугу. Амаранта сумела вышколить деревенскую девчонку, и та тоже стала идеальной помощницей — служит в доме Альваресов и до сих пор, сухопарая, засидевшаяся в старых девах Миранда. Дважды в год Альваресы устраивали большие приемы и раз в месяц приглашали нужных для Алонсо людей.
        Приемы и вечеринки были безукоризненными с точки зрения этикета и вместе с тем чопорными и безжизненными. Но оказаться в числе приглашенных к Альваресам стало со временем престижно, и все отдавали должное Амаранте как идеальной жене.
        Алонсо же с годами становился все холоднее, строже и безупречнее. Поначалу он любил одеваться ярко, обожал цветные рубашки, пестрые шейные платки, и цветы ему нравились яркие, крупные, нравились и деревенские покрывала, половики, аляповатые кувшины. Он даже попытался поначалу что-то такое принести к ним в дом, но как-то сник под недоумевающе-вопросительным взглядом жены. Со временем он оценил преимущество безупречных костюмов и манер, и сам стал изысканно вежлив, чопорен, холоден и неуязвим. Восемь лет они прожили без детей. Когда окончательно стало ясно, что родить Амаранта не сможет, они были уже достаточно богаты, чтобы хотеть иметь наследника. К тому же их идеально налаженный и упорядоченный дом, блистающий чистотой и холодом, нуждался в солнечном лучике, малой толике беспорядка, красочном мазке — он нуждался в жизни, а жизнь могла появиться в нем только вместе с ребенком.
        Перед глазами Амаранты возникло узкоглазое скуластое лицо Флоры. Она презирала эту женщину, она была ей противна, но Флора принесла ей счастье; Амаранта как бы вновь увидела белый сверток с голубыми лентами и крошечное личико, которое показалось ей необычайно осмысленным. С тех пор ее муж мог чувствовать себя совершенно свободным, она же целиком и полностью принадлежала ребенку.
        Амаранта припомнила сына двухлетним — смышленого, подвижного и веселого. Он не отпускал мать ни на секунду, и стоило ей отойти, закатывался громким ревом. За его безоглядную преданность Амаранта обожала сына и готова была отдать собственную жизнь, лишь бы ее сыну было хорошо и комфортно.
        Четыре года, пять, игры в саду, занятия рисованием, музыкой. Она не хотела нанимать ему даже гувернантку, обходилась услугами няни и сама до школы учила его и читать, и писать, и считать.
        А пляж! А купание в море!..
        И вот он впервые идет в школу, а они с Алонсо провожают его. Они выбрали для Хулито католический колледж, но на пансион Амаранта отдавать сына не захотела и ходила за ним в школу каждый день, будто на свидание. Как радостно он бежал к ней навстречу с криком:
        — Мамочка!
        Как весело они обедали в большой столовой, и Хулито без умолку рассказывал матери о школьных новостях, учителях, товарищах, происшествиях…
        Теперь он приходил из школы сам. Но с недавних пор Амаранта стала посылать служанку, чтобы та следила, как Хулито пройдет несколько шагов по улице от школы до дома: боялась, как бы его не похитили. Что, если Алонсо не просто доводит ее до сумасшествия? Что, если вокруг ее дома бродит ужасная узкоглазая женщина и хочет отнять мальчика?! Все, все грозятся отнять у Амаранты ее жизнь! Но она сумеет постоять за себя, сумеет защитить своего ребенка. Она и представить себе не могла, что явятся какие-то совершенно чужие люди, докажут свое право на Хулито и заберут мальчика. Но ведь не спала ночами она! Именно она подносила поначалу соску, а потом и ложку к этому крошечному ротику! Поддерживала малыша, когда он делал первые шаги, и подхватывала на руки, когда он падал. А болезни? А страхи? А тяжелеющее, наливающееся сном тельце на руках? Именно у нее он искал утешения и защиты, когда кричал ночью «Мама», звал ее!
        Лицо Амаранты становилось все жестче и жестче. Теперь она продумывала средства, какими может защитить себя и мальчика. Если дойдет до дела, она просто убьет этих хищников! Вот только чем?
        И тут холодные капли пота выступили у нее на лбу. Боже! О чем она думает? Нет, она и вправду может стать сумасшедшей! До каких страшных мыслей она дошла! Но доктор поможет ей. У нее не в порядке нервная система. У нее нет врагов, кроме Алонсо. Это он хочет довести ее до безумия и отнять мальчика! Но она…
        Бедная женщина не могла вырваться из плена непереносимого страха. Нет-нет, как только она успокоится, то найдет средство справиться с Алонсо! Пока же для нее самое важное успокоиться, а то ведь уже снова дрожат руки и все путается в голове. Доктор сказал: «Если я вам понадоблюсь раньше…» Наверное, лучше ему позвонить… Пусть для начала даст какое-нибудь лекарство… Говорят, правда, что от этих лекарств тупеют, и тогда она может не укараулить своего мальчика… Господи! Но все-таки, наверное, нужно позвонить и попросить о встрече хотя бы в понедельник с утра!
        Амаранта, лихорадочно порывшись в сумочке, нашла визитную карточку доктора и выложила ее на стол. Сейчас пройдет минута слабости, ноги опять будут ее слушаться, Амаранта подойдет к телефону и позвонит.
        И тут она услышала шаги. Алонсо! Он вернулся! Значит, уже так поздно! Он никогда не возвращается раньше полуночи и, если видит у нее свет, считает своим долгом пожелать ей спокойной ночи. Как это низко, однако! Значит, сегодня ей никак уже не позвонить. А Хулито? Что же он до сих пор не спит? Значит, к ее приходу сын не сделал ни одного урока. Вот уж он-то никогда не ложится спать без ее поцелуя!
        Амаранта торопливо поднялась в комнату к сыну. Под горящей лампой, положив голову на тетрадку, мальчик мирно спал. В другое время Амаранта рассердилась бы, но не теперь. Теперь же она разбудила своего сыночка поцелуем, отвела в постель, раздела и уложила. Хулито удивленно и благодарно улыбнулся ей и тут же заснул, обрадовавшись непривычной снисходительности. Амаранта погасила лампу и спустилась к себе.
        Алонсо стоял возле ее кресла и с весьма сумрачным видом изучал карточку доктора Монкадо. В чем-в чем, а в малодушии Амаранта не могла себя упрекнуть. Если настала минута решительного объяснения, то она готова. Может, это и будет лучшим лечением!
        — Что, и до тебя добрался этот человек?  — спросил Алонсо, и в голосе его прозвучало скорее беспокойство и усталость, нежели гнев и раздражение.
        Это беспокойство мгновенно насторожило Амаранту.
        — Какой человек?  — поинтересовалась она.
        — Монкадо. Тебе он тоже предъявил свои права на Хулито? Или рассказал только о страданиях несчастной матери, которая по воле злых людей лишилась своего ребенка, едва произведя его на свет?
        — Я ничего не понимаю, Алонсо,  — Амаранту опять начала бить дрожь, ноги у нее подгибались, и она опустилась в кресло.  — О чем ты?
        — Но я же вижу, что у тебя был этот человек, который приходил и ко мне, выдавая себя за отца Хулито. Я хочу знать, чего он требовал от тебя. Денег?
        Амаранта ловила ртом воздух, глаза ее были полны ужаса, она ничего не могла ответить.
        — Господи! Я всегда забываю, что ты становишься просто ненормальной, стоит завести об этом речь,  — уже с раздражением произнес Алонсо.  — Прими успокоительное, постарайся прийти в себя, завтра мы поговорим! И имей в виду, у них нет никаких доказательств! Тем более, что прошло столько лет!
        С этими словами он вышел из комнаты, а Амаранта осталась сидеть будто каменное изваяние.
        Как это нет доказательств? Сегодня она сама дала все доказательства…

        Глава 6

        Когда Карлос с Альберто приехали в гостиницу, Амалия уговаривала Пилар поужинать с ней. Она надеялась, что и Карлос присоединится к уговорам. Она чувствовала, что Пилар ждет, когда же Карлос скажет ей: «Останься, Пилар, останься навсегда!»
        Пилар и впрямь ждала этих слов. Мечтала о них, особенно когда оставалась одна в своей крошечной уютной квартирке. Она ложилась на пушистый плед, закидывала руки за голову и мечтала, как они будут жить с Карлосом. Наверное, жить они будут в Испании. И перед ней тянулись мадридские улицы, мелькали лица мадридских знакомых. А может, все-таки в Венесуэле? И она видела перед собой Каракас. А ее мальчик? Вряд ли он будет жить с ними постоянно. Разве что на каникулах. Она прекрасно помнила рассказы Ирены о своих проблемах с Мартикой и находила, что Ирена с Эстелой пришли к самому мудрому решению: у девочки будут две мамы. Вот пусть и у ее сына будут две мамы. Так что же, значит, им придется путешествовать?..
        Но когда Пилар оказывалась с Карлосом лицом к лицу, мечты ее как-то тускнели и расплывались, и уже возникали совсем другие ощущения. Она чувствовала, что никак не может к нему приблизиться. Даже давным-давно в молодости, когда они ссорились и злились друг на друга, их отношения были теплее и ближе. Теперь в Карлосе появилось что-то, что не мешало ему быть внимательным, ласковым и любезным, но делало его совершенно недостижимым. Будто бесконечная водная гладь раскинулась между Пилар и Карлосом, и Пилар плыла по ней, плыла и никак не могла добраться до берега. Карлос наконец-то был свободен, был ничей, и не собирался становиться чьим-то.
        — Альберто нужно поговорить с Пилар,  — прервал Карлос уговоры Амалии.  — У него, похоже, есть какие-то новости о мальчике.
        — Конечно-конечно, поезжай, моя девочка,  — встрепенулась Амалия.  — Я так тебя понимаю, так понимаю! Я и сама…  — и она кивнула головой на Карлоса, желая сказать, что она и сама не так давно вернула себе сына.
        — Ты должен наконец устроить свою жизнь, сынок,  — заговорила Амалия, когда Пилар с Альберто уехали.  — Тебе нужна семья. Не можешь же ты всю жизнь прожить бобылем!
        Карлоса насмешило слово «бобыль», мама употребляла иногда такие забавные, такие простонародные выражения, но они нравились ему, они придавали ее речи крепость и убедительность.
        — Конечно, мамочка, семья мне просто необходима,  — охотно согласился он.  — Но не моя в том вина, все как-то не складывается.
        — С Пилар у тебя все сложится,  — твердо заявила Амалия, решив ковать железо, пока горячо,  — поверь моей материнской интуиции. Пилар любит тебя. Знакомы вы не первый год, оба многое пережили, накопили житейский опыт, вам будет легко друг с другом. Сейчас ты, Карлос, должен вместе с Пилар бороться за ее ребенка, это должно стать для тебя самым важным делом, и оно сблизит вас. Карлос, ты должен сделать это еще и потому…
        — Почему?  — без большого интереса поддержал разговор Карлос.
        — Из-за Альберто,  — Амалия, видя, какая тесная дружба связывает мужчин, решила нажать и на этот рычаг.  — Прошлое не всегда в помощь настоящему. У Альберто чудесная жена, и ей наверняка не очень-то по душе все происходящее. Если Пилар отдадут мальчика и если она останется с ним одна, Альберто будет всячески помогать ей и сыну. Тогда выйдет, что у него одновременно две семьи, а это никак не порадует Кати, и очень осложнит жизнь всем троим.
        — Кати достаточно разумная женщина, чтобы все понимать.
        — Она и понимает, но ум, мой дорогой, зачастую не в ладу с сердцем. Ей тяжело, поверь мне, ей очень тяжело, как бы хорошо она ни держалась.
        — Вполне возможно,  — вынужден был согласиться Карлос, вспоминая напряжение Кати при встречах с Пилар, и слезы на глазах сегодня,  — но ведь Альберто — психотерапевт, он, конечно же, ей поможет!
        Амалия только руками всплеснула: до чего же наивны эти мужчины!
        — То-то Кати столько времени жила у Ирены и собиралась развестись с Альберто! То-то много было от него помощи! А теперь, когда у них все наладилось, когда Альберто понял, какое сокровище послала ему судьба, в их жизнь вдруг вторгается прошлое и занимает неправомерно большое место! Ты должен заняться этим, Карлос! Это твой долг перед собой! Это твой долг перед другом!
        — Но, мамочка…  — попытался было возразить Карлос и осекся.
        Все, что говорила Амалия, выглядело, безусловно, правильно и справедливо, но при этом почему-то совершенно не убеждало Карлоса. Он впервые почувствовал, что кроме материнской безоглядной, нерассуждающей любви существует еще и родительская власть, и это было ему неприятно. Основана эта власть на страстном желании видеть своего ребенка счастливым и благополучным, и, чтобы добиться для него счастья, в ход пускаются все средства. Едва Карлос подумал об этом, как Амалия тотчас же подтвердила его умозаключение, прибегнув к еще одному аргументу.
        — А Хермансито? Разве ты не скучаешь по нему? Так вот, этот мальчик может заменить тебе потерянного сына. Ты должен признать, Карлос, что Хермансито для тебя потерян. Мой тебе совет: займись мальчиком Пилар, и ты увидишь — всем будет хорошо, все будут счастливы. Подумай на сон грядущий о моих словах.  — Амалия нежно поцеловала помрачневшего сына и ушла к себе в спальню.
        Она была довольна получившимся разговором, она высказала все, что хотела, и высказала точно, тактично и убедительно. По ее мнению, такой разговор с сыном не мог пройти бесследно, и она с надеждой предвкушала результат. Представляла, что у нее появится невестка — Пилар — и ее сын, который будет ее внуком, потому что и Ирена, и Хермансито были для нее все же чужими, особенно Ирена. Да, особенно Ирена…
        Амалия и не подозревала, что ее напоминание о Хермансито оказало на Карлоса совершенно противоположное действие. Разлуку с сыном Карлос переживал болезненно и глубоко. Ему недоставало их разговоров, игр, совместных занятий. Ведь в той, прошлой, жизни они много времени проводили вместе и были очень привязаны друг к другу. Сама мысль о том, что одну привязанность можно заменить другой, показалась Карлосу кощунственной. На долю секунды в нем ожила давняя обида на мать, обида, которую он питал долгие годы, считая, что им пренебрегли, что его сознательно бросили. Раз Амалия могла так сказать ему, значит, она могла оставить своего ребенка не в силу обстоятельств, а просто так, только потому, что ею завладела другая привязанность?..
        Но вспышка обиды была короткой, и вскоре Карлос уже испытывал благодарность к матери, затеявшей этот разговор. Ведь он лишь теперь отчетливо понял, что никогда не будет вместе с Пилар. Да, он готов всячески помогать Пилар, но все, что между ними было, осталось в прошлом. А главное, в прошлом остался тот Карлос, который когда-то нуждался в поддержке Пилар. Он вспомнил их яростные ссоры в молодости: каждый из них боролся за себя, каждый, нуждаясь в опеке и заботе, требовал, чтобы любили его, и не хотел, не мог любить сам. Как раз тогда и появилась Ирена и пленила Карлоса, возможно, потому, что показалась ему словно бы бесплотной, ничего не требующей, почти устремленной с земли в небеса. Не случайно же он всегда сравнивал ее с ангелом. Так она и не вошла в его жизнь, только соприкоснулась с ней. Была рядом, но никогда не соединялась с ним… И Карлос опять потянулся к Пилар, которая несколько лет спустя отыскала его в Венесуэле. Он в то время был женат на Ирене, но это была лишь видимость брака. Карлос стосковался по реальности, конкретности, по чему-то явственному, ощутимому… И к тому же тогда он
очень боялся остаться один.
        Теперь он был один и радовался одиночеству, наслаждаясь бодрящим холодком свободы. А жизнь сердца? Волнение чувств? Стоило только подумать об Ирене, как сердце щемило так больно, так сладко…
        Ночную тишину нарушил мелодичный телефонный звонок.
        — Милый мой, не могла не поделиться счастливой надеждой,  — сказал нежный голос Пилар,  — по словам Альберто, я рано или поздно буду вместе со своим мальчиком! Ты еще не спал? Я не разбудила тебя?
        — Нет-нет, Пили, я очень рад за тебя.
        — Спокойной ночи. Храни тебя Бог!
        — Спокойной ночи.

        Глава 7

        Валерия просматривала отснятый за день материал, прикидывая, как лучше скомпоновать из него сюжет о воскресном отдыхе горожан. Такое немудреное задание получила она в редакции, где проходила стажировку, собираясь в недалеком будущем стать профессиональным тележурналистом. Предложенная тема не слишком вдохновляла Валерию, но она старалась выполнить задание наилучшим образом: ведь в случае удачи этот материал мог пойти в одной из развлекательных телепрограмм.
        Отдав дань мадридским паркам и музеям, Валерия отправилась в Толедо, где обычно проводят свой уик-энд многие жители столицы.
        Кадры, отснятые в Мадриде, показались Валерии сухими, лишенными какой-либо изюминки: лица людей терялись там на фоне привычных зрительскому глазу живописных полотен и памятников архитектуры. Зато в Толедо ей удалось запечатлеть атмосферу отдыха и даже праздника. Пейзаж там действительно выступал лишь фоном, а на первом плане оказались люди — с их настроениями и пристрастиями. Одни отдавали предпочтение многочисленным кафе, и пленка отчетливо свидетельствовала, что им очень нравится такое времяпрепровождение. Другие гуляли по набережной Тахо — в задумчивом одиночестве или целой компанией. По мере того, как солнце подвигалось к линии горизонта, менялось освещение в кадре и менялся цвет воды в великолепной Тахо: от голубовато-белесого в полдень до глубокого аквамарина ближе к вечеру. Такое изменение оттенков как бы подтверждало известную истину о том, что нельзя войти дважды в одну и ту же реку. А когда розоватые отблески заката отразились в водах Тахо, то могло показаться, будто ее течение стало более плавным и медленным, а вместе с ним замедлилось и само течение времени…
        Валерия перевела взгляд на белевшую в полумраке розу и почувствовала тонкий ее аромат. Лепестки, приувядшие было за время обратной дороги из Толедо, теперь расправились и задышали, а темно-зеленые листья, погруженные в воду и преломленные хрусталем вазы, напомнили ей предвечернюю зелень Тахо.
        «Надо отбросить все, что снято в Мадриде, и оставить только Толедо»,  — решила она. Дальнейшая работа над сюжетом заняла совсем немного времени, так как отснятые кадры почти не нуждались в дополнительном монтаже. Сама собою у Валерии получилась лирическая зарисовка одного дня, где героями были неуклонно текущие река и время, а также люди, взиравшие на это течение со своего суетного житейского берега.
        В самый же центр повествования Валерия поставила необычную пару, привлекшую ее внимание. Это были молодой мужчина и пожилая женщина. Даже сторонний наблюдатель, случайно бросивший взгляд в их сторону, не смог бы заподозрить в них любовников. Вне всякого сомнения, это были мать и сын. Но выделяло их из общей массы гуляющего народа такое трепетное и нежное отношение друг к другу, которое нечасто встречается вообще среди людей, и уж тем более между родителями и взрослыми детьми. «Возможно, они встретились после долгой разлуки,  — предположила Валерия.  — Во всяком случае очевидно, что за этими двоими стоит какая-то непростая, волнующая история».
        Валерия еще раз обратила свой взор на розу и вспомнила, почему не стала выяснять, кто именно послал этот цветок. Тогда она была уверена, что на подобный жест способен только тот рыцарь, гулявший по набережной со своей матерью.
        Сейчас этой уверенности поубавилось, но все же Валерии почему-то хотелось, чтобы эта роза была загадочным романтическим посланием непременно от него — мужчины, встреченного ею в Толедо.

        Родриго твердо держал слово, данное Яриме, и постепенно расширял круг ее полномочий. Правда, подводная часть айсберга, составляющая основную часть доходов фирмы, которую возглавлял Санчес, по-прежнему оставалась для Яримы закрытой. Но и то, что представляла собой легальная деятельность Родриго, было весьма впечатляющим.
        — Когда я только начинал свое самостоятельное дело, понятие промышленного шпионажа еще не было в ходу,  — пояснял он.  — Но каким-то чудом,  — Родриго хитровато усмехнулся,  — мне повезло сообразить, что через несколько лет мир окажется поделен между теми, в чьих руках будет сосредоточена информация о финансах. И я приложил кое-какие усилия, чтобы заполучить в свое ведение необходимую разведслужбу. Теперь, как ты могла заметить, мне живется довольно просто: я всего лишь вовремя скупаю то, что стоит дешево, и затем продаю это подороже. А если быть более точным, то я просто раньше других узнаю, какая компания и в какой стране вот-вот должна попасть в затруднительное положение. Тогда я протягиваю ей руку помощи и получаю заслуженное вознаграждение.
        — Никак не могу понять, почему ты со мной так добр,  — сказала в ответ на это Ярима.  — Ведь я тебе совсем не нужна. У тебя все так налажено, что я, с моим кустарным опытом, пожалуй, не смогу вписаться в твою систему.
        — Впишешься!  — приободрил ее Родриго.  — Всему свое время.
        — Но все-таки скажи, почему ты со мной возишься? Зачем я тебе понадобилась?  — прямо спросила Ярима.
        Она надеялась услышать, что Родриго по-прежнему испытывает к ней интерес как к женщине, но услышала нечто совсем иное, обескураживающее:
        — Наверно, мне просто хочется покрасоваться перед тобой: вот, дескать, кем я был, и кем стал! Сейчас в моем окружении не осталось людей, которые знали меня в ту пору, когда я был ничтожной пешкой в руках Гальярдо. С другой стороны, меня, видимо, угнетает необходимость раздваиваться. Одни видят во мне только влиятельного бизнесмена, а другие — только сурового, недоступного босса. Между теми и другими — пропасть. Это два отдельных, практически не смыкающихся мира… А тут судьба послала мне такой подарок: перед тобой я могу предстать сразу в двух своих ипостасях. Да, я не боюсь быть с тобой откровенным.
        — Спасибо, что доверяешь мне,  — преодолев некоторую растерянность, произнесла Ярима.  — Честно говоря, я и не подозревала, что такие преуспевающие люди, как ты, могут испытывать какой-либо дискомфорт…
        — Увы, во всяком деле есть свои издержки,  — вздохнул Родриго и почти без паузы продолжил: — Однако я хотел сказать, что сегодня ты поедешь со мной в качестве секретаря на одну важную встречу с банкирами. Пусть они привыкают к тебе, а ты понемногу присматривайся к ним.
        — Но я не слишком много в этом понимаю…
        — Все, что необходимо, ты поймешь,  — заверил ее Родриго.
        И оказался прав. Ярима не только поняла, о чем говорили банкиры, но и кое-что сверх того. Встреча происходила в банке сеньора Де Монтиано, и когда гости уже стали прощаться, в кабинете появилась юная особа весьма приятной наружности. Оказалась она дочерью сеньора Де Монтиано и зашла к отцу совершенно случайно. Однако от Яримы не укрылось, что Родриго был очень рад такой случайности. Положа руку на сердце, он приветствовал девушку почтеннейшим поклоном, а затем лучезарно улыбнулся и посмотрел ей прямо в глаза: дескать, нет слов, чтобы выразить всю мою признательность и восхищение! Девушка улыбнулась в ответ приветливо и чуть-чуть озорно.
        Ярима же в тот момент ощутила у себя в груди легкий холодок ревности и немало этому удивилась.
        «Я влюбляюсь в Родриго? Это ни к чему! Он меня явно не любит, а второй такой же истории, как с Херманом, мне бы для себя не хотелось.»
        И тем не менее по дороге домой она спросила Родриго:
        — Скажи, почему ты до сих пор не женат? Ведь ты очень нравишься женщинам. Неужели ни одна из них не тронула твоего сердца?
        — Отчего же? У меня было много романов!  — весело ответил Родриго.  — Но женитьба — это слишком серьезный шаг.
        — Помнится, когда-то ты был иного мнения на сей счет. Что, если бы я ответила согласием на твое предложение? Или ты просто морочил мне голову?
        — Тогда я был молод, глуп и… безответственен!
        — Значит, судьба уберегла меня от ошибки?  — несколько натянуто поддержала его шутливый тон Ярима.
        — Разумеется,  — не стал уверять ее в обратном Родриго.
        — А эта банкирская дочь, Валерия? К ней ты кажется неравнодушен?
        — Валерия во многом еще дитя,  — ответил он уклончиво, давая, впрочем, понять, что ему не хотелось бы говорить о Валерии в таком игривом тоне.
        «Так вот, оказывается, где твое слабое место, Родриго Санчес!  — не без злорадства подумала Ярима.  — Что ж, на всякий случай будем иметь это в виду.»

        Валерия забежала к отцу, чтобы поделиться радостью: материал, тот самый, отснятый ею в Толедо, приняли к эфиру. А это означало, что она теперь может рассчитывать на постоянную работу на телестудии.
        — Рад за тебя, дочка,  — отец поцеловал ее в лоб, как маленькую.  — И хотя ты знаешь, что я не в большом восторге от этого твоего увлечения…
        — Папа, не надо!  — прервала его Валерия.  — Неужели ты хочешь омрачить мою радость?
        — Ни в коем случае!  — засмеялся Де Монтиано.  — Просто я считаю, что журналистика — это занятие для мужчин.
        — Ты неисправим, папа,  — капризно надула губки Валерия.
        — Ну перестань, не сердись!  — отец обнял ее и прижал к себе.  — Я же сказал, что рад твоему успеху. Поработай. Попробуй себя в этом деле. Кстати, возможно, тебе понравится и что-нибудь другое. А потом, ты уже давно не читала мне своих новых стихов. Что, поэзия тебя больше не привлекает?
        — Папа, можно перестать писать стихи, но нельзя разлюбить поэзию,  — серьезно ответила Валерия.  — А стихов я не пишу сейчас, вероятно, потому, что мне нужны какие-то новые впечатления. Недавно я обнаружила, что совсем не знаю мира, в котором живу. Вот, например, там, за окном, идут по тротуарам или едут в машинах люди. А что их волнует, какие заботы ими движут — я не знаю. Понимаешь, сейчас для меня это интересно… Или возьмем другое: мы с тобой ездили по разным странам, но у меня в памяти остались только дорогие отели, картинные галереи, архитектурные сооружения. То есть, я хочу сказать, что до сих пор смотрела на мир глазами туристки, а теперь мне хочется заглянуть в него поглубже.
        — Я понимаю тебя, дочка. Это естественное желание в твоем возрасте. Только знай, что тебе неизбежно придется столкнуться с разочарованием, поскольку реальный мир очень жесток. В нем много зла, грязи и крови… Но у тебя есть любящий отец, который всегда защитит свою дорогую девочку.
        — Я это знаю, папа. Спасибо. Я очень люблю тебя!
        Выйдя на улицу, Валерия увидела, как тот самый сеньор, которого она снимала в Толедо, открывает дверцу автомобиля и собирается отъехать от здания банка.
        На раздумье было всего лишь мгновение, и Валерия решилась:
        — Простите,  — подбежав к машине, сказала она,  — могли бы вы задержаться на минуту?
        — Слушаю вас,  — вежливо ответил ей Карлос.
        — То, что я встретила вас,  — волнуясь, произнесла Валерия,  — большая удача! Я — журналистка… Правда, начинающая. И так получилось, что героем моего первого материала стали вы. Да, не удивляйтесь. Вы ведь были на днях в Толедо?
        — Был. И сейчас я припоминаю, что видел вас там.
        — Значит, я не ошиблась: это действительно вы. Знаете, поначалу я очень обрадовалась, что у меня взяли этот материал, и только потом почувствовала некоторую неловкость. Ведь я снимала вас без вашего ведома. А вы были там не один… В общем, я с опозданием подумала об этике. Возможно, вам не хотелось бы, чтобы…
        — …чтобы телезрители увидели меня гуляющим с пожилой сеньорой?  — помог ей Карлос.  — Не беспокойтесь: это была моя мама.
        — Я именно так и подумала! Даже со стороны видно, что вас связывают какие-то особенные, очень нежные отношения… Возможно, я покажусь вам чересчур навязчивой, но мне хотелось бы подробнее узнать о вас и вашей матери. Почему-то я уверена, что смогу услышать необычную историю.
        — Но, надеюсь, вы не станете использовать мой рассказ для еще одного телесюжета?  — насмешливо, хотя и вполне дружелюбно спросил Карлос.
        — Разумеется. Если вы этого не хотите…
        — К сожалению, у меня сейчас совсем уже не осталось времени,  — вынужден был извиниться Карлос.  — Через несколько минут я должен быть на одной важной встрече. Не возражаете, если мы увидимся в другой раз, и я отвечу тогда на все ваши вопросы?
        — Нет, конечно. Буду вам очень признательна. Простите, что задержала лас.
        — Не чувствуйте себя виноватой: мне приятно было поговорить с вами. А сейчас я, простите, должен ехать.
        — Но… Где? Когда?  — напомнила Валерия.
        — Сможете подойти сюда завтра? В это же время? А потом мы решим, где нам будет удобнее поговорить.
        — Да,  — с готовностью ответила Валерия.  — Здесь. Завтра. В это же время.
        Провожая взглядом удаляющийся автомобиль Карлоса, она подумала, что ей удалось встретиться с человеком весьма неординарным. Ведь любой другой счел бы ее немного сумасшедшей и попытался бы поскорей отделаться от такой бесцеремонной и вовсе не нужной ему собеседницы. А этот, кажется, все понял правильно. Что ж, тем интереснее должна быть их завтрашняя встреча.
        В том, что она состоится, у Валерии даже не возникло сомнений.

        Жизнь Яримы в Испании протекала достаточно уныло и однообразно. Друзей и близких знакомых здесь не имелось, и единственной отдушиной были беседы с Родриго — тоже, впрочем, нечастые. Чтобы не маяться от скуки, Ярима много времени и сил отдавала работе, а по вечерам, оставшись одна, развлекалась тем, что позволяла себе пропустить рюмочку-другую какого-нибудь крепкого напитка. Настроение после таких возлияний у нее заметно поднималось. В своем неистощимом на всякие каверзы воображении она проигрывала различные ситуации, способные привести ее к внушительному успеху и победе над всеми недоброжелателями. А если точнее, то все устремления Яримы были нацелены на то, чтобы взять реванш за поражение в многолетней истории с Херманом и попытаться, наконец, сделать свою жизнь счастливой.
        С первой частью программы она справилась довольно легко: шантаж, угрозы, покушения — все годилось, и все так или иначе приводило Хермана к печальному концу. Но, всласть позлорадствовав и на некоторое время получив удовольствие от своей воображаемой победы, Ярима затем приходила в уныние, потому что не знала, чего же ей хочется для счастья.
        Стать свободной и богатой? Да, пожалуй. Но что дальше делать с этой свободой и богатством? На что их употребить? Дорогостоящие путешествия по экзотическим уголкам мира ее не привлекали. Можно было бы, конечно, в одном из таких престижных уголков купить себе замок или виллу… И жить там одной, общаясь лишь с прислугой? Это, должно быть, очень печально и тяжко. Надо все-таки, чтобы рядом находилась родная душа…
        Ярима вспомнила, что за всю жизнь ей встретился только один человек, к которому она была привязана,  — Херман. А все остальные вызывали в ней только раздражение. Даже к родной сестре, Веронике, она не испытывала никаких теплых чувств. «Я, наверно, вообще не способна на подобные чувства,  — честно призналась себе Ярима.  — К Херману меня притягивала страсть, всепоглощающий огонь, но теплоты не было и там.»
        Такое открытие вовсе не смутило Яриму. Она решила, что это отнюдь не недостаток, а всего лишь ее особенность: просто в ее палитре присутствуют одни чувства и отсутствуют другие. И она с завидным упорством продолжала соображать, как ей устроить свою жизнь, если там не будет Хермана. Кем его заменить? На кого направить весь пыл своих страстей? В какие-то мгновения ей казалось, что она еще сможет полюбить кого-нибудь так же сильно, как Хермана, Например, чем плох Родриго? Может, стоит им заняться всерьез? Не похоже, правда, чтобы он был влюблен в нее, и это даже несколько задевает ее самолюбие. Но, надо признать, что и страданий не доставляет, как это было в случае с Херманом. Потому что и Ярима-то не пылает любовью к Родриго. Нет, видимо, ей уже никогда не суждено познать страсть к мужчине… Если бы можно было родить ребеночка и жить ради него! Но и тут судьба проявила к ней жестокость…
        Ярима тяжко вздохнула и, отхлебнув очередной глоток из рюмки, тупо уставилась в экран телевизора. Внезапно взгляд ее стал осмысленным и сосредоточенным: на экране она увидела крупным планом лицо Амалии. «Нет, вряд ли это она»,  — подумала Ярима и в тот же момент увидела другое знакомое лицо — Карлоса. Сомнений больше не оставалось: это были они — Амалия и Карлос. Что за странная компания? Почему они гуляют вдвоем, тем более здесь, в Испании? Ярима стала вглядываться в подробности возникшего на экране пейзажа и поняла, что съемки производились в Толедо, куда она сама недавно ездила по совету Родриго.
        Камера между тем еще раз скользнула по лицам Карлоса и Амалии, а затем в кадре появился роскошный закат, отражающийся в водах Тахо, и зазвучала тихая, приятная музыка, подготавливающая зрителя к восприятию совсем другого сюжета.
        Ощутив острую тревогу, Ярима стала гадать, какие дела могли привести Карлоса Гальярдо в Испанию. Неужели Херман разузнал каким-то образом, где скрывается Ярима, и послал по ее следу Карлоса? Такой вариант возможен, но при чем тут Амалия? Старые родственные связи? А что, вполне вероятно: ведь Амалия — сестра покойной жены Хермана. Прежде они не слишком-то роднились, но во время болезни Альваро заметно сблизились. Амалия проводила много времени у постели племянника, а Херман и вовсе не отходил от умирающего сына.
        Яриме припомнилось, каких трудов стоило ей выпроводить Хермана из палаты, чтобы подсунуть его дорогому сынку яд. Воспоминание это оказалось для Яримы неприятным, ибо оно повлекло за собою другие воспоминания — о том, как под дулами пистолетов приходилось убегать от полиции, а затем скрываться в холодной тесной пещере. Нет, не хотелось бы Яриме, чтобы нечто подобное повторилось в ее жизни, потому она так и встревожилась из-за появления в Испании Карлоса.
        Однако, несколько успокоившись, она рассудила, что Херман и Карлос не могли объединиться в борьбе против нее. Уже обосновавшись под крылышком Родриго, Ярима навела справки о Хермане и выяснила, что он теперь женат на Ирене. Значит, Карлос должен считать его своим врагом. А как же иначе можно относиться к человеку, который разрушил семью и отобрал у тебя любимую жену?!
        «Вот уж и впрямь у страха глаза велики,  — упрекнула себя Ярима.  — Так испугалась, что даже забыла о распре, существующей между Херманом и Карлосом.»
        Чтобы окончательно прийти в себя, она опустошила еще пару рюмочек, и мысли ее потекли в противоположном направлении: а нельзя ли использовать Карлоса так, чтобы его руками поквитаться с Херманом? Вот это было бы здорово! Конечно, остается опасность, что Карлос наведет на нее полицию, но игра стоит свеч, а потому над этим вариантом следует хорошенько подумать.

        Глава 8

        На следующий день после телепередачи Ярима обзвонила все наиболее приличные отели и выяснила, в каком из них остановился Карлос Гальярдо. Затем, не медля ни секунды, отправилась туда и стала дожидаться его в холле, не рискуя заявиться в номер без предупреждения: а вдруг Карлос там не один, а, допустим, с дамой. Вряд ли он тогда обрадуется незваной гостье, а такое начало их разговора вовсе не устраивало Яриму.
        Через некоторое время она убедилась, что ее предосторожность была отнюдь не излишней: Карлос спустился в холл вместе с Амалией, и вдвоем они отправились куда-то по своим делам. Ярима же, выйдя из укрытия, тоже села в машину, и оставаясь незамеченной, следовала за ними повсюду до тех пор, пока Карлос не привез Амалию обратно в гостиницу.
        «Ничего, у меня хватит терпения дождаться, когда ты выйдешь отсюда один»,  — мысленно произнесла она, поудобнее откидываясь на сиденья.
        Ждать ей на этот раз пришлось недолго: Карлос вскоре вышел из гостиницы и торопливо направился к автомобилю. Какое-то чутье подсказало Яриме, что останавливать его сейчас не следует.
        — Ладно, посмотрим заодно, куда ты так спешишь,  — промолвила она, трогаясь с места.  — Ты мне нужен свободным от всяческих забот, и я дождусь удобного момента.
        Валерию Карлос увидел еще издали и выругал себя за то, что впопыхах не придумал другого места для встречи, заставив девушку ожидать его прямо на улице, на тротуаре.
        Об этом он и сказал ей сразу же после короткого приветствия. А затем, улыбнувшись своей подкупающей улыбкой, добавил:
        — Но, надеюсь, вы дадите мне шанс исправиться?
        — Разумеется,  — без каких-либо колебаний заверила его Валерия.
        — Тогда позвольте пригласить вас в один уютный ресторанчик, полюбившийся мне еще со времен юности. Мы часто собирались там веселой студенческой компанией. Наверно, потому он и дорог мне. Правда, я там не был уже более десяти лет… Возможно, теперь он и не покажется мне таким замечательным.
        — Все равно это очень интересно: посмотреть места, где прошла ваша юность.
        — Одно из таких мест вам уже известно — Толедо.
        — Да. И вы расскажете мне подробнее, что связано у вас с этим местом?
        — Расскажу. Хотя это и не такая уж веселая история.
        Они сели в машину и неторопливо поехали по улице, а Ярима все еще пребывала в оцепенении, потрясенная увиденным. Наконец она очнулась и, испугавшись, что может потерять машину Карлоса из виду, помчалась вдогонку.
        Остановившись у ресторана, она вошла туда не вслед за Карлосом и Валерией, а немного погодя. «Надо дать им время на разгон,  — решила она.  — Пусть освоятся там, выпьют немного, а потом я и погляжу на них, голубков.»
        Предчувствие не подвело Яриму. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы определить: встреча эта отнюдь не деловая, а кроме того, девица смотрит на Карлоса такими восторженными глазами, словно перед нею сидит сказочный принц. Далее наблюдать за этой парочкой не было необходимости, и Ярима направилась домой, благодаря судьбу за то, что уберегла ее от поспешности и подбросила куда более выгодный вариант, нежели сговор с Карлосом.
        Сам же Карлос к тому времени уже выяснил, что спутницу его зовут Валерией, и что встретились они вчера благодаря ее отцу.
        — Мне очень захотелось поделиться радостью с папой: сказать ему, что первый мой материал пойдет в эфир. Вот я и забежала к нему на работу.
        — Так ваш отец работает как раз в том банке, услугами которого я пользуюсь!  — воскликнул Карлос.  — Это еще больше убеждает меня в том, что я сделал правильный выбор, доверившись именно этому банку.
        — А я впервые не боюсь признаться, что мой папа — банкир. Да, не удивляйтесь. Обычно я скрываю это при знакомстве с каким-нибудь юношей или даже взрослым мужчиной. Потому что они сразу же начинают относиться ко мне как-то по-другому. Я говорю непонятно? Ну вот, вы не можете этого понять, потому что вы — не такой, как все…
        — Не вводите меня в краску!
        — Не сердитесь. Я не умею этого объяснить, но чувствую, что вы захотели со мной встретиться вовсе не потому, что мой папа владелец крупного банка. Ведь так? И я уверена, что это обстоятельство никак не повлияет на наши дальнейшие отношения.
        — Кажется, я понял, что вы имеете в виду: ваши поклонники видят в вас только богатую невесту и наперебой предлагают вам руку и сердце!
        — Вы шутите, а для меня все это очень серьезно!  — с некоторой обидой в голосе произнесла Валерия.  — Я хочу, чтобы меня любили просто за то, что я такая, какая есть, а не за то, что я — папина дочка.
        — Но может быть, вы излишне драматизируете ситуацию? У вас привлекательная внешность и, насколько я успел заметить, приятный, открытый характер. С вами легко общаться, вы обаятельны. Это не может не привлекать внимания мужчин.
        — Теперь вы взялись вводить меня в краску?
        — Долг платежом красен!  — скаламбурил Карлос.
        — Что ж, в таком случае и я не останусь в долгу: мне с вами тоже легко общаться. И, наверно, вы правы в том, что мой прежний отрицательный опыт нельзя распространять на всех мужчин.
        — Безусловно! Вы еще встретите человека, которого полюбите всем сердцем и который также полюбит вас. Ведь истинная любовь абсолютно бескорыстна. Поверьте умудренному опытом старцу.
        — Поверю!  — приняла вызов Валерия.  — И что, у вас богатый опыт в любви?
        — И да, и нет,  — серьезно ответил Карлос.  — В своей жизни я любил только одну женщину.
        — Это… ваша мама?  — почему-то спросила Валерия.
        — Маму я тоже очень люблю. Но то другая любовь — сыновняя. А я говорю о женщине, которую однажды увидел и полюбил навсегда.
        — Ах!  — вырвался восхищенный возглас у Валерии.  — Неужели так бывает?
        — Бывает,  — подтвердил Карлос.
        — А почему вы произносите это как-то… с грустью, что ли? Ваша любовь была безответной? Простите, если сделала вам больно.
        — Нет, не надо извинений. Я охотно отвечу на ваш вопрос. Та женщина меня тоже полюбила, но ее любовь оказалась не такой сильной и долговечной, как моя.
        — А вот это мне совсем непонятно: как можно разлюбить?! Если я кого-нибудь полюблю, то — на всю жизнь!  — с горячностью заявила Валерия.
        — Дай Бог, чтобы ваша любовь была взаимной,  — глядя на нее с нежностью, произнес Карлос.
        — Спасибо. А вы? Вы были счастливы с той женщиной?
        — Да. Я был счастлив с нею в Толедо. Там мы познакомились и там же признались друг другу в любви. Я к тому времени был помолвлен с другой девушкой, но лишь встретив Ирену, понял, что значит по-настоящему любить. Я забыл и о невесте, и о своем обязательстве перед нею. Но Ирена, узнав о моей помолвке, обиделась, решила, что я посмеялся над нею, обманул ее. В отчаянии она уехала в Венесуэлу и там согласилась стать женой другого человека, не зная, что он — мой отец. Я тоже не догадывался, на ком женится отец, и приехал к нему на свадьбу…
        — Боже мой! Представляю, что вам пришлось пережить!  — с сочувствием произнесла Валерия.
        — Да, это было тяжелое испытание для всех троих. Отец ведь тоже любил Ирену. И она вскоре поняла, что любит не меня, а его. Но их брак был разрушен печальными обстоятельствами: отца оклеветали, а Ирена поверила в эту клевету. Долгое время она считала моего отца своим врагом. Для нее это было непереносимо, и в какой-то момент она даже лишилась рассудка… Потом было много других неприятных событий. Жизнь повернулась таким образом, что Ирена стала теперь уже моей женой. Но — не из любви, а из жалости. Потому что я тогда оказался прикованным к инвалидной коляске. Так мы прожили с нею целых девять лет! Ирена была мне другом, сиделкой, матерью. Но никогда — любовницей. Да и женой она, по сути, не была, так же, как я не был ее мужем. Я цеплялся за Ирену изо всех сил, надеясь, что когда-нибудь она все же сумеет меня полюбить. Но она любила только моего отца! И однажды я все-таки нашел в себе силы развязать этот узел: оставил Ирену. Теперь они с отцом счастливы.
        — А вы? Как же вы?!  — едва сдерживая слезы, воскликнула Валерия.
        — Господь оказался милостив и ко мне. Как раз в то время, когда я решил оставить Ирену, мне удалось найти мою маму, с которой я был разлучен с самого рождения. У нее была очень тяжелая жизнь, и теперь я нахожу радость в том, что пытаюсь сделать счастливой маму.
        — По-моему, вам это вполне удается. Ваша мама буквально светится счастьем. А что же ваш отец? Он не любил ее?
        — Тут все сложнее. Дело в том, что человек, которого я называю отцом, на самом деле не мой родной отец. Но он воспитал меня как сына, и я люблю его как отца.
        — Да, у вас была непростая жизнь,  — сказала, вздохнув, Валерия.  — И тем более удивительно, что вы сумели сохранить в душе мир и любовь.
        — Увы, так было не всегда,  — признался Карлос.  — Мне приходилось переживать и отчаяние, и озлобленность. Лишь не так давно я, кажется, обрел душевное равновесие.
        — Но вы все еще любите свою Ирену?
        — Да, люблю. Только теперь это чувство не то чтобы притупилось, а сгладилось, стало не таким острым. Воспоминание об Ирене больше не связывается у меня с болью утраты. Наоборот, я испытываю счастье от того, что вся моя жизнь оказалась окрашена этим чистым и светлым чувством.
        — А вы никогда не допускали мысли, что вам еще может встретиться какая-нибудь другая женщина, которую вы полюбите?  — простодушно спросила Валерия.
        — Одно время мне казался вполне возможным такой вариант, но сейчас я в этом опять не уверен,  — искренне ответил ей Карлос.
        — Я никогда не встречала такого человека, как вы!  — восхищенно произнесла Валерия.  — Правда, вы во многом похожи на моего отца: он тоже хранит верность моей маме, которая умерла десять лет назад. Но отец — совсем из другого поколения. А те, кто помоложе, обычно воспринимают такую цельность и преданность как некий пережиток. Моего отца, к примеру, считают странноватым даже многие его сверстники.
        — Валерия, вам не следует осуждать тех, кому кажется странным поведение вашего отца. Эти люди не могут понять его, потому что сами не испытали столь же сильного чувства. Не знаю, к сожалению или к счастью, но любовь такой силы выпадает далеко не на каждую жизнь…
        Они посидели еще какое-то время молча, а затем Валерия сказала, что уже поздно и что она отняла слишком много времени у своего собеседника.
        — Ну что вы! Мне было очень приятно провести с вами этот вечер. Спасибо вам,  — сказал Карлос растроганно, а затем, вспомнив начало их разговора, добавил с озорной усмешкой: — Жаль только, что я не могу попросить вас о новой встрече, а то вы сочтете меня одним из тех, кто пристает к дочери банкира.
        — Да, это очень обидно,  — поддержала его шутку Валерия.  — Вы действительно не можете. Но я-то могу? Ведь я и в прошлый раз сама напросилась…
        — Значит, вы не боитесь, что я стану проявлять к вам знаки внимания?
        — Не боюсь. А впрочем… Немного боюсь!..

        Как нарочно, Родриго в последнее время был так занят, что Яриме никак не удавалось вклиниться со своим сообщением об истинных симпатиях банкирской дочки. Тема эта весьма деликатная, и тут требуется особый подход. Не брякнешь же вот так просто: «А твоя пассия гуляет с другим!» Поэтому Ярима терпеливо выжидала, когда у Родриго появится соответствующее настроение, чтобы можно было начать столь сложный разговор и, главное, добиться нужного результата.
        Такой момент она выбрала однажды вечером, после напряженного делового дня. Родриго выглядел уставшим и опустошенным.
        — Не выпить ли нам чего-нибудь для поднятия тонуса?  — предложил он Яриме.  — Что-то я совсем вымотался: старею, наверно.
        — Ой, не прибедняйся,  — замахала руками Ярима.  — Мужчина в расцвете сил, полный энергии, вдруг захотел, чтобы его немножко пожалели? Чтобы погладили по головке, как маленького?
        — Возможно,  — не стал возражать Родриго.  — А разве это такой уж большой грех?
        — Нет, отчего же,  — ласково, по-матерински, посмотрела на него Ярима.  — Вполне нормальное, естественное желание, особенно для мужчины. По моим наблюдениям, все вы до глубокой старости остаетесь детьми и нуждаетесь в матери. Ты, вероятно,  — не исключение… Знаешь, что я могу тебе сказать дельного? Тебе пора жениться!
        — Подобные советы я слышу уже много лет,  — усмехнулся Родриго.
        — Ну вот, значит, я не одинока в своем мнении,  — тоже улыбнулась Ярима.  — И почему же ты до с их пор не последовал такому мудрому совету?
        — Сам не знаю,  — развел руками Родриго.  — Видимо, потому, что глуп.
        — Ну а если серьезно?  — продолжала настаивать Ярима.
        — А если серьезно, то сначала у меня на первом плане были дела — хотелось как следует встать на ноги, прежде чем заводить семью. А потом… Потом не встретилась такая женщина, ради которой захотелось бы изменить привычный образ жизни.
        Ярима почувствовала, что еще несколько фраз — и этот беспредметный разговор наскучит Родриго, а потому решилась задать свой главный вопрос:
        — Прости, Родриго, но мне показалось, что Валерия Де Монтиано…
        — Ох, Ярима, опять ты за свое!  — недовольно прервал ее Родриго.
        — Именно по тому, как ты упорно отказываешься говорить об этой девушке, я и делаю вывод, что тут особый случай,  — не спешила отступать Ярима.  — Я не права?
        — Права, права!  — ответил Родриго, поняв, что Ярима просто так от него не отстанет.
        — Ой, как интересно! Расскажи!
        — Ярима, умерь, пожалуйста, свое любопытство,  — усталым голосом попросил Родриго.
        — Это не совсем праздное любопытство,  — с некоторой обидой произнесла Ярима.  — Мне очень важно было услышать от тебя, что Валерия Де Монтиано представляет для тебя какой-то интерес.
        — Не понимаю, к чему ты клонишь?  — оживился вдруг Родриго.
        — Сейчас объясню. На днях совершенно случайно я стала свидетельницей одного свидания. Проезжая мимо банка сеньора Де Монтиано, я увидела, как туда подъехал… Кто бы ты думал? Туда подъехал Карлос Гальярдо! Валерия уже ждала его у входа. Затем они сели в машину и поехали в ресторан. Я, как ты мог догадаться, не поленилась последовать за ними. Ничего не могу сказать о Карлосе — я видела его со спины, но твоя Валерия определенно смотрела на него влюбленными глазами!
        — Ты что, наблюдала за ними в ресторане?
        — Ну конечно! Они сидели за столиком, пили вино и ворковали как голубки.
        — Ярима, надеюсь, ты не придумала все это, чтобы подшутить надо мной и выведать, насколько я привязан к дочери Артуро Де Монтиано?
        — Как тебе могло такое прийти в голову?  — возмутилась Ярима.  — Я просто сочла своим долгом по-дружески предупредить тебя. Не скрою также, что неожиданное появление Карлоса Гальярдо рядом с Валерией дает мне возможность вернуться к нашему давнему разговору — о Хермане.
        — Ярима, у тебя навязчивая идея!  — сердито бросил Родриго.  — Я уже говорил, что не собираюсь тебе в этом потакать.
        — Не горячись! Если бы ты увидел их вместе, то понял бы, что Карлос — очень опасный соперник. От него следует избавиться как можно быстрее. И самый подходящий для этого вариант — отправить его к Ирене. Да, уверяю тебя, что только Ирена способна вытеснить из его сердца любую другую женщину.
        — Есть тысяча иных, более простых способов устранить зарвавшегося выскочку,  — напомнил Родриго.
        — Но ты не станешь к ним прибегать,  — умоляюще посмотрела на него Ярима.  — Прошу тебя! Сама судьба подбросила нам возможность убить сразу двух зайцев. А кроме того, не забывай, что это я обнаружила связь Валерии с Карлосом. Неужели такое сообщение не стоит маленькой услуги, о которой я прошу?
        — Пока я не понял, о чем именно ты просишь,  — более миролюбиво произнес Родриго.
        — Я все хорошо продумала,  — поспешила заверить его Ярима.  — Ты только выслушай меня, пожалуйста.
        — Слушаю.
        — Мой план таков. Ты используешь свои связи и серьезно компрометируешь Хермана. Понимая, что ему грозит тюрьма…
        — Ого!  — не удержался от возгласа Родриго.
        — …понимая, что ему грозит тюрьма,  — повторила с нажимом Ярима,  — Херман вместе с Иреной и детьми попытается скрыться за границей…
        — А если он поступит как-нибудь по-другому?
        — Это неважно. Главное, нам надо загнать его в угол, чтобы он почувствовал себя проигравшим,  — пояснила Ярима. Вот в таком надломленном состоянии мы и выкрадем его!
        — А это еще зачем?  — не понял Родриго.
        — Затем, что при всей моей ненависти к Херману я не могу жить без него!  — сказав это, Ярима нервным движением наполнила рюмку к разом опустошила ее.
        — Не слишком ли много ты пьешь?  — заметил Родриго.
        — Нет. Просто я немного волнуюсь. Итак, мне нужно получить от тебя принципиальное согласие, а детали мы потом продумаем отдельно. В общих же чертах это должно выглядеть так: мы устраиваем несчастный случай для Хермана и его нынешней семьи и в бессознательном состоянии увозим его в Испанию. А здесь я показываю ему газету, в которой сообщается, что он, Ирена и дети — погибли. Дальше уже я сама буду обрабатывать его. А в это время Ирена должна хоронить обгорелый труп какого-нибудь бедолаги, принимая его за погибшего Хермана. Карлоса непременно вызовут на похороны отца, а уехать обратно от Ирены у него не хватит сил, в этом я могу поклясться. Вот и весь план.
        Ярима вопросительно взглянула на Родриго, но тот не спешил с ответом.
        — Ты что, по-прежнему не хочешь мне помочь?  — упавшим голосом спросила она.
        — Хочу, но твой план кажется мне слишком сложным и едва ли оправданным. Прости, мне не слишком по душе все эти страсти-мордасти.
        — Тогда придумай что-нибудь другое!  — в отчаянии воскликнула Ярима.
        — Ладно, дай мне время подумать,  — не слишком охотно согласился Родриго.
        — Конечно-конечно, я подожду.

        Глава 9

        Вот уж кто был в восторге от новостей, которые невольно узнал Альберто, так это Флора. Она едва не плясала у себя в спальне, и Хесус, увидев, как лихо пританцовывает его супруга, был немало удивлен.
        Конечно, если бы эти новости сообщал Флоре сам Альберто, он был бы куда осторожнее и сдержаннее, и о многом бы умолчал. Но передала их Пилар, и передала все до мельчайших подробностей. Ухватив самое главное, Флора в какой-то момент перестала слушать дочь. Мозги у нее бешено закрутились, вырабатывая план немедленных действий. К концу разговора этот план был почти что готов. И Флора рассеянно попрощалась с дочерью чуть ли не в середине фразы, весьма ее этим удивив и обидев. Флора теперь пританцовывала в спальне, перебирая свои наряды и прикидывая, что же ей надеть. Пока Пилар с Альберто будут готовить всякую там почву, размазывать и рассусоливать, Флора получит обратно их дорогого мальчика, и уже будет плыть с ним на яхте. Она искала, какая червоточинка есть в Альваресе, и вот, пожалуйста, все карты у нее в руках. Она не сомневалась, что они с этим джентльменом быстро найдут общий язык, как нашли его в прошлый раз, и обделают дельце так, что комар носу не подточит. Пилар сказала, что выглядит он безукоризненно, вот только жилки на щеках и мешочки под глазами? Тем лучше, Флора тоже выглядит
безукоризненно. Наконец она обратила внимание, что Хесус стоит, разглядывая ее с подчеркнутым удивлением, и держит в руках какую-то коробку. Флору осенило, и она бросилась к мужу:
        — Хесус! Это она! Правда? Я поняла, поняла! Но как же ты смел молчать?
        Осыпая его упреками, она одновременно осыпала его и поцелуями, мешая поставить довольно-таки объемистую коробку. Наконец, Хесус водрузил эту коробку на кровать, и Флора кинулась ее распаковывать.
        Да! Да! Это была та самая парижская шляпка, которую Флора готова была принести в жертву своей любви к дочери и внуку, но, слава Богу, вовремя спохватилась, и шляпка прибыла как нельзя кстати. Именно она-то и нужна любящей бабушке! Небольшие поля, вуалетка, сквозь которую глаза глядят так магически, а лицо кажется совсем молодым.
        — Едем, Хесус!  — скомандовала она.  — Ты будешь ждать меня за углом в машине. Думаю, мы скоро договоримся!
        Хесус не стал спрашивать, с кем и о чем. Он успел хорошо изучить Флору и знал, что сейчас это бесполезно, и он все поймет дорогой по ее размышлениям вслух. Так оно и вышло. Хесус понял, что они едут в офис к Альваресу.
        Сеньор Алонсо Альварес был неприятно удивлен, увидев перед собой узкоглазую авантюристку Флору в обличье парижской дамы. Он узнал ее сразу, у него была профессиональная память на лица. С другой стороны, Альварес не мог не отметить, что выглядит эта дама гораздо моложе, чем много лет назад, когда они виделись в первый раз. Своей молодостью она, вероятно, обязана имеющимся у нее немалым деньгам. Нет, недаром он так любил и ценил деньги! Что ж, посмотрим, с чем к нему пришла эта ведьма.
        Флора обворожительно улыбнулась, и Алонсо улыбнулся в ответ еще обворожительнее.
        — Позвольте считать вас старым знакомым и вести себя с соответствующей непринужденностью,  — начала Флора и по-хозяйски уселась в кресло.
        Альварес любезно кивнул и вновь выжидательно посмотрел на нее.
        — Случилось так,  — продолжала Флора,  — что мой зять имел доверительный разговор с вашей женой, и она поставила его в курс кое-каких ваших планов. Мне кажется, я могу быть вам полезной в их осуществлении.
        Теперь выжидательно смотрела Флора, надеясь на ответный ход Альвареса. Но, похоже, он не собирался идти ей навстречу, удачно изобразив на своем лице лишь легкую тень удивления и продолжая молчать. Тогда Флора решила брать быка за рога и двинулась напролом.
        — Одним словом, мне стало известно, что вы намерены заключить новый брак, что ваша жена является для вас некоторым препятствием, но ее неуравновешенная психика дает вам основания решить эту проблему. Полагаю, что новый брак заключается по любви и что вы еще достаточно молодой человек, чтобы иметь собственных детей. Думаю, наш мальчик вам больше не нужен, и предлагаю вернуть его нам.
        Флора не сомневалась, что предлагает Альваресу решение всех его наболевших проблем, и он просто ухватится за ее предложение.
        Откуда ей было знать, что Альварес слушает ее с искренним недоумением. Мало-помалу он вник в смысл того, что высказала ему Флора, припомнив, как Альберто Монкадо представился ему врачом-психотерапевтом, и наконец сообразил, в каком состоянии находится его несчастная жена Амаранта, и какого рода доверительные беседы она ведет с доктором Монкадо. Теперь ему все стало ясно.
        — Боюсь, что информация ваша неверна,  — холодно ответил он Флоре.  — Хулио — мой законный сын, и мы с женой очень привязаны к нашему мальчику. Сам я не давал никаких оснований для порочащих меня слухов. А если болезненное состояние моей жены зашло дальше, чем я мог предположить, то свой долг вижу в том, чтобы вернуть ей душевное спокойствие.
        Но я согласна частично возместить вам расходы по содержанию нашего ребенка,  — продолжала настаивать Флора, считая, что Альварес просто-напросто ведет с ней игру, желая выиграть как можно больше.
        — Не настаивайте, сеньора. Вопрос с ребенком мы решили с вами много лет назад. Сделка была честной и полюбовной, и тогда она вас устраивала. Все документы вы передали мне, и я как юрист сумел ими распорядиться. Даже через суд вы ничего не сможете доказать. У вас остается только одно средство — шантаж, но я сумею оградить от подобных попыток и себя, и свою жену, и нашего сына!
        Флора была обескуражена, чего-чего, а такого исхода она не ожидала. Но делать было нечего, первая партия была проиграна. Нужно было искать новые козыри, и Флора была готова пуститься на поиски. Она не сомневалась, что все-таки найдет, чем зацепить этого Альвареса, но пока встала, собираясь уходить.
        — Я не собиралась шантажировать вас, сеньор,  — сказала она.  — Мне казалось, что я смогу поправить грех своей молодости и одновременно помочь вам. Мне жаль, если я ошиблась. Но я всегда готова вернуться к нашему разговору.
        Флора оставила свою визитную карточку и вышла.
        По ее лицу Хесус понял, что разговор не привел к желаемому результату, и не стал ни о чем расспрашивать. Он включил зажигание и повез домой погруженную в размышления Флору.
        Закрыв за незваной гостьей дверь, задумался и Альварес. За долгие годы он привык к ледяному спокойствию Амаранты и успел забыть, что под ним кипит расплавленная лава. Теперь эта лава самым неожиданным способом стала выбиваться наружу. За годы совместной жизни он привык ценить в жене надежного партнера и полагался на нее целиком и полностью. Теперь же он видел, что жена потеряла равновесие и нуждается в его поддержке.
        Что касается Карлотты Пфейфер, которая была его любовницей на протяжении вот уже многих лет, то очаровал его вовсе не слабенький голосок опереточной певички, а очаровали локотки с ямочками и детская улыбка, с какой Карлотта потчивала его сладостями за ужином после спектакля. От юной женщины веяло такой безмятежностью и уютом, что он, едва увидев ее, мгновенно решил: эта крошка будет принадлежать ему. И, действительно, спустя месяц она перешла к Альваресу на содержание, оставив театральное поприще. Но для этого ему понадобилась немалая сумма, и впервые за свою жизнь он рискнул принять весьма крупную взятку, добившись государственного кредита для не слишком надежного предприятия. Ненадежность предприятия выяснилась, последовал крупный скандал, но никому и в голову не пришло обвинить Альвареса в коррупции, так как он был человеком безупречной репутации. Скорее, это сочли утратой деловой интуиции, что, по-существу, было ничуть не лучше, чем утрата репутации. Со временем все выровнялось, Алонсо брал умеренно, держась за свое место, которое теперь стало доходным, но больше не надеялся и на значительное
продвижение по службе. Его новая привязанность была родом из Австрии, отличалась ровным веселым нравом, любовью к комфорту и большой практичностью. Обеспечив себе настоящее, она хотела обеспечить еще и будущее, и делала все, чтобы Алонсо не скупился на траты. Она открыла счет в банке и копила себе на старость. В квартирке, где хозяйкой была Карлотта, Алонсо обрел по-настоящему уютный дом. Там его поили кофе по-венски с домашним кексом, по-модному повязывали галстук и дарили носовые платки. Там его всегда встречали улыбкой, готовы были прокатиться за город, прихватив вкусной еды с бутылкой отменного вина. Там знали толк в еде, питье, сладостях, кружевах, шелках, драгоценностях, знали толк и в приятном обхождении, и в умении вести непринужденную, веселую, пустую болтовню, словом, там знали толк во всякого рода удовольствиях, а неизбалованный Алонсо умел ценить их и готов был щедро за это платить. Купив себе усладу в виде женщины, Алонсо затем купил Амаранте ребенка и, разрешив таким образом свои семейные проблемы, зажил новой жизнью.
        Жизнь эта длилась вот уже добрый десяток лет. Связь его была почти что узаконена, равно как и его способ добывать на нее деньги. Рассчитывать на большой успех в политике ему не приходилось, но он на него и не рассчитывал. Однако в последнее время Карлотта стала заботиться о своем будущем с еще большим тщанием, и Алонсо приходилось все увеличивать и увеличивать таксу взяток.
        При этом он всегда прекрасно знал истинную цену к своей жене, и своей любовнице. Одна стоила очень дорого, но другую невозможно было купить ни за какие деньги. И будучи сам человеком корыстолюбивым, Алонсо превыше всего ставил бескорыстие. Живя с Карлоттой, платя ей, пользуясь уютом и удовольствиями, он презирал и ее, и себя. Не выстоял, поддался порочной слабости своей натуры, пренебрег благородным честолюбием. Укоряя себя за это, он в какой-то момент стал смотреть на сына как на своеобразную компенсацию своих слабостей. Никогда не сожалел, что в жилах сына не течет его кровь, свою кровь он не слишком высоко ценил, зато высоко ценил душевный склад и воспитание Амаранты. Он доверил ей сына и терпеливо ждал результатов, не сомневаясь, что однажды получит из ее рук безукоризненного молодого человека, и исподволь готовил для него место и состояние.
        Никогда, никогда не пришло бы ему в голову променять благородную нетерпимость Амаранты на мещанские добродетели Карлотты. Алонсо было жаль, что жена так низко поставила его, отказав в понимании истинных ценностей, но виноват в этом был он сам. Хотя ему казалось, что Амаранта прекрасно понимает его, и понимает, почему он наблюдает за воспитанием Хулио издали. Он ждал своего часа, ждал, пока сын подрастет и вступит на благородное поприще карьеры, где он, отец, станет для него опытным и искусным проводником. Он копил для сына свой опыт. И если брал, как кому-то казалось, сверх меры, то только потому, что хотел избавить Хулио от необходимости тоже брать. Его сын должен был иметь возможность позволить себе любую прихоть, не роняя при этом достоинства…
        Подперев голову руками, Алонсо сидел в своем кабинете и сожалел, что не сказал Амаранте, какое место занимает в его жизни их Хулито. Сколько ночей он провел, мечтая о будущем сына! То он видел Хулио блестящим адвокатом, выигрывающим самые трудные процессы, и в конечном счете министром юстиции, то многоопытным хитроумным нотариусом, владеющим тайнами наследств и состояний, негласно управляющим браками и судьбами наследников и наследниц. Видел он сына и банкиром, одним из некоронованных королей страны, вершителем судеб. Примеривался он и к военной карьере для своего мальчика… Но кем бы он ни представлял его себе — адвокатом, нотариусом, генералом,  — в первую очередь сын был благородным, полным достоинства человеком. В воображении Алонсо сын обладал тем, что его отец невозвратимо утратил и чего не мог себе простить. Вот об этом и собирался поговорить Алонсо сегодня вечером с Амарантой.
        Бедная Амаранта! Как могла она заподозрить его в желании жениться на Карлотте?! Впрочем, она же не видела свою соперницу, потому вообразила себе невесть что. Он совершил непростительную ошибку, он должен был показать Амаранте Карлотту хотя бы издали, и жена тотчас бы все поняла. И наверное, стала бы презирать его еще больше! Но уж опасаться этой белотелой толстушки с мелкими зубками она бы не стала. Но еще не все потеряно. Сегодня он успокоит жену, утешит, снимет тяжесть с ее души.
        Кстати, напрасно он так резко отозвался о Монкадо в разговоре с Амарантой. Резкость его была вызвана только тем, что он ни за что и ни с кем не хотел делиться сыном. Но в порядочности этого человека у Алонсо не было никаких сомнений. Уж в чем-в чем, а в людях он разбирался. С этими людьми можно было договориться. Даже с наименее приятной ему Флорой. По сути, они не представляли для них никакой опасности. Так что он собирался успокоить Амаранту на этот счет. Он же знал, прекрасно знал, что Амаранта мгновенно теряла голову, стоило только завести речь о сыне. Но по рассеянности, по легкомыслию не придал всему этому должного значения. А она взяла да и придала, и вдобавок еще сделала далекоидущие выводы, глупышка!
        Расставив мысленно все по своим местам, Алонсо успокоился.
        К вечеру он, по обыкновению, заехал к Карлотте, поужинал и сыграл с ней партию в канасту. Партия затянулась, и вернулся он домой довольно поздно. У Амаранты свет уже не горел, и он прошел сразу к себе, не желая ее тревожить.
        Утром осведомился о сеньоре у сухопарой Миранды.
        — Сеньора Амаранта и Хулио уехали на несколько дней и не сказали, куда,  — неожиданно ответила Миранда, недоброжелательно глядя на своего хозяина.
        — Вот как?  — удивился Алонсо.  — И сеньора не передала записки или чего-нибудь на словах?
        — Ничего,  — поджав губы, ответила Миранда.
        — Хорошо, иди.
        Отъезд жены был полной неожиданностью для Алонсо, но он решил не пускаться сразу же на поиски. Очевидно, она очень нуждалась в отдыхе, чтобы успокоиться и прийти в себя, раз сломала размеренный распорядок своей жизни и даже забрала с собой Хулио. Обычно она такого себе не позволяла. Но сама эта неожиданность в поведении Амаранты не встревожила его, а успокоила. Жена находилась в крайности и приняла крайние меры. Он всегда знал, что Амаранта — сильная женщина и что он может на нее положиться.

        Глава 10

        Когда сеньор Алонсо думал о «крайности и крайних мерах», он и не подозревал, насколько оказался близок к истине. Несчастная Амаранта и впрямь была на пределе. Накануне она провела ужасную бессонную ночь. После изнуряющей пустоты и тошнотворной слабости, мысли закружились у нее в голове вихрем. Даже не мысли — образы, ощущения. Пространство будто сгустилось вокруг Амаранты, и со всех сторон потянулась к ней враждебная темнота, грозя отнять у нее ребенка. Амаранта не называла имен, перед ней не возникало лиц, все сосредоточилось на ощущении враждебной силы, которая разлучала ее с тем, что было дороже всего на свете. И нигде не было для нее спасения. «Спасение… Спасение!» Наконец-таки во враждебном мире появилось слово, за которое она уцепилась. Ей нужно было искать спасения. Спасения ищут в бегстве, подсказал ей готовую формулу мозг, и Амаранта за нее ухватилась. Теперь она повторяла про себя на разные лады:
        — Спасение… спасение в бегстве… бежать… искать спасения…
        Да, она знала, что не отдаст своего ребенка злобным силам, которые посягали на него.
        Теперь она уже расхаживала по комнате, повторяя про себя словно магическое заклинание: «Бежать, нам нужно бежать!»
        Но все же мысль о бегстве чем-то не устраивала Амаранту: не было той гарантии, той надежности, которая была у нее связана со спасением. Потом бежать нужно куда-то, а Амаранта не знала, куда. Не видела перед собой того крова, который укрыл бы их и избавил от опасности.
        Но все-таки она начала собираться, заметив, как небо на востоке порозовело. Сборы, собственно, заключались в том, что она взяла в руки свою сумочку и теперь оглядывалась вокруг, ища что-то очень важное, что должна была положить в нее, без чего не могла бежать, не могла спастись бегством. Взгляд ее скользил по светлым панелям шкафов, светлой столешнице, по стене, дивану, зеркалу… И память казалась ей белым полотном без единой цветной нитки… Но вдруг — остановка. Амаранта вспомнила, поняла, чего бессознательно искала. И найдя, успокоилась. Обретенный покой был тяжелым, весомым. Она подошла к стене, провела рукой, и там открылось что-то вроде маленького тайника. В тайнике стоял ларчик — резной, деревянный ларчик. Она бережно взяла его в руки и поднесла к окну, которое стало уже совсем светлым. Открыла ларчик и полюбовалась на кольцо — единственное родовое достояние семейства ди Вальехо. Его-то она и должна была взять с собой. В нем-то и было ее спасение.
        Ди Вальехо были слишком горды, чтобы позволить судьбе до конца распоряжаться ими — они оставили за собой право самим вершить свою судьбу. В жизни своей они не всегда были властны, зато считали возможным подчинить себе смерть. И спрятав эту возможность в кольцо, они передавали его из поколения в поколение. Самоубийство в роде ди Вальехо не считалось грехом. С кольцом Амаранта обрела покой, в нем было спасение и для нее, и для ее сына. И она ни секунды не колебалась, принимая такое решение. Оно было единственным, раз она хотела остаться навсегда со своим сыном. Жить они вместе не могли, но могли вместе умереть. Теперь все стало для Амаранты ясным, простым и отчетливым. Она даже сообразила, куда они убегут. Ей вспомнилась крошечная деревушка в Пиренеях, где она была когда-то в детстве. Да-да, в горы, поближе к небу,  — вот куда они убегут. А там уж все будет легко… Как до сегодняшнего дня она не жалела для своего мальчика жизни, так теперь она не жалела для него смерти. Он умрет настоящим ди Вальехо. Кольцо в сумочку, ларчик в тайник. Стопка банкнот. Вот и все сборы. Больше ничего не нужно. Они с
сыном — две птицы, что летят к себе на родину, в родное гнездо, в страну отцов.
        Амаранта присела, чуть откинувшись на спинку кресла и положив на подлокотники руки. Будто аккуратная пай-девочка, она терпеливо ждала часа, когда сможет пойти и разбудить Хулио, чтобы увезти его в необычайное путешествие, которому не будет конца…
        Солнце стояло уже довольно высоко, когда Амаранта поднялась в комнату Хулио и, разбудив его, сказала, что он не пойдет сегодня в школу.
        Мальчик счастливо улыбнулся — чудеса следовали за чудесами. Вчера он заснул за уроками, и его, не ругая, уложили в постель, а сегодня и вовсе разрешают не идти в школу. Что случилось? Он вопросительно смотрел на мать.
        Амаранта же глядела куда-то в сторону, и только руки ее привычно и нежно оглаживали любимое дитя, поправляя сперва прядь волос, потом воротничок, огладили плечи, взяли маленькие ручки. Теперь мать смотрела ему в глаза:
        — Вчера я была у доктора, Хулио. Он сказал, что моим легким нужно подышать немного чистым горным воздухом. Я уезжаю на несколько дней и решила взять тебя с собой. Как ты на это смотришь?
        Да большего счастья он и представить себе не мог! Путешествие! Вместе с мамой! Хулио кинулся ее обнимать. Теперь он говорил без умолку. Собрал самые необходимые вещи, которые, он не сомневался, понадобятся всегда и везде: фонарик, нож, взял свою любимую машинку.
        — А альбом, можно мне взять альбом, мама, и карандаши?  — Хулио смотрел умоляюще. Он обожал рисовать.
        А Амаранта, хоть и пригласила сама к нему учителя рисования, теперь скорее пугалась этой страсти сына. Но сейчас ни в чем ему не противоречила.
        — Возьми,  — сказала она.
        И это тоже было для Хулио чудом, со всех ног побежал он за своим ранцем.
        — Когда едем?  — осведомился деловито, вернувшись со всеми необходимыми вещами.  — Я лично уже готов.
        Но они еще позавтракали, потом и Амаранта для порядка сложила кое-какие вещи в дорожную сумку, взяла с собой и еды на дорогу,  — кто знает, сколько продлится их путешествие?
        Они шли к гаражу садом — Амаранта в длинной суконной юбке, строгая, застегнутая на все пуговицы, и взъерошенный, со счастливыми глазами Хулио.
        — Мама! Посмотри, какая распустилась роза! Последняя, наверное, в этом году! Ты ничего не могла придумать лучше поездки в горы! Ничего!
        Амаранта взглянула на розу, бледную чайную розу, и за решеткой ограды увидела еще одно бледное пятно — лицо, обрамленное золотыми волосами, странно знакомое ей лицо. Женщина смотрела с такой тоской, так страдальчески смотрела на Хулио! И под этим взглядом Амаранта невольно ускорила шаг. Скорее, скорее, они торопятся, очень торопятся!
        Пилар, которая приходила к этой ограде каждый день,  — ничего не могла с собой поделать, ее тянуло сюда,  — видела, как жена Альвареса с сыном сели в машину. Из слов мальчика она поняла, что они уезжают в горы. Что ж, ребенку будет там хорошо. Альварес говорил, что у его жены слабое здоровье. Пилар мысленно пожелала им счастливого пути и отправилась домой. Сегодня впервые она видела жену Альвареса — суровая, строгая женщина и, похоже, что обожает сына. Как-то они поладят? Если поладят, это будет заслуга Альберто. Он сказал, что во вторник у них сеанс. «Значит, до вторника!» — мысленно попрощалась Пилар.

        Амаранта нервно вела машину. Но вовсе не из-за встречи с той странной женщиной, так пристально смотревшей на Хулито. Решение было принято, страх ушел, и скорее не опасность возможной погони, а веселый смех Хулито и безмятежное солнечное утро напрягали Амаранте нервы. Надо было торопиться, надо было торопиться. Машину они оставили на стоянке и взяли билет до конечной станции — какой-то маленькой деревушки в предгорьях Пиренеев. Дальше она решит, как добираться, им все подойдет — машина, телега, повозка.
        Мальчик не отрывался от окна. На поезде он ездил редко, в горы — еще ни разу. Обычно родители возили его к морю, и всегда на машине. Сейчас все привлекало внимание Хулио, и он то и дело вскрикивал, приглашая взглянуть и мать. Смотри — вон ветряная мельница! Вон овцы! Вон сжатое поле! И Амаранта не делала сыну замечаний, а смотрела на поле, овец, ветряную мельницу. Потом мальчик устал, притих и задремал у матери на плече. И она хранила этот его легкий сон как величайшую драгоценность. Перед глазами ее порой всплывало бледное женское лицо и страдальчески искривленные губы. Амаранта не гнала видение, теперь она вглядывалась в него, понимая, откуда взялось это странное ощущение знакомства.
        Когда они вышли из поезда, солнце уже клонилось к западу, но стояло еще довольно высоко.
        — Мне нужна гостиница где-нибудь повыше в горах,  — обратилась Амаранта к добродушному старику, хозяину кафе.  — Что вы можете посоветовать?
        «Горожане, легочники,  — сразу понял старик.  — Их сюда много приезжает. И еще бывают с лыжами, когда сезон».  — Он назвал деревушку, где была очень славная и удобная гостиница.
        Амаранта не обратила внимания на название.
        — Как туда добраться?  — только и спросила она.
        — Вот сейчас сын запряжет осла в тележку да и отвезет вас,  — сказал старик,  — другой транспорт туда не ходит. И то кое-где пешком пойдете. Зато воздух там, воздух!  — старик закатил глаза, изображая неземное блаженство.
        — Вот и отлично,  — сказала Амаранта.  — Но сначала мы, наверное, у вас пообедаем. Ты ведь проголодался, Хулито?
        Мальчик рассеянно закивал головой, он смотрел вокруг с неистощимым любопытством: мало поезда — они еще поедут на тележке, запряженной осликом!
        — Так можно у вас пообедать?  — переспросила Амаранта.
        — Отчего ж неможно?  — степенно ответил старик.  — Сейчас накормлю вас нашей знаменитой бараньей похлебкой. Любую хворь враз снимает. А не сыты будете, возьмете еще чего-нибудь, что сами захотите.
        И вот они уже сидят за деревянным столом, и перед ними в глиняных мисках дымится ароматная баранья похлебка. Хулио удивленно крутит головой — такого он никогда еще не видал, не пробовал. А старик потихоньку усмехается про себя: горожане, они падки до деревенской экзотики, а ему и проще по-деревенски. И он сам тоже садится за стол напротив своих гостей, он не прочь потолковать с ними, расспросить. Смотрит на них с сочувствием, уж больно хлипкие оба, что мать, что сын…
        — А теплое у вас где?  — спрашивает старик.  — Вы что ж, в горы собрались совсем налегке? Враз замерзнете.
        Амаранта как-то неловко поводит плечами — она не может не признать правоту старика, но необходимости ни в чем не чувствует.
        Старик поднимается и исчезает за перегородкой, а через минуту снова появляется с двумя толстыми деревенскими куртками.
        — Вот, возьмите, а обратно поедете — вернете. Вы ведь на субботу да на воскресенье? Даже если на понедельник задержитесь, я потерплю.
        Амаранта благодарно кивнула.
        — Спасибо, дело к вечеру. Может, ваш сын их и заберет?  — спросила она.
        — Нет, вы мне сами их вернете на обратном пути.
        — Ну хорошо-хорошо,  — согласилась Амаранта, недовольно сдвигая брови. Ничего, там, в гостинице, она найдет, кому поручить отвезти их вниз, конечно, найдет, ничего страшного.
        Амаранта механически опустошила миску с похлебкой, порядок есть порядок, она не привыкла оставлять на тарелках еду. Хулио мужественно расправлялся со своей, он не привык к таким большим порциям, но ему было вкусно, жарко и весело, он раскраснелся, и капельки пота заблестели у него на лбу. Хозяин одобрительно поглядывал на мальчика.
        — Да ты, я вижу, герой, похвалил он Хулио.  — А то оставляйте его мне. Мы его тут живо откормим!
        Амаранта вежливо улыбнулась шутке. Выйдя во двор, путники увидели чернявого паренька и запряженную осликом тележку. Глаза у Хулио округлились — ну надо же, ослик! Даже можно погладить!
        Добирались довольно долго в тишине и молчании. Горы невольно подавляли своим величием. Их суровость была под-стать суровости Амаранты, непоколебимости ее страшного решения. Только сейчас Амаранта поняла, что горы и были тем, что любила, чего жаждала ее душа. Горы не знали и не терпели никаких прикрас, здесь не было ничего лишнего. Камень и небо, обнаженная простота. И устремленность вверх, к бездонному вечному небу. К небу стремилась и душа Амаранты, надеясь, что вскоре обретет там свой приют.
        Похолодало, путники укрылись хозяйскими куртками и согревались, прижавшись друг к другу.
        Вскоре ослик зацокал по вымощенной камнем деревенской улице, Амаранта смотрела на домишки, лепившиеся к серым могучим склонам гор, и чувствовала их уродливость и ненужность.
        Ослик остановился возле беленого домика с галереей приехали, гостиница. Амаранта расплатилась, паренек двинулся в обратный путь, а они с сыном вошли в просторную комнату с несколькими простыми деревянными столами и весело пылавшим очагом.
        Вышла хозяйка, приветливо с ними поздоровалась и, видя, что и женщина, и ребенок очень устали, тут же повела их по скрипучей лесенке на второй этаж.
        — Отдыхайте!  — сказала она, отворяя дверь в небольшую славную комнату с двумя кроватями, пестрыми ситцевыми занавесками, небольшим столом и кувшином для умывания в углу.  — Сейчас я принесу вам теплой воды, а чтобы согреться — по стакану грога. А утром — для вас, сеньора, кофе, а мальчику — молоко.
        Амаранта поблагодарила ее слабой улыбкой.
        В горах темнеет рано, и за окном было черным-черно.
        Хулио разморило в тепле, и он готов был, не дожидаясь умывания, броситься на пышную постель и спать, спать, спать. Но строгая мать настояла на умывании. Порядок есть порядок.
        Потом мальчик лежал под теплым одеялом — розовый, улыбающийся, сонный, и мать поцеловала его, пообещав:
        — Завтра мы пойдем с тобой гулять.
        Он едва успел кивнуть и тут же уснул.
        Прилегла и Амаранта — как была, в одежде. Но потом встала, умылась, разделась и вытянулась под одеялом. Порядок есть порядок.
        Она думала о завтрашнем дне, она все для себя решила, все продумала. Никому не хотела доставлять хлопот. Завтра они отправятся на дальнюю прогулку в горы. Возьмут с собой поесть и попить. Она сумеет выбрать место для их завтрака. Снадобье действует быстро и безболезненно. Но она успеет, все успеет. Просто несчастный случай, просто сорвались в пропасть…

        Глава 11

        Ярима понимала, что прежде чем предпринять какие-то действия против отца и сына Гальярдо, Родриго должен убедиться в существовании связи между Валерией и Карлосом.
        «А что, если та встреча не была все-таки любовным свиданием? Встретились по какому-нибудь пустяковому поводу, приятно побеседовали и — разошлись».
        При этой мысли Яриму бросило в жар, но затем она успокоилась, вспомнив, как смотрела на Карлоса та, явно влюбленная, дурочка. «Нет, даже если Карлос и не думал за нею волочиться, то эта девица сама не оставит его в покое»,  — рассудила Ярима.
        Однако тревога ее была напрасной: Карлос и Валерия продолжали встречаться, и этот факт зафиксировал человек, приставленный к ним недоверчивым Родриго.
        Ярима тоже не сидела сложа руки, а возобновила слежку за Карлосом, вооружившись на сей раз фотокамерой. И хотя снимать ей приходилось издали, все же несколько удачных кадров теперь имелось в ее активе — так, на всякий случай, как аргумент в дальнейших разговорах с Родриго.
        Сам же Родриго возвращаться к этой теме не спешил, и Ярима опять начала волноваться: а что, если он попросту укокошит Карлоса или, в лучшем случае, каким-то образом заставит его уехать из страны, не увязывая это с Иреной и Херманом?
        Между тем Родриго и не думал заниматься Карлосом, а решил активизировать свои действия по отношению к Валерии. Оснований к тому у него имелось предостаточно.
        Впервые он увидел Валерию, когда она была еще подростком, и ощутил при этом такое волнение, какого не испытывал ни разу в жизни.
        Впоследствии он не однажды пытался понять, чем же так пленила его сердце эта девочка. Красотой? Но в момент их знакомства красота Валерии еще не раскрылась полностью — гадкий утенок только обретал лебяжью стать и нежное оперение. Тогда, возможно, принадлежность девушки к графскому роду и капитал ее отца сыграли свою решающую роль? Отвечая на этот вопрос, Родриго старался быть честным перед самим собой, но ответ выходил тоже отрицательным — ведь другие, не менее родовитые и богатые женщины, не вызывали такого душевного трепета.
        Валерия же притягивала Родриго как магнит.
        Поначалу он думал, что это вскоре пройдет. Ну, всколыхнула молоденькая девушка в его душе какую-то невостребованную ранее струну, и та отозвалась чистым, светлым звучанием, напомнив, что окружающий мир может быть исполнен теплоты и радости, как это бывало лишь в далеком детстве. Но взрослый, немало повидавший на своем веку Родриго, знал, что детство быстро проходит, унося с собой и ощущение беспричинного, беззаботного счастья.
        Он ждал, когда его интерес к Валерии ослабнет, и боялся, что это может произойти.
        Однако время шло, и страхи Родриго постепенно рассеялись. Он понял, что полюбил. Сильно, крепко, навсегда. И в душе его сразу же воцарилось спокойствие. Он больше не мучился плотскими желаниями, думая о Валерии, а с какой-то едва ли не отцовской нежностью стал выращивать свою любовь, соразмеряя ее с взрослением любимой.
        Чтобы иметь возможность чаще видеть Валерию и общаться с нею, Родриго предложил ее отцу несколько выгодных проектов, прибыль от которых заметно укрепила позиции сеньора Де Монтиано в финансовых кругах. Деловые отношения партнеров перешли в разряд дружеских. Де Монтиано стал приглашать Санчеса на семейные праздники. Родриго в долгу не оставался и тоже часто устраивал то обеды, то ужины, принимая у себя в доме отца и дочь Де Монтиано как самых дорогих и желанных гостей. С Валерией у него установилось некое подобие дружбы — своеобразной, во многом односторонней, напоминавшей покровительство старшего брата над юной, горячо любимой сестрой.
        Валерия воспринимала такую опеку как нечто вполне естественное, не придавая ей особого значения. Рано лишившись матери, она привыкла бывать с отцом в обществе его друзей, которое составляли в основном мужчины. Так же привыкла она и к присутствию рядом с ней Санчеса.
        От сеньора Де Монтиано не укрылось, что Санчес влюблен в его дочь, но безупречное поведение Родриго в общении с Валерией не давало каких-либо поводов для беспокойства.
        — А ты не боишься, что Валерия может слишком привязаться к этому Санчесу?  — спросил однажды Рамирес, самый давний и самый близкий друг Де Монтиано.
        — Нет, наоборот, я даже буду рад видеть Родриго своим зятем. Он — человек надежный, порядочный. А как бизнесмену ему и вовсе цены нет. Знаешь, у него невероятная интуиция на выигрышные проекты! Вот уже несколько лет я никому не предоставляю крупных кредитов, не посоветовавшись предварительно с Санчесом. И еще не было случая, чтобы его подсказка оказалась неверной.
        — Ловок, ничего не скажешь!  — по-своему выразил восторг Рамирес.  — Но его интересы понятны. А вот что движет тобой? По-моему, ты сейчас рассуждаешь как банкир, а не как отец.
        — То же могу сказать и о тебе,  — Де Монтиано посмотрел на друга с легкой укоризной.  — Профессия сыщика сделала тебя чересчур недоверчивым к людям. Прости, но твоя подозрительность становится уже просто болезненной. Скажи, что ты имеешь против Санчеса? Чем он тебя так раздражает?
        — Если б я имел против него что-нибудь конкретное, то просто арестовал бы его!  — Рамирес усмехнулся собственному каламбуру, а затем добавил уже серьезно: — Разве ты не видишь, что они с Валерией совершенно разные люди? Она — открытая, простодушная, порывистая. А он — сама рассудочность и осторожность. Этот тип шагу не ступит без предварительного расчета. Причем просчитает все возможные варианты и на сто ходов вперед. Один Бог знает, что скрывается за его сдержанностью и что там у него на уме.
        — Я ведь не навязываю его Валерии,  — напомнил Де Монтиано.  — Она сама будет решать, за кого выходить замуж.
        — Но Санчес — взрослый, опытный мужчина,  — возразил Рамирес.  — Он умело ведет игру. Посмотри, какую верную тактику он выбрал: тихой сапой втерся в доверие к отцу, стал для тебя незаменимым и уже оттеснил от Валерии всех ее сверстников. У девушки должен быть выбор, а Санчес лишил ее возможности выбирать, заменив собою и подруг, и поклонников.
        — Ну, не преувеличивай! У Валерии есть друзья в университете…
        — А ты знаешь о них что-нибудь? Может, ты их видел? Они бывают у вас в доме? То-то же!
        — Ладно, я подумаю над твоими словами,  — сказал Де Монтиано.  — Только, пожалуйста, не настраивай Валерию против Родриго.
        — Значит, ты не боишься влияния на нее со стороны Санчеса, который представляет собою темную лошадку, а мне, твоему старому другу, отказываешь в праве давать советы Валерии? Почему она не должна знать моего мнения о претенденте на ее руку и сердце?
        — Не передергивай. Я попросил тебя всего лишь не давить на Валерию своим авторитетом. Ты ведь знаешь, как она тебя любит и ценит.
        — Зря беспокоишься,  — примирительно сказал Рамирес.  — Профессия детектива развивает в человеке не только подозрительность. Давно известно, что самые лучшие на свете психологи — сыщики! Я знаю, как следует говорить с твоей дочерью.
        — Именно этим ты и опасен,  — пошутил Де Монтиано.  — Тебе ничего не стоит внушить Валерии, что Санчес, например, какой-нибудь умело замаскировавшийся бандит.
        — Этого я утверждать не стану, но почему-то твой Санчес мне очень не нравится!

        Родриго, разумеется, не знал, какие разговоры ведет Рамирес с Де Монтиано и с Валерией, но интуитивно его опасался. И не только потому, что тот служил в полиции, а потому, что в общении с Санчесом Рамирес всегда был холоден, а порой даже и не скрывал своей антипатии.
        Наличие такого активного недоброжелателя заставляло Родриго быть предельно осторожным в ведении финансовых дел с отцом Валерии. Ни о каком отмывании грязных денег тут и речи не могло идти. Все сделки, заключаемые Де Монтиано с помощью Родриго, были безупречными с точки зрения законности.
        Именно это обстоятельство и позволяло Санчесу на протяжении нескольких лет оставаться деловым партнером Де Монтиано и другом его семьи.
        О своей любви он впервые рискнул заговорить с Валерией в день ее совершеннолетия, но был не понят. Валерия сказала, что тоже любит его и что он в какой-то мере заменил ей старшего брата, о котором она всегда мечтала. Такой ответ обескуражил Родриго — он не предполагал, насколько Валерия еще дитя. «А может, все наоборот — не по годам умна и деликатна?» — спрашивал он себя и не находил определенного ответа. В любом случае теперь надо быть предельно осторожным и взвешивать каждое слово.
        Следующую попытку всерьез поговорить с Валерией Родриго предпринял два года назад. Прямо признался в своей многолетней, выстраданной любви и так же прямо и просто попросил Валерию стать его женой.
        Расчет Родриго на сей раз оправдался в главном: Валерия уже была готова к его признанию и предложению. По крайней мере, слова Родриго не застали ее врасплох.
        — Я догадывалась, что когда-нибудь вы скажете мне это,  — не стала скрывать Валерия,  — и не один раз думала, что же вам ответить.
        Такое начало не обещало ничего хорошего Родриго, и он обреченно стал ждать приговора.
        — Прежде всего мне хотелось понять,  — продолжила между тем Валерия,  — люблю ли я вас? Это для меня очень важно. Я никогда не выйду замуж, если не буду уверена, что люблю своего жениха. Так вот, когда я думаю, какое же чувство испытываю к вам, то мне кажется, что это все же не любовь… С другой стороны, среди всех моих знакомых я не знаю человека, который был бы для меня ближе, чем вы. Словом, Родриго, не торопите меня! Дайте время еще подумать и разобраться в моих чувствах к вам. И, пожалуйста, не сердитесь. Возможно, я уже и люблю вас, только сама этого не понимаю.
        Конечно, такой ответ был для него ударом, но Родриго постарался выйти из ситуации как можно достойнее, пообещав не возвращаться к своему предложению, пока не почувствует, что оно найдет отклик в сердце Валерии.
        После того разговора отношения их внешне остались вроде бы прежними, но на самом деле Валерия стала постепенно отдаляться от Родриго, и он ничего не мог с этим поделать. Единственное, что слабо утешало его,  — это отсутствие серьезного соперника. Насколько было известно Родриго, Валерия не отдавала предпочтения никому из тех, кто пытался за нею ухаживать.
        Но появление в ее жизни Карлоса Гальярдо почему-то вызвало у Родриго тревогу. Возможно, в том была повинна Ярима, с такой уверенностью утверждавшая, что Валерия, бесспорно, влюблена в Карлоса. Помаявшись некоторое время в сомнениях, Родриго решил вызвать девушку на откровенность и от нее самой узнать, что же происходит.
        Он предложил Валерии вместе поужинать, однако получил отказ: у нее были какие-то другие планы. Провести с ним уик-энд Валерия тоже отказалась, сославшись на занятость. Это ему очень не понравилось и, когда они наконец встретились в доме Де Монтиано, Родриго несколько натянуто пошутил, спросив, уж не появился ли у него счастливый соперник, с которым Валерия и проводит теперь все свое время.
        — Нет, не появился,  — ответила она, словно с сожалением.
        — А что значит эта грусть в вашем голосе?  — продолжал выспрашивать Родриго.
        — Грусть?  — удивилась Валерия.
        — Да, мне показалось.
        Так, слово за слово, и он незаметно подвел Валерию к разговору о любви.
        — Я всегда полагала, что любовь — это необыкновенное, ни с чем не сравнимое чувство,  — взволнованно говорила Валерия.  — Но потом со всех сторон мне стали твердить: ты — фантазерка, мечтательница, начиталась романов, а в реальной жизни любовь выглядит и прозаичнее, и проще. Я уже почти поверила этим людям, которые сами или не встретили свою любовь, или просто не способны любить… И вот недавно я познакомилась с человеком — реальным, живым,  — которому повезло испытать любовь, буквально перевернувшую его жизнь! Любовь эта оказалась односторонней, без взаимности, но мой знакомый тем не менее считает себя счастливым человеком. Он уже много лет любит одну женщину, и будет любить ее всю жизнь!
        Она говорила с таким восторженным блеском в глазах, что у Родриго сердце оборвалось. Да, Ярима была права: Валерия влюблена в Карлоса, хотя сама еще этого, кажется, не понимает. Больших усилий стоило Родриго взять себя в руки и пошутить с печальной улыбкой:
        — По-моему, вы говорите обо мне, Валерия. Ведь это я, ваш знакомый, люблю вас много лет и буду любить всю жизнь! Но неужели же для меня все так безнадежно — моя любовь без взаимности?
        Валерия не ожидала такого поворота и, смутившись, не сразу нашла, что ответить.
        — Я говорила не о вас,  — произнесла она наконец.
        — Ну, слава Богу,  — с деланным облегчением вздохнул Родриго.  — Значит, у меня еще остается надежда?
        — Родриго, вы же обещали!  — взмолилась Валерия.  — Обещали не касаться этой темы…
        — Но разве я не молчал целых два года?  — с некоторой обидой воскликнул Родриго.  — Если бы вы знали, чего мне стоило это молчание! И сейчас я понимаю, что был не прав, когда пообещал вам не говорить о своей любви. Теперь вы склонны умиляться душещипательной истории, рассказанной случайным знакомым, но не замечаете столь же сильной, а может быть, и гораздо более сильной любви, обращенной к вам. Валерия, я люблю вас! С тех пор как мы встретились, я стал жить только ради вас. Терпеливо ждал, пока вы взрослели… Понимаете, любовь приходит к разным людям по-разному. Не обязательно с первого взгляда, как это случилось со мной. Я уверен, что вы меня тоже любите! Только не осознаете этого.
        Он осторожно, нежно взял Валерию за руку, а затем решительно обнял ее и страстно поцеловал в губы. От неожиданности девушка оцепенела, и губы ее безвольно приняли этот поцелуй.
        — Милая!.. Любимая!.. Желанная!..  — осыпал ее жаркими поцелуями Родриго, а Валерия все так же пребывала в оцепенении.
        Затем в какой-то момент она почувствовала, как тело ее слабеет под этими сильными, нежными руками, а в груди разливается странное волнение. Глаза Валерии сами собою закрылись, а губы впервые ответили на поцелуй. Ощутив это, Родриго буквально задохнулся от счастья и лишь усилием воли заставил себя прервать ласки.
        — Валерия, любимая, выходи за меня замуж!  — прошептал он страстно.  — Ты поймешь, что мы созданы друг для друга! Ты будешь самой счастливой на свете! Ведь ты тоже сейчас желаешь меня, я это чувствую… Будь моей, Валерия!
        Он с еще большей нежностью и страстью принялся ласкать ее, и, когда Валерия покачнулась, на мгновение потеряв равновесие, подхватил свою любимую на руки и бережно положил ее на диван, повторяя при этом:
        — Будь моей! Сегодня! Сейчас!
        — Да!.. Да!..  — выдохнула Валерия, когда губы Родриго коснулись ее соска.
        — Любимая!..
        Родриго, обессилев от счастья, уронил голову ей на грудь, а Валерия вдруг явственно увидела перед собой лицо Карлоса. «Вы еще встретите человека, которого полюбите всем сердцем и который также полюбит вас»,  — припомнилось ей.
        — Нет! Нет!  — воскликнула она и резко оттолкнула Родриго.
        — Что с тобой, моя хорошая, моя девочка?  — он попытался успокоить Валерию, осторожно дотронувшись до ее волос.  — Ты не должна бояться меня…
        — Я… не боюсь,  — Валерия стала торопливо застегивать пуговицы на платье.  — Но ты не торопи меня…
        — Хорошо, моя милая, хорошо. Я все понимаю. Ты — чудо! Ты — замечательная! Мы будем с тобой счастливы! Завтра обо всем скажем твоему отцу. Надеюсь, Артуро не будет возражать против нашего брака.
        — Родриго, я же прошу: не торопи меня,  — повторила Валерия.
        — Я и не тороплю. Все будет, как ты захочешь. Я очень благодарен тебе за сегодняшний вечер. Ты — прелесть! И теперь у меня нет сомнений в том, что ты любишь меня.
        Валерия молчала, а он, истолковав это молчание по-своему, нежно, как маленькую, поцеловал ее в лоб и, сказав: «До завтра», вышел, совершенно ошалевший от счастья.

        Глава 12

        Всю ночь Валерия не могла уснуть, а утром, сама не понимая почему, позвонила Карлосу.
        — Простите за этот ранний звонок,  — сказала она, волнуясь,  — но я боялась, что вы уедете куда-нибудь на целый день, и я потом не смогу застать вас дома.
        — У вас что-то случилось?  — сразу же встревожился Карлос.
        — В общем, да. И мне надо с кем-то посоветоваться. Но я не знаю, с кем. Почему-то, кроме вас, никому не хочется об этом говорить…
        — Готов выслушать и помочь, чем смогу. Вы звоните из дома? Хотите, я заеду за вами прямо сейчас?
        — Спасибо,  — с облегчением произнесла Валерия.  — Я знала, что найду у вас поддержку. Жду вас!
        Встретив Карлоса, она попросила прощения за то, что не может пригласить его к себе:
        — Мне не хотелось бы сейчас встречаться с отцом и вообще находиться дома.
        Они доехали до ближайшего кафе, и там, за тихим столиком в углу, Валерия начала свой сбивчивый, взволнованный рассказ.
        — Родриго появился в моей жизни как-то незаметно, буднично. Он говорит, что наша встреча стала для него незабываемым событием, а я даже не помню, когда и как впервые увидела его. Просто к нам в дом стал захаживать один из папиных партнеров, и вскоре я к этому привыкла.
        Она помолчала, подыскивая более точные слова и стараясь быть предельно откровенной с Карлосом, да и сама с собою.
        — Не стану скрывать, Родриго нравился мне,  — при этих словах ее лицо залилось краской, но она, переборов смущение, продолжила: — Иначе бы я не стала терпеть его рядом с собой столько лет. Мне нравилось, что он такой умный, красивый, уверенный в себе и при этом — всегда деликатный и даже… немного застенчивый. Он не скрывал своих чувств ко мне, но и не навязывал их. Никогда.
        Она еще долго рассказывала Карлосу о своих довольно странных отношениях с Родриго, не решаясь подойти к главному — событиям вчерашнего вечера. Все это время Карлос слушал ее, не перебивая и не торопя: он понимал, что девушка не просто волнуется, но еще и стесняется.
        Наконец Валерия добралась в своем повествовании до их последней встречи с Родриго, и от волнения у нее перехватило дыхание.
        — Выпейте,  — Карлос подвинул к ней стакан с соком.
        Сделав несколько глотков, Валерия заговорила вновь, но голос ее теперь звучал подавленно и почти обреченно.
        — Вчера… Не знаю почему… Я не давала никакого повода… За ужином Родриго попросил показать ему одну редкую книгу. Папа устал и отправился к себе, а мы с Родриго пошли в библиотеку. Там у нас завязался разговор, и вдруг Родриго совершенно неожиданно стал клясться мне в любви,  — Валерия опять густо залилась краской.  — Он снова предложил мне выйти за него замуж, и я…
        — И вы ответили согласием?  — помог ей Карлос.
        — Я плохо помню, как все было. На меня нашло какое-то затмение… В общем, я повела себя так, что фактически это выглядело согласием. Сегодня он придет к нам, и мы вместе должны обо всем сказать папе… Теперь вы понимаете, почему я не могла оставаться дома?
        — Простите, но как раз теперь я ничего не понимаю,  — признался Карлос.  — Вы не хотите выходить замуж?
        — Я… боюсь.
        — Чего? Валерия, чего вы боитесь? Замужества вообще или не хотите видеть своим мужем именно этого человека? Подумайте, прежде чем ответить. Не спешите и не волнуйтесь.
        — Пожалуй, я боюсь последнего. Ведь я всегда желала, чтобы у меня была счастливая любовь, добрый и нежный муж, чтобы у нас были дети… То есть я не возражаю против замужества.
        — Тогда чего же вы боитесь в данном случае? Вы не любите сеньора Санчеса?
        — Ох, Карлос, я совсем запуталась! Я не знаю, что — любовь, а что — нелюбовь. Не знаю, люблю ли я Родриго. Наверное, когда любят, то не сомневаются в этом?
        — Любовь не всегда возникает с первого взгляда,  — ответил Карлос.  — Иногда требуется время, чтобы разобраться в своих чувствах.
        — То же самое говорит мне и Родриго…
        — Но вы, насколько я понял, не просто сомневаетесь. Вы испытываете какой-то страх. А в таком состоянии, это уж точно, выходить замуж нельзя. Почему бы вам не попросить у вашего жениха еще одной, хотя бы недолгой, отсрочки? Если он любит вас, то должен понять…
        — Он любит меня, в этом я не сомневаюсь!  — воскликнула Валерия.  — Но вряд ли он поймет меня. Ведь я сама себя не понимаю! К тому же я чувствую вину перед ним: сколько лет он надеялся и вдруг получит отказ…
        — Валерия, тут вы не правы!  — решительно заявил Карлос. Вы не должны испытывать никакой вины перед этим человеком! И он не имел никакого права внушать вам комплекс вины. Если хотите знать, то он поступил просто нечестно! Он старше вас и должен бы понимать такие вещи.
        Карлос тоже разволновался и поймал себя на мысли, что ему хотелось бы встретиться с этим Санчесом да поговорить с ним по-мужски: вон ведь как запутал и даже запугал девочку!
        Из всего, что вы мне рассказали,  — произнес он тем не менее спокойно,  — я сделал вывод, что вам нельзя соглашаться на брак прямо сейчас. Попробуйте поговорить с сеньором Санчесом так же просто и откровенно, как со мной.
        — Я не смогу!  — воскликнула Валерия.  — С ним невозможно говорить так, как с вами. Между мною и Родриго всегда присутствует какая-то дистанция. Мне всегда приходится помнить, что он старше меня, что он — мужчина. Даже с отцом или с его другом сеньором Рамиресом я не чувствую этой разницы в возрасте. Там все проще: они любят меня, а я — их, и этим все определяется. Они оба — открытые, легкие в общении. А Родриго всегда сдержан. Он для меня во многом — загадка.
        — А знаете, Валерия, вы сейчас произнесли, по-моему, одну очень важную фразу,  — оживился Карлос.  — Вам легко общаться с отцом и его другом, потому что они любят вас, а вы любите их. Так, может, в этом и есть разгадка? У вас нет взаимопонимания с Родриго, потому что… нет взаимности в любви?
        — Ох, Карлос, почему вы — не он?!  — вздохнула Валерия, а Карлос почувствовал, как тяжесть отлегла у него от сердца, и оно внезапно наполнилось радостью.  — С вами так легко! Вы все можете понять, и я могу рассказать вам даже то, чего не решилась сказать папе.
        — Валерия, милая, мне тоже с вами легко. Я очень рад нашей дружбе. Вы такой чистый и светлый человек, что рядом с вами я все время чувствую себя мальчишкой. Мне хочется озорничать и смеяться. Правда, сегодня вы заставили меня поволноваться. Но и это уже в прошлом. Думаю, вам надо набраться решимости и не прятаться от отца и сеньора Санчеса, а прямо сказать им, что вы не готовы к браку. А затем уехать куда-нибудь хоть на недельку, побыть одной, разобраться в себе.
        — Да, вы правы, спасибо. Я так и сделаю. Только…
        — Опять страхи?  — заметив, как внезапно переменилась в лице Валерия, спросил Карлос.
        — Да. И я, кажется, наконец поняла природу этого страха. Я боюсь не столько Родриго, сколько себя! Вчера я как бы помимо своей воли оказалась во власти Родриго, поддалась его обаянию… А вдруг сегодня случится то же самое, и тогда у меня уже не будет пути назад… Вы говорите — уехать? Я уеду сегодня же, сейчас же! Не заходя домой! Позвоню папе потом…
        — Нет, Валерия, так нельзя!  — решительно произнес Карлос.  — Видимо, ситуация гораздо серьезнее, чем мне казалось еще минуту назад. Ведь вы буквально дрожите то ли от волнения, то ли от страха. Посмотрите, вас бьет нервная дрожь. Я не могу вас оставить одну в таком состоянии.
        — Мне тоже не хотелось бы покидать вас,  — призналась Валерия.  — Эта дрожь появилась, когда я подумала, что должна возвращаться домой, а там, может быть, меня уже ждет Родриго.
        Карлос ненадолго задумался, а затем произнес не слишком уверенно:
        — На днях я собираюсь отправиться в поездку по побережью… Вы ведь знаете, что мы с мамой решили осесть в Испании. А поскольку я занимался гостиничным бизнесом, то хотел посмотреть некоторые земли, пригодные для строительства гостиничного комплекса. Честно говоря, у меня еще до нашей сегодняшней встречи возникло желание пригласить вас с собой в эту поездку. Но я не решался вам сказать — ведь мы познакомились недавно, и вы могли неверно истолковать мое приглашение. А теперь я думаю иначе…
        — Это было бы замечательно!  — развеяла его сомнения Валерия.  — А не могли бы мы уехать… сегодня?
        В ответ Карлос рассмеялся и восторженно произнес:
        — Вы чудо, Валерия! Конечно же, мы уедем сегодня! Только надо это как-то объяснить сеньору Де Монтиано.
        — Я позвоню ему с дороги.
        — Нет, Валерия, мне не хотелось бы, чтобы у вас были неприятности с отцом.
        — Я уже взрослая, не забывайте! Хорошо, сейчас мы заедем к нам домой, только вы не оставляйте меня. Я представлю вас папе, а заодно и Родриго, если он там будет, и скажу, что срочно уезжаю из Мадрида на неделю. И тотчас же мы уйдем. Они не успеют ни о чем нас расспросить.
        — Мне не слишком нравится такое решение, но я готов подстраховать вас,  — согласился Карлос.
        Когда они вошли в дом к Валерии, то служанка сказала, что сеньор Де Монтиано уехал в банк, а сеньор Санчес только звонил, но не приходил. Валерия написала отцу записку и, быстро собрав дорожную сумку, поспешила вместе с Карлосом из дома.
        Теперь Карлосу надо было известить о неожиданном отъезде Амалию, а также взять необходимые бумаги для заключения возможных контрактов. Подняться в номер к Амалии Валерия решительно отказалась, и Карлос не стал настаивать.
        — Что ж, подождите меня в холле, я вернусь очень скоро.
        Столь поспешный отъезд сына и удивил, и встревожил Амалию:
        — Ты что-то от меня скрываешь? У тебя какие-то неприятности?
        — Нет, мамочка, нет!  — заверил ее Карлос.  — Разве ты не видишь, что я вполне счастлив?
        — Я вижу, что ты как-то необычно взволнован.
        — Но это приятное волнение, мама!
        — Ты… едешь не один?  — догадалась Амалия.  — Тот утренний звонок?..
        — Да,  — Карлос подошел к матери и поцеловал ее в щеку.  — От тебя ничего не скроешь. Да в этом и нет нужды. Наверно, ты заметила, что я в последнее время оставлял тебя одну по вечерам…
        — И не только меня. Ты практически перестал видеться с Пилар. А ей так нужна твоя поддержка!
        — Мамочка, я очень хорошо отношусь к Пилар, сочувствую ей и готов помочь всем, чем смогу. Но иногда мне бывает с нею трудно, потому что она… любит меня.
        — Что ж в этом плохого? Пилар — замечательная девушка.
        — Да, но я не могу ответить ей тем же.
        — Ты в этом уверен, сынок?
        — Увы, у меня было достаточно времени, чтобы проверить свои чувства.
        — Неужели ты все еще думаешь об Ирене?  — с болью произнесла Амалия.
        — Ирену я никогда не забуду,  — с грустью ответил Карлос.  — Но я уже не страдаю. Пойми, мое решение поселиться в Испании — вовсе не бегство от Ирены, а осознанный выбор. Здесь у меня много друзей, которые помогут нам с тобой обосноваться на новом месте. Здесь прошла моя юность. Я хочу заново начать жизнь, не оглядываясь на Ирену.
        — А та девушка, с которой ты едешь?.. Она тебе нравится?  — робко спросила Амалия.
        — Эту девушку зовут Валерией. Она — чудо! Я хотел вас познакомить, но она постеснялась. Мама, пойми, эта поездка вдвоем с Валерией меня ни к чему не обязывает. Просто девушка оказалась сейчас в сложной ситуации. Ей надо бы на несколько дней уехать из Мадрида, вот я и решил взять ее с собой.
        — Но почему такая поспешность?
        — Хочется побыстрей начать свое дело!  — отшутился Карлос.  — Соскучился по работе.
        — Ладно, поезжай,  — улыбнулась на его шутку Амалия.  — Только не забывай звонить мне.
        — Обязательно, мамочка! А ты, пожалуйста, не скучай здесь.
        — Сегодня мы должны были идти ужинать к Пилар,  — вспомнила Амалия.
        — Сходи одна. И передай ей мои извинения. Скажи, что у меня неожиданно переменились планы.
        — Да, это действительно неожиданно. Не знаю, сумею ли я все толком объяснить.
        — Если ты имеешь в виду Валерию, то я вовсе не обязан объясняться по этому поводу. Нас с Пилар связывают только дружеские отношения, к не более.
        — Сынок, не сердись,  — попыталась исправить свою ошибку Амалия.  — Я не хотела тебя огорчать. Да, мне нравится Пилар, но это не значит, что я собираюсь навязывать тебе свое мнение. Ты должен запомнить одно: твоя мать примет и полюбит любую девушку, которая придется тебе по душе.
        — Спасибо, мамочка. Я это знаю.
        Поцеловав на прощание мать, Карлос поспешил в холл, где его уже заждалась Валерия.

        Глава 13

        Позвонив Валерии и не застав ее дома, Родриго не придал этому серьезного значения. Немного волнуясь, но совсем по другой причине, он набрал номер банка и попросил разрешения у сеньора Артуро прийти к нему домой сегодня вечером. Де Монтиано сказал, что всегда рад видеть Родриго своим гостем, и на том их утренний разговор закончился.
        Когда же Санчес появился в доме Де Монтиано вечером, хозяин встретил его отнюдь не приветливо.
        — Родриго, вы не могли бы мне объяснить, что значит вот это?  — строго произнес Де Монтиано и показал записку Валерии, в которой говорилось, что она уезжает на побережье с Карлосом Гальярдо и вернется через неделю.
        Сердце Родриго упало, и он не мог вымолвить ни слова.
        — Я спрашиваю вас, Родриго, что означает эта записка? Насколько мне помнится, вчера вы допоздна беседовали с Валерией. Она вам говорила что-нибудь о своей поездке? Вы знаете, кто такой этот Карлос Гальярдо?
        — Простите, сеньор Артуро,  — оправившись от шока, глухо произнес Родриго.  — Для меня это еще большая неожиданность, чем для вас, поверьте.
        — Вы меня очень огорчили,  — совсем расстроился Де Монтиано.  — Я надеялся от вас услышать какие-то объяснения. Ведь, по сути, я доверил вам свою дочь. Вы все время находились рядом с ней, и я думал, что могу быть спокоен…
        — Ваши упреки несправедливы,  — не удержался от замечания Родриго.  — Если хотите знать, то я мог бы предъявить вам не меньшие претензии, потому что вчера ваша дочь согласилась стать моей женой, и сегодня я шел сюда, чтобы известить вас об этом и попросить благословения на наш брак. А сегодня она бежала с этим негодяем!
        — Что вы говорите!  — пришел в ужас Де Монтиано.  — Валерия приняла ваше предложение?
        — Да. Но это было вчера.
        — Простите, теперь уже вынужден был извиняться Де Монтиано.  — Но, может быть, это просто какой-то невинный каприз моей взбалмошной дочери? С чего вы взяли, что Карлос Гальярдо — негодяй? Вы его знаете?
        Знаю! Этот тип увивался вокруг Валерии последнее время и таки добился своего.
        — Расскажите мне все, что вам известно об этом Гальярдо.
        — Увы, я мало что о нем знаю. Но, кажется, его отец… замешан в наркобизнесе.

        Прошло еще несколько дней, прежде чем Родриго пригласил к себе Яриму и рассказал, как он собирается устранить нежданного соперника, то есть Карлоса.
        — Разумеется, его можно было бы вывести из игры очень просто,  — усмехнулся Родриго.  — Каждый день в Мадриде и его окрестностях случаются десятки дорожных происшествий, и любой человек, садящийся за руль автомобиля, не застрахован от аварии, в том числе и смертельной. Однако я чувствую себя твоим должником: ведь это ты открыла мне глаза на увлечение Валерии молодым Гальярдо. Поэтому я и пошел на значительное усложнение операции.
        — Спасибо, Родриго,  — сгорая от нетерпения, произнесла Ярима.  — И в чем состоит твой план?
        — О, если нам удастся осуществить задуманное, то мы убьем даже не двух, а сразу трех зайцев! Я уберу с дороги Карлоса, ты получишь своего Хермана, а кроме того…  — Родриго замялся, не решаясь выкладывать Яриме подробности, касающиеся его нелегальной деятельности в наркобизнесе.  — …а кроме того, у нас есть счастливая возможность прибрать к рукам одну конкурирующую фирму. Не буду останавливаться на деталях, скажу только, что на прошлой неделе таможенники задержали одного типа, пытавшегося ввезти в Венесуэлу большое количество наркотиков. При аресте он, однако, заявил, что это провокация со стороны самих таможенников, и то же самое продолжает твердить, находясь в тюрьме. Таким образом он тянет время, давая возможность сообщникам предпринять какие-нибудь шаги, которые облегчат его участь. Так вот, пока он ждет, наш человек — не безызвестный тебе адвокат Рехано, сегодня предложит ему выход из этого незавидного положения. Бедолаге надо сознаться, что он — всего лишь пешка в чьей-то большой игре, курьер, провозящий наркотики через границу и оставляющий их в номере одной из гостиниц, принадлежащих
Херману Гальярдо. Полиции нетрудно будет установить, что подследственный действительно несколько раз приезжал в Венесуэлу и всегда останавливался в отелях Гальярдо. Делал он это, конечно же, только потому, что всеми более или менее приличными отелями владеет твой Херман, но факт остается фактом…
        — Прости, Родриго,  — прервала его Ярима.  — Почему ты думаешь, что этот человек должен непременно согласиться с нашим предложением? Ведь у него есть и свои покровители.
        — Ох, Ярима, зачем тебе надо лезть в эти дебри? Просто поверь мне на слово.
        — Ты что, мне не доверяешь?  — спросила она с обидой.
        — Тот же вопрос я могу задать тебе,  — парировал Родриго.
        — Но не станешь этого делать, потому что ответ тебе известен.
        — Да, я понимаю тебя. Ты хочешь быть уверенной в успехе операции, а для этого тебе необходимо знать кое-какие подробности.
        — Вот именно.
        — Ладно, слушай,  — не слишком охотно согласился Родриго.  — Этот неудачливый курьер появился в международном наркобизнесе совсем недавно. Нам известна его кличка: Саддам, хотя внешность он имеет вполне европейскую и даже, я бы сказал, славянскую. Признаюсь, нас этот Саддам заинтересовал еще до того, как мы с тобой вознамерились попортить кровь Херману и Карлосу Гальярдо.
        Он на мгновение прервал свою речь и, пристально посмотрев на Яриму, продолжил в другом, весьма жестком тоне:
        — Надеюсь, тебе понятно, что сейчас мы переступаем некую черту в наших отношениях? К людям, осведомленным в моих делах, я вынужден предъявлять очень жесткие требования. Лучше бы тебе не знать того, что я сейчас расскажу, но если ты настаиваешь, то имей в виду: любому, кто проболтается пусть даже по неосторожности, нечего рассчитывать на мою пощаду.
        — Родриго, ты можешь на меня положиться,  — от волнения у Яримы пересохло в горле, и голос ее прозвучал неестественно глухо.
        — Ладно, ты не волнуйся,  — пожалел ее Родриго.  — Я вовсе не собирался тебя запугивать. Просто предупредил.
        — Я все именно так и поняла,  — откашлявшись, более уверенно произнесла Ярима.
        — Итак, кто же этот Саддам? Родился он в России, в бывшем Советском Союзе. Полукровка: отец — русский, а мать — какой-то восточной национальности, словом, мусульманка. Отец был высокопоставленным чиновником и пристроил сына в советское посольство в Ираке. Оттуда, наверно, и пошла кличка — Саддам. Потом этот шустрый юноша оказался с русскими войсками в Афганистане. Разумеется, интендантом. И однажды — исчез. Пропал без вести. А через несколько лет вернулся в Россию под другим именем и с измененной внешностью. Для этого ему понадобилось сделать пластическую операцию. Однако к тому времени на его родине все переменилось, империя распалась, и для таких предприимчивых людей, как Саддам, наступила благодатная пора. Он с размахом развернул свой наркобизнес, имея доступ к дешевому сырью в Средней Азии, а также в Афганистане. Вскоре ему удалось выйти на европейский рынок, но тут, как известно, все сферы влияния давно поделены, а потому Саддам согласился некоторое время побыть на вторых ролях в одной из весьма могущественных корпораций. По сути, эта фирма перехватила Саддама у нас. Можно сказать, увела
прямо из-под носа…  — Родриго зло сверкнул глазами, однако через мгновение продолжил в спокойном повествовательном тоне: — Как ты понимаешь, нас тоже интересует дешевый российский рынок, где все можно скупать едва ли не задаром. В свою очередь фирма, прибравшая к рукам Саддама, перешла дорогу колумбийским наркодельцам, которые в последнее время получили монополию на продажу наркотиков в Соединенных Штатах. Далее все было лишь делом техники: Колумбия граничит с Венесуэлой, а потому связи между деловыми людьми этих стран весьма обширные… Словом, это колумбийцы провалили Саддама. А мы, наоборот, пришли ему на помощь, для чего предварительно нейтрализовали наших конкурентов в Европе. Но не заставляй меня рассказывать, как мы это сделали!  — Родриго умоляюще посмотрел на Яриму и весело рассмеялся.
        — Не буду заставлять, не буду,  — улыбнулась Ярима.  — Значит, если я верно поняла, ты вытащишь из тюрьмы этого Саддама, а он даст показания против Хермана.
        — Да, совершенно верно. Мы натравим на Хермана Темеса, а уж тот обрадуется случаю прижать Гальярдо к стенке. Они ведь давние враги. Темес не может себе простить, что в свое время не сумел уличить Хермана в торговле наркотиками.
        — Но он и сейчас не сможет доказать вины Хермана, если у него будут только показания этого Саддама,  — заметила Ярима.  — Прости, мне кажется, тут ты не до конца все продумал. Конечно, тебе надо получить Саддама, и ты его таким образом получишь. Но Херману Темес всего лишь немного потреплет нервы. А мне, да и тебе, нужно совсем другое: чтобы Херман опять исчез с горизонта Ирены, а Карлос занял его место.
        — Если бы ты дала мне возможность вставить хоть слово, то я бы объяснил, как собираюсь избавиться от Карлоса и вернуть тебе Хермана.
        — Прости, я поторопилась.
        — Прощаю. А теперь скажи, не помнишь ли ты случайно одного итальянца по прозвищу Сверчок?
        — Помню! Такой неказистый с виду, но очень коварный. Его фамилия Манчини или Манкини. Он работал когда-то на Хермана.
        — Манчини,  — подтвердил Родриго.
        — Так при чем здесь он?
        — А при том, что этот Сверчок тоже времени зря не терял и стал достаточно влиятельной фигурой в Италии. Разумеется, среди наркодельцов. Пока он не вторгался в мои пределы, я великодушно его терпел. Но он этого не оценил, и мне пришлось воздать ему по достоинству. Поэтому Темес, когда начнет копаться в финансовых делах Гальярдо, обнаружит счет на крупную сумму, поступивший в результате одной весьма сомнительной операции. Ухватившись за эту ниточку, Темес легко выйдет на Манчини, от которого якобы и поступили деньги к Гальярдо. Загнанный в угол Херман неизбежно станет делать какие-то ошибки, и узел на его шее затянется еще крепче. Ирена поймет, что ее муж — не добропорядочный бизнесмен, за которого себя выдавал, а скрытый, изощренный преступник. Симпатии ее опять окажутся на стороне благородного Карлоса…
        — Нет, Родриго!  — решительно заявила Ярима.  — Я не допущу, чтобы Темес на долгие годы упрятал Хермана в тюрьму. Даже тебе я этого не позволю сделать! Херман мне нужен здесь — живым и невредимым!
        — Я уже говорил тебе не раз, что ты не должна отдавать себя во власть эмоций,  — сдержанно, но строго сказал Родриго.  — Даже если нам удастся сломить Хермана морально, вряд ли ты сумеешь заполучить его в мужья и уж тем более — добиться его любви. Послушай моего совета: не питай напрасных иллюзий. Я достаточно хорошо знаю Хермана Гальярдо и могу предположить, чем все кончится.
        — Чем же?  — с вызовом спросила Ярима.
        — Тем, что нам в конце концов придется его попросту пристрелить!
        — Дай мне слово, что ты не станешь этого делать там, в Каракасе. Сначала надо выкрасть Хермана и привезти его сюда. Имя его к тому времени будет безнадежно скомпрометировано, Ирена от него отвернется, а я предстану перед ним как спасительница. Поверь, так уже однажды было, и он мне тогда поверил!
        — А ты не забыла ли об Альваро? Думаешь, Херман сможет тебе это простить?
        — Я покаюсь перед ним во всех грехах, и он простит.
        — Не знал, что ты такая наивная,  — признался Родриго.
        — Это не наивность, это — любовь! А любви под силу творить самые невероятные вещи. Херман будет моим, вот увидишь!
        — Хорошо, ты получишь своего Хермана. Только имей в виду: если твои надежды не оправдаются, то дальнейшую судьбу Гальярдо буду решать я.

        Адвокату Рехано не составило большого труда получить Саддама в качестве подзащитного: уж так повелось, что в последние годы все дела, связанные с распространением наркотиков, неизменно поручались Рехано. В среде его коллег о том поговаривали всякое, а некоторые и прямо заявляли, что Рехано находится на службе у наркодельцов, получает от них огромные деньги и потому так старается, выигрывая один процесс за другим. Доказательств же, изобличающих Рехано, ни у кого при этом не было, и разговоры оставались всего лишь разговорами. К тому же Рехано всегда защищал прокурор Темес, считая его одним из лучших и опытнейших специалистов среди всех адвокатов Каракаса. Это обстоятельство было немаловажным для репутации Рехано, поскольку сам Темес слыл безупречно честным и неподкупным человеком.
        Так или иначе, но дело Влада Островски, или Саддама, вскоре попало к адвокату Рехано, и он умело повел беседу со своим подзащитным. Накануне связной передал адвокату досье на Островски и подробную инструкцию от босса, которого Рехано не только никогда не видел, но даже и не знал его имени. Боссом этим, как уже мог догадаться читатель, был Родриго Санчес, а его связным — некто Федерико Корхес, прибывший из Испании со специальным заданием. Вместе с инструкцией Рехано получил от Корхеса и аванс, а всю сумму ему должны были выплатить после удачно завершенного суда над Владом Островски.
        До встречи с Рехано Островски отрицал свою вину, утверждая, что это провокация, что наркотики ему подсунули сами таможенники, и требовал связать его с итальянским посольством.
        Но дело осложнялось тем, что у Островски был всего лишь вид на жительство в Италии, отчего итальянцы и не спешили ввязываться в эту сомнительную историю.
        Расчет же Саддама был куда проще, чем могло показаться венесуэльским полицейским: сигнал из посольства должен был неизбежно дойти до Манчини, партнера по наркобизнесу и в данный момент — босса, которому вынужден был подчиняться Саддам. А уж тот должен был позаботиться о надежном адвокате.
        Появление в камере Рехано, с его вкрадчивым голосом и многозначительным взглядом, заставило Саддама воспрянуть духом: он решил, что этот адвокат пришел от Манчини.
        Вскоре, однако, выяснилось нечто совсем иное. Рехано сообщил Саддаму, что его покровитель Манчини — полный банкрот, а может, уже и мертвец.
        — Да, пока мы здесь с вами разглагольствуем,  — сказал Рехано,  — бедняга Манчини, вполне вероятно, уже отдал Богу душу и успел предстать перед Страшным Судом.
        — Это шантаж,  — стоял на своем Саддам.  — Я не знаю никакого Манчини.
        — Мне нравится ваша выдержка,  — заметил Рехано.  — И ведете вы себя очень разумно. Приятно иметь такого подзащитного. Не сомневаюсь, что с вашей помощью я сумею получить для вас минимальное наказание.
        А чтобы не быть голословным, Рехано показал Саддаму документы, в которых были перечислены все крупные операции по сбыту наркотиков, совершенные Саддамом и Манчини за последние полгода. А кроме того, он предъявил заключенному фотоснимки, запечатлевшие Саддама вместе с итальянским боссом.
        — Допустим, что все это — не фальсификация,  — осторожно начал рассуждать Саддам.  — Тогда не понятно, зачем вам понадобилось топить Манчини и выгораживать меня?
        — Думаю, что как раз это вам понятно,  — ответил Рехано.  — Вы хотите из моих уст услышать подтверждение своей догадке? Что ж, такая постановка вопроса вполне правомерна. Мы устраняем Манчини как конкурента, а вам предлагаем сотрудничество, потому что нас интересует дешевый российский, и в частности среднеазиатский рынок, где вы играете отнюдь не последнюю роль.
        — Предположим, что и это — правда. Но объясните, зачем вам понадобилось устраивать для меня ловушку на таможне, если можно было просто предложить мне более выгодные условия, когда я находился на свободе? Ведь тогда, в случае моего согласия, мы бы сразу начали сотрудничество, а так я должен буду какое-то время париться в тюрьме.
        — К вашему аресту наша фирма не имеет никакого отношения. Мы действительно давно к вам присматривались и собирались вступить с вами в переговоры. Но сначала вас перехватил Манчини, а теперь, когда мы постарались его обезвредить, неожиданно подсуетились колумбийцы, которым вы перешли дорогу, и подставили вас на таможне.
        — Что ж, это кое-что объясняет,  — хмыкнул Саддам.  — Значит, если верить вам, то вы не просто надеетесь воспользоваться ситуацией, в которой я оказался, но и собираетесь ее поправить?
        — Вот именно!
        — Выглядит логично, только в цепи ваших рассуждений недостает некоторых звеньев,  — подумав, сказал Островски.  — А если быть точнее, то я пока не вижу с вашей стороны каких-либо гарантий. Вы располагаете компроматом против Манчини. Но если пустите эти материалы в ход, то заложите тем самым и меня, поскольку все эти дела Манчини проворачивал вместе со мной. А вам, вроде бы, это не выгодно? То есть, я хочу получить доказательства того, что Манчини вами полностью нейтрализован и выведен из игры таким образом, что тень при этом не упала на меня!
        — Материалы, которыми мы располагаем, предназначались только для беседы с вами, но отнюдь не с сеньором Темесом. А для него у нас приготовлена другая папка, и она ляжет к нему на стол сразу же после вашего согласия сотрудничать с нами. Вот, смотрите. Провал операции на итальянской таможне. Это дело с вами никак не связано, зато Манчини в нем засветился полностью. Полиция идет за вашим боссом по пятам, вот газета, где сообщается о розыске опасного преступника Манчини. Но обещаю вам, что наши люди доберутся до него гораздо быстрее, нежели полиция. Возможно, уже добрались. Это в наших интересах: уничтожить Манчини и вывести из-под удара вас. Теперь понятно?
        — Да. И что я, по-вашему, должен заявить следователю?
        — Вам надо признаться в том, что вы несколько раз перевозили из Италии в Венесуэлу кейс, содержимое которого вам было не известно. Оставляли кейс в гостиничном номере, там его кто-то забирал. Вы же по возвращении в Италию получали за это деньги от некоего Джовани, который вас подрядил. Кто этот Джовани, вам не известно. Гостиницы, в которых вы останавливались, принадлежат Херману Гальярдо, это полицией уже установлено. Вам надо только подтвердить, что выбор этих гостиниц не был случайным. Скажете, что вам велел останавливаться там Джовани.
        — Кто такой Херман Гальярдо?  — спросил Саддам.
        — Владелец лучших гостиниц в Каракасе.
        — И все?..  — удивился Саддам.
        — И все. Но этот человек, вероятно, чем-то не угодил нашему боссу.
        — Понятно. Однако я не хотел бы впутываться в эту игру с Гальярдо. Мне совершенно ни к чему получать лишний срок заключения.
        — А вы и не будете впутываться. Для компрометации Гальярдо у нас есть вот этот чек. Не сегодня-завтра итальянцы, расследующие дело Манчини, обнаружат, что деньги за товар, который ваш покровитель пытался переправить за границу, он перевел на счет Гальярдо. Тут все сделано чисто, и у полиции это сомнений не вызовет. Естественно, что вас вскоре станут спрашивать и о Манчини, и о Гальярдо — независимо от того, согласитесь ли вы с нашим предложением. Ведь вы останавливались в гостиницах Гальярдо!
        — Но мало ли кто там еще проживал, кроме меня! Это не доказывает моей связи с Гальярдо. Я выбирал гостиницы по принципу их комфортности.
        — Вот это вы и скажете на допросе! Гальярдо вы не знаете, Манчини — тоже. Тогда за вами останется только неумышленная перевозка наркотиков.
        — А если я не соглашусь?
        — Тогда будем искать других партнеров в России. Кстати, в случае вашего разоблачения могут очень пострадать и ваш отец, приторговывающий оружием за спиной у правительства России…
        — У вас обширные познания,  — заметил Островски.
        — Да, нам хорошо известны связи вашего отца с высшими военными чинами в Ираке. Известно также и то, что ныне господин Островски-старший является совладельцем преуспевающего коммерческого банка. Словом, ваша несговорчивость может дорого стоить и господину Петру Островски, и его компаньонам.
        — Круто берете!  — высказал свое мнение Саддам.
        — Я же говорю, что вам предлагается сотрудничество с фирмой весьма солидной. Подумайте хорошенько. Взвесьте все. Ведь вы — не враг себе и своему отцу. А кроме того, вам наверняка не захочется огорчать госпожу Вихрову, которой придется страдать сразу за двоих: вы — в тюрьме, надолго, а у мужа, крупного военачальника российской армии,  — неприятности по службе.
        — Ну, теперь, я надеюсь, вы выложили все козыри?  — не скрывая раздражения, спросил Островски.
        — Можно еще кое-что добавить, но, мне кажется, на сегодня и этого достаточно.
        — Да, пожалуй,  — согласился Островски.  — Если не возражаете, то я хотел бы обсудить некоторые детали нашей сделки.
        — С удовольствием!
        — А точнее, я хотел бы поставить некоторые условия…
        — Слушаю вас!  — с готовностью ответил Рехано.
        — Первое: суд надо мной должен состояться как можно скорее.
        — Это в наших интересах. Вы будете проходить по делу как одиночка, никак не связанный с Манчини. Этакий лопух, прельстившийся на весьма небольшие деньги и не понимавший, во что он вляпался.
        — Годится,  — согласно кивнул Островски.  — И второе. Выход на среднеазиатское сырье вы получите, когда я окажусь за пределами этих мрачных застенков.
        — Не разумно,  — возразил Рехано.  — Пока вы будете отбывать свой срок, пусть и не продолжительный, ваши российские коллеги найдут других партнеров для сбыта. И вы за это время потеряете не только свой вес в наркобизнесе, но и не досчитаетесь нескольких миллионов долларов.
        — Хорошо, я свяжу вас с нужными людьми сразу же после суда, если он, разумеется, закончится в мою пользу.
        — В этом вы можете не сомневаться,  — заверил своего подзащитного Рехано.  — Итак, договорились?
        — Да,  — не слишком оптимистично произнес Островски.

        Глава 14

        Когда секретарша доложила Херману Гальярдо о том, что его хочет увидеть прокурор Темес, тот усмехнулся и поправил девушку:
        — Капитан, капитан Темес. Он, конечно, продвинулся по служебной лестнице благодаря своему рвению, но для меня Темес останется вечным капитаном, никак не выше.
        Однако, когда Фернандо Темес вошел в кабинет, Херман встретил его словами:
        — Не верю своим глазам! Такое высокопоставленное лицо удостоило своим посещением мой скромный офис!
        — Весьма скромный,  — также не здороваясь, в тон ему ответил Темес,  — такой офис был бы под стать генеральному прокурору… или крупному мафиози, я так думаю.
        — Ты умеешь думать?  — удивился Херман.  — Право, не замечал за тобой этой добродетели.
        Темес, не дождавшись приглашения, уселся в кресло.
        — Не только думать, но и действовать,  — находчиво возразил он Херману,  — и вряд ли те действия, которые я намерен вскоре применить к тебе, придутся знаменитому Гальярдо по вкусу.
        — Не так уж я и знаменит,  — небрежно отозвался Херман. Словесная перепалка начала его утомлять. Он старался не показать, что на самом деле появление Темеса встревожило его. Оно наверняка не случайно. Вид этого типа будил в Хермане неприятные воспоминания.  — В конце концов, Херман Гальярдо — не киноактер, не писатель и даже не прокурор, а всего-навсего скромный хозяин целого ряда отелей в Каракасе, компаньон Эстелы ди Сальваторе.
        — Да и к тому же наискромнейший делец наркобизнеса,  — бросил Темес.
        Улыбка моментально слетела с лица Хермана Гальярдо.
        — Тебе не откажешь в фантазии, Фернандо Темес; теперь я понимаю, почему тебя повысили в должности. Да, в фантазии и мстительности… Мое существование в этом мире не дает тебе покоя. Ты всю свою жизнь преследуешь меня, как будто тебя втайне гложет зависть. В чем дело, Темес? В чем ты завидуешь мне?
        Сказав все это, Херман нахмурился. Он не сумел скрыть своего раздражения. Такое случалось с ним нечасто.
        На физиономии Темеса, напротив, разлилось удовольствие. Он почувствовал, что Гальярдо нервничает, и это было ему приятно.
        — Я не могу завидовать преступнику, который вот-вот окажется за решеткой. Так что ты не прав, Херман Гальярдо, зависти я к тебе не испытываю. Напротив, мною сейчас владеет чувство сострадания к ближнему. Я пришел, чтобы дать тебе шанс. Возможно, после нашей беседы ты сам захочешь явиться ко мне, в мой куда более скромный кабинет прокурора, с чистосердечным раскаянием.
        Херману удалось овладеть собой.
        — Видишь ли, Темес,  — проговорил он,  — я не обладаю такой бурной фантазией, как ты, и, чтобы угодить тебе, не смогу сочинить что-то такое о себе, что могло бы удовлетворить твою мстительную злобу. Я чист, Темес. Чист как стеклышко. И, если ты не возражаешь, моя секретарша сейчас проводит тебя до самых дверей приемной.
        С этими словами Херман потянулся рукой к кнопке звонка, которой он обычно вызывал свою секретаршу Майнулиту.
        Темес жестом остановил его.
        — Ладно, ближе к делу, Гальярдо. Я сейчас объясню тебе причину своего визита.
        — С нетерпением слушаю тебя!
        — Тебе наверняка известно,  — неторопливо начал Темес, впиваясь глазами в невозмутимое лицо Хермана,  — что таможенники задержали на границе твоего курьера с наркотиками, некоего Влада Островски…
        — Нет, Темес,  — холодно перебил его Херман,  — мне ничего об этом не известно. Наркотиками я не занимаюсь.
        Темес усмехнулся.
        — Значит, я первый, кто известил тебя о том, что произошло. И, отдав тебе должное, замечу в скобках, что ты, не дрогнув, выслушал мое сообщение, хотя в уме сейчас наверняка прикидываешь убытки… Ты не досчитаешься нескольких миллионов долларов, Гальярдо…
        — Послушай,  — Херман опять ощутил прилив раздражения,  — я не понимаю, о чем идет речь. Наркотиками я не занимаюсь, повторяю тебе. И никакого Островски не знаю.
        Темес как бы в скорбной задумчивости покачал головой.
        — Да я и не рассчитывал, что ты сразу расколешься, Гальярдо… Островски уже несколько раз приезжал к нам из Италии. Всякий раз он останавливался в одной из твоих гостиниц, оставлял кейс в условленном месте, а кто-то из твоих прихвостней забирал его…
        — У тебя есть доказательства?  — перебил Темеса Херман.
        — Так показал сам задержанный,  — с торжествующим видом ответил Темес.
        — У него, вероятно, такая же богатая фантазия, как и у тебя… Ну хорошо, допустим, что все так и было, как ты говоришь. Но почему ты решил, что кейс действительно предназначался мне и что я его забирал?..
        — Мы проверили. Этот тип останавливался в твоей гостинице.
        — Да тут почти все гостиницы мои, черт побери! Мои и Эстелы ди Сальваторе!
        — Ты хочешь сказать, что высокочтимая сеньора Эстела тоже занимается наркотиками?
        Темес понял, что достиг своей цели, когда Херман прямо-таки дернулся в кресле. Прокурору удалось вывести его из равновесия.
        — Слушай, ты!  — Херман громыхнул кулаком по столу.  — Не смей своим грязным языком произносить имя этой женщины!
        — Да, я и сам считаю, что сеньора Эстела тут ни при чем,  — словно не замечая оскорбления, поспешил сказать Темес.  — Но с тобой Островски связан напрямую.
        — Хорошо,  — Херман откинулся в кресле.  — Где доказательства? В качестве доказательства ты хочешь представить мне бред этого идиота, которого задержали таможенники? Боюсь, что власти, повысившие тебя в должности, поторопились…
        Темес, уже не скрывая своего раздражения, ответил:
        — Да, ты прав, пока у меня нет доказательств, но я найду их. И предупреждаю: тебе осталось недолго гулять на свободе.
        — Господи!  — простонал Херман.  — Не понимаю, как такой болван оказался в кресле прокурора, нет, правда, не понимаю! Наверное, это выгодно какой-нибудь мафиозной группировке!
        — Я честный человек!  — напыжившись, объявил ему Темес.
        — Честный дурак, вершащий правосудие, так же опасен для общества, как и самый матерый преступник,  — изрек Херман.
        Темес встал.
        — Уверен, мы еще продолжим нашу беседу, Гальярдо. Но не здесь,  — он обвел глазами кабинет Хермана,  — нет. Мы продолжим ее в следственной камере.
        Херман нетерпеливо нажал на кнопку.
        — Майнулита, проводите сеньора прокурора,  — с издевкой промолвил он,  — надеюсь, сеньор прокурор больше не удостоит нас своим посещением.
        — Будьте уверены, Гальярдо,  — с этими словами Фернандо Темес покинул кабинет Хермана,  — сюда я больше не приду.

        Ирена Гальярдо чувствовала себя вполне счастливой.
        У нее был любящий муж, которого она также обожала, прекрасные дети, дом, который она выбрала и обустроила по своему вкусу.
        Они с Херманом могли приобрести для себя и более шикарное жилище, но этот дом привлек ее внимание тем, что находился он на тихой улочке и располагался неподалеку от жилища Эстелы, с которой они сделались подругами. К тому же Мартика могла в любую минуту навестить свою приемную мать. Для этого надо было только пересечь покрытую брусчаткой мостовую, свернуть за угол, немного пройти по улице — и вот она в гостях у Эстелы, где девочке всегда рады.
        Этому небольшому двухэтажному особняку было более ста лет.
        Ирена распорядилась, чтобы его как следует отремонтировали. Мебель изготовили на заказ. Ирена сама подобрала в цветочном магазине комнатные растения для своей гостиной, окна которой выходили в небольшой садик. Херман нанял хорошего садовника, и тот круглые сутки возился в запущенном саду, чтобы превратить его в райский уголок.
        На первом этаже помещалась кухня со всеми необходимыми современными приспособлениями — здесь безраздельно властвовала Онейда с кухаркой,  — и гостиная с высокими потолками, стены которой были обиты бледно-голубым китайским шелком.
        Вокруг диванов, кресел и кушеток, также обитых голубым шелком, стояли высокие напольные вазы с цветами. На одном журнальном столике всегда стояли старинные, вырезанные из слоновой кости шахматы, которыми увлекались Мартика и Хермансито, за другим иногда работал Херман.
        Камин весь был уставлен бронзовыми подсвечниками — вечером семья любила собираться при свечах для общего, неторопливого разговора.
        На втором этаже находился кабинет Хермана, их общая с Иреной спальня, детские комнаты, спаленка Милагритос и комнаты для прислуги.
        Все было хорошо, уютно, ласкало глаз,  — без той вызывающей плебейской роскоши, которую ненавидела Ирена и втайне презирал в общем-то равнодушный к убранству жилища Херман.
        Ирене оставалось только Бога молить о том, чтобы он продлил их благоденствие и чтобы они всегда пребывали в том состоянии покоя и тихой радости, которое владело всеми членами семьи с того самого момента, как они въехали в это жилище.
        …В этот день Херман явился немного раньше, чем обычно. Он был так же, как всегда, нежен с женой и ласков с детьми, но Ирене показалось, что мысли Хермана блуждают где-то далеко.
        От обеда Херман отказался, и это был тревожный симптом. У них было заведено обедать вдвоем, когда он возвращался из офиса. За обедом они обсуждали различные новости, и Ирена подробно рассказывала мужу, как они с детьми провели сегодняшний день.
        Херман прошел в гостиную и остановился над недоигранной партией в шахматы: с полчаса назад Милагритос увела детей в соседнее кафе — полакомиться клубничным мороженым, которое они любили.
        Херман сделал ход белым слоном — белыми фигурами всегда играла Мартика. В качестве ответного хода он за Хермансито снял пешкой пешку. Потом как будто надолго задумался над очередным ходом белых.
        — Что-то случилось?  — спросила Ирена.
        Херман, словно разбуженный звуком ее голоса, вздрогнул и обернулся к жене, приняв смущенный вид.
        — Да, случилось, малышка,  — сказал он.  — Мартика забыла сделать рокировку. А это чревато… Да…  — повторил он как будто про себя,  — чревато… Рокировка…  — И Херман снова погрузился в свои размышления.
        Ирена подошла к шахматному столику и за Мартику произвела рокировку.
        — Так хорошо?  — пристально вглядываясь в озабоченное лицо мужа, спросила она.
        Херман постучал пальцем по черному коню.
        — Ты видишь, рокироваться ей поздно. Тут Хермансито наметил комбинацию… И я, пожалуй, сделал неправильный ход. Рокироваться, Ирена, всегда следует вовремя.
        — Как же понимать твои слова?  — с тревогой спросила Ирена.
        Херман ласково усмехнулся и погладил жену по щеке.
        — Король должен быть защищен, Ирена, от возможного шаха. И от мата тоже…
        — А ты хорошо защищен, Херман?  — вдруг как по наитию произнесла Ирена.
        Херман внимательно посмотрел на жену. Она ответила ему взглядом, полным тревоги.
        — У меня в запасе много фигур, Ирена,  — проговорил он,  — много времени впереди и достаточно идей для ответных ходов. Не волнуйся, все хорошо.

        Херман Гальярдо не допускал мысли, что угрозы Темеса имеют под собой реальную основу, но вместе с тем визит прокурора, он это чувствовал в глубине души, заключал в себе какое-то зловещее предзнаменование.
        Что, если Темес примется копаться в его далеком, отнюдь не безупречном прошлом, задавал себе вопрос Херман. Самому ему казалось, что он отсек все концы своих былых связей, могущих нанести урон его репутации и доставить неприятности в настоящем и будущем. Херману удалось то, что редко удается человеку, хотя бы раз связавшемуся с мафией. Уйти целым и невредимым из наркобизнеса — это все равно что выйти сухим из воды. Однако Херман не был полностью уверен в том, что после того, как он сам порвал с мафией, то же самое сделали Ярима и особенно Диего; они могли за его спиной продолжать сотрудничество с дельцами наркобизнеса не столько в целях обогащения, сколько для того, чтобы насолить ему, Херману Гальярдо.
        Возможно, именно их сотрудничеством и объясняется уступчивость, которую проявила мафия, когда Херман решил завязать с наркобизнесом.
        Но Диего Лей давно в могиле, а Ярима… Кто знает, где и чем теперь занимается Ярима?.. Мысль о ней иногда смущала покой Хермана: это он и никто другой повинен в том, что она сделалась чудовищем, для которого нет никаких моральных преград.
        Она любила его и верила в то, что ему, Херману Гальярдо, человеку исключительному, как считала Ярима, все позволено, верила, что и для нее, как для возлюбленной такого человека, не должно существовать никаких нравственных барьеров.
        Ради него Ярима была способна на все. Для нее все средства хороши, если они ведут к единственной вожделенной цели и укрепляют ее отношения с Херманом. Он знал, что мог толкнуть ее на любое преступление. В те далекие времена эта мысль грела Хермана, позже — заставляла нервничать, а еще позднее — ужасаться.
        Иногда Херману казалось, что он, не отдавая себе отчета, привел в действие какой-то страшный механизм и теперь этот механизм, выполняя заложенное задание, способен сокрушить на своем пути все, что могло бы помешать ему выполнить его.
        К счастью, Ярима наконец оставила его в покое. Но отчего мысли Хермана с того времени, как его навестил новоиспеченный прокурор, то и дело возвращаются к ней?..
        Спустя несколько дней произошло событие, которое окончательно выбило из колеи Хермана Гальярдо.
        Ему позвонил Мануэль Торес, управляющий банком, в котором он держал свои деньги, и попросил о встрече.
        — Я всегда рад тебя видеть,  — настороженно ответил Херман. Он сразу понял, что Торес хочет сообщить нечто важное.
        — На этот раз, боюсь, наша встреча тебя не обрадует,  — в голосе Тореса как будто прозвучало извинение,  — но я все-таки подъеду к тебе через пару часов.
        Херману хотелось сказать: подъезжай немедленно, но он сдержался.
        Ровно через два часа после этого разговора Майнулита ввела Тореса в кабинет Хермана Гальярдо.
        Херман поднялся навстречу гостю. Они обменялись крепким рукопожатием. Торес по виду казался тщедушным, но это было обманчивое впечатление. Херман знал, что в ранней молодости Мануэль выступал в сборной команде Венесуэлы по боксу, в весе «пера», знал и о том, что Мануэль до сих пор не оставил тренировки.
        — Тем не менее я рад тебя видеть,  — продолжая разговор, начатый по телефону, сказал Херман.  — Друзей у меня немного, но ты один из них.
        — Именно поэтому я и пришел к тебе, Гальярдо,  — кивнул Мануэль Торес,  — ты мой друг, и я счел своим долгом поставить тебя в известность о том, что мне дали указания заморозить все твои счета до выяснения каких-то обстоятельств.
        — Каких обстоятельств?  — машинально спросил Херман.
        — Понятия не имею…  — пожал плечами Торес.
        Херман молча барабанил пальцами по столу. Итак, нет сомнения, это дело рук Темеса.
        — Иначе говоря, на твои счета наложен арест,  — подтвердил его мысль Торес.  — Мы давно друг друга знаем, Гальярдо. Скажи, ты догадываешься, в чем дело?
        — В том-то и беда, что я понятия не имею!  — вырвалось у Хермана.  — Несколько дней назад меня навестил капитан Темес…
        — Прокурор Темес,  — значительно поднял палец Торес.
        — Для меня он — вечный капитанишка, ничтожное существо, которое с упорством маньяка всю жизнь преследует меня… Так вот, этот тип пытался убедить меня в том, что я занимаюсь торговлей наркотиками…
        — Забавная ситуация,  — заметил Торес,  — то есть она забавна, если намеки Темеса не имеют под собой основания…
        Херман с возмущением ответил:
        — Старина, мы знаем друг друга столько лет… Неужели и ты мне не веришь?
        Торес отвел глаза.
        — Ну что ты. Верю. Но отчего Темес вдруг снова окрысился на тебя?
        — Поверь, я и сам теряюсь в догадках…
        — Может, что-то из прошлого?..  — как по наитию произнес Торес.
        — Это может быть,  — со вздохом признался Херман.
        Торес поднялся.
        — Спасибо, что ты не пытаешься ввести меня в заблуждение,  — сказал он,  — впрочем, иного я и не ожидал от тебя, Гальярдо. Значит, это из прошлого. Ну что ж, от души желаю тебе успешно выпутаться из этой странной истории. Скажи; у тебя есть свои люди в полиции?
        — Да, мой адвокат Оливейра там кое-кого знает…

        Глава 15

        Доклад, который представил адвокат Оливейра через три дня, заставил Хермана по-настоящему встревожиться.
        — Ты знаешь некоего Манчини?  — с порога спросил его Оливейра.
        — Манчини?  — удивленно переспросил Херман.  — Да. Эта серая мышь одно время работала на меня. Но это было давно… А при чем тут Манчини?..
        При том. Эта серая мышь, как ты выражаешься, давно превратилась в большую жирную крысу, грызущую свой кусок сыра в мире наркотиков. Итальянская полиция давно подозревала, что он этим занимается, но никак не могла поймать Манчини с поличным. Наконец, полицейские догадались поставить в порту неплохую ловушку, и крыса в нее попалась. Речь идет о крупной партии наркотиков…
        — Значит, Манчини выбился в люди,  — с пренебрежением отозвался Херман.  — Подумать только… Знаешь, какое у него было прозвище? Сверчок. Крохотный, незаметный сверчок балаболка… Но я сказал тебе, что давным-давно никаких дел с Манчини не имею…
        — Это еще не значит, что он с тобой не имеет дел, прервал Хермана Оливейра.
        — Что ты хочешь этим сказать?
        — Недавно на твой счет в банке поступило несколько миллионов долларов. Их перевела фирма Манчини. А затем, как я уже говорил, стало известно, что этот сверчок пойман на противозаконной сделке в порту.
        Херман в задумчивости потер лоб. Манчини… наркотики… крупная сумма на его счету… Господи, откуда это все на него свалилось?
        — Это не все,  — продолжал Оливейра.
        — Что еще?  — глухо спросил Херман.
        — Сразу после того, как ты позвонил мне и попросил связаться с моим человеком в полиции,  — продолжал Оливейра,  — я почувствовал нутром, что над тобой и в самом деле собираются тучи, и поручил одному человеку присматривать за тобой. Этот парень сразу засек то, чего не заметил ты, будучи человеком самонадеянным,  — за тобой ведется слежка.
        Херман помолчал.
        — Ты уверен?  — наконец спросил он.
        — А я когда-нибудь вводил тебя в заблуждение?  — вопросом на вопрос ответил Оливейра.
        — Нет, никогда,  — упавшим голосом сказал Херман.
        Он нажал на кнопку, и тут же вошла секретарша.
        — Майнулита, не соединяй меня ни с кем, я занят,  — сказал ей Херман.
        — Хорошо, сеньор Гальярдо.
        После ухода секретарши надолго воцарилось молчание.
        Херман обдумывал услышанное им от Оливейры. Он пытался представить, кому было выгодно впутать его в эту историю, кто хочет потопить его? Неужели это она, Ярима? Ведь других врагов у него нет… Темес говорил о некоем Островски, которого задержали на таможне. Скорее всего, это человек Манчини. Значит, Ярима имеет дело с итальянцами?.. Впрочем, может быть, за спиной Манчини стоит кто-то другой. Кто? Кто?..
        — Твои предложения?  — наконец произнес Херман.
        — Схема вырисовывается такая,  — заговорил Оливейра,  — Италия — Венесуэла — Колумбия. Есть подозрение, что того типа, о котором ты говорил, заложила на границе колумбийская мафия. Вероятно, это какая-то конкурирующая с Манчини колумбийская фирма. Колумбийцы знают, что делают. Я бы на твоем месте поискал в Колумбии… Надо каким-то образом выйти там на конкурентов Манчини — они могли бы пролить свет на это темное дело, им незачем таиться от тебя. Здесь тебе опасно оставаться!
        — Ты уверен?
        — Совершенно. Видишь ли, у Темеса есть зацепка, чтобы посадить тебя, особенно если этот Манчини подыграет ему. Сидя в тюрьме, ты ничего не докажешь. Счета твои арестованы. Это серьезное предупреждение. За тобой установлена слежка. Это также серьезное предупреждение. Следующим шагом полиции будет твой арест. Ты слушаешь меня?  — заметив, что Херман задумался, прервал сам себя Оливейра.
        — Да, конечно. Продолжай.
        — Я от твоего имени,  — продолжал Оливейра,  — потихоньку заключу сделку на продажу вашего дома и имущества, чтобы у тебя были кое-какие средства; к тому же у твоей жены есть драгоценности. После этого ты с семьей садишься в машину и на всех парах мчишься в Колумбию. Я попытаюсь освободить тебя от слежки.
        — Пожалуй, ты прав,  — молвил Херман,  — только как это все объяснить Ирене?
        Оливейра сделал протестующий жест.
        — Я бы на твоем месте ничего не стал объяснять… Твоя жена перепугается до смерти, если ты начнешь вдаваться в объяснения. Она может выкинуть что-то такое, что задержит ваш отъезд. А времени у тебя немного, сам понимаешь. Позже ей все объяснишь, она поймет тебя.
        — Хорошо,  — сказал Херман,  — я поступлю так, как ты советуешь.
        — И правильно сделаешь,  — подытожил Оливейра.

        Вопреки ожиданиям Хермана, Ирена, когда он известил ее, что им всем необходимо на некоторое время перебраться в Колумбию, не пустилась в расспросы.
        — Значит, тебе необходимо сделать рокировку,  — только и проронила она.
        — Что?
        — Я говорю, что тебе понадобилось сделать рокировку,  — натянуто улыбнувшись мужу, повторила Ирена,  — а рокировку делают для того, чтобы король был со всех сторон защищен.  — Голос ее был совершенно спокоен.
        — Ну да,  — неопределенно сказал Херман,  — только поверь мне, ничего серьезного не произошло. И прости меня, что я пока ничего не могу тебе объяснить… Я…
        Ирена жестом остановила его.
        — Я вовсе не требую объяснений. Ты мой муж, а муж имеет право приказывать жене… И приказы эти — тут Ирена снова выдавила из себя улыбку,  — не обсуждают…
        Херман обнял ее, а потом, взяв лицо Ирены в ладони, проникновенно сказал:
        — Я благодарен тебе, моя дорогая, что ты ни о чем не спрашиваешь меня…
        — Ты моя судьба, и я должна во всем слепо доверять тебе,  — кротко возразила Ирена.  — Что мне надо сделать? Чем я могу помочь тебе?
        — Дорогая, тебе необходимо собраться и собрать детей. Прихвати все свои драгоценности,  — при этих словах лицо Хермана слегка омрачилось,  — затем возьми Мартику, и пойдите попрощайтесь с Эстелой.
        — Значит, мы уезжаем надолго,  — покорно произнесла Ирена.
        — Нет, не думаю,  — Херман слегка отвернулся от жены, чтобы избежать ее взгляда.
        Но Ирена сама отвела глаза.
        — Хорошо, дорогой, я сделаю, как ты говоришь. Что мне сказать Эстеле?.. Ведь она примется расспрашивать меня…
        Херман немного подумал.
        — Скажи ей то же самое, что я сказал тебе. Что пока нам необходимо уехать, так складываются обстоятельства. Если после нашего отъезда ее начнут расспрашивать, пусть скажет, что ничего не знала о нашем предстоящем отъезде, что для нее это большой удар, поскольку ее разлучили с приемной дочерью…
        — Хорошо,  — согласилась Ирена,  — я так и сделаю.
        — Прости, дорогая,  — повторил Херман.  — Теперь я должен отдать кое-какие распоряжения Онейде.

        Оставшись одна, Ирена села в кресло и закрыла лицо руками.
        Спокойствие, которое она продемонстрировала мужу, было напускным.
        Она была рада, что осталась одна и могла полностью отдаться своим переживаниям.
        Боже, видно жить в покое и счастье ей не суждено! Только она успокоилась после всех пережитых страданий, пришла в себя, перестала опасаться за благополучие своей семьи — как вдруг этот внезапный отъезд.
        Что стоит за ним? В какие сети угодил ее муж, если ему не остается ничего другого, как бежать за границу? Кто ему расставил эти сети? Неужели все так серьезно?..
        Она видела, что Херман изо всех сил пытается сохранить бодрость и уверенность в себе. Но чего стоит эта уверенность, если им необходимо скрываться?
        Ирена смутно припомнила один знаменитый бестселлер о жизни мафии. Она теперь повела себя, как жена настоящего мафиози, которому необходимо «залечь на тюфяки», то есть скрываться вместе с семейством… Но Херман уверял ее, что не имеет никаких связей с мафией, и это не может не быть правдой — он никогда бы не подставил свою семью под удар. Значит, что-то другое…
        Слезы хлынули из глаз Ирены, но она вдруг подумала, что не вправе сейчас отдаваться своим переживаниям.
        Она должна сохранять спокойствие, чтобы дети ничего не почувствовали. Они с Херманом объяснят им это бегство как обыкновенную поездку с целью немного развлечься.
        Он сказал: возьми с собой драгоценности… Что это значит? У него нет денег? Как это может быть? И он, и Эстела уверяли Ирену, что дела их идут хорошо, лучше некуда. Если Херман мог ввести ее в заблуждение, то Эстела никогда бы не стала лгать. Совсем недавно они обсуждали строительство новой гостиницы… Не может того быть, чтобы на счету Хермана не было средств… Деньги есть, но он почему-то не может их снять со счета. Почему?..
        Бесполезно гадать.
        Ирена поднялась к Мартике и предупредила ее, что через полчаса они пойдут к Эстеле — попрощаться.
        — Мы уезжаем?  — удивилась девочка.
        — Да, дочка, мы отправляемся в путешествие,  — подтвердила Ирена.  — Я, ты, папа, Хермансито и Милагритос.
        — Здорово!  — девочка захлопала в ладоши.  — Ой, мама, как я рада! А может, возьмем с собой маму Эстелу?
        — Хорошо бы, детка,  — ответила Ирена,  — но мама Эстела не сможет оставить бабушку Фьореллу… И к тому же мы не очень долго будем путешествовать.
        — А куда мы поедем?
        — В Колумбию,  — Ирена выдавила на лице улыбку.  — Я пойду переоденусь, и тогда мы с тобой отправимся к маме Эстеле.

        Онейда вместе с кухаркой перетирали на кухне посуду, когда вошел Херман.
        — Мне надо поговорить с тобой,  — проговорил он, обращаясь к Онейде.
        Кухарка тут же вышла.
        — Слушаю, сеньор,  — сказала Онейда, присаживаясь.
        — Нам надо уехать. Мне и моей семье,  — Херман произнес это самым беззаботным тоном, но Онейда пристально посмотрела на него и опустила глаза. Она много лет знала Хермана Гальярдо и сразу поняла, что за этим его сообщением таится что-то серьезное, во что он никого не намерен посвящать. Онейда лишь в знак согласия наклонила голову. Но Херман продолжал:
        — Теперь я скажу тебе то, что вынужден пока скрыть от Ирены. Этот дом будет продан.  — Онейда вздохнула.  — Да, я знаю, это серьезный удар для Ирены, она обожает это жилище. Но, поверь мне, так надо. Ты пока уйдешь жить к Эстеле. Сделай это сразу после нашего отъезда.
        — Хорошо, сеньор,  — покорно произнесла Онейда.
        Херман подсел к ней и взял ее за руки.
        — Мы с тобой старые друзья, Онейда… Не сердись, что я не могу объяснить тебе, чем вызван наш отъезд…
        — Я ни о чем вас не спрашиваю, сеньор,  — возразила Онейда,  — и сделаю все, как вы сказали. Не беспокойтесь ни о чем. Я уверена, все наладится.
        — Спасибо тебе за понимание, Онейда,  — проговорил Херман,  — по правде сказать, ничего другого я и не ожидал от тебя… Сообщи прислуге, что мы уезжаем. Вот тебе деньги — рассчитайся со всеми…

        Глава 16

        Привычку просматривать по утрам в офисе газеты Эстела ди Сальваторе унаследовала от своего покойного супруга Тонино, крупного бизнесмена и большого знатока гостиничного дела. Он считал, что именно с этого должен был начинаться день настоящего делового человека.
        Тонино вводил жену в курс своих дел постепенно, со свойственным ему тактом и добротою. Эстела оказалась понятливой ученицей, буквально все схватывающей на лету. Тонино учил ее, что для человека, занятого гостиничным бизнесом, не должно быть мелочей: он обязан разбираться в архитектуре, в дизайне, быть в душе немножко художником, но при этом, что называется, уметь хорошо считать. Знать конъюнктуру сегодняшнего дня, хорошо разбираться в людях, уметь недругов превращать в друзей, следить буквально за всем: за поведением обслуги, убранством номеров, униформой горничных, разнообразием блюд в ресторане.
        В ее памяти сохранилась одна фраза Тонино: ежедневный просмотр газет для бизнесмена — это такая же необходимость, как чистка зубов для любого нормального человека. «Ты должна быть в курсе политической жизни страны, предугадывать, как то или иное событие может в скором будущем отразиться на экономике; даже из скандальной хроники можно вычитать что-то полезное для нашего дела.»
        Эстела позволила себе сконцентрировать внимание на второй половине его фразы: как-никак, она была женщиной, хоть и деловой, но все-таки не лишенной элементарного женского любопытства.
        И чтение газет она начинала именно с криминальных новостей и скандалов, оправдывая свое любопытство тем, что «прочищенные» скандальной хроникой мозги потом легче воспринимают политические и экономические обзоры с первых страниц газет.
        Сделав глоток крепкого кофе без сахара, она со вздохом человека, который вынужден выполнить свой долг, чего бы это ему ни стоило, раскрыла одну из наиболее популярных в стране газет.
        Первое, что бросилось ей в глаза, это снимок лежащей на земле женщины с запрокинутой головой, к телу которой припало двое детей.
        Эстела вдруг отбросила газету.
        Дрожь пробежала по ее телу.
        Ей показалось, что лежащая на земле женщина со снимка — это Ирена…
        Но нет, этого не может быть, не может быть, повторяла себе Эстела, снова в нерешительности и страхе притягивая газету к себе.
        Заголовок был напечатан крупным шрифтом, но буквы прыгали в ее глазах, и она никак не могла ухватить взглядом даже название статьи.
        Эстела сделала еще несколько глотков кофе, помотала головой, как человек, желающий рассеять наваждение, и наконец смогла прочитать заголовок:
        «Странный пожар в приграничном местечке близ Сан-Кристобаля».
        «В 2 часа 40 минут ночи в небольшом мотеле случился пожар, причину которого пока выяснить не удалось.
        Ночная горничная, дежурная по левому крылу мотеля, почувствовала в коридоре дым, как будто что-то чадит или тлеет. Выполняя инструкцию, она немедленно вызвала пожарных, и только после этого бросилась к тому отсеку в коридоре, откуда уже доносился удушающий запах дыма. В конце отсека находился люксовый номер, в котором в эту ночь расположилась семья Гальярдо, направлявшаяся на машине из Каракаса в Колумбию.
        Обмотав голову фартуком, горничная попыталась подобраться к двери люкса, из-за которой доносились душераздирающие крики, но из-за сильного и едкого дыма больше не смогла сделать ни шагу. Она слышала звон разбитого стекла в номере и решила, что люди, оказавшиеся в огне, пытаются спастись через окно. Это успокоило девушку.
        К приезду пожарных картина немного прояснилась.
        …Из спальни люкса, уже охваченной огнем, женщине, сеньоре Ирене Гальярдо, ее воспитаннице и детям удалось выпрыгнуть в окно. Сеньора Ирена Гальярдо до сих пор находится в состоянии глубокого шока, а ее воспитанница Милагритос сообщила пожарным, что глава семейства, Херман Гальярдо, помогавший им всем выбраться из огня, почему-то не выпрыгнул следом за своей семьей — это остается загадкой… Обгоревший труп Хермана Гальярдо нашли у двери люкса; вероятно, он надеялся выбраться через дверь или спешил на помощь к обитателям соседнего номера, которые, кстати, ничуть не пострадали.
        Ирена Гальярдо со своими детьми и воспитанницей находятся в больнице. Дети получили незначительные ушибы, а воспитанница семьи Хермана Гальярдо не пострадала. Сама же несчастная вдова, как уже упоминалось, находится в состоянии тяжелого нервного потрясения и с нашим корреспондентом поговорить не смогла. Кое-какие объяснения любезно согласился дать нашей газете коммивояжер из Испании, сеньор Федерико Корхес, занимавший номер в том же левом крыле, где произошло несчастье, и выскочивший на улицу через окно своего номера в тот момент, когда начался пожар. Он помог Ирене Гальярдо принять из рук ее супруга детей и бережно опустить их на землю; он же подхватил на руки воспитанницу Милагритос. Но отчего Херман Гальярдо не последовал за своей семьей в эти критические минуты — сеньор Федерико объяснить не может, хотя полагает, что глава семейства надеялся спасти кое-какие вещи или документы. Пожар потушили в считанные минуты. Причина его пока не установлена».

        Мелкие невзгоды и неприятности обычно повергали Эстелу в уныние, но в критических ситуациях она вдруг каким-то чудом собиралась с силами.
        Как ни велико было ее горе, когда она прочитала о гибели Хермана, однако несчастье, постигшее Ирену и детей, заставило Эстелу забыть о себе.
        И она вскоре овладела собой.
        Дальнейшие ее действия были четкими, как у человека, который ясно представляет себе, что ему необходимо предпринять.
        Сначала она позвонила одному из своих помощников и, описав произошедшее в двух словах, попросила его взять на себя перевозку тела Хермана Гальярдо в Каракас и организацию похорон.
        Затем поручила секретарше довести до сведения административного совета, что ее не будет в офисе несколько дней.
        Потом набрала номер своего дома и сообщила о том, что случилось, Ане Росе. Последовала пауза. Эстела пыталась представить лицо дочери, которая всегда ненавидела Хермана; наверное, Ана Роса старается сейчас справиться с радостью, чтобы не оскорбить мать.
        Через полминуты снова послышался голос Аны Росы:
        — Мама, я все поняла. Ты едешь к Ирене, а мне надо позаботиться о бабушке и Даниэле. Будь спокойна. Удачи тебе!
        Ее слова тронули Эстелу. Дочь редко позволяла себе быть с матерью нежной, но последние ее реплики иначе как нежность расценить было нельзя.
        Эстела вынула из сейфа пачку денег, подумав, бросила в сумочку и чековую книжку, допила кофе и вызвала машину.
        Сейчас она не хотела думать о том, что произошло. Она не имеет права раскиснуть. Она, Эстела, обязана держаться ради Ирены и детей. Какое счастье, что Мартика, милая Мартика и Хермансито не пострадали. Какое счастье, что этот благородный сеньор поспешил Ирене на помощь… как его имя? Федерико Корхес. Наверное, благодаря его содействию дети отделались всего-навсего ушибами…
        Эстела спустилась вниз и села в машину.

        Ана Роса, повесив трубку после разговора с матерью, долго сидела как будто в оцепенении.
        При взгляде на нее можно было подумать, что в эти минуты она решает в уме какую-то сложную задачу.
        Лоб ее перерезала морщина, она запустила пальцы в свои густые волосы и закрыла глаза.
        Итак, Хермана Гальярдо, этого злого демона их семьи, уже нет на свете… Чувства Аны Росы к нему всегда были противоречивы: в душе она не могла не отдавать должное его обаянию, которому никто не в силах был противостоять, в том числе и она, такая стойкая, такая ироничная. Но в то же время она ненавидела Хермана!
        Ана Роса сама не могла толком разобраться, отчего возникла эта ненависть. То ли оттого, что она узнала, как он когда-то пренебрег ее матерью и тем самым сделал ее несчастной, то ли оттого, что он открыто пренебрег ею самой.
        Да, этот человек всем нравился, а Ана Роса не любила людей, которые нравятся всем. В них есть что-то подозрительное. Каким образом им удается привлекать к себе сердца, не прилагая особых усилий? Честное слово, есть в этом что-то демоническое.
        Херман отнял покой у ее матери. Херман внес раздор в их семью. Благодаря Херману она, Ана Роса, устремилась в объятия Алирио, неосознанно желая досадить и матери, и Херману, и самой себе. Херман отнял у них Мартику. Херман — косвенный виновник самоубийства Виолеты. Гальярдо был образцом мужественности для ее слабохарактерного брата Даниэля. Хермана, как родного, обожала бабка, и это из-за него Ана Роса окончательно охладела к Фьорелле, которая в сущности воспитала ее, сделав истинной ди Сальваторе — гордой, упрямой, целеустремленной.
        Но теперь его нет. Больше нет на земле. Хермана — нет.
        Ана Роса пыталась представить себе его жесты, улыбку, ласковую и беспощадную, глаза, проницательные и насмешливые, его движения, походку… Неужели все это, что было им, ушло в небытие?
        Сердце Аны Росы разрывала какая-то непонятная тоска.
        Она привыкла ненавидеть этого человека и всегда думала, что известие о его смерти осчастливит ее. Посланца, который бы принес известие о гибели Хермана, она осыпала бы цветами,  — так считала Ана Роса, плывя по течению своей ненависти.
        И вот нет больше ненависти. Она умерла вместе с Херманом Гальярдо. Она, как змея, обвивавшая ее горло, вползла в его мертвое тело, свернулась там и издохла.
        Хермана нет на свете! Как пусто, как зябко.
        Ана Роса раскрыла глаза.
        Вот это все есть: дверь, стена, шторы на окнах, слегка колеблемые ветром, аромат цветов, она сама, Ана Роса, ее рука, ее платье, ее тело — а ее ненависть? Ненависти нет, как нет Хермана. Есть комната, есть огромный, цветущий, пустой мир за окном, есть небо над головою с бесчисленными звездами, невидимыми днем,  — к которой из них летит теперь несомая космическим ветром душа Хермана Гальярдо?..

        Глава 17

        К тридцати годам за Гонсало Каррьего, молодым писателем, укрепилась негромкая, но довольно прочная слава автора нескольких глубоких психологических повестей, но это обстоятельство не прибавило ему уверенности в себе ни на грош.
        Гонсало, несмотря на свою славу, остался тем, кем был: не слишком самолюбивым, застенчивым и легкоранимым человеком, которому, должно быть, всю жизнь суждено ощущать собственную неполноценность по сравнению со своим крутым и властным родителем, известным скульптором Доминико Каррьего, обращавшимся со своими детьми — сыном Гонсало и дочерью Марией — примерно так же, как с глыбой гранита.
        Но и Гонсало, и Мария в отличие от своего отца были сделаны совсем из другого материала, и это постоянно вызывало град насмешек и упреков со стороны Доминико.
        Отец мечтал видеть в них обоих людей сильных, независимых и гордых, каким был сам, и не понимал, что в тени его мощной фигуры такие дети вырасти не могли.
        Наказания, к которым частенько прибегал Доминико, насмешки, которыми он то и дело осыпал своих слабых душою детей, давали обратный эффект: самолюбие не пробудилось ни в Марии, ни в Гонсало, напротив, они чувствовали себя забитыми, второсортными, и ни при каких жизненных ситуациях уже не могли возвысить голос в свою защиту.
        Гонсало рано начал писать стихи. Инстинктивно чувствуя, что отцу не доставит удовольствия его увлечение поэзией, он прятал свои произведения в разных укромных местах.
        К семнадцати годам он перешел на прозу, и первый же его опыт — повесть об их с Марией детстве — был напечатан в одном литературно-художественном журнале и получил одобрение целого ряда критиков.
        Отец узнал об успехе сына случайно. Казалось бы, он должен был чувствовать себя счастливым и гордым, оттого что его юный отпрыск так рано добился успеха, поразив читателей «чистотой и удивительной для наших дней целомудренностью интонации, с которой ведется повествование», «свежестью образов», «красотою метафор» — так по крайней мере писала критика,  — но Доминико, напротив, почувствовал себя глубоко уязвленным успехом сына.
        Дело в том, что в этой повести был выведен он, Доминико Каррьего, выведен как фигура глубокая, интересная, талантливая, но из контекста произведения вытекало, что главный герой, существо сильное и цельное, выступил в роли угнетателя для своих собственных детей, сделав их жизнь безрадостной и горькой.
        Доминико был потрясен неблагодарностью сына.
        — Я всю жизнь пахал для вас с сестрой как каторжный,  — вопил он, размахивая журналом, где была напечатана повесть,  — сколько драгоценного времени было потрачено для вашего воспитания! Сколько средств ушло на вашу учебу!
        — Да, ты много потратил на нас и времени, и средств,  — с горечью подтвердил сын,  — но главного мы оказались лишены…
        — Чего?  — отшвырнув журнал, в гневе спросил Доминико.
        — Любви,  — коротко бросил ему Гонсало и, хлопнув дверью, ушел из родительского дома навсегда.
        Чтобы не зависеть от родителя, Гонсало перепробовал массу занятий, которые могли приносить хоть какие-то заработки — от посыльного в магазине до преподавателя в частной школе.
        На школе он и вынужден был остановиться. Директор взял его на работу без университетского диплома, пленившись литературными познаниями и красноречием Гонсало. К тому же он сам пописывал стихи, любил современную прозу и мог по достоинству оценить тонкие, богатые смысловыми оттенками и образами, тексты Гонсало. Нравилось директору и то, что Гонсало Каррьего не изменила обрушившаяся на него слава. Он всегда был застенчивым, деликатным и в высшей степени скромным человеком.
        Гонсало нравился женщинам. Вернее, одному типу женщин. К этому типу принадлежали существа поверхностные, но весьма сентиментальные, которым хотелось взять Гонсало под свою опеку, «создать ему атмосферу для творчества».
        Но Гонсало для творчества не нужна была атмосфера. Он писал где угодно, когда угодно и на чем попало, лишь бы его никто не дергал за рукав и не пытался на него давить. Можно сказать, муза порхала следом за ним, куда бы он ни направился. У него было достаточно цепкое зрение: каждую отмеченную им деталь, движение человека или облака в небе муза на лету превращала в метафору и откладывала в память творца для его дальнейших писательских нужд. Таким образом, он не нуждался в опеке женщин, находясь под покровительством своей музы. Напротив, ему самому хотелось кого-нибудь опекать.
        Такую возможность Гонсало представила девушка, с которой он познакомился на одной вечеринке,  — Ана Роса ди Сальваторе.
        С первых минут знакомства между ними установилось понимание, которое обычно возникает между людьми внутренне похожими и глубоко одинокими…
        …Дорого же потом обошлось Гонсало это понимание!
        Ана Роса бросала его из огня да в полымя… То она была нежной, внимательной, чуткой к самым незаметным движениям его души, то — грубой, резкой, насмешливой. То кидалась ему на шею с криком: «Защити меня!», то окатывала его ледяной водой, уверяя, что не нуждается в его доброте, понимании, а также в нем самом. То становилась мягкой, откровенной, и рассказывала о себе вещи, которые более расчетливая женщина никогда бы не поведала мужчине, например про свою связь с неким злым духом их семьи — Алирио, то скрытничала, замыкалась в себе и доводила Гонсало до белого каления своими насмешками. То уверяла его, что он один из лучших людей на свете, то упрекала в том, что он ведет себя с нею не как мужчина, а как влюбленный мальчишка, и в качестве образца настоящего мужчины приводила ему в пример Хермана Гальярдо, компаньона ее матери, богатого бизнесмена.
        Словом, отношения с Аной Росой не могли принести Гонсало той радости, о которой он мечтал вначале, но о том, чтобы когда-либо покинуть ее, он и думать не мог. Ему казалось, он единственный человек на свете, способный понять эту странную, неуловимую душу, и это чувство не позволяло ему всерьез рассердиться на девушку.
        Сначала он уговаривал себя, что им движет обычное человеческое сострадание к этому сумасбродному существу, намеренно губящему свою молодую жизнь. Он даже пытался выступить перед нею в роли снисходительного наставника, но Ана Роса со свойственной ей в иные минуты прямотою грубо высмеяла его:
        — Как ты можешь давать мне советы? В советах больше нуждаешься ты сам, Гонсало. И я хочу дать тебе мудрый совет: постарайся забыть меня.
        — Мне жаль тебя, Ана Роса,  — начал было Гонсало, но девушка перебила его:
        — Жалость тут ни при чем. Ты просто до смерти влюбился в меня, вот в чем дело. Да, ты влюбился в меня, такую далекую от всяческих совершенств. Так что брось этот учительский тон. Единственное, что тебе нужно,  — это вовсе не то, чтобы я встала на путь нравственного исправления,  — тебе просто хочется завалиться со мной в постель… А я подумаю над этим. Возможно, ты на какое-то время пригодишься мне в качестве любовника…
        После этого памятного разговора Гонсало не раз пытался честно разобраться с самим собой, права Ана Роса или нет. Неужели ему в самом деле нужно только ее прекрасное, гибкое тело? Нет-нет, это не так. Он бы хотел вобрать в себя не только тело, но и все время ускользающую душу этой гордой девушки.
        …Прошло несколько лет, в течение которых у Гонсало были разные женщины, но ни одна из них не смогла затмить в его сердце Аны Росы. Он уходил от нее, осыпаемый градом насмешек, яростно кусая губы и клянясь, что больше никогда не переступит порога ее дома, и вновь возвращался, для того чтобы продолжать пить чашу унижения. И наконец однажды, когда он, измученный ее издевками, повернулся к двери, чтобы очередной раз «уйти навсегда», то вдруг услышал тихий, будто идущий из самой глубины существа голос Аны Росы:
        — Останься, Гонсало. Останься со мной.
        …Они стали любовниками. Он часто оставался у нее ночью, обнимал ее тело, покрывал его ненасытными поцелуями, и она отвечала на его объятия и поцелуи, но счастливым Гонсало себя не чувствовал.
        Он сознавал, что Ана Роса не любит его. Ей нужен мужчина, вот и вся любовь. Душа ее осталась скрытой за семью печатями. Разговаривать с нею по-прежнему было невозможно. Другие женщины охотно изливали перед ним свою душу, он был внимательным слушателем и добрым поверенным их нехитрых секретов. Они любили рассказывать ему о своих чувствах, о своем детстве, о своей работе; Ана Роса в последнее время отсекала малейшие попытки к откровенности.
        Что за тайны носила она в своей неуловимой, как летнее облако, душе, что за мысли бродили в ее голове, какие фантазии будоражили ее воображение — за много лет их любовной связи он так и не узнал об этом. Все, что он мог сказать о своей подруге, так это то, что Ана Роса — глубоко несчастное существо и что она пестует свое несчастье в сердце, как мать пестует ребенка. Что она хочет знать радости. Что боится поверить в любовь.
        Итак, много или мало знал Гонсало о ней, о своей любимой женщине?..
        И да, и нет.

        …В эту ночь Фьорелле приснился странный, тягостный сон.
        Будто она с крохотной Мартикой на руках бежит через город, охваченный пламенем, и видит, как полыхают дома, как из окон вырываются языки пламени, рушатся стены зданий, трещат перекрытия, летят огненные балки. Она с ребенком на руках мечется среди огня и не знает, в какую сторону им податься, как выбраться из горящего города. Вдруг в проеме двери одного здания, также охваченного пожаром, возникает Виолета. Она манит бабушку за собой: сюда, сюда… Фьорелла видит, что все вокруг горит, что идти туда, куда настойчиво зовет ее Виолета, нельзя, но невольно повинуется зову бедной девочки. Огонь расступается перед ними. Они проходят через пустой выгоревший зал с закопченным потолком, и там Фьорелла видит сидящего в углу на корточках Хермана Гальярдо. Она хочет позвать его за собой, но Херман, увидев ее, отворачивается, а Виолета впереди призывно машет рукой: сюда, сюда! Фьорелла с Мартикой, обвившей ее шею руками, как завороженная следует за внучкой, и вдруг оказывается в прохладном, зеленом бассейне. Виолета все движется вперед. Фьорелле хочется окликнуть ее, но голоса нет, Мартика крепче прижимается к
Фьорелле.
        Вдруг перед ними появляется высокий человек, прекрасный как ангел, но огромные глаза его пусты… Пустыми глазами он обводит пространство перед собою, и Фьорелла чувствует, что он отчего-то не видит их с Мартикой. Она садится на корточки и закрывает ребенка собою. Ангелоподобный человек с неизъяснимо страшным взглядом идет прямо на них: в руке его горящий факел…
        …Фьорелла проснулась от собственного крика…
        Подушка была мокрой от слез.
        Фьорелла всегда отличалась трезвым, аналитическим умом и была чужда каких-либо суеверий, но этот сон заставил ее задуматься. Ей чудилось, в нем заключено какое-то знамение… Закрыв глаза, Фьорелла попыталась увидеть свою погибшую внучку Виолету, которая во сне пыталась о чем-то предостеречь бабушку… А может, не предостеречь, может, душа девочки в эту ночь, слетев с неба, пыталась дотронуться до ее души, дать понять, что она прощает бабушку?..
        — Призраки, призраки,  — прошептала Фьорелла.
        Она дотянулась до кнопки музыкального центра и включила запись Миланского симфонического оркестра и хора, исполнявших «Реквием» Верди.
        Прекрасные голоса как будто подхватили ее неподвижное тело и понесли его в высоту… Сопрано о чем-то горячо спорили с тенорами, в этот спор вступили альты, басы, грянули скрипки высокого регистра, зазвучали валторны… Как прекрасна была эта музыка, она точно исполнена ангелами… Ангелами? Ей снова припомнился тот ангельского вида человек во сне с глазами, точно затянутыми туманной пеленою… О Господи, что это все могло значить?
        Дверь открылась, и вошла Ана Роса с газетой в руках.
        С недавнего времени отношения бабушки с внучкой несколько потеплели: им обеим не хватало Мартики.
        Ана Роса взяла даже на себя ежедневную обязанность прочитывать бабушке по утрам ее любимую газету.
        Войдя, Ана Роса выключила музыку и села, как всегда, на край кровати Фьореллы.
        Что-то в лице внучки заставило Фьореллу насторожиться.
        Открыв газету, Ана Роса начала читать: «Странный пожар в приграничном мотеле… близ Сан-Кристобаля».

        Глава 18

        Федерико Корхес, имя которого фигурировало в заметке о пожаре в приграничном мотеле, на самом деле не был коммивояжером из Испании.
        Его настоящее имя знал, пожалуй, только Санчес да еще несколько человек из окружения босса, которым Санчес безоговорочно доверял.
        Корхес не был связан с поставщиками наркотиков. Он не обеспечивал контроль за отправкой контейнеров в Восточную Европу. Не сотрудничал по поручению Санчеса с полицией. Не имел отношения к заказным убийствам. Ему поручалась очень тонкая и деликатная работа по налаживанию контактов с нужными Санчесу людьми.
        Корхес не просто обладал располагающей внешностью и хорошо подвешенным языком. Это был тридцатилетний мужчина почти что ангельской наружности, с вдумчивыми, прозрачно-серыми глазами, необычайно мягкими, аристократическими манерами, прекрасным, глубоким голосом и артистическим складом характера. Не прилагая к тому никаких усилий, он умел очаровывать и серьезных, деловых мужчин, и романтических, искренних женщин, и детей, которые обычно чувствуют в человеке фальшь. Первых он поражал основательностью своего ума и благородной сдержанностью речи, вторых обволакивал вниманием, с третьими был смешлив и ребячлив.
        …Впервые Санчес отправил Федерико на дело с напарником, Хосе Цунигой, испанцем по происхождению.
        В обязанность Цуниги входила тщательная проработка плана похищения Хермана Гальярдо; причем необходимо было организовать это похищение так, чтобы полиция и родные Гальярдо были уверены в его гибели.
        Сначала Цунига решил провести эту операцию в Каракасе. Выдав себя за рекламного агента, проник в дом Хермана Гальярдо и из разговоров со слугами узнал, что Херман с семьей намерены завтра поутру покинуть Венесуэлу и перебраться в Колумбию.
        Тогда Цунига внес в первоначальный план изменения.
        Он позвонил Санчесу и попросил его выслать себе в помощь какого-нибудь «не слишком нужного боссу человека». Он так и выразился: не слишком нужного; Санчес на том конце провода усмехнулся в усы. Стало быть, догадался он, Цунига решил предъявить полиций «труп Хермана Гальярдо», и Санчес должен решить, кто из его людей годится на эту роль. Такой человек нашелся в ближайшем его окружении, в охране: свои люди в полиции сообщили Санчесу, что этот парень, Рикардо, работает осведомителем у окружного прокурора, давно занимающегося делами, связанными с поставкой в страну кокаина и дальнейшей его перевозкой.
        Ничего не подозревающий Рикардо тут же вылетел в Каракас.
        Встретив его в аэропорту, Цунига тотчас же помчался вместе с ним прямо к дому Гальярдо, где в условленном месте их дожидался Корхес.
        — Только что отчалили всем семейством,  — сообщил Федерико.  — Надо поторопиться, чтобы не упустить их из виду.
        — Не упустим,  — сказал уверенно Цунига.  — Нам ведь известно, что они направляются в Колумбию.
        — А вдруг Гальярдо в последний момент переменил свои планы?  — высказал опасение Федерико.
        — Это не беда. Мы догоним его еще в пределах города,  — заявил Цунига, включив предельную скорость.
        Отправляясь в Венесуэлу, Рикардо получил указание во всем слушаться Цунигу, а потому никаких вопросов не задавал. Пока ему было ясно только то, что они преследуют какого-то Гальярдо с семейством.
        Преследование длилось до самого вечера, пока Гальярдо не остановился на ночлег в небольшом мотеле вблизи колумбийской границы.
        Тотчас же Цунига связался по радиотелефону с частной авиакомпанией, где его звонка уже ждали.
        — К утру самолет должен быть готов,  — коротко сказал в трубку Цунига.
        Корхесу он велел отправиться в мотель и снять номер, по возможности, вблизи номера Гальярдо.
        — Наверняка он снял люкс,  — предположил Федерико.  — И мне тоже не помешает несколько часов отдохнуть с комфортом.
        Вместе с Цунигой они вышли из машины, оставив в ней Рикардо, которому во всей этой операции отводилась весьма плачевная роль. Цунига в деталях изложил свой план Корхесу.
        Согласно этому плану выходило, что они с Рикардо глубокой ночью проникнут через окно гостиной люкса в спальню. В запасе у них имеется что-то вроде пиротехнических средств: иллюзия пожара будет полной. В это же время Федерико должен поджечь в коридоре, у двери люкса, дымовую шашку и выскочить на улицу с тем, чтобы позже явиться спасителем семейства Гальярдо. Херман, разумеется, будет прыгать из окна спальни последним: в эту минуту Рикардо выскочит из гостиной и нанесет ему удар в затылок. Затем явится из гостиной сам Цунига, ударом в висок уложит на месте предателя Рикардо, обольет его тело бензином, подожжет и, открыв дверь, втащит бесчувственного Хермана в номер Федерико, Когда явятся пожарные, в номере Гальярдо все должно полыхать, но на соседние номера огонь перекинуться не успеет. Цунига прибавил, что к тому моменту, как Федерико примется обихаживать безутешную «вдову» Гальярдо и ее семейство, они с бесчувственным Херманом успеют пересечь венесуэльскую границу. И далее Федерико волен импровизировать, как Бог на душу положит — обольщать «вдовицу», ухаживать за уродиной-воспитанницей, жениться
на Эстеле ди Сальваторе, которая примчится на помощь погорельцам, или обольщать ее дочь Ану Росу.
        — Словом, твоя роль — наиболее красивая,  — заключил Цунига.  — Впрочем, такой красавчик, как ты, и должен играть героев.

        Когда Ирене Гальярдо сообщили, что обгоревшее тело ее мужа Хермана нашли у двери номера-люкса, она не произнесла ни слова, не проронила ни единой слезы и даже не заметила, как оказалась в больнице.
        Рядом с ней неотлучно находилась медицинская сестра.
        Она сказала Ирене, что заботу о ее детях взял на себя человек, оказавший им всем помощь во время пожара. Он снял для себя и детей две комнаты в находящейся неподалеку усадьбе и уже несколько раз по телефону справлялся о состоянии Ирены.
        И на это сообщение Ирена никак не отреагировала, точно оно ее не касалось, даже не перевела взгляд на медсестру.
        Перед ее широко раскрытыми глазами, устремленными куда-то вверх, медленно проплывали видения случившегося той ночью, какие-то отдельные фрагменты, но полная картина катастрофы никак не складывалась в ее уме.
        Ирена не могла понять, отчего она испытывала необходимость припомнить произошедшее до мельчайших деталей. У нее было какое-то невнятное ощущение, что если она сумеет это сделать, ей откроется какая-то важная тайна.
        Но память вспышками освещала ей то один эпизод, то другой, она видела перед собой перепуганные лица Мартики и Хермансито, судорожные движения Милагритос, пытавшейся натянуть поверх пижамы свитер, слышала торопящие их всех окрики Хермана…
        Среди ночи она проснулась от едкого запаха дыма. Кажется, тут же прозвучало восклицание уже вскочившего на ноги мужа: «Пожар!»
        Действительно, что-то вокруг горело: на одном из окон полыхали тяжелые шторы, вспыхнуло отброшенное на пол одеяло, из-под двери номера повалил едкий дым, столб пламени охватил трюмо, стоявшее в углу спальни, кажется, пылала гостиная.
        Херман пытался открыть одно из окон спальни, но рама отчего-то не поддавалась: он вскочил на подоконник и ногой вышиб стекло.
        Далее — темнота, провал… Дымом охвачена вся комната… Сильные руки Хермана подняли Мартику и через окно передали ее кому-то стоящему внизу… Херман помог выпрыгнуть из окна Хермансито. Бережно спустил вниз Милагритос и закричал:
        — Ирена!
        Ирена не помнит, как оказалась на подоконнике, и чьи-то руки, протянутые к ней из темноты, опустили ее на землю.
        …Но вот что она помнит отчетливо.
        Херман в проеме окна, освещенный пламенем, охватившим комнату.
        Херман уже занес ногу на подоконник, но вдруг — не отошел, нет, а как-то странно покачнулся и, потеряв равновесие, исчез в проеме окна.
        Ирена страшным голосом закричала.
        Мужчина, принявший из рук Хермана детей, встав на выступ стены, попытался заглянуть в номер люкса, но тут прямо ему в лицо полыхнуло пламя. Он отпрянул, свалился вниз…
        Ирена метнулась ко входу в мотель. В эту же минуту она услышала сирену пожарной машины.
        В коридоре левого крыла мотеля клубился дым, из своих номеров выскакивали перепуганные люди. Кто-то схватил Ирену, потащил ее к выходу. Она видела, что пожарные устремились влево по коридору. Ирена рвалась из чьих-то крепких рук. Вот подскочила Мартика, обхватила ноги матери, упав на колени. Вот мимо нее промелькнул Хермансито, которого один из пожарных перехватил в коридоре…
        Крики, шипение пены, запах гари, искры, летящие в темное небо…
        Ночь, чистота и отчетливость звезд, обгоревший проем окна, через которое они спаслись.
        Из дверей мотеля выносят тщательно завернутое в одеяло чье-то тело.
        Ирена садится на траву. Она хочет спросить, чье это тело, но голоса нет.
        Сирена скорой помощи, человек в белом халате… Больше она ничего не в силах припомнить, ничего…

        Глава 19

        Поздно вечером Тоньеко заявился домой чем-то сильно взбудораженный. Он вытащил из-за пазухи крохотную дамскую сумочку, с торжествующим видом извлек из нее несколько крупных банкнот и уселся за столом, ожидая расспросов Ласары и поглядывая на нее, прищурившись, точно какой-то очередной план по обогащению зрел в его голове.
        Вид банкнот несколько оживил Ласару.
        — Ну что там произошло?  — спросила она.
        — Послушай, Ласара,  — издалека начал Тоньеко,  — сидя дома и предаваясь меланхолии, ничего не узнаешь, а когда ты ничего не знаешь, помимо светских новостей, это плохо, очень плохо, Ласара…
        — Чем же это плохо, Тоньеко?  — подыграла ему Ласара.
        — А тем, что деловой человек должен собирать информацию, которая способна принести ему денежки…  — постучал пальцем по банкнотам, лежащим на столе, Тоньеко.
        — А ты деловой человек, Тоньеко!  — не торопилась с расспросами Ласара.
        — Неужели ты еще не поняла этого, подруга моя бесценная?  — изумился Тоньеко.  — Да, ты видишь перед собой настоящего делового человека… Итак, тебе известно, о чем сейчас гудит Пуэрто-Эсперанса?
        — Откуда мне знать об этом, Тоньеко,  — лениво отозвалась Ласара,  — у меня после вчерашней дармовой выпивки у Кассандры раскалывается голова…
        — Так вот, я сообщу тебе, о чем гудит Пуэрто-Эсперанса…  — подняв палец, словно призывая публику в лице жены к тишине, сказал Тоньеко.  — Итак, Херман Гальярдо погиб. Он мертв, Ласара, мертв, как шакал, попавший в западню.
        Удивление Ласары было неподдельным.
        — Неужели?..
        — Этот мерзавец сгорел, сгорел дотла в приграничном мотеле… Он со своим выводком вознамерился удрать из страны… На ночь они остановились в мотеле перед тем, как пересечь границу, и там случился пожар. Ирена с детьми и с этой чертовкой Милагритос спаслись, а он сгорел. Об этом написано в газетах.
        — Значит, это правда?  — спросила Ласара.
        — Истинная, самая наивероятнейшая правда. Весь поселок только об этом и говорит. Но слушай дальше… Твой умный муж не уподобился тем, кто стоял и судачил о гибели Хермана на всех перекрестках. Что-то точно силой повлекло меня в церковь…
        — В церковь?  — фыркнула Ласара.  — Никак, ты хотел помолиться за упокой черной души Хермана?
        — Ты почти угадала, дорогая моя Ласара,  — продолжал Тоньеко,  — только помолиться пришел не я, а Пелука. Итак, вхожу я в Божью обитель и вижу: у распятия во всю молится, стоя на коленях, отец Иглесиас, а рядом, распростертая на полу, лежит Пелука, и время от времени, как ненормальная, колотится головою об пол…
        — И что тебе до Пелуки, Тоньеко? Может, ты лег рядом с ней, чтобы побиться головой об пол? Твоей башке это бы пошло на пользу,  — ехидно заметила Ласара.
        — А то, что рядом с Пелукой валялась, как никому не нужная сиротка, эта хорошенькая, маленькая ее сумочка с денежкой,  — торжествующе заключил Тоньеко.  — Ну, как тебе мое повествование?
        — Мне особенно понравился финал,  — смахивая деньги со стола и ища взглядом, куда бы их спрятать, оживилась Ласара.
        — Дорогая, это еще не финал,  — Тоньеко, приложив руку ко лбу, изобразил задумчивость. Легкое облачко точно набежало на его лицо.  — В финале мы должны еще больше разбогатеть!
        — Понятно,  — сказала Ласара,  — ты хочешь похитить обгоревшие кости Хермана Гальярдо и продать их как святые реликвии Ирене или Пелуке… Я правильно мыслю?
        — Не совсем,  — серьезно ответил Тоньеко.  — Кости его нам ни к чему… А вот дочурка Хермана и тебе, и мне весьма пригодилась бы… Доченька Ирены… Их всех наверняка вскоре притащит к себе сеньора Эстела. Они ведь остались нищими, голыми, разве благородная сеньора Эстела оставит Ирену, Мартику и эту неблагодарную тварь Милагритос в беде? Как мыслишь, Ласара?
        — Не оставит,  — подтвердила Ласара.
        Тоньеко прошелся по комнате с видом прокурора, произносящего речь в суде, и снова остановился перед женой.
        — А известно ли тебе, что сеньора Эстела обожает Мартику не меньше, чем Ирена?
        — Мне известно это, Тоньеко…
        — А известно ли тебе, что эта сеньора богата, как вдова Онассис?
        — Я догадываюсь об этом, Тоньеко,  — кивнула Ласара.
        — Значит, остается продумать детали похищения Мартики!  — с победоносным видом заключил свою речь Тоньеко.

        Дверь Гонсало Каррьего открыла заплаканная Онейда.
        — Ах, сеньор,  — утирая слезы, сказала она,  — вы уже, конечно, обо всем знаете…
        Гонсало в ответ скорбно наклонил голову.
        — Знаю, Онейда, я обо всем случившемся прочел сегодня в газете и решил сразу прийти сюда… Вероятно, скоро прилетит сын Хермана Гальярдо, Карлос.
        — Ничего не могу сказать по этому поводу, сеньор Гонсало. Я уже пыталась дозвониться молодому сеньору, но трубку никто не взял. Скорее всего, они с Амалией путешествуют по Испании.
        — Да, но он же читает газеты!  — проговорил Каррьего.
        — Вряд ли в испанских газетах напечатали о гибели сеньора Хермана,  — покачала головой Онейда.  — Не приложу ума, каким образом разыскать сеньора Карлоса?..
        — Сам отыщется,  — прозвучал с лестницы резкий голос Аны Росы.  — Онейда, вы приготовили комнаты для Ирены и детей? Здравствуй, Гонсало!
        — И для Милагритос тоже, сеньорита,  — ответила Онейда.
        — Ах да, я позабыла про эту уродину… Хорошо, придется наверное, нанять еще одну кухарку. Теперь тут будет столько народу!  — Ана Роса скривилась.  — Пойдем-ка ко мне, Гонсало.
        Они поднялись в комнату Аны Росы.
        — Зачем ты пришел?  — с порога накинулась на него Ана Роса.  — Выразить мне соболезнование в связи с гибелью любовника моей матери?
        Гонсало поразило ожесточение, прозвучавшее в голосе Аны Росы.
        — Зачем ты так?  — молвил он.  — Ты сама говорила, что Херман Гальярдо не был любовником твоей матери.
        — Ну хорошо,  — перебила его Ана Роса,  — скажем, возлюбленным… Так ты пришел выразить мне сочувствие? Ждешь, что я начну рыдать в твоих объятиях? Я не из слабонервных.
        — Это мне хорошо известно, дорогая,  — мягко произнес Гонсало.
        — Итак, меня не повергло в транс известие о гибели Хермана,  — продолжала Ана Роса.  — Меня больше мучает мысль, что теперь мама притащит себе и мне на голову весь этот выводок и станет содержать его на свой собственный счет. Добро бы к нам пришла одна Мартика, а то явится целая толпа! И Карлос вот-вот нагрянет! И эта пресная Ирена начнет разыгрывать из себя безутешную вдову!
        — Сеньора Ирена ничего не станет разыгрывать,  — возразил Гонсало.  — Не знаю, хватит ли у нее сил пережить смерть мужа!
        — Скажите, какая любовь! Скажите, какие Ромео и Джульетта! Хорошо бы ей и поступить подобно Джульетте, увидевшей мертвым своего Ромео! Но нет, для этого она слишком любит себя…
        — Ана Роса, зачем ты притворяешься жестокосердной,  — взволнованно сказал Гонсало,  — ты же не такая, нет, не такая…
        — Я, в отличие от Ирены, никогда не притворяюсь,  — оборвала его Ана Роса.  — Я говорю то, что думаю. А думаю я прежде всего о том, что мне теперь житья не будет в этом доме!
        Гонсало подошел к ней и осторожно провел рукой по ее волосам.
        — Зато мой дом к твоим услугам, Ана Роса,  — тихо произнес он.  — Дорогая, выходи за меня замуж.
        Ана Роса презрительно сощурила глаза и отстранилась от него.
        — Да-а,  — протянула она,  — ты, право, нашел подходящую минуту, чтобы предложить мне руку и сердце…
        — Сердце давно твое, и ты это знаешь,  — тихо проронил Гонсало.
        Ана Роса вдруг, обхватив голову руками, застонала.
        — Знаю, знаю, знаю! Оно мое, но вот это зеркальце,  — при этих словах она швырнула зеркальце об пол,  — или вот этот флакон духов,  — Ана Роса швырнула склянку с духами за окно,  — или…  — она поискала глазами вокруг, подыскивая, чего бы еще выкинуть.
        Каррьего рывком потянул на себя ящик ее секретера и, выхватив оттуда какую-то фотографию, крикнул:
        — Или вот этот снимок Хермана Гальярдо! Смотри! Смотри! А ну-ка, сделай с ним то же, что ты сделала с моим сердцем, зеркальцем и духами! Порви в клочья этот портрет! Выбрось клочья за окно! Развей в пепел свою любовь к Херману!
        Ана Роса выхватила у него из рук фотографию и тут, разом ослабев, села на кровать. Слезы полились по ее лицу.
        — Ана Роса, дорогая моя,  — прошептал Гонсало,  — неужели ты его любила?
        Ана Роса отчаянно затрясла головой.
        — Нет, нет, я ненавидела его! Всегда ненавидела!
        — Но почему все эти годы ты хранила здесь его снимок? Ответь, почему?
        — Откуда я знаю,  — устало произнесла Ана Роса, утирая слезы кулачками, как ребенок,  — хранила, да…  — Слабая улыбка пробежала по ее лицу.  — Может быть, этот снимок — подспорье для моей ненависти…
        — Или услада твоей любви,  — подсказал Гонсало.
        Ана Роса вдруг протянула к нему руки, и они порывисто обнялись.
        — Милая, ты сама не знаешь, чего хочешь, кого любишь…  — сказал Гонсало.
        — Одно я знаю точно,  — воскликнула Ана Роса.
        — Что именно, родная?
        — То, что я не люблю тебя, Гонсало. Не люблю, хоть и пыталась тебя полюбить. Но у меня ничего не вышло.
        — Я знаю,  — поглаживая ее по голове, задумчиво произнес Гонсало.

        Глава 20

        В больнице Эстеле ди Сальваторе сказали, что Ирене Гальярдо только что сделали укол и она уснула, а также дали адрес усадьбы, в которой Федерико Корхес разместил ее осиротевшее семейство.
        …Федерико Корхес вышел навстречу Эстеле.
        — Кажется, нам нет необходимости представляться друг другу» — участливо глядя на гостью, произнес он.  — Как вы, наверное, догадываетесь, я — Федерико Корхес, свидетель вчерашней катастрофы, который не смог, к несчастью, спасти Хермана Гальярдо… А вы — Эстела ди Сальваторе. Вторая мать Мартики. Мы ждали вас… Хозяйка сейчас кормит детей. Если хотите, немедленно пойдем к ним, но, может, у вас есть ко мне какие-то вопросы?..
        В первую минуту красота этого юноши почему-то неприятно поразила Эстелу. Она не могла понять, в чем тут дело — может, в том, что внешность Федерико резко, почти до неприличия, контрастировала с ужасом происшедшего?.. Но это было мимолетное чувство, и через несколько мгновений оно прошло.
        — Я знаю из газет, что вы не только свидетель, вы оказали помощь Ирене и детям, и, как я вижу, продолжаете заботиться о них,  — Эстела протянула Корхесу руку, и он мягко пожал ее,  — от души благодарю вас за то, что вы сделали…
        — Ради Бога, не благодарите,  — горячо перебил ее Федерико,  — мне совестно слушать ваши слова… Я все время пытаюсь мысленно прокрутить события тех страшных минут, и невольно задаю себе вопрос: все ли я сделал для того, чтобы спасти сеньора Гальярдо? Поверьте, я бы жизни не пожалел, чтобы отец этих замечательных детей остался в живых, но когда я кинулся в коридор…
        — …он оказался полон дыма,  — досказала за него Эстела.  — Да, я знаю. Вы просто физически не могли пройти дальше…
        — И все-таки я не устаю корить себя за это,  — опечаленно продолжал Федерико,  — надо было обмотать голову мокрой тряпкой и попытаться пройти дальше… Впрочем, в эту минуту прибыли пожарные… Примите мои соболезнования, сеньора, я знаю о том, каким другом вы были для Хермана Гальярдо…
        — Вы не можете объяснить, почему он не выпрыгнул в окно следом за всеми?
        Федерико нервно передернул плечами.
        — Это совершенно необъяснимо, сеньора! Я сам видел сеньора Гальярдо в проеме окна, еще полминуты — и он был бы на земле, в безопасности! Но он почему-то отошел от окна и скрылся в глубине комнаты. Я все время задаю себе вопрос: зачем он это сделал, и не нахожу на него ответа. Он-то знал, что в его распоряжении не было даже лишних десяти секунд для задержки. Не понимаю…
        — Разрешите еще раз высказать вам свою горячую признательность, сеньор Федерико. Вы позаботились о детях так, как будто они были вашими собственными, и о моей подруге Ирене так, как если бы она была вашей женой…  — проговорила Эстела.
        По лицу юноши вдруг пробежала какая-то болезненная судорога.
        Он отвернулся. Эстела удивленно подняла брови. Кажется, в ее словах не было ничего обидного…
        — Моей женой,  — глухо повторил ее последние слова Федерико и вдруг повернул к Эстеле искаженное мукой лицо.  — Моя жена два года назад так же погибла в огне…
        — Простите меня,  — сочувственно произнесла Эстела.
        — О, вы ни в чем не виноваты! Она была начинающей киноактрисой… Загорелся павильон, в котором велась съемка. Она не успела выскочить… Вот поэтому,  — он прижал руку к сердцу,  — я воспринимаю несчастье сеньоры Ирены, как свое личное, и ее боль, как свою собственную боль. Однако простите, я задержал вас… Если у вас больше нет вопросов, пойдемте к детям, они ждут вас…

        Ана Роса и Даниэль сидели в плетеных креслах в саду. В это время дня у них вошло в привычку принимать воздушные ванны. Они вполголоса обсуждали предстоящее вселение Ирены Гальярдо с детьми и Милагритос в их дом.
        — Самое ужасное, что маме придется взять теперь их всех к себе на содержание,  — ворчала Ана Роса,  — добро бы, одну Мартику… Но весь выводок!.. К тому же, я терпеть не могу эту Ирену…
        — Да, я слышал о том, что на счета Хермана Гальярдо наложили арест,  — лениво процедил Даниэль,  — маме об этом сообщил адвокат Оливейра…
        — Покойного Хермана Гальярдо,  — уточнила Ана Роса.
        Брат искоса посмотрел на нее.
        — Тебя, кажется, это радует?.. Да,  — не спеша продолжал он, невольно подстраиваясь под циничный тон сестры,  — мы знали Хермана во многих качествах… Сперва, говорят, он был воротилой наркобизнеса, любовником многих красивых женщин, затем крупным бизнесменом, затем несчастливым мужем и калекой, затем грузчиком, затем — продолжал загибать пальцы Даниэль,  — арестантом, затем…
        — Да-да, а вот покойником мы его еще не знали,  — жестко усмехнулась Ана Роса,  — но ты забыл о еще одной его роли… Когда-то он выступал в качестве претендента на руку нашей матери…
        Брат, сощурившись, посмотрел на сестру. Лицо Аны Росы казалось застывшим как маска.
        — И ты никак не можешь забыть об этом?  — покачал головой Даниэль.  — Это было давно, нас с тобой еще на свете не было…
        — Замечательные времена,  — пробормотала Ана Роса.
        — Какие?  — не понял Даниэль.
        — Когда нас не было на свете… Не так ли?  — она в упор посмотрела на брата.
        Даниэль отвернулся.
        — Не стану тебе возражать,  — сдержанно заметил он.
        Ана Роса потянулась.
        — Тебе и нечего возражать, это ясно. Разве нам обоим жизнь принесла счастье? Разве наша молодость не проходит в унылом однообразии? Наконец, разве мы оба считаем себя полноценными людьми, настоящими ди Сальваторе?
        — Но у тебя-то какие проблемы?  — глухо произнес Даниэль,  — с тобой ведь все в порядке. Ты — стопроцентная женщина…
        Ана Роса положила руку себе на грудь.
        — Стопроцентная,  — с горечью повторила она.  — Нет. Здесь у меня пусто. Здесь, слева, стучит какой-то непонятный механизм, отсчитывая мое время. Гайки, шестеренки, молоточки… здесь, внутри, не расцвел ни один цветок. Пусто, Даниэль, пусто.
        — А Гонсало?  — спросил Даниэль.
        — Тень, тело, кукла, потребность организма, средство от скуки,  — перечисляла Ана Роса.
        — А Галаррага?
        Ана Роса презрительно усмехнулась.
        — Плебей, паяц. Говорит, что убьет меня, если я буду продолжать встречаться с Каррьего. Пожалуй, ради этого я и встречаюсь с Гонсало… Может, этот кретин Галаррага и вправду меня прикончит? То-то бы одолжил! Но нет — все ноет, кричит, стучит себя в грудь кулаком. Однажды даже избил меня…
        — Да ты что!  — Даниэль вскочил на ноги.
        — Сиди ты,  — лениво пробормотала Ана Роса,  — мне это, можно сказать, пришлось по вкусу. Избил. Я после этого три дня пудрилась, как Мальвина. Он иногда может быть зверем, чем и привлекателен. Кстати,  — Ана Роса сквозь смеженные ресницы взглянула на брата,  — говорят, Андреа вышла замуж?
        — Вышла,  — вяло подтвердил Даниэль.  — Я сам уговорил ее выйти замуж.
        — Может, зря?  — осведомилась Ана Роса.  — Она же любила тебя?
        — Рядом с ней я острее чувствовал свою неполноценность.
        — Но она любила тебя!
        — Тем хуже для нее… Давай не будем про Андреа, хорошо?
        — Давай,  — согласилась Ана Роса и зевнула.  — Давай вообще подремлем немного… Впрочем, только этим мы и заняты всю свою жизнь!

        Ирена открыла глаза. Веки были словно налиты свинцовой тяжестью. Она никак не могла сосредоточить взгляд на лице, склонившемся над нею. Наконец, Ирена с трудом разлепила губы и прошептала:
        — Эстелита!
        Женщины порывисто обнялись.
        — Поплачь, родная моя,  — покачивая ее, произнесла Эстела.
        Ирена мягко высвободилась из ее объятий.
        — Не могу. Не могу плакать.  — Глаза ее горели сухим блеском.  — Слезы льются где-то внутри, их впитывает сердце. Скажи, как дети?  — она тревожно приподнялась на локте.
        Эстела мягко уложила ее на подушку.
        — Все нормально, я их только что видела. С ними тот сеньор, который помог вам выбраться из окна. Это великодушный, добрый человек, совсем молодой, но он знает, что такое горе… И он изо всех сил пытается приободрить детей… Ирена, если можешь, если ты в силах, расскажи мне, как все произошло.
        — Помоги мне сесть,  — пролепетала Ирена.  — Да, так. Подоткни подушку.
        Эстела помогла ей сесть в кровати, а сама примостилась в ногах у Ирены.
        — Не знаю, с чего начать,  — заговорила после долгого молчания Ирена,  — все это очень страшно… Последнее время Херман был словно чем-то напуган. Эстела, он что-то скрывал от меня. Мне кажется, то, о чем он напряженно думал в последние дни, и то, что его тревожило, как-то связано с его прошлым… Это был не отъезд, а побег. Не знаю, от кого и зачем мы бежали. И вот Хермана больше нет… Эстела, у меня ничего не осталось!
        — У тебя остались дети и Милагритос,  — возразила Эстела.
        — Да, дети, я помню. Помню… Если бы не они, я бы хотела закрыть глаза и уже не открывать их…
        — Как все это произошло?  — поглаживая Ирену по руке, спросила Эстела.  — Я читала газеты, но все же?
        — Постоянно пытаюсь вспомнить… Что вспомнить, сама не знаю…  — Ирена сжала руками виски,  — какой-то странный пожар… ни с того, ни с сего… Мы спали, и вдруг — дым, вспышки огня, напоминающие чем-то фейерверк, столб пламени в углу, и вот комната объята дымом… На одном окне загорелась штора. Другое Херман не мог открыть, и пришлось выбить стекло… Но самое странное случилось потом…
        — Что ты имеешь в виду?  — насторожилась Эстела.
        — Он должен был выпрыгнуть следом за нами,  — наморщив лоб, Ирена вглядывалась куда-то в стену, точно пытаясь все это заново увидеть,  — но что-то ему помешало… Что-то или кто-то…
        — О чем ты говоришь? Человек, который помог вам, Федерико Корхес, видел, как было дело. У него сложилось впечатление, будто Херман зачем-то решил вернуться…
        — Нет! Нет!  — перебила ее Ирена.  — Возможно, он и помнил о том, что в секретере лежит сумочка с моими драгоценностями, но он не отошел от окна, это я помню точно! Он как будто упал…
        — Упал? Он потерял сознание из-за дыма?
        — В тот момент он не мог потерять сознание, он стоял перед самым окном. Он упал, не оборачиваясь, понимаешь… ну как будто его кто-то ударил сзади. Я помню, он откачнулся и упал. Он никуда не отходил, поверь мне! Он никуда не отходил от окна!
        Эстела с жалостью смотрела на нее и больше не перебивала. Пусть выговорится, хотя говорит она явную чушь. Кто мог нанести удар Херману, если в люксе они были одни? Все это — лишь больное воображение Ирены. Она, бедняжка, еще не скоро придет в себя.
        — Ты мне не веришь?  — уловив что-то такое в лице Эстелы, сокрушенно промолвила Ирена.  — Не веришь, да? Ты больше веришь какому-то никому не известному Федерико…
        — Ирена, он пытался спасти Хермана… Он и вам помог оказаться на земле,  — сказала с укоризной Эстела.
        — Я не помню его… Да, какой-то человек принял от Хермана из окна детей и помог выпрыгнуть нам с Милагритос… да… Так он говорит, что Херман отошел от окна?
        — Он это видел собственными глазами.
        — Он лжет!  — гневно вскрикнула Ирена.
        — Зачем ему лгать?.. Да и я говорила с ним — это настоящий, благородный человек, он не станет сочинять… Ты не в себе, Ирена.
        — Зачем ему лгать?  — машинально повторила Ирена.  — Да, зачем ему лгать?! В самом деле, зачем?..
        — Успокойся, дорогая. Ты сейчас не в себе…
        — Да,  — глаза Ирены горели лихорадочным огнем.  — Да, мне надо успокоиться. Вернуться в свой дом и попытаться взять себя в руки.
        Эстела отвела глаза.
        — Родная моя,  — тихо проговорила она.  — Мне придется сообщить тебе еще кое-что неприятное. После вашего отъезда ко мне пришла Онейда и сказала, что адвокат Оливейра по просьбе Хермана продал ваш дом. Вы будете жить у меня…

        Глава 21

        Пилар не имела привычки читать газет, но иногда от скуки за утренним кофе просматривала их, особенно если завтракала в кафе.
        И сегодня, усевшись на террасе, заказав, как всегда, стакан апельсинового сока, булочку, джем и кофе, она взяла лежащую на столике газету и лениво развернула ее. В глаза ей бросились крупные буквы:
        «Сеньор Алонсо Альварес ищет пропавших жену и сына.»
        Далее следовали словесные портреты, предположительное место пребывания пропавших — горы — и обещание вознаграждения за любые сведения.
        Действительно, со времени отъезда сеньоры Альварес прошло уже больше двух недель. Когда она не пришла во вторник к Альберто,  — он, зная эскападу Флоры, которая все-таки нашла в себе мужество признаться в содеянном, счел это вполне естественным. Поэтому они с Пилар всячески корили Флору, оборвавшую единственную нить, которая могла бы привести их к успеху. Но при этом оба прекрасно понимали всю бессмысленность своих укоров: что сделано, то сделано, обратно не повернешь. С тех пор Пилар по-прежнему навещала виллу Альваресов, но ни разу так и не увидела ни сына, ни сеньоры Альварес. И все они сообща решили, что, находясь в тяжелом нервном состоянии, сеньора просто избегает выходить из дома. Но вот теперь выясняется, что она в него и не возвращалась…
        Внутри у Пилар все сжалось — она испытывала разом и тревогу, и страх, и… надежду! Она понимала, что случилось какое-то несчастье, но в самое страшное не верила. Наоборот, показалось, что судьба посылает ей шанс — она может обрести сына! Ей, только ей предстояло пуститься на поиски. Она, и только она, должна отыскать сына и его названную мать. И тогда… Но дальше Пилар не загадывала. Однако видение хрупкого стройного мальчика, который с криком: «Мама!» бросается ей не шею, не оставляло ее.
        Кофе стыл на столе, а Пилар сидела, задумавшись, сосредоточившись, и пыталась представить, с чего ей начать поиски. В конце концов она решила, что поедет в те места, о которых упоминает в своем объявлении Альварес, возьмет там напрокат машину и будет объезжать деревню за деревней, расспрашивая местных жителей о строгой суровой женщине с хрупким рыжеватым мальчиком. Такая пара не могла остаться незамеченной. Если понадобится, Пилар возьмет проводника и будет обходить деревни пешком. Кто знает, может, они забрались так высоко, что никакая машина туда не доберется?..
        Примерно представив себе, что она будет делать, Пилар несколько успокоилась. Теперь она уже думала, какие должна сделать покупки перед дорогой, с кем повидаться. Втайне она надеялась, что Карлос предложит ей свою помощь. Пускаться в путь одной по диким неизвестным местам ей было страшновато, но ради сына она готова была на все. Что же касается Альберто, то поначалу она даже решила, что ничего ему не скажет. Не хотелось вынуждать его чувствовать неловкость: Альберто, конечно же, сочтет своим долгом поехать с ней, но сделать это ему будет непросто — потому что он работает, потому что Кати. Словом, Пилар нисколько не хотела вносить разлад в его душу. Но подумав еще немного, решила все-таки сказать. Ее молчание, внезапный отъезд выглядели бы как недоверие и пренебрежение, и, наверное, были бы еще более обидны.
        Пилар проглотила залпом чашку остывшего кофе и встала — надо было торопиться, у нее появилась масса дел, ей предстояли дорожные покупки и три визита — к матери, к Альберто и к Карлосу с доньей Амалией.
        Визита к матери она побаивалась, предвидя целую бурю возражений и готовясь ей противостоять. Флора, потерпев в своих действиях неудачу, непременно будет отговаривать Пилар, пугая ее опасностями и суля неуспех. Пилар не отличалась чрезмерной отвагой и заранее многого боялась, не хотелось, чтобы к ее собственным страхам прибавились еще и Флорины. Но чем больше возникало у нее всяческих опасений, тем больше она надеялась на помощь Карлоса.
        Флора приняла дочь непривычно ласково. Она уже видела в газетах объявление о розыске, понимала, в каком состоянии находится Пилар, и считала своим долгом поддержать и ободрить дочь.
        — Дорогая, ты можешь надеяться на нашу полицию — она делает чудеса!  — такими словами встретила Флора дочь.
        Пилар не могла не рассмеяться, и Флора тоже с облегчением рассмеялась; она приготовилась к слезам, упрекам, а тут вдруг такой приятный сюрприз.
        — Я тоже решила делать чудеса, мамочка,  — сообщила ей Пилар.
        — Что ты имеешь в виду?  — насторожилась Флора.
        — Решила работать, как наша полиция.
        Флора все еще ничего не понимала и смотрела на дочь вопросительно.
        — Мамочка, я сама поеду искать своего сына!  — решительно произнесла Пилар.
        Да-а, такая решительность дочери была для Флоры большой неожиданностью.
        Но ответ Флоры был для Пилар еще большей неожиданностью.
        — Я поеду с тобой! Я не оставлю в беде своего внука!
        Вот к такому повороту событий Пилар совсем не была готова. Иметь в качестве спутницы свою безумную мать? Нет, Пилар хотела себе совсем иного спутника. Но обидеть мать она все же не могла.
        — Я тебе очень благодарна, мамочка, однако тебе не кажется, что дону Хесусу будет тяжела подобная поездка?  — произнесла она.
        — Что за глупости!  — возмутилась Флора.  — Да он просто обожает всякие трудности! К тому же в горах! Хесус! Хесус!  — закричала она.  — Ты слышишь, мы едем искать моего внука!
        Хесус появился на пороге гостиной, покачивая головой. С Флорой он был готов ко всему — внука, так внука, искать, так искать.
        — Это правда, Пилар?  — спросил он.
        — Относительно меня — правда,  — сказала Пилар.  — Но мне хотелось бы, чтобы мама осталась в Мадриде. Мало ли что мне может понадобиться?
        — Я понял тебя, Пилар,  — многозначительно произнес дон Хесус.
        А Флора уже их не слушала. Открыв шкаф, она перебирала свои платья, прикидывая, что ей понадобится плотный дорожный костюм, высокие ботинки. Все это нужно будет купить. А зонтик? Куда запропастился ее зонтик? Уж он-то наверняка ей понадобится!
        Пилар с Хесусом переглянулись, они поняли друг друга. А Флора? Пусть кока Флора будет при деле, а там все само уляжется по местам.
        Пилар простилась и ушла. К вечеру она уже примерно собрала необходимые вещи. Ей оставалось только уточнить все, что касалось маршрута и транспорта, на это она отвела себе еще завтрашний день, и отправилась ужинать к Альберто с Кати.
        Приходя к ним в дом, Пилар всегда чувствовала покой отлаженной семейной жизни и тем острее — свою неприкаянность и одиночество. Она не слишком любила приходить к ним, предпочитая встречаться в кафе или ресторане. Но сегодня семейное тепло Альберто и Кати оставило ее равнодушной, она была уже в пути, уже странствовала по горным тропам.
        — Я уезжаю,  — сказала она за кофе,  — еду искать моего мальчика.
        Альберто как-то странно потупился, потом поднял голову и посмотрел ей в глаза.
        — Знаешь, у нас для тебя новость, Пилар. Мы с Кати ждем ребенка. Она не очень хорошо себя чувствует, да и возраст… Так что это единственный наш шанс. И мы уже пустились с Кати в такое же сложное и опасное путешествие, которое приведет нас к сыну… или дочери, я не знаю… Ты понимаешь меня, Пилар?
        Да, она понимала. Альберто был прав, он сделал выбор, окончательный выбор, и теперь должен был отдать все ради благополучия своей семьи. Своего будущего ребенка. Пилар понимала, но ей было и обидно, и неприятно. Поэтому она не стала углубляться в прошлое.
        — Я поздравляю вас,  — сказала она с улыбкой.  — Это очень большое событие. Кати, однако, я вижу, уже пора спать, а мне пора уходить.
        Они не стали ее удерживать, тепло простились.
        — Если тебе что-то понадобится, Пилар, мы всегда к твоим услугам,  — сказал на прощание Альберто.
        — Спасибо, Альберто, я знаю,  — отозвалась Пилар.
        Было еще совсем не поздно, и она позвонила сеньоре Амалии. Амалия была, как всегда, рада ей и сказала, что ждет ее с нетерпением. Пилар не стала спрашивать, дома ли Карлос, сейчас она сама все узнает.
        Они сели с Амалией в любимом своем уголке на диване, Амалия заварила чай. Вечерами она пила чай, а не кофе, и Пилар принялась отводить душу, рассказывая обо всем, что случилось с ней за день. А случилось, надо прямо сказать, немало. Карлоса, судя по всему, дома не было. Амалия поняла немой вопрос Пилар и ответила:
        — Он уехал, деточка. И даже не знаю, когда приедет. Изучает курорты побережья ввиду большой будущей работы. Амалия не стала говорить, что поехал он не один, а со своей новой знакомой, какой-то тележурналисткой по имени Валерия. Что это за Валерия, она и сама не знала, зато она знала об исчезновении сеньоры Альварес, и это тоже ее очень беспокоило. Услышав о намерении Пилар искать мальчика, она покачала головой:
        — Трудное ты берешь на себя дело, деточка. Но я тебя понимаю, на твоем месте я решила бы точно так же. Буду молиться за тебя и за них обоих. Я верю, что ты найдешь своего сына и поладишь с его названной матерью.
        Слова ободрения вливали новые силы в Пилар, но как ее огорчило отсутствие Карлоса! Почему-то верилось, что сегодня вечером решится ее судьба, что он скажет:
        — Мы едем вместе, Пилар! Едем вместе искать сына!
        Пусть он не скажет «нашего сына», это было бы уж слишком, просто скажет: «сына!»
        Но оказывается, Карлос в отъезде. А она об этом даже не знала. Он не позвонил, не предупредил. Сердце Пилар болезненно сжалось, оно будто предупреждало ее о чем-то еще, но она не понимала, о чем. Ей так был нужен Карлос! Так нужен!
        — Карлос уехал так некстати, он так мне нужен!  — внезапно сказала Амалия, и сердце Пилар радостно встрепенулось: Амалия понимает ее, любит, сочувствует!
        — Ты, наверное, не знаешь, что у Ирены большое несчастье. Херман погиб при пожаре, а Ирена и дети едва спаслись. Одной ей с детьми будет очень трудно. Я вот все думаю, может, и я могу быть ей в помощь? И еще — похороны Хермана. Вот все решаю, не полететь ли мне в Венесуэлу?.. Но надо подождать звонка Карлоса. Он оставил несколько телефонов отелей, где будет останавливаться, но из одного он уехал, а во втором еще не появился. И сам не звонил…
        Сообщение Амалии было для Пилар еще одним тяжелым переживанием. Эта женщина казалась ей родней матери, но вот жизнь сделала поворот, и Амалия беспокоится о Хермансито, об Ирене… А Пилар? Пилар опять оставалась одна.
        Она почувствовала, что больше не может здесь оставаться, попрощалась и ушла.
        Амалия пожелала ей успеха, но Пилар видела, что мыслями она в Венесуэле, и как ни странно, ей это вдруг стало не так уж и больно. Больно и страшно ей было за своего мальчика, особенно сейчас, ночью, в холод. Стоило только представить, что он лежит где-то, что ему плохо, как слезы выступали у нее на глазах и она готова была бежать к сыну, лететь к нему! Только бы найти его! Только бы спасти! Завтра, завтра она будет уже в пути. Нечего откладывать отъезд еще на день. Маршрут она уточнит дорогой, а пока сядет на первый же поезд и поедет. Так будет правильно. Иначе и быть не может!
        Забавная все-таки штука жизнь. Она думала об Альберто, о Карлосе, что они будут с ней, будут рваться ей помогать. А о Флоре думала только как о помехе. Но в результате — с ней одна только Флора. Даже Амалия не с ней. Сейчас не с ней, потому что они все-таки очень привязаны друг к другу. Пилар невольно рассмеялась этой иронии судьбы. Теперь ей предстояло решить, берет она с собой Флору или нет.
        В любом случае, завтра с утра Флора еще не будет готова Значит, Пилар, уточнив маршрут, позвонит ей с дороги и назначит встречу в какой-нибудь деревеньке. Совсем одной ей будет тяжело. А у Флоры столько энергии, она так легко сходится с людьми. Собственно, они могут поселиться в каком-нибудь городке или деревне и оттуда объезжать окрестные поселки. А потом, если не получат никаких сведений, будут двигаться дальше. Втроем они справятся гораздо быстрее. Ведь время тут тоже немаловажный фактор.
        Представив себе реально всю ситуацию, Пилар почувствовала благодарность к матери, хотя поначалу ее предложение показалось ей откровенной нелепостью. Вернувшись домой, несмотря на поздний час, она тут же позвонила Флоре, и они обо всем договорились. Флора приготовилась бегать по магазинам и ждать звонка Пилар. А Пилар выехала первым поездом в предгорья Пиренеев.

        Глава 22

        Газеты с новостями доходили и до предгорий Пиренеев. Выше они поднимались редко, разве что с туристами, а местные жители обычно спускались за новостями вниз.
        Дон Хосе, хозяин кафе, толстый старик в вязаном колпаке, заботился, чтобы его посетители не знали ни в чем отказу, и поутру у него всегда бывали свежие газеты. Первым он прочитывал их сам. Вот и сейчас, покряхтывая, уселся он за стол и развернул газету. И сразу же нашел что-то необыкновенно интересное. Искали пропавших. По описанию он сразу узнал и женщину, и мальчика. Оказывается, их разыскивали. Оказывается, они исчезли, и так и не вернулись домой. Дон Хосе толковал о них с хозяйкой гостиницы, когда она привезла ему куртки. Сейчас уже не сезон, постояльцев мало, все они на виду. Женщина расплатилась с ней честь по чести, попросила передать ему одежду, спросила дорогу до соседней деревни и ушла вместе с мальчиком. Посудив да порядив, они решили, что они, побродив по горам, переночевали в соседней деревне. На ночлег-то их везде пустят, да и до станции проводят, коли понадобится. Поговорили и забыли, у каждого своих хлопот полон рот. А теперь вот выясняется,  — пропали. Ох, беда, беда! Старик озабоченно покрутил головой. И то сказать, места у них дикие, не ровен час, все может случиться. За зиму
два-три несчастных случая в аккурат бывает. И не всегда с приезжими, иногда и со своими, местными. Надо пойти свечку за упокой их души поставить. По-другому-то вряд ли что может быть. Не искали бы их тогда, добрались бы они уже до дому. Письмо туда нужно отписать. Может, кто из родни приедет. Все легче, когда знаешь, куда. Вот только с грамотой у него плоховато. Считает он ловко, а писать редко когда приходится. В этом деле сынок у него пошустрей будет. Дело, однако, спешное и откладывать его не следует.
        Рассудив так, старик позвал сына и усадил его за письмо. Он подробно описал, как приехали к ним сеньора с мальчиком, как у них в кафе пообедали, и в какую деревню, в какую гостиницу их потом отвезли. Написали и о хозяйке, и о гостинице, и как ушли женщина с мальчиком на следующий день. И стало быть, надеяться особо не на что. Человеку в горах пропасть, что иголке в стоге сена. Отправили письмо по указанному адресу, сообщили и в полицию все, что знали.
        Местный полицейский расспросил еще дополнительно и хозяйку гостиницы, но все было и так уже ясно.
        Уведомление из полиции и письмо дона Хосе были для сеньора Альвареса громом среди ясного неба. Такой развязки он не ждал. Он тут же приказал отменить поиски, заказал заупокойную службу и погрузился в глубокий траур. Друзья, знакомые, коллеги выражали ему свое соболезнование. Многие из них знали о существовании в его жизни и другой женщины, а потому по-житейски полагали, что все случившееся для Альвареса не так уж и трагично. Гибель жены и сына лишь развязывает ему руки. Так что после похорон можно будет готовиться и к свадьбе.
        Именно так и рассуждала Карлотта. Будучи человеком необыкновенно практичным, она никогда не предполагала, что Альварес ради нее пойдет на разрыв с женой. Сама бы она никогда так не поступила. Поэтому и делала все, чтобы обеспечить себе безбедную старость, требуя без конца от любовника денег. Но теперь ситуация изменилась, и Карлотта подумывала о том, что ей надо бы уехать на полгода или год из Мадрида, поселиться где-нибудь в провинции, а затем уж появиться в качестве совершенно нового лица, обеспеченной вдовы, стать невестой, а потом и законной женой Альвареса. Все слухи, толки и пересуды за это время прекратятся, и Карлотту охотно примут в обществе, оценив ее тактичность и деликатность. Все это она и собиралась изложить Альваресу, как только он у нее появится, но он не пришел в первый вечер, не пришел во второй и в третий. Карлотта понимала и это. Она тоже оценила его тактичность и сочла это для себя хорошим предзнаменованием.

        Никто не подозревал, что сеньор Альварес был раздавлен случившимся. Как потерянный, бродил он по своему сверкающему чистотой и порядком дому, искал жену, сына и без конца говорил с ними. Говорил им о своей любви, своей привязанности, пытался объяснить, почему жил в отдалении от них. На середине монолога он останавливался и видел вокруг себя пустоту или изредка осуждающий взгляд сухопарой Миранды. Наконец он понял, что должен повидать доктора Монкадо. Альберто Монкадо был последним, кто видел и говорил с его женой, он мог рассказать ему о ней. Сейчас каждое слово об Амаранте было для него драгоценностью.
        Альберто был весьма удивлен, увидев перед собой постаревшего, с провалившимися глазами Альвареса. Лицо этого человека не оставляло сомнений — он страдает и не в силах справиться со своим горем.
        — Мой визит для вас неожиданность, доктор Монкадо,  — заговорил Альварес.
        — Честно признаюсь, да,  — отозвался Альберто.
        — Вы последним видели мою жену, говорили с ней. И я хотел бы узнать… То, что случилось потом…  — глухое рыдание вырвалось из груди этого всегда такого сдержанного, умеющего владеть собой человека.
        — К сожалению, мне нечем вас утешить, сеньор Альварес. Однако ваше неподдельное горе заставляет меня думать, что ваша жена ошибалась в своих предположениях, но это отнюдь не уменьшает трагедии, скорее наоборот…
        — Скажите всю правду, доктор! Я чувствую, легче мне не станет, но я хочу ее знать!
        Доктор Монкадо заговорил не сразу, он задумался, поглядывая на бледное, со скорбно опущенными уголками рта лицо своего гостя.
        Да, этот человек имел право знать правду, как бы тяжка она ни была. Сеньор Альварес, занятый своим горем, наверное, и не думал о том, что и он, Альберто, тоже потерял сына. Хотя, если честно признаться, он его и не находил. Он только знал о его существовании, как теперь знал о его гибели, но ему это почти не приносило боли, оставляя лишь тревожащее состояние пустоты и неуюта. Зато все более ощутимое с каждым днем присутствие новой жизни в Кати… А правда? Что ж, он сейчас скажет этому человеку правду.
        — Сеньора Амаранта предполагала, что ваша связь на стороне настолько упрочилась,  — заговорил Альберто,  — что вы ищете средства сделать ее законной. Она считала, что для этого вы собираетесь отправить свою жену в сумасшедший дом.
        Альварес застонал, будто от зубной боли.
        — Боже мой! Боже мой! Как я мог не заметить! Как она могла подумать!
        — Она считала, что вы делаете все, чтобы довести ее до нервного стресса.
        — Но что я делал? Что?!  — спрашивал несчастный Алонсо.  — Скорее, я могу себя упрекнуть в том, что не делал ничего, что слишком часто отсутствовал! Был к ней невнимателен!
        — Ей казалось, что вы хотите отнять у нее ребенка. И ваше сообщение о притязаниях на сына его настоящих родителей показалось ей частью задуманного вами плана. Она боялась подобного рода угроз, они в самом деле доводили ее до состояния, близкого к помешательству. И потому она, желая избавиться от болезненного состояния, обратилась ко мне за помощью.
        — Я не понимал, что она видит во мне врага. Но она — она для меня всегда была святой! Вот только со святыми жить невозможно,  — горько усмехнулся он.
        — Я обещал ей помочь,  — продолжал Альберто,  — я надеялся, что в процессе нашего общения возникшее между нами доверие укрепится. Мы должны были бы стать друзьями, и угроза потери мальчика должна была отпасть сама собой.
        — Да-да, я понимаю,  — сказал Альварес, проводя рукой по лбу, словно отгоняя какую-то мучительную мысль.
        — Но на следующий сеанс сеньора не пришла, хотя уходила она окрыленная, полная надежд.
        — Виноват во всем я. Увидев у нее на столе вашу визитную карточку, я сказал, что вы и есть отец Хулито. Я думал, что вы сами приходили к ней. Хотел узнать, чего вы требовали. А она поняла, что попала в ловушку, и попыталась вырваться из нее…
        Оба замолчали угнетенные, подавленные.
        — Пилар — вы понимаете, о ком я говорю?  — отправилась на поиски вашей жены и мальчика, как только прочитала объявление в газете,  — тихо сказал Альберто.
        — Передайте, что я ей бесконечно благодарен, что любое самое ничтожное сведение будет для меня бесценным даром, что при возможности я хотел бы поближе с ней познакомиться и поговорить.
        — Я непременно передам. Но теперь, как я понимаю, все поиски бессмысленны.
        — Да, точно так же, как и дальнейшее мое у вас пребывание. Я вам очень благодарен, доктор. Позвольте, если мне будет невмоготу мое горе, прийти к вам.
        — Я — врач, и мои двери открыты для всех страждущих,  — несколько высокопарно, но искренне ответил Альберто.
        Альварес поклонился и ушел. Теперь он знал, что повинен в гибели и жены, и сына. Правду он знал, но не знал, как с нею жить.

        Альберто тем временем срочно звонил Флоре. Ему нужно было связаться с Пилар, сказать, что поиски для нее закончились, еще не начинаясь.
        Флора была дома и подошла к телефону.
        — Сеньора Флора! Вы никуда не едете!  — сказал Альберто.
        — Как это никуда не еду?!  — возмутилась Флора.  — Я уже купила себе дорожный костюм. Пилар позвонила и сказала, где будет нас ждать. И вообще, что это за произвол, Альберто?
        — А газеты вы читаете?
        — Мне сейчас не до газет!
        — Так вот: в газетах вчера было сообщение, что жена и сын Альвареса погибли в горах. Несчастный случай.
        — О Господи!  — прошептала Флора.  — А Пилар? Она уже знает?
        — Когда она будет вам звонить, вы спросите ее об этом. И если еще не знает, скажете. Мне очень тяжело, Флора. Нам всем очень тяжело…
        Флора сидела у телефона, сгорбившись, закрыв лицо руками. Хесус, который шел к ней с газетой, понял, что она уже все знает. Он сел рядом и взял ее за руку.
        — У нас есть еще внуки, которых нужно спасать,  — сказал он ей.  — Ты же знаешь, что Херман погиб и Ирена осталась с детьми одна…
        Другого утешения для Флоры он найти не мог, но и это подействовало.
        — Да-да, нужно забрать Пилар и срочно лететь в Венесуэлу,  — встрепенулась Флора.  — Всем вместе нам будет легче. Да-да, теперь я не боюсь звонка Пилар. А то я просто не знала, что ей сказать…
        Деятельность нужна была Флоре как воздух. И раз все-таки нужно было куда-то лететь, она ожила.
        «Ах, Пилар, Пилар, бедная моя девочка,  — думала она.  — Ну ничего, в Венесуэле ей будет не до печали, самое главное для человека — это действовать, действовать, действовать…»

        Пилар позвонила к вечеру. Она тоже уже все знала. Голос у нее был ровный. Флора просто выносить не могла этого ее ровного голоса.
        — Мы все втроем срочно летим в Венесуэлу,  — затараторила она.  — Ирене нужно помочь с детьми. Ты можешь заняться Хермансито. Срочно приезжай! Завтра, самое позднее послезавтра мы вылетаем!
        — Я никуда не поеду, мама,  — ответил ровный голос Пилар.  — Я останусь здесь. Я хочу побыть в той деревне, откуда ушел мой мальчик. Спасибо, что в трудную минуту ты была со мной. Но теперь я хочу побыть одна.
        Флора осеклась.
        — Хорошо, дочка, хорошо,  — наконец сказала она.  — Конечно, поезжай.
        А что она еще могла сказать?

        Пилар же, опустив трубку, упала на постель и заплакала. Она не хотела быть одна, но она была одна! И теперь уже на веки вечные! Слезы лились и лились из глаз, и ей становилось легче. Потом иссякли слезы, и внутри осталась напряженная звенящая пустота. Смеркалось. Сейчас она спустится, пройдется, оглядит этот маленький городишко. А завтра сядет за руль и отправится в путь. Теперь она точно знала, где найдет своего мальчика.
        У выхода из гостиницы смуглая женщина в шали взяла ее за руку.
        — Плохо тебе, красавица! Пойдем со мной, погадаю!
        «О чем гадать? Все уже разгадано!» — горько усмехнулась про себя Пилар. Но покорно пошла за старой цыганкой.

        Глава 23

        Садики, домики, Пилар не могла уследить, куда же ее ведут. Она только следила за черной шалью идущей впереди женщины и старалась не отстать, не отстать! Нечаянная эта гонка на какой-то миг заняла все мысли Пилар, и поймав себя на этом, она удивилась. «Горе-то казалось неизбывным, а вот вдруг взяла да забыла». Теперь ей показалось, что они уже вышли из города — иначе откуда эти палисадники и виноград?! И потом опять сообразила, что даже и не знает, в городе она остановилась или в деревеньке — так дорогой была подавлена, ехала и не видела ничего вокруг. «А обратно?» — невольно спросила она себя. И хотела окликнуть цыганку, спросить ее, но не решилась. Та сама обернулась и сказала спокойно, без улыбки:
        — И обратно проведу.
        Пилар, так и не вымолвив ни слова, растерянно улыбнулась. И опять она следит за плавно колышащейся шалью. Уже темнеет, темная шаль сливается с чернотой. Пилар кажется: еще миг, и шаль растворится в темноте, а Пилар останется одна в этой глухомани. Но она не ропщет, она и так одна и во тьме.
        Вот, кажется, и пришли. Цыганка идет по дорожке к дому. Почему же дом-то такой мохнатый? Ах, да это плющ, что увил его до самой крыши, окошки едва-едва различишь.
        Цыганка отворила дверь и ждет, пока Пилар войдет. Пилар входит. В доме еще темнее, чем на улице, и Пилар застывает, не решаясь двинуться дальше. Цыганка засветила лампу. Стол, по стенам полки с посудой, в глубине очаг — нехитрая обстановка деревенского домишки.
        — Садись,  — кивает цыганка.  — Устала? Но знай, мука твоя позади.
        Пилар садится за стол и согласно кивает в ответ цыганке. Ей тоже кажется, что все позади, после того, как она наплакалась и в нее вошла звенящая пустота. Все, все давно позади.
        Цыганка достала карты, стала тасовать их и раскладывать. Необыкновенные карты — большие, с причудливыми картинками.
        — Сперва погляжу твое прошлое.
        Цыганка смотрит в ее прошлое, а Пилар — на цыганку. Сухое темное лицо, нос с горбинкой, а сколько лет, не скажешь,  — может, двадцать, а может, сто.
        — От первой любви родила ты ребенка, но любовь ушла, и ребенок не с тобой.
        Пилар опять согласно кивнула: да-да, так оно и есть.
        — Не твоя это была судьба, у него своя дорога, он на нее и вышел.
        Да, у Альберто своя дорога, любимое дело, и с Кати ему хорошо. Вот теперь и ребенок у них будет.
        — И в отцы своему ребенку его не бери, родил, и ладно. Твоему ребенку назначен особый путь. А у того еще дети будут, вот им он будет отец.
        Да-да, и это правда, путь такой назначен, что и в отцы никого уже теперь не возьмешь. Особый путь у ее мальчика.
        — Долго ты вокруг другого мужчины ходила, все звала его, все ждала. Но и он не твоя судьба. Запретный это мужчина.
        Перед глазами Пилар сразу возникло лицо Карлоса, и ощущение тоскливой безнадежности вновь коснулось ее сердца.
        — Не печалься! Отмучилась,  — проговорила цыганка.
        «Отмучилась!» — эхом повторила про себя Пилар.
        — А теперь посмотрю я для тебя будущее,  — сказала цыганка и вновь качала раскладывать карты.
        — Ищешь ты своего сына и не надеешься на встречу,  — проговорила она.
        — Не надеюсь,  — подтвердила Пилар.
        — А он ждет тебя,  — строго глядя на нее, сказала цыганка.
        «Слава Богу»,  — подумала Пилар. Только сейчас она начала понимать, какую встречу пророчит ей цыганка, но не испугалась, а даже будто обрадовалась и повторила про себя:
        «Отмучилась, отмучилась».
        — А скоро я с ним встречусь?  — осмелилась задать она вопрос.
        — Скоро, скоро. Вот завтра поедешь, но не торопись. Поезжай неспешно, со встречными людьми по дороге беседуй. И ночь ночуй там, где ребенок твой ночевал, на постели его спи. Я тебе травку дам, перед сном выпьешь, а там и свидишься.
        Еще отчетливее поняла Пилар, о чем толковала ей цыганка.
        — Хорошо,  — ответила она,  — выпью. И тогда мы с ним уже не разлучимся?
        — Тогда уже нет, вместе будете.
        — А его мать? У него ведь есть приемная мать, и она его очень любит…
        — Любит, они и сейчас вместе и вместе тебя ждут.
        — А я с ней полажу?  — робко спросила Пилар.
        — Поладишь, поладишь,  — пообещала цыганка.
        «Что же это я спрашиваю такие глупости?  — подумала Пилар.  — Там-то ведь все друг с другом ладят. Уж они-то, наверняка, в раю. Неужели и я рай заслужила?»
        — Легче тебе стало, красавица?  — спросила цыганка.
        — Легче,  — ответила Пилар.
        — А чего нерадая сидишь, ведь свидеться хотела, вот и свидишься. Или не веришь мне?
        — Верю. Как такому не поверить?
        — Ну то-то.
        Цыганка встала и пошла в дальний угол к сундуку, зашуршала там чем-то, вернулась и подала Пилар крошечный пакетик.
        — В воде теплой раствори и перед сном выпей.
        Пилар взяла, подержала в руке, потом торопливо убрала в сумочку.
        — Сколько я должна вам?  — спросила она.
        — За гадание не беру, а на бедность дай, сколько не жалко.
        После того, как Пилар узнала свое будущее и даже подержала его в руках, ей ничего не было жалко, и она протянула цыганке, что подвернулось ей под руку. Подвернулось, видно, немало, потому что цыганка сказала одобрительно:
        — Щедра, щедра, красавица. Но и радость у тебя будет немалая. А теперь пойдем, обратно отведу. А то, глядишь, заблудишься.
        Они вышли за порог. Над зубчатыми виноградниками нежилась счастливая луна. Тянуло холодом с гор. И пахло последними осенними розами. Было тихо-тихо в этой маленькой уснувшей Вселенной,  — ни звука, ни шороха. Темной тенью скользила впереди цыганка. И за ней неровными, неуверенными шагами спешила Пилар, прижимая к груди сумочку, как величайшее сокровище.
        Скоро они уже шли по мощеной камнями улице. Улица вильнула раз, другой и вот — приветливо светится окошками деревенская гостиница.
        А темная тень, что указывала Пилар дорогу, сгинула.
        Пилар торопливо вошла, поприветствовала хозяйку, что сидела и считала выручку. Все здесь было привычно, обыденно, буднично.
        — Поужинаете?  — спросила хозяйка.
        Пилар кивнула.
        — Внизу или в номер принести?
        — В номер.
        — Разносолов нет. Хотите отбивную, а то творог и простоквашу принесу.
        — Простоквашу,  — ответила Пилар,  — и отбивную,  — добавила она.
        — Сейчас принесу.
        Пилар поднялась к себе в номер и огляделась — кровать, тумбочка, столик, ее вещи, сумка. А внизу стоит и ждет ее машина. Что за бред в конце концов?! Они же живут в двадцатом веке!
        Но разве этот век избавлен от смерти?
        Хозяйка постучала, внесла поднос под салфеткой, расставила на столе еду, прибор.
        — Может, винца принести? У нас свое. Чудо что за вино!
        — Принесите. Только простоквашу тогда не надо.
        Пилар ела: мясо было сочное, вкусное, вино ароматное. Луна за окном поднялась повыше и побледнела.
        «Завтра,  — подумала Пилар,  — нет, не завтра, еще послезавтра…»
        Когда хозяйка пришла за посудой, Пилар уточнила у нее свой маршрут.
        Флора сказала ей, до какой станции доехали сеньора Альварес с сыном. Оказалось, не так уж это и близко.
        — А главное, дорога не слишком хорошая,  — добавила хозяйка.
        — Я не тороплюсь,  — сказала Пилар.
        — Будить вас?
        — Нет-нет, я сама встану. Я не тороплюсь,  — повторила она.
        И уже раздевшись, сидя на кровати, взяла сумочку, раскрыла и достала пакетик. Посмотрела на свет, понюхала. Пахло чем-то пряным, острым.
        — А он вас ждет,  — услышала она голос цыганки.
        «Отмучилась» — пронеслось в голове, и Пилар заснула.

        Федерико Корхес имел все основания быть довольным собой. Мнение полицейских из Сан-Кристобаля, расследовавших дело о поджоге, сводилось к тому, что неведомые поджигатели, проникшие ночью через окно гостиной в номер Гальярдо, действовали исключительно в целях ограбления, поскольку никаких следов драгоценностей, принадлежащих Ирене Гальярдо, обнаружено не было.
        Подозрение пало на одну террористическую группировку, пополнявшую свои средства за счет обыкновенного шантажа и бандитизма, которая орудовала где-то в Колумбии и имела базу неподалеку от границы; эту базу колумбийские власти до сих пор обнаружить не сумели. Ирена уверяла полицейских, что целью поджога было убийство ее мужа, Хермана Гальярдо, и те делали вид, будто отрабатывают и эту версию, хотя никто не поверил бедной женщине: ясно, в ту ночь она испытала такое потрясение, что ей могло померещиться самое невероятное. Полиция считала, что убийство не было преднамеренным: просто Херман вдруг увидел поджигателя или поджигателей, если их было несколько, ввязался с ними в драку, получил смертельный удар в висок и упал замертво, после чего убийца или убийцы, облив труп бензином, скрылись через окно гостиной.
        Федерико предложил Эстеле свои услуги по организации похорон, и получил на это согласие. Более того, Эстела предложила ему некоторое время пожить в ее доме, что, собственно, и входило в его планы. Ведь Карлос Гальярдо на похороны так и не приехал, а Федерико было поручено дождаться его и проследить за дальнейшим развитием событий.
        …Стоя в скорбной толпе на кладбище и следя за тем, как могильщики бережно опускают гроб в землю, Корхес, сохраняя на лице выражение глубокой и искренней печали, про себя произносил насмешливый монолог:
        «Прощай, мой товарищ, незадачливый Рикардо! Ты сослужил мне хорошую службу! Напрасно будет ожидать твоего появления окружной прокурор… Тебя заклали, как тельца, во имя Хермана Гальярдо… Уж не знаю, удастся ли мне утешить его мнимую вдову. Куда охотнее, Рикардо, я бы занялся утешением дочери хозяйки, Аны Росы, удивительной, надо сказать, девушки… Итак, прощай, дорогой товарищ, пусть земля тебе будет пухом! Ты уже, должно быть, на небе, там не жалуйся ангелам на меня: каждый из нас делает то, что ему поручили, и у кого-то это получается лучше, а у кого-то похуже, и тот проигрывает».
        Итак, похороны прошли успешно, не считая того, что Ирена Гальярдо все время находилась в полуобморочном состоянии, а другая женщина, некая Пелука, пыталась прыгнуть в свежевырытую яму с криком: «Закопайте нас вместе!»
        Итак, Федерико мог бы быть доволен собой… В том, что он вызвал доверие у Эстелы, сомневаться не приходилось. Эстела ди Сальваторе за эти дни привыкла держать с ним совет по всякому поводу: как лучше организовать похороны, не следует ли к Ирене Гальярдо вызвать врача-психиатра, ее старинного приятеля Альберто, посылать ли детей в школу или дать им немного отдохнуть от пережитого потрясения. Она показала ему принадлежащий ей гостиничный комплекс. Федерико заявил, что в ранней молодости занимался дизайном и дал ей действительно несколько весьма ценных советов.
        Добиться любви обоих детей было делом непростым, но Федерико преуспел и в этом. Он сразу взял с ними единственно верный тон. Той же ночью, когда произошла трагедия, он объяснил Мартике и Хермансито, что их святая обязанность — держаться мужественно и постараться удержать слезы в своей душе: хуже всех сейчас Ирене, и от них, детей, во многом зависит, насколько быстро она придет в себя. А кроме того, Федерико тонко почувствовал потребность детей в частых разговорах об их отце Хермане, и сам охотно расспрашивал Мартику и Хермансито об их папе, выслушивал воспоминания, ласково утешая детей. В их обществе он проводил в основном свое свободное время, облегчая Эстеле задачу по уходу за Иреной, которая после похорон продолжала находиться в очень тяжелом душевном состоянии.
        Привязалась к Федерико и Милагритос. Он сумел найти подход к этой некрасивой девушке, для чего ему понадобился всего один-единственный доверительный разговор с глазу на глаз: Корхес сумел убедить девушку в том, что на ней теперь лежит огромная ответственность за Мартику и Хермансито. Эстела занята гостиничными делами и Иреной, а дети предоставлены сами себе…
        — Я чувствую,  — сказал Федерико,  — ты, Милагритос, много пережила в этой жизни такого, о чем лучше не вспоминать. Я тоже знал горе, а те, кто однажды познал горе,  — люди сильные, закаленные бедою, и они должны помогать другим. Ведь мы с тобой не покинем детей, заключил он, пожимая Милагритос руку.  — Ведь мы сделаем все, чтобы они скорее забыли те страшные минуты?
        — Да,  — преданно глядя на него, прошептала Милагритос.
        Ничего не стоило завоевать доверие парализованной старухи Фьореллы. Сначала, увидев перед собою Корхеса, которого представила ей невестка, Фьорелла вдруг отпрянула и некоторое время, наморщив лоб, пристально вглядывалась в гостя, точно пытаясь припомнить, где она могла видеть его раньше… Но Федерико, заметив разбросанные на ее постели пластинки, тут же заговорил о музыке, и спустя час Эстела, отлучившаяся по хозяйственным делам, нашла их оживленно беседующими о Верди, причем старуха утверждала, что самое выдающееся произведение композитора — это опера «Силы судьбы», а Федерико бескомпромиссно заявлял, что по методическому богатству «Трубадур» и «Аида» превосходят «Силы судьбы». Зато оба сошлись на том, что глубочайшая часть «Реквиема» — это «Dies irae» («День гнева»).
        Даниэля Корхес разгадал сразу, с первой же минуты знакомства.
        Он сразу увидел, что этот человек испытывает мучительное раздвоение личности, и заговорил с ним о себе, о своей юности. Федерико, осененный наитием свыше, поведал Даниэлю о том, что в юности его преследовали многочисленные комплексы, в том числе он был уверен, что никогда не сможет быть близким с женщиной…
        — И вы преодолели этот комплекс?  — с жадностью спросил его Даниэль.
        — Я влюбился. Мне было двадцать пять лет, когда я впервые увидел свою жену, ныне, к несчастью, покойную. Влюбившись, я позабыл обо всем. Любовь вылечила меня.
        Впоследствии они часто возвращались к этому разговору. Федерико обладал даром убеждения, и спустя несколько дней Даниэль считал его своим лучшим другом.
        Ана Роса… Ее Федерико разгадал не сразу. Но он верно почувствовал, что самое главное — не только не навязываться этой девушке, но и пореже попадаться ей на глаза. Ана Роса, безусловно, сложная штучка. Она очень хороша собой и умна. И ее тоже что-то все время мучает, угнетает. Но самое верное средство пробудить в ней любопытство к себе — это нарочно избегать ее. Он замечал, что с каждым днем Ана Роса при встрече останавливает на Федерико все более пытливый взгляд, точно хочет спросить его о чем-то, но гордость не позволяет ей первой вступить в беседу.
        От матери она уже узнала, что Корхес два года назад потерял горячо любимую жену. При всем своем критическом уме Ана Роса не могла не почувствовать ореол романтичности, окружающий этого сдержанного, но явно симпатизирующего ей человека — недаром, когда она устремляла на него свой взор, он смущался и отводил глаза…
        И только Ирена, одна Ирена, смутно догадывался Федерико, не доверяет ему. Что это — интуиция или он где-то ошибся? Ирена устраивала все так, что им ни разу не пришлось поговорить наедине, иначе он сумел бы заставить ее поверить ему. Ирена избегала Федерико. Она почти не выходила из своей комнаты. Он понимал: во что бы то ни стало ему надо взять эту Бастилию, но не знал, впервые не знал, как к ней подступиться.
        «Ладно,  — говорил себе Федерико,  — подождем. Мне некуда торопиться, и время работает на меня…»

        …Позже Даниэль так и не смог припомнить, что понадобилось ему на кухне в ту судьбоносную для него ночь, когда он спустился вниз, почти на ощупь добрался до темного помещения и щелкнул выключателем.
        — Что ты тут делаешь, Милагритос?  — тут же вырвалось у него.
        В углу кухни, скорчившись на какой-то тряпке, и в самом деле лежала Милагритос.
        Она медленно приподнялась и, скрестив ноги, села по-турецки. Глядя на Даниэля из-под ладони, она жмурилась от света.
        — Выключи свет — скажу,  — попросила девушка.
        — Пожалуйста,  — удивленно сказал Даниэль, и комната погрузилась в темноту.
        — Не удивляйся,  — продолжала Милагритос,  — ведь тьма — моя стихия. Я в ней родилась, как рыба рождается в море, и долгое время не ведала, что такое свет. Лучше бы я вовеки этого не знала!
        — Почему?  — прозвучал голос Даниэля.
        — На этот вопрос я отвечу позже,  — прозвучал голос из темноты,  — а сейчас я объясню тебе свое присутствие здесь, в этом углу. Ведь тебя оно удивило?
        — Даже испугало,  — признался Даниэль.
        — Прости. Ты ведь знаешь, что я долгое время жила в лачуге у двух прохвостов, Ласары и Тоньеко. Ночью я так же спала на лохмотьях в углу, а днем просила подаяние…
        — Неужели?  — голос Даниэля дрогнул.
        — Да. Невидимые люди совали мне в руку деньги, а потом я их приносила своим хозяевам, за это они давали мне кров и пищу. В те времена, Даниэль, как ни странно, я не чувствовала себя несчастной.
        — Не может быть,  — усомнился Даниэль.
        — Может. Тому, кто находится на самом дне мыслимой человеческой беды, ниже падать некуда… Мне некогда было думать о себе. Да и незачем. За меня думали те, Тоньеко и Ласара. Я только выполняла их волю.
        — Неужели в этом можно находить отраду?  — пробормотал Даниэль.
        — Не знаю. Говорю тебе, я чувств своих прошлых не помню. Помню одни только ощущения: голод, холод, унижения, побои…
        — Унижение,  — прозвучал возглас Даниэля,  — о да, это и мне знакомо. Продолжай, прошу тебя.
        — А потом со мной произошло чудо. Меня как будто изъяли из темноты, из унижения, из нищеты, возвратили мне свет, любовь, даже богатство, все то, чего я не стоила и к чему не привыкла,  — и вот тут-то я ощутила себя несчастной. Но ты, наверняка, не поймешь.
        — Послушай,  — запинаясь, сказал Даниэль,  — нет, кажется, понимаю. Когда я учился в Италии, мне было плохо, невыносимо в казарме и на учениях. И я страстно мечтал о своем родном доме, о любви, о свободе…
        — …И вот ты вырвался на свободу,  — продолжила за него Милагритос,  — и стал несчастнее прежнего…
        — Да,  — согласился Даниэль.  — Я не должен говорить тебе это. Мужчине,  — он усмехнулся,  — не следует признаваться в таких вещах…
        — Сейчас мы с тобой не мужчина и женщина, а два голоса в темноте,  — уточнила Милагритос.
        — Две души,  — поправил ее Даниэль.
        — Две души, бредущие на ощупь… Спасибо, ты меня понимаешь. Я увидела свет. Я впервые увидела небо, деревья, людей, но вместе с ними увидела и свое отражение в зеркале… Вокруг меня было столько красивых, ясных лиц… Ирены, Хермана, Эстелы, твоей сестры, твое лицо, Даниэль… Я поняла, что я некрасива. Мне захотелось стать невидимкой, Даниэль!
        — Ты… ты вовсе не так некрасива, как полагаешь,  — голос Даниэля прозвучал искренне,  — у тебя неправильные черты лица, но в них есть свое очарование, Милагритос, и я не раз замечал это, когда вы все, с Херманом и детьми, приезжали к нам. Ты просто убедила себя в том, что некрасива!
        Милагритос долго не отвечала, а потом произнесла:
        — Спасибо. Но дело даже не в этом. Я чувствую, что никому не нужна, что меня здесь терпят из сострадания.
        Даниэль, натыкаясь на какие-то предметы, подошел к ней и сел рядом, привалившись спиной к стене.
        — То же самое я могу сказать о себе,  — проговорил он,  — меня здесь никто, кроме мамы, не любит. Даже хуже — меня презирают…
        — Как можно презирать тебя!  — вырвалось у Милагритос.  — Нет, это невозможно! Ты стоишь самых лучших чувств, Даниэль!
        — Неужели тебе и в самом деле так кажется?
        — Нет, не кажется! Я в этом уверена.
        — Спасибо. Но поскольку мы сейчас — два голоса в темноте, я скажу тебе то же самое: ты достойна любви, Милагритос, как достоин ее любой человек, имеющий глубокую душу и чуткое сердце.
        — А если я включу свет?  — взволнованно спросила Милагритос.
        — Нам не нужен свет. Если ты его включишь, ничего не изменится. Этот разговор уже не повернуть вспять…
        — Как реку,  — тихо проронила Милагритос.
        — Да, как реку,  — подтвердил Даниэль.

        Прокурор Фернандо Темес только что наконец взял отпуск, чтобы немного прийти в себя от свалившейся на него работы, когда ему позвонила из Майами его дочь Клаудия и сообщила, что она выходит замуж за журналиста Хуана Сильву.
        Имя это ничего не говорило Темесу, но Клаудия заверила его, что в Майами это человек известный.
        — Ты его давно знаешь?  — с тревогой спросил отец, хорошо зная свое взбалмошное дитя, способное на любые, даже самые сумасбродные выходки.
        — Да, мы встречаемся больше года,  — без особого вдохновения заговорила Клаудия,  — он глубоко порядочный человек, на этот счет можешь быть спокоен. И он сумеет обеспечить своей жене достойную жизнь.
        «Порядочный человек не женился бы на тебе»,  — хотелось возразить Темесу, но он вовремя прикусил язык.
        — Одним словом, я жду тебя, папа,  — вновь заговорила Клаудия,  — ты должен приехать на мою свадьбу.
        — Но ты любишь его?
        Клаудия рассмеялась. Темесу показалось, этот смех прозвучал безрадостно.
        — Достаточно того, что он без ума от меня, папочка,  — ответила она.  — Хуан понравится тебе. Вы с ним принадлежите к одному и тому же типу ревностных служак,  — ироническим тоном закончила она разговор и повесила трубку.
        …Хуан Сильва действительно понравился Темесу. Перед тем как познакомиться с женихом дочери, он взял в библиотеке подшивку газеты, в которой работал Сильва, и ознакомился с его статьями. Это были экономические обзоры и, насколько мог судить Темес, они принадлежали перу умного, дельного и вдумчивого человека, который даже обладал способностью строить прогнозы экономического будущего страны.
        После этого Темес позволил дочери представить ему своего жениха.
        Хуана Сильву нельзя было назвать красавцем, но весь его облик дышал внутренней силой и достоинством. Он держался любезно, хотя и был немногословен, а Темес очень ценил в мужчинах отсутствие болтливости.
        «Но сумеет ли он справиться с Клаудией?» — думал Темес, всматриваясь в претендента на руку дочери, без пяти минут ее мужа.
        Что он влюблен в Клаудию, это ясно как дважды два. Но она… Что испытывает она к жениху?.. Он еще раз спросил об этом дочь, когда они остались одни.
        — Уважение,  — был ответ.
        — Этого мало,  — поколебавшись, объявил Темес.
        — Что поделать… Я не могу забыть Карлоса Гальярдо. Долгое время мне казалось, что это легкое увлечение; но нет, теперь я понимаю, это была любовь,  — задумчиво проговорила Клаудия.  — Но Карлос далек от мысли соединить мою жизнь со своей…
        — Карлос,  — проворчал Темес,  — что может быть хорошего в сыне Хермана Гальярдо? Конечно, он пока ни в чем не замешан, мне это хорошо известно, но все же Херман воспитал его… И я уверен, воспитание это еще проявится в будущем… А его отца Хермана я еще посажу в тюрьму. Долго не удавалось схватить этого типа за руку, но теперь у меня есть кое-что против него… Впрочем, давай не вспоминать больше Гальярдо накануне такого торжественного дня… Итак, завтра твоя свадьба…
        Но Гальярдо как будто специально не давал Фернандо Темесу забыть о себе.
        В разгар свадьбы Темеса позвали к телефону. Звонил капитан Портас.
        — Вы, конечно, не читали вчерашних газет,  — заговорил он.  — Позавчера ночью при весьма странных обстоятельствах погиб Херман Гальярдо.
        — Значит, Карлос сейчас в Каракасе?  — был первый вопрос, который задала отцу Клаудия, как только тот рассказал ей о своем разговоре с Портасом.
        Темес, погруженный в свои мысли, отмахнулся от нее.
        — При чем тут Карлос?  — пробормотал он.  — Карлос меня не интересует.
        — Зато меня — очень,  — дочь круто повернулась на каблучках и отошла к гостям.
        Темес проследил за ней рассеянным взглядом. Плохи дела, подумалось ему… Она присутствует на собственной свадьбе с таким видом, точно все происходящее мало ее касается… Первым его движением было сказать дочери, что он сейчас же вылетает в Каракас… Но поступить таким образом — значит нанести ей тяжелое оскорбление. Клаудия и так часто упрекает его в том, что работа мешает ему как следует выполнять отцовские обязанности. Нет, он должен задержаться, хотя бы еще на несколько дней.
        И снова мысли Темеса вернулись к тому, о чем ему только что рассказали.
        Значит, змея укусила саму себя за хвост. Мафиози Гальярдо наверняка убила мафия, а не какие-то там мифические террористы. Вернувшись, он проведет расследование. Эти местные профаны ни на что не способны. Им лишь бы поскорее закрыть дело. Даже Ирену Гальярдо им не удалось допросить, а она наверняка что-то знает. Херман пытался удрать в Колумбию, а они его выследили и прихлопнули. Проклятая мафия! Темес не был слишком большим идеалистом, и в то же время не верил в непобедимость мафии. Конечно, она обвила собою государственные структуры, как лиана-душительница в тропических лесах обвивает деревья. Кольца этой лианы все глубже внедряются в кору дерева и способны даже перерезать его. Тогда нарушается нормальное сокодвижение, и дерево засыхает. Но он подсечет эту лиану под корень, чего бы это ему ни стоило.
        Шум свадьбы мешал Темесу сосредоточиться на какой-то мысли, которая никак не проявлялась у него в голове.
        Неясное ощущение говорило ему: что-то здесь не так. Труп, по утверждению Портаса, обгорел так сильно, что Хермана нельзя было узнать… нельзя было узнать… Вот оно! Итак, никто не смог опознать труп.
        Черт возьми, да сделали они вскрытие, установили ли хотя бы группу крови погибшего, перед тем, как сунуть его в землю? Осмотрели ли челюсть? Кажется, у Гальярдо были на редкость здоровые зубы, Темес даже несколько завидовал его широкой ухмылке. Вдова, видите ли, была в шоке, ее никто толком не допросил. На все вопросы о происшествии отвечал случайный свидетель… Пожарные затоптали все следы, которые могли быть, конечно, не говоря о том, что главные следы уничтожил огонь… Надо будет проверить всех, кто останавливался в этой гостинице в роковую для Хермана Гальярдо ночь.
        А главное, необходимо провести эксгумацию трупа. Конечно, родные подымут вой. Неврастеничка Ирена теперь в Каракасе, у Эстелы ди Сальваторе… Разговор об эксгумации надо вести не с ней, а с сыном Хермана Гальярдо Карлосом.
        И он, как только что Клаудия, спросил самого себя:
        — А вернулся ли Карлос Гальярдо из Мадрида в Каракас?

        Глава 24

        Позвонив матери в Мадрид, Карлос услышал ее непривычно возбужденный голос.
        — Ну наконец-то! Карлос! Где ты пропадал? От тебя не было звонка целых два дня! Я места себе не нахожу…
        — Мамочка, успокойся, дорогая. Со мной все в порядке,  — поспешил ответить Карлос.  — А вот что с тобой там? Ты здорова?
        — Да. Просто я звонила по всем отелям, а тебя нигде не было…
        — Я уезжал на некоторое время в горы посмотреть участок для возможного строительства гостиницы. Но что все-таки случилось? Зачем тебе понадобилось меня срочно разыскивать?
        — Ох, Карлос, не знаю, как тебе это и сказать,  — произнесла Амалия растерянно, потому что, как выяснилось, она не была готова к подобному разговору.  — Случилось… Случилась беда…
        — Мамочка, ты не щади меня, говори прямо,  — поняв ее состояние, сказал Карлос.
        — Сыночек, мужайся. Это очень печальная новость…
        — Да говори же наконец!  — теряя терпение, крикнул в трубку Карлос.
        — Твоего отца, Хермана… больше нет в живых… Похороны были вчера…
        Сбивчиво и путано Амалия рассказала о пожаре, но из всего услышанного Карлос понял только одно: отца нет в живых.
        — Я сейчас же вылетаю в Мадрид,  — бросил он матери.  — А ты, пожалуйста, держись. Не плачь. До встречи!
        В самолете Карлос пытался до мельчайших подробностей вспомнить тот день, когда произошло несчастье. Нет, никакой тревоги, никаких дурных предчувствий он тогда не испытывал. Наоборот, был безмятежно счастлив… К горечи потери добавились еще и угрызения совести.
        — Карлос,  — дотронулась до его руки сидящая в соседнем кресле Валерия.  — Вам совсем плохо? Может, попросить у стюардессы сердечных капель?
        — Нет, ничего не надо,  — очнулся от своих переживаний Карлос.  — Капли в этом случае вряд ли помогут.
        Он взял руку Валерии в свою и надолго замолчал. Валерия сидела, не шелохнувшись, чтобы не нарушить этого молчания каким-нибудь неосторожным словом или движением. Ей казалось, да что там казалось — она чувствовала это каждой клеточкой своей ладони, что Карлос понемногу успокаивается, обретает душевное равновесие.
        — Спасибо,  — сказал он, наконец, слегка сжав руку Валерии.  — Спасибо. Вы мне очень помогли.
        Она не стала спрашивать, чем уж так помогла ему, не стала и возражать: раз говорит, что помогла, значит, так и есть на самом деле. За время их недолгой поездки, которую, к тому же, пришлось прервать, между Валерией и Карлосом установилось такое доверительное взаимопонимание, когда можно было обходиться даже и без слов.
        Валерия по неопытности воспринимала это как должное, а Карлос не переставал удивляться тому, как совпадают их настроения и желания. Ни разу не было случая, чтобы одному, скажем, хотелось гулять, а другой мечтал лишь о том, как бы хорошенько отоспаться. Они словно были настроены на одну эмоциональную волну и с легкостью плыли по течению в то неизведанное, куда несла их эта теплая и ласковая волна.
        Валерия сознательно старалась не думать о том, какие чувства испытывает к Карлосу. Ей хорошо с ним, спокойно и радостно, а этим надо дорожить. Пусть все идет, как идет. Нечего предвосхищать события и заранее готовиться к худшему. На этой мысли она всякий раз и прерывала свои размышления, не желая признаваться в том, что уже слишком привязалась к Карлосу, который любит, увы, не ее, а совсем другую женщину.
        В отличие от Валерии, Карлос не избегал прямых вопросов — зачем ему эта девушка и как их отношения смогли бы развиваться в дальнейшем? Вот только ответов пока не находил. Для него было очевидно, что с Валерией их связывает влюбленность, причем взаимная. Но ведь не всякая влюбленность перерастает затем в любовь, и Карлос опасался, что нечаянно заморочит девушке голову, а потом опять не сможет забыть Ирену.
        Воспоминания об Ирене отдавались в его сердце слабой, едва уловимой, болью, точно эхо давней любви и печали настигало Карлоса в его счастливом настоящем и, дразня, обгоняло, забегало вперед, в будущее. Эхо не до конца изжитой любви и радовало, и путало Карлоса. Радовало — потому что за много лет он привык ощущать себя любящим, но отвергнутым, это создавало иллюзию чего-то незыблемого в его жизни. Свою неизбывную любовь к Ирене он, сам того не понимая, рассматривал как некую точку опоры и не хотел лишиться ее ни при каких обстоятельствах. Даже когда с воодушевлением говорил матери и Пилар о вновь приобретенном чувстве свободы, эта привычная точка опоры продолжала присутствовать в его сознании.
        Но вот пятачок под ногами впервые покачнулся, зашатался, грозя совсем рассыпаться в пыль, и Карлос испугался, что сможет потерять свое весьма зыбкое равновесие. Однако воспоминания об Ирене опять придали Карлосу некоторую устойчивость, и он понял, что это и есть тот противовес, который не дает ему окончательно вострить в свободном полете.
        И тогда пришлось впервые испытать страх уже совсем по другому поводу: Карлос испугался за Валерию, за это доверившееся ему юное, чистое существо, которое он не вправе обманывать, приручая. По всему выходило, что надо бы отказаться от общения с Валерией, причем сделать это следовало немедленно, иначе разрыв будет очень болезненным. Но сама мысль о разрыве с Валерией показалась Карлосу кощунственной, несправедливой. Почему? Почему надо порывать с нею, если им так хорошо, так легко вместе?! Кому станет лучше оттого, что они расстанутся? Валерии? Карлосу? Может быть, Ирене? Нет, никому это не нужно. Вот только случится ли так, что память об Ирене не позволит им с Валерией быть по-настоящему счастливыми?
        Все эти сомнения накатывали на Карлоса глубокой ночью, когда он оставался в номере один. А потом наступало утро, и он едва ли не вприпрыжку мчался в холл, чтобы увидеть там Валерию и провести с ней еще один долгий счастливый день…
        «Мне тоже не мешало бы уехать куда-нибудь на недельку одному, чтобы разобраться в себе и в своих чувствах»,  — подумал он однажды и на всякий случай решил быть предельно осторожным в отношениях с Валерией, чтобы не дать ей сейчас никаких надежд на нечто большее, чем дружба.

        Валерия позвонила отцу на следующий день после своего отъезда из Мадрида. Разумеется, она и не рассчитывала, что отец похвалит ее за столь странный и дерзкий поступок — уехать, не предупредив, не попрощавшись, да еще со спутником, чье имя отцу ничего не говорило. Но Валерия и предположить не могла, что ее всегда такой добрый и нежный папа может быть настолько разгневанным и даже грубым.
        — Немедленно возвращайся домой!  — срывающимся голосом закричал он в трубку.  — Иначе я вынужден буду вернуть тебя с помощью полиции!
        — Папочка, успокойся,  — попыталась вставить слово Валерия, но отец ее не услышал.
        — Ты опозорила меня! Наплевала на мое доверие. Уехала с каким-то проходимцем! Обманула меня и сеньора Санчеса!..
        — Папа, я не позволю тебе говорить так ни обо мне, ни о Карлосе Гальярдо!  — низким, не свойственным ей голосом четко произнесла Валерия, и отец умолк, пораженный.  — Да, я не позволю!  — повторила Валерия.  — Ты сейчас рассержен, я это могу понять, но давай все же обойдемся без оскорблений.
        — Валерия, дочка, прости меня,  — едва не плача, вымолвил Де Монтиано.  — Возможно, я чересчур вспылил, но уже вторые сутки я не нахожу себе места, все жду твоего звонка. Почему ты уехала так скоропалительно? Что с тобой случилось, моя девочка? Кто, наконец, этот Карлос Гальярдо?
        — Папочка, я объясню тебе все по приезде. А сейчас ты просто поверь мне, что я поступила правильно. Здесь я могу все хорошенько обдумать и не сделать ошибки.
        — Ты имеешь в виду Санчеса?  — догадался Де Монтиано.
        — Да.
        — Но ведь ты уехала не одна! Этот Гальярдо может повлиять на твое решение.
        — Нет, папа, он не станет навязывать мне своего мнения,  — уверенно заявила Валерия.  — Это очень тактичный, порядочный человек, поверь. Ты сам в этом убедишься, когда познакомишься с ним.
        — У меня на сей счет другие сведения,  — вырвалось у Де Монтиано.
        — Что?  — сразу же ухватилась за эту фразу Валерия.  — Сведения о Карлосе? Ты наводил о нем справки? И кто ж это, позволь узнать, дал ему такую характеристику? Уж не Родриго ли?
        — Почему ты решила, что это Родриго?  — насторожился отец.
        — Не знаю,  — подумав, ответила Валерия.  — Просто я ни с кем, кроме него, о Карлосе не говорила.
        — Так…  — что-то про себя соображая, молвил Де Монтиано.  — А об отце Карлоса Гальярдо вы тоже говорили с Родриго?
        — Об отце?  — попыталась вспомнить Валерия.  — Кажется, нет. Мне известно, что у Карлоса неродной отец, но, по-моему, я не рассказывала об этом Родриго.
        — И это все, что тебе известно об отце твоего нового приятеля?  — спросил Де Монтиано.
        — Папа, я не могу понять, при чем тут отец Карлоса? Ты объясни, пожалуйста.
        — Да, ты права, отец твоего спутника тут ни при чем,  — ушел от ответа Де Монтиано.  — И все же меня очень беспокоит это твое новое знакомство… Может, ты вернешься прямо сейчас, дочка?
        — Папочка, ты беспокоишься абсолютно зря. Мне здесь хорошо. Я приеду через неделю, а тебе буду звонить каждый вечер. Договорились?
        Отец не ответил ей, и Валерия поняла, что все дальнейшие слова будут для него неубедительными.
        — Ладно, папочка,  — сказала она, вздохнув.  — Я тебя целую. До завтра!
        Настроение, однако, у нее испортилось, и, подумав некоторое время, она набрала номер Рамиреса.
        — Дядя Лео? Здравствуй! Рада тебя слышать!  — Валерия обращалась к Рамиресу так, как привыкла называть его с детства.  — У меня к тебе большая просьба.
        Далее она рассказала все, что с нею случилось в последние дни, и попросила Рамиреса поддержать отца, развеять его сомнения относительно Карлоса Гальярдо.
        — Но я тоже не знаком с этим человеком,  — напомнил Рамирес.  — Ведь ты не удосужилась представить его ни мне, ни Артуро.
        — Прости, так получилось. Но ты можешь мне поверить на слово, что Карлос — замечательный человек?
        — Хотелось бы верить,  — уклончиво ответил Рамирес.
        — Дядя Лео, неужели и ты не можешь меня понять?  — пришла в отчаяние Валерия.  — Ты, наверное, думаешь, что Карлос докучает мне своими ухаживаниями, что он воспользовался ситуацией? Так я могу сказать, что у нас просто дружеские отношения, и не белее того. Ну как тебе еще объяснить?… Помнишь, ты все время говорил, что мы с Родриго — разные люди? Говорил, что Родриго — скрытный, себе на уме и все такое прочее?.. Помнишь?
        — Да, разумеется,  — подтвердил Рамирес.
        — Так вот, Карлос — полная противоположность Родриго!  — воскликнула в запальчивости Валерия.  — С Карлосом легко, он весь — как на ладони. Я это вижу, чувствую! Ему нечего скрывать от меня, да и незачем. Словом, он совсем такой же, как я, только постарше.
        — Ладно, ладно,  — рассмеялся в трубку Рамирес.  — Можешь считать, что теперь ты меня полностью убедила.
        — Правда, дядя Лео? Спасибо тебе!  — не удержалась от восторженного возгласа Валерия.  — Ты всегда понимал меня лучше других.
        — И тебе спасибо — за доверие,  — растроганно произнес Рамирес.  — Я верю тебе, моя девочка. Но все же скажи хотя бы, чем занимается твой Карлос и где вы с ним познакомились. Мне это нужно, чтобы как-то успокоить Артуро.
        — Карлос недавно приехал из Венесуэлы. Вместе с матерью. Остановились они пока в отеле, но собираются жить в Мадриде постоянно. Карлос занимается гостиничным бизнесом и намерен вскоре открыть здесь, в Испании, свое дело. Для этого ему и понадобилась поездка. Он присматривает участки для возможного строительства гостиничных комплексов. А познакомились мы, в общем, случайно. Он со своей мамой был в Толедо, я снимала их. Потом этот материал взяли у меня на телевидении. Ты не смотрел его?
        — Как же не видел? Видел! Разве мог я пропустить твою первую работу на телевидении! Теперь я, кажется, понял, о ком идет речь. Спасибо, ты сообщила мне достаточно для того, чтобы я мог говорить с твоим отцом.
        — Ты прелесть, дядя Лео!  — сказала Валерия.  — Я тебе позвоню завтра вечером.

        Рамирес сдержал слово, данное Валерии: утром следующего дня он уже был в банке у Артуро Де Монтиано. Каких-либо справок о Карлосе Гальярдо он наводить не стал: во-первых, потому, что поверил Валерии, а во-вторых, потому, что припомнил эти лица — матери и сына.
        — Вспомни, у них очень приятные, располагающие лица,  — говорил он Артуро.  — А если не помнишь, то посмотри кассету. У Валерии наверняка сохранилась запись того материала.
        — Она что, жаловалась тебе на меня?  — с обидой спросил Де Монтиано.
        — Нет, просто позвонила мне,  — несколько покривил душой Рамирес.  — Но настроение у нее было не из лучших. Артуро, ты, по-моему, зря беспокоишься. Твоя дочь уже взрослая, и ей надо бы доверять…
        — Она и про Санчеса тебе рассказала?  — недовольно прервал его Де Монтиано.
        — В общем, да,  — не стал скрывать Рамирес.
        — То-то ты обрадовался!  — воскликнул Де Монтиано.  — Теперь я понимаю, почему ты защищаешь Валерию: счастлив, что она сбежала от Родриго.
        — Я же говорю, твоей дочери вполне можно доверять: у нее хороший вкус,  — принял вызов Рамирес.
        — А известно ли тебе, что отец этого Гальярдо замешан в торговле наркотиками?!  — выпалил Де Монтиано.
        — Нет. Но каким образом это стало известно тебе?
        — Санчес сказал.
        — Так я и думал — рассмеялся Рамирес.  — Вот когда этот «благородный» сеньор приоткрыл свое истинное лицо! Сдали-таки нервы у голубчика! И ты ему поверил?
        — Санчес никогда не станет говорить того, чего не знает,  — твердо заявил Де Монтиано.  — Он обеспокоился, что Валерия стала встречаться с Гальярдо, и специально навел о нем справки.
        — Поди ж ты, какой шустрый!  — заметил Рамирес не без издевки.  — Он и доказательства тебе представил?
        — Я не требовал доказательств. Мне было стыдно перед Родриго за свою дочь. Это ж надо — вечером соглашается стать его женой, а утром бежит из города с неким Гальярдо!
        — Возможно, тебе еще не раз придется благодарить его за то, что он вовремя оказался рядом с твоей дочерью,  — молвил Рамирес.
        — Сомневаюсь,  — раздраженно ответил Де Монтиано.  — Пока что этот Гальярдо лишь серьезно поссорил меня с дочерью.
        — Не надо валить с больной головы на здоровую,  — рассердился Рамирес.  — Если кто и виноват в том, что произошло, так это даже не Санчес, а ты! Потому что позволил Санчесу столько лет вертеться вокруг Валерии. Не я ли тебе всегда говорил, что он очень умело отваживает от твоей дочери всех, даже потенциальных, поклонников. О том скажет что-нибудь плохое, о другом, и, глядишь, Валерия начинает смотреть на человека уже глазами Санчеса. Вот только с Гальярдо он оплошал. Не успел заранее настроить против него Валерию. Зато теперь мы имеем возможность представить, какими приемами он обычно пользовался. Опорочить человека, облить грязью — это у него называется «навести справки».
        — Но почему ты так уверен в непогрешимости Гальярдо?  — не без удивления спросил Де Монтиано.  — Ведь ты его совсем не знаешь!
        — Да, я не знаком с Гальярдо, но зато прекрасно знаю Санчеса! И этого мне достаточно, чтобы верить не ему, а Валерии! А если этого недостаточно для тебя, то я тоже могу справиться по своим каналам об отце Карлоса Гальярдо. И уверен, что тогда твои Санчес будет полностью посрамлен!
        — Что ж, сделай милость, расследуй,  — неожиданно согласился с его предложением Де Монтиано.  — Буду тебе очень признателен.
        — Ладно, я займусь этим, хотя и без большой охоты,  — сказал Рамирес.  — А ты, пожалуйста, не мучай девочку своими упреками. Пусть она отдохнет как следует и спокойно разберется в себе. Обещаешь?
        — Постараюсь,  — не слишком уверенно пообещал Де Монтиано.

        Глава 25

        Известие о смерти Хермана буквально подкосило Карлоса. К горечи утраты примешивалось острое чувство вины: не был внимательным к отцу, не ценил его, не сказал ему всех добрых слов, которые он заслуживал. А сколько горя принес ему, пытаясь во что бы то ни стало заполучить в жены Ирену!.. Карлос обвинял себя в эгоизме, черствости, жестокости, и не искал оправдания. Лишь сейчас он понял, насколько дорог ему был Херман — единственный человек, которого он называл отцом. Да если бы сейчас все можно было повернуть вспять, то Карлос и малейшим намеком не высказал бы своего чувства к Ирене, а прямо со свадьбы уехал бы обратно в Испанию. Там все постепенно забылось бы, утряслось. Но он предпочел растравлять себя, распалять свое сердце… Сколько раз предлагал он Ирене бежать вместе с ним! А сколько раз говорил отцу, что все равно добьется любви Ирены!..
        «Господи, прости мне этот чудовищный эгоизм,  — молил Карлос.  — Я, я один загубил жизнь и отцу, и Ирене. Даже когда у меня достало сил отступиться от Ирены, это оказалось слишком поздно: их счастье с отцом было таким недолгим…»
        Казнился Карлос и от того, что не смог попасть на похороны. Ему казалось, что все это неспроста, что сам Господь не допустил его туда, потому что вина его перед отцом чересчур велика. «Прости, папа, прости!  — шептал Карлос исступленно.  — Прости, если слышишь меня! Я всегда любил тебя! Я люблю тебя, отец!»
        В том, что ему следует немедленно лететь в Каракас, у Карлоса не было никаких сомнений. Да, на похороны не успел, но все равно надо ехать туда, надо повиниться перед отцом хотя бы у его надгробия…
        Амалия приготовилась лететь в Венесуэлу вместе с сыном, но Карлос, очнувшись на какое-то мгновение от горя, заметил, что мать выглядит осунувшейся и словно бы нездоровой.
        — Ты не заболела, мама?  — спросил он обеспокоенно.
        — Нет, сынок. Просто сердце немного жмет в последние дни и бессонница замучила. Ведь одно несчастье следует за другим…
        — А что еще случилось?  — встревожился Карлос.
        — Я не хотела тебе говорить, но, наверно, ты должен это знать. Беда случилась у Пилар. Погиб ее ребенок. И женщина, которая его воспитывала, тоже погибла.
        — Боже мой!  — воскликнул Карлос.  — Как же все это перенесла Пилар? Ты ее видела?
        — Нет,  — печально развела руками Амалия.  — Она поехала куда-то в горы, искать сына, и до сих пор не вернулась. Позвонила матери оттуда, сказала, что хочет побыть одна. А что все это может означать — одному Богу известно. Я очень боюсь за Пилар… Донья Флора тоже волнуется, не отходит от телефона. По этой причине дон Хесус и не может выехать в Каракас к Ирене. Ты ведь знаешь, как он всегда хлопочет вокруг Флоры. А сейчас ее действительно нельзя оставлять одну.
        Говоря все это, Амалия разволновалась, и Карлос увидел, как испарина выступила у нее на лбу.
        — Мама, ты совсем слабая. Тебе нельзя в таком состоянии пускаться в дорогу,  — решительно произнес он.  — Сейчас я вызову врача к только потом полечу. Один.
        — Сынок, я вполне смогу осилить этот перелет,  — попыталась возразить Амалия.
        — Нет, не стоит рисковать. Я уеду ненадолго. Думаю, что пробуду там не больше недели. А о тебе позаботятся Альберто и Кати, я их об этом попрошу.
        — Ты… собираешься вернуться из Каракаса так скоро?  — не поверила услышанному Амалия.  — Если ты делаешь это из-за меня, то я могу прилететь попозже, когда немного поправлюсь.
        — В этом нет необходимости,  — уверенно ответил Карлос.  — Я не могу отсутствовать долго, потому что уже заключил некоторые контракты. У меня здесь много дел, мама.
        — Но твоя помощь может понадобиться Ирене, Хермансито…
        — Если им там совсем уж будет плохо, то я смогу привезти их на некоторое время сюда, в Мадрид. А потом пусть Ирена сама решает, где ей жить.
        Ответ сына озадачил Амалию, но она не стала больше задавать вопросов. «Неужели Карлос так убит горем, что даже Ирена отступила для него на задний план?  — с тревогой подумала Амалия.  — Бедный мой мальчик!»
        Она опять заговорила о том, что не должна оставлять его в такую трудную минуту, и готова лететь, но пришедший вскоре доктор настоятельно порекомендовал ей полежать несколько дней в постели, не подвергая себя никаким физическим перегрузкам.
        — Я буду звонить тебе каждый день,  — пообещал Карлос на прощание и нежно поцеловал мать.  — Ты только не думай о плохом, а постарайся как можно быстрее поправиться.
        В аэропорт его вызвалась отвезти Валерия, и Карлос не возражал: ему хотелось еще раз увидеть девушку перед отъездом.
        По дороге она рассказала о своем примирении с отцом и о Рамиресе, который во многом способствовал этому примирению.
        — А Санчес? Он больше вас не беспокоил?  — с некоторой тревогой спросил Карлос.
        — Нет, мы с ним не виделись,  — ответила Валерия.  — Но я сама позвоню ему и попрошу прощения за свое необдуманное обещание. Теперь я сумею это сделать, Даже если мне придется говорить с Родриго не по телефону, а глядя ему в глаза.
        Она вопросительно посмотрела на Карлоса: дескать, вы верите, что теперь я смогу с этим справиться? Карлос согласно кивнул.
        — Я буду звонить вам,  — сказал он с теплотой в голосе.  — А потом, когда вернусь, вы представите меня сеньору Де Монтиано? Я постараюсь развеять все его опасения относительно нашей дружбы. Если, конечно, в этом возникнет необходимость,  — добавил он не совсем уверенно.
        — Папа мне, в общем, поверил,  — промолвила смущенно Валерия,  — но я бы очень хотела, чтобы вы с ним познакомились. Когда папа вас увидит, то поймет, что волновался за меня совершенно напрасно… А когда вы вернетесь?
        — Пока не могу сказать ничего определенного. Все будет зависеть от обстоятельств. Если не случится чего-то непредвиденного, то, возможно, через неделю вы встретите меня здесь, в аэропорту. Встретите?
        — Да!  — с готовностью воскликнула Валерия.  — Вы только обязательно позвоните, каким рейсом будете вылетать.
        — Конечно-конечно,  — сказал Карлос, глядя на нее с благодарностью и нежностью.

        Отношения, установившиеся между Валерией и ее отцом, вряд ли можно было назвать полным примирением. Скорее, это было временное перемирие. Де Монтиано по-прежнему нелестно отзывался о Карлосе, чем очень огорчал Валерию.
        — К сожалению, я не могу сейчас представить тебе Карлоса,  — с обидой говорила она,  — а то бы ты увидел, насколько это симпатичный и порядочный человек.
        — Прямо так сразу и увидел бы!  — язвительно усмехнулся Де Монтиано.
        — Да, я уверена, что вы бы понравились друг другу!  — стояла на своем Валерия.
        — А что ж тебе мешает нас познакомить? Может быть, твой приятель все-таки побаивается взглянуть мне прямо в глаза?
        — Как ты можешь говорить такое, не зная человека!  — возмущалась Валерия.  — Карлос уехал в Венесуэлу, потому что у него умер отец.
        — Вот как? Прости, я, не знал…
        Де Монтиано не стал больше касаться этой болезненной темы — он решил дождаться, чем закончится «расследование» Рамиреса. Но тот почему-то не спешил докладывать о результатах своего поиска, и Де Монтиано вынужден был сам напомнить ему об этом.
        — Пока определенно могу сказать лишь то, что Карлос Гальярдо — вполне достойный человек,  — уверенно ответил Рамирес.  — А еще могу добавить, что Санчес оказался гораздо более ушлым, чем я о нем думал. Похоже, у него мертвая хватка, и так просто он от Валерии не отступится.
        — Ты можешь говорить яснее, Леонардо?  — не выдержал Де Монтиано.
        — Да, пожалуй. Представь себе, с Херманом Гальярдо в последнюю неделю происходило что-то странное. Сначала его, бизнесмена с безупречной репутацией, вдруг обвинили в торговле наркотиками, а затем и вовсе произошла трагедия: Гальярдо погиб во время пожара.
        — Валерия мне об этом говорила,  — глухо произнес Де Монтиано.
        — О чем?  — не понял Рамирес.  — О наркотиках?
        — Нет, о гибели Гальярдо-старшего.
        — Ну, это понятно: ведь Карлосу сразу же сообщили о смерти отца. А вот осведомленность Санчеса в этом вопросе меня не просто удивила, но, пожалуй, даже ошеломила. Ведь история с наркотиками ему стала известна едва ли не раньше, чем об этом узнала венесуэльская полиция! Кстати, я хотел уточнить: он говорил с тобой о Хермане Гальярдо в тот день, когда уехала Валерия?
        — Да, я хорошо помню наш разговор,  — подтвердил Де Монтиано.  — Именно тогда Родриго и сказал мне, что отец Карлоса Гальярдо замешан в наркобизнесе.
        — Ну вот, а детектив Портас, мой приятель из Каракаса, утверждает, что неприятности у Хермана Гальярдо начались на несколько дней позже. Значит, Санчес воспользовался таким источником информации, который твоему покорному слуге недоступен. Вот это работа — любой, самый опытный сыщик может позавидовать!
        — Но ты отклонился от главного,  — напомнил Де Монтиано.  — Скажи, Херман Гальярдо — преступник?
        — Мой коллега, Портас, в этом отнюдь не уверен. Он считает, что Гальярдо стал жертвой какой-то чудовищной провокации. А вот кто и зачем ее организовал — это Портасу еще только предстоит выяснить. В любом случае, Карлос Гальярдо к скандалу не имеет никакого отношения и остается вне всяких подозрений.
        — Малоутешительная новость,  — проворчал Де Монтиано.
        — Да, история неприятная,  — согласился Рамирес.  — Но не стоит впадать в пессимизм раньше времени. Подождем дальнейших сообщений от Портаса. И, пожалуйста, не беспокой зря Валерию.
        — Последней фразы мог бы и не произносить,  — с укоризной посмотрел на друга Де Монтиано.

        Пока Валерия раздумывала, надо ли ей звонить Санчесу и просить у него прощения, он сам объявился у них в доме и начал свою речь с извинений.
        — Валерия, Артуро, я очень виноват перед вами. Дал волю эмоциям и, кажется, невольно внес разлад в вашу всегда такую дружную семью. Простите меня.
        Такое начало разговора отец и дочь Де Монтиано восприняли с облегчением — им тоже было в чем повиниться перед Санчесом. Но он предложил как можно скорее забыть о досадной размолвке, и с ним охотно согласились.
        В течение всего вечера Родриго ни словом, ни взглядом не напомнил Валерии о предыдущем их разговоре, за что девушка была ему очень признательна.
        Простились они тепло, почти так же, как в прежние времена, и со стороны могло показаться, будто все вернулось на круги своя. Но Валерия уже твердо знала, что никогда не согласится стать женой Родриго Санчеса.

        Глава 26

        Херман очнулся в самолете и застонал. Первое, что он ощутил, была боль. Болела голова, болело тело. И так же больно забилась в сознании мысль:
        «Ирена! Где Ирена? Дети! Где дети?»
        Он вспомнил, как вытаскивал их через окно из горящего номера мотеля, а кто-то внизу принимал их и опускал на землю. Потом Херман собрался уже спуститься и сам, но тут… Больше он ничего не помнил.
        «Где я? Что со мной?» — продолжала работать беспокойная мысль.
        Но ответа на свои вопросы Херман получить не успел. Он не успел даже оглядеться и понять, что находится в салоне маленького частного самолета, какой когда-то был и у него. Не успел увидеть, кто еще летит с ним в небольшом тесном салоне. Темнота забытья опять навалилась на него, и он опять затерялся в этой темноте.
        Смуглый молодой человек деловито сунул в пластиковый пакет шприц и ампулу от снотворного. Он вовремя сделал укол своему подопечному. Тот снова заснул, и это было для него сейчас даже необходимо — с его-то ожогами! Да и удар по голове он получил приличный. Тут вполне может быть основательное сотрясение мозга. Но это уже Цунигу мало беспокоило. Операция прошла без сучка, без задоринки, так что смотреть в глаза боссу будет не стыдно. Сейчас Цунига сдаст своего пленника Яриме, и дело с концом.
        Ярима сидела в машине и ждала. Ждала, когда в небе появится серебристая птичка, будет расти, расти, пока наконец не сделается самолетом, самолет же пойдет на посадку и…
        Ярима ждала с таким напряжением, что даже устала. Ждала того, кто был для нее всем на свете — жизнью, смертью, любовью, ненавистью,  — ждала Хермана!
        Сколько лет они уже были вместе! Совсем девчонкой она стала его любовницей. Тогда он еще не спешил записаться в святые, и жили они весело и отчаянно. Рисковали жизнью, а потом могли сутки провести в постели, пить хорошее вино и заниматься любовью… Сколько горя он ей принес, женившись на Ирене!.. Впрочем, и Ярима им в отместку сделала не меньше. Небольшое, но утешение. Однако Ирена все-таки ухитрилась родить ему дочь. А Ярима — нет, хоть и прожили они потом в законном браке чуть ли не девять лет! И Яриме казалось, что жили они распрекрасно. Лично она была очень счастлива. Но Херману вдруг до зарезу понадобились дети, и он сбежал от нее в дурацкий Иренин курятник. А вдобавок еще заделался святым.
        Ярима никогда не испытывала особой надобности в детях. Ей был нужен мужчина, и она любила Хермана, лучшего из мужчин. Пока они были вместе, он и был настоящим мужчиной, а не какой-то размазней подстать своей унылой клуше Ирене. Он был сильным, веселым и рисковым, не щадил других и не жалел себя. А если Ярима пыталась добиться от него чего-нибудь слезами или громким криком, то в качестве самого веского аргумента Херман отвешивал ей пощечину, и Ярима понимала: он — хозяин, и она всегда будет служить ему как верная, преданная собака. При этом Херман был щедр, никогда не жадничал, не скупился — и домом, и деньгами она распоряжалась по своему усмотрению. Он не вмешивался в ее дела, не указывал, не мелочился. Но не терпел, чтобы и она вмешивалась в его дела, потому к ставил ее на место: нечего, мол, мне указывать! Эх, если бы Яриме удалось раскрутить его на старое! Расшевелить, заставить вспомнить молодые годы! Да он бы сто очков дал вперед Родриго Санчесу! По сравнению в Херманом Санчес все равно сосунок! Но вот как это сделать? Как?!
        Самолет приземлился, и Ярима очнулась от своей глубокой задумчивости. Хермана перенесли в машину, устроили на заднем сиденье, и Ярима, разом поздоровавшись и попрощавшись с Цунигой небрежным кивком, тронулась с места.
        Отъехав не слишком далеко, но сочтя, что никто уже ее не видит, Ярима остановила машину. Обернулась и стала смотреть на Гальярдо. Как она на него смотрела! Она ведь только мечтала, но никогда не надеялась на исполнение своей мечты. А теперь вот она, ее мечта: Херман спит в ее машине, и лицо у него измученное, страдающее. Но Ярима сделает все, чтобы он улыбался. Все сделает! Сделает все!
        Теперь она лихорадочно гнала машину вперед. Спешила туда, где они будут в одиночестве и безопасности. Убежище — маленький охотничий домик в горах, со всеми удобствами и охраной — им предоставил Санчес.
        Путь предстоял некороткий, и Ярима мчалась на предельной скорости. Она должна была доставить Хермана на место до его пробуждения. Гоня машину, все время прислушивалась — вот он шевельнулся, перевел дыхание, заворочался. Нет, все-таки спит, задышал ровнее, спокойнее. И опять заметался, даже застонал. И вновь тишина, и дыхание более или менее ровное…
        Херман очнулся опять со стоном. Болели, наверное, ожоги, но вдобавок еще онемело все тело, и нельзя было без боли шевельнуть ни рукой, ни ногой. Открыв глаза, он понял, что находится в машине, и машина мчится на предельной скорости. Его увозят, но куда? В зеркальце он увидел напряженное, сосредоточенное лицо Яримы, которая гнала машину во всю мочь, и зеркальце повернула так, чтобы можно было наблюдать и за ним. Херман тут же зажмурил глаза и выровнял дыхание. Пусть считает, что он спит. Ему нужно было подумать. Присутствие здесь Яримы было для него немалой неожиданностью. Он еще не забыл, как она стреляла в него, не забыл смерти Альваро. С появлением Яримы многое для Хермана стало гораздо яснее. В чем-в чем, а в сметке, сообразительности и быстроте реакции ему нельзя было отказать. Он и сообразил, что Ярима, очевидно, и была тем заинтересованным лицом, которое, приведя в действие неведомые ему пружины, обрушило на него катастрофу.
        «А Ирена? А дети?» — забилась тревожная мысль, и дыхание невольно участилось. В тот же момент Херман почувствовал, как напряглась, прислушиваясь, Ярима, и вновь постарался выровнять дыхание.
        «Только бы они были живы! Только были бы живы!» — повторял он про себя. С остальным можно будет справиться. Он сумеет не только вернуть себе честное имя, но и поквитаться с теми, кто на него посягнул. Не так-то легко Херман его заслужил, чтобы теперь все спустить с рук негодяям! Он пытался понять, кто же мог через столько лет припомнить ему старые грехи. Но никто, кроме Яримы, не приходил ему в голову…
        Херман почувствовал, что машина остановилась. И приготовился наблюдать сквозь полуприкрытые веки, что же будет дальше.
        Открылась дверца, его взяли грубовато, но бережно. Что ж, значит, он представляет собой некую ценность. Хотя, увидев рядом с собой Яриму, он в этом и не сомневался. В лицо ему ударил свежий смолистый ветерок. И вокруг было тихо-тихо, как бывает только в большом отдалении от любого жилья. Значит, его привезли в какую-то глушь. Но в какую? Они с Иреной ехали в Колумбию. Но где он находился сейчас — неведомо. Ну ничего, постепенно он все узнает. А может, и не постепенно. Лишь бы не было ничего серьезного с ногами и с головой.
        Та-ак, внесли в дом, налево, по лестнице вверх и потом направо, внесли в комнату. Значит, комната как раз где-то над входом. Положили на кровать и вышли, оставив его в покое. Что ж, можно оглядеться и пошевелить руками-ногами, чтобы определить, может ли он двигаться сам.
        Дверь скрипнула, очевидно, закрылась, и наступила тишина. Сквозь ресницы Херман попытался оглядеться. Дверь обычная, без стекла, но в любую минуту может открыться. Ну и черт с ней! Ему все равно важнее всего знать, может ли он стоять на ногах. И Херман, поднявшись рывком, сел на кровати. От того, что поднялся он резко, у него закружилась голова, но зато Херман понял, что и сидеть, и стоять он может. А вот ходить? Это так и осталось не выясненным, потому что ручка в двери повернулась, и Херман вытянулся на кровати. Он успел понять, что находится в частном доме, что комната обставлена тяжелой мебелью под старину, что здесь есть камин, и значит, он в тех местах, где бывает довольно прохладно. Глаз он больше закрывать не стал, внимательно смотрел на дверь и ждал продолжения. Он не сомневался, что войдет Ярима.
        Но вошел молодой человек, смуглый, с тонкими усиками. Херман не понял сразу, охранник это или слуга. Скорее всего, и то, и другое вместе.
        — Игнасио. К вашим услугам, сеньор,  — отрекомендовался он.  — Позвольте осмотреть вас. Я хоть и не врач, но смыслю и в ожогах, и в переломах.
        — Кто я, гость или пленник?  — осведомился Гальярдо.
        — Гость, конечно, вот только места у нас весьма уединенные,  — приветливо улыбнулся Игнасио.
        «Значит, я не ошибся, предположив, что привезли меня в глухое место,  — подумал Херман.  — Интересно, в какое?»
        — И где же я гощу?  — задал он следующий вопрос в то время, как Игнасио чем-то смазывал ему грудь и спину. Херман почувствовал жгучую боль и поморщился.
        — Вскоре вам станет легче,  — пообещал Игнасио, вопроса Хермана он будто и не слыхал.
        — Так где же я гощу?  — уже с напором спросил Херман.
        — У добрых людей,  — ответил Игнасио, разминая ему сперва руки, а потом ноги.
        — И как далеко простирается их гостеприимство?
        — Да хоть до конца ваших дней!  — добродушно-весело ответил Игнасио.  — Через недельку-другую будете бегать, как олень. А пока лежите, набирайтесь сил.
        И Херман снова остался один. Теперь он знал, что является пленником, но таким, которым дорожат, поскольку заботятся о его лечении. Дверь не запирают, значит, полагают, что убежать отсюда невозможно, то ли из-за строгой и надежной охраны, то ли из-за отсутствия транспорта и людей в этих местах. Но все постепенно выяснится, а пока, раз ему дают такую возможность, надо и впрямь набраться сил. В том, что ко всему этому причастна Ярима, Херман не сомневался. Ее отсутствие только подтверждало догадку Хермана. Он слишком хорошо знал Яриму: подлечит его, потом станет уговаривать, чтобы опять на ней женился. Значит, времени для раздумий будет достаточно, а пока можно и поспать.

        Ярима была очень довольна, что Херман так и не успел очнуться, пока она его везла в машине. Вступать в игру Ярима не спешила. Она хотела появиться перед Херманом как спасительница, а вовсе не как похитительница, и теперь тщательно обдумывала, каким образом ей обставить свое появление здесь.
        Один из охранников по просьбе Яримы съездил в город и привез свежие газеты. Сообщение о пожаре в мотеле мелькнуло в двух или трех венесуэльских изданиях, и всюду было ясно сказано, что Ирена и дети остались живы, а погиб лишь Херман Гальярдо. Это совсем не устраивало Яриму. Зато в колумбийской провинциальной газетке сообщалось, что при пожаре в мотеле пограничного города Сан-Кристобаль погибло все семейство — муж, жена и двое детей. Вот это подходило куда лучше. Ярима отложила газету в сторону и велела отнести ее Гальярдо вместе с ужином. Сама она собиралась появиться у него денька через два, не раньше.

        Так из газеты Херман узнал, что Ирена и дети все-таки погибли, а сам он находится в Колумбии, поскольку газета колумбийская. В ней говорилось о теракте, о похищенных деньгах и драгоценностях. Но Херман знал, что все это глупости. Кто-то сводил с ним старые счеты. Значит, их гибель была предрешена, и человек, которому он передал бесчувственную Ирену и детей, был убийцей. Прошлое мстило Херману. И как страшно оно мстило! Своими руками он погубил собственную семью. За его грехи пострадали невинные жертвы. Тупое безразличие овладело Херманом.
        Зачем ему теперь жизнь? В ней нет никакой логики! Пока Херман подвизался в наркобизнесе, то никого не боялся и точно знал, что никто и пальцем не посмеет тронуть ни его, ни его семью. А когда зажил, как мирный обыватель, честный, благонамеренный и законопослушный, его тут же настигло возмездие.
        Херман рассуждал, проговаривая про себя какие-то псевдоумные, псевдоморальные сентенции только для того, чтобы не завыть от боли диким звериным воем! Он не мог жить без Ирены! Не мог жить без Мартики! Без Хермансито! Не мог! Не хотел! Не желал! И Херман, в самом деле, завыл.
        Услышав этот страшный, почти нечеловеческий крик, Ярима вздрогнула, ей сделалось не по себе.
        К утру у Хермана начался жар, он впал в беспамятство, бредил. Ярима стала опасаться за его жизнь. Дни и ночи сидела она возле его постели как преданная сиделка, а Херман звал Ирену, Мартику, Хермансито, никого не узнавал и не приходил в себя. Затем температура постепенно стала падать, Херман уже не метался в лихорадке, и Ярима понемногу стала позволять себе отсыпаться в соседней комнате.
        Наконец настал день, когда Херман очнулся. Он был слаб, как младенец, но в душе его царило столь же младенческое спокойствие. Болезнь, конечно, не примирила его с невозвратимой потерей, но принесла ему то решение, благодаря которому он теперь хотел жить и согласен был копить на это силы. Херман понял, что должен во что бы то ни стало восстановить свое честное имя. Его жена, его дети не могли остаться в памяти как жертвы очередной разборки между дельцами темного беззаконного мира. Они заплатили жизнью за его давнюю причастность к темным делам, именно поэтому он обязан был постоять за семью и за себя, распутать преступную махинацию и виновников сдать полиции. Херман не сомневался в участии и виновности Яримы, но одна справиться с такой сложной операцией она не могла, и поэтому надо было узнать, кого она призвала себе на помощь. Рано или поздно Херман найдет этих людей, поймает их с поличным и докажет идиоту Темесу чудовищную несправедливость его обвинений. Негодяи не останутся безнаказанными, они понесут заслуженную кару за то, что обагрили руки кровью невинной женщины и детей. Думая об этом, Херман
чувствовал, как слезы жгут ему глаза, и к горлу подкатывает комок. В своем спасении он видел перст Божий: его оставили в живых, чтобы он мог восстановить справедливость.
        Он старался не давать воли эмоциям, принуждая себя размышлять о намеченной цели и о том, как ее осуществить. Значит, выходит, что Ярима, наворотив Бог весть чего в Венесуэле, нашла себе приют в Колумбии? Херман пытался сообразить, кто же тут работает, с кем она могла войти в контакт? Но очень быстро понял: он так давно отошел от дел, что никого уже не знает.
        Поэтому всю необходимую информацию придется выведать у Яримы, каким бы тяжким для Хермана ни было это общение. Ничего, кроме неприязни к этой маленькой злобной хищнице, он не испытывал. С годами, узнав истинную цену и хорошему, и дурному, Херман стал сторониться дурного. В Яриме же ему претили низменность ее примитивных инстинктов и врожденная грубость натуры. А теперь он вдобавок знал, что она виновна в гибели его близких. Но надо себя пересилить и поговорить с Яримой мирно…
        Каждый вечер перед сном он клялся Ирене и детям, что восстановит их честное имя, что никто не посмеет считать их семьей преступника, застигнутого во время бегства от справедливого возмездия.

        Глава 27

        Пилар ехала на машине. День был солнечным, и вчерашнее казалось сном. Пилар попыталась узнать увитый плющом домик, но он так и не попался ей на глаза. Ехала она и размышляла. Как бы ни складывалась ее жизнь, а складывалась она, прямо скажем, не слишком удачно, Пилар все-таки не была готова к выходу, который предложила ей цыганка. Конечно, вчера она была в отчаянии,  — Пилар не могла этого отрицать,  — но сегодня, глядя на пламенеющие по склонам гор виноградники и синеву неба, она чувствовала, что все вокруг ей мило, и она готова была жить, пусть нескладно, пусть несчастливо, но все-таки жить, во что бы то ни стало жить!
        Пилар сама удивилась настоятельности своего желания: оно делало ее сильной, независимой, давало радость. Вот уж чего-чего, а радости она не ждала. Ей казалось, что она никогда больше не будет радоваться. Потом вспомнила Карлоса и поняла, что расстались они навсегда. Поняла и приняла разлуку как неизбежность. Собственно, они никогда и не были вместе, она всегда гналась за ним, а он убегал. «Запретный» — вспомнила она слово цыганки.
        Дорогу перебежала собака и помчалась дальше через поле, деловито, сосредоточенно.
        «У каждого свой путь»,  — подумала Пилар.
        Сейчас она следовала путем своего мальчика, но не ведала, куда этот путь ее приведет. Он был открыт в бесконечность, и Пилар этому тоже радовалась. Не принимала никаких решений. Просто двигалась вперед.
        К полудню она добралась до станции, где когда-то, впрочем, не так уж давно, высадились сеньора Амаранта и Хулио. Неподалеку от станции Пилар увидела кафе. «Наверняка, тут они и перекусили»,  — подумала она и остановила машину.
        Толстяк-хозяин приветливо ей улыбнулся.
        — Проголодались?  — весело спросил он.
        — Очень,  — ответила Пилар.
        Хозяин принес ей дымящуюся баранью похлебку в глиняной миске, но Пилар медлила, не начинала есть.
        — У вас тут недавно случилось несчастье, пропали женщина и мальчик,  — не слишком решительно начала она.
        — Как же, как же,  — сразу погрустнев, сказал хозяин.  — Вот вы, значит, сюда зачем. Родня, что ли?
        — Тетка,  — ответила Пилар.
        — Да вы с мальчиком и похожи. Видать, в вашу породу пошел. С матерью-то они совсем разные. Вот тут они и сидели, где вы сидите, кушали с большим аппетитом. А потом мой сынок отвез их на тележке в горы.
        — А меня он не отвезет?  — спросила Пилар.
        — Почему ж не отвезти? Отвезет. Я письмо вашему брату отписал, рассказал все как есть. Большое вышло для вас горе.
        Глаза Пилар вдруг невольно наполнились слезами.
        — Да вы поплачьте, а коли там походите, мессу отслужите, помолитесь, глядишь, и полегче вам станет. У меня у самого старший сынок в горах замерз, попал в буран и не выбрался. Много лет прошло, а сердце все одно болит. Горы они такие… Так что вы плачьте, плачьте, горе, оно слезами и выйдет.
        Хозяин отошел, не мешая Пилар есть похлебку и плакать.
        — Сразу поедете или как?  — крикнул он с порога.
        — Сразу,  — ответила Пилар.
        Поела, вышла во двор, увидела ослика, тележку.
        «Этот самый ослик их и вез»,  — подумала она.
        — За машину не беспокойтесь, в целости-сохранности будет,  — пообещал хозяин.
        Она взяла из машины сумку с вещами, села в тележку. Тронулись.
        Пилар смотрела по сторонам и все пыталась представить, о чем думал Хулио, видя вот это самое ущелье, горы — суровые и неприступные, и небо над ними — синее-синее. День ведь тогда был солнечный, Пилар это прекрасно помнит. Кто, как не она, проводила их, мысленно пожелала счастливого пути?..
        Громко цокали копытца, поскрипывала тележка, и все-таки вокруг было тихо, и казалось, ничто не может нарушить этой всеобъемлющей неземной тишины.
        — Вот вы везли женщину с мальчиком, расскажите мне о них,  — попросила Пилар чернявого паренька, что сидел к ней спиной.
        — Мальчик, худенький, подвижный, вертелся все, удивлялся, то на камень матери показывал, то на дерево. В горах-то, видать, в первый раз. Рад был очень, доволен. Все ему тут нравилось. А мать больше молчала. Сразу было видно, что нездорова она — кожа да кости.
        Паренек замолчал, засомневавшись, не сказал ли он чего лишнего.
        — Да-да,  — поддержала Пилар,  — здоровье у нее очень слабое. Вы рассказывайте, рассказывайте, мне ведь каждое слово важно.
        — Ну, я тоже к ним спиной сидел, так что особо не видел их. Мальчик поначалу говорил много, рисовать собирался, радовался, что альбом и карандаши взял,  — припомнит возница.
        Господи! Оказывается, ее мальчик любил рисовать! А она даже этого о нем не знала!.. Пилар вдруг вспомнила, что и сама когда-то рисовала, и до сих пор неравнодушна к цветам и краскам. Может, потому так и порадовали ее сегодня поутру пылающие по склонам виноградники?
        — А потом холодать стало. У них даже и теплого ничего с собой не было, но мой отец им вязаные куртки дал. Накрылись они куртками, прижались друг к другу, пригрелись и, видать, задремали. Ну а потом уж мы приехали,  — сказал паренек и умолк.
        Для Пилар и впрямь каждое его слово было драгоценным. Ведь она ни с кем не говорила о своем мальчике, ничего не знала о нем, не знала, что он любит, чем занимается. И вот сейчас, только сейчас началось ее знакомство с сыном. Встреча. Теперь она смотрела вокруг еще пристальнее, пытаясь догадаться, что же привлекло его внимание, что хотелось ему нарисовать. Наверное, вон тот зубчатый утес, что так странно глядится на фоне неба. И вот эта сосна, что притулилась между скал.
        А вон уже и деревенька. Белые домики тесно лепятся к взмывающей вверх горе. Тут тоже отцветают розы и тоже пламенеют виноградники.
        Остановились перед гостиницей — небольшим аккуратным двухэтажным домиком с галереей и крытым двором. Вышла хозяйка, стройная высокая женщина в пестрой косынке на пышных волосах, в белоснежной кофте, в длинной до пят юбке, цветные бусы, шаль,  — Пилар оценила красоту горянки.
        — Родню вот привез, ну, этих…  — паренек не договорил, хозяйка все поняла и печально улыбнулась Пилар.
        — Если можно, я остановилась бы в той же самой комнате,  — сказала Пилар.
        — Можно, можно,  — закивала хозяйка.
        Пилар вошла в дом: глиняный пол, деревянные столы, очаг. По стенам полки с расписными тарелками. И деревянная лесенка на второй этаж.
        Наверное, туда? Пилар вопросительно посмотрела на хозяйку.
        Та кивнула, и сама начала подниматься по скрипучим ступенькам. Пилар пошла за ней.
        Коридор, коричневая дверь и комната. Последний приют несчастной сеньоры Альварес и бедного Хулито.
        Пилар оглядела две пышные постели, цветной полог, занавески, столик, кувшин для умывания в углу.
        — А на какой постели он спал?  — спросила она.
        — На этой,  — показала хозяйка.  — Усталые они были очень. Вечером даже кушать не стали. Только воды им принесла горячей, чтобы умылись. Мальчик тотчас и заснул. Хорошенький такой, разрумянился, как ангелочек.
        Хозяйка вздохнула и замолчала.
        — А потом?  — спросила Пилар.
        — Утром встали не больно рано. Спустились вниз, завтракали. Мальчик, конечно. Сеньора-то почти ничего не ела. А мальчику яичницу я сжарила с помидорами, наворачивал за обе щеки. Кофейку попили со сливками. С собой еды взяли — хлеба, брынзы, лучку, помидорчиков, попросту, по-деревенски. Мальчик все мать торопил, не сиделось ему на месте. Хотел идти гулять, рисовать. Рюкзачок за спиной. Так и пляшет, что твой жеребенок.
        Пилар представила себе веселого Хулито с гривкой светлых волос, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу, и глаза ее опять наполнились слезами.
        Хозяйка взглянула на нее и продолжила:
        — А сеньора не торопилась. Стала меня о дороге расспрашивать в соседнюю деревню. Деревня тут не так уж далеко, дойти можно, и дорога красивая. Сказала, что, наверное, они там заночуют. Куртки, что дал им дон Хосе, мне оставила, попросила ему передать. «Засветло дойдем, не замерзнем»,  — сказала. И я с ней согласилась. Дни стоят теплые. Зачем лишнюю тяжесть таскать? Ну вот, расплатились они со мной и пошли. Я им вслед помахала. А потом узнала, что и не дошли они никуда. Это уж я от дона Хосе узнала, когда куртки ему передавала. На базар ездила и передала…
        Хозяйка умолкла, постояла молча у притолоки.
        Молчала и Пилар.
        — Может, покушаете?  — спросила наконец хозяйка.
        — Нет, спасибо,  — отказалась Пилар.  — Я лучше по деревне немного пройдусь. А вы мне покажете, в какую сторону они ушли.
        — Покажу. Только сейчас не ходите. Скоро уже темнеть начнет. Здесь у нас темнеет быстро. Вы тут походите, а завтра уж пойдете. Я вам провожатого дам, сынка своего. А то не ровен час…
        — Завтра и посмотрим,  — сказала Пилар.
        Они спустились, вышли во двор.
        — Во-он туда они пошли,  — показала рукой хозяйка, и Пилар увидела тропку, что огибала гору и скрывалась за поворотом.
        Поблагодарив женщину, Пилар пошла по деревенской улице. Чумазые мальчишки возились с собакой. Где-то неподалеку шумела вода, видно, с камешка на камешек бежал горный ручеек. Здесь, в этих чужих, незнакомых местах присутствие сына стало для Пилар явственным, ощутимым. Она не только представляла его себе, но и чувствовала его душу, характер. Возбудимый, нетерпеливый, открытый всем впечатлениям, Хулито, должно быть, часто смеялся и часто плакал. Подвижный, веселый. Она узнавала в нем себя, чувствовала, что понимает его. Вот и хозяин кафе сказал, что они похожи…
        Пилар вернулась в сумерках и чувствовала себя очень усталой. Ужинать не стала, только попросила горячей воды, а потом сразу поднялась к себе. Завтра… Что будет завтра? Она не знала. Сегодня, а не завтра, предстояло решить ей главный вопрос.
        Она достала из сумочки пакетик и опять повертела его в руках, вдохнула пряный острый аромат. В нем не таилось ничего дурного, страшного. Пилар знала, что хочет жить, что выбирает жизнь.
        И все-таки, все-таки…
        — Не веришь мне?  — спросила цыганка.
        — Верю,  — ответила Пилар.
        А раз так, то надо идти до конца.
        Пилар решительно налила в чашку воды, высыпала порошок и перемешала. Порошок растворился без остатка. Теперь пить. Выпила. Питье как питье, чуть горьковатое. Теперь спать. Она легла на кровать, где спал Хулито, укрылась и заснула. И приснился ей сон…

        Глава 28

        И приснился Пилар сон…
        …Утро. Амаранта встала с постели. Хулито еще крепко спит. Амаранта подошла к окну с небольшой дорожной сумкой, достала из нее пузатую фляжку, налила туда воды из кувшина, потом вынула кольцо — старинное, с узорной пластинкой вместо камня, открыла его и высыпала что-то во фляжку. Крепко завинтив ее, сунула обратно в сумку.
        Далее Пилар увидела совсем иную картинку.
        Амаранта и Хулито идут по горной тропке. С одной стороны гора высокая, а с другой — покатый склон в долину. Хулио веселится. Он увидел парящего в небе ястреба и показывает матери. Потом погнался за ящеркой, что грелась на солнце и соскользнула в траву. На тропинку свесилась ветка дикого шиповника, Хулито хотел сорвать розочку и укололся до крови. Но угомону на него нет — бежит вперед, возвращается. Амаранта идет строгая, суровая, однако сыну отвечает ласково, и лицо у нее светлеет, когда она смотрит на Хулито.
        Тропка свернула, потянулась по узкому ущелью. Здесь куда холоднее, Хулито поежился. И травы нет, кругом серо-зеленоватые камни, к на них пятна ржавого мха, а где-то внизу вода журчит.
        — Пить, хочу пить,  — говорит Хулито.
        — Погоди, сынок, потерпи,  — отвечает Амаранта, хотя на плече у нее дорожная сумка, а в ней фляжка с водой.
        Теперь Амаранта оглядывается, будто что-то ищет, но, видно, не находит, и они идут дальше.
        Вышли из ущелья, и тропа стала забирать вверх, круче в гору, оставляя внизу открывшуюся долину.
        Начался лесок из молодых дубков, позолоченных осенью, Хулито остановился, залюбовался, Амаранта же идет вперед, прямая, суровая.
        Кончилась и роща, вышли на лужок. С одной стороны лужка опять каменная стена, а с другой обрыв. Амаранта стала присматриваться. Но, вероятно, опять ей что-то не по нраву, не остановилась.
        — Мама! Я пить хочу,  — просит Хулито.
        — Потерпи, потерпи, сынок, еще не время.
        — Я терпел, терпел, больше не могу!  — говорит мальчик.
        — Можешь, сынок, просто не знаешь, что можешь,  — отвечает Амаранта.
        Тропа ведет дальше, вывела на открытое пространство, сплошь покрытое громадными валунами, Хулито забегает вперед, прячется за валун и кричит:
        — Ау!
        Далее уже и валуны скалами становятся, тропа все выше берет, становится круче, обрывистей.
        — Уже скоро, сынок, уже скоро,  — повторяет сыну Амаранта.  — Скоро ты и поешь, и попьешь.
        И выходят они на высокий обрыв, тропка прижимается к самому краю пропасти, Хулито заглядывает вниз и, тотчас же отбежав, зажмуривается.
        — Прямо голова закружилась,  — говорит он.
        Подходит к краю и Амаранта. Но у нее, видимо, голова не закружилась, она смотрит вниз долго-долго.
        Хулито тем временем вперед убежал, по тропинке, что опять скалу обогнула. А Амаранта села на плоский камень и стала из сумки еду доставать. Разложила на салфетке хлеб, брынзу, помидоры. Последней достала пузатую фляжку.
        — Хулито! Хулито!  — позвала она.
        Мальчик выбежал из-за скалы.
        — А я уже напился, мама!  — кричит.  — Там прямо из скалы ручеек бежит. Вода — чудо! Вкусная-превкусная. Идем, покажу!
        Амаранта застыла, смотрит строго-строго и будто не понимает, что он говорит.
        А следом за Хулито проворно семенит сухонькая фигурка в черном и подходит прямо к Амаранте.
        — Твой сынок живой водички напился, а мертвую ты мне отдай,  — говорит морщинистая старушка.
        И Амаранта молча подает ей фляжку.
        — Пойдешь ко мне,  — продолжает старушка,  — поживешь у меня.
        — Пусть мальчик хоть поест,  — говорит Амаранта.
        — Пусть поест,  — соглашается старушка и присаживается рядом с Амарантой.
        Усаживается и Хулито, набивает рот, а затем вскакивает и опять куда-то бежит. Мать даже замечания ему не делает. Она сидит, думает, на старушку поглядывает, но ни о чем ее не спрашивает.
        И старушка тоже молчит. Подошла к обрыву, бросила туда фляжку.
        — Здесь твоя дорожка, сестричка, кончилась, а у сына твоего только начинается.
        Амаранта молчит, ждет, что та еще скажет.
        — Пойдем, увидишь, все сама поймешь,  — говорит старушка.
        Амаранта поднимается, собирает еду, зовет Хулито, и они опять идут горной тропкой.
        Мальчик, набегавшись, устал, плетется еле-еле. Старушка первой идет, сухонькая, быстрая, потом Амаранта, механически переставляя ноги, как под гипнозом, последним бредет Хулито.
        — Недолго уж, там отдохнешь,  — обернувшись, ободряет его старушка.
        Дошли. Среди скал — лачужка не лачужка, часовенка не часовенка — не понять. Приют, кров, убежище.
        Ввела их старушка в малюсенькую комнатку — чисто в ней и скудно, ничего лишнего нет. Как раз так, как Амаранта любит.
        Хозяйка указала Хулито на соломенный тюфячок:
        — Ложись, отдыхай.
        Мальчик только прилег, как тут же и уснул — набегался на свежем-то воздухе.
        — А ты со мной пойдешь,  — сказала старушка и подвела Амаранту к большому камню, из которого по капле сочилась вода, а затем собиралась в ручеек и с тихим журчанием убегала меж камней вниз.
        — Видишь вон ту лунку в камне?  — спросила старушка.  — Это след свой оставила тут Пресвятая Дева Мария. И упала в него слеза ее горючая. Вот и бежит с тех пор здесь святая водица. А я при ней монахиней живу. Теперь ты со мной тут жить будешь. Пострижешься внизу в монастыре и будешь со мной жить. Не для мира ты родилась. Только сказать тебе об этом было некому. А мальчика матери его отдашь. Она скоро придет, она давно его ищет.
        Амаранта стояла как каменная, и вдруг из глаз ее — кап-кап-кап — потекли, побежали слезы. Повалилась она в ноги старушке, лежит на земле и плачет.
        — Ну вот и Слава Богу, поняла.
        Потом села старушка, Амаранту рядом с собой усадила, умыла ее святой водой.
        — И умерла, и воскресла, и без греха,  — сказала старушка.  — А сын твой, он для мира родился, душа у него широкая, пестрая, но ты все ему дала, чтобы он с собой справился. Завтра скажешь ему все как есть, и будем его матушку ждать. Она уже в путь пустилась.
        И еще видит Пилар…
        …Утро раннее, в горах густой туман, но сквозь него уже солнце пробивается.
        Амаранта сидит на тюфячке, Хулито лежит, и голова его у нее на коленях. Амаранта перебирает ему волосы и рассказывает:
        — …И когда мы узнали, что у нас не может быть детей, то взяли себе мальчика. Тебя, Хулито.
        — Ты мне сказку рассказываешь, да, мама?  — спрашивает Хулито, а сам глядит на нее во все глаза.
        — Быль. Только она почти как сказка. Нам говорили, что ты — сирота. Но потом оказалось, что твоя мама не умерла, а выздоровела и, пока я тебя растила, она все искала тебя. Теперь она уже совсем скоро к нам придет, так мне сестра Цецилия сказала.
        — И будет с нами здесь жить, да, мама? А отец?
        — Нет, сыночек, ты уедешь с ней обратно, в город, а я останусь здесь. Твоя мама выздоровела, но теперь я заболела и могу жить только здесь, в горах. А тебе учиться надо. Мы сперва поживем тут все вместе, ты к ней привыкнешь, и вы уедете. А ко мне будете приезжать, я вас ждать буду.
        — Я тебе и верю, и не верю, мамочка,  — сказал Хулит о, теснее прижимаясь к ней.
        — Не верь, не верь, но так оно и есть, сыночек, так оно и есть,  — говорила Амаранта, баюкая его…
        …И на этом месте Пилар проснулась. Темно. Но звездно. Посмотрела на часы — три часа.
        «Господи! Да что же это?» — только успела она подумать, как провалилась в сон, будто в глубокую яму.
        Проснулась она уже при ярком свете.
        «Жива!» — подумала она и засмеялась.  — «А что же было ночью?» — припомнила она сон.
        И вдруг, словно солнце, комнату затопила ее сверкающая ослепительная радость.
        «Правда! Все правда! Сейчас увижу! Сейчас встречу!»
        Вид улыбающейся гостьи немало удивил хозяйку, но вслух она ничего не сказала. Всякое бывает. Хорошо, если человек может приехать в горе, а затем, поспав ночь, отвлечься от него.
        — Хорошо, видно, выспались,  — поприветствовала она Пилар.
        — Лучше не бывает,  — лучась радостью, ответила та.
        За завтраком она принялась расспрашивать хозяйку.
        — А что, у вас тут, кажется, есть святой источник?
        — Есть, есть,  — отозвалась хозяйка,  — потому по летнему времени и гостей у нас бывает много. Следок Пресвятой Девы Марии с ее горючей слезой. И вы к нему сходить можете. Умоетесь,  — хозяйка хотела сказать — глядишь, и горе пройдет. Но удержалась: горя-то никакого и в помине нет.
        А Пилар внутренне ликовала: Правда! Все правда! Ай да цыганка! Чудо что за цыганка! И радостно ей становилось так, что даже страшно. Просто дух захватывало.
        — И при источнике монашенка живет, да?  — продолжала она свои расспросы, а сердце билось часто-часто.
        — Живет. Вот куда молва о ней докатилась. Даже вы знаете. Видать, и впрямь, святая она. Только…  — тут хозяйка замялась.
        — Что только?  — испугалась Пилар.
        — Может, и святая она, да не любим мы ее,  — набравшись решимости, выпалила хозяйка.
        — Почему?  — удивилась Пилар.
        — Потому как если пришла она в деревню, значит, непременно кто-то умрет. Смерть она чует, вот и приходит. Молится над покойником. Оно вроде и хорошо, и праведно, однако боязно всегда.
        — Ну не она же смерть приносит? Она со спасением идет,  — желая утешить хозяйку, сказала Пилар.
        — Понимаю, а все одно.
        — Большое спасибо вам за завтрак,  — поднялась из-за стола Пилар.
        — А вам спасибо на добром слове,  — хозяйка вышла следом за Пилар из дома.  — Вот так по тропке и пойдете. Куда уж они дошли, сказать не могу. Может, сердце вам и подскажет.
        Пилар выглядела такой счастливой, что хозяйка не боялась говорить об усопших, ей даже хотелось напомнить своей гостье, зачем она сюда приехала.
        — А если к источнику вздумаете свернуть, то забирайте направо, там отдельная тропочка есть. Она тут совсем рядом начинается.
        — Спасибо,  — поблагодарила Пилар и пошла. А про себя подумала: «Нет, я пойду так, как во сне видала. Как они шли».
        Сделав несколько шагов, она действительно обнаружила покатый склон в долину с одной стороны и высокую гору с другой. Пилар стало невыносимо страшно, и ноги перестали ее слушаться.
        — Господи! Дай мне сил и мужества!  — произнесла она вслух.  — Помоги пройти этот путь до конца.
        Постояла, помолилась и пошла потихонечку дальше. А потом сама удивилась: она ведь и не молилась никогда. Уж кто-кто, а Флора набожностью не отличалась и так же воспитывала дочь. Зато Амалия, да, это Амалия говорила Пилар о Всемогущем Господе и передала ей силу, которая, возможно, сейчас ее и ведет.
        Пилар вспомнила мудрую сердечную улыбку Амалии, и ей стало совсем легко. Вот кто поможет ей советом, вот к кому она придет со своим сыном!
        Тропка, свернув, потянулась по узкому ущелью. Да, все так и было во сне!
        А потом показался лесок из молодых дубков.
        Пилар, сама того не заметив, пошла быстрее.
        Миновала огромные валуны. Постояла на площадке у крутого обрыва.
        Затем свернула направо и с замиранием сердца пошла туда, откуда стекал чистый прозрачный ручеек.

        Глава 29

        Наконец Ярима сочла, что может увидеться с Херманом. Он пошел на поправку, и Ярима не сомневалась, что одержала победу. Херман был слаб, знал, что Ирена и дети погибли, а на родине его ждет арест. Стало быть, Ярима, спасшая и выходившая его, была теперь для него единственной опорой.
        Когда Херман поутру открыл глаза, Ярима сидела возле его постели с чашкой дымящегося кофе в хорошеньких ручках, одетая в прелестный кружевной пеньюар, который, как она знала, был ей очень к лицу.
        — Тебе не кажется, что ты видел длинный сон, а наяву мы с тобой и не расставались?  — спросила она шутливо и нежно.
        — Нет, Ярима. Мне кажется, что дурной сон я вижу именно сейчас, и потому очень хочу проснуться,  — с оттенком шутки, но далеко не ласково ответил ей Херман.
        — Погоди просыпаться, сначала давай выпьем кофе!  — весело отозвалась Ярима, подвигая ему чашку ароматного кофе.
        Тон, взятый в разговоре с нею Херманом, не оскорбил Яриму, а даже обрадовал, потому что был привычным. Теперь ей и в самом деле казалось, что они по-прежнему женаты, и не было никакой разлуки.
        Херман взял чашку из ее рук и поблагодарил Яриму. «Вот! Вот!  — возликовала она. День, другой, и я его приручу! Иначе и быть не может!»
        — Итак, мы находимся с тобой в Колумбии,  — щегольнул Херман своей осведомленностью, отпивая глоток.  — Но, может быть, ты скажешь, кто тебе здесь покровительствует? Я знаю этого человека?
        Ярима от неожиданности поперхнулась: какая еще Колумбия? Откуда он ее взял? Ах да, газета! Что ж, тем лучше. Пусть думает, что мы в Колумбии.
        И тотчас же в голове Яримы сложилась очень правдоподобная версия его спасения. «Ты сам играешь мне на руку, мой милый!  — восторженно воскликнула она про себя, а вслух сказала:
        — В покровители я собираюсь взять тебя. Как ты на это посмотришь?
        Она полагала, что Херман станет говорить о том, насколько он сам сейчас слаб, и готова была предложить ему свою помощь.
        — Нет, на мое покровительство ты не рассчитывай,  — необыкновенно серьезно и жестко ответил он, чем несказанно удивил Яриму.
        — Не беспокойся, Херман, я прекрасно знаю, в каком чудовищном положении ты оказался,  — вывернула разговор в нужное ей русло Ярима.  — Я ни на что не рассчитываю, напротив, очень хочу тебе помочь. И кажется, кое в чем уже помогла.
        — Интересно, в чем же?  — саркастически осведомился Херман.
        — Я везла тебя без сознания от самой границы и, как видишь, довезла, пусть не здорового, но живого.
        Херман недоверчиво хмыкнул.
        — А ты-то как там оказалась?  — спросил он.  — Ты что, была во время пожара в мотеле?
        — Была. Оказалась там совершенно случайно. А с тобой, по-моему, кто-то всерьез выяснял отношения. Разве не так?
        — Скажи, что ты там все-таки делала?
        — Убегала через границу, подобно тебе. До этого я все время скрывалась в Венесуэле. Вас всех я увидела накануне, но подходить и здороваться не стала, поскольку это вас вряд ли обрадовало бы,  — вдохновенно врала Ярима.
        — Ну и дальше?  — все так же недоверчиво расспрашивал Херман.
        — Дальше в вашем номере начался пожар. Думаю, ты понимаешь, что мне было не сложно узнать, в каком вы остановились номере.
        — Даже не сомневаюсь в этом,  — задумчиво проговорил Херман.
        — По коридору бегали какие-то люди. Пожар возник не случайно, это явно был поджог. Я не сомневалась, что о своих ты позаботишься, а вот тебя спасать было некому. Тебя оглушили ударом и бросили. Пламя полыхало вовсю. Я была не одна и послала своего спутника тебя вытаскивать. Знаешь, он там и остался, сгорел вместо тебя. Но Бог с ним! О нем я не жалею, главное, что ты жив!
        Как ни странно, в правдивости этого не совсем складного рассказа Хермана убедила последняя фраза Яримы: ей действительно никогда никого не было жалко, а к нему она была привязана слепо и фанатично.
        — Так что, как видишь, оба мы теперь эмигранты, оба не можем появляться на родине, и оба должны начинать с нуля. Почему бы нам не попробовать начать вместе? Мы были когда-то недурными компаньонами!  — Ярима выжидающе смотрела на Хермана, а он размышлял.
        Рассказанное Яримой совершенно по-другому представляло дело. И хотя Херман не слишком доверял ей, но, тем не менее, все могло быть и так, как она рассказала.
        — Ты начинаешь с нуля в недурном особнячке! Как это объяснить?  — спросил Херман.
        — По-моему, ты любил меня не за красивые глазки, а за мою сметливость и мертвую хватку,  — мгновенно среагировала Ярима.  — У меня не было надежды снова встретиться с тобой. Поэтому нужно было как-то устроить свою жизнь. А тот человек как раз и предлагал устроить ее наилучшим образом.
        — Который погиб?
        — Да.
        — Значит, не сегодня-завтра его начнут искать, если уже не ищут. Доберутся до тебя, и что дальше?
        — Особняк выстроен и оформлен на меня, в охране сейчас совершенно новые люди. О нашей с ним связи никто не знает. Так что если и будут искать, то его, а не меня. Здесь мы с тобой в полной безопасности и можем жить, сколько захотим.
        Что ж, все и впрямь походило на правду. Херман поверил Яриме, но был по-прежнему не расположен к ней и не подобрел. В любом случае им было не по дороге. Херман не хотел открывать Яриме ни своего сердца, ни своих планов. Он был рад узнать, что находится в безопасности, поскольку чувствовал себя еще очень слабым.
        — Так что ты думаешь делать, Херман?  — теперь вопросы стала задавать Ярима.
        — Полагаю, не слишком удивлю тебя, если скажу, что не успел еще подумать,  — отвечал Херман, ставя пустую чашку на столик.  — Вот мы с тобой и попили кофе.
        — И ты все еще хочешь проснуться?  — с любопытством и надеждой спросила Ярима.
        — Если говорить честно, то да. Мне незачем жить, если нет в живых детей и Ирены.
        — Положись на время, Херман. Сейчас все случившееся еще слишком близко, а ты, к тому же, не оправился от болезни. Я была неправа, когда поинтересовалась твоими планами. Не думай сейчас ни о чем, поправляйся, приходи в себя.
        Ярима, уже стоя у двери, послала ему воздушный поцелуй и вышла.
        Затем она отправилась звонить Санчесу.
        — Родриго! У меня все в порядке. Сегодня я наконец увиделась с Херманом.
        — Ты довольна им?
        — Да. Думаю, что если так пойдет и дальше, мы уедем вместе и займемся каким-нибудь мелким бизнесом. Как ты на это смотришь?
        — Одобрительна Если он будет под твоим присмотром, вы можете заниматься, чем хотите. Ты ведь знаешь, что я тебе доверяю, Ярима!  — с нажимом произнес Родриго.
        — Разумеется, и вдобавок я перед тобой в неоплатном долгу.
        — Ну и прекрасно.
        — Представляешь, Херман считает, что мы с ним в Колумбии! Я не стала его разубеждать.
        — И правильно сделала. Если тебе понадобится вывезти его из этой экзотической страны, я предоставлю вам транспорт.
        — Спасибо, Родриго.
        — Но имей в виду, Ярима, ты отвечаешь за него головой. Это была твоя затея, а мне совершенно не нужен разъяренный как бешеный бык, Гальярдо.
        — Нет, он кроток как овечка,  — убежденно ответила Ярима.
        — Желаю вам счастья, милые голубки,  — не без ехидства попрощался Родриго.

        Херман, оставшись один, размышлял. Если поверить Яриме, то она совершенно ни при чем и ни о каких разборках знать не может. Что ж, предположим. Оставим ее пока в стороне. Надо получше сосредоточиться и припомнить, что говорил Темес. У него мелькнуло имя, которое было знакомо Гальярдо. Он, совершенно точно, упомянул Манчини. Вот отсюда и нужно плясать.
        Херман припомнил маленького смуглого человечка, который носил прозвище Сверчок. Так его прозвали из-за того, что говорил он чрезвычайно быстро, будто стрекотал, а в остальном был невзрачен и незаметен. Таким был когда-то Манчини. Что же его заставило вновь вспомнить о Хермане? Они не виделись много лет, пути их давно разошлись. Херман о нем знал не много, знал только, что Манчини вернулся к себе в Италию и, судя по всему, заправлял там немалыми делами. Вот его и следовало отыскать. Но проделать путь из Колумбии в Италию без гроша и без документов? Будучи вдобавок на подозрении у полиции?.. Предприятие почти безнадежное.
        Херман по-волчьи оскалился. Он бывал и не в таких передрягах! Он верил в свою удачу! Времени у него невпроворот, никто его не торопит. Пешком и попутными машинами он доберется до моря, или — еще лучше — до какого-нибудь аэропорта. А там спрячется в трюм или проникнет в самолет. А то, глядишь, случай пошлет ему на пути кого-нибудь из старых приятелей. Да что за ерунду он городит! Он уже работал в порту! Поработает где-нибудь и на этот раз, позвонит в Венесуэлу, ему вышлют в долг денег. Лишь бы добраться до Италии. А там уж он со всеми разберется!
        Стоило ему только представить дорогу, как сразу же захотелось отсюда бежать. Что ему делать здесь в обществе Яримы? Даже если на сей раз она была ни в чем не повинна, это ничего не меняло: Херман едва выносил Яриму. Несмотря на слабость и недомогание, в нем внезапно проснулся юный шальной бродяга, отчаянный смельчак и авантюрист, который готов вступить в схватку с целым светом, лишь бы отвоевать место под солнцем, то самое место, которое он для себя наметил!
        Но вот сил у Хермана было пока маловато. Хотя о том, чтобы они прибывали, Ярима заботилась денно и нощно. Именно она лечила Хермана, а вовсе не Игнасио. Тот лишь исполнял роль лекаря, чтобы не возбуждать у Хермана недоверие. Ярима собственноручно варила отвары из трав и над каждым зельем шептала магические заклинания, обращаясь ко всем своим страшным богам и призывая их на помощь. Они должны были пробудить в Хермане ту же неистовую страсть, какой пылала Ярима. А она теперь вновь не спала ночей, томясь желанием и мечтая о Хермане. Вновь вздрагивала от звука его голоса. Вновь слабела всем телом в его присутствии. Варя свои отвары, она желала Херману того же самого и ждала от него ответа.
        Отвары Яримы, несомненно, обладали целительной силой, потому что очень скоро Херман начал вставать, а потом и выходить, сначала из своей комнаты, а вскоре и из дома. Правда, когда он выходил из дома, ему всегда встречался Игнасио и предлагал себя в провожатые, опасаясь его слабости и нездоровья. Херман понял, что за ним все-таки следят. И значит, версия Яримы, может, и не так безупречна. Но пока общество Игнасио Херману ничуть не мешало, он присматривался к окрестностям, решая, в какую сторону лучше всего податься, когда он окончательно наберется сил. Гальярдо понял, что находятся они в горах, и ему придется спускаться вниз по крутым каменистым склонам. Однако это его не пугало.
        С каждым днем Херман чувствовал себя бодрее и бодрее.
        Зато Ярима изнемогала в борьбе с собой. Как-то вечером, принеся очередное магическое питье Херману, она приникла к его губам страстным жадным поцелуем, пытаясь вдохнуть в него ответную сумасшедшую страсть. И в какой-то момент Яриме показалось, что ее желание близко к исполнению. Губы Хермана шевельнулись в ответ, пусть пока еще и неохотно, сдержанно.
        Обрадовавшись, Ярима поняла — завтра! Завтра ее желания исполнятся. Завтра она будет лежать в объятиях Хермана, и пьянящая действительность вытеснит все химеры прошлого и будущего, заслонит все скорби и печали.
        Эту ночь Ярима проспала на удивление крепко и спокойно, так тверда была ее уверенность в непреложности того, что должно было свершиться завтра. Проснулась она не слишком рано, и первое, что ощутила, была странная пустота дома. Хермана в нем не было. Это она поняла отчетливо.
        Отправилась к нему в комнату. Никого. Он и раньше выходил гулять ранним утром, но сейчас Ярима почувствовала: он ушел, чтобы никогда сюда не возвращаться.
        И вновь ослепительным пламенем вспыхнули в Яриме гнев, обида и ненависть. Она вновь готова была пуститься в погоню за только что упущенной добычей. Выследить, подстеречь, поймать и, наконец, вцепиться в горло смертельной хваткой!

        Херман шел горной тропкой вниз, поглядывал вокруг и насвистывал. Со стороны он был похож на беззаботного путника. Не в первый раз ему приходилось начинать все сначала. Он был беден, потом нажил богатство, разорился и вновь разбогател. Но теперь лишился не только богатства, но и потерял Ирену, детей, а с ними — и свое будущее! Но, все потеряв, Херман стал непобедимым. Он ни за кого не боялся и ничего не боялся — ни жизни, ни смерти. Пускаясь в трудный, неведомый путь, он не боялся также оказаться в проигрыше, а просто шел, чтобы сделать то, что считал для себя необходимым. И остановить его было невозможно.

        Глава 30

        Сестра Цецилия сидела, перебирая четки, и подле нее сидела молчаливая Амаранта. Хулито убежал рисовать. Слова матери поразили его, но вокруг было столько всего интересного и неизвестного, что обилие сиюминутных впечатлений постоянно отвлекало его, не давая сосредоточиться на сказанном матерью.
        А поскольку и Амаранта, и сестра Цецилия постоянно твердили ему: «Мы ждем твою матушку», то Хулито постепенно привык к этому как к данности и уже не задумывался ни о чем. Перемена должна была наступить, но пока альбом его заполнялся рисунками; Хулио словно спешил до отъезда зафиксировать все красоты здешнего пейзажа. Пытался он рисовать и мать, которая часами сидела неподвижно, погруженная в размышления, и наброски эти выходили особенно удачными.
        Трудно описать состояние Амаранты, она как будто бы и впрямь умерла и теперь медленно накапливала другую жизнь. Заново училась молиться, и к ней возвращались впечатления детства, когда ее рано умершая мать горячо молилась Пресвятой Деве и учила молиться совсем крошечную Амаранту.
        Но занимали ее мысли и о прожитой жизни, и о будущем Хулио — они текли единым неразрывным потоком, и порой Амаранте было трудно даже сказать, о чем она думает.
        Вспоминался ей и Алонсо, но она тут же отстраняла от себя эти воспоминания привычной фразой:
        — У него будет то, чего он хотел, он сможет жениться на этой женщине.
        Потому что, как ни странно, Амаранта теперь испытывала перед мужем чувство вины. Болезненное напряжение нервов, в котором она жила все последнее время, оставило ее, и стало очевидно, что она, возможно, преувеличивала враждебность Алонсо к себе. Задним числом Амаранте казалось чудовищным и то решение, которое она едва не осуществила. Но Господь остановил ее вовремя, и все запутанные проблемы разрешились сами собой.
        — Он женится на этой женщине,  — произнесла Амаранта вслух, даже не заметив этого.
        — Не женится,  — ответила ей сестра Цецилия.
        Ее поразительная способность читать чужие мысли уже не удивляла Амаранту, но все-таки она каждый раз вздрагивала, получая ответ на самое сокровенное.
        — На этой,  — повторила Цецилия,  — не женится. Она жадная к чужая, он об этом знает. Ты еще научишься его жалеть, поймешь, что он заблудился и страдает. Ты еще будешь ему в помощь. А сейчас и он прозревает, как и ты. Обоим вам больно, но боль эта неизбежна.
        Разговор их прервался нежданным шорохом, обе они повернули головы и стали всматриваться в заросли кустов, сквозь которые вилась тропка.
        Да, им не почудилось — шаги становились все громче, громче. И вот на поляну вышла женщина, высокая, рыжеватая. Амаранта сразу узнала ее, только на лице женщины теперь не было страдания и скорби.
        Амаранта встала и пошла ей навстречу.
        Они сближались медленно, жадно вглядываясь в лицо друг друга. Потом обнялись и заплакали.
        — Благослови вас Господь,  — сказала Цецилия,  — поговорите, а я пойду за Хулито. Когда пора будет, мы с ним придем.
        И ушла, оставив женщин наедине.
        Они сели рядом, как две сестры. Амаранта заговорила первой, и говорить ей было легко. Она словно бы исповедовалась перед этой женщиной, как исповедуются перед самым близким человеком, готовясь отойти в иной мир.
        Пилар уже много знала из того, о чем рассказывала Амаранта,  — сон оказался вещим, в нем все соответствовало действительности. Но лишь теперь Пилар стали понятны загадочная история с кольцом и слова старушки: «Отдай мне мертвую воду».
        — Да, мы были на волосок от гибели, но спаслись,  — такими словами заключила Амаранта свой рассказ.
        Обе молчали и сидели, держась за руки. Покой величавых гор снисходил на их истерзанные души.
        И опять раздались шаги, зашевелились кусты, и оттуда вышли Цецилия и Хулито. Мальчик торопился, почти бежал, но внезапно остановился, глядя на Пилар во все глаза.
        — Это ты моя мама?  — спросил он.
        — Я,  — отвечала Пилар.
        — С тобой я теперь буду жить?  — продолжал спрашивать мальчик.
        — Со мной,  — отвечала Пилар.
        — Посиди с нами,  — позвала его Амаранта, и он сел прямо на землю между ними двумя, и обе они сплели свои руки, положив их на острые худенькие плечики, а мальчик, задрав голову, смотрел то на одну, то на другую маму.
        Их взаимная нежность благотворно действовала на него. Он прижался к коленям мамы Амаранты, рассматривая при этом Пилар.
        — Мне кажется, я тебя знаю,  — наконец сказал он.
        Пилар ласково, с улыбкой кивнула.
        Все, что она себе воображала — объятия, поцелуи, хрупкое тельце, золотые волосики,  — было так далеко, было глупой фантазией, мать и сын всматривались друг в друга, всматривались пристально, глубоко, они пустились в путь друг другу навстречу, но их настоящая встреча еще только должна была произойти. И всеми силами помогала им встретиться Амаранта.
        — Твои каникулы затянулись, Хулито,  — сказала она, и мальчик узнал голос прежней строгой матери, которого не слышал уже очень давно.
        — Да, мама,  — послушно сказал он.
        — Завтра вы вернетесь с мамой Пилар в город. Тебе нужно учиться. Я скоро навещу вас, посмотрю, как твои успехи.
        Жизнь предстояла долгая, им некуда было торопиться, и все решения должны были осуществляться медленно, постепенно…
        Пилар благодарно посмотрела на Амаранту. Только теперь она поняла, какая ответственность ложится ей на плечи. Свидания, подарки, игрушки, совместные каникулы — она представляла себе все как развлечение. А может быть, как способ отвлечься от собственных проблем? Теперь ей виделось все иначе. Она вступала в новую жизнь, и, конечно, ей очень нужна была помощь. Поэтому Пилар была так благодарна Амаранте за поддержку.
        — Мы поедем на поезде?  — спросил Хулито.
        — Нет, на машине,  — ответила Пилар.  — Я думаю, это будет немногим дольше.
        — А жить я буду у папы или у тебя?
        — Мы все вместе подумаем, как тебе будет лучше.
        Смеркалось, становилось прохладно, пора было идти в дом.
        Вопрос, заданный Хулито, был, пожалуй, сейчас самым главным, и обе женщины, глубоко задумавшись, пытались найти на него ответ.
        Цецилия позвала Хулито, и юн убежал.
        — Мальчик должен жить с тобой,  — наконец сказала Амаранта.  — Алонсо наносил нам визиты, не более. Он будет наносить их и тебе. Ты ведь не откажешь ему в этом?
        — Нет, конечно,  — ответила Пилар.
        — Алонсо поможет вам снять квартиру и обставить комнату Хулито так, как он привык. Для ребенка много значит привычная атмосфера.
        Пилар опять согласно и благодарно кивнула.
        Они вошли в дом и сели за скудную трапезу, которую приготовила Цецилия. Им было хорошо вместе. Предстоящая разлука не страшила. Они испытывали взаимное доверие и нуждались друг в друге, а что могло значить расстояние по сравнению с их возникшей сердечной близостью?
        После ужина Хулито заснул. Прилегла и Цецилия, постелив на полу соломы для обеих женщин, но они и не думали спать.
        Амаранта рассказывала Пилар о маленьком Хулито, о его болезнях, привычках, особенностях характера. И Пилар уже лучше представляла себе своего сына. О чем-то она интуитивно догадывалась, в чем-то узнавала себя.
        Амаранта говорила, чего ей хотелось для мальчика, чего она от него добивалась, чему учила.
        О многом они переговорили в эту ночь, и о многом им предстояло еще говорить, потому что у них был общий сын, и обе они были озабочены его судьбой.
        С удивлением глядя на светлеющее окно, женщины поняли, что приближается утро.
        — Я напишу Алонсо письмо,  — сказала Амаранта.  — Раньше я не могла этого сделать. Теперь же смогу все ему объяснить. А ты пока вздремни. День предстоит нелегкий, ты же поведешь машину.
        И Пилар заснула, но спала она на этот раз без снов.

        Хозяйка гостиницы все медлила и медлила запирать дверь. Все прислушивалась, и каждый шорох казался ей шумом шагов возвращающейся постоялицы. Но так и не дождалась она Пилар.
        — И эта пропала,  — с тяжелым сердцем запирая дверь, думала хозяйка гостиницы.  — Что за наваждение такое? Что за напасть? А может, она уже с утра дурное что задумала? Потому и была такая веселая. Сходила на источник, помолилась и ухнула в пропасть? Или все-таки у монашки заночевала?  — пришла ей в голову мысль. И она тут же себе ответила: — Нет, вряд ли. Не впускает никого монашка. Сколько живу, никогда такого не было.
        Ночь она провела беспокойную, и утром все валилось у нее из рук. Придется заявлять в полицию. А как иначе? Вещи-то бедняжки тут остались. Вот горе, так горе. Те хоть расплатились, все забрали да и ушли. А эта ведь и денег не заплатила. Да Бог с ними, с деньгами! Лишь бы осталась жива-здорова!
        Но на это хозяйка уже не надеялась.
        Каково же было ее изумление, когда около полудня она увидела шагающую по тропинке Пилар, да не одну, а с мальчиком!
        — Пресвятая Богородица!  — перекрестилась она.  — Да не с того ли света вы его вытащили?
        Пилар, видя потрясение и даже испуг хозяйки, не могла не улыбнуться.
        — Живые мы, живые, не призраки.
        Хозяйка, не отрывая глаз, смотрела на Хулито, и лицо ее медленно расплывалось в улыбке.
        — Живой!  — воскликнула она, бросаясь к мальчику.  — Вот радость-то! Живой!
        Она ощупывала и теребила мальчика, заглядывая ему в глаза. Хулито не ждал столь бурной встречи, и ему стало очень смешно.
        — Похудел, но будто крепче стал и повзрослел даже,  — сделала заключение хозяйка.  — Ну идемте в дом, есть пора! Пока подавать буду, рассказывайте.
        Она не стеснялась расспрашивать, пережитые волнения давали ей на это право.
        — Сестра моя занемогла, и приютила их монашенка Цецилия, там они все это время и жили. Я, как пришла к источнику, так их и увидела,  — рассказывала Пилар.  — Сестра пока тут, у вас останется, ей в городе плохо. А мальчика я с собой увезу. И сообщить ничего о себе сестра не могла, уж больно ей худо было.
        Ну вот все и выяснилось к общей радости. И всем стало на душе легко. Даже монахиня Цецилия предстала теперь в другом свете: не с одним только несчастьем, значит, она имеет дело, а и выздороветь у нее можно.
        Задерживаться Пилар и Хулито не стали, путь предстоял долгий. Хотя Пилар предполагала, что до Мадрида они доберутся завтра, а сегодня дорогой заночуют в гостинице.
        Наняли им и тут тележку, вниз не вверх — спустились быстро. Порадовали доброй вестью хозяина кафе,  — он все в себя прийти не мог от изумления, и долго еще качал головой да потирал руки. Будет ему теперь что рассказывать постояльцам. Ведь такие истории раз в сто лет случаются!
        Ни Флоре, ни Альберто Пилар отсюда звонить не стала. Она хотела пока еще побыть с Хулито наедине, они должны были сойтись поближе и хоть немного привыкнуть друг к другу. Пилар даже подумывала, не совершить ли им небольшое путешествие? Но решила пока не загадывать и посмотреть по обстоятельствам.
        Попрощавшись с доном Хосе, Пилар и Хулито тронулись в путь.

        Глава 31

        Ярима хоть и приготовилась вновь к охоте, но погоню тотчас же не отрядила. Она слишком хорошо знала, насколько пустынны и безлюдны здешние места, чтобы бояться, что Херман исчезнет. Напротив, ей хотелось, чтобы он как следует наголодался и нахолодался, еще острее ощутил свою беспомощность и погоню ее встретил как спасение.
        Рассудив так и хорошенько все обдумав, Ярима не стала поднимать на ноги слуг. Она сама, не спеша, обошла весь дом, осмотрела комнату Хермана и убедилась, что вышел он налегке, не взяв с собой не только лишнего, но, возможно, и необходимого. Вот за это и любила Ярима Хермана: он был свободен и бесстрашен, никогда ни за что не цеплялся и верил только в свою счастливую звезду. Однако, несмотря на это, Ярима не сомневалась, что после ледяной ночи в лесу Херман будет рад увидеть Игнасио с фляжкой крепкого коньяка в сумке. Она решила ждать до утра и, если Херман не вернется сам, послать на поиски Игнасио.
        А пока она отправилась молиться своим страшным, темным богам, каким молилась, когда хотела извести Ирену и удержать Хермана. Она была уверена, что только им обязана счастливыми годами своего брака с Херманом. И теперь снова призывала их из темных бездн себе на помощь, прося разбудить в Хермане уснувшую страсть к ней, Яриме.
        Сидя в маленькой темной комнатке на полу, она жгла благовонные травы и шептала молитвы и заклинания.
        Яриму не пугала кратковременная отлучка Хермана. Вчера он готов был ответить на ее поцелуй, и Ярима не сомневалась, что под воздействием этих заклинаний в глубинах его существа уже свершаются необходимые перемены, и вот уже сейчас, отдалившись от Яримы, он, возможно, тоскует о ней и рвется обратно. Во всяком случае, именно этого она просила у своих уродливых темноликих божков, которые не любили света, но любили пряный дух сжигаемых трав и благовоний.
        День для Яримы тянулся невыносимо медленно, однако она мужественно перемогала его, занимая себя то одним, то другим. А к вечеру напилась. Выпить ей было необходимо, иначе она бы не заснула.
        Но наутро она проснулась в том же пустом доме. И тут же позвала Игнасио, приказав отыскать Хермана.
        — Он, верно, пошел погулять и заблудился,  — сказала она. Но по взгляду Игнасио поняла, что он догадывается о бегстве Хермана.
        — Я была бы рада увидеть его к вечеру дома,  — уточнила задание Ярима, и Игнасио согласно кивнул.
        Выйдя из дома, он огляделся. Утро было ясное, холодное, и, вполне вероятно, что Херман будет стараться выбраться на дорогу. Откуда было знать беглецу, что по этой дороге если кто и ездит, то разве что крестьяне из одной деревни в другую на своих запряженных осликами тележках? А раз он этого не ведает, то тем более будет заинтересован в дороге. Рассудив так, Игнасио двинулся по той тропке, что бежала вниз по склону и терялась в небольшом леске.
        Ярима проводила его взглядом до леска и принялась ждать. Она совсем не сомневалась, что дождется, но не раньше вечера.
        У Игнасио же не было такой уверенности. Если человек решился убежать, то у него было достаточно времени, чтобы и пешком добраться до деревни. И вообще, человек, который пешком отправился в горы, способен затеряться в них, словно иголка в стоге сена. Другое дело, если беглец надумал вернуться, тогда его действительно можно будет разыскать.

        Игнасио, в самом деле, вернулся к вечеру, но вернулся один. Ярима так свыклась со своей фантазией, так верила в свои магические чары, что это было для нее настоящим ударом. Ей стало понятно, что Херман сбежал и искать его нужно всерьез. Она набрала номер Родриго.
        — Воркуете, голубки?  — насмешливо осведомился он, узнав голос Яримы.  — Надеюсь, у вас уже начался медовый месяц?
        — Начался очередной этап охоты,  — мрачно ответила Ярима.
        — Ты хочешь сказать, что жених выпрыгнул в окно?  — все еще шутливым, но уже менее беззаботным тоном спросил Родриго.
        — Херман ушел вчера утром и его до сих пор нет.
        — А куда смотрела охрана?
        — Я не приказывала его охранять, считала, что сама справлюсь.
        — Нет ничего прочнее сердечных связей?  — продолжал язвить Родриго.  — Я уже не раз говорил тебе, Ярима, что тебя погубят эмоции. И кажется, так оно и случилось.
        — Что ты хочешь сказать? Что я не переживу его бегства?
        — Нет, то, что ты ручалась мне за него головой. Ты за него отвечаешь, Ярима!  — жестко и холодно произнес Родриго.  — Похищение было твоей дурацкой фантазией. Я убрал бы его гораздо быстрее и без хлопот. Если у меня с ним вдруг возникнут проблемы, то не сдобровать и тебе, Ярима! Имей это в виду. Я найду тебя всюду!
        — Я не собираюсь скрываться,  — столь же холодно и жестко ответила Ярима.  — В Хермане я заинтересована больше тебя, а угроз не любила никогда. Советую в разговорах со мной придерживаться иного тона.
        Родриго вспомнил, почему Ярима не может вернуться к себе на родину. Действительно, она была не из тех, кого можно было взять на испуг. Поэтому он и ценил ее в деле. Ценил и совсем не хотел лишиться ее сотрудничества. Понимал он и то, что Ярима заинтересована в Хермане куда больше, чем он, и, значит, сделает все возможное и невозможное, лишь бы отыскать его. Стало быть, пока беспокоиться не из-за чего.
        — Я просто хотел предупредить тебя, что дело обстоит достаточно серьезно и лучше обойтись без твоих эмоций,  — примирительно сказал Родриго.  — Считай себя пока в отпуске, держи меня в курсе событий. Со своей стороны, я тоже предприму кое-какие шаги. И тут же сообщу тебе любую поступившую информацию. А пока скажи все-таки мальчикам, пусть прочешут окрестные леса. Это никому не повредит.
        Ярима была с ним согласна, и «мальчики», которых было в доме немало, но которые были в нем совершенно незаметны, на следующий день прочесали лес. Они съездили и в соседние деревеньки — расспросить, не появлялся ли здесь вчера-позавчера кто-нибудь чужой. Не задавал ли странных вопросов. «Мальчики» оставили телефон, по которому можно было сразу же сообщить о чудаковатом незнакомце, который, в общем-то, человек вполне мирный, но слегка не в себе. У него навязчивая идея, будто живет он в Колумбии. Ушел поутру из дома и наверняка заблудился. Заблокировав таким образом Херману путь, Ярима несколько успокоилась и стала думать, что ей делать дальше.
        Вечером позвонил Родриго и сказал, что если Херман появится в Мадриде, то он непременно будет знать об этом — человек без денег и документов, да еще с внешностью Хермана, не пройдет незамеченным. Он поднял все свои связи и в полиции, и вне ее.
        Ярима решила переждать несколько дней, пока не будет хоть каких-нибудь новостей — либо из окрестных деревень, либо из Мадрида.

        Но так и не дождалась. Несколько дней прошло, а никаких вестей так и не поступило. В течение этих мучительных и тревожных дней Ярима пыталась сообразить, что же намерен делать Херман, а значит, где его следует искать.
        В разговорах с ней он был уклончив, и ни на одно из ее предложений не ответил ничего определенного. Она предлагала ему вернуться в наркобизнес. Ведь теперь он в глазах полиции и так с ним связан, стало быть, терять ему нечего. При его-то опыте он быстренько снова станет боссом. Ярима предлагала ему свою помощь, предлагала вспомнить прошлое и тряхнуть стариной.
        — Я за то, чтобы прошлое оставалось прошлым, и только,  — ответил ей на это Херман, пресекая разом все попытки оживить их былые счастливые дни.
        Значит, наживать богатство и играть с огнем ради богатства он не хотел.
        Возможно, все это время он готовился отомстить за мнимую смерть своих близких? И, значит, собирался искать тех, кто сперва шантажировал его, а потом попытался уничтожить? То есть, намеревался ли он вступить в борьбу с Родриго Санчесом и тем самым стать для него опасным? Этого Ярима не знала.
        Был еще один вариант — Херман мог вообще ничего не хотеть. Психически подавленный гибелью своей семьи, он, как смертельно раненый зверь, мог искать для себя лишь глухого безопасного места, тем более, что возвращение на родину было для него невозможным.
        Оба варианта Ярима решила обсудить с Игнасио. Как жалела она о гибели преданного Рохитаса! Вот кто был всегда ее правой рукой, вот кто осуществлял любые, самые невероятные ее замыслы и осуществлял успешно! На такую преданность Игнасио она рассчитывать не могла, но могла рассчитывать на его наметанный глаз, трезвый ум и умение принимать решения. Недаром Родриго послал его с ней сюда.
        — Вы общались с нашим гостем не меньше моего, но ничего о нем не знали. Каково ваше впечатление о нем? Был ли Херман психически подавлен? Или производил впечатление человека себе на уме?  — начала свои расспросы Ярима.
        — Безусловно, он был подавлен. Но, судя по всему, он не из тех, кто подпадает под власть своих душевных состояний. Люди этого склада живут действием. Вы не согласны?
        — Пожалуй, да,  — Ярима не привыкла размышлять и анализировать, она тоже была человеком действия, но руководствовалась при этом как раз своими эмоциональными состояниями.  — И что же из этого следует?
        — Следует то, что, как мне кажется, он предпочтет любую самую невыгодную деятельность любой самой выгодной бездеятельности.
        — Пожалуй, да,  — опять согласилась Ярима. Она и сама склонялась к мысли, что Херман, скорее всего, вступит в борьбу, но ей хотелось проверить себя.
        Теперь нужно было понять, с чего начнет свою деятельность Херман. Ярима не дала ему никаких сведений, напротив, увела его в сторону. Одна Колумбия чего стоит! Значит, опираться он может только на то, что знал до пожара в мотеле. Знал он, прямо скажем, немного: что компрометирующие его деньги поступили из Рима. Рим — вот единственная для него зацепка. И значит, он всеми силами будет стараться попасть в Рим. Когда он туда попадет, сказать трудно, но Ярима должна ждать его только там.
        В Риме жила ее сестра Вероника с мужем, и Ярима могла поехать туда, чтобы заодно помириться с сестрой. Тем более, что Херман вполне мог искать у Вероники помощи. Они ведь были хорошо знакомы, даже слишком хорошо, по мнению Яримы. Когда-то Ярима даже грозила Веронике пистолетом, и не только грозила — выстрелила, заподозрив чересчур уж тесные отношения между собственной сестрой и собственным мужем! Но теперь это все, разумеется, не имело никакого значения. У Вероники отходчивое сердце, наверняка она уже давно простила Яриму. Да, нужно срочно лететь в Рим, наладить отношения с сестрой и там дожидаться Хермана.
        Решение было принято, и Яриме стало несравненно легче. Она тут же позвонила Родриго:
        — Есть новости?
        — Никаких. Как сквозь землю провалился,  — ответил он.  — Скажу тебе честно, что меня это очень настораживает. Еще вчера я относился к Херману куда более легкомысленно. Что у тебя?
        — Закажи мне билет на Рим, вечерний рейс завтра.
        — Ты подумала о нашем итальянском знакомце? Да, он может быть опасен для нас и с этой стороны! Похоже, ты права. Я всегда говорил, что у тебя есть деловая хватка. Хорошо, я сам займусь Манчини. Можешь не беспокоиться. Но это многое объясняет.
        — Что именно?  — поинтересовалась Ярима.
        — Отсутствие вестей в Мадриде.
        — Ты думаешь, он окольным путем сразу же направился в Италию?
        — Я теперь даже не исключаю, что он задумал вернуться в Каракас и там искать концы. Но все же Рим кажется мне более вероятным. Гальярдо мог воспользоваться попутным транспортом, а при таком способе передвижения ему и документы не нужны.
        — Но добираться он будет долго,  — заметила Ярима.
        — Этим мы и воспользуемся. Встреча, на которую он надеется, не состоится.
        — Но моих планов это не меняет. Встреча, на которую надеюсь я, должна состояться непременно.
        — Советую тебе не считать, что сердечная связь самая прочная. При необходимости дай мне знать, и я охотно пришлю тебе помощников. Кстати, ты и теперь надеешься на медовый месяц и безмятежную жизнь двух голубков?
        — Не знаю,  — честно ответила Ярима.
        — По-моему, удержать его ты сможешь только наручниками,  — заключил разговор Родриго.
        Ярима как раз этого и боялась, но вперед не заглядывала — перспектива выглядела слишком мрачно. Сейчас же ей предстояло много дел.
        Она поднялась наверх и стала собирать вещи.
        Завтра она вылетит в Рим.

        Глава 32

        Раз в три дня Федерико Корхес выбирался в центр города, чтобы позвонить своему патрону в Мадрид. Разговаривал он не с самим Санчесом, а с его ближайшим помощником. Собственно, это и разговором нельзя было назвать. Федерико набирал номер, и на том конце провода отвечали:
        — Вас внимательно слушают.
        После чего Корхес говорил:
        — Это я.
        Ему отвечали: «Хорошо» или «Ясно» и тут же клали трубку.
        Это означало, что никаких новых инструкций для Федерико нет, и нет пока никаких новостей, которые могли бы ему пригодиться здесь, в Каракасе.
        Но на этот раз вместо привычных «Хорошо» или «Ясно» прозвучало:
        — Минуту.
        И Корхес понял, что что-то произошло, прежде чем услышал голос самого босса.
        — Вот что, мой мальчик,  — заговорил Санчес,  — у нас тут произошло кое-что непредвиденное. Наш с тобой подопечный сбежал.
        Федерико понял, что речь идет о Хермане, но не произнес ни слова. Он продолжал слушать.
        — Итак, ты задерживаешься в Венесуэле на неопределенное время. Ты должен жить в этом доме. Делай, что знаешь, ухаживай за любой из дам, начиная от парализованной бабки и кончая соплячкой Гальярдо, но тебя не должны оттуда выкурить. И тем более раскусить. Впрочем,  — в голосе Санчеса прозвучала насмешка и вместе с тем угроза,  — впрочем, раскусить тебя до конца не удалось пока даже мне.  — Санчес опять сделал паузу.  — Так что действуй, мой мальчик. Наш подопечный может дать о себе знать со дня на день, а может и появиться у вас собственной персоной.
        И Санчес положил трубку.
        Федерико сел в машину и поехал к ближайшему бару.
        Известие о побеге Хермана Гальярдо, которое сам патрон наверняка воспринял с яростью, где-то даже обрадовало его.
        Во-первых, всегда приятно узнать о проколах и промахах тех людей, которым босс безоговорочно доверял и на которых полагался, тех людей, что умудрились упустить Хермана Гальярдо. Это повышало его собственные акции в глазах Санчеса. Он, Федерико, всегда работает чисто.
        Во-вторых, настроение у Корхеса всегда повышалось, когда он узнавал что-либо новое о необыкновенных людях, вроде Хермана, способных совершать неординарные поступки. Такой человек не мог не вызывать у него симпатии.
        В-третьих, ему было бы интересно встретиться лицом к лицу с врагом, которого он втайне уважал, а Гальярдо являлся именно таким человеком. И не просто встретиться, а победить этого мужественного и сильного врага хитростью и изворотливостью. Это, безусловно, доставит ему артистическое наслаждение, которое уже не могут принести победы над незначительными людьми и женщинами.
        В-четвертых, он и сам не хотел пока покидать этот дом. По-своему Федерико даже привязался к его обитателям. Вероятно, это особенность его организма — любить будущих жертв.
        Корхес был неплохим шахматистом, в свободное время даже развлекался составлением шахматных задач, которые позже отыскивал у известных мастеров, гроссмейстеров, асов в мире шахмат.
        Все люди, включая Санчеса, для него, Федерико,  — шахматные фигуры.
        Он может составлять интереснейшие комбинации, которые не разгадает и самый изощренный ум.
        Он будет передвигать их внутри шахматного поля, в пределах своей игры, как ему вздумается.
        Кое-кого следует нейтрализовать, кое-чьи позиции укрепить. Все это будет весьма интересно.
        Но вот что за фигура Ана Роса, это ему еще неясно…
        Самое загадочное существо в этом доме, она вызывает в нем любопытство тем, что не делает никаких движений в его сторону. А между тем Федерико без ложной скромности сам себе мог признаться в том, что женщина перед ним устоять не может. Просто одну можно одолеть лаской, с другой следует повести себя, напротив, последним хамом, третьей напеть что-то про ее возвышенную душу и оригинальный ум, четвертую тронуть жалостными историями из своего несчастного детства, пятую поразить циничным умом, шестую заинтриговать ледяным видом… и так далее. Все они только и ждут того, чтобы мужчина покорил их сердце. Женщины, которую нельзя соблазнить, не существует, немного терпения и фантазии — и самая целомудренная, самая суровая и красивая из них — твоя. Замужняя или девственница, женщина жаждет лишь одного: чтобы ее ценили, чтобы ей расточали комплименты, чтобы ее, хотя бы на словах, ставили выше всех ее сестер, настоящих, прошлых и будущих.
        Так думал Корхес. Но в глубине души он не мог не признаться самому себе, что независимость, с которой держалась Ана Роса, равно как и ее красота, несколько смущали его. И что он уже много времени потратил на обдумывание, как бы подобрать к ней ключик. Но тем интереснее будет игра!
        — Сеньор, вам помочь?
        …Официантка с испугом смотрела на его руку, с которой капала кровь.
        Федерико проследил за ее пристальным взглядом и усмехнулся. Он так увлекся мыслями об упрямой Ане Росе, что и не заметил, как хрустнул в руке стакан с выпитым ромом.
        …Хорошая примета!

        Управляющие отелями, отчитавшись перед Эстелой, только что разошлись.
        Вошла секретарша и доложила:
        — Ваша дочь, сеньора.
        И тут же вошла Ана Роса. Она редко навещала мать в ее офисе, поэтому Эстела, увидев ее, не на шутку встревожилась.
        — Что-то случилось?
        — Решительно ничего,  — пожала плечами Ана Роса,  — просто дочь пришла пригласить свою мать спуститься в бар и выпить по стакану сока.
        — Добро пожаловать,  — настороженно сказала Эстела,  — а сок нам Рената принесет сюда. Пожалуйста, Рената.
        — Хорошо, сеньора.
        — Садись, дорогая, в это кресло,  — проговорила Эстела.
        — Нет,  — возразила Ана Роса,  — дай мне немного посидеть в твоем кресле, за твоим рабочим столом. Хочу почувствовать себя хозяйкой…
        — Не самое лучшее ощущение,  — освобождая для дочери свое кресло, призналась Эстела,  — столько забот…
        — А не пора ли нам с Даниэлем облегчить твои заботы, мама?  — вдруг спросила Ана Роса.
        — Что ты имеешь в виду?
        — Ну, видишь ли… Мы оба болтаемся без дела…
        — А между тем вы единственные мои наследники?  — продолжила Эстела.
        — Мы об этом помним, мама,  — усмехнулась Ана Роса,  — но дело не в этом… Пора бы и нам с моим братцем заняться чем-то стоящим… Ты бы могла нас ввести в курс твоих дел. Лично я готова начать с самой нижней ступеньки гостиничной иерархии. Уволь свою Ренату, я буду приносить тебе по утрам газеты и кофе и отвечать на телефонные звонки.
        Снова вошла Рената с высокими узкими бокалами в руках.
        — Ваш сок, сеньора. Ваш сок, сеньорита…
        Едва она закрыла за собой дверь, как Ана Роса продолжила:
        — И с этим я справлюсь. Я сумею принести тебе стакан сока из бара. Что скажешь, мама?
        — Скажу, что увольнять Ренату нет необходимости. Мне нужен секретарь. Я сама не справляюсь с наплывом бумаг. У Ирены большую работу с документами вела ее подруга Пилар. Прежде она ничего не смыслила в таком деле… Ты тоже смогла бы научиться… Но скажи, отчего тебе вдруг захотелось поработать?
        Ана Роса слегка улыбнулась.
        — Просто надоело сидеть дома и бить баклуши,  — уклончиво ответила она.
        Эстела пристально посмотрела на дочь.
        — Тебя, наверное, удручает присутствие Ирены и ее детей в нашем доме?..
        — Немного,  — призналась Ана Роса,  — но я понимаю, ты не можешь иначе.
        — Может, ты испытываешь неловкость оттого, что у нас оказался совершенно чужой человек — Федерико Корхес?
        Ана Роса слегка покраснела и сделала полный оборот на вертящемся кресле, чтобы скрыть свое смущение.
        — Отчего же? Все от него в восторге…
        — Все, но не ты?  — спросила Эстела.
        — Мама, я вообще редко прихожу в восторг от людей,  — пробормотала она.
        — Это я заметила.
        — Нет,  — медленно проговорила Ана Роса,  — я не имею ничего против Корхеса. Он меня не достает. Он ведет себя, кажется, достаточно тактично. Много времени проводит с детьми. Вчера возил их на пляж, а вечером, я слышала, что-то читал им вслух…
        — Что читал?  — с любопытством поинтересовалась Эстела.
        — Кажется, это были стихи… Что-то о танцующей луне, которая уводит за собою ребенка…
        — А,  — сказала Эстела,  — это стихи его тезки, Федерико Гарсиа Лорки. А ты что — стояла под дверью?
        — Нет, проходила мимо,  — Ана Роса снова закрутилась на кресле.  — По-моему, он неплохой человек.
        — По-моему, тоже,  — согласилась Эстела.

        Отец Иглесиас часто навещал Фьореллу. Посещения эти были второй по счету, после музыки, отрадой для ее души.
        …Когда она оказалась прикованной к постели, может быть, впервые в жизни мужество изменило ей. В тайне от невестки Фьорелла начала копить таблетки снотворного, которые по одной в день Онейда приносила ей на ночь.
        Фьорелле незачем было и спать, и бодрствовать. Спать для того, чтобы видеть сны, в которых она ощущает себя свободно передвигающейся, сильной, еще не старой женщиной, и бодрствовать затем, чтобы предаваться бесплодным воспоминаниям и горестным сожалениям об утраченном пространстве? Правда, иногда невестка или Онейда вывозили ее в специальном кресле в сад или на прогулку, и тем не менее пространство все больше сужалось вокруг нее и в основном ограничивалось четырьмя стенами ее комнаты.
        Конечно, оставалась еще музыка… ее вечная любовь, ее наркотик. Музыка ненадолго возвращала ей ощущение движения и даже полета; этого счастья Господь Бог ее не лишил.
        Ее палка, на которую она столько лет опиралась при ходьбе, теперь стояла в углу, как вечное напоминание об утраченном счастье. Да, это было счастье, это была свобода; подумать только, в те времена она могла сама, без посторонней помощи выйти на улицу, сесть в машину, поехать в церковь.
        Теперь же церковь в лице отца Иглесиаса сама приходила в ее дом.
        Отец Иглесиас терпеливо поучал ее, поддерживал, не давал Фьорелле окончательно погрузиться в отчаяние.
        Он говорил, казалось бы, все те слова, которые любой священник произносит любому, попавшему в несчастье, и она знала это.
        Но теперь это были для Фьореллы не пустые фразы.
        Он наставлял ее, что страдания ниспосланы людям свыше. Тот, кто не страдал, никогда не познает Бога. Тот, кто не познает Бога, еще более несчастен, чем больной, чем нищий, чем парализованный, душа его — увечная душа, слепая, глухая, ей не дано прозреть.
        Мы должны не только терпеливо переносить земные муки, но и жаждать их всем сердцем, как измученная зноем земля жаждет дождя.
        Мы обязаны со смирением принимать то, что послала судьба: самая большая победа, которую только может одержать человеческое существо — это победа над самим собой.
        И тогда благодать снизойдет в душу. Тогда мы не будем больше мучить тех, кто окружает нас. Напротив, им можно оказать серьезную помощь, поддержать в трудную минуту, дать разумный совет…
        Фьорелла жадно внимала этим поучениям.
        Прежде ее посещения храма Божьего носили чисто формальный характер. Все ди Сальваторе испокон века посещали церковь. Это была традиция, которую никто из них не вправе был нарушить. И Фьорелла отдавала дань этой традиции.
        Но теперь она молилась всей душой.
        Люди способны оказать друг другу поддержку, но в настоящей беде единственная опора — это Бог.
        И однажды она, смущаясь и отворачиваясь, сунула отцу Иглесиасу заветный сверточек, в котором лежало накопленное ею снотворное.
        Он развернул пакетик и сразу все понял.
        — Благодарю тебя, Господи,  — отец Иглесиас, опустившись на колени перед ложем Фьореллы, перекрестился,  — ты просветил сердце моей духовной дочери… Она на правильном пути и отныне не сойдет с него во веки веков. Аминь.
        …И все же даже теперь иногда бесполезные сожаления о некоторых поступках, совершенных ею в давно прошедшие дни, наполняли душу Фьореллы горечью. Особенно сейчас, когда благодаря ей семейство Гальярдо свалилось на ее кроткую невестку Эстелу.
        И все потому, что когда-то она, Фьорелла, приняла из рук обезумевшей Ирены Ривас крохотное дитя, Мартику.
        Все они привязались к ребенку, полюбили его.
        Но настало время, и Мартику пришлось возвратить Ирене, ее законной матери, и Херману, ее отцу.
        Теперь волею судьбы Мартика опять вернулась в их дом. Фьорелла счастлива видеть ее милое личико, слушать ее детский лепет.
        Но вместе с Мартикой явилась в дом целая свора Гальярдо: Ирена, ее приемыш Хермансито, ее воспитанница Милагритос… И что будет делать с этим семейством Эстела? Не век же им всем пребывать в доме приемной матери Мартики! И о чем только думает Ирена? Ей хорошо теперь предаваться скорби и слезам, а вот Эстеле приходится обо всех думать и заботиться. Мало ей своих хлопот и своих проблем!
        Хорошо еще, что этот любезный человек, Федерико Корхес, изъявил свое согласие пожить некоторое время в их доме. Он заботится о детях, Эстела уверяет, что Федерико хорошо разбирается в бизнесе и дает ей кое-какие ценные советы, понимает в дизайне. Он же следит в доме за распустившейся прислугой, которая норовит улизнуть от выполнения своих прямых обязанностей — у Эстелы на это нет ни сил, ни характера. Федерико проявил себя в доме как хороший хозяин, но вместе с тем он с настоящими хозяевами ведет себя как тактичный, внимательный гость, и это приятно.
        Он часто навещает ее, старуху, расспрашивает Фьореллу о семействе ди Сальваторе и видно, что ему интересно слушать ее рассказы. Человек живой и любопытный, в нем еще не притупился интерес к людям.
        Иногда они вместе слушают музыку, спорят об отдельных фрагментах опер — и спорят горячо. Федерико в такие минуты забывает, что он здесь всего-навсего гость, который, казалось бы, должен соглашаться с хозяевами.
        Она улыбнулась, припомнив, как он по косточкам разбирал последний акт оперы «Риголетто», уверяя ее, что некоторые мелодии Верди позаимствовал у малоизвестных опер Россини. Впрочем, сцену Джильды, Спарафучилле и Магдалены он ценил высоко — эта яростная сцена — лучшее, что есть в опере, уверял ее Федерико.
        …Но отчего ее не покидает ощущение, что она его уже где-то видела?..
        Где? Когда?

        Глава 33

        Галарраге уже около недели не удавалось побыть с Аной Росой наедине. Наконец он перехватил ее в саду. Ана Роса срезала цветы, чтобы поставить их в комнате матери. Девушка казалась чем-то подавленной.
        — Цветок среди цветов!  — окликнул ее Галаррага.  — Здравствуй. Неужели ты настолько убита гибелью Хермана, что совсем не хочешь видеть меня?
        Ана Роса посмотрела на него и отвела глаза.
        Даже от него самого она пыталась скрыть свое влечение к нему, чисто физическое, позорное влечение к этому сильному, красивому самцу, плебею. К Гонсало она не испытывала и сотой доли того влечения, но зато Каррьего понимал ее и любил не только ее тело, но и душу, не то, что этот мужлан. Уступая Галарраге, она уступала самой природе, и эта уступка всегда казалась ей унизительной, поэтому Ана Роса неизменно держалась с любовником вызывающе и грубо.
        — Что тебе надо?  — резко спросила она.
        — Ну это, кажется, яснее ясного, что мне надо, мой цветочек. Я соскучился,  — мягко заявил Галаррага.
        Ана Роса молча продолжала срезать цветы.
        — Да-да, я понимаю, весь дом погружен в траур,  — насмешливо продолжал Галаррага,  — но я не собираюсь посягать на твою светлую печаль… Мне нужно другое,  — с этими словами он вырвал из рук Аны Росы цветы и с силой обхватил ее руками.
        На мгновение земля поплыла под ее ногами. Отдаваясь объятию, Ана Роса запрокинула голову. И вдруг ей почудилось, что в одном из окон второго этажа, где находилась комната, которую занимал Корхес, она увидела его строгое, красивое, опечаленное лицо. Не сознавая, что она делает, Ана Роса ткнула ножницами в плечо Галарраги.
        — А-а!
        Он отскочил от нее, зажав ладонью небольшую ранку, из которой сочилась кровь.
        — Сегодня ночью ты впустишь меня к себе,  — медленно произнес Галаррага.  — Кровь за кровь, дорогая. Я прокушу твое плечико в этом же месте…
        Не дожидаясь ответа, он швырнул ей под ноги букет и удалился.

        Ана Роса лежала на кровати и рассеянно перелистывала сборник стихотворений Лорки, когда дверь бесшумно отворилась и Галаррага, осторожно ступая, приблизился к ней.
        Ана Роса, отбросив книгу, гневно сказала:
        — Прежде ты не осмеливался входить ко мне без стука.
        — Прежде ты была более добра ко мне,  — отозвался Галаррага.
        — Вон отсюда!  — Ана Роса вскочила и села на постели.  — Я кому сказала: вон!
        Галаррага, не обращая внимания на ее слова, насмешливо улыбнулся и стал развязывать галстук.
        — Убирайся немедленно,  — повысила голос Ана Роса.
        — Еще чего,  — расстегивая на себе рубашку, пробормотал Галаррага.
        — Я закричу!  — возмутилась Ана Роса.
        — Я сумею заткнуть тебе рот.
        Галаррага, сжав ее лицо в руках, впился губами в губы Аны Росы. Высвободившись, она что есть сил закричала:
        — Онейда! Мариела!
        Вместо прислуги в комнату ворвался Федерико Корхес.
        С первого взгляда он понял, что происходит, и подошел вплотную к Галарраге. Глаза Корхеса засверкали от бешенства. Взяв с кресла отброшенный Галаррагой галстук, он медленно перекрутил его в жгут, а затем превратил в удавку и набросил ее на шею растерявшемуся Галарраге.
        — Если сеньорите еще хоть раз придется пожаловаться на тебя — придушу,  — тихо произнес он.  — Понял?
        Галаррага, метнув злобный взгляд на Ану Росу, вырвал у Федерико из рук кончик галстука, повернулся, чтобы уйти.
        — Подожди,  — голос Корхеса заставил его остановиться.
        — Ты забыл извиниться перед сеньоритой,  — так же тихо проговорил Федерико.
        Галаррага, повинуясь этому тихому, но страшному голосу, отвесил в сторону Аны Росы полунасмешливый поклон и вышел, прикрыв за собой дверь.
        Федерико Корхес почтительно наклонил голову и тут же направился к двери.
        — Подождите!
        Ана Роса была заинтригована, растеряна.
        Она никогда не принимала всерьез угрозы Галаррага в адрес Гонсало и в свой собственный адрес, зная, как крепко держит его на привязи. И все же были моменты, когда ей казалось, что он способен на какой-то отчаянный шаг, и в эти минуты Галаррага ей нравился больше всего. Она всегда считала его мужественным человеком, единственной слабостью которого была любовь к ней, ведь недаром Херман Гальярдо столько лет держал Галаррагу телохранителем.
        Но сейчас сила напоролась на еще большую силу, мужество наткнулось на еще большее мужество, и Галаррага отступил перед Корхесом. Причем для этого Корхесу не пришлось демонстрировать свои физические возможности. Что-то в его тихом голосе было такое, что свидетельствовало о несокрушимой силе и даже власти, точно за его спиной стояло еще несколько мужественных, горячих и скорых на расправу мужчин.
        — Подождите…  — окликнула его Ана Роса.
        — Сеньорита?
        Полуобернувшись, он застыл в почтительной и вопросительной позе.
        Ана Роса не раз отмечала красоту Федерико и благородство его движений, но сейчас она с испугом почувствовала, что его лицо, поворот головы, жесты, взгляд темных глаз как будто проникают ей в душу и становятся неотъемлемой ее частью.
        Это было отрадное и вместе с тем страшное ощущение, точно она летела вниз головой в какую-то пропасть.
        — Посидите со мной немного, сеньор,  — наконец проговорила она,  — вы живете в этом доме уже столько дней, а мы еще не успели с вами как следует познакомиться.
        — Мне не хотелось навязываться, сеньорита…  — ответил Федерико.
        — Зовите меня просто Ана Роса.
        Она с удивлением отметила про себя, как изменился его голос. Только что он звучал как далекие раскаты грома, а сейчас, когда Корхес заговорил с ней, она услышала нотки той же робости, которая овладела ею самой.
        Они оба умолкли. Федерико, чтобы чем-то занять себя, поднял с пола упавшую книгу.
        — Вы любите Лорку?
        Ана Роса ощутила, как краска прилила к ее щекам. На губах Федерико промелькнула улыбка.
        — Почему бы и мне тоже не любить Лорку?  — вдруг рассердилась Ана Роса и, поняв, что этим «и мне тоже» выдала себя, рассердилась еще больше.
        Федерико, заметив это, отбросил книгу и возобновил прежний разговор.
        — Итак, мне не хотелось навязываться вам, Ана Роса. Вы всегда погружены в свои мысли…
        — Ах, какие там мысли!  — отмахнулась Ана Роса.
        — Не знаю, но мне очень бы хотелось это узнать,  — невозмутимо продолжал Федерико. Казалось, он полностью овладел собой.
        — Скорее всего, вы были бы разочарованы. То, что вы называете «погруженностью в свои мысли» — просто-напросто проявление дурного характера, и ничего более…
        — Вы несправедливы к себе, сеньорита…
        — Ана Роса.
        — Вы несправедливы к себе, Ана Роса,  — послушно поправился Корхес,  — вероятно, вы имеете счастье — или несчастье — принадлежать к тому типу людей, которые подходят к самим себе с заниженной оценкой. Вы никоим образом не смогли бы меня разочаровать в себе, уверяю вас, даже если бы очень для этого постарались.
        — Почему вы так уверены?  — Ана Роса тоже, казалось, обрела спокойствие и теперь выжидательно смотрела на своего собеседника.
        — Не хотелось бы выступить перед вами в роли льстеца, но ваша неизменная молчаливость, ваша погруженность в себя очень к лицу вам, Ана Роса.
        — Считайте, что роль льстеца вам тоже к лицу,  — Ана Роса окончательно оправилась от смущения,  — женщина всегда пытается навязать мужчине эту роль при помощи всяческих ухищрений… заинтриговать его… своею неразговорчивостью, например. Женщина любит напускать на себя таинственность.
        — Вы откровенны,  — одобрил ее Федерико.
        — А зачем мне притворяться?
        — Вы хотите убедить меня в том, что ваша сдержанность, что печаль, написанная на вашем лице,  — всего лишь маска?.. Тогда, не побоявшись опять-таки выступить перед вами в роли хвастуна, скажу: нет, я знаю людей, я хорошо разбираюсь в людях, и ясно вижу, что это не маска. Вам незачем быть интересной. Вы прекрасно знаете, что и без того интересны.
        — Вы так считаете?  — небрежным тоном осведомилась Ана Роса.
        — Пожалуйста, не говорите со мной таким голосом,  — отведя взгляд, точно стыдясь за нее, сказал Корхес.  — Мне бы не хотелось вести с вами светскую беседу, полную обмена любезностями или хорошо замаскированными колкостями. Я просто физически не способен к таким разговорам. Человек в них как будто нарочно искажает Богом данный ему голос… Вы произнесли эту фразу — и мне почудилось, что вместо валторны, к которой уже привык мой слух, заскрипело железо о стекло. Прошу вас, не надо от меня прятаться. Нет, лучше я уйду.
        — Хорошо, я постараюсь не прятаться,  — согласилась Ана Роса и сама поразилась собственной неожиданной уступчивости,  — это дает о себе знать многолетняя привычка.
        — От чего или от кого вам приходилось прятаться?  — Федерико произнес это очень серьезно, и Ана Роса также серьезно ответила:
        — От самой себя.
        — Она такая страшная особа, эта Ана Роса?  — ласково усмехнулся Федерико,  — такая грозная, что вам приходится от нее прятаться?.. Кто вам это сказал?
        — Прямо мне никто этого не говорил,  — подумав, ответила Ана Роса.  — Окружающие не слишком тактично давали мне это понять с ранней моей юности. Возможно, я максималистка.
        — Скорее, вы просто мнительны,  — уточнил Федерико.  — Насколько я понимаю, под окружающими вы подразумеваете своих родных?
        — Да,  — проронила Ана Роса.
        — Простите меня за вопрос, но пытались ли вы найти с ними общий язык? Не случалось ли вам отталкивать их от себя какими-то словами… или действиями?
        Проницательный взгляд его больших глаз заставил Ану Росу смутиться. Он как будто бы знал о ней больше, чем она сама.
        — Возможно,  — ответила она. Может быть, вы правы, я сама во всем виновата.
        — Не вините себя,  — мягко произнес Федерико.  — А всего лишь постарайтесь говорить со своими родными так, как вы сейчас говорили со мной. Просто, искренне, без иронии. И прошу вас, считайте меня своим другом.  — Он поднялся.  — Боюсь, что я утомил вас своими вопросами. Поверьте, мне очень бы хотелось помочь вам. Подумайте о моих словах.
        — Хорошо,  — серьезно ответила Ана Роса,  — я подумаю.

        Глава 34

        Дни шли, а сеньор Альварес все не появлялся у Карлотты. Она уже не находила никакой деликатности в подобном его обращении и даже заподозрила, что он хочет от нее отделаться. Карлотта попыталась выяснить, не завелось ли у него интрижки, не пустился ли он в загул, оказавшись на свободе. Но, похоже, ничего подобного с ним не случилось. И это еще больше насторожило и обозлило Карлотту.
        Теперь она уже думала не о своей будущей репутации в обществе, она просто думала о своем будущем, и оно рисовалось ей в весьма темных тонах. Как бы там ни было, но Карлотта свыклась с Альваресом, и многолетний уклад ее жизни был связан только с ним. Привычка же в ее жизни значила едва ли не больше сердечных чувств.
        Вставая поутру, она невольно ждала Алонсо к полудню, готовила салат и отбивные на двоих, а потом с печалью и даже с негодованием убеждалась, что затраты ее были напрасны. Привычного звонка в дверь не было.
        Не было и привычного ужина вдвоем и потом непременной партии в канасту. Карлотте незачем и не для кого было подбирать теперь модный галстук. Она не присаживалась к пианино и не пела бравурной арийки из опереттки. Словом, жизнь ее потеряла всякий смысл, вкус, цвет, запах.
        Массажистка, парикмахерша, портниха — все имели смысл только благодаря Альваресу.
        Глядясь в зеркало, Карлотта всегда отмечала, какая гладкая у нее кожа, как хорошо ее подстригли, как к лицу ей новое платье. Но все это происходило благодаря Альваресу.
        Теперь, глядясь в зеркало, она отмечала, что расплылась, и надо бы сесть на диету. Что постарела и подурнела, и вряд ли уже может рассчитывать на новую страстную любовь. Роман, интрижку — безусловно. Но долголетнюю привязанность? Нет, уже никогда.
        Открыв эту неприятную истину тоже благодаря Альваресу, Карлотта теперь во всем обвиняла его. Ведь именно ему отдала она красоту, цветение своей молодости, и Алонсо не имел права на такую чудовищную неблагодарность.
        Карлотта отнюдь не собиралась жить как старая дева с кошкой на коленях и телевизором. Нет, нет и еще раз нет! Раньше, когда она думала, что должна обеспечить старость, то представляла ее далекой и почти нереальной. Но смириться с тем, что старость настала уже сейчас, было никак невозможно. Карлотта не желала быть одинокой женщиной, которая постоянно вынуждена подыскивать себе занятия, чтобы не сойти с ума от тоски и скуки!
        Если уж на то пошло, она все эти годы была для Алонсо доброй и преданной женой, и обойтись с ней так бессовестно он не мог!
        И вот, проведя две недели в одиночестве, Карлотта убедила себя в этом совершенно твердо.
        В один прекрасный день она надела прелестный алый берет (все-таки блондинкам очень идет алый цвет!), меховой жакет (Алонсо его еще не видел!), села в машину и поехала к Альваресу в офис.
        Услышав знакомый запах духов, Алонсо вздрогнул. Честно говоря, он уже как-то успел забыть о Карлотте. Хотя где-то в подсознании ощущал какое-то неудобство, чувствовал, что ему еще предстоит некое малоприятное дело, но пока ни разу не постарался понять, какое же именно.
        Разнаряженная Карлотта была так неуместна в его теперешней аскетической жизни!
        Сам того не сознавая, он теперь будто перенял стиль Амаранты, и ему претило все чрезмерное, вычурное, бесполезное.
        Карлотта выжидающе застыла у порога. Твердого плана действий у нее не имелось. Она была обижена, рассержена и хотела устыдить Альвареса. Но увидев его худое холодное лицо, даже несколько оробела.
        Альварес кивнул ей на кресло.
        — Чем могу служить?  — совершенно официально спросил он.
        — Многим,  — игриво ответила Карлотта.
        Альварес поморщился, и она тут же поняла неуместность взятого тона.
        — Я так стосковалась по тебе, милый. Понимаю, как тебе тяжело, чувствую биение твоего исстрадавшегося сердца. Не считай, что ты одинок, мой родной. С тобой любящая женская душа…
        Альварес слушал весь этот вздор, не поднимая глаз от стола. Ему было стыдно, что на протяжении стольких лет он считал, будто отдыхает душой среди этой пошлости. Карлотта же продолжала говорить про чуткость женского сердца, целительное воздействие времени, облегчение от слез на груди любящего существа…
        Наконец она иссякла и замолчала.
        — Мы расстались, Карлотта, и навсегда,  — устало сказал Альварес.  — Наверное, я должен был приехать и официально известить тебя об этом. Но мне виделось в этом что-то нарочитое и неестественное. Я полагал, что ты и сама поймешь.
        — Ах, пойму!  — все обиды разом подкатили к горлу Карлотты.  — Я не позволю обращаться с собой как с игрушкой! Меня нельзя взять и выкинуть вон! Я требую к себе уважения! Я была твоей женой все эти годы! Я! Я! И никто другой!
        — Не устраивай истерик, Карлотта, это тебе не идет!
        — Ты еще смеешь говорить, что мне идет и что не идет?! Ты обидел меня, унизил, растоптал! И изволь теперь просить у меня прощения. Изволь загладить свою вину!
        — Какую вину?  — Альварес с искренним недоумением смотрел на нее.
        — Ты сломал мою жизнь,  — решительно пошла в атаку Карлотта.  — Я была молода, хороша собой, у меня был талант, голос. Я могла стать знаменитой! Могла выйти замуж! Ты увлек меня своими обещаниями! Вскружил голову! Я была девчонка! Я все тебе отдала! Принесла себя в жертву!
        Это был новый, совершенно неожиданный для Альвареса поворот. Что-то похожее на омерзение перед этой откровенной беззастенчивой ложью поднималось в нем. Уж он-то знал, что ни таланта, ни голоса у Карлотты никогда и в помине не было. Единственное, на что могла рассчитывать эта смазливая актриска,  — она досталась ему не девочкой, а уже хорошо знающей себе цену женщиной,  — так это либо на брак с каким-нибудь голодранцем-актером, который бы ее тут же и бросил, либо на содержание солидного поклонника. Как женщина практичная, она предпочла второе. Но слушать от нее такого рода пошлости Альваресу было вдвойне неприятно.
        — Интересно, во что ты оцениваешь свой растоптанный талант?  — спросил он иронически.  — Что тебе его может возместить?
        — Теперь ты надо мной смеешься!  — взвилась Карлотта.  — Ты вогнал одну жену в гроб, и хочешь меня загнать туда же! Но у тебя ничего не выйдет! Ты должен жениться на мне! Должен восстановить мое доброе имя, которое у меня отнял! Альварес понял, что конца этому не будет, и тихо сказал: — Я не могу жениться на тебе, Карлотта, я разорен, я нищ, как церковная мышь.
        Альварес выдвинул этот аргумент как единственно ей доступный и понятный. И Карлотта действительно что-то поняла. Но даже Альварес не мог предугадать ее реакции.
        Истерику Карлотты как рукой сняло, она стала тихой и очень серьезной. Несколько минут сидела, погруженная в размышления.
        Теперь многое представало перед ней совершенно в ином свете и объясняло, почему Альварес не появлялся у нее так долго.
        — А твое место? У тебя ведь очень приличный оклад?  — осторожно спросила она.
        — Очевидно, мне придется уйти,  — ответил Альварес.
        — Чтобы избежать скандала?  — она была осведомлена, что Алонсо злоупотреблял своим служебным положением, но не видела в том ничего зазорного, тем более, что это служило их взаимной выгоде. Очевидно, разорившись на каких-то махинациях, он попытался поправить дело и зарвался. Так она представила себе ситуацию Альвареса и поэтому спросила о скандале.
        — Да, чтобы избежать скандала,  — ответил Алонсо.
        Карлотта встала, положив руку ему на плечо, и сказала:
        — Знаешь, это ничего не меняет. Мое предложение остается в силе. Ты был щедр, а я не была расточительна. Того, что лежит на моем счету в банке, хватит нам пусть на скромную, но безбедную жизнь.
        Альварес почувствовал себя пристыженным. Со стороны Карлотты это было высшим проявлением любви. По существу, она была неплохой женщиной. Да, мелкой, пустой, недалекой, но, как оказалось, надежной и преданной в несчастье.
        — Я не могу воспользоваться твоим великодушием,  — ответил он, взяв ее руку в свою.  — Буду выбираться сам.
        И тут Карлотта заплакала — безмолвно, горестно. Слезы лились и лились у нее по щекам. Она оплакивала неизбежную разлуку с Альваресом и, плача, смирялась с ней.
        Потом они пили кофе. Альварес с жалостью смотрел на ее покрасневшие щеки и нос.
        — Если что, ты можешь всегда на меня рассчитывать,  — сказала она.
        — Спасибо, дорогая. И ты тоже,  — ответил он ей с искренней приязнью.
        Зазвонил телефон. Альварес взял трубку.
        — Что? Что? Не может этого быть! Вы уверены?  — кричал он в трубку, и Карлотта видела, что случилось нечто невероятное.
        Смятение, изумление, радость отражались на лице Альвареса, когда он закончил разговор по телефону.
        — Что произошло?  — спросила заинтригованная Карлотта.  — Ты выиграл в лотерею миллион?
        — Кажется, мой сын жив,  — тихо произнес Алонсо. О том, что жива и жена, он говорить не стал. Он вообще пока не верил в достоверность полученных сведений. Хотя это сообщение пришло из тех же мест, что и предыдущее. Местные жители рассказывали друг другу, как пропавшие чудесным образом нашлись, и мальчика увезла его родственница. Разговоры дошли до полиции, а потому полицейское управление проинформировало его об этих слухах, обещая проверить их поточнее.
        — Погоди, Карлотта, все так неожиданно, сейчас я соберусь с мыслями и сделаю несколько звонков.
        Карлотта охотно согласилась подождать, все происходящее было ей совсем небезразлично.
        Альварес задумался. Родственница? Какая родственница? У них не было никаких родственниц. Монкадо сказал ему, что на поиски отправилась мать мальчика. Значит, это была она. Нашла Хулио и забрала его с собой.
        Альварес тотчас же набрал номер Альберто.
        — Доктор Монкадо? Вас беспокоит сеньор Альварес. Из полицейского управления мне сообщили, что мой сын нашелся. Но больше они ничего не знают. Я хотел бы узнать от вас подробности.
        — Поздравляю! Вы сообщили мне радостную весть! Я благодарен вам за сообщение! Мне не известны никакие подробности, потому что я узнал об этом только сейчас — от вас.
        — Неужели сеньора не позвонила вам?
        — Нет, никаких звонков от нее не было. А сведения ваши достоверны?
        — Сам не знаю, но надеюсь, что да. Я поздравляю и вас, доктор Монкадо,  — спохватился Альварес.  — Если вам станет что-то известно, позвоните, пожалуйста, мне.
        — Непременно, сеньор Альварес.
        Вот уж это было совсем странно. Чтобы Монкадо ничего не знал? Чтобы сеньора Пилар не позвонила ему в первую очередь? В том, что она не известила его, Альвареса, не было ничего удивительного. Они ведь даже не знакомы, у нее могло не быть его телефона. Но чтобы не позвонить отцу ребенка?..
        А что, если с самого начала это было похищение? Что, если теперь злоумышленники осторожно дают о себе знать, пытаясь прощупать почву, выяснив, что он заинтересован и в жене, и в ребенке? Или по дороге что-то случилось с сеньорой Пилар? Или она не хочет никому отдавать сына и теперь скрывается?.. Может, стоит позвонить сеньоре Флоре? Хотя она никогда не была надежным источником, но, может, на этот раз скажет ему что-то определенное?
        Альварес порылся среди бумаг и отыскал телефон Флоры.
        Карлотта терпеливо ждала, понимая, что пока никаких новых сведений у Алонсо нет.
        Альварес набрал номер несколько раз, но у Флоры никто не отвечал. Тогда он вновь перезвонил Альберто и спросил, где можно найти Флору.
        — Я точно не знаю,  — ответил тот,  — но, кажется, они вместе с Пилар собирались ехать в Венесуэлу.
        — Ну что?  — спросила Карлотта.
        — Пока ничего,  — отвечал Альварес, с трудом выходя из задумчивости.
        — Я вижу, ты занят, и надолго,  — сказала Карлотта,  — но, если что, позвони.
        — Непременно,  — отозвался Альварес, рассеянно кивнув ей на прощание.
        «Придется заводить кота»,  — думала Карлотта, спускаясь по лестнице.
        «Неужели она увезла Хулито в Венесуэлу?» — думал Альварес, обхватив голову руками.

        Глава 35

        Пилар с Хулито выбрали для возвращения самый длинный путь, продлевая нежданные каникулы. Пилар хотелось получше узнать своего мальчика, хотелось, чтобы он привык к ней. Перемены в его судьбе были так резки и неожиданны, что ей хотелось дать ему время, как-то смягчить и облегчить переход в новую жизнь.
        Хулито относился к ней доброжелательно, охотно разговаривал, но мыслями постоянно возвращался к Амаранте, беспокоясь о ее здоровье, собирался написать ей, послать рисунки. Пилар утешала мальчика, стараясь сделать разлуку менее болезненной. Она удивлялась тому, что нисколько не ревнует сына к Амаранте. Наоборот, Пилар испытывала к сеньоре Альварес чувство благодарности и еще, пожалуй, признавала в ней старшинство, надеясь обращаться к ней за помощью и советом. Именно поэтому у нее и устанавливались товарищеские отношения с сыном. Для них обоих Амаранта была безусловным авторитетом, они оба готовы были ее слушаться, и вместе с тем чувствовали, как сладостно иногда уклониться от исполнения повседневного долга и пожить немного по собственной воле.
        Хулито был несказанно удивлен, обнаружив, что Пилар — его теперешняя мама — сама не прочь отклониться от строгого соблюдения распорядка: например, мама Амаранта сказала, что ему пора приступать к учебе, а мама Пилар предложила еще немного поколесить по горам. Это обстоятельство и послужило залогом их близости, совершенно новой и непривычной для мальчика.
        Пилар открывала их схожесть в самых неожиданных для себя вещах, и эта схожесть удивляла ее и радовала. Оказалось вдруг, что они с сыном любят одни и те же блюда, так что с обедами и ужином у них проблем не было. Оба искренне наслаждались бегущими за стеклом машины пейзажами и наперебой указывали друг другу то на подсолнух, то на живописный домик, то на причудливое облако или сумрачную скалу.
        Обоим было по душе вот так неспешно странствовать, ночевать в небольших гостиницах, перекусывать в кафе и глядеть вокруг во все глаза, делясь впечатлениями. Мальчик не расставался с альбомом, и там появлялись все новые и новые наброски: крестьяне, ослики, базары, деревеньки. Хулито хотелось зарисовать все. Он собирался составить потом из своих рисунков отчет об их путешествии для мамы Амаранты.
        Но как ни приятно было для Пилар это путешествие, а все же приходилось подумывать и о возвращении. Хулито пора возвращаться в колледж, он и так уже пропустил немало занятий.
        — Ты любишь свой колледж?  — спросила Пилар.
        День уже клонился к вечеру, они выехали из предгорий, твердо решив завтра повернуть к Мадриду.
        — Люблю,  — ответил Хулито.  — Я уже соскучился без товарищей. Хотя больше всего люблю рисовать.
        — А дополнительные уроки рисования ты берешь?
        — В детстве меня учила мама, потом приходил учитель, а сейчас у меня и времени на рисование нет.
        — Думаю, ты нашел бы время, появись у тебя учитель,  — лукаво засмеялась Пилар.
        — Я тоже так думаю,  — засмеялся в ответ Хулито.
        — Знаешь, что я подумала?  — начала Пилар.
        — Смотри, смотри,  — прервал ее Хулито,  — какой-то человек просит остановить машину.
        — По правде говоря, мне не хотелось бы останавливаться,  — честно призналась Пилар, глядя на мужскую фигуру, которую фары выхватили их потемок.
        — Почему?  — удивился Хулито.  — Этот человек, наверное, нуждается в помощи, и мы должны ему помочь.
        Пилар нечего было возразить против этого, и она остановилась.
        Мужчина подошел к окошку с ее стороны и спросил:
        — Простите за беспокойство, но не подвезете ли вы меня до ближайшего городка?
        Вопрос был задан любезно и мягко, и у Пилар не было никаких оснований отказать незнакомцу.
        Незнакомцу? Пилар не отрывала глаз от склонившегося к ней лица.
        — Если бы мертвые могли воскресать, я поклялась бы, что вижу перед собой Хермана Гальярдо,  — с нервным смешком произнесла она вслух.
        Херман вздрогнул, и тоже стал вглядываться в женское лицо, смотрящее на него из машины. Да-да, он знал эту женщину. Но кто же она? Кто же?! И вдруг его осенило.
        — Пилар!  — воскликнул он.  — Неужели это вы?
        — Да, я — Пилар,  — отвечала она.  — А вы? Неужели вы все-таки Херман Гальярдо?
        Они с нескрываемым изумлением смотрели друг на друга, а Хулито с неменьшим изумлением — на них обоих.
        — Господи! Да садитесь же!  — сказала Пилар.  — Сейчас вы мне все расскажете!
        — Безусловно. Но сначала вы мне объясните, как вас занесло в Колумбию,  — сказал Херман, садясь и захлопывая за собой дверцу. Нет, недаром он верил в свою счастливую звезду.
        — В Колумбию? Какую Колумбию?  — еще больше удивилась Пилар. Господи! Неужели это какой-то сумасшедший, похожий на Гальярдо?  — Почему вы вдруг спрашиваете про Колумбию?
        — Но разве мы не в Колумбии?  — пришел в недоумение Херман.
        — Спаси нас Боже! Теперь я вижу, что вы и впрямь воскресли из мертвых, только вам не успели сказать, где. Мы ни в какой не в Колумбии. Мы в Испании, в Пиренеях, и едем сейчас в Мадрид.
        Скорость, с какой Херман переместился из одной части света в другую, была поистине фантастической,  — с такой скоростью перемещались лишь волшебники-джины в арабских сказках.
        — Неужели в Испании?  — недоверчиво переспросил он. Так, значит, Ярима врала ему! Значит, она сама принимала участие в поджоге! И знала, кто устроил эту травлю и почему вдруг так его возненавидел! То, что Ярима все от него скрыла, свидетельствовало о ее собственной заинтересованности в развернутой травле. Собственно, эту заинтересованность он наблюдал каждый день! Неужели ради своей, так называемой, любви Ярима совершила еще одно преступление — убила его жену и детей?! Херман внутренне содрогнулся.
        — Конечно, в Испании!  — подтвердила Пилар.  — Мне так странно слышать, что вы не верите. Да спросите хоть Хулито и рассказывайте скорее, что с вами приключилось. Откуда вы здесь взялись? Может, вас в самом деле воскресили? Карлос ведь полетел хоронить вас в Венесуэлу!
        — Неужели?  — вновь изумился Херман.  — Как же мне это не пришло в голову? Так, значит, меня уже и похоронили?
        — Да. После пожара в мотеле нашли труп обгоревшего мужчины, и никто не сомневался, что это вы. А как же все было на самом деле? Да рассказывай же поскорее!  — Пилар уже просто изнемогала от любопытства и нетерпения. Любопытство Хулито тоже было подогрето до крайности.
        — Сейчас. Дайте мне немного опомниться. На меня одна за другой валятся в прямом смысле сногсшибательные новости,  — отвечал Херман, а про себя прикидывал: значит, про своего спутника, который погиб при пожаре, Ярима не соврала. Но почему вдруг они оказались в Испании? Хорошо, все это выяснится позже.
        — Если ты помнишь, Пилар, Яриму, то она и оказалась моей спасительницей. Однако как это получилось, я не знаю. Ярима сказала, что меня без сознания вытащили из огня.
        — И привезли в Испанию? Да это просто похоже на похищение, Херман! И кто же тогда сгорел?  — простодушно воскликнула Пилар.  — А Ирена-то как обрадуется! Да она просто от радости с ума сойдет, как сейчас сходит от горя!
        — Как, Ирена?  — заикаясь, выговорил Херман.  — Ведь Ирена и дети… Они все погибли…
        — Какие глупости!  — возмутилась Пилар.  — Откуда ты это взял?
        — Собственными глазами прочитал в колумбийской газете.
        — Бедный Херман! Сколько же ты пережил! Успокойся, они все живы! Обошлись без единой царапины. За это я ручаюсь головой. Я знаю об этом от мамы и дона Хесуса.
        Херман откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза — счастье было таким нежданным, таким невероятным, что он никак не мог в него поверить. Так, значит, вина Яримы не так уж и велика, она просто бессовестно врала ему. Ну да Бог ей судья!
        Пилар поняла его состояние. Она ведь сама пережила совсем недавно что-то очень, очень похожее.
        — Херман,  — сказала Пилар,  — у тебя есть жена, сын и дочь, а у меня — сын. Познакомься, пожалуйста, с моим Хулито.
        — Очень приятно познакомиться с таким славным молодым человеком. Поздравляю тебя, Пилар. От твоих новостей я никак не могу прийти в себя — голова закружилась.
        — У меня у самой закружилась. Вы посмотрите, как стало темно! Нам пора искать ночлег, останавливаемся в первой же гостинице! И непременно что-нибудь выпьем, иначе недолго и сбрендить!
        — Выпьем бренди, чтобы не сбрендить!  — подхватил Херман.
        Хулито от души рассмеялся, он никогда не слышал, чтобы взрослые валяли дурака, как мальчишки. А все, что он ухватил из взрослого разговора, походило на самый захватывающий приключенческий фильм, вот уж он никогда не думал, что жизнь еще интереснее кино. На Гальярдо Хулито смотрел с симпатией, если не сказать, с восхищением — впервые он видел живого человека, который был точь-в-точь как герой из какого-нибудь боевика.
        Вскоре Пилар притормозила возле маленькой гостинички.
        — Могу я составить вам компанию до Мадрида?  — спросил Херман.  — Спать я буду в машине.
        Пилар поняла причину неожиданной любви Хермана к ночевкам на свежем воздухе и ответила:
        — Думаю, ты с таким же успехом сможешь спать и в номере. А в Мадриде будем завтра днем, если ты вместо меня сядешь за руль.
        Увидев, что Херман уже приготовился если не возражать ей, то что-то говорить, опередила его:
        — Да, ты все мне вернешь, и вернешь с лихвой, я нисколько в этом не сомневаюсь.
        Они взяли два номера, все вместе плотно поужинали, потом Пилар стала укладывать Хулито спать. Когда мальчик заснул, они с Херманом спустились вниз в самом деле чего-нибудь выпить и как следует поговорить.
        — Ты не хочешь позвонить в Венесуэлу?  — спросила Пилар.
        Херман задумался. Ответил он только после того, как несколько минут помолчал.
        — Хочу — не то слово, Пилар! Конечно хочу, как безумный, как сумасшедший. Но не могу! Я не буду посвящать тебя во все подробности, но, похоже, у меня действительно довольно сложное положение. Прежде чем вернуться домой, я должен восстановить свое честное имя. Сейчас я — никто, меня оболгали, оклеветали, лишили средств к существованию. Я должен расквитаться со своими врагами!
        — Я этого ничего не знала.
        — Конечно, не знала! Откуда же тебе знать? О, Господи! Я так счастлив, что мне даже страшно становится. Так ты сказала, что Карлос там?
        — Да.
        — Ну и хорошо! Он им поможет. Там еще есть Эстела, а мне пока лучше не воскресать. Мертвецы — они посвободнее живых, и я сумею быстро справиться с тем, что наметил.
        До Италик теперь было рукой подать. У Хермана просто дух захватывало оттого, как вдруг неожиданно и счастливо повернулись все события. Правда, сложности оставались. Деньги. Документы. И наверняка Ярима так просто его не отпустит: либо погоню за ним отрядит, либо наладит слежку. Может, Ярима, а может, кто и посерьезней. Но Херман — стреляный воробей и никого не боится. Он объявил себя врагом этих неизвестных и расправится с ними, потому что он сейчас — охотник, а они — жертвы.
        — И вот еще что, Пилар! Поклянись, что никому не расскажешь о нашей встрече. Иначе ты подставишь и мою голову, и головы моих близких!  — добавил Херман.
        — Клянусь: не расскажу ни одному человеку!  — искренне и очень серьезно пообещала Пилар.
        — Значит, завтра мы будем уже в Мадриде? Я тебе очень благодарен, Пилар! Мне послало тебя само Провидение. Думаю, что оно пошлет мне и того, кто сможет помочь с документами. Ведь я пока тут на незаконном положении.
        Пилар неторопливо потягивала из бокала молодое вино. Какие благодатные здесь места! Какой сказочный виноград! А вино и не вино вовсе, а чуть забродивший густой ароматный сок. Она представила себе Мадрид, там ей предстояло немало сложностей, например встреча с Альваресом…
        — Я думаю, что Провидение послало тебе меня на все случаи,  — сказала Пилар.  — Похоже, что я смогу помочь тебе и с документами.
        Херман, услышав ее слова, онемел, такого везения он и предположить не мог.
        — Я тоже не буду вдаваться в подробности,  — продолжала Пилар,  — но своего мальчика я нашла при совершенно необыкновенных обстоятельствах. Его названный отец считал, что он погиб, и повсюду его разыскивал. Нам предстоит довольно сложный разговор, но поскольку я привезу мальчика здоровым и невредимым, этот человек ни в чем не сможет мне отказать. Сам он занимает довольно значительный пост и известен тем, что за мзду оказывает всякого рода услуги.
        — Даже так?  — обрадовался Херман.
        — Да, именно так,  — подтвердила Пилар.  — Теперь с деньгами. Я вполне могу одолжить тебе какую-то сумму, не слишком большую, но достаточную, чтобы добраться до Венесуэлы. Ты ведь туда собираешься?
        — Не сразу, но этой суммы мне хватит с лихвой, и я заранее тебе благодарен. Если бы ты знала, Пилар! Если бы ты знала…  — Херман не находил слов.
        — Знаю,  — ответила ему Пилар.  — Я столько пережила за последнее время, что мне кажется, я знаю все, что ты мне хочешь и можешь сказать.
        Они сидели еще довольно долго за столиком, пили вино, любовались луной.
        Жизнь подарила им счастливую передышку, и они со вкусом наслаждались ею в предвкушении завтрашних сложностей, опасностей, битв.
        Наутро Херман сменил Пилар за рулем, и во второй половине дня они уже без всяких приключений добрались до Мадрида.
        Пилар указала Херману в своем квартале недорогую приличную гостиницу, и оставила его там, а сама с Хулито поехала к себе.
        — Где я буду жить?  — спросил Хулито, входя в ее небольшую уютную квартирку.
        — Мы все решим с тобой и с твоим папой,  — отвечала Пилар,  — но сегодня ты уж точно побудешь у меня. Привыкай, обживайся, а я пока сделаю несколько телефонных звонков.
        Она взяла телефон и набрала номер сеньора Альвареса.

        Глава 36

        Алонсо Альварес жил в напряженной тревоге ожидания. Он и сам затруднился бы сказать, почему не кинулся сразу же вслед за женой и сыном. Но почему-то интуитивно, инстинктивно он чувствовал, что не должен вмешиваться в течение событий. После того, как Альберто сказал ему, что на поиски их сына отправилась Пилар, Альварес понял: он должен будет покориться решению своей жены и этой женщины. И ждал теперь их приговора.
        Когда в его пустынной, сверкающей идеальной нежилой чистотой квартире раздался телефонный звонок, Алонсо вздрогнул, тотчас же сообразив, что это и есть долгожданные вести.
        Мелодичным голосом женщина поприветствовала его и представилась — Пилар.
        — У меня для вас письмо от вашей жены, и я привезла Хулито,  — сказала она.  — Буду рада видеть вас у себя в любое удобное для вас время.
        Услышав адрес, Алонсо понял, что это совсем рядом с его домом.
        — Если можно, то я приехал бы немедленно.
        — Конечно. Мы вас ждем.
        Альварес повесил трубку, руки у него дрожали. Он немного ослабил галстук, чувствуя легкое удушье. Но уже через секунду пришел в себя и, с мальчишеской резвостью сбежав вниз по лестнице, сел в машину. Дорогой он купил цветы и стал прикидывать, куда поведет Пилар и сына ужинать. Если они только что приехали, то наверняка проголодались.
        — Сейчас приедет твой отец, сеньор Альварес,  — сказала Пилар Хулито.

        Если честно признаться, то Пилар была в небольшом замешательстве относительно Альберто. Если бы он поехал с ней, то было бы вполне естественно, что мальчик разом познакомился бы с обоими своими родителями. Но теперь — знакомить мальчика с отцом, который, собственно, не имел никаких отцовских претензий, у которого была своя семья и в перспективе ребенок?.. Другое дело, если бы сеньор Альварес отказался от Хулито, тогда Альберто волей-неволей пришлось бы заниматься им. Но похоже, Альварес очень заинтересован в сыне. И выходит, что знакомство с настоящим отцом будет, по существу, не более чем формальность. А эта формальность поставит перед ребенком столько проблем и вопросов, что Пилар вообще сомневалась в целесообразности такого знакомства. То есть не самого знакомства, а сообщения, что Альберто — настоящий отец Хулито, а сеньор Альварес — ненастоящий. Но естественно, Пилар не собиралась брать всю ответственность на себя. Она считала, что все должно решаться совместно с Альберто и сеньором Альваресом. Предстоящего визита она совсем перестала бояться. Ей почему-то показалось, что теперь они с
Альваресом найдут общий язык. Когда Пилар увидела этого сеньора впервые, он показался ей холодным чопорным человеком и безупречным джентльменом. Потом выяснилось, что он отнюдь не безупречен, и что его жена очень от этого страдала. Но теперь стало ясно и другое: он все-таки привязан и к жене, и к сыну и, похоже, дорожит ими обоими.
        Пилар искоса посматривала на Хулито, ей было интересно знать, с каким чувством он ждет отца. Мальчик казался спокойным. Хулито, и впрямь, был спокоен, в его жизни все всегда решала мама. Отца он видел не так уж часто, а потому не слишком по нему соскучился. Но в то же время он, конечно, рад был повидать отца — мальчику хотелось рассказать о всех своих невероятных и еще не до конца понятых им приключениях.
        …Но вот, наконец, и звонок в дверь. На пороге застыл сеньор Альварес. Куда девался равнодушный джентльмен с безупречной выправкой? Осунувшееся лицо, страдальческие складки вокруг рта. Но какой радостью засветились глаза, едва он увидел Хулито! Он бросился к мальчику чуть ли не бегом, позабыв вручить Пилар букет. И Хулито повис у отца на шее. Оказывается, он все-таки ужасно соскучился по своему папочке! Оказывается, он очень его любит! Пилар смотрела на них с улыбкой, понимая их взаимную радость.
        — Простите меня, сеньора,  — Альварес с виноватым видом вручил ей букет.
        — Охотно,  — засмеялась Пилар, прекрасно понимая, что речь идет совсем не о букете.  — Вот письмо.
        Альварес взял его дрожащими руками.
        — Вы позволите, я прочитаю немедленно?  — спросил он.
        — Конечно-конечно. Располагайтесь в кресле и читайте.
        — У мамы плохо со здоровьем,  — торопливо проговорил Хулито,  — ты знаешь, да, папа? И она осталась там в горах лечиться. А Пилар, она, оказывается, тоже моя мама, представляешь, папа?
        Он доверчиво держал отца за руку и, когда тот уселся в кресло, пристроился рядом.
        Глядя на них, Пилар понимала, что она не сможет разлучить их, что они очень нужны друг другу. А она? Господи, сколько впереди предстояло проблем и решений!..
        Альварес углубился в чтение письма. Оно было не слишком длинным.
        «Пусть этот день будет для тебя добрым, Алонсо,  — писала Амаранта.  — Я чувствую себя виноватой перед тобой, как, наверное, и ты чувствуешь себя виноватым передо мной. Но оставим все обиды в прошлом. Я нашла приют и кров в скиту у монахини и останусь здесь навсегда. Думаю, ты поймешь меня и не потребуешь лишних объяснений. Не оставь заботами и попечением нашего мальчика, как не оставлю его я, где бы ни была. Раздели заботы с Пилар, она родила Хулито, и ее священное право — принимать участие в его судьбе. Пройдет месяц, другой, и мы непременно увидимся. Очевидно, нам придется обговорить и решить всякие формальности. Но пока нужно привыкнуть к нашей новой жизни.
        Благословляю вас всех.
        Амаранта».

        Прочитав письмо, Алонсо глубоко задумался. Все в нем было для Альвареса неожиданностью. И вместе с тем решение Амаранты поразило его присущей ей точностью выбора. Да, она не была рождена для мирской жизни. И, собственно, чувство, которое она пробудила в нем, тоже было совсем не житейское,  — он чтил ее, может быть, даже преклонялся перед нею, но для каждодневной жизни выбрал другую женщину. Только Амаранта могла решить все так просто и так жестко. Перед ней и в самом деле можно было только преклоняться.
        — Ты огорчился, папа?  — спросил Хулито, видя глубокую задумчивость отца.  — Но раз маме так лучше, мы же потерпим?  — сказал он с простодушием ребенка, которое сродни мудрости.
        — Потерпим,  — с нежностью отозвался Альварес.
        Он осторожно взглянул на Пилар и понял, что эта молодая женщина ему симпатична. Это открытие его обрадовало. Возможно, они поймут друг друга и, возможно, их вынужденное общение не будет им обоим в тягость.
        — Я бесконечно вам признателен и за боль, и за счастье,  — заговорил он.  — Мне пока очень трудно разобраться в собственных чувствах, но одно для меня несомненно — я полагаю, что вы и голодны, к устали, поэтому я отвезу вас поужинать в очень тихий уютный ресторан, а потом как можно скорее пожелаю вам спокойной ночи.
        — Да, так, наверное, будет лучше всего,  — согласилась Пилар.
        — Все более серьезные разговоры мы отложим до завтра. С ходу мы все равно ничего не решим. Надо как следует подумать втроем, вместе с сеньором Монкадо, что будет лучше для нашего мальчика. Лучше ли ему будет в привычной обстановке или, напротив, крутые перемены должны переменить и его быт.
        — Я сама все время думаю об этом, но пока ни к какому решению не пришла. Вероятно, последнее слово должно быть за Хулито, но ему очень непросто его произнести.
        За разговором они доехали до ресторана, который и впрямь отличался какой-то домашней атмосферой — уютные лампы под оранжевыми абажурами, запах ванили и корицы.
        Альварес со знанием дела заказал вкусный ужин, которому с удовольствием отдали должное и Пилар, и Хулито.
        Пилар была приятна ненавязчивая забота Альвареса, она не скрывала этого, и Хулито вдруг почувствовал, что гордится отцом.
        За ужином они продолжали свой разговор. Самым главным вопросом сейчас была учеба Хулито. Но тут они решили единогласно, что до конца недели Хулито в школу ходить не будет, а пойдет со следующего понедельника.
        — Ты совсем разленишься, мой мальчик,  — шутливо сказал Алонсо.  — При маме ты учился бы даже в каникулы.
        — Я и учился,  — сказал Хулито,  — а ты думаешь, я сейчас мало работал? У меня целый альбом рисунков! За эти дни я приведу их в порядок и пошлю маме. Она должна посмотреть, как мы путешествовали с Пилар.
        Хулито трудно было называть Пилар мамой. Тем более, что отношения у них, похоже, складывались скорее товарищеские. Что ж, видно, так тому и быть, Амаранта останется мамой, а мама Пилар будет просто Пилар. Она посмотрела на Альвареса — вот и еще одна проблема: страсть к рисованию. Что он об этом думает? Нужно ли учить Хулито рисовать? И об этом они должны были поговорить.
        А Альварес, глядя на Пилар, думал, что должен расспросить ее, насколько она занята, и чем, и каким свободным временем располагает? Наверняка, она много работает. К тому же, у нее есть свой круг друзей, привязанностей… Сможет ли она заняться воспитанием Хулито?
        Однако Пилар и Хулито выглядели усталыми, и он поторопился отвезти их домой.
        Прощаясь, Альварес сказал:
        — Знайте одно: перед вами я в неоплатном долгу.
        — Вы легко можете избавиться от долга,  — внезапно ответила Пилар.
        Ее ответ неприятно поразил Альвареса, он тут же вспомнил Карлотту: неужели опять тот же вариант? Что ж, пусть, он примет и это.
        Пилар, помолчав, заговорила, и было видно, что просьба дается ей нелегко.
        — Я рискую скомпрометировать себя в ваших глазах. Но я иду на это, полагая, что у нас будет время, чтобы хорошо узнать друг друга к избавиться от всех недоразумений. Если вы мне откажете, я не обижусь. Но поверьте, только крайняя необходимость вынуждает меня обращаться к вам с просьбой.
        — Не иначе, вы потребуете у меня луну с неба,  — пошутил Альварес.
        — Если бы! Это было бы так романтично! Но нет, увы! И я не потребую, а попрошу. Мне нужно, если это возможно, удостоверение личности.
        — Лично вам?  — удивился Альварес.
        — Речь идет о моем очень близком и давнем друге, который попал в затруднительную ситуацию,  — поспешила объяснить Пилар.
        В выражении лица Альвареса промелькнуло что-то такое, что заставило Пилар спохватиться и добавить:
        — Нет-нет, не считайте меня авантюристкой с сомнительными знакомствами! Это муж моей очень близкой подруги, им обоим я очень многим обязана. И поверьте мне на слово, речь идет о несчастье, а не о преступлении.
        — Верю,  — неожиданно для себя сказал Альварес, хотя до этого множество самых разных мыслей промелькнуло у него в голове.  — Но даже если бы речь шла о преступлении, я все равно не мог бы вам отказать.
        — Спасибо,  — Пилар очень тронула его любезность.
        — Как я понимаю, документ нужен срочно.
        — Мой друг будет ждать столько, сколько понадобится.
        — Пусть ждет до завтрашнего дня. Фотографию он наклеит сам, а имя и фамилия ему безразличны.
        — Да,  — признала его правоту Пилар.
        — На какое время мы назначим завтрашнюю встречу?
        — На любой час, какой вам будет удобен.
        — Тогда, если вас это устроит, я зайду за вами в пятом часу.
        — Мы с Хулит о будем вас ждать.
        — Ваш друг тоже может прийти и взять удостоверение.
        — Он так и сделает. Теперь я у вас в неоплатном долгу.
        — Вот мы и будем с вами всю жизнь платить по счетам,  — шутливо завершил разговор Альварес и откланялся.
        Пилар, поднявшись, тут же позвонила Херману. Услышав ее новость, он счастливо рассмеялся, и Пилар было приятно слышать его радостный смех.
        — Значит, к вечеру я буду в Риме,  — весело сказал Херман.
        — А Рим-то при чем?  — изумилась Пилар.  — Я думала, ты на всех парах полетишь в Венесуэлу.
        — В Риме у меня деловая встреча. А от Мадрида Рим ближе, чем от Каракаса, не так ли? Я экономлю время и деньги,  — мгновенно исправил свой просчет Херман.
        — Если тебе не хватит денег — уведоми, я вышлю в Рим.
        — Спасибо, Пилар,  — без всяких витиеватостей поблагодарил Гальярдо.  — И знаешь, я вам с сыном так искренне желаю счастья, что уверен: оно у вас будет!
        — Дай-то Бог!  — произнесла растроганно Пилар.

        Глава 37

        Ярима не ошиблась в своих расчетах: Херман действительно отправился в Италию, как только у него в руках оказался паспорт на чужое имя. Но останавливаться у Вероники или хотя бы навещать ее он вовсе не собирался. Обстоятельства того не позволяли.
        Херман понимал, что главное для него сейчас — как можно скорее разыскать Манчини. Сделать это будет непросто, потому что Сверчок, скорее всего, лег на дно после скандала на таможне. А может, кто-то уже успел расправиться с ним и покруче — такой возможности Херман тоже не исключал. Но все же он надеялся на удачу и на осмотрительность Сверчка: притаился, поди, где-нибудь в тихом уголке и ждет, когда минует опасность и можно будет высунуть нос.
        Поиски Манчини Херман начал с офиса той фирмы, которая якобы перечислила деньги на счет Гальярдо. Надо посмотреть, какая там обстановка. Название фирмы он узнал еще от своего адвоката, адрес же найти было несложно.
        К самому зданию, в котором располагался офис Манчини, Херман подходить не стал, а остановился на противоположной стороне улицы — всего на одно мгновение. Но и беглого взгляда было достаточно, чтобы у входа в офис заметить полицейского, явно скучавшего на своем посту.
        «Вероятно, там сейчас копается финансовая полиция,  — подумал Херман.  — А может, и того хуже: пришли арестовывать кого-нибудь из клерков».
        Далее он зашел на почту и попросил телефонный справочник. Выписав телефоны нескольких фирм, занимавшихся, как и Манчини, торговлей недвижимостью, Херман принялся звонить по этим телефонам.
        — Простите, мне нужна ваша помощь,  — говорил он взволнованно в трубку, завораживая своим бархатным баритоном секретаршу.  — Я хотел купить небольшой участок в окрестностях Рима. И, к несчастью, договорился об этом с неким Манчини, вероятно, вашим конкурентом. По глупости дал ему задаток, у меня есть его расписка. Но этот тип оказался проходимцем. В его офисе — полицейские, и я ничего у них не могу добиться. Не могли бы вы дать мне телефон, а лучше — адрес этого прохвоста? Наверняка у вас есть такие данные. Мне надо во что бы то ни стало выколотить из него свои деньги, пока он не сбежал…
        В нескольких местах ему отвечали, что никогда не имели дела с Манчини и не знают, где он проживает. Но одна сердобольная дамочка все же прониклась к Херману сочувствием и потратила несколько минут на то, чтобы в каких-то своих бумагах разыскать адрес Манчини.
        Как выяснилось, это был адрес загородной виллы, и Херман отправился туда, не медля ни секунды. Он не питал иллюзий, что Манчини будет его там дожидаться, но нужна же хоть какая-то зацепка. Поиск осложнялся еще и тем, что за домом Манчини, вероятно, установлена слежка, а Херману вовсе не хотелось попасть в поле зрения полицейских. Поэтому, прежде чем сесть в пригородный поезд, он зашел в антикварный магазин и купил там относительно недорогой бинокль, чтобы можно было наблюдать за домом Манчини с достаточно большого расстояния.
        Место для наблюдения Херман выбрал в рощице, на противоположном берегу небольшой речушки, вблизи которой располагался дом Манчини. С помощью бинокля хорошо просматривался фасад дома и прилегающая к нему территория. Невдалеке от дома проходила дорога, по которой лишь изредка проезжали машины. Прохожих на улице было тоже немного, и вскоре Херман обнаружил среди них того, кто прогуливался там якобы без определенной цели. Другой сыщик сидел с удочкой на берегу реки, но взгляд его был устремлен не столько на поплавок, сколько на дом Манчини.
        За решетчатой оградой, окружавшей усадьбу Манчини, Херману удалось разглядеть и кое-что более интересное: крепкого сложения мужчина хлопотал у цветочных клумб — то ли выпалывал сорную траву, то ли удобрял почву. Фигура этого мужчины показалась Херману знакомой, но лицо его все время ускользало из объектива.
        «А не тот ли это детина, которого Сверчок повсюду таскал с собой, как верного оруженосца?  — подумал Херман.  — Такой молчаливый и даже немного дебильный парень. Как же его звали? Хулио? Хуан? Кажется, Хуан. Неужели это он? Вот было бы здорово!»
        Садовник между тем закончил свою работу и скрылся за дверью дома.
        «Как же его выманить оттуда? Может, позвонить и назначить встречу, скажем, на вокзале? Нет, нельзя: телефон наверняка прослушивается.»
        Несколько томительных часов провел Херман в своем укрытии, прежде чем увидел, как садовник вышел за ограду и медленно направился по улице в сторону магазинов. Сыщик тотчас же последовал за ним.
        Херман, еще не зная, как он будет действовать, оставил свой наблюдательный пункт и быстро зашагал вдоль реки к узенькому мосточку. Пока он перебирался на другой берег — садовник и его преследователь скрылись из виду, но Херман не отчаивался. Почему-то он был уверен, что садовника надо искать вблизи продуктовых магазинов.
        Предместье медленно стало погружаться в сумерки, и Херман занервничал: а что, если этот человек попросту закончил свой рабочий день в саду Манчини и отправился ночевать к себе домой? Где теперь его искать? Перспектива провести ночь в роще за рекой отнюдь не прельщала Хермана — за все время, прошедшее с момента его похищения, он так и не смог оправиться от недомогания. Неутихающую головную боль глушил таблетками, но больше всего его изматывало постоянное подташнивание. Не было никакой уверенности в том, что однажды он просто не свалится где-нибудь без чувств. Останавливаться же в местном отеле до утра было бы неразумно: здесь, в маленьком предместье, каждый приезжий на виду, и его имя тотчас же может стать известным полиции.
        Херман обошел все магазинчики, покупая в них всякую еду, но садовника нигде не обнаружил. В нерешительности присел на лавочку, достал из пакета бутерброд… И тут ему показалось, что на противоположной стороне улицы мелькнула фигура того самого филера, который весь день топтался у дома Манчини. Херман быстро пересек улицу и увидел, как сыщик замедлил шаги у телефонного автомата. «Ну конечно!  — догадался Херман.  — Садовник только затем и вышел из дома, чтобы позвонить кому-то из автомата, поскольку телефоны в усадьбе прослушиваются».
        В руке у садовника была сумка с продуктами. Значит, он успел поводить своего преследователя по магазинам и лишь затем решился на этот звонок.
        На улице уже совсем стемнело. Зажглись фонари.
        Херман обогнал медленно продвигающегося к автомату филера, затем миновал говорящего по телефону садовника и оказался на не освещенном пятачке. Бросил взгляд в сторону филера к увидел, как к тому подошел подвыпивший старичок и стал о чем-то его спрашивать. В это время садовник уже закончил разговор и направился в сторону Хермана.
        — Хуан,  — негромко окликнул его Херман, когда садовник поравнялся с ним.  — Иди сюда. Здесь какая-то калитка. Я — Херман Гальярдо. Ты помнишь меня?
        Говоря это, Херман ухватил садовника за руку и потащил его во двор.
        Филер остановился у калитки, видимо, полагая, что садовник собрался навестить своих знакомых, проживающих в этом доме.
        Херман между тем отвел садовника в дальний угол двора и спросил:
        — Я ведь не ошибся? Ты — Хуан?
        — Да, дон Херман,  — вымолвил наконец тот.
        — Слушай меня внимательно. Твой хозяин и я стали жертвой одного и того же человека. Я не знаю, кто этот негодяй, но имею огромное желание с ним расправиться. Ты должен связать меня с Манчини. Сейчас вернешься к автомату и позвонишь ему. А я буду ждать тебя здесь завтра, в это же время. Ступай!
        — Дон Херман…  — попытался что-то возразить Хуан.
        — Передай хозяину все слово в слово. Я хочу помочь ему и себе. Иди!

        Херман оставался за калиткой до тех пор, пока Хуан и приставленный к нему филер не проследовали к дому Манчини, а затем отправился на вокзал и первым же поездом уехал в Рим.
        Там, устроившись на ночлег в небольшом отеле, он впервые понял, насколько серьезно болен. Голова раскалывалась от боли, к горлу то и дело подступала тошнота, ноги подкашивались. Херман понимал, что в таком состоянии ему следовало бы обратиться к хорошему врачу, а не охотиться за неведомым, но весьма опасным преступником. Однако такой роскоши позволить себе не мог. Надо идти до конца, превозмогая боль и слабость. До победного конца!
        Всю ночь и следующий день Херман провел в постели, забываясь на короткие периоды тревожным, горячечным сном. Лишь ближе к вечеру он, с трудом передвигая ноги, направился в ванную. После душа ему стало немного легче, но ломота в суставах и боль теперь уже во всем теле не прошли. Утешало Хермана только то, что встреча с Манчини, возможно, сегодня состоится, а после будет время подумать и о собственном здоровье.

        Придя в условленное место, Херман даже не успел оглядеться по сторонам, как двое незнакомых мужчин заломили ему руки за спину и проверили, нет ли при нем оружия.
        — Кто вы такие? Где Хуан?  — сердито спросил Херман.
        — Вас, кажется, интересовал не Хуан,  — напомнили ему достаточно вежливо.
        — В общем, да,  — ответил Херман, приготовившись к любому повороту событий.
        — Тогда поедемте с нами.
        Они провели Хермана к стоящей чуть поодаль машине и предложили ему место на заднем сиденье. Один из «провожатых» сел за руль, а другой устроился рядом с Херманом и, не произнеся ни слова, завязал ему глаза темной повязкой.
        Снять эту повязку Херману разрешили только в помещении, до которого ехали, вероятно, не меньше часа.
        — Ну, здравствуй, Херман,  — приветствовал его Манчини.  — Садись. Рассказывай, зачем я тебе понадобился.
        Херман кратко изложил все, что произошло с ним в течение последней недели, и прямо спросил:
        — Кто этот мерзавец, который затеял против меня такую подлую игру? Думаю, тебе он известен.
        — Тебе он тоже известен,  — ответил Манчини.  — Это наш общий знакомый Родриго Санчес. Помнишь такого?
        — Санчес?!  — изумился Херман.  — Не понимаю, за что он мог так на меня взъесться.
        — Этого и я не понимаю,  — развел руками Манчини.  — Меня он решил убрать как конкурента. А ты, насколько я могу судить, давно отошел от дел и не представляешь для Санчеса никакой угрозы. Неужели в нем заговорила давняя ревность? Когда-то он, помнится, увивался вокруг твоей Яримы.
        — Если это дело рук Санчеса, то ему не надо было прибегать к таким сложным интригам, чтобы заполучить Яриму. Вероятно, она была рядом с ним в Испании. Более того, получается, что он и выкрал-то меня для Яримы. Что-то тут не стыкуется. Ладно, об этом мне придется спросить самого Санчеса. А ты только подскажи, как до него добраться. И еще — объясни, как могла произойти та история с переводом денег на мое имя.
        — Санчес постоянно живет в Мадриде. Найти его там несложно. А вот удастся ли тебе прижать его к стенке? Если честно, то я бы посоветовал тебе проглотить эту пилюлю и не связываться с ним. Санчес очень опасен! Ты видишь, в какой угол он загнал меня? А я ведь тоже кой-чего стою…
        — Нет, я не могу спустить Санчесу то, что он сделал со мной и с моей семьей!  — воскликнул Херман.  — Моя жена и дети сейчас оплакивают меня, ходят на мою могилу. Представляешь, каково им это пережить? А я не могу вернуться домой, потому что меня обвиняют в продаже крупной партии наркотиков и сразу же посадят в тюрьму. Нет, я должен приехать в Каракас вместе с Санчесом и сдать его полиции!
        — Что ж, я вижу, ты настроен решительно, хотя и выглядишь неважно,  — заметил Манчини.  — Ты не болен? У тебя, по-моему, жар.
        — Возможно,  — махнул рукой Херман.  — Но это не имеет значения. Ты расскажи мне все, что тебе известно о подпольном бизнесе Санчеса, а уж я сумею распорядиться этой информацией.
        — Дай Бог тебе удачи,  — сочувственно произнес Манчини.  — Может, ты и в самом деле найдешь способ с ним поквитаться. Я ведь сейчас ничего не могу сделать. Меня обложили с двух сторон — и полиция, и Санчес. Я лег на дно, и не известно, когда оттуда поднимусь.
        — Антонио, я уверяю тебя, что я расквитаюсь с Санчесом, чего бы мне это ни стоило. А раз уж мы нечаянно оказались в одной упряжке, то помоги мне.
        — Да, конечно,  — кивнул Манчини и поведал Херману историю своего краха.  — С Санчесом мы жили мирно, не мешая друг другу, до той поры, пока наши интересы не столкнулись на российском рынке. У меня появился там партнер — некий Влад Островски. А Санчес, как я теперь понимаю, хотел его перекупить. Но почему-то это у него не получилось, и тогда Санчес устроил Островски ловушку на таможне. Тот оказался в венесуэльской тюрьме, но я уже не смог его оттуда вытащить, потому что Санчес навел на меня полицейских здесь, в Риме. Мои люди попались с поличным, когда переправляли контрабанду под прикрытием моей же, легальной, фирмы. Конечно, я действовал рискованно, подставляя свою фирму, но этот канал был уже давно отработан и все время действовал безотказно… Пока не вмешался Санчес. Накануне у меня из офиса выкрали важные документы: фирменные бланки, чековую книжку. Так он получил возможность перевести деньги на твое имя. Деньги, разумеется, были не мои, а его, но он их не пожалел, потому что выигрыш от этой операции предполагался во много раз больший. Когда я обнаружил пропажу документов, то сделать ничего не
смог: груз был уже в порту. Все же я послал туда своих людей, но они лишь увидели, как полицейские заталкивали в машину тех, кто должен был сопровождать груз… Вот такая история…
        Манчини тяжело вздохнул и предложил Херману выпить за его успех в предстоящей борьбе с Санчесом.
        Херман сделал глоток и почувствовал острый приступ тошноты.
        — Прости,  — сказал он.  — Мне и в самом деле плохо. Эти гады накачали меня какой-то отравой, когда перевозили в самолете из Венесуэлы в Испанию, и я до сих пор никак не оправлюсь. Видимо, у меня тяжелая форма аллергии.
        — В другое время я бы предложил тебе отлежаться у меня,  — сказал Манчини,  — но сейчас будет лучше, если ты как можно быстрее окажешься вдали от этого дома. Мои ребята отвезут тебя в Рим, а там уж ты сам соображай, как поступить. В любом случае, тебе надо подлечиться, прежде чем ввязываться в войну против Санчеса.

        Выйдя из машины у здания отеля, Херман сделал несколько шагов и, покачнувшись, упал. Но сознание покинуло его лишь на мгновение. Придя в себя, он едва ли не ползком добрался до стоявшей неподалеку скамейки и, тяжело привалившись к спинке, стал думать, что же ему делать дальше. Обратиться к врачу? Но тогда придется рассказывать, что ему вводили какие-то неизвестные средства, которые и привели к интоксикации всего организма. Начнутся расспросы: Кто вводил? Где? Зачем? Дело неизбежно примет криминальный оборот… Нет, к врачу обращаться нельзя, тем более здесь, в Италии. Что же остается? Идти к Веронике? Да, других близких знакомых у Хермана в Риме не имелось…

        Глава 38

        Известие о смерти Хермана Гальярдо обрушилось на Пелуку как снежная лавина, и она чувствовала себя погребенной заживо под ней.
        Напрасно Хуанкле взывал к ее разуму.
        — Я понимаю, как должна убиваться вдова,  — говорил он,  — но это вдова, потерявшая своего мужа, отца своего ребенка. А ты — ты ведь не была его женой, сестрой, матерью, вас ничего не связывало.
        — Я была ему и женой, и сестрой, и матерью,  — глядя в потолок покрасневшими от слез глазами, монотонно возразила Пелука,  — и он знал, что я люблю его именно так… Но дело не только в этом. Дело в том, кем он был для меня. Он был моим идеалом, моим Богом.
        — Ты кощунствуешь,  — упрекнул ее Хуанкле,  — еще не известно, где находится теперь душа этого «Бога», в аду или в раю. Много он совершил грехов в своей жизни, это всем известно. А ты, если действительно любишь его, должна сейчас не отчаянию предаваться, а каждый день возносить за него молитвы, чтобы облегчить участь Хермана на том свете.
        Старый друг даже сам не ожидал, что его слова могут произвести такое огромное впечатление на Пелуку. Она вскочила с постели, как ужаленная.
        — Что ты говоришь! Херман Гальярдо — в аду? Да это был самый прекрасный и великодушный человек, которого я только знала в своей жизни.
        — Видишь ли, у нас свои мерки, а у Господа Бога — свои. Грехи за Херманом водились, и еще какие! Может, душа его сейчас страдает, а ты на земле единственная, кто мог бы отмолить его грехи. Но вместо этого ты предаешься скорби, то есть думаешь только о себе, о своем горе…
        Вряд ли Хуанкле сам верил в то, что говорил сейчас: загробная жизнь его не слишком интересовала. Но он вдруг понял, что нашел средство, способное вывести Пелуку из того тяжелого состояния, в которое повергла ее смерть Хермана.
        — И вот что я еще тебе скажу,  — понизив голос, добавил он,  — это можно узнать…
        — Что узнать?
        Хуанкле огляделся, он даже взглянул на потолок, нет ли где поблизости какого-нибудь ангела, который мог бы обрушить на его голову кару за кощунственные речи. Мысленно он попросил прощения у этого ангела, и только после этого произнес:
        — Можно узнать, где находится теперь душа Хермана Гальярдо, в аду или в раю.
        Пелука округлившимися от удивления глазами посмотрела на него.
        — Ведь ты хотела бы это знать, не так ли?
        — Как это можно знать?  — прошептала Пелука.
        Хуанкле вскарабкался к ней на кровать, чтобы прошептать ей в самое ухо, как это можно узнать…

        Про негра Гохеллу, колдуна, в Пуэрто-Эсперанса ходили самые мрачные слухи. Говорили, что он поддерживает связь с нечистой силой и что расплачивается с нею деньгами своих клиентов, которые время от времени в глухой час ночи подъезжали к лачуге колдуна, стоящей на отшибе, для того чтобы узнать о посмертной судьбе своих близких. Поговаривали, что деньги колдун сжигал на специальном алтаре, в углублении огромного валуна, на жертвенном огне, а драгоценности, которыми с ним расплачивались иногда богатые сеньоры, сбрасывал в море с той самой скалы, под которой много лет назад погибли дети Хасинты.
        Мальчишки Пуэрто-Эсперанса не раз пытались нырять в окрестностях скалы, но место было глубокое, и еще никто из них не мог похвастаться удачей.
        Отец Иглесиас в своих проповедях предостерегал своих прихожан от общения их с чародеем, прибегающим к услугам нечистой силы, и проповеди падре не прошли даром для религиозного населения Пуэрто-Эсперанса. Никто из жителей поселения ни разу не переступил порога жалкой лачуги, над дверью которой висело какое-то странное сооружение из морских раковин, белых, обмытых соленой водой костей утопленников и перьев какой-то диковинной птицы.
        Сюда, в эту жутковатую хижину, поздней ночью и привел Хуанкле свою безутешную подругу, заранее договорившись с Гохеллой.
        Колдун к их приходу развел огонь в каменной ступе и сидел по пояс голый, перебирая на шее четки и что-то бормоча. В зловещем отблеске огня его лицо казалось чудовищной маской. Он молча протянул к пришедшим обе руки: в одну Пелука робко вложила ожерелье из крупного жемчуга, в другую — свои самые заветные реликвии: шейный платок Хермана Гальярдо, его фотографию с надписью, несколько записок, написанных им когда-то Пелуке, и носовой платок, которым она отерла пот с его лба еще в ту пору, когда Херман работал в порту.
        Колдун бросил ожерелье себе под ноги, а все остальное швырнул в огонь, после чего стал приплясывать вокруг каменной ступы, вызывая духов из запредельных миров.
        По стенам хижины вдруг заметались какие-то странные тени, как ветви деревьев, которые гнет неумолимый и мощный ветер. Огонь завыл в ступе, взметнулся и опалил лицо колдуна. Но тот как будто и не заметил этого.
        Пелука в страхе следила за действиями колдуна.
        Хуанкле так и подмывало перекреститься, но он знал: делать этого ни в коем случае нельзя, и ограничился тем, что скрестил пальцы у себя за спиною в качестве личной защиты от нечистой силы.
        Гохелла погрузил руки в пламя по локоть, и тени на стене перегнулись в другую сторону, послушные какому-то его повелению.
        Огонь не причинил колдуну никакого вреда. Он вытащил руки и перекрестил их над горящим пламенем. Огонь погас. Тени исчезли. Колдун снова сел, скрестив ноги, перед ступой, бормоча свои заклинания.
        Наконец он поднялся, сгреб с грязного пола жемчужное ожерелье и надел его на шею ошеломленной Пелуке.
        — Почему вы возвращаете мне ожерелье?  — нашла в себе силы спросить Пелука.  — Это моя плата…
        — Платить мне не за что,  — ответил колдун,  — человека, которого вы называете Херманом Гальярдо, нет среди мертвых. Он, так же как и мы все, пока еще земной странник.
        — Этого не может быть,  — прошептала Пелука побелевшими губами.
        Колдун нагнулся к своей ступе и стал извлекать с ее дна одну за другой вещицы: шейную косынку, записки, фотографию и носовой платок.
        — Жертва не принята огнем,  — изрек колдун,  — потому что Хермана Гальярдо нет в царстве мертвых!.. Ищите его среди живых.

        С того памятного ночного разговора на кухне Даниэль и Милагритос, не сговариваясь, качали как будто избегать друг друга.
        Оба они чувствовали: это происходит не потому, что каждый из них стыдился своей неожиданной откровенности, нет. Причина заключалась в чем-то другом.
        Внутренне они сильно изменились. Милагритос сделалась мягче, разговорчивей с другими. Даниэль как будто бы обрел утраченное когда-то равновесие.
        У него наладились отношения с бабушкой.
        Прежде его визиты к Фьорелле носили чисто формальный характер, но постепенно между ними возникло то доверие, которое необходимо было им обоим, и проявилась приязнь, которую прежде они тщательно скрывали друг от друга.
        Милагритос, продолжая жить в доме Эстелы, ощущала себя вместе с тем существующей в каком-то ином измерении, в ином световом пространстве, сквозь которое, как птицы, пролетали обрывки мелодий; в нем, как водоросли, покачивались гибкие тени деревьев, оживали краски цветов и, встречаясь за завтраком с Даниэлем, она искоса поглядывала на него, пытаясь угадать, чувствует ли он то же самое. Даниэль ловил ее взгляд и каждый раз улыбался и прикладывал палец к губам, точно просил ее сохранять какую-то большую и важную для них обоих тайну.
        Как-то, оставшись с Онейдой наедине, Милагритос спросила ее:
        — Скажи, Онейда, как ты считаешь, меня сможет кто-нибудь полюбить?
        Онейда, собирая со стола посуду, проницательно посмотрела на нее и ответила:
        — А почему нет, детка моя?
        — Но ведь я некрасивая…
        — У тебя неправильные черты лица, но очень красивые глаза, в которых видна душа, как камешки на дне чистого ручья, у тебя прекрасные волосы,  — продолжала загибать пальцы Онейда,  — красивая фигура, ровный характер… Что же еще надо? Да, детка, тебя можно полюбить.
        Онейда вдруг весело рассмеялась.
        — А хочешь, я открою тебе маленькую тайну? Два дня назад мне точно такой же вопрос задал Даниэль.
        — И что ты ему ответила?  — покраснев, спросила Милагритос.
        — То же, что и тебе,  — с улыбкой сказала Онейда.
        Милагритос чувствовала то, что чувствуют все влюбленные: дружелюбие окружающего мира. Он — вовсе не темный лес, как она думала, а светло-зеленая долина. Ей казалось теперь, что все вокруг полюбили ее: Эстела, даже суровая Ана Роса, Фьорелла и Федерико Корхес.
        Корхесу она неожиданно для себя вдруг рассказала о своих детских годах, о том времени, когда она была бедной слепой девочкой, просящей подаяния для двух мошенников, Тоньеко и Ласары.
        — Я ведь не видела их, но по голосам, которые еще иногда будят меня среди ночи, могу себе представить. У Ласары был скрипучий сварливый голос, мне кажется, это длинная уродина с всклокоченными лохмами. Тоньеко я представляю жирным, огромным и с огромной бородой…
        — Почему с бородой?  — поинтересовался Фернандо.  — Ты что, таскала его за бороду?
        — О нет, таскал он меня за волосы… Просто голос шел как будто через какую-то преграду, противный такой, шершавый голос. Думаю, он точь-в-точь Карабас-Барабас.
        — И ты с тех пор, как Ирена взяла тебя к себе, ни разу их не видела?
        — Нет, ни разу.
        Ей была приятна отзывчивость Корхеса, она и не подозревала, что этот разговор Фернандо затеял ради какой-то своей цели…

        Корхес после разговора с Милагритос вернулся к себе в комнату и, осторожно отвернув штору, посмотрел в окно. Так и есть, бородатый толстяк торчит на той стороне улицы. Федерико давно заметил, что за домом ведется слежка.
        Что-то слишком часто этот тип стал попадаться ему на глаза, то читающим газету, то прохаживающимся взад-вперед по улице напротив особняка Эстелы с видом кого-то поджидающего господина.
        Сначала Корхес предположил, что это человек Санчеса.
        Санчес всегда проверял и перепроверял работу своих людей — всех, кроме него, Федерико. Мысль о том, что пузатый бородач — шпион босса, разъярила Федерико настолько, что он чуть было не совершил ошибки — не подошел к этому «тенору» и не врезал ему поддых в знак того, что тот разоблачен.
        Но после разговора с Милагритос его мысли изменили направление.
        Видя, что бородач свернул газету и собирается уходить, Федерико выскочил из дома и направился следом за незнакомцем.
        …Путь Тоньеко лежал в портовый бар.
        Быстрым шагом он одолел несколько кварталов, не замечая за собой слежки, вытирая на ходу носовым платком пот с шеи. Жарко, не мешало бы освежиться! «Вот работка,  — подумал о себе с уважением Тоньеко,  — стой на жаре, да жди, когда соплячка одна выйдет из дому… А она одна и не выходит. Честное слово, я пашу не меньше портового грузчика…»
        …Федерико незаметно для бородача проводил его до самого дома. Когда «тенор» скрылся в скверной лачуге, Федерико вежливо обратился к какой-то пожилой женщине с очками на носу:
        — Сеньора, не скажете ли вы, кто живет в этом доме?
        — Скажите лучше — в притоне,  — ворчливо отозвалась женщина,  — такой порядочный сеньор, как вы, не должен заводить знакомства с Тоньеко и Ласарой.
        — Я и не собираюсь с ними знаться,  — с вкрадчивой улыбкой заверил ее Федерико, в который раз мысленно поздравив самого себя с тем, что интуиция снова не подвела его. Итак, это Тоньеко, мучитель Милагритос… В самом деле, слепая «разглядела» этого типа так, точно она была зрячей. Вылитый Карабас-Барабас.
        И Федерико Корхес, весело насвистывая, пошел прочь. Интересно, с какой целью Тоньеко установил слежку за домом Эстелы ди Сальваторе?..

        Глава 39

        По утрам Ана Роса согласно уже укоренившемуся обычаю поднималась к Фьорелле с кипой газет; но теперь ее сопровождала Мартика.
        Пока Ана Роса монотонным голосом вычитывала из газет новости, которые бы могли заинтересовать и развлечь Фьореллу, та с нежностью и любопытством наблюдала за Мартикой.
        Мартика тихо сидела в уголке бабушкиной кровати и, поджав под себя ноги, вязала своей кукле платья, фасоны которых брала из старых журналов мод.
        Федерико Корхес купил девочке несколько роскошных «дочек» с длинными волосами и в нарядных, обшитых кружевами платьицах, но Мартика сохранила верность своей старой Карменсите, большой улыбающейся брюнетке, которая умела говорить «мама». Карменсита оставалась в доме Эстелы все это время; когда Ирена и Херман забрали Мартику, девочка, чтобы утешить бабушку, взамен себя предложила ей свою куклу, чтобы Фьорелла, глядя на нее, думала о Мартике.
        Карменсита заняла любимое кресло Фьореллы, в которое с тех пор не позволялось усаживаться никому. Иногда Фьорелла шила для куклы наряды в ожидании того момента, когда Ирена приведет Мартику в гости, и девочка каждый раз была в восторге от замысловатых платьиц, сочиненных бабушкой. А Фьореллу ее новая роль, роль портнихи для Карменситы, развлекала и утешала; было чем занять руки и мысли.
        С тех пор как Мартика снова водворилась в их доме, Фьорелла была вынуждена передоверить роль костюмера и швеи самой Мартике.
        Ей нравилось, что ребенок не сидит без дела. Нравилось то сосредоточенное и углубленное выражение, которое появлялось на лице девочки, когда она шила или вязала. Нравилось, что Мартика с ответственностью подходит ко всем делам и небольшим поручениям, которые на нее возлагали: сходить за хлебом в пекарню за углом, принести мороженое. Она любила помогать Онейде на кухне. Никто, казалось бы, специально не приучал девочку к труду, просто она была устроена так, что считала праздность худшим для себя состоянием.
        Эта привлекательная в любом человеке черта наполняла сердце Фьореллы гордостью и умилением.
        Она не могла как следует воспитать своих собственных внуков. Этот же чужой по крови ребенок казался Фьорелле куда более родным по душе, чем изнеженные Ана Роса и Даниэль. Сейчас Фьорелла с большим удовольствием наблюдала за Мартикой и не слушала того, о чем читала ей Ана Роса, но и не прерывала ее, полагая, что внучке необходимо выполнять хоть какой-то небольшой долг.
        Эстела уже третий день не поднималась к свекрови.
        Фьорелла знала, что невестка и адвокат Оливейра пытаются опротестовать через суд решение полиции, наложившей арест на их с Херманом счета. Оливейра был уверен в том, что дело они непременно выиграют, так как теперь наверняка знал, что у Темеса не было оснований для того, чтобы арестовать счета.
        Фьорелла не вникала во все эти дела, считая Оливейру человеком компетентным в таких вещах. Да и Эстела разумная женщина, она сумеет постоять за себя. И, собственно, чем она, беспомощная старуха, могла им помочь? Только выслушать, только посочувствовать в случае провала мероприятия… Эстела ни о каком провале и слышать не хотела. Она, как и Оливейра, не сомневалась, что решение суда будет в ее пользу.
        Ана Роса закончила чтение газет, поднялась и вышла из комнаты.
        — Как себя чувствует мама?  — Фьорелла задала этот вопрос Мартике, и даже слегка поморщилась: голос ее прозвучал фальшиво. Она знала, что Ирена чувствует себя плохо. Конечно, эта дама может позволить себе отдаваться страданиям, в то время, как другие за нее работают.
        — При мне она никогда не плачет,  — отвечала Мартика, не переставая шевелить спицами,  — но я вижу, ей очень тяжело.  — При этих словах девочка вздохнула. Ей тоже было тяжело, но она старалась держаться, чтобы никого не расстраивать своими слезами.
        — А Хермансито?  — продолжала расспрашивать Фьорелла.
        — Хермансито — мужчина, он держит свои чувства при себе,  — Мартика говорила совсем как взрослая,  — иногда, я вижу, он даже пытается меня развлечь… Но, честно говоря, мне все равно очень грустно, хоть я стараюсь и не показывать этого.
        — Ты правильно делаешь,  — поддержала ее Фьорелла.  — Этим самым ты оказываешь большую помощь Эстеле.
        — Бедная мама Эстела,  — подхватила Мартика,  — мы все ей свалились на голову со своими проблемами… Хорошо, что с нами сейчас живет Федерико, правда? Он нам всем помогает. Я так привязалась к нему.
        — В самом деле?  — с улыбкой произнесла Фьорелла.
        — Да, ведь он добр, как ангел!
        — Как-как? Как ты сказала?..
        С лица Фьореллы вдруг сползла улыбка. Какое-то смутное воспоминание, как змея, скользнуло в ее сердце. Ангел, ангел… Это слово вызвало у Фьореллы какую-то странную ассоциацию… Стоп! Какую ассоциацию? Ангел!..
        Тут ее как будто ударило током.
        Она вспомнила свой сон, приснившийся ей накануне гибели Хермана Гальярдо.
        Боже мой! Это был пророческий сон!
        Она видела город, охваченный пламенем… Видела Мартику и Хермана, Виолету, которая пыталась провести их сквозь огонь. И еще она видела во сне человека, чья ангельская красота ужаснула ее, потому что у этого человека были пустые глаза… Так вот почему, когда она увидела впервые Корхеса, ей показалось, будто она знала его когда-то… Корхес похож на человека из сна, человека с такими странными глазами… Фьорелла не была суеверной, но теперь она решила, что этот сон послан ей Богом с целью предупреждения… О чем? Она подумала, что ведь и в самом деле они о Корхесе толком ничего не знают. Кто он? Откуда к ним свалился? И почему она сейчас чувствует страх при мысли о нем?..
        — Что с тобой, бабушка?  — словно издалека донесся до нее голос Мартики.
        Фьорелла с усилием улыбнулась ей.
        — Вот что, детка, пригласи-ка ко мне Ирену.
        — Маму?  — удивилась девочка.
        — Да-да, твою маму. Позови ее ко мне побыстрее.
        Но в эту минуту дверь раскрылась и на ее пороге появился сияющий Хермансито.
        — Бабушка Фьорелла, Мартика! Мой папа, мой папа приехал!

        Никого и никогда Ирена не обнимала еще с такой горькой мучительной отрадой, как сейчас Карлоса. Они стояли посредине гостиной, сцепившись, как два потерпевших кораблекрушение и выброшенных волною на берег человека, и не могли разъединиться. Провидение сводило и разводило их, снова сводило, чтобы опять развести в разные стороны, но эта встреча несла в себе что-то такое особенное, что они оба почувствовали: если им и суждена новая разлука, то душой они все равно всегда будут вместе.
        Ирена, припав к плечу Карлоса, улыбалась сквозь слезы. Он теперь ей как брат, нет, он дороже брата. Тот, который разъединил их когда-то, теперь соединил их до гробовой доски, но совсем иначе, чем они оба могли себе представить. Отныне ни она ему, ни он ей не принесут никакой боли. У каждого из них своя жизнь и своя судьба, но они родные друг другу люди. Их навсегда породнило общее горе.
        Они не замечали, что гостиная уже полна людей: на шум спустился из своей комнаты Федерико Корхес, вышли из кухни Онейда с Мариелой, прибежали Мартика и Хермансито, за ними появились Ана Роса и Милагритос.
        Наконец Ирена отстранилась от Карлоса, чтобы дать ему возможность со всеми поздороваться. Все ему улыбались, все радовались его приезду, как будто надеясь, что Карлос внесет оживление и бодрость в грустную, несмотря на общие усилия держаться и не падать духом, атмосферу дома.
        Карлос всматривался в лица окружавших его людей. Он ощущал себя в эти минуты главой большого семейства, который обязан внести в дом спокойствие и уверенность в завтрашнем дне.
        Наконец Ирена, обратившись ко всем, произнесла:
        — Дорогие мои, мне надо переговорить с Карлосом о многом… Сеньор Федерико, а вы останьтесь с нами, если можно.
        Гостиная опустела.
        Федерико Корхес, следуя приглашению Ирены, опустился в кресло.
        — Сеньор Федерико,  — вновь заговорила Ирена,  — прошу вас, расскажите Карлосу о том, что произошло, я не в силах… у меня перехватывает горло.
        В который раз Корхеса резануло это обращение «сеньор Федерико». Все домашние давно и запросто звали его Федерико, и только одна Ирена соблюдала дистанцию между ними, обращаясь к нему подобным образом.
        Но Федерико не заставил ее повторять приглашение. Он принялся рассказывать о событиях той «роковой», как он выразился, ночи, и Ирена ни разу не перебила его. Он чувствовал на себе ее пристальный взгляд, говорил, и вместе с тем думал: «Почему она не верит мне? Где я прокололся? В чем моя ошибка, если таковая существует? А может, просто Ирена по натуре необщительный и недоверчивый человек, и ошибки никакой не было?» Федерико время от времени, продолжая свой рассказ, поглядывал на Ирену. Что выражает ее взгляд? Он почти физически ощущал его на своем лице, как дуновение ветерка. Когда Корхес окончил свое печальное повествование, Ирена чуть наклонила голову:
        — Благодарю вас.
        В этих словах прозвучала не признательность, а как будто какое-то сомнение… Корхес ожидал, что она, чтобы развеять это сомнение, задаст ему какие-то вопросы, попробует кое-что уточнить, ведь им еще ни разу не доводилось беседовать, но Ирена повторила:
        — Благодарю вас.
        Теперь он в тоне произнесенных слов отчетливо расслышал просьбу уйти, оставить их с Карлосом наедине.
        Федерико легко поднялся и произнес, обращаясь к Карлосу:
        — Приятно было познакомиться. С вашего позволения…
        С этими словами Корхес удалился.
        Он поднялся на второй этаж, потом, осторожно ступая, спустился по лесенке черного хода вниз, оказавшись в саду, затем подкрался под окно гостиной и принялся слушать. После его ухода Карлос произнес:
        — Ты что-то хочешь добавить к рассказу этого сеньора?
        Ирена кивнула. Все еще что-то обдумывая про себя,  — рассказ Корхеса она выслушала точно лицо постороннее, не принимавшее в описаниях Федерико никакого участия,  — она сказала:
        — Да.
        Это прозвучало как-то очень веско, и Карлос поневоле насторожился.
        — Ты слышал, как этот сеньор произнес: «Херман Гальярдо исчез в клубах дыма…» — лицо ее исказилось.  — Да, так оно и было. Но…
        — Что «но»?  — поторопил ее Карлос.
        — Дело в том, что сначала мы не знали, что Хермана убили. О том, что на затылке его обнаружили смертельную рану, полицейские сообщили нам не сразу. Поначалу они сами решили, что Херман просто задохнулся от дыма. Но я сразу поняла, что он был убит. Ведь я собственными глазами видела, как он покачнулся, стоя в проеме окна, как будто ему нанесли удар по голове…
        — Ты это видела?  — переспросил Карлос.
        — И не только я, но и сеньор Федерико наверняка видел это. Но до тех пор, пока полиция не сообщила нам, что Херман был убит, Корхес утверждал, что якобы видел, как Херман отошел вглубь комнаты… Сейчас в своем рассказе он эту конкретную фразу заменил на «клубы дыма»… Зачем ему тогда было рассказывать Эстеле о том, что Херман сам отошел от окна… Эстеле и газетчикам… Вот чего я не пойму…
        Именно в эту минуту Федерико подкрался под окно гостиной и стал слушать.
        — Мне кажется,  — заметил Карлос,  — что это не имеет существенного значения. Ты напрасно придираешься к словам…
        — Не знаю,  — раздумчиво сказала Ирена,  — возможно, ты прав. Я часто бываю чересчур подозрительной. Но интуиция подсказывает мне, что этот сеньор не случайно оказался рядом с нами в ту ночь.
        «Черт бы побрал твою интуицию!» — усмехнулся про себя Корхес.
        — Он вклинился в дом Эстелы,  — продолжала Ирена,  — обворожил всех…
        — Кроме тебя,  — вставил Карлос.
        — Кроме меня,  — подтвердила Ирена,  — меня ему не удалось обаять. Приглядись к нему, Карлос. Попроси Оливейру навести справки об этом типе. Я ему не верю, понимаешь, не верю…
        — На вид порядочный человек,  — высказал свое впечатление Карлос.  — Мне он понравился.
        — Вот это меня и пугает,  — проговорила Ирена.  — Он всем, всем нравится. Он умеет нравиться. Что-то в этом есть не простое, и это настораживает. Одним словом, будь осторожен, Карлос.
        — Но ты не рассказала мне, что произошло до той роковой ночи… Мама спустя несколько дней после гибели отца звонила Темесу. Он рассказал ей, что счета отца были арестованы, и что вы бежали из Каракаса, опасаясь ареста самого отца. Это верно?
        — Поезжай к Темесу,  — с горькой усмешкой молвила Ирена,  — раз он так хорошо все знает о твоем отце, пусть все тебе и расскажет.

        Глава 40

        Прокурор Фернандо Темес сидел в своем кабинете и вместе со следователем Портасом просматривал сводку событий, происшедших за ночь, но мысли его были далеко.
        …Утром ему позвонил из Майами его новоиспеченный зять Хуан Сильва и дрожащим от волнения голосом сообщим, что Клаудия сбежала, оставив на столе записку странного содержания: дескать, соскучилась по отцу и летит в Каракас, чтобы повидаться с ним. Темесу тут же захотелось швырнуть трубку, сжать голову руками и завыть от отчаяния, но Хуан Сильва продолжал бормотать, что он, конечно, понимает дочерние чувства супруги и отдает им должное, но можно было более тактично довести до его сведения эту новость, а не оставлять сумбурную записку, которая заканчивалась многократным повторением слова «прости». Он, конечно, ее прощает, но не следует так обращаться со своим мужем, «передайте это вашей дочери», бубнил Хуан Сильва.
        — Когда она вернется, я выскажу все это ей сам,  — продолжал нудным голосом зять.
        Темес извинился за дочь и пожелал Хуану Сильве всего самого наилучшего, утаив от него свою уверенность в том, что зятю уже не доведется ничего высказать в лицо его беспутной дочери Клаудии, поскольку — он-то ее знал,  — рассчитывать, что она вернется в Майами, по меньшей мере наивно.
        Положив трубку, он сказал Портасу:
        — Карлос Гальярдо вернулся в Каракас.
        — Откуда вы это знаете?  — быстро спросил его Портас.
        — Знаю,  — этим мрачно произнесенным словом Темес будто поставил точку на дальнейших расспросах, и Портас, пожав плечами, снова углубился в сводку.
        Конечно, Карлос в Каракасе, и Клаудия, наверняка обрывавшая телефон Эстелы ди Сальваторе, об этом узнала, вот что означает ее поспешный отъезд. История повторяется. Вот так же его жена Лусия много лет назад, оставив ему сумбурную записку, уехала с каким-то малоинтересным гастролирующим певцом из Аргентины, и ее предательство потрясло его настолько, что он поклялся никогда больше не связывать себя брачными узами и посвятить всю свою жизнь дочери, которую бросила жестокая, своенравная мать.
        Но вторую часть своей клятвы Темес не исполнил, что там говорить! Клаудия росла, предоставленная самой себе, в то время как ее отец дни и ночи проводил в полицейском участке. Работа ему заменила семью. Конечно, он любил Клаудию, и она это знала, девочка имела все то же, что имели ее ровесницы, училась в одной из лучших школ Каракаса, дружила с отпрысками порядочных семейств,  — и все же недостаток внимания со стороны отца дал о себе знать. Или же в ее поведении проявлялась дурная кровь беспутной Лусии?..
        …Стало быть, Карлос вернулся. Впрочем, на что ему Карлос! Ясно, что Хермана Гальярдо прихлопнули его же дружки, дельцы наркобизнеса, а не какие-то там террористы. Не поделили кусок пирога, вот и все. Его самого, Темеса, теперь все это не слишком интересует: Влад Островски дал показания, которые могли бы уничтожить Хермана, но сам Херман в могиле. Заговорить Влада убедил адвокат Рехано. Портас не доверяет Рехано. Считает, что уж слишком часто удается Рехано получать дела, связанные исключительно с наркотиками. Но Портас склонен подозревать всех и каждого, а лично он, Темес, ценит людей тонких, умеющих разбираться в психологии, вроде Рехано. Портас, не отдавая себе в том отчета, завидует Рехано — тот умеет быть обходительным, как подлинный аристократ, умеет блеснуть своей образованностью, умеет постоять за себя и за своего клиента. Пусть Портас сам копает дело, берется как следует за Манчини, ищет Яриму — ведь он уверен, что это она организовала убийство Хермана Гальярдо. А у него, Темеса, эти Гальярдо как кость в горле!.. Бедная, глупенькая, сумасбродная Клаудия!
        Тут Темесу по селектору доложили о том, что Карлос Гальярдо дожидается его в приемной. Портас с Темесом переглянулись.
        — Пригласите его сюда.
        …Пока Карлос устраивался в кресле, а Портас разыскивал дело Хермана Гальярдо, Темес не таясь рассматривал сына Хермана. Карлос очень изменился. Черты его лица приобрели ту мужественность, которой так не хватало прежде, взгляд стал суровым, голос звучал решительно. В движениях Карлоса проглядывала уверенность в себе, когда-то свойственная его отцу.
        — Не скрою, прокурор,  — сухо начал Карлос,  — я считаю вас косвенным виновником гибели моего отца. Именно из-за вашей ничем не обоснованной травли он был вынужден бежать из Каракаса…
        — Если бы ваш отец был уверен в необоснованности моих действий, ему не пришлось бы бежать,  — также сухо возразил ему Темес.
        — В чем вы его подозревали?
        — Вам известно, что ваш отец занимался торговлей наркотиками?  — вопросом на вопрос ответил Темес.
        — Мой отец занимался гостиничным бизнесом,  — отрезал Карлос.
        — Как выяснилось, это было его побочное занятие,  — печально развел руками Портас,  — а основная его деятельность заключалась в том, что он совершал противозаконные сделки.
        — Доказательства,  — бросил Карлос, откидываясь в кресле.
        Портас снова бросил взгляд на Темеса. «Или этот молодчик и в самом деле ничего не знает о своем отце, или он здорово поднаторел в притворстве»,  — говорил этот взгляд.
        — Пожалуйста,  — неторопливо начал Портас, вынимая из папки какие-то документы и по одному выкладывая их на стол перед Карлосом.  — На таможне был задержан некто Влад Островски, который дал показания против Хермана Гальярдо. Этот Островски, приезжая в Каракас, останавливался в гостиницах вашего отца. Он действовал как связной. Просто оставлял кейс в гостинице, а кто-то из людей Хермана забирал его. Вот и показания Островски… Но есть и более существенные улики: некая фирма перевела крупную сумму на банковский счет Гальярдо… Вот копии этого счета Как выяснилось, владелец этой фирмы — крупный наркоделец Манчини. Также нам удалось установить, что деньги эти уплачены Гальярдо за проданные им наркотики, с которыми попались люди Манчини.
        Карлос с рассеянным видом просмотрел документы. Но эта рассеянность была напускной. На самом деле он был ошеломлен тем, что услышал. Однако, несмотря на испытанное им потрясение, память его работала четко. Карлос, бросив лишь один взгляд на копию счета, успел запомнить реквизиты итальянской фирмы. И мысль его работала четко. Он уже знал, что делать — разгадку всех этих трагических событий надо искать в Италии. Он полетит туда и встретится с этим Манчини… В руках он теперь машинально вертел показания Влада Островски, но текст этот Карлоса совершенно не интересовал.
        — Островски не сразу раскололся,  — пояснил Портас.
        — Но вы заставили его это сделать, конечно,  — насмешливо бросил Карлос.
        Темес проглотил насмешку.
        — Уверяю вас, самыми гуманными методами. Его убедил во всем признаться адвокат Рехано. Это очень опытный юрист, и он умеет вести подобные дела.
        — Да, подобные дела он вести умеет,  — поддакнул Портас, но при этом отвел глаза.
        — Хорошо,  — Карлос поднялся.  — Вы меня не убедили. Эти показания высосаны из пальца. Кому-то понадобилось бросить тень на моего отца. И я постараюсь сам выяснить, кому. Возможно, в молодости моему отцу случалось совершать ошибки. Но с тех пор как он женился на Ирене…  — Карлос запнулся.
        — Ирене Ривас,  — тут же подхватил Темес,  — у вас с отцом, насколько мне помнится, были недоразумения из-за этой прекрасной женщины?
        — Позвольте сказать вам о вашей бестактности,  — поставил его на место Карлос.
        Темес моментально убрал с лица ухмылку.
        — Извините,  — но в глазах его промелькнула злоба.  — Однако вы ошибаетесь. Так случилось, что вся эта история имела отношение и ко мне… Надеюсь, вам не надо объяснять, что я имею в виду?
        Портас с удивлением воззрился на Темеса — он ничего не знал об отношениях Карлоса и Клаудии.
        — Не думаю, что у вас есть основания для упреков в мой адрес,  — резко заметил Карлос.
        — Как сказать,  — задумчиво протянул Темес,  — как сказать… А ведь вы не любили вашего отца,  — произнес он.  — Ведь он вам мешал, ваш отец, Херман Гальярдо.
        Карлос молча поднялся со своего места и пошел к двери.
        — До свидания,  — бросил он, уже исчезая за дверью.
        После его ухода Портас произнес:
        — Ты говорил с ним таким тоном, точно подозреваешь Карлоса в убийстве своего отца.
        — В самом деле?  — небрежно заметил Темес. Но через минуту лицо его приняло выражение задумчивости.  — А почему бы и нет?.. Почему бы мне не подозревать Карлоса Гальярдо? Он не любил отца, он всегда обожал жену Хермана Ирену…
        Портас недоверчиво усмехнулся.
        — Чепуха. Карлос не бандит. Он даже не принимал участия в делишках своего папаши.
        Это еще не известно,  — не согласился Темес.

        Клаудия сидела на веранде отцовского дома и перебирала в памяти разговор с Карлосом Гальярдо. Из сада доносился пьянящий аромат роз, и это в какой-то мере способствовало ее воспоминаниям: Карлоса она нашла в саду дома Эстелы, где также сильно благоухали розы.
        …Она прошла через гостиную, где сидела Ирена, рассеянно листавшая какую-то книгу. Увидев гостью, Ирена поднялась ей навстречу. Клаудия с удовольствием отметила про себя, что ее бывшая соперница выглядит ужасно: черты лица заострились, выражение глаз было затравленным и беспомощным, как у старухи.
        — Тебя, кажется, можно поздравить,  — сказала Ирена.  — Говорят, ты вышла замуж.
        — С этим можно поздравить тебя,  — усмехнулась Клаудия,  — теперь тебе нечего меня опасаться…
        — Я никогда не опасалась тебя, Клаудия…
        — Но ты тоже имела виды на Карлоса,  — непримиримо возразила Клаудия.  — И может, имеешь их и до сих пор.
        — Не стану спорить,  — устало махнула рукой Ирена.  — Карлос со своим сыном в саду. Можешь пройти к нему.
        — Для этого мне не требуется твое согласие,  — злобно ответила Клаудия.
        …Она, конечно, не рассчитывала, что Карлос обрадуется ее приходу, но ей хотелось хотя бы произвести на него впечатление своим видом. Все говорили ей, что в последнее время она расцвела; ее яркая красота заставляла мужчин на улице оборачиваться и смотреть ей вслед, она то и дело ловила на себе восторженные взгляды.
        Но Карлос не отреагировал на происшедшие в Клаудии перемены. Ласковым жестом он отослал Хермансито, и без всяких вступлений довольно резко спросил ее:
        — Зачем ты пришла?
        — Я не пришла, а прилетела,  — поправила его Клаудия,  — я нарочно улетела от своего мужа, чтобы увидеть тебя и выразить тебе свое сочувствие.
        — Считай, что я оценил твой порыв,  — нахмурился Карлос,  — ты можешь с чистой душой вновь отправиться к своему мужу.
        — Мы столько лет не виделись,  — обиженно произнесла Клаудия.  — И ты даже не хочешь со мною поговорить…
        — О чем?  — Карлос скользнул по ней равнодушным взглядом.
        — О чем? А неужели не о чем?  — Клаудии хотелось произнести это небрежным тоном, но в голосе ее прозвучала мольба.  — Спроси меня, как я жила все это время… без тебя…
        — Как ты жила, Клаудия?  — холодно спросил Карлос.
        — Я жила надеждой на нашу встречу!  — выпалила Клаудия.  — Я знаю, ты теперь один, ты одинок, как и прежде. И я приехала к тебе, чтобы…
        — …чтобы выразить мне сочувствие, я уже понял,  — сказал Карлос.
        — Нет! Я приехала к тебе, чтобы… Ведь ты один, не правда ли? У тебя никого нет?..
        — Странно, что ты интересуешься мною,  — пожал плечами Карлос.  — Ведь ты-то, кажется, теперь не одна? Возвращайся к своему мужу, Клаудия.
        …Дальнейшее Клаудия не могла вспоминать без стыда.
        Она расплакалась, как девчонка. Она попыталась обнять Карлоса, но он разжал кольцо ее рук, бросив ей: «Извини, мне некогда».
        — Куда ты торопишься?  — в отчаянии закричала Клаудия. Карлос при виде ее горя несколько смягчился.
        Он позволил ей снова обнять себя и слегка похлопал ее по спине:
        — Через час я улетаю в Италию.
        — Надолго?  — жадно прижимаясь к нему, спросила Клаудия.
        — Нет, скоро вернусь. А теперь прости,  — он снова отстранился.  — Пойдем, я провожу тебя…
        …Из оцепенения Клаудию вывел голос отца:
        — Дочка, зачем ты прилетела? Неужели ты надеешься вернуть Карлоса?
        Обнявшись, отец с дочерью пошли в дом.
        Ужин, приготовленный кухаркой, уже стоял на столе, хотя Темес вернулся несколько раньше, чем обычно.
        — Не знаю, ничего не знаю, папа.
        — У тебя хороший муж,  — опечаленно продолжал Темес.  — О, Господи, как мне осточертели эти проклятые Гальярдо! Просто рок какой-то… Ты влюбилась в сына моего заклятого врага.
        Клаудия улыбнулась сквозь слезы.
        — Да, папа, как в старинном романе… Но что делать, я люблю его… И постараюсь добиться того, чтобы он стал моим… Когда он вернется из Италии…
        — Из Италии!  — Темес прямо подскочил от неожиданности.  — Что, этот тип улетел в Италию?
        — Да,  — удивленная его реакцией, растерянно подтвердила Клаудия.
        — Понятно,  — протянул Темес.  — Та-ак. Понятно.

        Глава 41

        Гонсало Каррьего уже положил палец на кнопку звонка, но тут его окликнули:
        — Сеньор Каррьего!
        Гонсало обернулся и увидел перед собой водителя Эстелы ди Сальваторе Галаррагу.
        Он знал, что Ана Роса с высокомерием относится к этому человеку, величая его не иначе как «мужланом» и «прислугой». Но сам Гонсало не разделял аристократических замашек Аны Росы, более того, ее презрительное отношение к «плебеям» всегда коробило его. Сам Гонсало был глубоко убежден в том, что все люди равны, как буквы в алфавите. Для него куда большее значение имели их нравственные качества, а не принадлежность к определенным кругам общества. К прислуге, живущей в доме Эстелы, он относился с повышенным дружелюбием, пытаясь таким образом искупить невыносимое высокомерие Аны Росы.
        — Здравствуй, приятель,  — широко улыбнулся он Галарраге.  — Рад тебя видеть, дружище.
        — Я также, сеньор Каррьего,  — как бы застенчиво откликнулся Галаррага.  — Не удостоит ли меня сеньор парой минут беседы?
        Гонсало был несколько удивлен, но поспешил ответить:
        — Конечно. Может, войдем в дом?
        — Вот мой дом!  — Галаррага гостеприимно распахнул перед Каррьего дверцу машины,  — если, конечно, сеньору это удобно… Но здесь нам никто не помешает.
        Гонсало, все еще недоумевая, какое дело может быть у водителя семьи ди Сальваторе к нему, уселся в машину.
        Галаррага почтительно захлопнул дверцу, обошел машину и сел в нее, развалившись на своем месте за рулем.
        — Слушаю тебя,  — немного нетерпеливо произнес Каррьего.
        — Сеньор,  — в голосе Галарраги прозвучали развязные нотки,  — мы с вами одного возраста, не так ли?
        — Вероятно,  — еще более удивленный таким началом разговора, согласился Гонсало.
        — У нас много общего…  — продолжал Галаррага.  — Вы даже не подозреваете о том, что есть обстоятельство, которое нас… ну, скажем, роднит…
        — Вот как?  — Гонсало с любопытством посмотрел на него.  — И какое же это обстоятельство?
        В голове у него промелькнула мысль, что Галаррага, очевидно, хочет показать ему какие-то свои литературные опыты. Такое с Каррьего случалось нередко; ученики той школы, в которой он преподавал, частенько заваливали его своими творениями. И он покосился на большую, поросшую волосами руку Галарраги, лежащую на руле: ему показалось, что тот сейчас извлечет откуда-то на свет Божий исписанную крупным детским почерком тетрадь.
        Но Галаррага произнес:
        — Об этом позже, сеньор. У меня к вам небольшая просьба — нельзя ли и мне к вам обращаться на «ты»?
        Просьба эта несколько смутила Гонсало и, несмотря на весь его демократический настрой, которым он слегка гордился, показалась ему странной. Тем не менее он с готовностью сказал:
        — Конечно.
        — Благодарю, сеньор,  — тон Галарраги сделался еще более развязным.  — Вы, вероятно, не знаете моего имени,  — при этих словах он протянул Гонсало руку.  — Нам не мешало бы заново познакомиться. Меня зовут Рамон.
        — Очень приятно, Рамон,  — пожал ему руку Каррьего.
        — Чертовски рад, Гонсало. Ты славный парень, и всегда мне нравился,  — Галаррага другой рукой перехватил руку Каррьего и сжал ее с такой силой, что тот поморщился.  — Ой, прости, я забыл, что эта рука, водящая пером по бумаге, совсем не то, что моя мозолистая лапища.
        Гонсало начинал чувствовать себя неуютно. Он, конечно, в душе демократ, но все же не любил, когда люди начинали с ним панибратничать. Он считал, что вообще главное в общении — умение держать дистанцию. И Гонсало сейчас почувствовал, что позволил собеседнику вторгнуться в свои владения. Гонсало рассердился на себя, и довольно сухо произнес:
        — Ты что-то хотел мне сказать? Говори скорее, у меня мало времени.
        — А куда ты так торопишься?  — совсем нагло спросил Галаррага.
        Их разговор начинал походить на какую-то странную и неприятную игру, и Каррьего теперь желал только одного: не вспылить и поскорее вырваться из этой машины. Он сдержанно ответил:
        — Я через час уезжаю. Хочу попрощаться с Аной Росой.
        — Уезжаешь?  — в голосе Галарраги отчего-то прозвучала растерянность.  — Далеко?
        — Хочу посмотреть водопад Санто-Анхель, даже пожить около него некоторое время… Послушай, что тебе надо от меня?  — уже с раздражением спросил Гонсало.
        Минутное замешательство покинуло Галаррагу. Он хмыкнул, а потом прежним тоном заметил:
        — Напрасно ты это делаешь…
        — Да в чем дело?!  — потеряв терпение, чуть ли не взревел Гонсало.
        — А в том, что Федерико Корхес сумеет воспользоваться твоим отсутствием. Он так и лезет на глаза сеньорите…
        После этих слов в машине повисла тяжелая пауза. Гонсало сразу все понял. Смутная тоска сжала ему сердце. Он припомнил слова Аны Росы, сказанные ею в адрес Корхеса: «Это самый загадочный человек, которого я только видела». Тогда он не придал этим словам значения, но сейчас отчетливо понял, что загадочность — это то, что может пленить Ану Росу. Она способна пройти мимо ясного, теплого света и устремиться очертя голову в зыбкую, таинственную тьму.
        — Хорошо,  — наконец сказал он,  — это ее дело. Ты не смеешь рассуждать об Ане Росе. Тебя это не касается.
        Галаррага с глумливой насмешкой протянул:
        — Да-а? Не касается? Меня это касается точно в той же степени, как и тебя, дружище!
        Пот прошиб Гонсало Каррьего.
        — Что ты имеешь в виду?  — глухо спросил он.
        — А ты еще не понял, приятель?!
        Гонсало пристально посмотрел в глаза, глядевшие на него с издевательским прищуром.
        — Да! Да! Да!  — в лицо ему заорал Галаррага.  — Да! Говорят тебе, мы с тобой почти что родственники! Мы оба спим с одной и той же шлю…
        Трах! Оплеуха на миг оглушила Галаррагу. В следующую секунду он схватил Гонсало за горло и стал душить его, навалившись на него всем телом. Гонсало ухватил клок волос Галарраги и из последних сил рванул их… Воздух снова хлынул в его легкие. Когда Гонсало немного отдышался, Галаррага открыл ему дверцу машины:
        — Ступай, приятель, я тебе все сказал. Успокойся, и давай вместе покумекаем, что делать с этим Корхесом. Отомстим ему, Каррьего! Помоги мне отомстить, а я обещаю больше не стоять на твоем пути. Я отдам тебе Ану Росу!
        — Мразь,  — прохрипел Гонсало.  — Мелкий, отвратительный подонок!..

        — Боже мой, что с тобой?..
        Бледный, с перекошенным лицом Гонсало Каррьего ворвался к Ане Росе и стоял перед нею, умоляюще простирая к ней руки.
        — Да говори, что случилось!  — топнула ногой Ана Роса.
        — Нет, этого не может быть!  — задыхаясь, выговорил Гонсало.  — Скажи мне, что это неправда!
        — Что неправда?
        — Этот подонок…  — рука Каррьего указывала куда-то вниз,  — эта мразь…
        — Кто? Какая мразь?
        — Его, оказывается, зовут Рамон,  — рот Гонсало как будто свела судорога.  — Да-да, у него есть имя… Рамон Галаррага, ваш шофер… прислуга, которую ты презираешь… он сказал мне, что спит с тобой!
        Ана Роса выпрямилась. Удивление на ее лице сменилось холодным любопытством.
        — Это правда,  — спокойно подтвердила она.
        Гонсало почувствовал, будто пол закачался у него под ногами.
        — Правда? Ты… ты спала с ним?
        — Да, и что ты теперь сделаешь?  — она, покачивая бедрами, приблизилась к нему вплотную.  — Да, я спала с этим животным. Спала с прислугой. Спала с подонком… Ну, ударь меня. Чего ты ждешь?..
        Чувство оскорбленного достоинства оказалось сильнее боли. Гонсало ощутил, как кровь отхлынула от его сердца. Он сунул руки, сжатые в кулаки, в карманы, и повернулся к двери.
        — Гонсало!
        Ана Роса ожидала от него чего угодно, но не этого ледяного спокойствия. Оно не просто ее испугало, а вызвало невольное уважение и даже страх перед Каррьего…
        Гонсало неторопливо обернулся к ней…
        Ана Роса искала в его лице слезы ярости, гнева, боли, и не находила их… Ее бы успокоила ненависть в его взгляде, а еще больше — оскорбления, высказанные им вслух громовым голосом. Но в глазах его не было ни ненависти, ни презрения, ни усталости. Выражение какой-то высшей собранности и спокойного внимания поразило ее. Она почувствовала себя совершенно разбитой. Ей вдруг захотелось что есть сил ударить его кулаком в грудь, чтобы вызвать в нем ту реакцию, на которую она рассчитывала. Но впервые Ана Роса побоялась прикоснуться к своему возлюбленному… И все же она заставила себя поинтересоваться насмешливым голосом:
        — Надо полагать, ты меня теперь бросишь?
        — Кто я такой, чтобы бросать тебя? Это прерогатива твоего шофера,  — равнодушно ответил Каррьего.  — Я тебя никогда на брал, следовательно, и не могу бросить.
        — Ты хочешь сказать, у нас с тобой ничего не было?  — выкрикнула Ана Роса.
        — Конечно, ничего,  — подтвердил Гонсало,  — мы друг другу совершенно чужие люди. С твоего позволения…
        …Ана Роса после его ухода обессиленно рухнула на постель.
        Она знала, что Галаррага рано или поздно выдаст ее. Более того, она считала себя готовой к объяснению с Гонсало. Но выяснения отношений не состоялось. Что ж, может, это и к лучшему!
        Но в глубине души ее грызли сомнения.
        Ей часто хотелось избавиться от Каррьего, избавиться от его опеки. Всегдашняя уступчивость, понимание и даже нежность Гонсало раздражали Ану Росу. Она всерьез считала, что не стоит таких чувств, и любовь Гонсало ее тяготила. Ее нечем было не нее ответить.
        Федерико Корхес, так же, как и Гонсало, понимал ее. Но она знала, что понимание Гонсало всегда заключало в себе жертвенность, готовность в любую минуту ради нее, Аны Росы, поступиться своими интересами. А Корхес — он не похож на человека, способного принести себя в жертву.
        Ей казалось, что Федерико — исключительно волевой человек, и это прельстило ее. Но Гонсало сейчас проявил не меньшую силу духа, чем та, которую она предполагала в Корхесе. Он повел себя, как настоящий мужчина, ее почтительный, робкий возлюбленный. Она догадывалась, что чувство его к ней глубоко и серьезно, и именно поэтому считала, что Галаррага и впрямь расскажет об их связи Гонсало, он будет биться головой о стену, изобьет до полусмерти ее, Ану Росу, станет плакать, требовать от нее раскаяния… и наконец простит ее, как всегда.
        Но Гонсало не пощадил себя. Он не стал унижаться, чтобы вернуть Ану Росу. Не стал плакать. Он повел себя таким образом, что она растерялась.
        Федерико Корхес мгновенно потускнел в ее глазах. Конечно, он очень хорош собой и необыкновенно умен… но Гонсало… Гонсало чем-то выше его, выше всех людей, которых она когда-либо знала. И как обидно, что это открылось ей при столь ужасных обстоятельствах… Неужели они не помирятся?
        В эту минуту Ана Роса уже не чувствовала себя гордой женщиной. Ей казалось, что сейчас она способна упасть в ноги Гонсало и, рыдая, молить его о прощении. Это было бы так сладко — лить слезы раскаяния в его объятиях… Она была готова броситься следом за ним, но понимала, что это — бесполезно. И она произнесла вслух слово «бесполезно». Ей показалось, что горькое слово с гулом пронеслось по ее комнате — и вызвало целый обвал воспоминаний… Она вспомнила, как была несправедлива к Гонсало, как издевалась над ним, какое удовольствие доставляло ей обманывать его с Галаррагой…
        — Нет-нет, я поеду к нему, нам надо поговорить,  — озираясь, как затравленная, прошептала Ана Роса, и чей-то тихий, как погребальный звон, голос прозвучал над нею:
        — Бесполезно… Бесполезно… Бесполезно.

        Глава 42

        Прилетев в Рим, Ярима с удивлением обнаружила, что ее встречают: скромного вида молодой человек подошел к ней и вежливо произнес:
        — Я здесь по поручению сеньора Санчеса. Он велел встретить вас и отвезти к дому вашей сестры.
        — Спасибо. Сеньор Санчес весьма любезен,  — улыбнулась Ярима, передавая свой чемодан встречающему.
        При этом внутри у нее все кипело: «Каков подлец Санчес! Дает мне понять, что я нахожусь под его неусыпным наблюдением, и не должна чувствовать себя здесь вольной пташкой».
        — Остановитесь, пожалуйста, у телефонного автомата,  — неожиданно для себя сказала Ярима.  — Мне нужно позвонить сеньору Санчесу.
        «А может, не стоит?» — подумала она, уже набрав номер Родриго.
        Как нарочно, он сразу же ответил:
        — Слушаю вас…
        И Ярима не стала идти на попятный. С язвительной усмешкой поблагодарила Санчеса за проявленное внимание, и тот понял, что Ярима закусила удила и в таком состоянии способна наделать много глупостей.
        — Ты напрасно обиделась,  — сказал он как можно мягче.  — Все это делается для твоей же безопасности. Ведь не известно, что у Хермана Гальярдо на уме: встретив тебя в Италии, он может попросту с тобой расправиться.
        — Почему же он не сделал этого еще в Испании?
        — Потому что главным для него тогда был побег. Теперь же он легко может с тобой поквитаться.
        — Ты совсем не знаешь Хермана!  — воскликнула Ярима.  — Он не способен на убийство! И уж тем более не способен убить меня — даже несмотря на все несчастья, которые я ему причинила.
        — Ну ладно,  — переменил тактику Родриго,  — не будем сейчас это обсуждать. Сначала надо дождаться Хермана и осторожно выяснить, с чем он пришел, какие у него планы. Думаю, с Манчини ему встретиться не удастся, а без Манчини он не в состоянии будет установить, кто его загнал в эту ловушку. Если, конечно, ты не проговоришься.
        — Подобные напоминания излишни,  — сердито сказала Ярима,  — не в моих интересах выкладывать Херману такие подробности!
        — Согласен,  — примирительно произнес Санчес.  — Дай Бог, чтобы твое предположение подтвердилось и Херман вскоре появился бы в Риме. Иначе…  — он хотел сказать: «Иначе тебе придется за это поплатиться»,  — но сдержался и продолжил так: — …иначе нам всем будет плохо.
        «Подлец!» — ругалась про себя Ярима, подъезжая к дому сестры. Мысли ее по-прежнему были сосредоточены на Санчесе, и лишь позвонив в дверь, она вспомнила, что так и не успела как следует подготовиться к разговору с Вероникой.
        — Боже! Ярима! Неужели это ты?  — встретила ее сестра.
        А Ярима с неменьшим удивлением смотрела на округлившуюся фигуру Вероники. Сестра ждет ребенка?
        — Поздравляю тебя!  — вместо приветствия Ярима кивнула на живот Вероники.  — Видишь, меня нельзя упрекнуть в отсутствии родственных чувств! Как только я узнала о прибавлении в нашем семействе, как тут же отправилась тебя навестить.
        — Очень трогательно с твоей стороны,  — вяло произнесла Вероника,  — проходи, пожалуйста, не стой в дверях.
        — Я к тебе ненадолго,  — несколько смутившись, произнесла Ярима. Она ожидала услышать гневные упреки, не исключала даже, что сестра попросту не пустит ее на порог, а та оказала ей почти радушный прием.
        Вероника и в самом деле не таила на Яриму зла, хотя та пыталась ее однажды убить. Такое не забывается и, пожалуй, до конца не прощается, но у Вероники тоже был, пусть и не такой тяжкий, грех перед сестрой: она была влюблена в Хермана. От Яримы это не укрылось, вот она и пришла в ярость. Так что Вероника знала точно, что она сама нарывалась на неприятности. Сложнее было оправдать Яриму в том, что она отравила Альваро — сына Хермана. Вероника глубоко страдала от того, что ее сестра — убийца, и долгое время не зная о ее судьбе, думала, что было бы справедливо, если бы Ярима погибла в какой-нибудь перестрелке с полицейскими.
        Но сейчас, увидев ее живой и невредимой, Вероника обрадовалась. Какая ни есть, а все же — родная сестра, и хорошо, что ей удалось спастись от погони.
        — Я очень виновата перед тобой, Вероника, и не знаю, можно ли меня простить,  — глухо заговорила Ярима.  — Но поверь, мне стыдно, больно, в общем, я никому не пожелаю ходить с такой тяжестью в душе, как у меня.
        — Я тебе верю, Ярима,  — ответила Вероника,  — и потом, кому, как не мне, знать, какая ты бешеная.
        Ярима растроганно поблагодарила сестру, а затем попросила ее рассказать о том, как она здесь устроилась.
        — Да и рассказывать нечего. Все просто. Я позвонила Лино — узнать, как он там, какое у него настроение. А он так обрадовался! Стал умолять меня к нему вернуться. Обещал сдувать с меня пылинки. И я поняла, что он в самом деле ко мне привязан. А у меня тогда на многое уже открылись глаза. Я поняла, что истинной привязанностью бросаться не стоит. Пусть Лино занудноват и не такой красавчик, как Гальярдо, но он добрый, порядочный человек, и мне с ним будет хорошо и спокойно. Я взяла билет, прилетела в Рим, и вот мы живем здесь тихо-мирно. А теперь еще ждем нашего малыша, и от этого совсем счастливы.
        Такого счастья Ярима не понимала, но не стала ничего говорить.
        А Вероника продолжала:
        — Так что, сама видишь, мне не за что на тебя обижаться, у меня все сложилось по-хорошему. А как у тебя?
        — У меня?  — Ярима на секунду задумалась.  — Ну, что Херман женился на Ирене, ты знаешь, наверное. Стал жить с ней, с детьми, обрел счастье наподобие твоего. А я уехала в Испанию, нашла недурную работу, но тосковала ужасно, просто выла, если хочешь знать. У Хермана тем временем начались неприятности. Кто-то из прошлых дружков стал его цеплять, были там кое-какие темные делишки. Я узнала, что ему грозит серьезная опасность, и связалась с кое-какими людьми. Мы помогли Херману бежать в Европу.
        Ярима помолчала некоторое время, соображая, как бы помягче сказать Веронике то, о чем ей необходимо знать: о побеге Хермана и о его возможном появлении в этом доме.
        — Не стану от тебя скрывать,  — решилась она наконец,  — эта помощь больше была похожа на похищение… Но Херман от меня сбежал, и есть вероятность, что он вскоре должен появиться в Риме, а, стало быть, и у тебя.
        Видя, как нахмурилась Вероника, Ярима вынуждена была пуститься в более пространные объяснения:
        — Ты же знаешь Хермана! Ему не понравилось, что кто-то вмешался в его дела. А те люди, которые мне помогали, теперь его ищут, потому что он со злости тоже может натворить немало дел. А люди это и могущественные, и опасные. Словом, мы ищем его вместе. А что будет потом, посмотрим.
        — И как же вы его ищете?
        — По моим сведениям, он должен приехать в Рим. Здесь у него не так много знакомых, так что он непременно навестит тебя. У него сейчас и с финансами неважно, и вполне возможно, он попросит приютить его на несколько дней. Мы с ним тут и встретимся. А дальше будет видно. Я постараюсь подыскать нам что-нибудь подходящее. Мне не хочется тебя стеснять.
        — А мне не хочется, чтобы мы с Лино оказались замешанными в какие-то твои истории с могущественными и опасными людьми,  — твердо сказала Вероника.  — И потом, ты надеешься, что Херман сможет простить тебе… убийство Альваро?
        — Нет, конечно,  — с горечью признала Ярима.  — Но у него сейчас нет другого выхода: только я могу ему помочь. А что касается меня, то я не могу без него жить!
        Ярима неожиданно для себя самой, горько заплакала, и добросердечная Вероника вновь почувствовала к ней жалость.
        — Вероника,  — вытерев слезы, сказала Ярима.  — Я постараюсь найти себе квартиру, пока твой Лино в отъезде. Я знаю, он меня терпеть не может… Но вот если появится Херман и попросит у тебя пристанища, не отказывай ему. Мне очень важно знать, где он. Важно с ним встретиться. Я не сомневаюсь, что мы с ним договоримся, и жить у вас он долго не будет. Но для этого я должна знать, где он.
        — Хорошо, Ярима. Я думаю, Лино возражать не будет, тем более, он все время в разъездах. О Хермане он знает много хорошего, знает, что тот приютил меня, когда я была в трудной ситуации, так что мы выполним твою просьбу.
        — Если Херман появится, когда я уже перееду, ты немедленно мне сообщишь, а ему ничего говорить не будешь. Я должна застать его сперва врасплох, ты поняла меня?
        — Поняла, поняла,  — Вероника укоризненно покачала головой,  — ты все такая же, Ярима, бешеная и сумасшедшая!
        — Ну и пусть! Ты ведь знаешь, как я люблю Хермана!

        При всем своем знании людей, Родриго несколько просчитался с Яримой. Ему казалось, что теперь, когда Ярима знает, что каждый ее шаг у него под контролем, она воздержится от эмоциональных всплесков. На самом же деле он, наоборот, выпустил джина из бутылки: боясь упустить Хермана к в этот раз, Ярима готова была пойти на все, в том числе и на предательство по отношению к Санчесу. Ведь Херман бежал от нее не затем, чтобы отсиживаться всю оставшуюся жизнь в тихом уголке, а чтобы найти своих обидчиков и отомстить им. В этом Ярима не сомневалась, потому и ждала его здесь, зная, что единственной зацепкой для Хермана является Манчини. Последний попросту станет покойником, и Херман никогда не сможет найти концов этого запутанного дела. Хорошо бы, чтоб так все и вышло. Но если случится какая-нибудь осечка? Например, Манчини удастся сбежать за границу и там скрыться… Тогда Херман сам вынужден будет искать Яриму, понимая, что ей тоже известно многое. Станет требовать, чтобы она выдала ему своего покровителя. В то же время Санчес очень скоро сумеет понять, что она водит его за нос, рассказывая байки о мнимой
лояльности Хермана…
        Словом, разбирая так и этак все возможные варианты сложившейся ситуации, Ярима пришла к печальному выводу, что ей неизбежно придется делать выбор между Херманом и Родриго. Но свой выбор она сделала давно и на всю жизнь. «Что ж, если ради Хермана придется сдать Санчеса, то я без колебаний сделаю это!» — решила она.
        Вот только бы Херман не подвел, не обошел бы дом Вероники стороной! Еще там, в Мадриде, Ярима заявила Санчесу, что сама будет караулить Хермана у дома Манчини, но Родриго категорически запретил ей наводить какие-либо справки о Манчини и уж тем более выслеживать этого шустрого сверчка.
        — Он сейчас где-то скрывается, но мои люди его непременно отыщут и сделают это вовремя,  — жестко сказал Санчес, и Яриме показалось, что он даже скрипнул зубами.  — Полицейским, которые тоже за ним охотятся, останется только обнаружить его труп.
        Услышав это, Ярима поняла, какой опасности подвергает себя Херман: ведь его не пощадят ни полицейские, ни головорезы Санчеса, если он окажется у Манчини в момент их появления. Но предупредить Хермана об опасности она не могла и лишь молилась всем своим темным богам, чтобы они хранили Хермана, и чтобы он, прежде чем отправиться к Манчини, появился у Вероники.
        На следующий день Ярима сняла небольшой дом в предместье Рима и перебралась туда. Конечно, у нее оставались опасения, что Вероника, встретившись с Херманом и выслушав его рассказ, может и не выполнить обещания, данного сестре. Но другого выхода у Яримы не было: с минуты на минуту домой мог вернуться Лино, и Вероника боялась предстоящего скандала.
        — Поверь, я была бы рада приютить и тебя, и Хермана,  — извинялась она перед сестрой,  — но Лино тебя, прости, ненавидит лютой ненавистью.
        — Не надо извинений, сестренка,  — грустно усмехнулась на прощание Ярима.  — Я все понимаю Лино: у него есть все основания меня ненавидеть. Спасибо, что хоть ты меня простила. Я этого не забуду и никогда больше тебя не обижу.
        — Я буду звонить тебе,  — пообещала Вероника.  — И, когда здесь появится Херман, дам знать.
        Впервые в Яриме шевельнулось нечто Броде жалости к сестре: огромный живот, расплывшееся лицо, испуганные глаза — бедняжка, не очень-то она счастлива с этим Лино…
        Чуть позже Яриме подумалось, что и Херман, скорее всего, пожалеет Веронику, не станет рассказывать всех подробностей и истинных целей своего путешествия в Рим. А потому сестра должна выполнить обещание.
        Расположившись в своем новом доме, Ярима позвонила Санчесу — будто бы затем, чтобы сообщить, где ее можно найти, а на самом деле ей хотелось узнать, не напал ли Родриго на след Хермана в Риме, в Мадриде, в Каракасе или еще где-нибудь. И, судя по тому, как ласково с нею разговаривал Санчес, поняла: нет, Хермана пока ему обнаружить не удалось. Яриме очень хотелось спросить, жив ли еще Манчини, но этого она тем более не могла себе позволить.
        От скуки Ярима прошлась по чужим, пустынным комнатам, от которых веяло безжизненным холодом. Очевидно, в этом доме давно никто не обитал, и с Яримой ему тоже не очень повезло — кто знает, как долго она здесь задержится? Одну из комнат Ярима выбрала для Хермана. При желании в ней можно было устроить как уютную спальню, так и мрачную камеру — на этот, последний, случай Ярима запаслась наручниками и цепочкой, которой можно было бы приковать Хермана к кровати. Но в своих самонадеянных планах Ярима, как и прежде, не знала пределов, и потому уповала не на эту чудовищную тюремную утварь, а не снотворное и последующий доверительный разговор с Херманом.

        Глава 43

        Не только Ирена, но и Эстела, и ее свекровь, и Онейда заметили, что Мартика уклоняется от разговора об отце, но никому не пришло в голову отнести это на счет черствости девочки. Не сговариваясь, они решили, что Мартика ведет себя как ребенок, который не может до конца осмыслить случившееся с отцом несчастье. Но они глубоко заблуждались.
        Мартика в свои десять лет вовсе не была инфантильной. Казалось бы, гораздо больше времени она проводила с матерью, ведь отец был таким занятым человеком. И тем не менее влияние Хермана на ее характер оказалось решающим.
        Это он исподволь приучил ее быть сдержанной, не давать волю своим чувствам, уметь размышлять над ними, вслушиваться в саму себя. Он научил девочку переносить боль молча, быть терпеливой и мужественной. Открытый и доверчивый нрав привлекал к девочке не только ровесников, но и взрослых людей, и некоторые из них понимали, что Мартика куда глубже и умнее, чем хочет казаться, что она, в сущности, человек достаточно самостоятельный и ответственный для своего возраста, и что врожденное чувство такта не позволяет ей прилюдно выказывать эти свои качества. Вообще, она многое таила в себе, не сразу посвящала отца или мать в свои детские секреты, предпочитая сначала как следует обдумать все, что случалось с ней, а уж потом поделиться этим с другими. И всегда ее больше интересовало, как оценит те или иные события отец, нежели мать, которую она любила так же сильно.
        Но если Ирену Мартика воспринимала просто как самое родное и близкое существо, то в Хермане видела не просто отца, но и человека, который в каждом своем слове и поступке был для нее образцом. Ей казалось; никто из знакомых их семьи, никто из школьных учителей не может сравниться с ним.
        Он умел быть твердым, но не жестоким, добрым, но не сентиментальным, целеустремленным, но не безрассудным, сдержанным в своих эмоциях, и в то же время доверчивым как ребенок. Он был способен понять любого. С ним было легко и интересно разговаривать: отец всегда умел дать какой-то совершенно простой и в то же время неожиданный совет; в отличие от других взрослых, не говорил банальностей. Взрослые часто бывают умными, но какими-то пресными, выцветшими, точно мир вокруг них уже утратил свои первозданные краски; казалось, они не столько любили саму жизнь, сколько те удобства, которыми могли окружить себя, а Херман Гальярдо, ее отец, любил жизнь и умел заражать этой любовью окружающих.
        И вот отца больше нет. Он ушел навсегда в те неведомые пространства, которые называют небытием… Мартика пыталась мысленно измерить эти пространства, но у нее ничего не получалось. И она поневоле думала: если ей не удается понять, что такое это небытие, может, его попросту не существует? Тогда где сейчас отец? У нее было чувство, что он все время где-то рядом с нею, но просто невидим. Она непрерывно вела с ним разговоры, ей даже иногда казалось — она слышит его голос…
        Поэтому девочка не могла поддерживать беседу, если она каким-то образом касалась отца, ей казалось, что когда взрослые говорят о нем в прошедшем времени, то они просто клевещут на Хермана. Ей хотелось побыть в одиночестве как можно больше, ибо когда она была одна, отец находился где-то рядом, но присутствие других людей, даже мамы, насильно отдаляло его от Мартики. И Мартика пользовалась любым предлогом, чтобы остаться одной. В доме уже привыкли к тому, что она часами гуляет по саду, что, если отправить ее в булочную, то обратно Мартика придет не скоро. Поэтому в тот день никто не встревожился, когда наступили сумерки, а ее все еще не было дома… Потом послали за ней Хермансито. Хермансито дошел до булочной, и там ему сказали, что Мартика сегодня в лавку не заходила, но прошла мимо с каким-то тучным слепцом, который, очевидно, попросил девочку перевести его через дорогу…

        Мартика открыла глаза и тут же, как будто следуя чуть слышно прозвучавшему возле нее приказу, снова смежила веки…
        Она вспомнила слова отца: «Что бы ни произошло с тобой, в какой бы ты ни оказалась ситуации, для начала попытайся ее хорошенько обдумать, прежде чем принять решение».
        Она находилась в какой-то полутемной незнакомой лачуге, где кроме нее были еще два человека: они переговаривались. Мартика приказала себе успокоиться. Прежде всего надо было выяснить, что с ней произошло и где она находится.
        Пролить свет на это непонятное дело могли те люди, голоса которых доносились до нее как сквозь воду: от волнения кровь шумела у нее в ушах, и надо было дождаться, пока этот шум утихнет.
        Мартика чуть повернула голову. Сквозь смеженные ресницы она увидела двух человек: мужчину и женщину.
        Мужчиной был тот чернобородый слепой, который попросил перевести его через слишком оживленный перекресток за булочной. Женщину с изможденным остреньким личиком она никогда не видела прежде. Мартика снова закрыла глаза и попыталась припомнить, что случилось после того, как они вдвоем со слепцом перешли перекресток.
        …Он сильно вцепился в ее руку и не отпускал ее. Мартика вежливо заметила, что опасность уже позади. Но слепой сказал: «Доведи меня вон до той машины…»
        Только оказавшись рядом с машиной, Мартика вдруг сообразила, что слепой не мог видеть этой машины… Стало быть, он был не слепым, а притворялся с какой-то целью. Мартика хотела вырвать свою руку, но тут какая-то душная волна унесла ее в беспамятство.
        «Слепой» подошел к топчану, на котором она лежала, и наклонился над нею.
        Мартика зажмурилась и постаралась выровнять дыхание.
        — Дрыхнет,  — с удовлетворением произнес над нею «слепой».  — Хлороформ сильно подействовал на нее… Пожалуй, связывать ее нет необходимости.
        — Конечно, нет,  — отозвался скрипучий женский голос,  — что мы, не справимся с этой соплячкой?
        При этих страшных словах дрожь охватила Мартику, но она, стиснув зубы, снова заставила себя успокоиться и слушать, что будет дальше. Она поняла одно: надо как можно дольше притворяться спящей и попытаться выиграть время.
        — Справляться, если что, придется одной тебе,  — пробасил бородач,  — мне надо отогнать подальше украденную машину и позвонить обеим мамашам… Пусть раскошеливаются.
        — Сколько ты хочешь потребовать за возврат девчонки?  — спросила женщина.
        — Хо-хо! Это вопрос! Столько, сколько нам хватит до конца жизни, чтобы вести весьма респектабельный образ жизни. Эстела ди Сальваторе, я заставлю тебя раскошелиться! Только надо подумать, в какое местечко они должны принести нам денежки. И крепко припугнуть их, чтобы не вздумали обращаться в полицию.
        «Меня похитили»,  — сообразила Мартика.
        «Успокойся»,  — снова приказал ей неведомый голос.
        — Одним словом, глаз с нее не спускай, ясно?
        — Чего уж яснее. Это приятное поручение. Приятно смотреть на мешок денег, лежащий у тебя на топчане,  — при этих словах женщина захихикала.
        — Так и есть,  — согласился «слепец»,  — твое зрение тебя не обманывает, Ласара. Ты видишь самую суть.
        — Счастливо тебе, Тоньеко… Смотри, не попадись. Владелец машины уже, наверное, обратился в полицию.
        «Ласара, Тоньеко,  — запоминала девочка,  — надо повторять про себя: Ласара, Тоньеко».
        Послышались шаги, скрипнула дверь: Тоньеко вышел.
        Мартика решила, что не следует разоблачать себя. Она не шелохнулась, но чуть приоткрыв глаза, сфокусировала взгляд на Ласаре, чтобы не пропустить ни одного ее движения.
        Ласара некоторое время сидела за столом, подперев ладонью подбородок. Затем подошла к Мартике и уставилась на нее. Мартика дышала ровно и спокойно, как человек, спящий глубоким сном. Пробормотав «очень хорошо», Ласара приплясывающей походкой направилась в угол лачуги и стала рыться в каком-то ящике. Мартика увидела, как она извлекла из ящика бутылку и стакан.
        — Так и знала, что негодник Тоньеко прячет тебя от меня!  — проворковала Ласара, обращаясь к бутылке.  — Прости меня, Тоньеко! Но грех было бы не отметить поимку дойной коровки!
        С этими словами Ласара наклонила бутылку над стаканом и, приговаривая: «Иди сюда, моя хорошая», наполнила его жидкостью.
        Мартика поняла, что нельзя медлить ни секунды. Ласара и обернуться не успела, как она стремглав бросилась к двери, толкнула ее и исчезла в потемках…

        Сообщение Хермансито о том, что Мартика примерно час назад проследовала мимо булочной в сопровождении какого-то слепца, повергла всю семью в состояние шока.
        Ирена было бросилась к двери, но ее перехватил Федерико Корхес. Выражение ее лица было безумным; точно таким же оно было много лет назад, когда ослабевшая, с помутившимся умом, она шла по улице, неся на руках новорожденную Мартику.
        — Да куда ты,  — с досадой, скрывающей нарастающую тревогу, сказала ей Ана Роса,  — ты ведь знаешь сердобольность Мартики: она, должно быть, решила довести слепого до самого его дома…
        — Ана Роса права, Ирена,  — принялся уговаривать ее и Федерико,  — подождем немного, девочка скоро вернется.
        Входная дверь скрипнула: но в следующую минуту выражение безумной надежды на лице Ирены сменилось глубоким отчаянием: это вернулась из офиса Эстела.
        Ей рассказали о случившемся. Был снаряжен в булочную Даниэль: надеялись, что он узнает какие-то подробности, из которых стало бы ясно, в каком направлении проследовала Мартика со слепцом.
        Даниэль возвратился с известием, что хозяйка булочной видела только, как девочка перевела слепого через перекресток: от дальнейшего наблюдения ее отвлекла покупательница.
        — Как выглядел этот слепой?  — спросил Корхес. Видно было, что он единственный в доме не потерял самообладания.
        Даниэль и Хермансито хором ответили, что хозяйка не очень хорошо разглядела слепца: она отметила лишь черную бороду да тучность слепого, черные очки и палочку в руке.
        При этих словах Корхес чуть заметно усмехнулся: он понял, о ком идет речь, и понял, что представился шанс завоевать доверие Ирены. Но, чтобы не вызвать лишних подозрений, Федерико не спешил воспользоваться этим шансом.
        — Надо звонить в полицию,  — обнимая рыдающую Ирену, проговорила Эстела.
        — О Боже! Боже! Мартика, дочка! Нет, только не это!  — Ирена била себя в грудь. Ей как будто не хватало воздуха.
        Но в эту минуту зазвонил телефон. Корхес рывком схватил трубку и услышал гнусавый голос:
        — Сеньору Эстелу, пожалуйста!
        Федерико сделал знак Эстеле и шепнул ей:
        — Это звонит похититель. Голос явно изменен.
        Эстела взяла трубку.
        — Девчонка у нас,  — услышала она.  — Не бойся, вреда ей не будет, если ты окажешься сговорчивой.
        — Что вы хотите?  — Эстела выговорила эти слова дрожащим от волнения голосом.
        — Ясно, чего, дорогая! Денег!.. Не вздумай звонить в полицию, а то девчонке не поздоровится, поняла?
        — Поняла,  — с трудом пошевелила побелевшими губами Эстела,  — я не буду… Но скажите…
        — Скажу, все скажу, потерпи… Жди моего звонка, я скажу, где оставить деньги. Как только я их получу, девчонка вернется домой…
        — Это о Мартике?  — Ирена вырвала из рук Эстелы трубку, но там уже звучали гудки.
        — Да. Мартику похитили. Этот человек требует денег.
        — Эстела, дай ему все, что он хочет, я умоляю тебя!  — голос Ирены сорвался.
        — Конечно, родная моя! Но дело в том, что я пока не знаю, ни о какой сумме идет речь, ни о том, кому ее передать!
        — Что он сказал? Что он сказал?  — пролепетала Ирена, указывая на трубку.
        — Сказал, что с Мартикой все будет в порядке. И я в это верю,  — Эстела, несмотря на снедавшую ее тревогу, говорила спокойным голосом,  — он должен позвонить и сообщить, куда нам следует отнести деньги…
        — Какие деньги?!  — возмутилась Ана Роса.  — Мамочка, ты что, с ума сошла?! Немедленно звони в полицию.
        Эстела в нерешительности посмотрела на Ирену и ответила:
        — Нет, в полицию звонить нельзя. Этот человек предупредил, чтобы мы ни в коем случае не звонили в полицию…
        — В противном случае…  — догадался Даниэль,  — и осекся.
        — В противном случае нам не вернут Мартику,  — договорила Эстела.

        Глава 44

        Гостиница в Риме, в которой решил переночевать Карлос, теперь не принадлежала к тем роскошным отелям, в которых он привык останавливаться, но это его не смущало.
        Переполненный горестными впечатлениями последних дней, он отменил свое первоначальное решение: лететь ночным рейсом в Каракас, и остался в Риме, чтобы немного восстановить силы и привести в порядок мысли перед очередным раундом с Темесом.
        Выяснилось, что он напрасно прилетел в Италию.
        Подъезжая к офису Манчини, Карлос уже из такси увидел, что здание оцеплено полицейскими. «Этого мне только не хватало»,  — пронеслось у него в голове.
        Отпустив машину, он подошел к одному из полицейских.
        — Что здесь происходит?  — спросил он, указывая на здание офиса.  — Могу ли я повидать владельца фирмы?
        Полицейский скользнул по нему равнодушным взглядом и, сразу же определив, что перед ним случайный человек, ответил:
        — Здесь идет обыск. А владелец фирмы сбежал. У вас к нему дело?  — на всякий случай поинтересовался полицейский.
        — Чисто личного свойства,  — как можно небрежнее произнес Карлос,  — право, ничего существенного.
        — В таком случае прошу меня извинить,  — козырнул полицейский и отошел к группе своих товарищей.
        …Карлос с полчаса побродил вокруг церкви Санта-Мария Марджори, находящейся поблизости, и, не полюбопытствовав знаменитыми ее витражами, снял номер в ближайшей гостинице.
        «Конечно, Темесу уже известно, что Манчини сбежал,  — думал он.  — Но черт побери, кто такой этот Манчини? Неужели отец и в самом деле имел дела с типом, который был вынужден ударяться в бега от закона? Нет, этого не может быть!»
        Но кому понадобилось дискредитировать Хермана? Кто был заинтересован в его гибели? Карлос смутно догадывался, что в молодости у отца были какие-то связи с мафией,  — на это когда-то давно намекал отец Ирены, Хесус. Но это было так давно, в незапамятные времена, когда Карлос был еще ребенком. Зачем бы мафии спустя столько лет браться за Хермана? Возможно, он получил от наркодельцов, например от того же Манчини, какое-то деловое предложение, которое отклонил с негодованием,  — иначе и быть не может,  — то тогда почему на его счету оказалась эта колоссальная сумма? Почему он должен был бежать вместе со своей семьей? И кто его убил? Все эти вопросы повисали в воздухе…

        Фернандо Темес провел бессонную ночь.
        …Клаудия часто упрекала его в том, что он не слишком хорошо выполняет свои отцовские обязанности, отдавая предпочтение служебным,  — и, пожалуй, была права.
        Дочь заявила ему, что не собирается возвращаться к мужу.
        Темес в ответ на это заявление обескураженно развел руками. Высказав несколько, на его взгляд, здравых доводов относительно возвращения дочери к ее законному супругу, он умолк, подавленный тем, что они не нашли в ней решительно никакого отклика. Тогда он перевел разговор на другое:
        — Хорошо, но как ты думаешь жить дальше? Ведь ты сама не надеешься на то, что ты сможешь завоевать Карлоса Гальярдо, я же вижу.
        — Если бы я не надеялась, то сидела бы себе в Майами,  — отрезала Клаудия.  — Нет, я попытаюсь… Конечно, он примчался сюда ради Ирены…
        — Ты всерьез так считаешь?  — почему-то насторожился Темес.
        — Да, а почему ты спрашиваешь? У тебя такой странный тон…
        Темес и сам не мог понять, почему упоминание имени Ирены заставило его насторожиться. Карлос и Ирена… Да-да, все так и есть!..
        Неожиданно туманные подозрения, которые охватили его при разговоре с дочерью, нашли свое подкрепление поутру, когда он явился на службу.
        Портас уже дожидался его с какой-то бумагой в руках.
        — Факс из Рима,  — сказал он.  — Сегодня ночью там был обнаружен труп Манчини…
        — Та-ак,  — протянул Темес,  — значит, и Манчини убрали… Сперва Гальярдо, затем Манчини… Убийцу, конечно, не нашли…
        — Ищут,  — неопределенно отозвался Портас.
        По лицу прокурора он понял, что Темеса осенила какая-то догадка.
        — Вы что-то хотите сказать?  — проницательно глядя на него, спросил Портас.
        — Погоди, дай сообразить… Тебе известно, что Карлос Гальярдо вчера улетел в Рим?  — рассеянно произнес Темес, продолжая что-то обдумывать.
        — Нет, откуда вы это знаете?
        — Он проговорился моей дочери, что летит в Рим… А что бы ему делать в Риме? Какие у него там могут быть дела? Вчера утром он явился к нам, вел себя вызывающе, а мы, как последние ослы, сообщили ему, что нам известно о совместных делишках его отца с Манчини,  — продолжал развивать свою мысль Темес.  — И сразу же после нашей беседы он вдруг летит в Рим… А ночью обнаруживают труп Манчини… Тебе не кажется все это странным?
        — Неужели вы думаете, что этот телок Карлос прихлопнул Манчини?  — Портас покачал головой.  — Нет, не похоже… Зачем ему это?
        — Зачем?..  — Темес наморщил лоб от усилия.  — А вот любопытно, где сыночек Карлос был в момент убийства своего отца? Бьюсь об заклад,  — с торжеством закончил он,  — ему не удастся представить алиби!
        — Что вы этим хотите сказать? Неужели вы думаете, что Карлос мог убить собственного отца?.. Нет, не верю…
        — Погоди ты,  — прервал его Темес,  — ведь мы ничего про Карлоса не знаем… А что, если он был замешан в делах своего отца и Манчини? Что, если он нарочно подставил своего отца?.. Ведь известно, что Карлос его ненавидел из-за Ирены… Это сейчас он притворяется безутешным сыном, а я хорошо помню, какая между ними была ненависть… Послушай, мы зря выпустили этого типа!.. Вот что: позвони в аэропорт и выясни, в самом ли деле Гальярдо вчера вечером улетел в Рим. Боюсь, мы его упустили…
        Через десять минут Портас снова вошел в кабинет прокурора.
        — Карлос Гальярдо значится в списках пассажиров на вечерний рейс в Рим… Но я хочу вас успокоить: он уже числится в списках пассажиров на рейс в Каракас, я дозвонился до аэропорта в Риме. Карлос сейчас на пути в Венесуэлу.

        На поселок Пуэрто-Эсперанса опустилась глубокая звездная ночь.
        Ни одно окошко не светилось в низеньких домишках, мимо которых Мартика пронеслась как стрела.
        Она, пожалуй, помчалась бы, не разбирая дороги дальше, если бы не сообразила, что за ней сейчас будет погоня: Ласара, наверное, очнулась от минутного замешательства и уже выскочила из дома.
        И в самом деле, едва Мартика успела спрятаться в разросшемся кустарнике жасмина, как мимо нее пробежала Ласара.
        Мартика никак не могла отдышаться.
        Главное — она в укрытии. И выходить отсюда не следует ни в коем случае, так как эти двое — Тоньеко должен вот-вот вернуться,  — не оставят своих поисков.
        Сквозь заросли кустарника Мартика пристально смотрела на освещенную луной дорогу.
        Луна горела на таком накале, словно была заодно с преследователями Мартики. Цветы жасмина светились глубоким молочным светом, казалось, внутри каждого из них пылала крохотная свечка.
        Дома они с Хермансито часто играли в прятки Дом был не таким уж просторным, но мест, где можно укрыться ребенку, находилось в нем достаточно. Хермансито, случалось, по часу искал Мартику, не догадываясь о том, что она стоит, сдерживая дыхание, за шторами или прячется за диванными подушками,  — Мартика выбирала для игры всякие неожиданные укрытия и не могла ограничиться кладовкой или платяным шкафом.
        Сейчас она повторяла себе, что это тоже игра. Игра, в которой нет решительно ничего опасного, но ей необходимо переиграть своих преследователей.
        Из глубины ночи вновь послышались шаги: это возвращалась ни с чем Ласара. Девочка не чувствовала ни злорадства, ни простого удовлетворения; ей даже было жаль эту женщину, потому что она догадывалась, как той сильно попадет теперь от ее мужа.
        Мартика решила, что не сделает ни шагу вперед, пока не пропустит мимо себя Тоньеко: когда тот скроется в доме, она выскочит из своего укрытия и опрометью помчится дальше.
        Дальше! Но куда? Ведь ей неясно, где она находится. Все незнакомое: эти крохотные, скособоченные домишки, неухоженные кустарники по обочине дороги. Куда ей идти? Можно было двинуться вперед в поисках какого-нибудь бара, который открыт даже ночью, и там обратиться к людям за помощью… Но что, если те люди выдадут ее Тоньеко и Ласаре?
        Тогда Мартике пришло в голову, что ей следует пробраться к церкви. Найти церковь не так уж сложно — надо ориентироваться по освещению улочек. Улица, на которой будет много фонарей, наверняка здесь главная, а на главной улице всегда есть церковь.
        Снова прозвучали тяжелые торопливые шаги — спустя минуту Мартика увидела и Тоньеко… Теперь надо дождаться, когда он скроется в доме… Мартика затаила дыхание…

        — Идиотка!  — поняв, что птичка упорхнула из клетки, Тоньеко вопил как бесноватый, потрясая кулаками над Ласарой.  — Я столько дней стоял на солнцепеке, пока ты тут прохлаждалась… выслеживал эту соплячку, и вот — все мои труды пошли насмарку, и только потому, что тебе вдруг вздумалось пропустить стаканчик рома! Нашла время, кретинка!
        — Но может, еще не поздно,  — ныла Ласара.  — Она не могла далеко уйти…
        — Как же, не могла!  — гремел Тоньеко.  — Да она шустрей нас бегает! Соплячка проклятая!
        — Надо было ее связать, ясно было, что нельзя так ее оставлять!  — перешла в наступление Ласара.  — Связал бы, и она никуда бы не делась. Но чего зря болтать, нам надо прочесать округу как следует…
        — Какую округу!  — взревел Тоньеко.  — Девчонка уже наверняка добралась до первого попавшегося полицейского; с минуты на минуту полиция нагрянет сюда!
        Дело представилось Ласаре совсем в ином, куда более мрачном свете.
        — Ты и вправду думаешь, что она наведет на нас полицию?
        — Какие могут быть сомнения? Собирай пожитки, нам надо бежать,  — Тоньеко заметался по комнате.
        — Куда? Куда нам бежать?  — взвилась Ласара.  — Некуда нам бежать! А все ты со своими выдумками! Надо было тебе похищать девчонку! Да ты знаешь, что нам теперь грозит?
        — Быстро собирайся!  — заорал Тоньеко.  — Кассандра нас спрячет! Рванем к ней!
        — И далеко вы собрались?  — произнес вдруг чей-то голос.
        В дверях стоял Федерико Корхес с заряженным пистолетом в руках…

        …Не разбирая дороги, Мартика побежала по улице.
        Улочка была темная, кривая… Время от времени девочка слышала отдаленные голоса, но не могла понять, в какой стороне они звучат — в ушах у нее шумело.
        Она старалась не думать о том, что сейчас происходит в доме Эстелы ди Сальваторе. Бедная мамочка, бедная мама Эстела! Наверно, они с ног сбились, разыскивая ее… Но где же она находится?
        Между тем Мартика выскочила на улицу, вдоль которой тянулась цепочка фонарей. Она увидела прохожих примерно в сотне метров от себя.
        Навстречу ей, медленно переставляя ноги, шла какая-то женщина в диковинном головном уборе. Мартика после нескольких секунд колебания решилась-таки обратиться к ней.
        — Скажите, сеньора,  — спросила она, когда женщина поравнялась с нею,  — что это за поселок? Дело с том, что я заблудилась.
        И вдруг женщина, схватив ее за руки, закричала:
        — Не может быть! Девочка моя, Мартика! Неужели ты не узнаешь меня?
        Приглядевшись, Мартика узнала Пелуку, приятельницу своих родителей.

        — Куда вы спрятали девочку?  — наступая на остолбеневшую парочку мошенников, спросил Корхес.  — Говорите, я ждать не намерен. Мне известно, что она у вас.
        — Сеньор, сеньор, умоляю вас… отведите немного влево или вправо вашу пушку… я не могу говорить, когда ее дуло смотрит мне в грудь…  — взмолился Тоньеко.
        — Да ты, кажется, охрип от страха… Или у тебя всегда хриплый голос?.. Милагритос, которую ты держал в этой норе, помогла мне вычислить тебя. Итак, где девочка?
        — Чертова Милагритос!  — проскрежетала Ласара.
        — Я заметил тебя еще тогда, когда ты ошивался часами напролет возле дома Эстелы ди Сальваторе и заподозрил недоброе,  — насмешливо пояснил Федерико,  — итак, где Мартика?
        — Сеньор, она сбежала,  — опасливо косясь на пистолет, поспешно ответил Тоньеко,  — всеми святыми клянусь, ее здесь нет. Она обманула нас и сбежала.
        — Надо же, маленькой девочке удалось перехитрить таких мошенников,  — отозвался слегка разочарованный Федерико, пряча оружие.  — А я-то хотел сделать услугу ее матери.
        Внутреннее чутье подсказало Тоньеко две вещи: во-первых, он почувствовал, что с этой минуты разговор изменился в его пользу, а во-вторых, понял, что перед ним находится еще более изощренный хитрец, чем он сам.
        Но Тоньеко ничем не выдал своих чувств. Он ждал, когда Корхес раскроет свои карты.
        — Присядьте,  — великодушно предложил Корхес.  — Я хочу поговорить с вами.
        — Сеньор,  — запротестовала Ласара.  — Поговорим в другом месте…
        — Да, в другом, если вы не намерены сдать нас полиции,  — пристально глядя на Корхеса, поддержал супругу Тоньеко.  — Девчонка могла уже добраться до полицейского участка… Одним словом, нам нельзя медлить…
        Однако Корхес не пошевелился.
        — Тревожиться не о чем,  — заявил он,  — я хорошо знаю наших полицейских. Пока снимут с Мартики показания… Словом, у нас есть время, чтобы кое о чем договориться.
        Слова Корхеса подтвердили мысль Тоньеко: он не намерен сдавать их полицейским.
        Тоньеко присел на край стула.
        — Слушаем вас, сеньор.
        — Вы меня знаете?  — небрежно поинтересовался Федерико.
        — Я видел вас, да… Вы живете в доме Эстелы ди Сальваторе,  — ответил Тоньеко.
        — Верно. Из слов Милагритос я понял, что вы одержимы идеей разбогатеть, не так ли?
        Тоньеко кивком головы подтвердил его слова.
        — Мы очень бедны, сеньор…  — хнычущим голосом сказал он,  — мы рассчитывали получить за девочку выкуп. Мы бы не причинили ей никакого вреда.
        — И в уме этого не держали,  — скорбным тоном произнесла Ласара.  — Только бы денежки получить,  — других целей у нас не было.
        — Я дам вам денег,  — Корхес внимательно посмотрел на притихшую парочку.  — Сейчас вам надо скрыться. Где я смогу вас разыскать, если вы мне понадобитесь?
        Разговор все больше и больше нравился Тоньеко.
        — Сеньор, вы разыщете нас через Кассандру, ее тут все знают. Но что мы должны для вас сделать?
        — Пока не знаю,  — ответил Корхес.  — Но вы можете мне пригодиться. Вот вам на жизнь…  — С этими словами Корхес извлек из бумажника несколько крупных купюр.
        Глаза Тоньеко и Ласары вспыхнула при виде денег.
        — Сейчас я подвезу вас к этой самой Кассандре,  — продолжил Корхес,  — будем через нее держать связь. Ну как, устраивает мое предложение?
        — Еще бы!  — пряча деньги, воскликнул Тоньеко.

        Глава 45

        — Здесь мы в безопасности,  — сказала Пелука, усаживая Мартику за столик,  — расскажи мне, что с тобой произошло.
        — Но где мы?  — все еще дрожа и озираясь по сторонам, спросила Мартика.
        Пелука рассмеялась.
        — Конечно, это заведение не для таких маленьких девочек, как ты,  — ответила она,  — это ночной бар… «Кассандра». Его хозяйка — моя приятельница, так что опасаться тебе нечего. Эй, парень,  — крикнула она официанту,  — принеси-ка нам соку…
        — Мне надо домой, Пелука,  — проговорила девочка,  — мама волнуется…
        — Да-да, выпьем соку, немного успокоишься, и я отвезу тебя домой,  — заверила ее Пелука,  — но объясни мне, как ты здесь оказалась?
        — Вы знаете Тоньеко и Ласару?..
        — А кто же не знает этих двух мошенников,  — небрежно махнула рукой Пелука,  — так ты что, была у них в гостях? Зачем они тебе понадобились, детка?
        Мартика знала, что ее отец всегда относился к Пелуке с большой нежностью, и поэтому решила ничего не скрывать от нее.
        — Тоньеко меня похитил.
        — Да что ты говоришь!  — раскрыла глаза Пелука.  — Вот мерзавец! Надо немедленно позвонить в полицию. Но сперва расскажи мне все по порядку.
        Девочка начала свой рассказ, который Пелука то и дело прерывала восклицаниями: «Ну, негодяи! Ну, я вам покажу! Неугомонные мерзавцы!»

        Между тем мошенники, о которых шла речь, уже с минуту наблюдали за Мартикой и Пелукой из окна машины Корхеса.
        Мартика и Пелука сидели за столиком как раз возле освещенного окна, и их хорошо было видно из темноты.
        Тоньеко собирался было уже выйти из машины, но Ласара удержала его: на их счастье, в окне бара она заметила Мартику и Пелуку.
        — Стой,  — прошипела она,  — ты что, не видишь?
        Тоньеко проследил за ее взглядом и снова плюхнулся на сиденье машины.
        — Что там еще?  — спросил Федерико.
        — Посмотрите, сеньор… Мартика… Вон она…
        Корхес чуть было не подпрыгнул на своем сиденье от радости. У него снова появился шанс завоевать доверие Ирены.
        — Вот что, любезные,  — обернулся он к Тоньеко и Ласаре,  — спрячьтесь-ка вон там, за деревьями… Я сейчас заберу Мартику и отвезу домой… А кто это рядом с ней?..

        — …Бедная детка, сколько же ты пережила,  — выслушав рассказ Мартики, сказала Пелука.  — Но я горжусь тобою. Ты вела себя мужественно, девочка. Ты настоящая дочь Хермана Гальярдо. И он будет гордиться тобой.
        Мартика отрешенно посмотрела на Пелуку.
        — Почему вы так говорите?  — тихо спросила она.
        — Как?  — не поняла Пелука.
        — Вы сказали… он будет гордиться мною… Будет?  — Мартика сглотнула ком в горле.  — Ах да, я поняла. Вы имеете в виду, что он видит меня с небес, бедный мой папочка.
        — Тш-ш!  — Пелука поднесла палец к губам.  — Не следует о живом говорить такое…
        — О живом?!  — воскликнула Мартика.
        Пелука через столик наклонилась к ней и взяла голову Мартики в свои ладони.
        — Ты умеешь хранить тайну, родная?  — спросила она.
        — Да, конечно,  — в голове у Мартики пронеслась мысль, не помешалась ли Пелука от горя: ведь она знала о том, что эта женщина боготворила ее отца.
        Словно прочитав ее мысли, Пелука сказала:
        — Детка, твой отец всегда говорил, что я — самое здравомыслящее существо на свете. Так оно и есть. И я повторяю тебе: твой папа жив.
        Мартика вдруг ухватила ее за руки с необычайной для ребенка силой и как в горячке зашептала:
        — Да! Я тоже никогда не верила, что он умер, никогда! Теперь я знаю это! Я чувствую, он жив, он рядом! Я все время это чувствую! Но ты — откуда ты это знаешь?
        — Я все тебе расскажу, девочка. Но ты должна обещать мне, что это останется между нами. И главное — ты не должна думать о нем, как о мертвом. Напротив, мы обе должны помогать ему своими молитвами. Ему сейчас трудно, очень трудно, но все пройдет, и он вернется к нам!  — Пелука говорила с таким убеждением в голосе, что Мартика не могла ей не верить. И в ответ на слова Пелуки тьма, которую Мартика долгое время носила в душе, стремительно начала рассеиваться. Впервые за долгие дни, прошедшие с той катастрофы, Мартика ощутили прилив бодрости и счастья.
        — Мартика!  — вдруг окликнули ее.
        Девочка вздрогнула от неожиданности, обернулась и тут же просияла.
        — Это друг, Пелука, это друг. Он, наверное, все это время разыскивал меня.
        Слово «друг» было священным для Пелуки. Но она, сама не зная почему, не протянула руку Федерико Корхесу, только слегка наклонила голову в знак приветствия. Почему-то ей подумалось, что этот человек — полная противоположность Херману. Но вслух она произнесла:
        — Ну что же, прекрасно. Вы на машине, сеньор?..  — До свидания, Мартика, детка моя, мы с тобой еще увидимся. И помни то, о чем я тебе сказала.

        Фьорелла уже несколько раз звонила в колокольчик, но никто на ее зов не являлся.
        Мартика и Хермансито не пришли пожелать бабушке спокойного сна, и это ее насторожило. Сначала она думала, что дети заигрались, но куда подевались Онейда, Мариела, почему не идут на ее зов?
        Снизу доносились взволнованные, как будто о чем-то спорящие голоса. Что происходит? И Фьорелла вновь взялась за колокольчик, и не выпускала его из рук до тех пор, пока не явилась наконец Мариела.
        Глаза у девушки были заплаканные.
        — Что случилось?  — с тревогой спросила Фьорелла.  — Где дети? Да говори же, в чем дело?
        Мариела ответила так, как научила ее Онейда.
        — Сеньора, ничего особенного. Сеньоре Ирене стала плохо; дети с нею.
        Беспокойство отхлынуло от сердца Фьореллы.
        — Да?  — поджав губы, процедила она.  — И что же такое с Иреной случилось, что она подняла на ноги весь дом?.. Эта дама просто никак не может обойтись без зрителей… Детям давно пора спать…
        — У нее… разболелась голова,  — Мариела старалась говорить естественным тоном, но голос у нее слегка дрожал.  — Сильная, сильная боль…
        — Вызовите врача,  — распорядилась Фьорелла.  — А детей надо отправить в постели.
        — Да, сеньора… врача, конечно… Я пойду передам сеньоре Эстеле ваше пожелание…
        — Весь дом на ноги подняла,  — продолжала ворчать Фьорелла.  — Подумать только, голова болит! У меня она тоже болит, но я не собираю вокруг себя публику, верно?
        — Конечно, сеньора…  — Мариела повернулась, чтобы уйти.
        — Постой! Ну-ка, подойди ко мне ближе! Посмотри мне в глаза!  — неясное подозрение, что произошла какая-то беда, вдруг охватило Фьореллу с новой силой.  — Ты что-то скрываешь, девочка! Говори, что случилось?
        Мариела всегда панически боялась эту старуху, хоть та давно уже была беспомощным инвалидом. И сейчас, чувствуя устремленный на нее взгляд, она не выдержала и разрыдалась.
        Фьорелла приподнялась на подушках.
        — Говори!  — грозным тоном произнесла она.
        — Ма… Мартика пропала…  — пролепетала Мариела.
        Не успела она произнести эти страшные слова, как в дверь ворвался задыхающийся от радости Хермансито, и, прыгнув, как зверек, на ложе Фьореллы, завопил:
        — Нашлась! Мартика нашлась!

        …Когда Федерико Корхес внес Мартику в дом,  — девочку укачало в машине,  — Ирена, сделав несколько шагов, упала перед ним, как подкошенная.
        — Доченька!  — Эстела подскочила к Федерико.  — Что с моей доченькой?
        Мартика открыла глаза.
        — Ее просто укачало в машине,  — объяснил Федерико, осторожно опуская Мартику на пол.
        Мартика в тревоге склонилась над Иреной, к которой уже со склянкой нашатыря в руке устремилась Онейда.
        Ирена вздохнула, закашлялась и приподнялась на локтях.
        В следующую секунду она уже, как безумная, обнимала прильнувшую к ней Мартику.
        Эстела ощутила в сердце укол ревности,  — несмотря на то блаженство, которое она почувствовала, увидев Мартику живой и невредимой. Но это было лишь мимолетное чувство. Она присела на корточки перед Иреной и Мартикой и обхватила их руками.
        — Может, вы расскажете нам, Федерико, где вы ее нашли?  — Ана Роса первая пришла в себя и обрела способность задавать вопросы.
        Сверху донесся скрип инвалидной коляски: Хермансито спускал в ней Фьореллу, пожелавшую удостовериться собственными глазами в том, что Мартика нашлась.
        — Девочка была похищена неким Тоньеко,  — объяснил Корхес.
        Послышался болезненный возглас: это вскрикнула Милагритос. Даниэль приблизился к ней и осторожно обнял девушку.
        — Да, Милагритос,  — подтвердил Федерико,  — это сделал тот самый человек, который чуть было не изуродовал всю твою жизнь. Если позволите, я немедленно позвоню в полицию…
        — Да, конечно,  — поддержала его Эстела.
        — Но прежде чем вы туда позвоните,  — подала голос Фьорелла, пристально глядя на Федерико,  — может, вы нам расскажете, как вы ее разыскали…
        — Обыскав улицы Каракаса, я наконец оказался в Пуэрто-Эсперанса… И нашел Мартику в баре у Кассандры,  — не вдаваясь в подробности, сказал Корхес.
        — Вместе с Тоньеко?  — подала голос Милагритос.
        — Нет. Мартика смогла убежать от этих мерзавцев. В темноте она наткнулась на Пелуку, которую вы все, кажется, знаете. А Пелука привела ее в бар, чтобы девочка немного отошла от потрясения, которое испытала.
        — Они тебе ничего не сделали?  — вновь подала голос Милагритос.  — Они с Ласарой не били тебя?
        Мартика наконец высвободилась из объятий обеих своих матерей.
        — Нет, Милагритос… Значит, Тоньеко и Ласара — те самые люди, которые столько лет мучили тебя?
        — Да,  — вместо Милагритос ответил Даниэль.  — Звоните в полицию. Необходимо, чтобы эту мерзкую парочку поймали как можно быстрее.
        Фьорелла странным взглядом проследила за Корхесом, отправившимся звонить из комнаты Эстелы, чтобы, как он выразился, не мешать счастливой развязке. Один вопрос не давал ей покоя: откуда Корхес знал, что девочку следует искать в Пуэрто-Эсперанса? Почему он поехал туда? Что это — интуиция или что-то другое? Но что, что?.. Ее всю передернуло: она снова вспомнила свой сон.
        — Доченька моя… эти люди, они вправду ничего тебе не сделали?  — Ирена наконец обрела голос.
        — Нет-нет, мамочка. Они даже не связали меня.
        — О Господи!  — простонала Ирена.  — Если бы был жив твой отец, он бы задушил их обоих!
        — Он жив,  — произнесла Мартика так тихо, что ее расслышала одна Онейда, которая в эту минуту расстегивала на девочке кофточку.
        Онейда испуганно заглянула в глаза Мартики: не повредилась ли девочка умом?
        Но Мартика улыбнулась ей и приложила палец к губам.

        Портас, выслушав прокурора Темеса, хотел заметить ему, что личная неприязнь ни в коем случае не должна оказывать влияние на ход этого сложного, запутанного дела, но, посмотрев на упрямое лицо Темеса, удержался от замечания.
        При всех разногласиях, то и дело возникавших между ними, Портас глубоко уважал Темеса, зная того как честного и неподкупного человека. Темеса можно было, пожалуй, лишь упрекнуть в излишней доверчивости к людям,  — например к адвокату Рехано, которого Портас, будь его воля, с удовольствием бы устранил ото всех дел,  — да еще в том, что иногда, случается, прокурор идет на поводу своих личных эмоций. Но во всем остальном это был безупречный службист, и Портасу не хотелось, чтобы их отношения изменились в худшую сторону.
        Поэтому он промолчал.
        Но в глубине души версию Темеса не принял.
        Отличный физиономист, Портас был уверен, что Карлос Гальярдо не способен на противозаконные поступки, не говоря уже об убийстве. Да, Карлос тогда вел себя вызывающе, и это не могло понравиться Портасу, но он не видел в его поведении никакого криминала.
        …Темес подпишет ордер на арест.
        Возможно, это и к лучшему. Тогда те, кто действительно виновны в убийстве Хермана Гальярдо и Антонио Манчини, успокоятся, а это Портасу на руку. Следствие будет все равно вестись в намеченном им направлении, зато Карлос в тюрьме будет в безопасности — кто знает, может, убийца захочет добраться и до него… Итак, пускай Темес делает то, что считает нужным, но и Портас поступит так, как считает нужным.
        Для начала он решил связаться с Рамиресом.
        …Рамирес, узнав о домыслах прокурора Темеса, хмыкнул в трубку.
        — А твой Темес вполне здоров?  — поинтересовался он.
        Портасу не понравилась насмешка, и он сухо ответил:
        — Да, вполне.
        — Ну тогда в чем дело?
        Портасу не хотелось представлять прокурора Темеса в невыгодном свете, но тем не менее он счел нужным объяснить коллеге:
        — Видишь ли, тут замешаны личные дела. По-человечески это понять можно. Карлос Гальярдо когда-то отверг любовь дочери Темеса…
        — Темесу следовало бы стать романистом, а не прокурором. Личные чувства и фантазия — это то, чем должен обладать писатель. Это он имеет право на домыслы. Это он имеет право вкладывать в свою работу эмоции, чтобы тронуть читателя. Мы же имеем дело с фактами — с сухими, скучными фактами, и должны руководствоваться прежде всего ими. Улик против Карлоса Гальярдо нет и быть не может.
        — Я не успел тебе сказать,  — прервал его Портас,  — дело не в одной буйной фантазии прокурора Темеса. Карлос Гальярдо вчерашнюю ночь провел в Риме. И вчера же ночью был убит Антонио Манчини.
        Последовала пауза. Портас почувствовал, что его слова произвели на Рамиреса впечатление.
        — Гальярдо еще в Риме?  — наконец прервал молчание Рамирес.
        — Нет, сейчас, я думаю, он уже в Каракасе.
        — Ну что ж, допросите его, пожалуй… Странно, конечно, зачем ему надо было отправляться в Рим, и тут же возвращаться обратно. Это точно, что Карлос вернулся?
        — Точно.
        — В таком случае, держи меня в курсе всех ваших дел, дружище. Всего тебе доброго!
        Портас повесил трубку.
        Он знал, что с минуты на минуту ему принесут ордер на арест Карлоса Гальярдо.
        …Интересно все же, что Карлос делал в Риме?

        Глава 46

        Флора так и не полетела в Венесуэлу. Узнав, что Пилар не собирается лететь в Каракас, она тотчас же и сама раздумала лететь туда. Флора не любила трагедий и считала, что в Каракасе все прекрасно обойдутся без нее. И по большому счету была права.
        — Мы там будем лишние,  — заявила она дону Хесусу.  — Все необходимое сделает Карлос, как-никак, Хермансито считает его своим отцом, и Карлос им всем нужен больше тебя, Хесус! Хотя я знаю, ты очень привязан к своему внуку,  — подсластила она пилюлю, видя, как огорчился Хесус.
        — Будешь привязан, если он рос у тебя на руках! Теперь-то он переменился, повзрослел, а я вот уехал, так что, конечно, мы с ним не так близки, как в прежние времена,  — с искренней грустью ответил Хесус.
        Он помолчал, походил по комнате, и наконец признался:
        — Если честно, Флора, я бы, конечно, немедленно полетел в Каракас. У меня душа разрывается, когда я думаю об Ирене, о детях. Но ты ведь знаешь, я всегда недолюбливал Хермана и всегда считал, что он принес Ирене только одни несчастья. Так оно и есть! И мне будет очень трудно ей сочувствовать. Не дай Бог, наговорю чего-нибудь неподобающего, огорчу ее, огорчусь сам… Так что давай лучше позвоним туда и предложим Ирене с детьми приехать к нам, если захочет.
        — Конечно, это будет самое разумное,  — согласилась Флора, понадеявшись, что Ирене с детьми будет не до разъездов.
        Так они остались в Мадриде и стали ждать звонка Пилар.
        — К тебе нелегко дозвониться, мамочка!  — позвонила та наконец.  — Мы приехали вчера, а я застала тебя только сегодня,  — услышала она веселый голос дочери.
        — Неудивительно, у меня столько дел, дорогая! А кто это, собственно, мы?  — с любопытством спросила Флора.
        — Мы с Хулит о!  — торжествующе объявила Пилар и засмеялась.
        Флора онемела. Ну и сюрприз! Такого она не ждала. Но тотчас же опомнилась и затараторила:
        — Боже мой! Какое счастье! Пилар! Доченька! Ну и как? Ты довольна своим сыном?
        — Очень!  — искренне ответила Пилар.
        — А… сеньорой Альварес?  — с большей осторожностью осведомилась Флора.
        — Очень!  — с не меньшей искренностью ответила Пилар.
        — Горю нетерпением повидать вас и узнать подробности! Когда я могу это сделать?
        — Сегодня в первой половине дня мы дома, а потом обедаем с сеньором Альваресом.
        — Вот как?!  — Флора не переставала удивляться.  — Я с ним не сумела поладить, а ты, судя по всему, управилась лучше меня.
        — Вот именно, мамочка! Одним словом, мы тебя ждем!  — Пилар простилась и повесила трубку.
        Флору изумило, что и Пилар — тоже совершенно неузнаваемая. Что же там произошло? Флора просто дрожала от нетерпения. Но, несмотря на это, еще более получаса красилась и одевалась: ей хотелось понравиться своему внуку! Потом она оставила записку Хесусу, которого не было дома. Потом заехала по дороге в игрушечный магазин и купила мальчику настоящий индейский костюм! Такие вещи, по ее мнению, должны были нравиться мальчикам.
        И она не ошиблась: костюм привел Хулит о в неистовый восторг. Он же столько читал про индейцев! И у него никогда в жизни не было ничего подобного! Раньше он и представить не мог, что ему позволят носиться по комнате с дикими воплями, целиться из лука, размахивать томагавком, разя врагов — ненавистных бледнолицых!
        Привела в восторг и его эксцентричная бабушка, которая бросилась к нему чуть ли не с индейским воплем и сделала такой замечательный подарок.
        Словом, Хулито играл, а Пилар с Флорой пили кофе, и дочь подробно и с удовольствием рассказывала матери все свои приключения. Флора только громко ахала: надо же! Неужели все это произошло с ее родной дочерью?! С Пилар, которую она всегда считала порядочной рохлей!
        — А сегодня мы встречаемся с сеньором Альваресом. Мы хотим обсудить дальнейшую жизнь Хулито. Потом надо будет повидаться еще и с Альберто. Пока мы решили, что до конца этой недели Хулито не будет ходить в школу.
        — И чудесно!  — подхватила Флора.  — Мы съездим с ним на эти дни в Диснейленд. Тут он вам будет только мешать, под ногами крутиться, вы будете все решать, устраивать, а он развлечется, у него появятся новые впечатления. К чему ребенку ваши взрослые заботы и сложности? Мы с ним прекрасно проведем время!
        — Я поговорю с сеньором Альваресом,  — задумчиво сказала Пилар.  — Мне бы не хотелось предпринимать какие-то шаги без его согласия. Но, как ни странно, мне кажется, ты права — мальчику нужны радостные детские впечатления.
        — Еще бы я не права! Да я всегда права! Только вы не всегда соглашаетесь из упрямства. В общем, так, я все поняла! Мы летим с ним завтра утром. А пока я побегу, кое-что приготовлю!
        Флора торопливо вбежала в соседнюю комнату и расцеловала Хулито.
        — Завтра увидимся, жди сюрприза!  — крикнула она на ходу и исчезла.
        — Вот такая у тебя бабушка,  — развела руками Пилар.
        — Просто класс!  — одобрил Хулито.  — Мне нравится!
        И, издав воинственный клич, умчался.
        Пилар с улыбкой посмотрела ему вслед — Флора кому хочешь вскружит голову, такой был тихий мальчик, и вот на тебе! Но буйным, раскованным Хулито ей нравился куда больше — он разрумянился, вихры торчат на головенке во все стороны. Где тот благовоспитанный болезненный городской ребенок, на которого, кажется, дунь — и рассыплется? Этот — вихрь, сгусток энергии!
        Все пересказав Флоре, не упустив ни одной подробности, Пилар не сказала ей одного — что встретила живого и невредимого Хермана Гальярдо. Вот бы изумилась и заохала Флора! Но Пилар пообещала, что не скажет об их встрече ни единой душе, и не сказала. На нее в этом смысле можно было положиться.
        Вскоре позвонил, а потом пришел сеньор Альварес.
        Услышав боевой индейский клич, он вздрогнул: никогда бы не подумал, что воспитанный, тихий Хулито способен так кричать. А когда увидел довольную смеющуюся рожицу, то не мог не улыбнуться в ответ.
        — Мама подарила ему индейский костюм, и все утро мы играем в индейцев,  — объяснила, смеясь, Пилар.
        Альварес внутренне поморщился: он напрочь забыл об этой авантюристке Флоре, а теперь ему придется иметь дело и с ней. Но тут же махнул рукой — все пошло колесом, стало с ног на голову, с головы на ноги, так что и не разобраться, что хорошо, а что плохо. Если Флора знает толк в мальчишках, пусть занимается Хулито! Альварес никогда еще не видел у сына такой счастливой беззаботной мордашки.
        Пилар отправилась приготовить кофе, а когда вернулась, застала забавную картину: Альварес с несколько озадаченным видом слушал Хулито, а тот с жаром рассказывал:
        — Она подлетела ко мне, хлопнула по плечу и говорит: «Привет, будем знакомы, я твоя бабуся!» Правда, классно?! И стала со мной в индейцев играть, а потом они уже с Пилар кофе сели пить, а в индейцев играл я один. Потом она опять как подлетит: «Пока! Жди сюрприза!» Я вот и жду. Что за сюрприз такой, как ты думаешь?
        Альварес только руками развел: разве можно предугадать сюрпризы сеньоры Флоры?
        — Беги переодевайся, Хулито,  — сказала Пилар,  — мы ведь, кажется, едем обедать?
        — Да-да,  — поторопился подтвердить Альварес,  — беги переодевайся.
        Когда Хулито убежал, Пилар сказала:
        — Мама предложила, пока мы решаем свои взрослые проблемы, повезти Хулито на уик-энд в Диснейленд и немного его развлечь. Как вы на это посмотрите?
        Альварес еще раз внутренне махнул рукой — шло что-то новое, неизведанное, ломая все привычные устои и каноны, но он не чувствовал, что хочет противостоять этому потоку.
        — Ничего не имею против,  — сказал он.
        Пилар не ожидала столь быстрого согласия.
        — Честно говоря, я готова целиком положиться на ваше решение. Мне бы не хотелось, чтобы вы что-то делали против своей воли. Я не удивлюсь, если общество моей мамы покажется вам нежелательным для Хулито. Вы можете быть со мной откровенны.
        Альварес проникался все большей симпатией к этой приятной спокойной женщине, чувствуя в ней искреннюю доброжелательность, готовность идти навстречу, и ему легко было говорить с ней.
        — В общем-то, ваша мама меня немного смущает, но в то же время я вижу, как счастлив Хулито. Я давно его таким не видел. И допускаю, что чего-то не понимаю в детях. А ваша матушка, кажется, сразу нашла с ним общий язык. Поэтому мое согласие вполне искренне.
        — Но если вы согласны, то, может, вы и скажете ему сами о предстоящем путешествии? Ему будет радостно, что мы все согласны между собой и хотим его порадовать.
        Альварес кивнул. За обедом он сообщил Хулито о том, что завтра они с бабушкой Флорой отправятся во Францию и проведут два-три дня в Диснейленде.
        Хулито замер с округлившимися глазами. Он даже представить себе не мог такого счастья.
        — Завтра?  — переспросил он замирающим голосом.
        — Завтра,  — засмеялась Пилар.  — Ты согласен?
        — Согласен,  — очень серьезно ответил Хулито.
        — Тогда мы сейчас позвоним бабушке и скажем ей об этом.
        — Я всегда знала, что сеньор Альварес умный человек, и мы с ним поладим,  — закричала в телефонную трубку Флора.  — Билет у меня на одиннадцать, я жду вас в аэропорту.
        С Флорой все решалось быстро, а вот все остальные вопросы?.. Должен ли Хулито жить с Пилар? Но пока отец куда ближе ему, чем Пилар, как бы благополучно ни складывались их отношения. И потом он привык к своему дому. Лишиться разом матери, отца и дома — не слишком ли это большая травма?
        А если ему остаться жить с отцом, то, собственно, кто будет им заниматься? Прислуга? А Пилар — только навещать? И мальчик так или иначе будет расти сиротой?..
        Продумывая все эти варианты, Пилар не могла остановиться ни на одном. Все казались ей какими-то уязвимыми, ненадежными…
        Когда те же варианты продумывал Альварес, ему очень хотелось предложить: «Пилар, войдите в мой дом и останьтесь в нем навсегда! Дом давно разделен на две половины, я никак не ущемлю вашей свободы, не посягну на ваши интересы. Но мне будет так отрадно знать, что Хулито дома счастлив. Я же приложу все силы, чтобы и вам в моем доме было приятно и спокойно».
        Но он понимал, что никак не может предложить этот вариант Пилар, что они едва знакомы, что он не смеет вторгнуться в ее жизнь и навязать ей своего сына…
        Так они и сидели друг против друга, пытаясь представить, как же им жить дальше?..
        …Ночью Хулито снилась волшебная страна, и главной феей в той стране была Флора — в шляпке с перьями и в сверкающем платье. Она взмахнула волшебной палочкой, и в воздухе появилась серебряная птица, которая приближалась, росла, пока не сделалась самолетом. И вот уже Флора стоит у него на крыле и манит, манит к себе Хулито…

        Глава 47

        Слово «любовь» всегда вызывало у Рамона Галарраги глухое неприятие. С ранней юности он привык считать, что любовь — это то, что можно купить за деньги. А то, за что можно заплатить,  — не любовь, а товар. Девушки, с которыми он привык иметь дело, клевали на деньги и на подарки.
        Ане Росе не нужны были ни деньги, ни подарки — у нее всего вдоволь, так что Галарраге нечего было ей предложить. Напротив, размышляя над их отношениями, он пришел к выводу, что она сумела купить его. Товаром являлось его сильное, мускулистое тело. О наличии души в этом теле Ана Роса не подозревала. Впрочем, даже если б она признавала, что душа у Галарраги все-таки есть, то отнеслась бы к ней, как к какому-то ненужному довеску, вроде докучливого родственника любовника, которого надлежит терпеть, но не принимать всерьез.
        Любовь — игрушка богатых, независимых, праздных людей, у которых все есть, но им этого «всего» мало. В материальном мире они завладели всем, чем только можно, но пытаются раздвинуть его рамки и сочиняют себе какие-то необыкновенные духовные переживания, которым на деле — грош цена.
        Так называемая «любовь» возможна, когда у людей общие экономические интересы плюс взаимная симпатия. Она также возникает тогда, когда человеку в силу каких-то причин не удалось «присвоить» себе, как вещь, другого человека — тогда его начинает грызть изнутри оскорбленное самолюбие. Есть еще одно объяснение «любви» — семья, люди просто хотят обрести тихую пристань и сочиняют себе чувство, которое призвано выстелить изнутри их гнездышко, чтобы в нем было тепло.
        «Любовь возможна тогда, когда ты уважаешь женщину,  — думал Галаррага,  — но разве можно уважать женщину, существо ветреное, капризное, плоское, как набросок на листе ватмана, которое за всякими высокими разговорами скрывает одну-единственную цель — завоевать как можно больше мужчин, собрать из них коллекцию, чтобы было чем хвастаться перед подругами?»
        Единственной женщиной, которая вызывала у Галарраги уважение, была Эстела ди Сальваторе. Это из-за нее, а не из-за непокорной ее дочери Аны Росы, он не стал искать себе другого, более тихого, места и не убежал из этого беспокойного дома. Эстела ди Сальваторе была исключительно умна и вместе с тем простодушна, открыта для любого человека; она была мужественна, сдержанна, но в то же время добра. Она единственная в доме не накручивала вокруг себя каких-то взрывоопасных ситуаций, не заимствовала слов и поступков из второсортных романов, а просто жила — скромно и достойно.
        Когда-то давно точно такое же глубокое почтение вызывал в Галарраге Херман Гальярдо. Но после того, как Херман отверг Эстелу, он перестал существовать для Галарраги. Рамон не мог представить себе, что человек, имеющий глаза и уши, знающий Эстелу ди Сальваторе, может отдать предпочтение другой женщине, будь она хоть на двадцать лет моложе.
        Галаррага считал себя вконец испорченным, циничным человеком, но его цинизм не простирался до того, чтобы не понимать значения старинного слова «благородство».
        Эстела была благородна. Во всем, в каждом жесте, в каждом поступке, в каждой мелочи. Ему нравилась прямота ее нрава и аромат ее духов, ее спокойный, навевающий на душу уют и тепло голос, и жест, которым она поправляла волосы. В ней не было ничего искусственного, надуманного — Эстела была сама естественность. Но Рамон знал — эта женщина для него недосягаема как далекая звезда, и он тайно поклонялся ей, стараясь никоим образом не обнаружить свои чувства.
        С Аной Росой его связывала исключительно постель, ничего больше.
        Иногда он чувствовал, что взяв его в любовники, она унизила его еще больше, чем унижала до этого открытым пренебрежением к нему, как к плебею, и постоянными насмешками.
        Но и она сама не могла не чувствовать себя униженной от того, что нуждалась в нем, в плебее, в прислуге. Она презирала его, не видела в нем человека, но тем большим было ее унижение.
        Сначала Галаррага спокойно мирился с тем, что ему приходится делиться любовницей с Гонсало Каррьего, но постепенно это обстоятельство стало его задевать, затем — всерьез мучить.
        Он подозревал, что как мужчина превосходит Каррьего, но чувствовал, что несмотря на это Ана Роса уважает Гонсало, а его, Рамона, и в грош не ставит.
        Конечно, Каррьего ей ровня, человек ее круга, благородный сеньор.
        Следовательно, Ане Росе для осуществления ее любовных желаний необходимо не только тело, но и душа. Тело — он, Галаррага, душа — Гонсало. Одно тело она в любую минуту готова поменять на другое тело: Галаррагу на Корхеса; зато душу хочет сохранить в любом случае — конечно, то, что она смогла присвоить себе такую незаурядную душу, не могло не льстить ее самолюбию.
        Галаррага, видя весь этот цинизм, не мог не почувствовать себя уязвленным.
        И он решил отомстить Ане Росе самым изощренным способом — рассказать о своей связи с ней Гонсало. Ана Роса не допускала в своей самонадеянности и мысли, что Каррьего когда-нибудь сможет оставить ее. Но Галаррага хорошо разбирался в людях. Он знал, что Гонсало порядочный и чистоплотный, для которого самое невыносимое — узнать о циничных поступках любимого им существа.
        И Галаррага, рассказав Гонсало все об Ане Росе, нанес этим ей удар в самое сердце.
        После разговора с Каррьего он почувствовал, будто камень свалился с его души. Теперь он свободен. Хорошо бы все-таки уйти из этого дома. Но оставался небольшой должок, который он хотел во что бы то ни стало вернуть Федерико Корхесу…
        …Фьорелла ди Сальваторе, сама о том не подозревая, пришла Галарраге на помощь.

        Сначала Фьорелла решила поговорить о возникших у нее подозрениях с Иреной Гальярдо. Но что сказать ей? Разве сон, который приснился Фьорелле накануне гибели Хермана, может быть веским основанием для того, чтобы подозревать Корхеса в том, что он ведет какую-то игру в этом доме?
        Разве то, что он пытается всячески завоевать благосклонность обитателей этого дома, в том числе ублажая и ее, старуху, свидетельствует о нечестности его намерений? Нет, все это слишком эфемерно…
        Можно было использовать одну фразу ее сына Тонино, врезавшуюся в память: «Бойся людей, которые всем нравятся…» Но Ирена все же истеричка, она может выдать себя раньше времени.
        Потом Фьорелла решила поговорить о Корхесе с Карлосом Гальярдо. Однако поразмыслив, отвергла и этот вариант. Конечно, Карлос — мужчина, он умеет владеть собой, но опять-таки ничего конкретного о Корхесе она сообщить ему не сумеет — разговор пойдет насмарку.
        Тогда мысли Фьореллы приняли новый оборот. Нужны доказательства того, что Федерико Корхес не так уж бескорыстен, как он это демонстрирует. Каким образом раздобыть их ей, беспомощной старухе?
        И она велела пригласить к себе Галаррагу.
        Не то, чтобы она слишком уж доверяла Галарраге, но всегда считала, что за деньги он сделает все, что от него потребуется. Если ему как следует заплатить, он землю рыть будет, такой уж это человек.
        — Вот что, Рамон,  — начала она, указав Галарраге на кресло,  — я хочу дать тебе очень важное поручение, но об этом не должна знать ни одна живая душа.
        — Слушаю вас, сеньора,  — отозвался Галаррага.
        — Возможно, тебя удивит моя просьба. Она удивила бы всякого на твоем месте… Но я прошу не задавать мне лишних вопросов.
        — Какое длинное вступление,  — позволил себе заметить Галаррага, слегка усмехнувшись.
        — Речь пойдет о Федерико Корхесе.
        Галаррага насторожился.
        — Он прекрасный человек,  — продолжала Фьорелла, не заметив, как изменилось лицо Галарраги,  — я ничего не имею против него… Но, еще раз прошу тебя не удивляться, его появление, а главное — укоренение в нашем доме кажется мне по меньшей мере странным.
        — Я совершенно не удивлен, сеньора,  — возразил Галаррага,  — дело в том, что мысль об этом сеньоре не дает покоя и мне…
        Лицо Фьореллы выразило крайнюю степень удивления.
        — Вот как? Тебе он не нравится? Да говори же, в чем дело…
        Галаррага, сделав вид, что он колеблется, ответил:
        — Не знаю, стоит ли…
        — Говори,  — сердито продолжала Фьорелла.
        — Видите ли, сеньора,  — как бы нерешительно протянул Галаррага,  — его поведение кажется мне странным…
        — Ты что-то заметил?  — быстро спросила Фьорелла.
        — Да, но я тогда не придал этому значения… А вот сейчас вы сказали, и я… Словом, однажды я увидел его в саду, крадущимся к окну гостиной. Мне показалось, он хочет подслушать какой-то разговор… Я в это время был в саду, разыскивал вашу внучку, чтобы сообщить ей… не помню, что именно мне нужно было сообщить сеньорите Ане Росе… Итак, я нарочно обошел дом, вошел в дверь с улицы и заглянул в гостиную: там были сеньора Ирена и сеньор Карлос; мне показалось, они вели очень важную беседу…
        — Та-ак,  — Фьорелла задумалась.  — Ты уверен, что Федерико пробрался в сад, чтобы подслушать их разговор?
        — По крайней мере, мне так показалось, сеньора. Он ступал очень осторожно, все время озирался. Если у человека добрые намерения, он не будет на цыпочках пробираться к раскрытому настежь окну… Но это еще не все…
        — Дальше!  — повелительно бросила Фьорелла.
        — Вчера мы все слышали рассказ о том, как он наткнулся на Мартику и Пелуку в «Кассандре». Перед этим сеньор Федерико сказал, что до того, как повернул машину в квартал Пуэрто-Эсперанса, он объезжал улицы Каракаса…
        — И что?  — нетерпеливо воскликнула Фьорелла.
        — Дело в том, что в тот момент, когда сеньор Корхес заводил свой автомобиль, чтобы поставить его в гараж… я еще не знал о похищении сеньориты Мартики. Но поспешность, с которой он прыгнул за руль, несколько удивила меня…
        — Дальше!
        — Я подумал: какое у сеньора Корхеса может быть дело глубоким вечером; куда он торопится?.. И тронулся следом за ним. Увидев, что он направил машину в кварталы Пуэрто-Эсперанса, я повернул назад. Я решил, что он… извините, сеньора… что он хочет снять девочку в ночном баре…
        — Значит, Корхес солгал!  — пробормотала Фьорелла.
        — Да, он вовсе не колесил по улицам Каракаса. Он заранее знал, куда надо ехать…
        — Уж не хочешь ли ты сказать, что он принимал участие в похищении нашей девочки?..
        — Делать выводы мне не хотелось бы,  — покачал головой Галаррага.  — Я только изложил вам факты.
        — Все это странно,  — Фьорелла пристально посмотрела на Галаррагу.  — Послушай, у тебя нет никаких причин ненавидеть этого человека, а?
        Галаррага попытался принять самый простодушный вид.
        — Ну что вы, сеньора? С какой это стати?  — с деланным изумлением произнес он.
        — Вот что,  — Фьорелла, казалось, решила, что надо делать.  — Найми от моего имени для моей невестки Эстелы другого водителя. Объяснишь ей это тем, что ты нужен мне для прогулок… А сам не спускай глаз с Корхеса. Куда он — туда и ты… Сообщай мне обо всем: где он бывает, с кем встречается, не упускай ни одной подробности. И еще: он не должен заметить слежки…
        — Не беспокойтесь, сеньора Фьорелла,  — отозвался Галаррага.  — Этот человек уверен, что всех в доме обаял, ему и в голову не придет, что его в чем-то подозревают.

        Хермансито называл Хермана Гальярдо папой и был по-своему к нему привязан, но в глубине души истинным своим отцом считал Карлоса.
        Казалось бы, Херман никогда не делал различия между ним и Мартикой, но Хермансито чувствовал, что к дочери он привязан куда больше, чем к нему. Эта приязнь была не просто родительская, душевная. В Мартике Херман как бы видел самого себя, свое продолжение, узнавал себя в ее поступках, а Хермансито он любил просто как ребенка, о котором надо заботиться и которого надо воспитывать. С ним Хермансито и чувствовал себя ребенком — слабым, беспомощным, который изо всех сил пытается подстроиться под своего мужественного покровителя; с Карлосом же он ощущал себя как с равным. Карлос не давил на него, был более мягким и терпимым, часто — таким же ребячливым и простым…
        Больших радостей для Хермансито не было, чем встречи с первым своим папой, то есть с Карлосом… Они вместе ездили на пляж, выбирались за город, ходили в кино, уплетали засахаренные орехи, которые оба обожали, а главное — их разговорам не было конца.
        Карлос рассказывал о себе, о своем детстве.
        Рядом со своим отцом Херманом Карлос всегда чувствовал себя скованным, застенчивым юнцом,  — Хермансито его хорошо понимал: он сам рос как бы в тени Хермана Гальярдо, сильного и мужественного человека, которого не только любили, но и боялись.
        Карлоса же никто не боялся. Он не был слабаком, но в то же время ни в ком не вызывал страха. Он был снисходителен к чужим слабостям, так как хорошо сознавал свои собственные. Умел подбодрить человека, понять его до конца, был тактичен и внимателен ко всем, кто его окружал. Все в нем нравилось Хермансито, все было по сердцу, даже запах волос Карлоса казался ему родным. И если бы не мама, он бы с радостью уехал с Карлосом в Испанию. Но это было невозможно. Хермансито знал, что Ирена обожает его и он сам тоже любит маму, но для полного счастья ему все же не хватало Карлоса,  — так, чтобы тот находился где-то рядом и с ним можно было видеться каждый день.
        Теперь Карлос приехал в Каракас, но они еще не успели досыта наговориться. Все им кто-то мешал: сначала Карлосом завладела мама, потом Эстела, потом эта противная кривляка Клаудия, потом он улетел в Италию, а вернувшись, снова заперся с Эстелой и адвокатом Оливейрой для обсуждения какого-то важного дела. К тому же главной героиней в доме сейчас была Мартика, которой так повезло, что ее похитили — любая другая девчонка после такого приключения задрала бы нос. Но не Мартика! На тревожные расспросы Карлоса она отвечала вяло и односложно, точно уже позабыла о том, что с нею произошло. Карлос поручил Хермансито теперь совсем не разлучаться с Мартикой — ведь полиции не удалось поймать похитителей, и они могли повторить свою попытку.
        Хермансито, скрепя сердце, согласился…

        Глава 48

        После возвращения Карлоса из Италии Хермансито не сразу удалось завладеть им. Но вот, наконец, он привел отца в свою комнату и плотно прикрыл за собой дверь.
        — Скажи, папа, какие у тебя теперь планы,  — совсем как взрослый, спросил Карлоса Хермансито,  — ты останешься с нами или вернешься в Мадрид?
        Карлос потрепал его по голове.
        — Я пока еще ничего не решил, сынок. У меня есть срочные дела в Мадриде; мне удалось заключить в Испании несколько выгодных контрактов, поэтому я подумываю о возвращении. Но, с другой стороны, я должен выяснить, кто убил моего отца… Наконец, мне необходимо дождаться решения суда, которое, я надеюсь, окажется в пользу Ирены и Эстелы. Так что пока я побуду с вами.
        — Папа, а почему бы тебе через какое-то время не жениться снова на маме?  — Хермансито произнес эти слова с такой надеждой, что Карлосу сделалось не по себе. Но он почувствовал, что нельзя отделаться от Хермансито обычными фразами, мол, он еще мал, для того чтобы задавать такие вопросы или что этот разговор преждевременный.
        — Дорогой мой, я отвечу тебе так, как подсказывает мне сердце,  — осторожно подыскивая слова, начал Карлос,  — то есть буду с тобой совершенно откровенен, как мужчина с мужчиной. Можешь ли ты выслушать меня, не перебивая?..
        — Да,  — коротко отозвался Хермансито.
        — Наши отношения с Иреной с самого начала складывались непросто,  — продолжал Карлос,  — когда-то, в незапамятные времена, когда тебя еще не было на свете, я стал ее первой любовью. Первая любовь прекрасна, как радуга на небе, и она так же быстро тает под лучами солнца, как разноцветная радуга. Ирена полюбила моего отца, и полюбила его по-настоящему. Ее чувство к нему не было иллюзорным и полудетским, как ко мне… Я долго не мог смириться с этим. Мне казалось: стоит вырвать ее из рук отца, и она стряхнет с себя его чары, вновь обратится душою ко мне. Было время, я возненавидел своего отца. Мне казалось, он завладел Иреной обманом…
        — Почему тебе так казалось?  — перебил его Хермансито.
        — Это очень длинная и печальная история. Когда-нибудь ты ее узнаешь. Мой отец, сам того не желая, нанес глубокую рану твоей матери. Я надеялся, боль эта отрезвит ее, и она вернется ко мне. Но чем безысходнее и сложнее складывались их отношения, тем глубже становилась их любовь друг к другу. Я добился своего, женился на Ирене… Думал, что теперь наконец-то буду счастлив. Но произошло другое: я видел, как Ирена чахнет, как тоскует о Хермане… Телом она была рядом со мною, но душа ее витала около Хермана, который в это время также был с другой женщиной… Наконец, судьба вновь соединила их и, казалось, навсегда. После стольких лет испытаний они снова были вместе… Теперь отца больше нет. Но я уверен, что Ирена всегда будет любить его!
        — Как можно любить мертвого?  — недоверчиво спросил Хермансито.
        — Ты еще ничего не знаешь о любви, сынок,  — ласково усмехнулся Карлос.  — Для любви преградой не бывает ни ложь, ни предательство, ни разлука, ни даже смерть. Любовь становится твоей душой. Душа Ирены состоит из любви к Херману и к вам с Мартикой. Какое счастье, что Мартика так быстро нашлась!.. Не представляю, что было бы с Иреной…
        — Но ведь ты еще любишь маму, по-прежнему любишь?  — допытывался Хермансито.
        — Нет, не по-прежнему, сынок. Я люблю ее как самую дорогую подругу, как сестру, и она любит меня, как брата. Тень моего отца будет всегда стоять между нами, и с этим ничего не поделаешь.
        — Но неужели ты всю жизнь будешь один?  — вырвалось у мальчика.
        — Разве я один?  — рассмеялся Карлос.  — У меня есть замечательный, совсем взрослый сын, который меня понимает, есть дорогие и любимые люди, которых я люблю и которым безгранично доверяю… А сейчас давай вместе спустимся к маме, если она еще в гостиной. А то Ирена подумает, что у нас с тобой от нее завелись секреты.

        — У тебя неприятности?  — спросил Корхес Ану Росу. Незаметно они перешли на «ты».  — Мне кажется, ты не в своей тарелке… Или я ошибаюсь?
        — Нас всех выбила из колеи эта история с похищением Мартики,  — уклончиво ответила Ана Роса.
        Подозрение Федерико, что Ана Роса что-то скрывает от него, сменилось уверенностью.
        — Но девочка, к счастью, нашлась,  — возразил он,  — а ты по-прежнему печальна. Скажи, что с тобой происходит? Может, я чем-то могу помочь тебе…
        — Нет, не сердись, но я не нуждаюсь в помощи,  — сухо ответила Ана Роса и, заметив огорчение на лице Корхеса, смягчилась.  — Все дело в моем характере… только в нем…
        Корхес решил направить разговор в нужную ему сторону.
        — Мне кажется, тебя тяготит присутствие Ирены в вашем доме,  — начал он.  — Или я не прав?
        — Почему ты заговорил об Ирене?  — насторожилась Ана Роса.  — Она тебе нравится?
        Корхес принялся энергично отрицать это.
        — Нет, нисколько. У меня всегда вызывали опасение женщины, которые заставляют всех вертеться вокруг себя, точно они и есть пуп земли. Ирена как раз такая.
        Слова Федерико пришлись по вкусу Ане Росе.
        — И я так считаю!  — с жаром сказала она.  — Всю жизнь все, кого я знаю, носятся с этой Иреной: мама, Херман, Карлос…
        — Карлос? Почему Карлос?
        — О, это длинная история. У Карлоса и Ирены когда-то была любовь, но позже Ирена переметнулась к Херману. Потом Херман бросил ее, и она вышла замуж за Карлоса. И тут же выяснилось, что на самом деле она жить не может без Хермана… Позже они все-таки поженились. Такая была катавасия. В эту историю было вовлечено множество лиц.
        — Очевидно, Ирена Гальярдо любит зрителей,  — со снисходительной улыбкой сделал вывод Корхес.
        — Еще как!  — подтвердила Ана Роса.  — Кто-то прозвал ее «запретной женщиной».
        — Это прозвище, наверное, льстило ее самолюбию,  — предположил Федерико.
        — Да, она самолюбива. Думает только о себе одной, Я уверена, сейчас она разыгрывает глубокое горе по поводу смерти мужа, а сама только и думает о том, чтобы вновь привлечь к себе Карлоса,  — на самом деле Ана Роса так не считала, но говоря об Ирене, она не могла быть справедливой.  — И не такая уж Ирена «запретная». Я думаю, ты мог бы завоевать ее.
        Корхес был не настолько наивен, чтобы разделять мнение Аны Росы. Интуиция редко подводила его. Он хорошо понимал, что Ирена для него недоступна. Но, черт возьми, она ему и даром не нужна! Ему хотелось одного — побороть ее недоверчивость.
        — Мне нравится другая,  — многозначительно ответил он,  — и я не собираюсь завоевывать Ирену Гальярдо.
        Тут Ане Росе было бы самое время спросить, кто эта другая, хотя ответ ей и был известен, но она решила пропустить слова Корхеса мимо ушей. Разрыв с Гонсало оказался для нее настолько болезненным, что она сейчас не могла кокетничать с другим.
        Корхес почувствовал, что он несколько переборщил, и вернулся к прежней теме.
        — А как относится сейчас Карлос к Ирене?  — спросил он.
        — Почему тебя это интересует?  — вяло спросила Ана Роса.
        — Просто не думаю, что он увлечен ею… Не успел приехать, как вдруг снова куда-то умчался… Или это Ирена его посылала обратно в Мадрид, чтобы он закончил там свои дела?..
        — Ирена тут ни при чем. И летал он не в Мадрид, а в Рим…
        При этих словах Федерико Корхес слегка изменился в лице.
        — А что ему было делать в Риме?  — как можно небрежнее спросил он.
        — Понятия не имею,  — пожала плечами Ана Роса. От ее внимания не ускользнуло волнение Федерико, но она не знала, к чему его отнести.
        — Ты не могла бы спросить у него об этом?  — настойчиво произнес Корхес,  — дело в том, что у меня много друзей в Риме… Возможно, у нас общие знакомые…
        Ана Роса бросила на него внимательный взгляд.
        — А почему бы тебе самому не спросить об этом у Карлоса?  — заметила она.
        — Мы так мало знакомы…  — быстро нашелся Федерико.
        Ана Роса пожала плечами.
        — Хорошо, я узнаю… хотя лично меня это ни капельки не интересует.

        Ирена действительно поджидала Карлоса в гостиной.
        — А вот и вы,  — при виде Карлоса и сына она попыталась улыбнуться. Сердце Карлоса кольнула жалость, когда он увидел, как искривился рот Ирены в этой насильственной улыбке.  — Садитесь рядом со мной,  — предложила она.
        — Как ты себя чувствуешь?  — спросил Карлос.
        — Не беспокойся обо мне, я в порядке,  — заверила его Ирена.  — Главное, что Мартика нашлась… Ты знаешь обо всем, что у нас произошло в твое отсутствие, а мы не знаем, зачем ты вдруг улетел в Рим… Подожди, не торопись с ответом…  — остановила она Карлоса.  — Хермансито, сынок, посмотри, нас никто не подслушивает?
        — Кого ты опасаешься, мама?  — удивился Хермансито и тем не менее оглядел лестницу, ведущую на второй этаж.  — Нет, здесь никого нет…
        — Ответь на вопрос моего сына,  — попросил Карлос.
        — В доме посторонний человек, которому я не слишком доверяю, ты знаешь,  — объяснила Карлосу Ирена.
        — Неужели ты говоришь о Федерико?  — вмешался Хермансито.  — Мама, ты несправедлива к нему.
        — Оставим этот разговор,  — Ирена положила палец на губы Хермансито.  — Время покажет, справедлива я или нет… Итак, что ты делал в Италии?
        — Ты уже знаешь, на имя Хермана поступили деньги от фирмы, которую возглавляет некий Антонио Манчини,  — принялся рассказывать Карлос.  — Темес уверял меня, что этот Манчини когда-то работал вместе с отцом. Якобы давным-давно они принимали участие в наркобизнесе.
        — Чушь,  — пожала плечами Ирена.
        — Тем не менее на счета Хермана поступила крупная сумма именно от Манчини.
        — Кто-то хотел дискредитировать Хермана,  — предположила Ирена.
        — Я и сам так считаю,  — подхватил Карлос.  — Но чтобы быть твердо в этом уверенным, я решил встретиться с Манчини.
        — И что?  — нетерпеливо спросила Ирена.
        — Встреча не состоялась. Оказалось, что Манчини сбежал. Офис его был оцеплен полицейскими.
        — Погоди!  — прижала палец к губам Ирена.
        На лестнице показался Федерико Корхес.
        И в эту же минуту кто-то позвонил в дверь.
        — Я открою,  — предупредив движение Карлоса, сказал Корхес.
        Страшное замешательство отразилось на лице Федерико, когда он увидел перед собой полицейских во главе со следователем Портасом. Первой его мыслью было, что это пришли за ним… Он чуть не бросился опрометью обратно в свою комнату, где хранил оружие.
        Но Портас прошел мимо, даже не взглянув на Федерико, и остановился перед Карлосом и Иреной, которые поднялись ему навстречу.
        — Карлос Гальярдо,  — произнес он несколько смущенно.  — Вы арестованы!
        — За что?!  — воскликнула Ирена.
        — За что?  — следом за нею повторил ошеломленный Карлос.
        — Вы обвиняетесь в убийстве вашего отца Хермана Гальярдо, а также в убийстве Антонио Манчини. Прошу вас следовать за мной.

        Глава 49

        Кати расцвела, похорошела, все окружающие почему-то пророчили ей мальчика, вызывая радостную улыбку у будущих родителей.
        Глядя на округлившуюся фигурку жены, что деловито сновала по квартире, Альберто чувствовал, что на душу его нисходит счастливый покой. Жизнь его была полна до краев, и он не хотел для себя ничего большего.
        Звонок Пилар, известие, что мальчик нашелся, обрадовали его. Но вместе с тем он словно бы радовался радостью Пилар, не относя ее к себе, к своей жизни. Что он мог поделать, если настоящее окончательно вытеснило прошлое?
        — Я хочу с тобой посоветоваться,  — сказала по телефону Пилар.
        — Конечно, приходи! Будем очень рады тебя повидать,  — отвечал Альберто.  — Ты ведь придешь с Хулито?  — осторожно спросил он.
        — Нет, одна.
        Пилар пришла и откровенно рассказала обо всех своих опасениях относительно появления Альберто в жизни Хулито. Альберто внимательно ее слушал.
        — Я согласен с тобой и думаю, что ты совершенно права,  — наконец заключил он.  — Не будем торопиться! Мальчику противопоказаны излишние душевные травмы. Тем более, что мы не можем предложить ему полноценную семью. Думаю, ты не сомневаешься в моей готовности помочь тебе и при необходимости всегда разделить твои заботы? Надеюсь, ты не считаешь мое решение равнодушием, и не видишь в нем ничего для себя обидного.
        — Конечно нет, Альберто. Ты тоже не обижайся, что я прошу тебя как бы устраниться. Впрочем, ты все понимаешь, и нам не нужно без конца друг перед другом раскланиваться и просить прощения.
        — Разумеется, не нужно, Пилар! Я так рад, что мы с тобой всегда находим взаимопонимание.
        Выйдя от Альберто, Пилар почувствовала, как на душе у нее стало легче. Она не сомневалась, что принятое ими решение совершенно правильное.
        Теперь надо было сходить к Амалии — посоветоваться с ней относительно дальнейшей жизни Хулито. Пилар так доверяла ее жизненному опыту, ее мудрому сердцу, что не хотела принимать никаких окончательных решений, не выслушав мнения Амалии.
        Несмотря на то, что Амалия встретила ее ласковой улыбкой, Пилар сразу же отметила осунувшееся лицо и страдальческое выражение глаз.
        «Боже! Что случилось?» — мысленно забеспокоилась она, но не успела еще ничего сказать.
        — Я так рада за тебя, моя девочка!  — заговорила Амалия, усаживая ее подле себя.  — Ты, наконец, нашла своего сына! Какой он? Расскажи.
        — Замечательный. Поначалу был очень скован, сдержан, а теперь развеселился и шалит вовсю,  — тут же принялась рассказывать Пилар, отложив на время свои вопросы.
        — Хороший признак!  — порадовалась Амалия.  — Но тебя, похоже, что-то заботит? Что же, скажи.
        — Я не знаю, с кем ему лучше жить, со мной или с приемным отцом, сеньором Альваресом. Как бы там ни было, я ему еще чужая, с отцом он, естественно, куда ближе, но отец не может заботиться о нем так, как заботилась бы я… Не знаю, как и поступить! Думаю днем и ночью, и ничего не могу придумать.
        — Конечно, с тобой!  — уверенно воскликнула Амалия.  — Он жил в тесной близости с матерью, привык к женской заботе и еще слишком мал, чтобы ее лишаться. Постарайся, чтобы дружба его с отцом не охладевала, чтобы мальчик всегда чувствовал в нем опору и поддержку, но поверь — пока ты ему нужнее.
        — Мне тоже так показалось. Но я боялась, что во мне говорит материнский эгоизм, а я хотела решить так, как было бы лучше для Хулито. Ну что ж, наверное, мы с вами правы. Хотя я еще раз спрошу, что думает по этому поводу Амаранта. Она поручила мне Хулито, передала с рук на руки… Но… тогда в ней могла еще говорить обида…
        Пилар задумалась, вспоминая встречу и долгий разговор с Амарантой, и тут же встрепенулась:
        — Что у вас случилось?  — поторопилась она спросить.  — У вас такой измученный вид, сеньора Амалия, вы заболели?
        — Нет, девочка. Случилось несчастье с Карлосом.
        — Он заболел в Венесуэле? Чем же? Опасно?  — засыпала ее вопросами Пилар.
        — Нет, он не заболел. Он сидит в тюрьме по обвинению в убийстве двух человек,  — тихо произнесла Амалия.
        Гром среди ясного неба не поразил бы Пилар больше, чем эти слова Амалии. Такого нельзя было представить себе даже в мыслях! Но вместе с тем она поняла, до чего же с появлением Хулито отдалился от нее Карлос. Реальные заботы вытеснили чувство, которое она так старательно поддерживала в себе, боясь остаться совсем одна в жизненном водовороте.
        — Ты прекрасно понимаешь, что обвинение не имеет под собой никакой почвы…
        Амалия рассказывала, и губы у нее дрожали. Тюрьма! Вечное проклятие, тяготеющее над их семьей! Кто лучше нее знал, что и по ложному обвинению можно провести полжизни в тюрьме!
        Пилар была потрясена самим предположением, что Карлос мог быть убийцей. Оно было так неразумно, так нелепо, что она даже не попыталась выяснить, кого же убил Карлос в Венесуэле. Она сидела молча и старалась просто осознать услышанное.
        — И давно его посадили?  — спросила она, но Амалия не успела ответить, потому что в дверь постучали.
        Едва дождавшись ответного «Войдите», в комнату влетела девушка — темноволосая, хорошенькая, очень энергичная и напористая. Брови у нее были сурово нахмурены, лицо выражало крайнюю решительность.
        — Простите, сеньора,  — обратилась она к Амалии,  — Карлос хотел, но так и не успел меня вам представить, но я все же решилась к вам прийти. Меня зовут Валерия Де Монтиано, я тележурналист и однажды снимала вас и вашего сына для телевидения в Толедо.
        Амалия приветливо закивала, стараясь овладеть собой. Так вот какова эта таинственная новая знакомая Карлоса!
        Не вовремя она пришла: бедной Пилар придется узнать не только о том, что Карлоса арестовали, но и о том, что в его жизни существует другая женщина.
        Пилар смотрела внимательно на Валерию и видела, что та очень молода, и не сомневалась в природе чувства, которое привело ее к матери Карлоса. Зато Валерия была так поглощена собственными переживаниями, что даже не заметила в гостиной еще одной посетительницы.
        — Карлос, уезжая, обещал позвонить мне,  — Валерия отбросила все условности светского тона, и говорила лишь о том, что ее волновало,  — и не позвонил, Прошло уже столько дней, и ни единого звонка. Тогда я позвонила сама, я беспокоилась. На всякий случай он оставил мне свой телефон в Каракасе. Я позвонила, и женский голос мне ответил, что Карлос в тюрьме по подозрению в убийстве! Трубку тут же повесили. Больше звонить я не стала и решила все выяснить у вас. Я думаю, это шутка дурного тона, потому что мой звонок был просто-напросто неуместен! Это так?
        Сейчас Валерию волновало, почему незнакомка так грубо обошлась с ней. Что говорило в той женщине? Злоба? Ревность? Но Валерия не давала никакого повода подозревать ее в посягательстве на Карлоса! Неужели идеальная любовь Карлоса и есть эта ревнивая собственница?!
        — К сожалению, вам сказали правду,  — горько произнесла Амалия.  — Карлос действительно в тюрьме. И действительно по обвинению в убийстве, и даже не одного, а двух человек.
        Валерия выслушала ее без тени растерянности или испуга, что, возможно, было вполне естественно для такого юного неискушенного существа. Больше того, лицо ее принимало все более решительное и как бы даже заносчивое выражение.
        — Какая низость!  — отчетливо и твердо произнесла она.  — Сеньора Амалия, когда вы летите в Венесуэлу?
        Она не сомневалась, что Амалия летит туда немедленно.
        — У меня билет на вечерний самолет,  — подтвердила ее догадку Амалия.
        — Я лечу с вами,  — сказала Валерия.  — Она не спрашивала разрешения, не интересовалась, как отнесется к ее решению Амалия, а просто констатировала факт, который не обсуждался: она летит и точка.  — В котором часу самолет?  — уточнила она.
        — В одиннадцать,  — послушно ответила Амалия.
        — Я заеду за вами, и мы вместе поедем в аэропорт Буду у вас ровно в десять. Всего доброго!
        Валерия вышла, так и не заметив присутствия в гостиной Пилар.
        — Видишь, девочка, какие дурные у нас новости, заговорила Амалия, обращаясь к Пилар.
        — Но и хорошие, кажется, тоже,  — произнесла Пилар осторожно.
        — Ты имеешь в виду эту девушку?
        — Да.
        — В последнее время они виделись с Карлосом довольно часто,  — не стала утаивать от Пилар Амалия,  — но сама я вижу ее впервые.
        — И как вам она?  — поинтересовалась Пилар.
        — Тверда к решительна не по годам,  — ответила Амалия.  — Но в данной ситуации это к лучшему.
        — Я уверена, что все это страшное недоразумение, и оно рассеется как дурной сон,  — постаралась утешить ее Пилар.
        — Я тоже не сомневаюсь, что это недоразумение, но пока факт остается фактом. Ты очень огорчилась, деточка?  — спросила Амалия.
        — Из-за Карлоса очень,  — честно сказала Пилар,  — а из-за Валерии Де Монтиано…  — Пилар задумалась.  — Наверное, это должно было случиться неизбежно. У нас ведь с Карлосом так ничего и не сладилось. А времени прошло немало.
        Пилар вспомнила слова цыганки: «Запретный он мужчина. Не твоя судьба». И тут права оказалась цыганка.
        — Во мне тоже что-то переменилось после того, как отыскался мой сын, и мы всю ночь проговорили с сеньорой Амарантой,  — призналась Пилар.  — Сейчас для меня главное — мой мальчик. А все, что касается меня лично, как-то отошло на второй план…
        — Я прекрасно понимаю тебя, моя девочка, поэтому так тебя и полюбила.  — Амалия ласково и нежно обняла Пилар.  — У тебя, как и у меня, материнское сердце. Может, и Карлоса ты полюбила потому, что он нуждался в заботе и нежности. Как бы ни повернулась у нас жизнь, я буду считать тебя своей дочкой, Пилар. Мы так понимаем друг друга, так близки с тобой!
        — Да, сеньора Амалия, и мне так нужен бывает ваш мудрый совет!
        — Ты познакомишь меня со своим мальчиком, и если тебе понадобится моя помощь, я с удовольствием буду тебе помогать.
        Пилар была необыкновенно растрогана: в такой страшный для Амалии час она продолжает заботиться о Пилар и обещает ей свою помощь.
        И вдруг какая-то радостная уверенность в будущем наполнила сердце Пилар: ведь Херман жив, он на свободе и действует, а потому сумеет справиться со всеми недоброжелателями и вызволит своего сына из тюрьмы! Ей очень хотелось сказать это Амалии, но она не могла подвести Хермана, которому лучше знать, как надо поступить в данной ситуации.
        — Не спрашивайте меня, откуда эта уверенность,  — только и смогла сказать Пилар,  — но я не сомневаюсь, что все кончится хорошо.
        Амалия внимательно на нее посмотрела и не стала ни о чем спрашивать.
        — Дай-то Бог!  — лишь тихо произнесла она.
        — Сейчас вам, верно, надо собраться. Не буду вас задерживать. Я буду звонить Ирене, и от нее узнавать все новости,  — пообещала Пилар.  — И дай вам Бог удачи!
        На прощание они обнялись, и Пилар отправилась к своему Хулито.
        Если бы она догадалась спросить, кого же считают жертвами Карлоса, то узнала бы, что одна из них — Херман Гальярдо. Трудно сказать, сдержала бы она и тогда свою клятву. Наверное, все-таки успокоила бы Амалию, доверив ей тайну Хермана, и уговорила бы ее подождать, пока он сам принесет в полицию доказательства своей невиновности, а стало быть, и невиновности Карлоса. Словом, события тогда приняли бы совершенно иной оборот. Но Пилар была слишком занята Валерией и своими душевными переживаниями, чтобы интересоваться деталями и подробностями того, что происходит в далекой Венесуэле.
        Сама судьба все дальше уводила Пилар от Карлоса, не дав ей возможности принять участие в его спасении…

        Глава 50

        В первую секунду Вероника не узнала Хермана Гальярдо, хотя после визита Яримы и ждала его. Серое лицо с побелевшими губами, затуманенный, будто не видящий взгляд.
        — Проходи, Херман, проходи,  — опомнившись, пригласила она его.
        Он пошатнулся, и Вероника подхватила его под руку. В этот миг в холле появился приехавший накануне Лино.
        Увидев жену под руку с каким-то пьяным типом, он в изумлении остановился.
        — Кто это, Вероника? И что он тут делает? А главное, что делаешь ты?  — задавал он один за другим вопросы.
        — Ты не узнал Хермана Гальярдо, бывшего мужа Яримы?  — спросила Вероника.
        — Я его никогда в глаза не видел, так что узнать мне его было бы довольно трудно,  — Лино уже подошел и высвободив руку жены, сам подхватил едва держащегося на ногах Хермана.  — Я был уверен, что он пьян.  — Лино брезгливо принюхался.  — Но нет. Он что, наркоман?
        — Как ты можешь говорить такое, Лино?  — возмутилась Вероника.  — Мне кажется, он всерьез болен. Знаешь, он столько перенес, он заслуживает нашего сочувствия.
        — А ты откуда знаешь?  — с изумлением глядя на жену, спросил Лино.
        — Мне не очень хотелось тебе говорить, и поэтому я не слишком торопилась с этим известием,  — волнуясь, пояснила Вероника.  — Ко мне, пока тебя не было, приходила Ярима. Она в Риме, ждала Хермана, на которого обрушились ужасные несчастья. Хотела повидать его и как-то ему помочь.
        Вероника изо всех сил старалась, чтобы Ярима выглядела в глазах Лино как можно благороднее.
        — Надеюсь, она хотела повидаться с ним не у нас? Я бы не желал ее видеть,  — жестко и твердо отрубил Лино.
        — Давай уложим его поскорее в постель. Я думаю, Яриме тоже было бы трудно с тобой разговаривать.
        Вероника говорила это, идя следом за Лино, который не без труда волок обмякшего Хермана, находившегося в полубессознательном состоянии.
        — Ярима очень изменилась, она просила у меня прощения, и я простила ее,  — спешила выложить все аргументы Вероника.  — Ты же знаешь, она просто бешеная, когда дело касается Хермана.
        — Значит, сейчас она опять будет бешеной?  — неприязненно спросил Лино, уложив Хермана на диван в гостиной.
        — Ну зачем ты так?  — с упреком посмотрела на него Вероника, к Лино, глядя на милое лицо своей жены, на ее уже неуклюжую фигуру, растрогался и смягчился.
        — Прости, дорогая, но все это для меня — большая неожиданность. Я не был готов к ней и позволил себе резкость. Ярима — твоя сестра, и ты поступай так, как считаешь нужным.
        — Спасибо, милый. Я просто позвоню ей, и, думаю, что она сразу же увезет Хермана. Ни о чем другом она и не мечтает. Так что у нас, собственно, не будет никаких хлопот. Видишь, даже лучше, что Ярима здесь. Иначе мы были бы вынуждены оставить Хермана у себя. Ведь невозможно же выбросить человека в таком состоянии на улицу.
        — Невозможно,  — согласился Лино, поглядывая без особого сочувствия на крупного мужчину, который занял его гостиную и за которым должна была ухаживать его беременная жена.  — Звони Яриме быстрее, я согласен повидаться с ней.
        Вероника, улыбнувшись, кивнула к пошла к телефону. У Яримы довольно долго никто не подходил. Но Вероника проявила терпение, и оно было вознаграждено.
        — Я слушаю,  — раздался чуть задыхающийся голос сестры.
        — Это я, Вероника. Ты что, бежала?
        — Да, услышала твой звонок из сада. Какие новости?
        — Мы были бы рады видеть тебя у нас, Ярима. Херман здесь.
        — Я же просила тебя не называть при нем моего имени!  — тут же позабыв про всякую сдержанность, закричала Ярима.
        — Не волнуйся, с ним творится что-то очень странное. Похоже, он болен. Во всяком случае, сейчас он совершенно точно в полуобморочном состоянии.
        Сердце Яримы заколотилось быстро-быстро — вот это удача! Ей не понадобятся ни засады, ни ловушки! Ей не понадобится ничья помощь! И она вновь имеет шанс стать спасительницей!
        — Великолепно!  — радостно закричала Ярима, чем несказанно удивила Веронику.  — Сейчас я еду.
        Не медля ни секунды, она выскочила из дома, схватила такси и очень скоро была уже у Вероники.
        Нежно обняла сестру, сердечно поздоровалась с Лино, и тот, взглянув на нее, признал, что Ярима, и впрямь, очень изменилась. Она уже не выглядела такой благополучно непробиваемой, как когда-то. Черты ее лица утратили прежнюю жесткость, движения стали менее резкими и наглыми, и даже улыбалась она чуть-чуть виновато, словно извиняясь за свое вынужденное вероломство перед Вероникой и Лино.
        — Как ты себя чувствуешь?  — спросила она сестру, и это тоже было в ней новое, прежде она бы с порога спросила: «Где он?» и прямиком ринулась бы в гостиную.
        — Спасибо, сестричка, совсем неплохо,  — ответила Вероника.  — Вот только очень переволновалась, увидев Хермана. Пойдем, может, ты знаешь, что с ним.
        Они все вошли в гостиную, где лежал Херман. Глаза у него были полузакрыты, он не бредил, но и не был в полном сознании.
        — Да, знаю,  — сказала Ярима, увидев, что Херман находится примерно в таком же состоянии, как тогда, после пожара.  — Он был в нервном шоке, и ему ввели кое-какие лекарства, которые вызвали тяжелую аллергию. Но я знаю, как его лечить. Правда, не совсем уверена, что транспортировка сейчас ему не повредит…
        Лино нервно дернулся — ему бы не хотелось никаких задержек.
        Ярима размышляла. Снотворное на всякий случай при ней имелось, но в нем, похоже, не было необходимости. В таком состоянии Хермана можно увезти хоть на край света. Но не окажется ли он вместе с тем и на краю гибели? Может, все-таки упросить сестру и оставить Хермана на несколько дней здесь? Она предвидела затруднения с Лино, однако в конце концов можно уладить и это. Хорошо, она оставляет Хермана здесь, он приходит в себя, видит Веронику, потом появляется она, Ярима, и он отказывается с ней ехать… Нет, все-таки лучше увезти его немедленно. Она сама будет выхаживать его. В почти безнадежной ситуации судьба опять посылает ей роль спасительницы. Это будет поводом для доверительного разговора, а дальше Ярима не сомневалась, что интересы ее с Херманом совпадут…
        — Лино, ты мне поможешь?  — обратилась она к зятю.  — Мы бы тогда уехали прямо сейчас.
        — Какие разговоры, Ярима! Я немедленно отвезу тебя, куда скажешь. А врач? Тебе нужен врач?
        — Нет, мне надо будет купить кое-какие травы в аптеке. Я однажды его уже почти выходила, но он не долечился; ему не терпелось приняться за дело. Теперь постараюсь, чтобы этого не произошло.
        Лино вернулся с такси, помог усадить в него Хермана.
        — Помоги мне донести его до машины,  — сказал Лино.
        — Да, конечно,  — благодарно отозвалась Ярима.  — Спасибо тебе, Лино.
        Все трое были искренне довольны друг другом.

        Не прошло и часа, как Херман лежал в широкой постели, забывшись в полудреме. У его изголовья молча сидела Ярима. Судьба предоставила ей новый шанс, и она не собиралась его упускать.
        Чуть позже она позвонила Родриго, и сказала, что Херман у нее, только тяжело болен.
        — Ты, кажется, надеешься, что на сей раз он будет более сговорчивым?  — спросил Санчес.
        — Да!  — уверенно ответила Ярима.
        — Ну что ж, выхаживай своего голубка, а как только он будет в состоянии передвигаться, жду вас у себя.
        — Хорошо, Родриго.
        Родриго был чрезвычайно доволен тем, как сложились обстоятельства. Херман, еще не войдя в игру, уже из нее выключен, и Родриго позаботится, чтобы игра прошла мимо него. О Манчини он уже отдал распоряжение. Так что опасаться Хермана ему нет особых оснований. Но все-таки лучше соблюдать бдительность. Херман, как ни крути, очень опасный противник.
        Для Хермана же все складывалось не лучшим образом. Он падал в темную пустоту и никак не мог за что-то ухватиться. Пытался отыскать опору, но не мог. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Понимал, что с ним что-то делают, куда-то везут, раздевают, укладывают, но не мог понять, кто. В какой-то миг перед ним мелькнуло лицо Яримы… По глазам Хермана, устремленным на нее, Ярима поняла, что Херман узнал ее. Узнал, но, кажется, не обрадовался ей. Так что впереди предстоит нелегкая борьба. Сперва надо отвоевать ему жизнь, а уж затем побороться за его душу!

        Глава 51

        — Господи, кого ж это еще принесла нелегкая?  — проворчала Ана Роса, увидев, как из машины вместе с Амалией выходит и незнакомая девица.  — Не дом, а постоялый двор!
        — Кто эти дамы?  — спросил Ану Росу находившийся рядом с ней Федерико.
        — Которая постарше — мать Карлоса. За ней, собственно, и посылали в аэропорт машину. А ту особу, что помоложе, я вижу впервые. Какая-то самозванка.
        Навстречу гостям уже вышла Ирена, и Ана Роса ухватила за рукав Федерико:
        — Пойдем отсюда! Не хочу видеть, как бабы будут сейчас обливать друг друга слезами.
        — Отчего же? Это любопытно,  — возразил Корхес.
        — Ты издеваешься надо мной? Пойдем! Я не выношу подобных сцен.
        Федерико пришлось уступить и вместе с Аной Росой покинуть гостиную.
        А Ирена и Амалия, действительно, припали друг к другу, как родные, и на глазах у обеих проступили слезы.
        — Спасибо, что приехала,  — говорила, вытирая слезы, Ирена.  — Карлосу теперь станет полегче: ты всегда умела поддержать и взбодрить его в трудные минуты.
        — О чем ты говоришь, Ирена? За что благодаришь? Я ведь — мать. Я просто не могла поступить иначе. Расскажи поподробнее, что тут произошло… Прости, я не представила тебе мою спутницу. Это Валерия,  — Амалия на секунду задумалась, как поточнее и поделикатнее представить девушку,  — добрая знакомая Карлоса.
        Валерия, преодолев смущение, подняла глаза на Ирену: та смотрела на нее приветливо. Никаких других чувств во взгляде Ирены Валерии прочитать не удалось.
        Много раз она пыталась представить в своем воображении эту женщину, ставшую для Карлоса его судьбой. Валерии казалось, что Ирена должна быть величественной и чуть-чуть надменной, что печать избранности непременно должна просвечивать на ее челе, внушая окружающим почтение и преклонение перед такой редкой, невероятной женщиной.
        Но сейчас она увидела перед собой осунувшееся, заплаканное лицо и поникшие плечи. «Что делает горе с людьми!» — подумала Валерия.
        Ирена провела их в дом и предложила устраиваться в комнатах наверху, но Амалия предпочла немедленно услышать о том, что случилось с Карлосом. Валерия была того же мнения, и Ирена начала свой рассказ:
        — Собственно, я и сама ничего не могу понять и объяснить. Это какое-то недоразумение, а может быть, и кем-то подстроенная провокация. Сперва этот кто-то обрушился на Хермана, оклеветал его. Чтобы отстоять свое честное имя и докопаться до истины, Херману пришлось бежать за границу. Мне он не успел сказать, кого подозревает во всех этих грязных делах. Обещал все рассказать потом, уже за границей…  — Ирена смахнула набежавшую слезу и продолжила.  — Но тут возник этот ужасный пожар… Карлос попытался сам разобраться в случившемся и даже ездил в Италию, чтобы найти там человека, который якобы перевел деньги на счет Хермана. Темес утверждает, что эти деньги итальянец Манчини уплатил Херману за купленные у него наркотики. Чушь какая-то! Херман — и вдруг наркотики?
        — Темес еще много лет назад пробовал обвинить Хермана в торговле наркотиками,  — припомнила Амалия.  — Но не нашел ни одного, даже косвенного доказательства. Потом он оставил эту идею и долгое время не трогал Хермана. А теперь опять вернулся к старому. Возможно, это он сам все и выдумал, чтобы досадить Херману?
        — Нет, не похоже,  — возразила Ирена.  — Карлос видел чек на крупную сумму, выписанный Манчини. Подлинность этого чека не вызывает сомнения у экспертов. А кроме того, деньги действительно поступили на счет Хермана. Вряд ли у Темеса нашлась бы такая сумма, даже если бы он и не пожалел ее на то, чтобы засадить Хермана в тюрьму.
        — Но за что же арестовали Карлоса?  — спросила совсем расстроенная Амалия, которой лишь теперь стало понятно, в какой сложной ситуации оказался ее сын.
        — Тут опять одни измышления Темеса и никаких доказательств,  — уверенно заявила Ирена.  — Так совпало, что этого Манчини убили как раз в ту ночь, когда Карлос был в Италии. Это дало повод Темесу предположить, что не только Херман, но и Карлос занимался наркобизнесом. Затем отец и сын будто бы из-за чего-то поссорились,  — Ирена хотела было сказать, из-за чего, а точнее, из-за кого, но в присутствии Валерии не стала этого делать.  — И Карлос решил уничтожить Хермана. Скачала он попытался дискредитировать его в глазах общества и близких, затем — это ж надо было додуматься!  — устроил тот пожар, чтобы убить Хермана, а затем убрал и своего сообщника Манчини как ненужного свидетеля. Вот какие фантазии приходят иногда в голову озлобленному человеку! Темес не может простить Карлосу, что тот когда-то не женился на его дочери, Клаудии.
        — Господи, неужели из-за этого можно обвинять невинного человека в убийстве!  — воскликнула Амалия.  — А что говорит адвокат Карлоса?
        — Улик против Карлоса нет никаких, но в обоих случаях отсутствует и алиби. Служащие гостиницы, в которой Карлос провел ту ночь, когда… когда убили Хермана, не смогли припомнить, видели ли они его именно в то время, которое интересовало полицейских. К несчастью, и этого мафиози Манчини кто-то убил, когда Карлос был в Риме. И опять никто из служащих гостиницы не рискнул утверждать, что Карлос провел в номере всю ночь, никуда не отлучаясь.
        — Боже мой!  — в ужасе произнесла Амалия.
        Валерия за все время разговора не проронила ни слова.
        — Когда я могу повидать Карлоса?  — спросила Амалия.
        — Завтра с утра.
        — Валерия тоже хотела бы пойти со мной. Ее пропустят?
        — Я попрошу об этом нашего адвоката,  — пообещала Ирена.

        Валерия ходила из утла в угол по комнате, лихорадочно соображая, как можно помочь Карлосу. Эх, если б все это было хотя бы в Испании, то она бы попросила отца употребить все его связи и подключить к делу самых лучших адвокатов Мадрида. А здесь… Здесь надо что-то делать самой! Во-первых, выяснить у Ирены, когда именно случился тот злосчастный пожар. Возможно, как раз в тот вечер они с Карлосом были в каком-нибудь ресторане, и это сможет подтвердить, скажем, официант, их обслуживавший. Да, это выход! Одно алиби у Карлоса будет, и это очень важно, потому что тогда рассыпается все выстроенное против него обвинение. Ведь если Карлос не причастен к смерти отца, то и все остальное, что ему инкриминируется, не выдерживает никакой критики…
        Ухватившись за эту спасительную мысль, Валерия тотчас же помчалась в гостиную, чтобы спросить там у кого-нибудь, где можно найти Ирену. Ана Роса с недовольным видом пояснила, как пройти к комнате Ирены.
        — Чем так взволнована наша гостья?  — спросил вошедший в гостиную Федерико.  — Едва не сбила меня с ног, но даже не заметила этого.
        — Я же говорю: не дом, а постоялый двор,  — ответила на это Ана Роса.  — Мама словно бы нарочно собирает в нем всех неврастеников и сумасшедших.
        — Ты несправедлива к сеньоре Эстеле,  — мягко возразил Федерико.  — Да и ко всем домочадцам тоже. По крайней мере, среди них нет ни одного сумасшедшего.
        — Не понимаю, зачем тебе надо играть в эту добросердечность? Ведь ты же видишь их всех насквозь и каждому знаешь истинную цену,  — Ана Роса посмотрела на Федерико с недоумением и укоризной.
        — Именно поэтому и утверждаю, что все они — очень симпатичные и добрые люди,  — усмехнулся в ответ Федерико.
        — Нет, это выше моих сил!  — простонала Ана Роса и удалилась в свою комнату.
        А Федерико подождал, пока за ней закроется дверь, и быстрыми неслышными шагами проследовал к комнате Ирены.

        — Простите, что побеспокоила вас,  — сказала Валерия, войдя к Ирене.  — Но у меня возникла одна идея… Карлос мне много рассказывал о вас… Я знаю, что вы — его друг…
        — Да вы не волнуйтесь,  — пришла ей на помощь Ирена.  — Сейчас я попрошу, чтобы нам принесли сок или кофе. Что вы хотите?
        — Все равно.
        — Так в чем состоит ваша идея?  — спросила Ирена, когда Мариела поставила перед ними поднос с напитками.
        — Скажите, какого числа случился тот пожар? Мне это важно знать.
        — В ночь с семнадцатого на восемнадцатое,  — ответила Ирена и почувствовала, как волнение Валерии передалось и ей.
        — Так, семнадцатого был… вторник. Нет, среда!  — что-то припоминая, произнесла Валерия.  — Среда… Ну, слава Богу! Вспомнила! К счастью, в тот вечер мы с Карлосом были в небольшом ресторанчике вблизи гостиницы. Сидели там допоздна. Вы понимаете, к чему я клоню? Ведь это могут подтвердить официанты!
        — А что было потом?  — с надеждой и тревогой одновременно спросила Ирена.
        — Потом вернулись в гостиницу… И все…
        — В котором часу это было?  — волнуясь, спросила Ирена.
        — Ну, часов в одиннадцать вечера…
        — А пожар случился перед рассветом. К тому же, если учесть разницу между часовыми поясами, то у Карлоса было предостаточно времени, чтобы, проводив вас, добраться до аэропорта и затем — до Венесуэлы.
        — Но это ведь случилось не в Каракасе,  — припомнила Валерия.  — Чтобы добраться отсюда до того приграничного городка, тоже ведь требуется время!
        — Да,  — оживилась Ирена.  — Сейчас я прикину, сколько на это может уйти времени. Мы ехали на машине… А если самолетом?.. Нет, опять, к сожалению, ничего не выходит.
        — Тогда… Тогда я знаю, что должна сделать!
        Щеки Валерии зарделись, и, почувствовав это, она на мгновение смолкла. Затем, решительно взмахнув рукой, продолжила:
        — Да, я знаю, что надо сделать. Завтра я пойду к этому ужасному Темесу и скажу ему, что Карлос… не сразу пошел к себе в номер. Да, я скажу, что Карлос был со мной до самого утра!
        Выпалив это на одном дыхании, она взглянула на Ирену с вызовом: дескать, можете меня осуждать, можете думать все, что вам заблагорассудится, но я поступила именно так. Однако Ирена и не собиралась ее осуждать, а смотрела на свою юную гостью с нескрываемым восхищением и благодарностью.
        — Вы очень любите Карлоса?  — спросила она неожиданно для себя и уж тем более для Валерии.
        — Почему вы так решили?  — не сразу смогла вымолвить Валерия.
        — Простите, если я проявила бестактность,  — попыталась поправить положение Ирена.  — Не думала, что это вас так смутит. Просто я порадовалась за Карлоса и за вас.
        — Порадовались?!  — изумилась Валерия.
        — Да. Мне показалось, что вы очень подходите друг другу. Оба такие открытые, чистые и самоотверженные души.
        — Вы ведь меня совсем не знаете,  — еще больше смутилась Валерия.
        — Достаточно и того, что вы, во-первых, прилетели сюда, едва узнав о беде Карлоса. А во-вторых, этот ваш поступок и алиби… Ведь вы не можете не знать, что лжесвидетельство уголовно наказуемо. И тем не менее идете на этот рискованный шаг! Я же не останавливаю вас только потому, что абсолютно уверена в невиновности Карлоса. Он — замечательный человек и всей своей жизнью заслужил, чтобы его полюбила такая девушка, как вы. Не смущайтесь, пожалуйста. Мне тоже есть что сказать вам. Я все время испытываю, нет, не вину и не угрызения совести, а сожаление, оттого, что не смогла ответить Карлосу на его любовь.
        — Но он любит вас до сих пор!  — с болью произнесла Валерия.  — Он сам мне это говорил. И вы все неверно поняли. Я даже в мыслях никогда не ставила себя рядом с Карлосом! Я не должна, не имею права влюбляться в него! Он будет любить вас всю жизнь. И за это я его уважаю! Мы с Карлосом сблизились в последнее время, но наши отношения нельзя назвать даже дружбой. Возможно, только самое начало дружбы…
        — …или самое начало любви,  — с ласковой улыбкой продолжила Ирена.  — Я слишком хорошо знаю Карлоса. Если он так много времени проводил с вами, то это, поверьте, неспроста. Ни одной девушке он не уделял столько внимания. Даже Пилар, с которой он дружен давно!
        — Нет, этого не может быть,  — произнесла Валерия, а глаза ее говорили: «Убеждай меня в обратном, пожалуйста, прошу тебя!»
        — Может, все может быть,  — отозвалась на ее безмолвную просьбу Ирена.  — Карлос уже не любит меня. Это его память еще продолжает меня любить. Да, я говорю это, нисколько не сомневаясь. Вот мы встретились с ним недавно, когда он прилетел сюда, узнав о гибели Хермана. Это была встреча двух людей, объединенных общим горем. Не больше. Карлос очень любил Хермана.
        Ирена умолкла, чтобы не расплакаться.
        — Не могу поверить, что Хермана нет в живых!  — сказала она после паузы.  — Не хочу верить. Не верю!
        — Успокойтесь, не надо так убиваться,  — сказала Валерия, понимая, впрочем, что никакие слова утешения тут не помогут.
        — Да, простите,  — взяла себя в руки Ирена.  — Завтра мы пойдем к Темесу, и вы ему скажете про алиби.
        — А Карлос?  — вдруг вспомнила Валерия.  — Он может все отрицать. Надо его как-то подготовить. Может, сначала ему обо всем скажете вы?
        — Нет, не думаю, что так будет лучше,  — возразила Ирена.  — Карлос все поймет правильно и с благодарностью примет вашу поддержку. Я в этом уверена.
        — А как быть с сеньорой Амалией? Наверное, надо сказать ей о нашем решении,  — Валерия опять густо залилась краской.  — Может, это сделаете вы?
        — Конечно, конечно,  — улыбнулась ей в ответ Ирена.  — Амалия, я уверена, поймет вас.
        При этих словах Ирены стоявший за дверью Федерико быстро прошмыгнул в соседнюю комнату, а полчаса спустя он уже докладывал Санчесу по международному телефону-автомату:
        — Здесь неожиданно появилась некая Валерия, подружка Карлоса. Приехала вместе с его матерью из Мадрида. Собирается подтвердить его алиби. Завтра будет лжесвидетельствовать на встрече с Темесом.
        — Проклятие!  — выругался в трубку Родриго.  — Ты должен остановить эту девушку!

        Глава 52

        Валерии хотелось в деталях продумать свое завтрашнее поведение на встрече с Темесом и она решила прогуляться вдоль того великолепного бассейна, который приметила еще днем. Медленно удаляясь от дома, она глядела на рассыпающиеся брызгами фонтаны, а мысли ее то и дело возвращались к разговору с Иреной.
        «Карлос уже не любит меня… Вы его очень любите?.. Самое начало любви…» — вспоминались слова Ирены. Неужели это и в самом деле так? Карлос больше не любит Ирену? Нет, не может быть! Просто он был подавлен смертью отца, а Ирене почудилось с его стороны некоторое охлаждение…
        Валерия остановилась, рассеянно глядя на воду: мощная струя стремительно поднималась до предельной высоты, а затем легко, играючи, опадала, разбрасывая вокруг серебристые радужные блестки. «Неужели даже такая необыкновенная любовь, как у Карлоса, может со временем иссякнуть?» — никак не хотела примириться с этим Валерия. Торжество любви в целом сейчас для нее было важнее собственных страданий.
        «Вы очень любите Карлоса?» — опять прозвучал в ее памяти голос Ирены. «Нет!  — воскликнула про себя Валерия.  — Я, пожалуй, могла бы его полюбить, если бы он был свободен. Но Карлос любит вас, Ирена, и за это я его очень уважаю!»
        Она вспомнила, что через несколько часов сможет увидеть Карлоса — пусть в тюрьме, пусть за решеткой, только бы увидеть!  — и ей захотелось поскорее перенестись в завтрашний день.
        Увлекшись своими размышлениями, Валерия не заметила, как неподалеку от нее остановилась машина и оттуда вышел мужчина в кепке, низко надвинутой на брови. Быстро, но бесшумно подойдя к Валерии сзади, он ловким движением набросил ей на голову темный мешок и потащил девушку к машине. Там, усадив Валерию на сиденье, он вежливо произнес напевным баритоном, который в другой ситуации можно было вполне назвать приятным:
        — Сеньорита, вы ввязались в плохую историю, которая может стоить вам жизни.
        Валерия почувствовала, как острие ножа коснулось ее шеи.
        — Сейчас я отвезу вас в аэропорт,  — продолжал незнакомец,  — и посажу в самолет. Через несколько часов вы будете в Мадриде. И не вздумайте кому-либо сказать хоть слово о том, где вы были и что с вами произошло.
        Валерия не испугалась, потому что все внимание она невольно сосредоточила на чудовищном несоответствии голоса этого человека и его действий.
        — Вы так и отправите меня в мешке?  — с трудом произнесла она, словно пыталась убедиться в реальности происходящего.
        — Нет. Но пока вам придется потерпеть,  — ответили ей все так же вежливо.
        К аэропорту они подъехали уже в сумерках. Похититель выключил мотор и спокойно, но твердо, произнес:
        — Не оборачиваться! Сейчас я сниму с вас этот, согласен, не слишком приятный головной убор, и вы пойдете к самолету. Билет — у вас в сумочке. Оборачиваться не советую,  — и Валерия почувствовала, как кончик ножа уперся ей в лопатку.  — Идите на полшага впереди меня.
        Валерия, как под гипнозом, выполняла все команды обладателя этого необычного голоса.
        Так они прошли еще несколько шагов, пока не прозвучала последняя команда:
        — Дальше — одна!
        Уже предъявив билет и пройдя таможенный контроль, Валерия все-таки позволила себе резко обернуться. Своего похитителя она увидела со спины и тотчас ощутила неприятный холодок под ложечкой: ей показалось, что у этого страшного человека есть глаза на затылке.
        Валерия решила больше не рисковать и прошла в самолет.

        Почти всю дорогу она придирчиво всматривалась в пассажиров, заполнивших салон, пытаясь определить, кто из них принял эстафету от ее похитителя. Но большинство ее попутчиков мирно посапывали в своих креслах, другие же рассеянно смотрели в иллюминаторы или тихо разговаривали между собой, не обращая никакого внимания на Валерию.
        Это выглядело весьма странным, а потому еще больше пугало непредсказуемостью дальнейших событий. Кроме похищения с целью выкупа, никакой другой версии Валерия придумать не могла. Но зачем похитителям понадобилось все так усложнять? Могли бы спрятать ее и в Каракасе, а в Мадрид слетали бы и сами. Взяли бы там деньги у отца и лишь потом впихнули бы ее в самолет. Ведь они очень рискуют: в любой момент Валерия может подозвать к себе бортпроводника и попросить защиты у экипажа… Да, такой вариант можно попробовать, но кто знает, что у этих бандитов на уме? Вдруг они станут угрожать бомбой?
        Голова у Валерии шла кругом от всех этих путаных и бесплодных размышлений. Чтобы проверить, следит ли за нею кто-нибудь, девушка отправилась в конец салона, в туалет. Но эта уловка не принесла ей никакого результата: ни один из пассажиров даже не повернулся в ее сторону.
        Страх, сковавший Валерию в аэропорту, постепенно стал проходить, и в какой-то момент она даже почувствовала азарт единоборства. Захотелось во что бы то ни стало обнаружить своего замаскированного противника. Да, пусть он проявится! А уж тогда, если станет угрожать пассажирам, Валерия примет все его условия. Словом, пугающей неизвестности она предпочла определенность. Любую. Будь что будет!
        Достаточно громко обратившись к бортпроводнику, она с вызовом огляделась вокруг: дескать, приготовьтесь! Но опять не заметила, чтобы кто-либо из пассажиров принял этот вызов.
        — Будьте добры, принесите чего-нибудь попить,  — сказала она теперь уже тихо, едва ли не в самое ухо бортпроводнику.
        — Фруктовой? Минеральной? Кофе?  — так же тихо спросил бортпроводник, видимо решивший, что девушка не хочет разбудить соседа.
        Лишь теперь Валерия почувствовала, что у нее пересохло во рту от жажды.
        — Минеральной,  — ответила она по-прежнему тихо.
        Никто из соседей не мог слышать ее разговора с бортпроводником, а значит тот, кто к ней приставлен, должен был насторожиться. Что, если Валерия рассказала о похищении? Тогда в аэропорту бандитов может ожидать полиция… Нет, никто не забеспокоился, не заерзал на сиденье.
        Неужели она летит без провожатого?! Эта мысль поразила Валерию. Значит, тот негодяй даже не сомневался, что сумел запугать ее, и она не оправится от шока до самого Мадрида!
        А там… А что же будет там?
        Валерия представила, как она, дрожа от страха, спускается по трапу, на ватных, негнущихся ногах проходит в зал и прямехонько попадает в лапы к сообщнику венесуэльского бандита.
        «Какой цинизм!  — негодовала Валерия.  — Они совсем не берут меня в расчет. Не допускают мысли, что я способна хоть на малейшую самозащиту! Ну что ж, тем лучше! Если эта версия правильная, то я сорву весь их подлый план!»
        Чувство опасности совсем покинуло Валерию. Она встала со своего места и с воинственным видом опять прошла в туалет. Там, помедлив в нерешительности какое-то мгновение, нажала на кнопку «Медицинская помощь». В кабинку туалета вбежала стюардесса, держа наготове аптечку с медикаментами.
        — Вам плохо?  — спросила она встревоженно и попыталась подхватить Валерию под руку.
        — Нет, я вполне здорова,  — ответила Валерия,  — но мне действительно нужна ваша помощь.
        И она кратко изложила историю своего странного похищения.
        — Мне нельзя выходить в зал ожидания! Там меня встретят бандиты!
        — Мы вызовем полицейских,  — деловито произнесла стюардесса.  — Они войдут в салон через кабину пилотов, и вы сразу же после приземления окажетесь под их защитой.
        — Нет, я не могу оставаться в Мадриде! Мне надо срочно вернуться в Каракас: там у меня очень важное дело. Понимаете, завтра утром я непременно должна быть в Каракасе… Возможно…  — Валерия на секунду умолкла, поразившись своей догадке.  — Возможно, меня затем и отправили в Мадрид, чтобы я не смогла сделать то, что должна сделать завтра в Каракасе!
        Стюардесса ничего не поняла из сказанного Валерией, лишь устало спросила:
        — Так что будем делать?
        — Могли бы вы провести меня в здание аэропорта через служебный вход? Там бы я посидела в комнате бортпроводников, а вы бы купили мне билет на ближайший рейс до Каракаса. Потом бы я так же, вместе с экипажем, прошла в самолет, минуя зал ожидания. Те, кто меня должен встретить, решат, что произошла какая-то накладка, и станут ждать следующего рейса из Каракаса…
        — Вы очень рискуете,  — сочла своим долгом заметить стюардесса. Приключенческий азарт пассажирки, видимо, передался и ей, поскольку она улыбнулась Валерии с видом заговорщицы и добавила: — Попробую уговорить экипаж!
        Затем она, поддерживая под руку Валерию, провела ее через весь салон и помогла устроиться на сиденье.
        — Вам плохо?  — спросил сосед.
        — Да, немного укачало,  — кивнула Валерия и, полуприкрыв глаза, стала боковым зрением наблюдать за соседом: вдруг он и есть тот самый «провожатый?»
        — Я могу быть чем-нибудь полезен?  — участливо произнес сосед.
        Валерия отрицательно покачала головой.
        В это время к ним подошла стюардесса и, подавая Валерии стакан с каким-то питьем, многозначительно посмотрела на нее:
        — Вот, я принесла вам то, что обещала. Средство надежное, оно вам непременно поможет. А если все же почувствуете себя плохо — нажмите на кнопку.
        — Спасибо,  — с таким же многозначительным подтекстом ответила Валерия.  — Я вам очень признательна.
        Когда самолет уже приземлился, но пассажиров еще не пригласили к выходу, та же стюардесса подошла к Валерии.
        — Как вы себя чувствуете?
        — Признаюсь, не очень хорошо,  — сказала Валерия чистую правду, так как ее опять охватил страх.
        — Я помогу вам выйти,  — пообещала стюардесса.  — Давайте только пропустим пассажиров. Посидите пока.
        — Если надо, я тоже могу помочь,  — предложил свои услуги сосед, но весь его вид говорил обратное: простите, девушки, очень тороплюсь и буду рад, если вы обойдетесь без меня.
        — Спасибо, в этом нет необходимости,  — ответила стюардесса, и он расплылся в счастливой улыбке.
        — Всего доброго! Поправляйтесь. Надеюсь, все обойдется наилучшим образом.
        — Я тоже надеюсь. До свидания,  — слабым голосом произнесла Валерия.
        Бортпроводники внимательно осмотрели салон, и, убедившись в том, что все пассажиры покинули самолет, провели Валерию в пилотскую кабину.
        — Ну что решили, сеньорита?  — спросил командир экипажа.  — Будем вызывать полицию? Или, может, позвоним вашим родителям? Пусть приедут и заберут вас.
        — Нет, я должна помочь одному человеку в Каракасе!  — решительно заявила Валерия.  — Отправьте меня, пожалуйста, обратно!
        — Вы уверены, что поступаете правильно? А если те же бандиты встретят вас в аэропорту Каракаса?
        — Для этого они должны увидеть, что я туда улетела!  — возразила Валерия.  — Но вы ведь мне поможете пройти в самолет незамеченной? Прошу вас!  — Валерия умоляюще посмотрела на командира экипажа.  — Они не смогут догадаться, что я сразу же повернула обратно! Подумают, что упустили меня где-то здесь, в аэропорту, и будут искать по всему Мадриду…
        — Ладно, пойдемте,  — сказал командир экипажа.  — Вы, кажется, не робкого десятка, а мы, летчики, уважаем в людях смелость.
        Ближайший рейс на Каракас был через полчаса, и только что приземлившийся экипаж в полном составе провожал Валерию в обратный полет. На всякий случай они набросили ей на плечи форменный плащ стюардессы, и теперь уже вместе с другим экипажем Валерия прошла в самолет. Также на всякий случай дружная команда пилотов и бортпроводников решила провезти Валерию в своем служебном отсеке и не выпускать ее в пассажирский салон. Резон в такой предосторожности был: ведь похитители в конце концов могли догадаться о маневре Валерии и справиться, покупала ли она билет до Мадрида. А она как раз билета не покупала! Это совсем собьет преследователей с толку, они продолжат поиск Валерии в Мадриде. Она же, выиграв столь необходимое время, успеет завтра спасти своего друга в Каракасе, а уж там можно будет прибегнуть и к помощи полиции, если понадобится.

        Цуниге, битый час метавшемуся между залом ожидания и стоянкой такси, постепенно стало казаться, что он сошел с ума. Да, сбрендил, свихнулся, потерял чувство реальности! Оказался внутри какого-то мистического действа, затеянного, вероятно, самим сатаной. Ведь не мог Цунига, будь он в здравом уме и твердой памяти, упустить вышедшую из самолета Валерию Де Монтиано! Не мог, потому что отлично знал ее в лицо. Не мог, потому что не новичок в своем деле, а стало быть, рассеянность и всякое там разгильдяйство ему не присущи. Перепутать номер рейса он тоже не мог: память у него, до сегодняшнего дня, по крайней мере, была безупречной. Неужели сам босс что-то напутал? Но как его спросить об этом? Стоит только заикнуться, что Валерия Де Монтиано как сквозь землю провалилась, и можно прощаться с жизнью. Сеньор Санчес подобных промашек никому не спускает.
        Однако метаться, расталкивая пассажиров, провожающих и встречающих, далее было бессмысленно. Цунига понимал это несмотря на, казалось, помутившийся рассудок. «Ну, сошел с ума,  — размышлял Цунига.  — Так в чем же моя вина? Это может случиться с каждым».
        — Ха-ха-ха!  — раздался у него за спиной громкий смех, и Цунига не сразу обернулся, боясь увидеть перед собой хохочущего дьявола, с удовольствием потирающего копытца.
        Но Цунига все же был мужественным человеком, а потому усилием воли заставил себя обернуться. В нескольких шагах от него беседовали двое мужчин: один с постной физиономией рассказывал, видимо, что-то смешное, а другой прямо-таки помирал от хохота, обеими руками держась за живот. Рожек и копыт Цунига у хохочущего не заметил — человек как человек.
        — Тьфу, проклятие!  — выругался Цунига и внезапно вспомнил, что в подобных случаях, кажется, принято креститься.  — Господи, прости и помилуй мою душу грешную,  — прошептал он, истово крестясь.  — Помоги мне, Господи, объяснить все случившееся сеньору Санчесу.
        Родриго в это время тоже начинал понемногу нервничать: где этот негодяй Цунига? Почему он до сих пор не явился с докладом о том, что Валерия благополучно прибыла домой? Самолет до Каракаса улетел вовремя, Корхес об этом сообщил по телефону. Может, что-то непредвиденное произошло в пути? Какая-нибудь гроза, например. И самолет приземлился где-то в другом городе? Так неужели этот олух не мог догадаться, что надо позвонить и сказать хозяину о задержке самолета в пути?
        Разгневанный Санчес сам набрал номер аэропорта и выяснил, что самолет из Каракаса прибыл точно по расписанию.
        Следующий его звонок был сеньору Де Монтиано.
        Тот как раз собирался в свой банк и уже от порога гостиной вернулся к телефону.
        — Что-нибудь случилось?  — почему-то встревожился Де Монтиано, услышав голос Санчеса, который в это время обычно им не звонил.
        — Нет, все в порядке,  — как можно более спокойно промолвил Санчес.  — Просто я боялся, что Валерия может рано уйти из дома, а у меня к ней срочное дело. Вы не могли бы ее позвать к телефону?
        Де Монтиано замялся, не зная, что ответить, а затем бодреньким голосом заявил:
        — Вы не зря опасались, Родриго. Моя дочь действительно уже успела уйти. Да и я сам тороплюсь, вы меня чудом застали дома…
        — Простите, что побеспокоил вас,  — сказал на прощание Родриго.
        «Вы никудышный актер, сеньор Де Монтиано,  — добавил он уже про себя.  — Покрываете дочь? Не хотите говорить, что она помчалась вдогонку за Карлосом Гальярдо? Но где же, черт возьми, она сейчас находится? И где этот подонок Цунига?!»

        Глава 53

        Яриме приходилось не просто. Лежачий больной нуждался в постоянном присмотре, а Яриме все-таки надо было хоть иногда покидать дом, чтобы купить продуктов и трав в аптеке. Прислугу она нанимать не хотела, опасаясь присутствия в доме постороннего человека, обращаться за помощью к филеру, приставленному к ней Санчесом, считала ниже своего достоинства.
        Но вот Лино вновь уехал по делам в Неаполь, и поэтому Ярима пригласила к себе Веронику. Лино даже обрадовался предложению Яримы, поскольку побаивался оставлять жену одну — мало ли что может случиться с беременной женщиной! В ее положении даже обычное головокружение бывает опасным.
        Вероника тоже отнеслась к предложению Яримы одобрительно. Погода стояла солнечная, и провести несколько дней, а то и недель за городом представлялось ей и привлекательным, и полезным. Заботы о больном Веронику не смущали. К тому же она брала с собой служанку, которой в городской квартире без хозяев делать было нечего.
        Словом, на время отсутствия Лино Вероника переселилась к Яриме, и теперь они ухаживали за Херманом вдвоем. Целебные отвары из трав помогали ему и на этот раз, и вскоре он почувствовал себя гораздо лучше. Узнав сидящую у его постели Веронику, Херман улыбнулся ей.
        — Я доставил тебе много хлопот?  — спросил он.  — Прости меня.
        — О чем ты говоришь, Херман?  — воскликнула обрадованная Вероника.  — Это такое счастье, что ты пришел в себя. Тебе было совсем худо!
        — Я выкарабкаюсь, вот увидишь!  — пообещал Херман и вновь впал в дремотное полубессознательное состояние.
        В другой раз, открыв глаза, он увидел Яриму, но решил, что бредит, и поспешил зажмуриться, прогоняя болезненное состояние вместе с видением.
        Ярима вновь утвердилась в мнении, что он не желает ее видеть, и старалась, чтобы у его постели в основном дежурила Вероника, хотя ей было неловко перед сестрой — функция сиделки все-таки трудновата для беременной.
        Но Вероника с большой охотой ухаживала за Херманом. Он был ее давним другом. Влюбленность, которую испытывала к нему когда-то Вероника, теперь прошла, но осталось теплое дружеское чувство. И с рукоделием в руках она проводила долгие часы у постели больного.
        Херман потихоньку набирался сил, болтал с Вероникой о пустяках, и в такой непритязательной беседе они находили взаимное удовольствие. По просьбе Яримы Вероника не упоминала о ней в разговоре, чтобы не раздражать Хермана и не вредить его лечению. Предстать перед ним Ярима собиралась потом, когда он совсем окрепнет.
        — Что, Ярима здесь? Или она привидилась мне в бреду?  — спросил, однако, Херман.
        — Она привидилась тебе, Херман?  — вместо ответа задала вопрос Вероника.  — А что, ты не рад был ее повидать?
        — Рад, конечно,  — ответил Херман.
        Вероника сочла его ответ ничего не значащей любезностью и поспешила успокоить.
        — Нет, свидание с ней тебе не грозит. Она где-то далеко. Я даже сама не знаю, где.
        — Жаль,  — произнес Херман, и его сожаление было вполне искренним: он подумал, что с помощью Яримы он сможет быстрее и легче добраться до Санчеса. «На сей раз я сумел бы вытрясти из нее все, что мне необходимо для того, чтобы незаметно проникнуть в логово Санчеса».
        Вероника спросила его о детях, и Херман стал рассказывать о Мартике и Хермансито, однако из осторожности добавил:
        — Ты ведь знаешь, Вероника, о моем несчастье? Ирена и дети погибли во время пожара. Но я никак не могу в это поверить. Вот я тебе рассказываю о своих детях, а они стоят передо мной, как живые.
        — Прости, я затронула болезненную тему,  — поспешила исправить ошибку Вероника.  — Я не знала… Это, действительно, тяжкое горе…
        — Нет, ничего, воспоминания о детях и Ирене, пожалуй, даже придают мне сил,  — успокоил ее Херман.
        Вероника не стала пересказывать этот разговор Яриме, чтобы не возбуждать в ней ревность. Надежды сестры на восстановление брака с Херманом теперь казались Веронике особенно безнадежными: она воочию убедилась, что Херман всем сердцем принадлежит тем, кто навсегда ушел из его жизни. Но, может быть, Ярима тоже это понимает и не стремится завоевать его сердце, а просто хочет быть рядом с ним, как это было прежде? Вот только сумеет ли Херман простить ей убийство Альваро?
        С Херманом Вероника по-прежнему не заводила разговоров о Яриме, но он сам спросил о ней, когда почувствовал, что уже достаточно окреп.
        — А Ярима так и не разыскала тебя с тех пор, как бежала из Венесуэлы?
        — Нет,  — заученно ответила Вероника.
        — Жаль. Если бы ты знала, где она сейчас, то я бы попросил тебя связаться с нею.
        — Зачем?  — растерянно спросила Вероника.
        — Я тебе не рассказывал всего,  — вздохнул Херман.  — Ярима опять вмешалась в мою судьбу и сделала это с присущим ей вероломством…
        Он умолк, не желая волновать Веронику, но она проявила настойчивость:
        — Нет, ты доскажи все до конца. Что она с тобой сделала?
        — Ну, представь себе, что Ярима сумела выкрасть меня!  — рассмеялся Херман, стараясь перевести этот разговор в шутку.  — Но и я оказался не так прост: сбежал от нее! А вот теперь подумал, что она могла бы мне пригодиться.
        «Молодец, Херман!  — мысленно похвалила его Ярима, подслушивавшая за дверью.  — Я рассчитывала на твою деликатность, и ты меня не подвел».
        Зачем она понадобилась Херману, Ярима, в общем, догадывалась. Санчес сказал ей, что с Манчини все кончено, и Херман теперь сможет с ним встретиться только на том свете. О том, что Херман опередил их и уже повидался с Манчини, ни Санчес, ни Ярима даже и помыслить не могли. Поэтому Ярима решила: «Если я предстану перед Херманом, то он будет требовать, чтобы я вывела его на Манчини». Такой поворот теперь не страшил ее — в смерти Манчини Херман сможет легко убедиться, прочитав газеты, которые она для него уже приготовила.
        Но что же делать дальше? Санчес, обезвредив Манчини, кажется, немного успокоился и насчет Хермана. Во всяком случае, заявил, что если Яриме все же удастся сломить Хермана, то он, Санчес, предложит ему неплохую работу, приличное жалованье и виллу в живописном местечке, где они с Яримой смогут вполне счастливо провести остаток жизни.
        Ярима верила и не верила Санчесу. Ведь он и прежде сомневался в том, что Ярима сумеет заполучить Хермана в мужья, а теперь, после побега, Санчес должен был только укрепиться в своих сомнениях. «Имей в виду: если твоя затея провалится, то дальнейшую судьбу Хермана Гальярдо буду решать я»,  — припомнилась Яриме фраза из их давнего разговора с Санчесом. Так что, скорее всего, это — ловушка. Родриго просто усыпляет бдительность Яримы, чтобы она сама привела к нему Хермана.
        Но к чему гадать о том, что в принципе невозможно? Ведь Херман, судя по всему, не отказался от мысли поквитаться с обидчиками…
        И опять Ярима пришла к тому же выводу: столкновение Хермана и Родриго неизбежно. А ей остается только принять сторону Хермана и сделать все, чтобы в этой беспощадной схватке победил непременно он.
        Но победа в данном случае может означать только одно: физическое уничтожение Санчеса. То есть — убийство. Сможет ли Херман пойти на это? Сможет. Ведь у него не будет другого выхода, если он избрал для себя месть. Что ж, отомстив Санчесу, Херман поставит себя вне закона и окажется таким же изгоем, как Ярима. Он тоже не сможет вернуться к своей семье, и тоже будет обречен на изгнание, как Ярима. Волей-неволей ему придется оставаться с ней, с Яримой…
        Таким образом, решение было принято, и решение единственно верное, Ярима в этом не сомневалась. Она верила в свою судьбу и удачу, как верила в своих темных богов, которым не уставала молиться все это время.

        Глава 54

        Из солнечного мадридского дня Валерия опять вернулась в ночь, правда, уже близившуюся к рассвету. К прокурору Темесу ехать было слишком рано, а звонить в такой час Ирене — неудобно. И хотя Валерия понимала, что Ирена и Амалия наверняка обеспокоены ее исчезновением, но тревожить их своим звонком сразу по возвращении не стала. Ехать же туда сейчас она тем более не решилась: ей казалось, что похитители все еще бродят вокруг дома, дожидаясь ее появления.
        Одна из бортпроводниц, с которой Валерия особенно подружилась в полете, пригласила ее к себе домой:
        — Немного отдохнете и приведете себя в порядок перед важной встречей.
        Валерия с благодарностью приняла это предложение. Из дома своей новой подруги она и позвонила Ирене. Та сразу же отозвалась на звонок:
        — Где вы? Что случилось? Мы не спали всю ночь.
        — Расскажу при встрече,  — не стала вдаваться в подробности Валерия.  — Буду ждать вас в полицейском участке.
        — Мы сейчас же туда выезжаем!
        Встретившись с Иреной и Амалией, Валерия рассказала им о своем странном приключении.
        — Надо сейчас же заявить в полицию!  — воскликнула Амалия.  — Кто знает, что эти преступники способны сделать еще.
        — Нет, не надо,  — остановила ее Валерия.  — Я уже все обдумала. Если рассказать полицейским то, что услышали сейчас вы, они, чего доброго, сочтут меня сумасшедшей. И тогда мое свидетельство об алиби тоже могут не принять всерьез.
        — Да, пожалуй, вы правы,  — поддержала Валерию Ирена.  — Полицию пока не будем ставить в известность. Но я попрошу Даниэля и Галаррагу, чтобы они ни на секунду не оставляли вас без присмотра.
        — А теперь пойдем к Карлосу?  — предложила Амалия, которой не терпелось увидеться с сыном.
        — Идите без меня,  — сказала Валерия и тяжело вздохнула.  — Я должна поговорить с Темесом прежде, чем увижу Карлоса. Не хочу, чтобы они заподозрили, будто во время свидания я убедила Карлоса переменить показания.
        Амалия подивилась такой рассудительности молодой девушки.
        — Наверное, испуг пошел мне на пользу,  — пошутила в ответ Валерия.  — После шока мои мозги стали соображать лучше.

        Темес выслушал заявление Валерии с недоверием, которое даже не пытался от нее скрыть.
        — Сеньорита, мне очень жаль вас,  — с отеческой теплотой в голосе сказал он Валерии.  — Вы хотите выгородить своего возлюбленного, и по-человечески я могу это понять…
        — Карлос не…  — Валерия хотела решительно возразить Темесу, сказать, что Карлос вовсе не возлюбленный, а просто друг, но вовремя спохватилась.
        — Не пытайтесь мне возражать,  — по-своему понял ее намерения Темес.  — Я знаю, насколько опасен Карлос Гальярдо…
        — У вас нет доказательств!  — возмущенно воскликнула Валерия.
        — Сейчас я говорю не об уголовных преступлениях, которые, действительно, пока еще нуждаются в доказательствах,  — пояснил Темес.  — Я говорю о другой опасности Карлоса Гальярдо. Вы, наверное, не знаете, что на этом человеке лежит какое-то заклятие. Все девушки, которые в него влюблялись, кончали плохо, даже трагически. Его первая жена, Росалинда, попросту погибла. Еще одна девушка, Клаудия, тоже, по сути, загубила свою жизнь из-за Карлоса. Темес горестно вздохнул и, помолчав некоторое время, продолжил: — Ну а история с Иреной Ривас вам, вероятно, известна. Эта женщина тоже претерпела немало горя благодаря все тому же Карлосу.
        — Сама Ирена так не считает!  — дерзко заметила Валерия.  — И не надо судить о том, чего вы не знаете.
        — Это Карлос рассказывал вам, как он «осчастливил» Ирену?  — язвительно спросил Темес.
        — Нет. Мне говорила это Ирена Гальярдо!  — с вызовом ответила Валерия.
        — Ну что ж, я не удивлюсь, если и сеньора Гальярдо не понимает, кто был причиной всех ее несчастий. Такая позиция мне хорошо знакома. Почему-то все женщины, ставшие жертвами Карлоса Гальярдо, не держат на него зла. Бывает, что в отчаянии они пытаются мстить своему ненаглядному, но все это делается лишь затем, чтобы вернуть его себе любой ценой!  — Темес настолько разволновался, что не заметил, как стал нервно ходить из угла в угол по кабинету.
        — Но это личное дело тех женщин, высказала свое мнение Валерия.
        — Личное? Вы говорите личное?  — возмутился Темес. Тогда хоть на секунду задумайтесь о своем отце. Будет ли он счастлив от того, что Карлос Гальярдо покалечит вашу судьбу?
        Вспомнив о размолвках с отцом, начавшихся, действительно, после ее знакомства с Карлосом, Валерия приумолкла.
        — Да будь моя воля,  — продолжал между тем Темес,  — я бы на всю жизнь упрятал этого Гальярдо за решетку, чтобы ни одна девушка больше не смогла его увидеть!
        — Теперь я понимаю, насколько предвзято вы к нему относитесь,  — заявила Валерия.
        — Сеньорита, это не предвзятость, с болью произнес Темес.  — У меня сердце кровью обливается, когда я гляжу на вас. Такая чистая, благородная девушка, и, посмотрите, что сделал с вами Карлос Гальярдо: он заставил вас лжесвидетельствовать.
        — Нет!  — возмутилась Валерия.  — Никто меня не заставлял!..
        — Да какая разница, говорил ли он вам это прямо, или вы сами решились на такой поступок,  — с досадой произнес Темес.  — Ведь суть от этого не меняется.
        — Вот и рассматривайте меня просто как свидетеля,  — начиная выходить из себя, сердито произнесла Валерия.  — А чувства мои к Карлосу Гальярдо оставьте, пожалуйста, в покое!
        — Хорошо,  — устало согласился Темес,  — перейдем к делу. Я с самого начала не сомневался, что мои увещевания окажутся бесполезными… Сейчас я приглашу сюда Гальярдо — для очной ставки. А вы побудьте в соседней комнате.

        Карлос был ошеломлен услышанным от Темеса. Валерия? Здесь? Почему же Ирена и мать ему об этом ничего не сказали? Не знают, что Валерия задумала его спасти? Но как она догадалась пойти к самому Темесу?..
        — Что скажете, Гальярдо?  — прервал его лихорадочные мысли Темес.  — Как я, по-вашему, должен отнестись к заявлению сеньориты Де Монтиано?
        Карлос молчал, а у Валерии, находившейся в соседней комнате, все внутри оборвалось. Неужели он откажется от помощи? Может, зря она не предупредила его заранее?
        — Молчите?  — язвительно усмехнулся Темес.  — Пытаетесь поиграть в благородство или в самом деле потеряли дар речи от такого роскошного подарка? Не ожидали, что ваша очередная жертва способна поступить столь самоотверженно?..
        Валерия усилием воли заставляла себя не двигаться с места, пока ее не позовут. Но как же ей хотелось высказать прямо в лицо Темесу все, что она о нем думает!
        Карлоса, наоборот, устраивал монолог Темеса, потому что давал возможность выиграть время для обдумывания ответа. Как ему следует поступить, Карлос не знал. Все отрицать? И тем самым подтвердить, что Валерия лжесвидетельствовала? А если принять ее помощь, то Валерии затем придется повторить свои показания в суде… Это окончательно поссорит ее с отцом…
        — Ну так что, Гальярдо?  — обратился к нему Темес.  — Будете говорить правду или не хватит силенок отказаться от ложного алиби?
        — Я не хотел, чтобы имя этой девушки фигурировало в ваших протоколах,  — заговорил, наконец, Карлос.
        — Ах-ах, какое благородство!  — не удержался от комментария Темес.
        — Но Валерия Де Монтиано действительно была со мной в той поездке,  — продолжал Карлос, не обращая внимания на язвительное замечание прокурора.
        — Так, и что было дальше?  — оживился Темес.
        — А ничего!  — решительно заявил Карлос и прямо посмотрел Темесу в глаза.  — Ничего такого, что дало бы вам право трепать доброе имя этой благородной девушки!
        — Я не понял, вы отрицаете ее показания?  — растерянно спросил Темес.
        — Сейчас объясню,  — угрожающе произнес Карлос. Вы на моих глазах уничтожите эту бумагу и магнитофонную запись, если таковая имеется. Теперь понятно? Вы должны забыть имя этой девушки! Она к вам не приходила, и вы ее никогда не видели! Делайте это немедленно, Темес!
        — Я не знал, что вы, к тому же, еще и сумасшедший, Гальярдо,  — пробормотал Темес, не ожидавший такого поворота событий.
        — Если вы действительно так печетесь о благе невинной девушки,  — продолжал настаивать Карлос,  — то выполните мою просьбу!
        Темес смотрел на Карлоса, словно не узнавая его. Впервые несчастному отцу подумалось, что, может, не зря девушки всем сердцем прикипают к этому человеку. Пожалуй, его есть за что любить! Сейчас Темес не сомневался в том, что благородный поступок Карлоса был искренним. Защищает честь девушки в ущерб себе? Да, на это не всякий решится.
        — Но, может, вам не стоит отказываться от свидетельства сеньориты Де Монтиано?  — произнес Темес как бы помимо воли.  — Я вижу, эта девушка вам тоже дорога… Не исключено, что вы ее даже любите… Словом, я готов признать ваше алиби.
        — И Валерии придется на суде рассказывать, как она провела ночь в моем номере?  — с укоризной посмотрел на него Карлос.
        — А вы предпочитаете, чтобы вас осудили за убийство?
        — Нет. Я надеюсь, что итальянская полиция и капитан Портас найдут настоящих убийц Манчини и моего отца!
        — Ах, вот оно что!  — вновь закусил удила Темес.  — Значит, надеетесь на Портаса?..
        — Сеньор Темес, не слушайте его!  — выбежала из соседней комнаты Валерия.  — Вы же видите, что он все отрицает только из-за меня. А я не боюсь суда! Я где угодно и кому угодно могу заявить, что провела ту злосчастную ночь вместе с Карлосом. Я не стыжусь этого, поймите вы оба!
        Слезы хлынули из глаз Валерии, она на секунду смолкла, не зная, какие слова еще можно найти, чтобы они прозвучали убедительно и для Карлоса, и для Темеса.
        Карлос обнял Валерию за плечи, приговаривая: «Успокойся, девочка моя, милая моя…» А Темес принес для Валерии стакан воды:
        — Выпейте, пожалуйста. Успокойтесь. Сеньорита, право же, вам не следует так расстраиваться. Теперь я понял, почему подследственный не упоминал вашего имени на прежних допросах. И должен признать, это делает ему честь.
        — Спасибо вам, сеньор Темес,  — сквозь слезы улыбнулась Валерия, чем окончательно тронула сердце прокурора.
        — Значит, вы не боитесь повторить свои показания в суде?  — спросил он, все решив и за Валерию, и за Карлоса.
        — Нет, не боюсь!  — решительно ответила Валерия.
        — Что ж, Гальярдо, вам, как всегда, везет на хороших девушек,  — сказал с грустью Темес.  — И если действительно окажется, что вы не причастны к тем убийствам, то упаси вас Бог сделать несчастным еще и это чистейшее создание! Клянусь, я сам тогда удавлю вас собственными руками!

        Пока Валерия рассказывала Ирене и Амалии о своей беседе с Темесом, а затем и с Карлосом, в кабинет к отцу вошла Клаудия.
        — Ты все еще не выпустил Карлоса на свободу?  — начала она с порога.
        — Если я выпущу его, то тебе негде будет с ним видеться,  — принял вызов Темес.  — Сейчас ты можешь вдоволь наглядеться на него, хотя бы сквозь решетку, а на воле он тебя не подпустит к себе и на шаг.
        — Это не твоя забота,  — обиделась Клаудия.  — Ты просто ненавидишь Карлоса, потому и придумал все эти несусветные обвинения. Да Карлос мухи не обидит, а чтобы убить человека!.. К тому же Хермана, которого он так любил!..
        — Ну все, хватит,  — строго сказал Темес.  — Я сыт по горло разговорами о Гальярдо. Скажи лучше, когда ты собираешься вернуться к мужу? Ты звонила ему?
        — Пока ты не снимешь с Карлоса все обвинения — я не уеду!  — заявила Клаудия.
        — Господи!  — застонал Темес.  — Вразуми мою несчастную дочь! Она совсем выжила из ума. Да неужели ты все еще надеешься, Клаудия, что Карлос когда-нибудь удостоит тебя своим вниманием?
        — А почему бы и нет?!  — усмехнулась Клаудия.
        — А потому, что тут возможны только два варианта: или Гальярдо проведет остаток своих дней в тюрьме — за убийство отца, или… женится на Валерии Де Монтиано!
        — На ком женится? Повтори!  — потребовала Клаудия.
        — На девушке, которую он любит!
        — А ты почем знаешь? Откуда у тебя такие сведения?
        — Сам видел!  — развел руками Темес.  — Только что. Вот здесь, в собственном кабинете.
        — Что ты видел?  — совсем разозлилась Клаудия.
        — Как твой Карлос защищал эту девушку и какими глазами смотрел на нее. Конечно, я могу понять Гальярдо. Эта Валерия — чистый ангел, ее невозможно не любить.
        — Ты совсем свихнулся, папочка?  — подозрительно посмотрела на него Клаудия.  — Можешь рассказать внятно, что тут произошло.
        — Могу. Для тебя это должно быть полезным…

        Оказавшись с Карлосом наедине в комнате свиданий, Валерия не знала, что сказать, и боялась поднимать на него глаза. Впервые за все время их знакомства она ощутила неловкость в общении с Карлосом.
        Но он сам поспешил прийти на помощь:
        — Прости меня за все,  — сказал Карлос и поцеловал руку Валерии.  — Я втянул тебя в ужасную историю.
        — О чем ты говоришь?  — горячо запротестовала Валерия.  — Ты ни в чем не виноват!
        Они и не заметили, как стали обращаться друг к другу на «ты».
        — Я не виноват в том, что мне инкриминирует Темес,  — сказал Карлос.  — Но из-за меня у тебя возникли неприятности.
        — Карлос, я ни секунды не сомневалась в твоей невиновности,  — заверила его Валерия.  — Все утрясется, тебя оправдают. Это недоразумение когда-нибудь кончится.
        — Я надеюсь, что настоящие убийцы будут найдены, и тебе не придется свидетельствовать на суде. Но я еще не сказал, как благодарен тебе… Не умею, не нахожу слов… Тут все слова бессильны… Единственное, в чем могу тебя заверить: я никогда не позволю, чтобы ты была несчастна по моей вине. Наоборот, сделаю все, чтобы ты была счастливой!.. Если, конечно, ты этого захочешь…
        Карлос смутился, поняв, что сказал, пожалуй, лишнее.
        — Я уже счастлива, Карлос!  — восторженно воскликнула Валерия.  — Счастлива, что вижу тебя, говорю с тобой… А скоро ты выйдешь отсюда, и это будет самое большое счастье в моей жизни!
        — Милая моя, хорошая моя,  — приговаривал Карлос, гладя ее по волосам, по руке.  — Все так и будет, как ты говоришь. Потому что я ни в чем не виновен, а ты… Ты — просто чудо!
        Карлос умолк, боясь опять сказать что-нибудь лишнее, преждевременное.
        — Мы увидимся завтра!  — пообещала Валерия на прощание.  — Думаю, Темес мне разрешит. Он не такой уж страшный, как мне его описывали.
        — Ты сумела растопить лед в его сердце!  — ласково улыбнулся Карлос.  — Он не смог устоять перед тобой.
        — Это еще не все, на что я способна!  — поддержала шутку Валерия.  — Скоро он из обвинителя превратится в твоего адвоката!
        — Теперь я этому нисколько не удивлюсь, потому что твои возможности безграничны.
        Карлос обрадовался, что хотя бы таким образом может высказать свое восхищение Валерией.
        Они простились тепло и весело. Прежнее ощущение легкости и радости было полностью восстановлено. Валерия шла по мрачному тюремному коридору, счастливо улыбаясь.
        — Так вот, значит, вы какая — Валерия Де Монтиано!  — преградила ей дорогу Клаудия.  — Улыбаетесь? Надеетесь, что он полюбит вас? Как бы не так! Для Карлоса никого, кроме Ирены, на этом свете не существует! Уж поверьте мне. Я сама — потерпевшая. Да, не удивляйтесь. Карлос Гальярдо — это яд, который способен отравить всю вашу жизнь. Поэтому бегите от него, если не поздно. Бегите, и никогда не возвращайтесь в эту ловушку по имени Карлос Гальярдо! Иначе вы пропадете, как пропала я. После Карлоса невозможно полюбить кого-нибудь другого. Мне, по крайней мере, так и не удалось. Но, может, для вас это еще не поздно… Словом, бегите отсюда, милая девушка! Уносите ноги!
        Валерия ничего не ответила незнакомке, но подойдя к Ирене и Амалии, спросила:
        — Кто эта странная женщина?
        — Дочь прокурора Темеса, Клаудия,  — ответила Ирена.  — Она вас чем-то обидела?
        — Нет, просто она показалась мне странной.

        Глава 55

        Когда Валерия снова вернулась в дом Эстелы, Даниэль передал, что уже дважды звонил сеньор Де Монтиано и был явно чем-то встревожен.
        — Я не стал рассказывать ему о вашем исчезновении,  — произнес Даниэль смущенно,  — и наобещал, что вы позвоните ему сразу же, как только вернетесь.
        — Спасибо, вы поступили очень мудро,  — ответила Валерия.  — Как видите, я нашлась, и сейчас же позвоню папе.
        Сеньора Де Монтиано, как выяснилось, встревожил звонок Санчеса.
        — Что еще он тебе наговорил?  — недовольно спросила Валерия.
        — Ничего особенного. Ему нужна была ты — по какому-то срочному делу.
        — И он очень рассердился, когда узнал, что я уехала в Каракас,  — продолжила за отца Валерия.
        — Нет, я не смог сказать ему этого,  — печально произнес Де Монтиано.  — Мне пришлось соврать, будто ты ушла куда-то по делам.
        — Папа, я уже говорила тебе вчера, что не вижу в этой поездке ничего постыдного. Мой друг оказался в сложной ситуации, а я могу ему помочь. Что ж в этом плохого?
        — Ты знаешь мое мнение на сей счет,  — проворчал в трубку Де Монтиано.  — Девушка мчится за мужчиной на другой континент…
        — Папа, мы ведь вчера договорились, что не будем это обсуждать. Ты просто поверь мне на слово. Уверяю тебя, я все делаю правильно. Сегодня я в этом еще больше убедилась.
        — Ладно, не будем,  — скрепя сердце согласился отец.  — Но я не намерен больше врать Санчесу. Будь добра, сама позвони ему и скажи, где ты сейчас находишься.
        — Нет, я не стану ему звонить,  — решительно заявила Валерия.  — С какой стати я должна перед ним отчитываться? Если он позвонит тебе снова, ты скажи ему прямо, что я уехала в Каракас к Карлосу Гальярдо!
        — Ты ставишь меня в весьма неловкое положение,  — заметил Де Монтиано.
        — Прости, папочка. Но я не могу и не хочу звонить Родриго. Пойми меня, пожалуйста.
        — Возможно, ты права,  — согласился Де Монтиано.  — Я попробую все объяснить ему как-нибудь поделикатнее. Но скажи, что у тебя с голосом? Он кажется мне усталым или даже болезненным. Ты здорова, дочка?
        — Да, папочка, вполне! Только очень устала, ты угадал. Сейчас пойду отсыпаться, а завтра тебе позвоню.

        После всех треволнений, страхов и перелетов через океан Валерия, действительно, едва держалась на ногах. Больше всего на свете ей хотелось сейчас спать, но в огромной семье Эстелы еще предстоял обед, и Валерия не смогла противостоять уговорам радушной хозяйки. Медленно, буквально засыпая на ходу, она побрела в столовую, и вдруг услышала у себя за спиной вкрадчиво-напевный баритон, который мгновенно развеял ее сонливость.
        — Я, к сожалению, не смогу остаться на обед,  — сказал Федерико, обращаясь к Ане Росе.  — Срочное дело в городе.
        Обернувшись, Валерия увидела, как Ана Роса молча пожала плечами — дескать, не смею задерживать. Обладатель приятного баритона улыбнулся в ответ Ане Росе и направился к выходу.
        Валерия продолжала стоять в той же напряженной позе, пытаясь понять, что же заставило ее так встрепенуться.
        — Пойдемте, пойдемте,  — взяла ее под руку Ирена.  — Вам непременно надо хоть немного поесть.
        — Да, я иду,  — рассеянно произнесла Валерия.
        Но и за обедом она продолжала искать причину своего внезапного беспокойства. Оно, бесспорно, исходило от голоса того мужчины. Но чем именно взволновал ее этот голос? Валерия постаралась как можно более точно восстановить в памяти услышанную фразу. «К сожалению, не смогу остаться на обед». Вроде бы ничего настораживающего. Может, все дело в тембре или интонации? Валерия напрягла память и теперь голос незнакомца прозвучал в ее сознании со всеми интонационными и тембровыми оттенками. Одновременно с этим она почувствовала, как ее будто что-то кольнуло в лопатку. Нож! Да, точно такое же ощущение она испытала вчера, когда похититель приставил нож к ее лопатке! «Сейчас я сниму с вас этот, согласен, не слишком приятный головной убор»,  — сказал он тогда. И, если бы не нож, приставленный к лопатке, то можно было бы подумать, что это говорит не бандит, а наоборот,  — спаситель, вызволяющий ее из плена. Так вот где она слышала и бархатистый баритон, и эту словно бы извиняющуюся интонацию!
        Потрясенная таким открытием, Валерия попыталась сравнить внешность двух мужчин. Первого она видела только со спины. Но, кажется, и рост, и фигура совпадают. Только тот, первый, запомнился ей грозным, монументальным и неумолимым. Этакая статуя Командора. А второй был мягким, пластичным, и, словно струясь, перетекал от центра гостиной к выходу.
        «Нет, вероятно, просто похожие голоса»,  — решила Валерия, но тем не менее после обеда подошла к Ане Росе и спросила, кто был тот сеньор, с которым Ана Роса накануне разговаривала в гостиной.
        — Интересный мужчина, не правда ли?  — начала Ана Роса в своей манере, но, увидев странное волнение Валерии, переменила тон.  — Он показался вам знакомым?
        — В общем, да,  — после некоторой паузы ответила Валерия.
        — Его зовут Федерико Корхес. Это имя вам что-нибудь говорит?
        — Нет. Имя его мне не знакомо. Но голос… Я наверняка где-то слышала его голос.
        — Не исключено,  — теряя интерес к беседе, лениво произнесла Ана Роса.  — Ведь он — мадридец. Возможно, там вы с ним и виделись.
        — Мадридец?  — повторила Валерия с явным изумлением.  — А не скажете, когда он приехал в Каракас?
        Ане Росе была непонятна такая реакция гостьи, но она все же проявила вежливость, пояснив, когда и при каких обстоятельствах появился в их доме Корхес. Разумеется, Ана Роса не могла знать, что Валерии подумалось: а не Санчес ли послал этого человека специально за ней вдогонку?
        После разъяснения Аны Росы у Валерии отлегло от сердца и она даже рассердилась на себя. «Надо ж было до такого додуматься! Обвинить Родриго в таком нелепом похищении! Да ведь он даже не знает, где я сейчас нахожусь. И потом, если бы Родриго захотел меня вернуть, то нашел бы какой-нибудь более цивилизованный способ».
        Мысли ее от Санчеса и Корхеса постепенно перетекли в другое русло: кому же все-таки понадобилось устраивать это похищение? Но ответа на этот вопрос по-прежнему не было, и Валерия, решив не мучить себя бесплодными размышлениями, провалилась в глубокий сон.

        Срочным делом, о котором говорил Корхес Ане Росе, был звонок в Мадрид, Санчесу. Разговор с боссом не сулил Корхесу ничего хорошего, но и отмолчаться он в этой ситуации тоже не мог.
        Ситуация же была весьма странной, необъяснимой. Федерико довелось пережить малоприятную минуту, когда перед обедом он увидел свою вчерашнюю подопечную, как ни в чем не бывало входящую в дом Эстелы ди Сальваторе! Это было невероятно! Неужели она сумела сбежать от Санчеса и не убоялась вновь прилететь в Каракас?
        Надеясь понять, что же произошло, Корхес подслушал разговор Ирены и Эстелы, который привел его в еще большее недоумение. По словам Ирены, Валерия уже успела повидаться в тюрьме с Карлосом, а также заявить о его алиби Темесу.
        Но чтоб все это сделать, нужно время. Значит, она… не покидала Каракас? Сбежала вчера прямо из самолета? При этой мысли Корхес похолодел. Но затем, поразмыслив, пришел к убеждению, что его вины в провале этой весьма сомнительной операции нет. Он четко выполнил все указания Санчеса, а уж тот пусть пеняет на себя за то, что не подготовил как следует похищение. И Корхес набрал номер босса.
        — Счел необходимым вас проинформировать,  — сказал он как можно более спокойно.  — Сеньорита, которую я вчера отправил самолетом в Мадрид, опять появилась в Каракасе и засвидетельствовала алиби Карлоса Гальярдо.
        Санчес, всегда такой сдержанный и немногословный с подчиненными, разразился водопадом ругательств, адресованных не то Корхесу, не то Валерии, не то еще кому-то третьему.
        Корхес не стал напоминать боссу, что действовал строго по его же плану, а просто предложил:
        — Разрешите исправить положение?
        — Ни в коем случае!  — воскликнул Родриго, понимая, что имеет в виду Корхес.  — Если с головы этой девушки упадет хоть один волос, ты — мертвец!
        — Что прикажете делать?  — сохраняя внешнее спокойствие, осведомился Федерико.
        — Наблюдать за ней и докладывать мне.
        Корхес не понимал замысла босса, но задавать вопросов не стал.
        Припомнив до мельчайших подробностей обстоятельства вчерашнего похищения, он пришел к убеждению, что опознать его Валерия не сможет. Однако на всякий случай решил не попадаться ей лишний раз на глаза.
        Поздно вечером Валерию разбудила Эстела.
        — Звонят из Мадрида. Я спросила, не могли бы они отложить разговор до завтра, но мне ответили, что это очень важно для вас.
        Полусонная Валерия взяла трубку и услышала, что ей звонят из клиники, в которую сеньор Де Монтиано поступил с тяжелым инсультом. Врач предлагает ей приехать к отцу немедленно, потому что исход болезни может быть всяким.
        Ирена и Амалия принялись утешать плачущую Валерию, а Эстела позвала Даниэля и попросила его сопровождать девушку в поездке.
        — Может, надо послать вместе с ними и Галаррагу?  — предложила Ирена, опасаясь повторного покушения на Валерию.
        — Не стоит,  — возразил Даниэль.  — Галаррага проводит нас до самолета, а там, я думаю, мы будем уже вне опасности.
        На том и порешили.

        По дороге в аэропорт Галаррага сделал несколько маневров, которые позволили бы ему обнаружить «хвост», если таковой имелся. Но ничего подозрительного он не заметил. То же было и в аэропорту: на Валерию никто не покушался и ничем ей не угрожал.
        — А не полететь ли мне все-таки с вами?  — сказал Галаррага, которого посвятили в подробности вчерашнего похищения.  — Может, это всего лишь ловушка? Похитители решили таким образом выманить сеньориту из Каракаса и ждут ее в аэропорту. А инсульта нет и в помине… Вы не пытались хотя бы позвонить домой?  — обратился он к Валерии.  — Может, вам ответил бы сам сеньор Де Монтиано?
        — Это было бы замечательно!  — воскликнула Валерия.  — Я сейчас же позвоню домой.
        Но служанка, к сожалению, подтвердила то, что уже было известно Валерии от доктора.
        — Ладно, будь там повнимательнее,  — напутствовал Даниэля Галаррага.  — Если увидишь что-либо подозрительное, сразу же зови на помощь полицию. Пусть даже тревога окажется ложной. За это тебя не накажут.
        В Мадриде, однако, ни Валерия, ни Даниэль не заметили за собой слежки и сразу из аэропорта поехали в клинику.
        Там их уже дожидался Санчес.
        — Валерия, вы не должны отчаиваться,  — он взял девушку под руку и провел ее к палате, в которой находился Де Монтиано.
        Сквозь стеклянную перегородку она увидела бледное, безжизненное лицо отца… Многочисленные провода от датчиков… Капельница… На какое-то мгновение у Валерии потемнело в глазах. Она покачнулась. Даниэль и Родриго подхватили ее с двух сторон под руки.
        — Врача!  — тотчас же позвал на помощь Родриго.  — Сеньорите плохо.
        — Нет, не надо врача,  — переведя дух, слабым голосом произнесла Валерия.  — Со мной все в порядке.
        Затем была беседа с врачом, который по-прежнему не мог сказать ничего утешительного.
        — Мы делаем все, чтобы вывести вашего отца из кризисного состояния, а от вас требуется только терпение. И надейтесь на лучшее. Поезжайте домой. Отдохните. Если будут какие-то изменения, мы тотчас же вам позвоним.
        Но Санчесу еще долго пришлось уговаривать Валерию, прежде чем она согласилась уехать домой.
        — Вот мои телефоны,  — подавая Даниэлю визитку, сказал Санчес.  — Если потребуется помощь — немедленно звоните.
        — Да, непременно,  — ответил Даниэль.  — Спасибо вам за все.

        Глава 56

        — Мы едем в Диснейленд,  — деловито сообщила Флора дону Хесусу.
        — Кто это — мы?  — поинтересовался Хесус.
        — Если ты свободен, то — и ты.
        — Нет, я занят.
        — Тогда я и Хулито. Ты ведь знаешь, что у меня теперь есть внук, и вот я со своим внуком еду на субботу и воскресенье в Диснейленд.
        — И еще на пятницу,  — уточнил Хесус.
        — Ну да, и на пятницу,  — согласилась Флора.  — А ты разве против?
        — Что ты! Что ты!  — Хесус даже замахал руками.  — Только, я надеюсь, в воскресенье вы вернетесь?
        — Ну, самое позднее — в понедельник.
        — Только не позднее, а то я умру от тоски,  — Хесус сделал скорбное лицо.
        — Ты не умрешь! Я приеду!  — и Флора пылко поцеловала мужа.

        Хулито и представить себе не мог, что увидит столько чудес разом. Чего тут только не было — и страна сказок, и страна приключений, и средневековый замок!
        Правда, средневековый замок он видел и в Толедо, и замок был, может, даже и получше, но зато все остальное!..
        Опасности, приключения, развлечения — все было к услугам Хулито. Он мог водить машину, мог попадать в дорожные катастрофы и оставаться целым и невредимым. Мог подвергаться нападению индейцев, мог сам нападать.
        А игровые автоматы?
        Невероятно, но факт. Хулито до сих пор не подозревал о существовании игровых автоматов. Амаранте не приходило в голову, что ее мальчик может нуждаться в каких-то дополнительных развлечениях, кроме тех, что возникают естественным путем, вроде прогулки в саду или вечернего чтения. Редко-редко она позволяла сыну смотреть телевизор, считая, что он пагубно действует и на зрение, и на психику.
        И вот теперь мальчуган окунулся в море развлечений, которые изобрела техника двадцатого века. Он был потрясен, ошеломлен и очарован. Маме Амаранте он пока не отправил альбом с рисунками, как собирался, у него еще не было времени привести их в порядок. Но теперь Хулито собирался отправить два, потому что и тут делал зарисовки, и они получались очень забавными. Вечерами он тосковал о маме Амаранте, и временами к нему закрадывалась мысль, что мама вряд ли одобрила бы его теперешнее времяпрепровождение. Но он отгонял непрошенные мысли и спешил насладиться невиданными и неслыханными чудесами.
        Флора получала не меньше удовольствия, чем Хулито. Она тоже была азартной и тоже не пропускала ни одного автомата.
        — Смотри, Хулито, смотри!  — кричала она.  — На таком мы еще не играли.
        И они бежали еще и к этому автомату.
        Вечером они звонили Пилар и докладывали о своих дневных подвигах, которых было немало, и Пилар радовалась, что Хулито доволен.

        У нее на душе по-прежнему было неуютно. Все как-то не складывалось, нужное решение не приходило. Не было никаких вестей о Карлосе, и это тоже ее волновало. Дон Хесус звонил Ирене. Кажется, эта Валерия помогла каким-то образом Карлосу, но он по-прежнему оставался в тюрьме. Альберто и Кати собирались уезжать в Венесуэлу: там Альберто предложили очень хорошую работу. И поскольку с Хулито все разрешилось благополучно, они могли позволить себе позаботиться и о своем будущем.
        Отъезд их устраивал Пилар, и все-таки она чувствовала себя неуверенной, неустроенной, одинокой, несмотря на то, что в ее жизни теперь появилась забота о сыне. Но именно присутствие этого слабого, нуждавшегося в постоянной заботе существа делало ее особенно уязвимой.
        Пилар вновь обедала с сеньором Альваресом, и тот видел, что она чем-то обеспокоена и, как ни странно, вдруг очень отчетливо представил себе ее состояние и очень посочувствовал ей. Он понял, что впечатлительность Хулито унаследовал именно от Пилар.
        — Хулито очень счастлив, так сказала мне мама по телефону,  — сообщила она Альваресу.
        — А вы очень печальны,  — подхватил он.
        — Да вроде бы не очень,  — улыбнулась Пилар.
        — Не пугайте меня, неужели вы бываете еще печальнее?  — изобразил страшный испуг Альварес.
        — Крайне редко,  — с улыбкой успокоила его Пилар.
        Они переглянулись и рассмеялись. Напряжение спало, теперь можно было говорить и о вещах более серьезных и важных для обоих.
        — Вы не представляете себе, как вчера меня огорошила мама,  — начала Пилар.
        — Ну-ну, я вас очень внимательно слушаю,  — насторожился Альварес.
        — Она сказала, что присмотрела чудесный круиз — чуть ли не в Австралию и чуть ли не на месяц. Это, по ее мнению, самое лучшее, что мы сейчас можем сделать для ребенка: отправиться с ним в путешествие! Я до сих пор вне себя!
        — Да, неожиданное и смелое решение,  — задумчиво сказал Альварес.
        — Нет, моя мама — это просто фантастика!  — вздохнула Пилар.  — Еще она сказала, что Хулито много рисует…
        Альварес ничего не ответил, он сидел, глубоко задумавшись. Замолчала и Пилар. Наконец он поднял голову и внимательно посмотрел на нее.
        — Знаете, Пилар, иногда самое сумасшедшее решение бывает единственно верным.
        — О чем вы?  — спросила Пилар, внезапно встревожившись.
        — О предложении вашей матушки. Может, она права?
        — Права?  — изумилась Пилар.  — В чем же?
        — Поезжайте втроем в круиз чуть ли не на месяц, чуть ли не в Австралию!
        — А учеба?  — ужаснулась Пилар.  — Что скажет сеньора Амаранта? Она поручила мне мальчика совсем не для того, чтобы мы сделали из него бездельника!
        Пилар говорила так горячо, чтобы потом не упрекать себя, хотела высказать все сомнения разом, чтобы не чувствовать себя виноватой за своеволие и самоуправство.
        — Мальчик слишком много пережил, он пока даже не осознает, до какой степени его жизнь переменилась. Если приспосабливаться к переменам он будет в экзотической обстановке, то, может, все пройдет для него значительно легче. Что же касается Амаранты… За это время мы с ней непременно увидимся, и я сумею ее убедить в правильности принятого нами решения.
        — Но что же будет с учебой?
        — Хулито все нагонит, он очень способный мальчик. А поначалу пусть привыкнет к вам. Вы притретесь, у вас появятся общие привычки. Это же очень важно!
        — Да, это важно. И вы хотите сказать?..  — не закончив, Пилар вопросительно посмотрела на Альвареса.
        — Да, именно это я и хочу сказать. Мне кажется, что Хулито лучше всего жить все-таки с вами.
        Пилар поняла, чего стоило такое решение этому человеку, который остался вдруг совершенно один. Правда, она знала о существовании в его жизни какой-то женщины, но как-то не было похоже, что эта женщина уж очень скрашивает его горе.
        И Пилар с благодарностью взглянула на Альвареса.
        — Если вы не станете возражать,  — продолжал между тем он,  — то за время вашего отсутствия я подготовлю жилье. Сниму две квартиры: побольше — для вас с Хулито, и поменьше — для себя. Квартиры должны располагаться поблизости друг от друга, чтобы я мог часто видеться со своим мальчиком и не чувствовать себя слишком уж одиноким.
        — Я буду вам очень благодарна за ваши хлопоты и заботы.
        — Комнату Хулито мы сделаем такой, как она была. Туда я перевезу мебель, к которой он привык. А ваши комнаты вы обставите по своему вкусу.
        — Да, вот это прекрасное решение. Все, действительно, становится яснее. И еще у меня будет к вам одна просьба.
        — Какая же? Я с удовольствием выполню все ваши просьбы.  — Альварес так проникновенно смотрел на Пилар, что она смутилась. Но в его заботливости чувствовалось такое самозабвенное бескорыстие, которое тронуло Пилар до глубины Души.
        — Мне хотелось бы, чтобы за это время вы нашли для Хулито хорошего учителя рисования. Когда он приедет, для него это будет большой радостью. Ради занятий рисованием он примирится со многим.
        — Неужели это так занимает его? Подумать только, я ведь даже не знал, хотя жил с ребенком под одной крышей и всегда интересовался его успехами.
        — Похоже, что сеньора Амаранта в последнее время отдавала предпочтение другим дисциплинам.
        — Вероятно,  — согласился Альварес и добавил: — Да и я, признаюсь, всегда мечтал о какой-то мужской профессии для Хулито.
        — Это не профессия, это — призвание,  — тихо заметила Пилар.
        Альварес с удивлением посмотрел на нее: в этой женщине открывался ему тонкий ум и понимание происходящего. Беседа с ней была не пустым времяпрепровождением. И он невольно обрадовался тому, что впереди у них еще столько вечеров, когда они будут неспешно беседовать за ужином.
        — Нет, я ничего не имею против занятий живописью,  — поспешил сказать Альварес.  — Постараюсь найти для Хулито хорошего учителя.
        — А я пока ничего не буду ему говорить, пусть по возвращении это будет для него приятным сюрпризом.
        — Ну что? Мы нечаянно решили все проблемы, которые нас мучили?  — улыбнулся Альварес.
        — Похоже, что так. Просто удивительно.
        — Недаром вы сказали, что ваша матушка — совершеннейшая фантастика…
        Ночью, уже засыпая, Пилар думала о предстоящем дальнем странствии с Флорой и Хулито, и оно представилось ей давно заслуженным покоем и счастьем. Потом она представила их возвращение обратно, и оно тоже казалось ей радостью благодаря встречающему их сеньору Альваресу, такому внимательному, такому заботливому…
        «Ты найдешь свое счастье»,  — вспомнились ей слова цыганки.

        Тем временем Флора ворочалась у себя в постели. Ей так хотелось отправиться с Хулито в путешествие, что будь ее воля, она бы и в Мадрид не возвращалась, а села с мальчиком на пароход и — поминай как звали! Но вскоре и неугомонной Флоре сон принес мир и успокоение.

        Вещие сны снились теперь Амаранте. Она видела своего сына в бурных волнах житейского моря на утлой лодчонке с неумелыми кормчими, но, молясь за него, не печалилась. Душе его нужны были бури. Душа его мужала и взрослела.
        Спустя некоторое время Амаранта получила от Пилар письмо, а от Хулито — рисунки. Пилар писала, что они недели на три отправляются в небольшой морской круиз. А по приезде вновь возобновят учебу. Сеньор Альварес за это время обустроит жилище, обеспечив для Хулито привычную обстановку на новом месте.
        Амаранта перекрестилась. Молитвы ее были услышаны. Волны житейские мирно качали ее сына.

        Глава 57

        Валерия была благодарна Даниэлю за его ненавязчивую поддержку, благодарна была и Санчесу, но сейчас ей хотелось припасть к человеку близкому, родному и выплакать свое горе.
        — Дядя Лео,  — набрав номер Рамиреса, сказала она,  — ты, наверно, не знаешь, какое у нас несчастье…
        — Что там у вас?  — обеспокоился Рамирес.
        — Папа… У папы инсульт…  — Валерия не смогла сдержать рыданий.
        — Ты звонишь из дома?  — крикнул в трубку Рамирес.
        — Да…
        — Я сейчас же к вам выезжаю.
        Подробно расспросив Валерию о состоянии здоровья Де Монтиано, Рамирес поинтересовался, когда и отчего случился приступ.
        — Были какие-нибудь неприятности по службе? Или вы опять повздорили?
        — Да вроде бы нет,  — ответила Валерия, припоминая свой телефонный разговор с отцом.  — А впрочем, я ничего не знаю…  — она опять заплакала навзрыд.
        — Ну успокойся, успокойся,  — прижав ее к себе, как маленькую, говорил Рамирес.  — Расскажи все по порядку.
        — Дядя Лео, я и в самом деле ничего не знаю. Ведь меня не было дома… Роса говорит, что приехал Родриго, прошел в кабинет к отцу, но вскоре выбежал оттуда и стал вызывать врача.
        — Что значит «вскоре»?  — спросил Рамирес.  — Они успели поговорить, или приступ у Артуро случился еще до появления Санчеса?
        — Я не знаю… Надо спросить Росу.
        Служанка не могла точно ответить, сколько времени провел Санчес в кабинете Де Монтиано, но ей показалось, что не более пяти минут.
        — Он же и отвез сеньора Артуро в больницу,  — продолжала Роса.  — А я не знала, где найти сеньориту…
        Рамирес вопросительно взглянул на Валерию.
        — Я была далеко отсюда,  — отвечала, потупившись, Валерия.  — В Каракасе.
        — Та-а-ак,  — произнес Рамирес, что-то прикидывая в уме.  — И давно ты туда уехала? Почему Артуро мне ничего об этом не сказал?
        — Вы думаете, что… это случилось из-за меня?
        — Нет, Валерия, нет,  — сказал Рамирес, хотя подумал именно так.  — Значит, тебе позвонил Санчес, и только тогда ты приехала?
        — Нет, мне позвонил врач. А Родриго даже не знал, что я в Каракасе. Если, конечно, папа ему не сказал.
        — Спроси его об этом обязательно,  — сказал Рамирес.  — Не забудь.

        Весь следующий день Валерия провела в клинике: боялась пропустить тот момент, когда кризис минует и отцу станет легче. Все время рядом с ней был Даниэль. Санчес появился ненадолго — поговорил с врачом, приободрил Валерию и уехал, сославшись на неотложные дела.
        Рамирес тоже пришел справиться о здоровье друга и поддержать Валерию, но также не забыл и о вчерашнем разговоре.
        — Ты спросила у Санчеса, каким образом доктор сумел разыскать тебя в Каракасе?
        — Да,  — ответил Даниэль,  — я ей напомнил.
        — Спасибо,  — сказал Рамирес.  — Это очень важно.
        — Папа успел сообщить Родриго, что я в Каракасе… Еще до приступа… А потом Родриго нашел мой телефон в папиной записной книжке.
        — Почему же он сам не позвонил тебе?
        — Возможно, ему было неловко. Ведь он знал, что я поехала туда из-за Карлоса.
        — Он застал Артуро уже без сознания?
        — Нет. Папа сказал, что я улетела в Каракас, и после этого ему стало плохо…
        Валерия горько заплакала, и Рамирес стал внушать ей, что она не должна во всем винить себя, что это могло случиться и по какой-нибудь другой причине. Но все его слова были слабым утешением для Валерии.
        Оставив ее с Даниэлем, Рамирес пошел к врачу и сказал, что дочь сеньора Де Монтиано нуждается в психологической помощи.
        — Доктор, она испытывает острое чувство вины за все случившееся с отцом. Даст Бог, Артуро вскоре поправится. Но если… Словом, мы не должны допустить, чтобы у девочки сформировался устойчивый комплекс вины.
        — Спасибо за предупреждение, сеньор Рамирес,  — ответил доктор.  — Наш психотерапевт сумеет вывести сеньориту из этого состояния.

        Прошли еще сутки, прежде чем у Де Монтиано наметилось какое-то улучшение. Он открыл глаза и взглядом дал понять Валерии, что рад ее видеть. Но говорить он пока не мог.
        Однако врач утверждал, что опасность миновала, и теперь пойдет медленное, но неуклонное выздоровление.
        Валерия воспрянула духом. Даниэлю она предложила вернуться в Каракас, но тот считал, что его помощь может еще потребоваться, и не уезжал.
        Родриго достаточно деятельно опекал Валерию. Только вот в палату к Де Монтиано его не пускали: доктор опасался, что, увидев Санчеса, больной может вспомнить их разговор накануне приступа, а это чревато осложнениями. Родриго не противился такому решению доктора, хотя и не забывал повторять, что не он спровоцировал инсульт сеньора Де Монтиано.
        Отчасти это было правдой — Санчес не мог ожидать именно такой реакции Де Монтиано, когда сказал ему, что Валерию надо любыми средствами вернуть домой, поскольку Карлос Гальярдо находится в тюрьме и обвиняется в убийстве собственного отца и еще одного итальянца.
        — Мне кажется, вам следует употребить все свое родительское влияние,  — продолжил Родриго, но в этот момент Де Монтиано покачнулся и, потеряв равновесие, упал.
        Дальше все было так, как рассказывали Роса и сам Санчес, кроме одной детали: Родриго не понадобилось рыться в записной книжке Де Монтиано — венесуэльский телефон Валерии он к тому времени знал на память.
        Психотерапевт Румменига сделал немало для улучшения психологического состояния Валерии, но Рамирес, со своей стороны, тоже всячески способствовал этому. Когда Де Монтиано преодолел первый, самый опасный кризис, и Валерия заметно повеселела, Рамирес попытался закрепить успех, заговорив с нею о Карлосе.
        — Ты молодец,  — похвалил он девушку.  — Мне известно, как ты вела себя в Каракасе. Честно признаюсь, я и не предполагал, что наша малышка такая смелая.
        — Тебе известно о покушении?  — пришла в изумление Валерия.  — Но откуда? Дядя Лео, расскажи!
        Теперь пришлось изумиться Рамиресу:
        — Покушении? О каком покушении ты говоришь? Что там еще приключилось? Я ничего не знаю.
        — А что же ты в таком случае имел в виду?
        — Я знаю, как достойно ты вела себя в беседе с Темесом. Он сам рассказал об этом капитану. Портасу, моему коллеге из Каракаса. А уж Портас передал ваш разговор мне по телефону. Твой приятель Гальярдо тоже проявил не меньшее мужество и благородство, поэтому я считаю, что ты поступила правильно, когда решила засвидетельствовать его алиби.
        — Дядя Лео! Спасибо тебе!  — Валерия порывисто обняла Рамиреса и поцеловала его в щеку.  — Ты всегда умел понять меня. Но почему вы с Портасом говорили обо мне? Он знает, что ты — наш друг?
        — Я не хотел тебе говорить раньше… Но когда ты уехала с Карлосом Гальярдо на побережье, Санчес восстановил против него Артуро. Сказал, что отец Карлоса — наркоделец. Вот мне и пришло в голову связаться с моим давним приятелем Портасом.
        — Да, папа намекнул мне однажды, что сомневается в порядочности Хермана Гальярдо, но потом почему-то к этой теме больше не возвращался.
        — Потому что я велел ему не беспокоиться раньше времени. Портасу вся эта история с наркотиками кажется похожей на провокацию, вот я и убедил Артуро подождать результатов расследования.
        — Карлос очень доверяет Портасу и надеется, что тот сможет найти настоящих убийц,  — заметила Валерия.
        — Да, Портас с самого начала возражал против ареста Карлоса. Но Темес настоял. Теперь, после твоего визита к нему, он тоже засомневался в виновности Карлоса.
        — Это сказал Портас?
        — Да.
        — Ой, как здорово!  — обрадовалась Валерия.
        — Я же говорю: ты — молодец,  — повторил Рамирес.  — А теперь расскажи мне о том, чего я не знаю. О каком покушении ты говорила?
        Валерия в общих чертах пояснила, о чем идет речь, и встревоженный Рамирес попросил ее припомнить все до мельчайших подробностей.
        — Надеюсь, ты не сказала это отцу во время вашего разговора по телефону?  — уточнил он.
        — Нет. Но… Возможно, ему кто-то позвонил и сказал, допустим, что меня похитили. Это и могло стать причиной приступа.
        — Возможно,  — согласился Рамирес.  — Но пока Артуро не заговорит, мы не узнаем, как все было на самом деле. В любом случае ты должна быть осторожной. Не откровенничай с Санчесом…
        — Ты подозреваешь его?
        — В попытке похитить тебя?  — Рамирес внимательно посмотрел на Валерию.  — А ты допускаешь, что он мог так поступить?
        — Нет, конечно. Он ведь даже не знал, что я в Каракасе.
        — А вот в этом я как раз не уверен,  — словно споря с кем-то третьим, невидимым, произнес в задумчивости Рамирес.  — Ведь он уже однажды продемонстрировал свою осведомленность о проблемах семьи Гальярдо. И, конечно же, информировал его не Портас, а кто-то другой.
        — Дядя Лео, я упустила еще одну подробность, вдруг сказала Валерия.  — Вполне вероятно, что это лишь результат моего переутомления, и все же…
        Она рассказала о странном впечатлении, которое произвел на нее голос Федерико Корхеса.
        — Спасибо, что вспомнила,  — похвалил ее Рамирес.  — Это может оказаться важным.
        — Дядя Лео, ты собираешься заняться расследованием моего похищения?  — наконец сообразила Валерия.  — А стоит ли? Ведь бандиты больше меня не трогали.
        — Если им надо было во что бы то ни стало отправить тебя в Мадрид, то они достигли своей цели. Зачем же им теперь тебя преследовать? Скажи, а кто кроме Ирены Гальярдо знал о том, что ты собираешься засвидетельствовать алиби Карлоса?
        — Сеньора Амалия — мать Карлоса, и, вероятно, сеньора Эстела, от которой у Ирены нет секретов.
        — А не мог ли кто-нибудь подслушать ваш разговор? Слуги, например, или тот же Корхес?
        — Не знаю…
        — Впрочем, этот вопрос надо задавать не тебе.

        Этот, а также некоторые другие вопросы Рамирес поставил перед Портасом.
        — Выясни, пожалуйста, что за человек Федерико Корхес, зачем и когда он прибыл в Каракас.
        — Прибыл по делам фирмы незадолго до происшествия с Херманом Гальярдо. Проявил находчивость и даже некоторое мужество, спасая семью Гальярдо. Теперь живет в доме Эстелы ди Сальваторе, компаньонки Гальярдо, и его там все обожают как героя-спасителя.
        — Что-то мне не нравятся эти совпадения: прибыл как раз тогда, когда Херман Гальярдо оказался в опале, да еще и очутился именно в том мотеле, где заночевало семейство Гальярдо.
        — Я тоже обратил на это внимание,  — сказал Портас.  — Но против Корхеса нет никаких улик. Он был на виду во время пожара, помог Ирене и детям выбраться через окно наружу и не отходил от них ни на шаг.
        — И все же недурно было бы за ним понаблюдать некоторое время,  — высказал свое мнение Рамирес.  — Есть подозрение, что он похитил Валерию Де Монтиано и насильно отправил ее в Мадрид. Девушка опознала его по голосу, хотя стопроцентной уверенности в том, что это был именно Корхес, у нее нет. Кроме того, Корхес вполне мог подслушать разговор или выведать у кого-нибудь из членов семьи ди Сальваторе, что Валерия намерена утром представить Темесу алиби Карлоса Гальярдо. Возможно, поэтому ее накануне вечером и запихнули в мадридский самолет.
        — Да, похоже,  — согласился Портас.  — Кому-то очень нужно повесить на Карлоса два убийства. Сначала они уничтожили отца, теперь хотят потопить сына. И в обоих случаях всплывает одно и то же имя — Корхес. Если, конечно, твоя Валерия не ошиблась, узнав Корхеса по голосу.
        — Думаю, нет. Она говорит, что услышав его голос, испытала странное ощущение: будто кончик ножа уперся ей в лопатку. А ты как сыщик знаешь, в каких случаях возникают подобные ассоциации.
        — Что ж, я займусь этим Корхесом вплотную,  — пообещал Портас.
        — И еще одно,  — продолжил Рамирес.  — Прорабатывая линию Манчини, выясни, не был ли он каким-то образом связан с Родриго Санчесом. У этого человека явно есть свои информаторы среди наркодельцов, если он узнал о неприятностях Хермана Гальярдо раньше тебя. Вероятно, такой информатор имеется у Санчеса и в Мадриде. Проверь также, не пересекались ли когда-либо с Санчесом Херман Гальярдо и Корхес. То же самое я попробую выяснить здесь.
        Положив трубку, Рамирес стал в который раз анализировать сложившуюся ситуацию. Если предположить, что похищение Валерии организовал Санчес, то мотив у него для этого был весьма серьезный. Получив известие об аресте Карлоса, он должен был обрадоваться. Но тут Валерия спутала все карты: улетела в Каракас. Это неприятно, однако не опасно, покуда Карлос находится в тюрьме. Но алиби, представленное Валерией, по сути, снимает с Карлоса подозрение и в убийстве Манчини, а не только собственного отца. Этого Санчес допустить не может. Но времени на обстоятельную подготовку похищения у него нет, поэтому он решается на такой достаточно дерзкий и необычный вариант. Все вроде бы логично. Только для этого кто-то должен был непременно находиться в доме Эстелы ди Сальваторе, там узнать о намерениях Валерии и сразу же позвонить Санчесу, Или — решиться на похищение без его санкции. Но в этом случае тот человек все равно должен был располагать соответствующими полномочиями, полученными от Санчеса раньше. Кто же этот человек? Портас утверждает, что, кроме Корхеса, посторонних лиц в доме ди Сальваторе сейчас нет. Мог,
конечно, зайти какой-нибудь случайный гость, но маловероятно, чтобы он подслушал разговор, происходивший в комнате Ирены Гальярдо. Прислуга тоже отпадает: все эти люди живут в доме много лет, и не раз доказали хозяевам свою преданность.
        Итак, остается Корхес. Возможно, к гибели Хермана Гальярдо он, действительно, непричастен. Но в том злосчастном мотеле он оказался явно не случайно. Санчес мог послать Корхеса в Венесуэлу, чтобы тот следил за Херманом Гальярдо, оказавшимся в ловушке, и докладывал шефу о его дальнейших шагах. Неудача Гальярдо-старшего была весьма на руку Санчесу: брак Валерии с сыном наркодельца сразу же становился проблематичным. Корхес следовал за машиной Гальярдо до мотеля, а затем, когда случился пожар, спас всех, кроме главы семейства…
        Рамирес понял, что он запутался в своих предположениях. Ведь Санчесу не выгодна была смерть Хермана Гальярдо. Его бы устроило, если бы отец Карлоса остался жив, но получил срок за торговлю наркотиками.
        — Ладно, пока очень много неясностей,  — пробормотал устало Рамирес.  — Надо сперва выяснить, знакомы ли Корхес и Санчес, а затем уж выстраивать всякие версии.

        Глава 58

        После разговора с Рамиресом Портас решил переговорить с обитателями особняка Эстелы ди Сальваторе, чтобы попытаться у них навести справки о Корхесе. Когда-то прокурор Темес охарактеризовал Эстелу ди Сальваторе как самое благоразумное и здравомыслящее существо во всем доме, поэтому Портас решил начать свои расспросы именно с нее.
        Мариела провела Портаса в комнату Эстелы. Это был ее рабочий кабинет, обставленный в чисто спартанском духе: стол, на котором были телефон и компьютер, несколько кожаных кресел, полки с какой-то справочкой литературой и небольшой диван составляли всю его обстановку.
        — Я постараюсь отнять у вас не слишком много времени, сеньора,  — сразу сказал Портас.
        — В таком случае, приступим к делу,  — вежливо, но решительно предложила Эстела.  — О чем вы хотели расспросить меня?
        — Не о чем, а о ком,  — слегка улыбнувшись, поправил ее Портас.  — Речь пойдет о Федерико Корхесе.
        Лицо Эстелы выразило недоумение.
        — Право, не ожидала… Я думала, вы станете задавать мне вопросы относительно Карлоса или Хермана… А об этом сеньоре… я, право, не знаю, что вам сказать…
        — Мне бы следовало упрекнуть вас в некоторой непоследовательности,  — Портас попытался смягчить эти слова интонацией. Вы не знаете, что сказать о человеке, которого сами поселили в своем доме?.. Это звучит по меньшей мере странно.
        — Мне не кажется, что я поступила легкомысленно,  — возразила Эстела,  — пока ничего, кроме добра, я от этого человека не видела… И все же, как ни странно, охарактеризовать его я не берусь. Мои домашние прониклись к нему доверием, следовательно, и у меня нет причины ему не доверять…
        — Веский довод,  — заметил Портас.
        — Для меня — вполне,  — настороженно ответила Эстела.
        — Простите, все ли в доме испытывают к этому человеку те добрые чувства, о которых вы упомянули, сеньора?
        Эстела некоторое время колебалась. Ей претила мысль, что какими-то своими словами она может косвенно опорочить человека, который лично ей симпатичен, бросить на него тень подозрения, но еще более ненавистна была Эстеле ложь.
        — Нет, не все, к сожалению. Я не разделяю воззрений одного близкого мне человека, поскольку этот человек пережил тяжелое потрясение и не может адекватно реагировать на действительность…
        — Речь идет об Ирене Гальярдо?  — Портас задал этот вопрос почти вкрадчивым тоном — ему очень не хотелось вспугнуть Эстелу.
        — Да, об Ирене… Но, повторяю, я с ней не согласна. Ирена познакомилась с сеньором Федерико при весьма трагических обстоятельствах, вы, безусловно, в курсе…
        Портас кивнул. Теперь он напряженно всматривался в лицо Эстелы.
        — И ей что-то странное почудилось в его поведении… Но не могу не верить в благородство и самоотверженность человека, бросившегося Крене на помощь в трудную минуту. Деталь, которая вызвала в ней настороженность по отношению к сеньору Федерико, кажется мне… не то что выдуманной…
        — Сеньора,  — прервал ее Портас,  — мне понятна ваша осторожность в выборе слов. Но сам я, простите, не стану выбирать слова… Вы хотели сказать, что подозрения Ирены Гальярдо кажутся вам чистейшим бредом? Прошу простить мою прямоту…
        — Грубо говоря, да,  — созналась Эстела.
        — Хорошо, я это учту. Но скажите, вы сами в поведении Корхеса не замечали ничего необычного? Не возникало ли у вас хотя бы мимолетного ощущения, что этот человек не вполне откровенен с вами?..
        Эстела печально усмехнулась.
        — Видите ли, я редко бываю дома, особенно в последнее время. Слава Богу, суд решил дело в нашу с Иреной пользу… вам, вероятно, это уже известно. Но для того чтобы выиграть процесс, мне пришлось забыть обо всем… Даже о своей семье. А Федерико я, кажется, в последние дни и вовсе не видела.
        Портас, понимая, что больше из Эстелы ничего не выудить, приподнялся.
        — Вы позволите мне переговорить с Иреной Гальярдо?  — спросил он без особой настойчивости в голосе.
        — Я сама провожу вас к ней,  — немного подумав, согласилась Эстела.
        В глубине души Эстела была уверена, что Ирена решительно откажется от встречи с Портасом. Она вела настолько замкнутый образ жизни, что даже не всех обитателей дома допускала к себе, не говоря уже о посторонних людях. Ирена глубоко ушла в свои переживания, и даже известие о решении суда в пользу Эстелы оставило ее равнодушной, точно речь шла не о будущем ее собственных детей. Каково же было удивление Эстелы, когда она, объяснив причину визита Портаса, вдруг услышала в ответ:
        — Немедленно пригласи ко мне этого сеньора.
        …Увидев перед собой измученное лицо Ирены Гальярдо, Портас ощутил слабый укол вины: конечно, этой женщине не до него и не до его расспросов. Но Ирена, как бы стряхнув с себя оцепенение, сама пришла ему на помощь.
        — Я рада, что ко мне обратились именно вы, а не прокурор Темес. Мой муж был о нем невысокого мнения,  — так начала она.
        Как ни заинтересован был Портас в благосклонном к нему отношении со стороны Ирены Гальярдо, он счел необходимым заступиться за Темеса:
        — Херман Гальярдо был не прав. Уверяю вас, прокурор Темес — один из самых порядочных людей, которых мне когда-либо доводилось видеть. К тому же, сеньора, честно сказать, не понимаю, почему вы мне доверяете больше, чем ему… Мы ведь мало знакомы.
        — Да,  — подтвердила Ирена,  — но я верю своей интуиции. Она подсказала мне, что вы лично не были уверены в вине Карлоса, когда пришли его арестовывать, не так ли?..
        Портас ничего не ответил.
        — Да, я знаю это. Итак, моей интуиции можно доверять…
        — Интуиция — серьезная вещь,  — вынужден был согласиться Портас,  — но скажите, ваше недоверие к Корхесу, о котором уже упомянула сеньора Эстела, объясняется лишь интуицией? Или у вас есть какие-то факты?..
        Лицо Ирены немного омрачилось.
        — Боюсь, моя подруга Эстела уже сказала вам, что эти факты — плод моего больного воображения.
        Портас подтвердил:
        — Да, она сказала мне об этом… Но умоляю вас, сеньора, для меня важно все, что вы скажете… малейшие детали… оттенки поведения Корхеса… все, что не ускользнуло от вашего внимания…
        — Именно малейшие детали и оттенки поведения!  — подхватила Ирена.  — Постараюсь доказать вам, что я сужу об этом человеке здраво. Итак, я с самого начала поняла, что Херман был кем-то убит. Я видела собственными глазами это…
        Портас аж привстал со своего места от неожиданности.
        — Вот как?
        — И Корхес это также видел собственными глазами, но он настаивал на первоначальной версии полиции: Херман замешкался, отошел от окна во время пожара, оттого и погиб. Но мы оба, я и Корхес, в это время были у окна, и оба видели, что Херман покачнулся и упал, точно ему нанесли удар по голове. Зачем Корхесу понадобилось сначала говорить, что Херман отошел в глубь комнаты — вот вопрос…
        — Вопрос,  — пробормотал Портас.  — Что еще?
        — Вы спрашивали об оттенках поведения,  — продолжала Ирена твердым голосом,  — так вот: этот человек изо всех сил пытался заслужить мое доверие. Он постоянно лез мне на глаза. Я оказалась единственным бастионом, который устоял перед его обаянием. Он хотел завоевать меня… потому что боялся…
        — Боялся?  — переспросил Портас.
        — Да, боялся,  — подтвердила Ирена.  — Видимо, он привык к тому, что все им бывают очарованы. Возможно, в этом состоит его основная профессия — завоевывать людей — уж не знаю, с какой целью. Но впервые он натолкнулся на недоверие. Если бы у него были чистые намерения, мое недоверие не смутило бы его, но я чувствую, что оно его не просто смущало, а мучило… выводило из себя…
        — Это все?  — помолчав, спросил Портас.
        — Нет,  — покачала головой Ирена.  — Еще один небольшой факт… Да, я сейчас переживаю страшное горе, капитан… Но оно не притупило остроту моего зрения и не замутило трезвости моего восприятия… Когда вы пришли арестовывать Карлоса, я уверена была, что полиция явилась за Корхесом. Но это не главное.
        Портас весь подался вперед.
        — А что главное?
        — Главное то, что сам Корхес был в этом уверен… Ваше внимание было поглощено Карлосом, не так ли? А мое, поскольку я подумала, что вы явились за этим авантюристом, сосредоточилось на Корхесе. Так вот, когда вы появились на пороге, Корхес сделал такое движение, будто собирался бежать. На его лице была паника. И видели бы вы, как он воспрянул духом, когда вы зачитали постановление об аресте Карлоса! Поверьте мне, все так и было…
        — Сеньора Ирена, вы уверены, что кроме вас все в доме доверяют Корхесу?
        Ирена немного смутилась.
        — Видите ли, здесь есть еще один здравомыслящий человек — это свекровь Эстелы Фьорелла. Мы с ней не любим друг друга и никогда о Корхесе не говорили, но мой сын Хермансито недавно сказал мне, что бабушка Фьорелла просила их с Мартикой держаться подальше от Корхеса.
        — Значит, и она что-то знает?  — живо заинтересовался Портас.
        — Спросите ее сами. А теперь прошу меня извинить — я немного устала, сеньор Портас.

        У Фьореллы Портас неожиданно для себя застал какого-то молодого человека. Видно было, что они только что о чем-то оживленно беседовали. От внимания Портаса не ускользнула улыбка злорадного торжества на лице молодого мужчины, когда капитан сказал, что пришел поговорить о Корхесе.
        Фьорелла же задумчиво разглядывала Портаса, как будто что-то взвешивала в уме.
        — Я уже разговаривал с вашей невесткой, сеньора, и с Иреной Гальярдо,  — поспешил объяснить Портас.
        Фьорелла выразила желание узнать содержание обеих бесед, и Портас не счел нужным ничего скрывать от нее.
        Выслушав Портаса, Фьорелла произнесла:
        — Я, кажется, была несправедлива к Ирене, считая ее истеричкой. Судя по вашему рассказу, она весьма разумная особа. Готова признать свою ошибку…
        Чтобы польстить старухе, Портас заметил, что таким же отзывом Ирена наградила ее саму.
        — Ну что ж,  — отозвалась Фьорелла,  — всегда лучше узнать о человеке что-то хорошее, чем наоборот: очаровываться, а потом разочаровываться…
        — Вы имеете в виду Корхеса?  — нетерпеливо прервал ее Портас.  — У вас есть какие-то факты против него?..
        — Ирена Гальярдо вначале ссылалась на интуицию… Эта штука нематериальная, ее, как говорится, к делу не подошьешь,  — продолжала Фьорелла.  — Но вы терпеливо выслушали Ирену. Я также для начала сошлюсь на некое видение, ниспосланное мне свыше, а уж потом подкреплю его фактами.
        И Фьорелла пересказала Портасу свой сон про ангела, предваривший, как выяснилось позже, катастрофу в приграничной гостинице. Портас заставил себя выслушать все очень внимательно. Он настолько вошел в роль вдумчивого слушателя, что Фьорелла, ощутив прилив вдохновения, поведала ему и о том, как Корхес вначале добивался ее благосклонности.
        — Итак, все началось со сна,  — продолжила она,  — вернее, я вспомнила свой сон тогда, когда моя внучка назвала при мне Корхеса ангелом. Тут во мне проснулось подозрение… Ведь я верующая,  — поспешила заметить Фьорелла,  — и знаю, что сны нам посылает Господь… Я начала свой рассказ так же, как Ирена, с нематериальных вещей, и вижу, сеньор, вы ожидаете более существенного продолжения, не так ли?..
        — Именно так, сеньора,  — признался Портас.
        — Так вот, позвольте мне фактическую часть повествования передоверить этому молодому человеку,  — Фьорелла повела рукой в сторону мужчины, сидевшего неподвижно, как изваяние,  — это водитель моей невестки, Рамон Галаррага. Говори, Рамон…
        …Когда Галаррага дошел в своем рассказе до слежки, которую он установил за Корхесом, Портас в тревоге прервал его:
        — Парень, вот это зря. Я догадываюсь, мы имеем дело с профессионалом. Он же в любую секунду может расколоть тебя, и…
        — Я осторожен,  — поспешил успокоить его Галаррага,  — и, кроме того, сеньор, я недаром висел на хвосте у этого человека.
        — Что ты выяснил?
        — Раз в три-четыре дня Корхес ездит в центр города и кому-то звонит… Я пытался установить номер, который он набирает, но бинокль не очень-то годится для таких целей. Догадки же мои таковы: судя по первым числам кода, которые мне удалось подсмотреть в бинокль, сеньор Федерико звонит кому-то в Испанию.

        Глава 59

        Не успел Галаррага закрыть за Портасом дверь, как его окликнула Ана Роса:
        — Рамон!
        Галаррага нехотя обернулся. Ана Роса стояла перед ним, заложив руки за спину и покачиваясь с носка на пятку, с видом маленькой нашалившей девочки. Как ни был сурово настроен против нее Галаррага, сердце его кольнула жалость: эти ужимки провинившейся школьницы для женщины без малого тридцати лет показались ему глупыми и смешными.
        — Что вам угодно, сеньорита?  — холодно осведомился он.
        — Мне угодно знать, что здесь происходит!  — Ана Роса топнула ногой.  — Зачем сюда явился этот сыщик? Что это за тайны Мадридского двора?
        — Я простой шофер, сеньорита, и меня не посвящают в секреты вашего дома,  — спокойно ответил Галаррага.  — Так что, к сожалению, у меня нет возможности удовлетворить ваше любопытство.
        — Рамон!  — Ана Роса изменила тон. Голос ее прозвучал почти что жалобно.
        — Слушаю, сеньорита… Что вам еще угодно?
        — Мне угодно, чтобы ты поднялся ко мне в комнату,  — неуверенно сказала Ана Роса.
        — Сеньорита, я не могу выполнить ваше приказание. Вам, может быть, не известно, но с некоторых пор я поступил в полное распоряжение сеньоры Фьореллы и исполняю только ее приказы…
        Отвесив в сторону Аны Росы издевательский полупоклон, Галаррага вышел за дверь.
        Ана Роса почувствовала себя оплеванной.
        Она совершенно не ожидала обнаружить в этом мужлане чувство собственного достоинства. Ярость, ненависть, жестокость, что угодно, однако его сдержанность и холодная вежливость совершенно выбили Ану Росу из колеи. Она чувствовала себя вдвойне униженной. Как будто оба ее любовника, люди такие разные — возвышенный аристократ и низкий плебей — сговорились друг с другом, чтобы совершенно уничтожить ее.
        Ане Росе хотелось с кем-то из них поговорить, пусть даже с Галаррагой, выслушать обвинения в свой адрес, а потом попытаться опровергнуть их или зажать Рамону рот поцелуем, но и тут потерпела неудачу.
        Она ощутила не просто одиночество, а в какой-то степени даже отверженность. Не с кем было перемолвиться словом, некому пожаловаться. Брат в Мадриде; когда он звонит, к телефону стрелой летит Милагритос, точно чувствует, чей сейчас прозвучит голос,  — и они с Даниэлем подолгу воркуют через океан, в то время как его родная сестра стоит рядом, кусая губы от злости.
        Матери теперь не до Аны Росы: то возня с Иреной, то работа в офисе, то суд…
        Корхес в последнее время избегает ее. Сначала Ана Роса решила, что это хороший признак: возможно, Федерико прячется, боясь окончательно потерять из-за нее голову. Ведь она чувствовала, что нравится ему… Черт возьми, надо оставить при себе хотя бы этого типа, иначе одной не вынести этой боли, которую ей до сих пор причиняли мысли о Гонсало.
        — Однако где же Корхес?..

        …А Корхес в эти минуты даже не помышлял об Ане Росе.
        Пригнав машину на окраину города, он уже около получаса дожидался приезда Рехано. Суд над Владом Островски закончился, и результат оказался именно таким, на какой рассчитывал Рехано: Владу дали смехотворный срок. Островски после окончания суда, если дело решится в его пользу, обещал рассказать Рехано, с кем следует Санчесу связаться, чтобы начать сотрудничество с российскими наркодельцами.
        Корхес вяло посматривал по сторонам. Неподалеку от него стоял обшарпанного вида пикап, возле которого возился, чертыхаясь, водитель-негр. Очевидно, мотор забарахлил. Негр отчаянно жестикулировал, посматривая в сторону автомобиля Корхеса, но обратиться за помощью не решался. Его забавная жестикуляция вызвала на лице Корхеса добродушную улыбку.
        Да и кто бы не усмехнулся, глядя на проделки незадачливого водителя, который то бил кулаком по кузову, будто перед ним было живое существо, то пинал изо всей силы колеса.
        …Корхесу к в голову прийти не могло, что забавный негр — сержант полиции, и что в кабине обшарпанного пикапа сидят еще двое полицейских с видеокамерой…
        Наконец появился Рехано. Припарковавшись немного в стороне от автомобиля Корхеса, он пересел в его машину.
        — Вы молодчина,  — сказал ему Корхес,  — отлично справились с этим делом!
        — Отдадим должное тупости прокурора Темеса,  — скромно отозвался Рехано.  — Она прежде всего посодействовала успеху нашего общего дела.
        — Аминь,  — насмешливо отозвался Корхес.  — Я всегда говорил, что дураки — великое подспорье для умного и оборотистого человека.
        — Вернее, питательная среда для него,  — поправил Рехано,  — однако не будем задерживаться на этом дурацком вопросе…
        — Деньги я передам вам через два дня,  — заверил его Корхес.  — Вы получили от Островски нужные нам сведения?
        Вместо ответа Рехано протянул ему листок бумаги.
        — Здесь все, что интересует вашего босса. Видите, как глубоко я вам доверяю, Корхес? Ведь я мог бы вручить вам все это после получения своего гонорара…
        — Если бы у вас были сомнения в том, что мы умеем держать свое слово, Рехано, вы бы именно так и поступили,  — возразил Корхес.
        — Совершенно верно. Сомнений у меня нет. Ведь я еще не раз пригожусь вам. До встречи, Корхес.
        — До скорой встречи,  — поправил его Федерико, и они разъехались в разные стороны.
        …После того как обе машины исчезли из виду, негр перестал прыгать вокруг пикапа. Ветровое стекло поехало вниз, и сержант сунул в кабину свою кучерявую голову.
        — Подслушивающее устройство под конец немного закапризничало,  — сказал ему один из полицейских.
        — Сразу видно, что этот парень, Галаррага, который установил его в машине Корхеса, не профессионал,  — добавил второй, тот, что вел съемку.

        Прокурор Темес и следователь Портас уже второй раз просматривали озвученную кассету.
        После первого просмотра Портас взглянул на Темеса: лицо прокурора пошло пятнами, как будто его только что наградили оплеухами. Портас хотел заговорить, но Темес жестом попросил его еще раз поставить пленку.
        Портас уже на экран не смотрел, а с жалостью вглядывался в постаревшее лицо Темеса. Кинокамера проводила исчезнувшие за углом машины, и экран погас.
        Тягостное молчание повисло в кабинете прокурора.
        Наконец Темес нарушил его.
        — Вы не могли бы сделать мне небольшое одолжение?  — обратился он к Портасу.
        — Слушаю, прокурор,  — ответил Портас.
        — Пожалуйста, произнесите членораздельно к громко четыре слова: «Прокурор Темес, вы — осел».
        Портас медленно покачал головой.
        — В отличие от этих господ, я считаю, что человеческое благородство невозможно истолковать как глупость. Вы просто мерили людей по себе, и поэтому обманулись в Рехано. Такие ошибки — не преступление. Ведь и Эстела ди Сальваторе — умнейшая женщина, но и она приняла все действия Корхеса за чистую монету, поскольку сама — человек самоотверженный и благородный.
        — И все-таки, выражаясь словами этих сеньоров, «отдадим должное моей тупости»,  — произнес Темес.  — Простите, Портас, я очень расстроен. Мне не столько неприятно то, что меня, как мальчишку, обвели вокруг пальца, сколько больно разочаровываться в человеке, которому безгранично доверял. А ведь вы предостерегали меня.
        — Да, это было, но, поверьте, у меня нет чувства торжества от того, что я оказался прав… Мне все это так же больно… и противно.
        — Благодарю вас за эти слова,  — Темес немного помолчал.  — Однако в сторону наши эмоции! Итак, вы выяснили, что Федерико Корхес не случайно оказался в ту ночь рядом с Иреной Гальярдо…
        — Да, он ведет игру, в которую включен Рехано, Островски и кто-то еще, кого мы не знаем. Этим людям зачем-то понадобился Херман Гальярдо. Все это предстоит выяснить.
        — А Карлос, конечно, был ни при чем…  — проронил Темес.
        — Карлоса мы отпустим, но чуть позже… Сначала, думаю, нам надо, чтобы итальянская полиция как следует разобралась с окружением Манчини,  — принялся размышлять вслух Портас.  — Возможно, мы наткнемся на что-то любопытное.
        — И, конечно, надо глаз не спускать с этого Корхеса,  — заключил Темес.
        — Будьте спокойны. Арест Рехано мы осуществим только по факту получения им взятки. Тогда же возьмем и Корхеса.

        Темес вернулся домой как всегда поздно и застал свою дочь Клаудию беседующей с мужем по телефону.
        Не в его привычках было подслушивать чужие разговоры, но все-таки, пересилив себя, Темес вышел из комнаты и встал за дверью.
        — С чего ты взял?  — доносились до него реплики Клаудии.  — Нет, конечно, я уехала не навсегда. Конечно, я вернусь. Нет, никакой другой причины моего отъезда не было: я действительно очень соскучилась по отцу, ведь он так мало побыл с нами. Я скоро вернусь к тебе.
        Темес не мог назвать себя верующим человеком, но услышав эти слова, он машинально перекрестился. Давно уже они с дочерью не разговаривали ни о Карлосе Гальярдо, ни о ее муже Хуане Сильва: она сумела устроить так, что обе эти темы стали для него запретными.
        Клаудия, положив трубку, крикнула:
        — Папа, не хитри со мной! Я знаю, ты стоишь за дверью!
        — Стою,  — пробурчал Темес, входя к ней.  — Ну вот, уже не стою.
        — Подслушивал?  — сощурившись, поинтересовалась Клаудия.
        — Последнее время мне только и остается, что подслушивать,  — ответил Темес, имея в виду не столько собственную дочь, сколько сделанное им благодаря подслушивающему устройству открытие относительно его коллеги Рехано.  — Я делаюсь старым. Ничего не могу понять. Мои глаза стали плохо видеть, а голова — туго соображать. Вот и приходится играть с людьми в прятки, как будто ты впал в детство.
        — Не клевещи на себя, папочка,  — остановила его Клаудия.  — Все ты видишь, все понимаешь… Это я не понимала ничего, когда очертя голову бросилась сюда. Ты был прав: Карлоса мне не видать как своих ушей. Надо положить конец этой истории.
        — Все же он не так уж печален,  — счел нужным заметить Темес.  — У тебя есть покладистый муж, готовый мириться с твоими эксцентричными выходками, которые я объяснил ему тем, что ты росла без матери… да и фактически без отца…
        — Ну только не бей себя кулаком в грудь, папа,  — засмеялась Клаудия.  — Ты был довольно сносным отцом…
        — Спасибо, дочка,  — проворчал Темес.
        — Словом, я лечу, лечу, лечу, папочка… Может, что-то и получится из моего замужества. Невозможно всю жизнь быть неприкаянной и жить несбыточными мечтами. Карлос дал мне «недосягаемый идеал», как писали в дурацких, длинных, старинных романах. Думаю, как только ты его выпустишь, он тут же рванет к этой юной девице, которая готова была принести себя в жертву ради него.
        — Не знаю, куда он рванет,  — хмыкнул Темес.  — Для меня более важно, куда рванешь ты… Обещаешь вернуться в Майами?
        — Обещаю. Но пока я здесь, обещай и ты не говорить со мной больше обо всем этом,  — потребовала Клаудия.
        — Честное прокурорское,  — чувствуя, что у него гора с плеч свалилась, пообещал Темес.

        Глава 60

        Портас был чрезвычайно рад, что к делу Гальярдо неожиданно подключился такой опытный сыщик, как Рамирес. Личный интерес, который мадридский коллега тоже преследовал здесь, подобно Темесу, не мог помешать объективности расследования, так как Рамирес всегда полагался на логику фактов, а не на свои симпатии или антипатии. В отличие от Темеса, этот человек умеет держать в узде свои эмоции…
        Подумав так, Портас поймал себя на том, что сам он, увы, буквально до вчерашнего дня находился в плену эмоций, не умея справиться с раздражением, которое в кем вызывал Темес.
        От этих самокритичных мыслей Портаса отвлек телефонный звонок. На проводе был Рамирес.
        — Есть что-нибудь новенькое?  — вместо приветствия спросил его Портас.
        — Да. Корхес одно время работал у Санчеса водителем. Но было это давно и недолго. Чем он занимался потом — установить не удалось. Возможно, был на особых поручениях у Санчеса. Фирма, по делам которой Корхес якобы прибыл в Венесуэлу, зарегистрирована им в нотариальной конторе буквально за день до отъезда, Собственно, это даже и не фирма, а всего лишь патент на частную предпринимательскую деятельность. Так что порасспросить о Корхесе его коллег не представляется возможным, поскольку в нотариальном акте они не значатся. То есть вся так называемая фирма, выйдя от нотариуса, отправилась в аэропорт, и теперь ты можешь лицезреть ее в доме Эстелы ди Сальваторе.
        В ответ на это сообщение Портас рассказал о своих беседах с Фьореллой, Иреной и Галаррагой, а также о встрече Корхеса и Рехано.
        — Теперь я почти уверен, что Валерия Де Монтиано не ошиблась, узнав в Корхесе похитителя,  — добавил он.
        — Да, а похищение, вероятно, организовал Санчес,  — поддержал коллегу Рамирес.  — Но если бы им двигала только ревность, то Корхес должен был отправиться в Венесуэлу лишь после отъезда Валерии. Он же прибыл туда намного раньше. А ведь Санчес, будь он хоть семи пядей во лбу, не мог предусмотреть заранее это спонтанное решение Валерии, вызванное к тому же арестом Карлоса! Посуди сам: когда Корхес покупал билет до Каракаса, Херман Гальярдо еще был жив, а его сын спокойно договаривался о постройке гостиничного комплекса в Испании. Неужели все-таки в том злосчастном мотеле Корхес оказался случайно?
        — Не думаю,  — уверенно произнес Портас.  — Последний разговор с Иреной Гальярдо убеждает меня в обратном.
        — Я с тобой вполне согласен,  — поддержал его Рамирес.  — По моей просьбе наш итальянский коллега Пазетти сейчас проверяет возможные связи Манчини и Санчеса. У Пазетти нет сомнений, что с Манчини расправились его конкуренты по наркобизнесу. Я же подбросил ему версию, что таким вероятным конкурентом мог быть Санчес.
        — А я не далее, как вчера предложил тому же Пазетти докопаться все-таки до связи Влада Островски с покойным Манчини,  — рассмеялся Портас.  — Островски эту связь категорически отрицает, но он ведь не враг самому себе. Я же отнюдь не уверен, что его патроном не был Манчини. Не зря этот прохвост Рехано встречался с Корхесом, ох не зря! Связь: Островски — Манчини — Санчес наверняка существует.
        — Что ж, подождем известий от Пазетти и дальнейших результатов наблюдения за Корхесом,  — подытожил Рамирес.
        Положив трубку он стал обдумывать ситуацию заново — с учетом того, что узнал сейчас от Портаса.
        Итак, можно не сомневаться, что именно Корхес подслушал разговор Ирены Гальярдо и Валерии. Он же осуществил похищение — поспешное, плохо подготовленное, а потому и неудавшееся. Но если предположить, что все это он сделал по указанию Санчеса, весьма заинтересованного в возвращении Валерии, то и в мотеле, и в доме Гальярдо Корхес тоже поселился по заданию Санчеса. Встреча с Рехано дает основание также подозревать его в связи с Владом Островски, попавшимся на таможне с наркотиками. Вероятно, Санчес подкупил Рехано, чтобы тот помог Островски получить минимальный срок…
        А что, если все началось именно с Островски? Летел он из Италии, но вполне мог работать не на Манчини, а на Санчеса. Неудача, постигшая Островски, по времени совпала с отъездом Валерии в путешествие по побережью. Санчес разозлился и стал думать, как устранить счастливого соперника — Карлоса Гальярдо. Поскольку Санчес когда-то жил в Каракасе, то мог припомнить, как Темес подозревал Хермана Гальярдо в торговле наркотиками — это была нашумевшая история, о ней писали в газетах. Она произошла как раз тогда, когда Санчес находился в Каракасе, как, впрочем, и Манчини. Участие Манчини в наркобизнесе уже доказано. Санчес наверняка знал, чем занимался Манчини, и решил его подставить, чтобы, во-первых, вытащить из тюрьмы Островски, и, во-вторых, скомпрометировать Хермана, а стало быть, и Карлоса Гальярдо. То есть решил убить сразу двух зайцев. В этом варианте он даже мог заранее спланировать и арест Карлоса! Да, интересная разворачивается картина… Скорей бы Пазетти что-нибудь там раскопал!

        Пазетти тем временем решил еще раз допросить Хуана Очоа — садовника в доме Манчини. На предыдущем допросе Хуан тупо молчал: дескать, я — только садовник и в дела хозяина не был посвящен.
        Пазетти не мог знать, что за долгие годы Хуан привык ничего не делать без указания босса, которого, к несчастью, теперь не было в живых, и потому на всякий случай решил молчать.
        На сей раз Пазетти не стал спрашивать его о Манчини, а начал с утверждения:
        — Нам известно, что одно время вы жили в Каракасе. Скажите, не доводилось ли вам встречаться там с Херманом Гальярдо?
        В глазах Хуана появилось нечто, похожее на замешательство, Пазетти это заметил и, не давая Хуану опомниться, продолжил:
        — Прежде чем сказать «да» или «нет», вы должны знать, что Херман Гальярдо получил крупную сумму от фирмы Манчини и вскоре был убит. А еще через несколько дней мертвым нашли вашего хозяина — Антонио Манчини. Мы предполагаем, что с ними обоими расправился один и тот же человек. Поэтому, чтобы найти его, нам могут пригодиться любые ваши сведения.
        Несчастный Хуан почувствовал острый укол в сердце: неужели он сам навел убийцу на босса? Гальярдо их всех перехитрил! Встретился с хозяином, выяснил, где тот скрывается, а затем вернулся и убил его!..
        — Ну, что молчите, Очоа?  — спросил Пазетти, чуя, что Хуан вот-вот готов расколоться.  — Вы знакомы с Херманом Гальярдо?
        — Да,  — как-то обреченно ответил Хуан.
        — Вы опечалены его гибелью?  — по-своему истолковал Пазетти настроение Хуана.
        — Он вовсе не погиб!  — воскликнул Хуан.  — Гальярдо жив! И это он убил моего хозяина!
        Теперь в замешательство пришел Пазетти. Но ненадолго.
        — Рассказывайте все по порядку,  — сказал он как можно более спокойно.
        — Я сам виноват!  — едва не плача,  — произнес Хуан.  — Поверил Гальярдо. И мой бедный хозяин тоже ему доверился!..
        — Нет, так нельзя!  — остановил его Пазетти.  — Успокойтесь и начните сначала. Когда вы видели Хермана Гальярдо в последний раз?
        — За сутки до гибели моего господина.
        — Вы в этом уверены? Ничего не путаете?
        — Нет.
        — И все же я советую вам успокоиться и припомнить поточнее, когда именно вы видели Гальярдо,  — настаивал Пазетти.
        — Да тут нечего припоминать!  — раздраженно воскликнул Хуан.  — Гальярдо выследил меня, когда я ходил в поселок. Попросил связать его с боссом. Говорил примерно то же, что и вы — про общего врага и про то, будто бы с этим врагом надо поквитаться. Я сделал все, что он просил. Мой бедный хозяин тоже ему поверил. Они встретились следующим вечером. Потом ребята отвезли Гальярдо в Рим. А утром нашли сеньора Антонио мертвым… Значит, Гальярдо вернулся и убил его!..
        — Попробуйте вспомнить подробнее, что вам говорил Гальярдо,  — попросил Пазетти.  — Зачем ему нужен был Манчини?
        — Он говорил, что кто-то вздумал засадить его в тюрьму. Но не знал, кто. И хотел это выяснить у сеньора Антонио.
        — А почему именно у него?
        — Ну, он говорил, что кто-то перевел деньги на его счет будто бы от сеньора Антонио.
        — Та-а-ак,  — произнес Пазетти, что-то про себя соображая.  — И Манчини тоже захотел с ним встретиться! Значит, он знал, кто устроил западню для него самого к для Хермана Гальярдо?
        Под пристальным взглядом Пазетти Хуан сжался и тихо выдавил из себя:
        — Знал…
        — И кто же этот человек?  — тотчас спросил Пазетти, не отрывая взгляда от поникшего Хуана.
        — Какой-то испанец…
        — А поточнее?!  — наседал Пазетти.
        Хуан замолчал, не зная, следует ли ему открываться до конца. Ведь тогда Пазетти поймет, что он, Хуан, был не просто осведомлен о делах босса, но и принимал в них достаточно активное участие. А это уже грозит тюрьмой.
        — Фамилия испанца Санчес?  — понимая состояние Хуана, подсказал Пазетти.
        — Не знаю.
        — Ладно, тогда ответьте, как собирался отомстить своему врагу Гальярдо,  — зашел с другой стороны Пазетти.  — Хотел его убить или, может, намеревался сдать его полиции? Припомните, он говорил что-нибудь об этом?
        — Гальярдо все время повторял, что перед законом он чист, а вынужден скрываться, как преступник. Он хотел получить какие-то улики против… того испанца и тем самым оправдаться перед полицией. Еще говорил, что хочет вернуть свое состояние…
        — Значит, убийство испанца не входило в его планы?
        — Не знаю…
        — Ну так пошевели мозгами, черт бы тебя побрал!  — не сдержался Пазетти.  — Человек хочет представить прокурору доказательство своей невиновности, хочет восстановить свое честное имя и вернуть незаконно отобранное у него состояние. Так будет он вешать на себя убийство? Как ты думаешь?
        — Не должен бы…  — пробубнил Хуан.
        — Слава Богу!  — выдохнул Пазетти.  — Дошло наконец! А твой босс понял это сразу, потому и согласился на встречу с Гальярдо!
        — Значит…  — продолжал медленно соображать Хуан.  — Вы хотите сказать, что Гальярдо не убивал сеньора Антонио?
        — Но ведь это не сам Манчини перевел деньги на его счет?
        — Нет,  — уверенно заявил Хуан.
        — Так за что ж Гальярдо было убивать или хотя бы сдавать полиции твоего босса?
        — Вроде бы не за что…  — совсем запутавшись, произнес Хуан.
        — Послушай, парень,  — сказал ему вполне дружелюбно Пазетти,  — если ты назовешь имя этого испанца, то не просто поможешь следствию, а исполнишь волю своего покойного патрона. Ведь с Гальярдо они, судя по всему, расстались мирно, значит, Манчини не стал покрывать испанца и не боялся, что Гальярдо выдаст этого негодяя полиции. Тебе это понятно? Что ж ты-то молчишь? Боишься за себя? Так я могу сказать, что твоя помощь следствию тебе зачтется.
        Хуан задумался, и Пазетти не торопил его.
        — Этот испанец очень опасен,  — заговорил сыщик после довольно долгой паузы.  — Он сумел убрать твоего босса и не пощадит Хермана Гальярдо, когда тот на него выйдет. Так что своими показаниями ты предотвратишь смерть невинного человека, которому, между прочим, доверял Манчини… Это тоже пойдет тебе в зачет… Ну же! Испанца зовут Родриго Санчес?
        — Да,  — решился наконец вымолвить Хуан.
        — Молодец!  — похлопал его по плечу Пазетти.  — А теперь выкладывай все, что тебе известно о Санчесе.
        Прошло еще не менее двух часов, прежде чем Пазетти, весь обливаясь потом, вытянул из Хуана сведения о том, что Санчес — король наркобизнеса в Испании, что Манчини — тоже весьма преуспел на этом же поприще, и что схлестнулись они в борьбе за дешевые наркотики из Средней Азии.
        — …Которые поставлял Влад Островски?  — проявил осведомленность Пазетти и получил утвердительный ответ:
        — Да, из-за Саддама все и началось.
        — Саддама?
        — Так мы называли Островски,  — пояснил Хуан.
        — Что ж, спасибо,  — сказал Пазетти.  — Теперь все встало на свои места. Ты очень нам помог, но, извини, я не могу пока отпустить тебя к твоим клумбам и грядкам. Придется некоторое время провести в камере.

        Глава 61

        На следующее утро Ярима тщательно причесала свои пышные светлые волосы, придирчиво рассмотрела себя в зеркало и осталась довольна: глаза у нее блестели, на щеках играл легкий румянец, губы складывались в счастливую улыбку. Освеженная сном, она была готова к тому, чтобы стать верной помощницей Херману.
        — Ты в самом деле хотел меня видеть?  — спросила она, входя к Херману.
        Тот отложил в сторону газету, которую читал за утренним кофе. Он был уже одет и тщательно выбрит, но одет по-домашнему — в блузе с открытым воротом, что очень шла к нему. Увидев эту крепкую шею, такую знакомую ямочку между ключицами и курчавившиеся возле уха волосы, Ярима чуть не застонала от страсти, прикрыла глаза и сказала:
        — Я пришла.
        — Очень рад,  — ответил Херман, не выразив ни малейшего удивления, не спросив, каким чудом она здесь появилась.  — Что ж, давай попробуем поговорить, Ярима. Может, и найдем общий язык.
        — Давай попробуем,  — согласилась Ярима, садясь в кресло напротив Хермана.
        Он налил ей кофе, подвинул корзинку с печеньем:
        — Пей, а я пока буду говорить.
        Ярима кивнула и отпила глоток кофе.
        — Твоя версия о моем спасении рассыпалась, едва я вышел за ворота нашего испанского прибежища. Моя уверенность, что я — в Колумбии, доставила мне несколько неприятных минут, и, признаюсь, я очень злился на тебя.
        — Извини,  — сказала с улыбкой Ярима,  — я не думала, что ты убежишь от меня с такой прытью. Хотела обо всем рассказать тебе сама, но попозже. И тоже на тебя злилась.
        — Значит, мы квиты,  — улыбнулся и Херман.  — Ну так что же ты мне хотела рассказать? Теперь, возможно, это будет еще интереснее.
        Ярима взяла печенье и задумалась.
        — Хотела сказать, что отвезла тебя в Испанию,  — произнесла Ярима,  — потому что про мотель я поведала тебе чистую правду.
        При этих словах Яримы на лице Хермана отпечаталось явное выражение скуки.
        — Пока я путешествовал, у меня было время проанализировать эту твою версию,  — Херман взглянул на Яриму с укоризной.  — И ты, наверно, догадываешься, к каким выводам я пришел.
        — Нет. Скажи. Я не большая охотница до всевозможных догадок.
        — Не на руках же ты меня несла! Я тяжелый. Значит, у тебя были помощники — не просто сильные физически, но и достаточно могущественные. У них заранее был приготовлен самолет, чтобы переправить меня через океан. Они имеют огромные деньги, которые не жалко перевести на счет Хермана Гальярдо, чтобы скомпрометировать его и похитить. Но вот зачем — этого я не могу понять. Может, ты все же объяснишь?
        — Мне хотелось, чтобы мы с тобой были одни на целом свете, только ты и я, и чтобы у нас началась совершенно новая жизнь,  — как умела, объяснила Ярима.
        — То есть инициатором похищения была ты?
        — Да, Херман, инициатором его была я.  — Ярима спокойно и открыто смотрела ему в глаза.  — Ради тебя, Херман, я могу все, но без тебя — жить не могу!
        Херман тяжело вздохнул: еще один грех его молодости, нужно и за него расплатиться…
        — Это я понять могу,  — произнес он печально.  — Только кто же захотел сделать тебе такой роскошный подарок? Вероятно, у этого человека были какие-то свои мотивы ненавидеть меня? Одной женской прихоти маловато, чтобы наворотить столько дел. Такое бывает из-за страстной любви, но из-за любви убивают соперников, а не крадут их и не оставляют наедине с возлюбленной. Если предположить, конечно, что ты и есть та самая вожделенная возлюбленная для твоего благодетеля.
        — Безусловно, у него были свои мотивы, но этот человек вовсе не испытывает ненависти к тебе, так же, как и не питает страстной любви ко мне,  — Ярима очень старалась не проговориться, что Санчес хотел убрать с дороги Карлоса: кто знает, как повел бы себя в этом случае Херман!
        — Ладно,  — устало произнес он.  — Ты не хочешь говорить правды. Но мне это и не очень нужно. А вот имя своего покровителя ты скажешь! И объяснишь, как побезопаснее к нему пробраться, чтобы я сам мог вытрясти из него душу.
        — Ты просишь меня организовать ваше свидание?  — прямо спросила Ярима, которую такой вариант устраивал гораздо больше, чем объяснение мотивов Санчеса во всей этой истории с похищением.
        — Да,  — ответил Херман.
        Он не стал говорить, что знает не только имя этого человека, но и многое другое, способное весьма заинтересовать полицию. Херману нужен был доступ к Санчесу, и он предпочитал разыгрывать в глазах Яримы полное неведение.
        — Поверь мне, Херман, он сделал это для меня из любезности. У него совершенно другие интересы, и к тебе он относится просто прекрасно,  — начала свою игру и Ярима.
        — Хорошенькая любезность! Лишить человека семьи, доброго имени, и при этом прекрасно к нему относиться! Может, ты скажешь, что он желает мне счастья?
        — Да! Он желает тебе счастья со мной!  — воскликнула Ярима.
        — А если я не буду с тобой счастлив, он сотрет меня в порошок?  — насмешливо спросил Херман.
        — Очень может быть,  — ответила Ярима, довольная тем, что все идет по плану, и Херман реагирует на ее слова так, как она и задумала.
        — Меня не устраивают эти условия, Ярима,  — очень спокойно сказал он.  — Условия привык диктовать я сам. Не буду говорить, что я думаю в связи с этим о тебе, потому что не привык воевать с женщинами. Это занятие в высшей степени неразумное. Но с мужчиной, который пошел на поводу у женской прихоти и причинил мне столько зла, я посчитаюсь. И если ты не хочешь мне помочь, то обойдусь и без тебя.
        Херман сидел, погрузившись в размышления, и Ярима видела, что он потерял к ней всякий интерес, что она для него больше не существует.
        Еще раз Ярима получила возможность воочию убедиться, что все ее усилия тщетны. Она может навсегда заточить его в этой комнате, может приковать его наручниками к постели, может поставить сторожей, и он больше никуда не сбежит, но и никогда не взглянет на нее, никогда ее не позовет. Днями, ночами будет лежать он, закрыв глаза и думая о своем, а она никогда, никогда не сможет до него докричаться. Даже если Херман убьет Санчеса и вынужден будет скрываться вместе с Яримой — их отношения уже никогда не улучшатся. Это она понимала сейчас особенно отчетливо.
        Что ж, Херман не любит ее, но ведь она любит Хермана! И в самом деле готова для него на все, готова идти с ним до конца. Херману нужен Санчес, так пусть он получит Санчеса! И пусть все будет, как будет! Но, думая так, она все же в последний раз спросила о другом:
        — Скажи, ты даже не допускаешь мысли, что мы с тобой опять сможем быть вместе?
        — Ты и сама не веришь в то, что говоришь,  — с некоторой долей сочувствия произнес Херман.  — Это невозможно после всего, что с нами случилось.
        Ярима почувствовала себя разбитой, раздавленной, не способной что-либо понимать и уж тем более плести привычные интриги, вести двойную игру, дурача одновременно и Родриго, и Хермана. Весь ее вчерашний план — такой стройный и ясный — сегодня с треском рушился. Почему-то в этот раз Херман даже не спросил ее о Манчини, как это было там, в Испании. Но ведь оттуда он бежал сюда, в Рим. Значит, все-таки хотел разыскать Манчини! А теперь и сам к нему не рвется, и Яриму не просит в этом помочь. Может, догадался, что Манчини тоже всего лишь пешка в чьей-то игре, и хочет сразу выйти на того, кто переставляет фигуры? Да, вероятно, все именно так и обстоит.
        Но какой резон ей, Яриме, сводить Хермана с Санчесом, чтобы один из них убил другого? Почему она с легкостью решила вчера, что победителем в этой схватке выйдет непременно Херман? Потому что ей так хотелось? Нет, нельзя допустить, чтобы эти двое встретились! Если Хермана убьют, Яриме тоже незачем будет жить…
        — Ну что, Ярима, ты поможешь мне?  — повторил свой вопрос Херман.  — Или предпочтешь проститься со мной и теперь уже точно — навсегда?
        — Ты… убьешь меня?  — спросила она обреченно, вполне готовая и к такому обороту.
        — Нет, у меня рука не поднимется,  — признался Херман.  — Хотя, оставаясь на свободе, ты способна мне очень и очень навредить. Понимая это, я и предложил тебе сотрудничество. Из двух зол выбрал меньшее. Тебя лучше держать в союзниках, нежели в противниках.
        — Херман, я не могу назвать тебе имя этого человека,  — с искренней болью произнесла Ярима,  — потому что ты даже не представляешь, насколько он опасен.
        — Если ты боишься за себя, то я тебя не выдам,  — заверил ее Херман.
        — Нет, я боюсь за тебя!  — воскликнула Ярима.  — Откажись от мести! Я сама помогу тебе бежать! Ты сможешь найти надежное укрытие и жить там спокойно — пусть даже без меня! Пойми, я не могу допустить, чтобы тебя убили!
        — Тогда помоги мне! От тебя требуется не так уж и много…
        Херман умолк, все еще не решаясь раскрыться перед Яримой полностью. Но эта бесплодная беседа изрядно утомила его. Он понял, что они до бесконечности будут топтаться на месте, если ни один из них не произнесет вслух имя Санчеса. Ярима, пожалуй, на это не отважится, так как осторожничает не только из-за себя, боясь возмездия Санчеса, но и из-за Хермана. А чем рискует он сам? Тем, что Ярима, оказавшись отвергнутой в очередной раз, предупредит Санчеса о намерениях Хермана с ним поквитаться.
        Пока Херман прикидывал, стоит ли ему рискнуть и прямо попросить Яриму о том, чтобы она незаметно для охраны ввела его в покои Санчеса, когда тот будет безмятежно спать, Ярима тоже лихорадочно взвешивала все «за» и «против». Можно, конечно, и дальше отмалчиваться. Херман действительно уйдет, станет разыскивать Манчини. Поймет, что эта ниточка оборвалась. Возможно, найдет какую-то другую, и до Санчеса доберется не скоро. Но ведь и Санчес не будет сидеть сложа руки! Он бросит все силы на поиски Хермана и, можно не сомневаться, что найдет его гораздо раньше, чем Херман успеет разузнать, кто же его враг. Таким образом, выбора нет: надо сказать Херману о Санчесе. Надо помочь ему и во всем остальном, чтобы только он остался жив. А уж там — пусть едет к своей Ирене, к своей Мартике… Отдать Хермана в лапы смерти Ярима не могла ни при каких условиях. Этого не смогла бы вынести даже ее, насквозь грешная, душа.
        Херман тем временем пришел к заключению, что риск оправдан: в случае согласия Яримы его шансы на победу в единоборстве с Санчесом многократно возрастают. Он решительно взмахнул рукой, как бы говоря: «Эх, была не была!», но тут заговорила Ярима, опередив его на мгновения.
        — Херман, я помогу тебе,  — вымолвила она и почувствовала, как тяжкий груз разом упал с ее души.  — В таком сложном положении ты оказался из-за меня, и я пройду с тобой весь путь до конца.
        Херман хотел сказать, что, во-первых, он ищет встречи с Санчесом вовсе не затем, чтобы тот его пристрелил, а во-вторых, не требует от Яримы такой жертвы — идти с ним до конца! Но, взглянув на нее, понял, что не следует сейчас прерывать ее.
        — Человек, о котором ты спрашиваешь, тебе хорошо знаком. Это — Родриго Санчес! Помнишь его? Теперь он живет в Мадриде и стал крупным наркодельцом. Мне он помог бежать из Венесуэлы, затем принял у себя, дал жилье и работу. У меня все там было, но я не могла жить без тебя… Беспрерывно строила планы, как вернуть тебя. И уговаривала Санчеса помочь мне еще и в этом. Но он не верил в то, что ты опять сможешь стать моим мужем, и, кажется, был прав. Родриго запрещал мне даже думать об этом, не говоря уже о каких-либо действиях…
        — Что же заставило его так круто изменить тактику?  — не удержался от вопроса Херман.
        — Представь себе, однажды наши интересы совпали!  — и Ярима рассказала о Валерии, Карлосе, а также о дешевых российских наркотиках и Владе Островски, к несчастью, задержанном на венесуэльской таможне.
        Затем она ответила на все вопросы Хермана: о распорядке дня Санчеса, о численности его охраны, о расположении комнат в его доме… И внезапно, упав на колени и обхватив ноги Хермана, разразилась безудержными рыданиями:
        — Не ходи туда, Херман! Прошу, не ходи! Он убьет тебя!
        — Типун тебе на язык!  — сказал Херман и попытался высвободиться из рук Яримы, но она вдруг с невесть откуда взявшейся силой вцепилась в его щиколотки: «Не пущу!»
        На шум прибежала испуганная Вероника, руками поддерживая свой уже достаточно большой живот.
        — Ярима, угомонись,  — сказал Херман, увидев Веронику.  — Подумай о сестре, ей вредно волноваться…
        Так закончилось это не простое для обоих объяснение.
        Херман помог Яриме подняться и, усадив ее в кресло, обратился к Веронике:
        — Спасибо тебе за все заботы. Теперь я вполне здоров, и на днях мы с твоей сестрой уедем в Испанию.
        Вероника не стала спрашивать, что стоит за этим отъездом, надеясь в последующем на подробный рассказ Яримы.
        — Дай вам Бог удачи!  — только и сказала она.
        Выплакавшись и успокоившись, Ярима позвонила Санчесу и, по наущению Хермана, сказала:
        — Мне кажется, он дозрел до того, чтобы принять наши условия.
        — Ты в этом уверена?  — усомнился Родриго.
        — Да. Его здоровье окончательно подорвано, а дух сломлен. Я подсунула ему газеты с сообщением о гибели Манчини, и, прочитав их, Херман окончательно смирился с поражением. Мы могли бы приехать через два дня. Ты будешь в это время в Мадриде?
        — Да.
        — Тогда до встречи!
        — Жду вас,  — сказал Родриго и, положив трубку, передразнил Яриму: — «Дух его сломлен!» Как бы не так! Он просто дурачит тебя и надеется одурачить и меня. Или, может, действительно так болен, что даже не в состоянии сообразить, куда его везут? Что ж, посмотрим…

        Глава 62

        Смертный приговор Херману Гальярдо Санчес вынес сразу же, как только узнал, что тот бежал от Яримы и скрылся в горах. «Поймать и уничтожить!» — отдал он приказ своим подчиненным.
        Те же ребята, которые выследили и убили Манчини, уже подготовили пулю и для Хермана, появившегося в доме Вероники, но неожиданно Санчес отменил свой прежний приказ, повелев пока повременить с исполнением приговора. Такое мягкосердечие объяснялось тем, что отношения у Родриго с Валерией теперь складывались примерно так же, как у Яримы с Херманом. В глубине души Санчес понимал обреченность всех своих отчаянных действий, которые он предпринимал, чтобы удержать возле себя Валерию. Для него уже было очевидно, что она любит Карлоса, а потому Родриго пришлось распрощаться с надеждами на взаимную любовь. Но оставалась еще возможность брака с Валерией! Ведь миллионы невест идут под венец, не пылая страстью к своим будущим мужьям, а потом все как-то устраивается. Родриго помнил тот вечер, когда в ответ на его ласки в Валерии тоже проснулась страсть. Надо было ему тогда вести себя более решительно! Санчес уже не раз ругал себя за допущенную оплошность. Не отступи он тогда, и теперь Валерия уже была бы его женой.
        Но что толку казнить себя за прошлые ошибки? Их надо исправлять и не повторять в будущем.
        Сейчас он всячески культивировал в Валерии комплекс вины — при любом удобном случае ненавязчиво внушал ей, что в болезни отца виновата она и ее пагубное увлечение Карлосом Гальярдо. Валерия и сама это понимала, а значит, для Родриго было еще не все потеряно. Возможно, в таком вот подавленном состоянии она однажды и припадет к его груди, а уж он больше не станет зевать и сумеет воспользоваться ситуацией! Можно было бы уже сейчас на правах друга опекать Валерию вне клиники: скажем, отвезти ее домой, задержаться там подольше — и… Но за ней, как привязанный, повсюду следовал этот Даниэль, откуда он только взялся! Родриго отточил на него громадный зуб, хотя пока лишь осторожно уговаривал Даниэля уехать обратно в Каракас. Если бы парень упирался, то к нему бы давно уже были применены методы насилия — небольшая автокатастрофа или что-нибудь в этом роде. Даниэль же всякий раз повторял, что ему и самому хочется побыстрей отсюда уехать, и он сделает это буквально завтра или послезавтра. Санчес верил ему, не подозревая, кто подсказал Даниэлю именно такую линию поведения. К Рамиресу Родриго всегда относился с
опасением, однако предположить, что тот вступил в сговор с Даниэлем, конечно же, не мог.
        Он решил еще на несколько дней оставить этого доброхота в покое, тем более, что кроме Валерии, были и другие важные дела. Во-первых, это непредсказуемый Херман Гальярдо. Санчес отсрочил исполнение приговора лишь затем, чтобы продлить эксперимент Яримы. А вдруг ей все же каким-то чудом удастся сломить Гальярдо! В этом случае у Родриго не останется сомнений, что то же самое можно будет сделать и с Валерией. Уж если такой крепкий орешек, как Херман, хрустнет под рукой Яримы, то что говорить о слабой неискушенной девушке, убитой горем и терзаемой жестокими угрызениями совести!
        Ярима сообщила, что Херман будто бы смирился с поражением. Верилось в это с трудом, но еще больше хотелось, чтобы чудо все-таки свершилось. Поставив свое будущее с Валерией в зависимость от этого эксперимента, Родриго даже готов был даровать Херману жизнь, если окажется, что тот действительно сломался. Но не верилось, не верилось!.. Уж слишком хорошо Санчес знал Хермана Гальярдо.
        Встреча с ним должна была произойти через два дня, а пока Санчес отвлекся от дум и о Хермане, и о Даниэле, и даже на какое-то время оставил в покое Валерию. Сведения, полученные через Рехано от Островски, открывали перед Родриго такие перспективы на ниве наркобизнеса, что он сумел отвлечься от своих душевных переживаний. Теперь дешевые российские наркотики будут прямиком поступать к нему, Санчесу, минуя Восточную Европу, минуя Италию! А уж он должен распорядиться ими с максимальной выгодой. Имея такую, почти дармовую, жилу, можно не поскупиться и часть прибыли бросить на борьбу с главными конкурентами — колумбийской мафией. Пока что она безраздельно господствует на рынке сбыта в США, но теперь у Санчеса будет достаточно средств, чтобы ее оттуда потеснить!..

        Поскольку Рамирес и Портас теперь пользовались одним и тем же источником информации — итальянским, то им практически одновременно стало известно, что Пазетти удалось раскрутить садовника. Теперь причастность Санчеса к наркобизнесу, а также к убийству Манчини и к покушению на Хермана Гальярдо подтверждалась показаниями Хуана. Однако, чтобы предъявить Санчесу обвинение, надо было еще немало потрудиться и добыть более веские доказательства.
        Пазетти с новой силой принялся допрашивать сообщников Манчини, задержанных с наркотиками в порту, надеясь вытрясти из них сведения о преступной деятельности Островски и Санчеса. Но это были мелкие сошки, исполнители, не посвященные в тайны их босса, и уж тем более — в тайны конкурента Манчини, каким являлся Санчес.
        Допрашивать же с пристрастием Островски, который мог многое рассказать о Манчини и кое-что о Санчесе, было преждевременно, он не станет откровенничать пока Портас не предъявит доказательств его вины.
        Поэтому все три детектива сошлись в мнении, что надо установить усиленную слежку за Санчесом, Корхесом и Рехано. Фиксировать каждый их шаг, прослушивать телефонные разговоры. Если Санчес, по утверждению Хуана, перекупил Островски, то он сделал это, вне всякого сомнения, через Рехано. И, вероятно, его же будет использовать для связи с Островски и впредь: как личный адвокат Саддама Рехано может спокойно навещать своего подопечного в тюрьме и беседовать с ним без свидетелей. Эта ниточка непременно выведет детективов на Санчеса. И далее — на российских наркодельцов.
        Но дело осложнялось тем, что теперь серьезной помехой для сыщиков становился Херман Гальярдо, который мог в любой момент выйти на Санчеса и спугнуть его. А кроме того, Гальярдо подвергал свою жизнь опасности, и его надо было защитить, предотвратив их встречу с Санчесом.
        Портас, правда, усомнился в показаниях Хуана:
        — Если он, как ты говоришь, туповат, то мог и перепутать даты.
        — Нет,  — уверенно заявил Пазетти,  — он ничего не путает. Но на всякий случай можно произвести эксгумацию того несчастного покойника, что лежит под плитой с надписью: «Херман Гальярдо».
        — Я это сделаю немедленно,  — сказал Портас.  — А Рамиресу придется позаботиться о живом Хермане Гальярдо, если тот и в самом деле жив.
        Согласие на эксгумацию Портас решил получить от Карлоса Гальярдо: во-первых, ему не хотелось беспокоить раньше времени Ирену, а во-вторых, существовала вероятность, что вездесущий Корхес, находясь в одном доме с Иреной, может что-то разузнать об эксгумации. Особенно, если Ирена убедится, что в могиле лежит не Херман, ей трудно будет хранить эту тайну от близких.
        Свои соображения Портас высказал Темесу, и тот в буквальном смысле схватился за голову: ведь это было первой его мыслью, когда он еще в Майами услышал от Портаса о гибели Хермана Гальярдо! А потом отвлекся, переключился на Карлоса… Идиот! Нет, Портас прав: нельзя подпадать под власть эмоций!..
        Опознать в сильно обгоревшем и уже достаточно разложившемся трупе ни Хермана, ни кого-либо другого было, конечно, невозможно. Поэтому Темес извлек из архива давнее дело заключенного Гальярдо, где были указаны его рост, размер черепа, размер стопы. Все эти данные он и передал патологоанатому, производившему экспертизу. Ни один из этих параметров не совпал с соответствующими параметрами трупа.
        — Это не Херман Гальярдо,  — с уверенностью констатировал эксперт.
        Радости Карлоса не было предела, когда он узнал, что его отец жив.
        Темес вынужден был принести Карлосу свои извинения за неоправданный арест, но отпускать его на волю не спешил.
        — Я думаю, вы не откажетесь нам помочь и проведете еще несколько дней в камере?  — сказал он со всею вежливостью, на которую только был способен.  — Вашему отцу грозит серьезная опасность, да и за вашу жизнь мы будем спокойнее, когда вы будете здесь, под присмотром охраны. Но главное — это необходимо для вашего отца. Пусть преступники по-прежнему полагают, что мы считаем Хермана Гальярдо погибшим, а вас…  — Темес хотел сказать: «его убийцей», но, подумав, нашел другую, более мягкую формулировку: — …а вас виновным в его гибели. Надеюсь, ждать вам придется недолго, так как мы уже идем по следу преступников.
        Карлос, естественно, согласился с этим предложением, но попросил рассказать ему, кто же устроил покушение на Хермана.
        — Потерпите немного, скоро все узнаете,  — извиняющимся тоном произнес Темес. Он не хотел называть имя Санчеса, чтобы Карлос не тревожился еще и за жизнь Валерии, находящейся рядом с таким матерым бандитом.  — Также прошу вас постараться не выдать своей радости, когда будете встречаться с матерью и Иреной Гальярдо. Пусть они тоже пока остаются в неведении.
        Когда Карлоса вновь увели в камеру, Темес набрал номер Портаса:
        — Позвоните вашему Рамиресу и попросите его усилить охрану Валерии Де Монтиано. Кто знает, что может прийти в голову этому Санчесу! Вдруг он обнаружит слежку и вздумает бежать, прихватив с собой и Валерию? Мы не должны допустить, чтобы эта девочка пострадала из-за нашей халатности.
        — Не волнуйтесь,  — с улыбкой ответил Портас.  — Леонардо Рамирес любит Валерию как родную дочь, и уже позаботился о ее безопасности. Теперь рядом с Валерией постоянно находится не только Даниэль ди Сальваторе, но и его «друг детства», с которым они якобы случайно встретились в Мадриде и никак не могут расстаться. А Валерия будто бы пригласила этого «друга», тоже венесуэльца, остановиться у нее в доме, чтобы тот и вечерами мог общаться с Даниэлем, по-прежнему не желающим оставлять девушку без своей опеки.
        — Ну хорошо, коли так,  — успокоился Темес.  — А что слышно про Хермана Гальярдо? Не удалось напасть на его след?
        — Пока нет. Но все подступы к дому Санчеса усиленно охраняются. Гальярдо не сможет пройти незамеченным через этот фильтр.

        Между тем полицейский, ведущий наблюдение за Корхесом, установил, что тот посетил банк и снял со счета крупную сумму денег наличными. Все эти деньги поступили на его счет только вчера из Мадрида — от какой-то фирмы.
        — Фирма, скорее всего, подставная,  — сказал Портас.  — А денежки наверняка предназначаются Рехано за оказанную услугу.
        Ближе к вечеру позвонил другой полицейский и сказал, что Рехано направляется, похоже, опять к тому месту, где в прошлый раз они встречались с Корхесом.
        Портас был готов к такому повороту событий и тотчас же с группой захвата выехал к предполагаемому месту встречи Корхеса и Рехано.
        Корхес тоже не заставил себя долго ждать: сел в машину и направился туда, где его уже ждали.
        Галаррага, зная о том, что за Корхесом наблюдают люди Портаса, пропустил их машину вперед, а сам поехал следом за ними.
        В группе Портаса был первоклассный оператор, который и заснял момент передачи денег на кинопленку.
        — Все! Берем!  — скомандовал по рации Портас, и несколько человек в касках и бронежилетах одновременно устремились к пожимающим друг другу руки Рехано и Корхесу.
        Рехано ничего не заметил и понял, что произошло, лишь когда оказался в наручниках. А Корхес в это время уже что есть мочи гнал машину, пытаясь уйти от погони. Полицейские помчались следом за ним. Галаррага тоже завел мотор и, не торопясь, поехал в том же направлении.
        Вскоре, однако, ему пришлось увеличить скорость, так как обе впереди идущие машины скрылись за поворотом, и Галаррага потерял их из виду. Но ему уж очень хотелось увидеть, как схватят этого негодяя Корхеса и закуют в наручники. А потому он решил сократить расстояние, воспользовавшись проходными дворами. Маневр удался — Галаррага выскочил на шоссе прямо в хвост полицейской машине. Но при этом он увидел, что Корхес значительно оторвался от преследователей. «Вполне может уйти, гад!» — встревожился Галаррага и резко направил машину в следующий проходной двор. Давно работая водителем, он прекрасно знал все переулки и дворы в Каракасе, а потому мог спокойно маневрировать здесь, не боясь упустить Корхеса. Чтобы не сбить случайного прохожего, Галарраге приходилось сбавлять скорость, когда он пробивался к шоссе дворами и узенькими улочками, но он уже понял, что Корхес рвется к выезду за город и, стало быть, никуда от него не денется.
        Выигрыш в расстоянии был значительным, он с лихвой покрывал недостаток скорости, и Галаррага, зная это, не отвлекался на ненужные сомнения. Сейчас он весь отдался азарту погони. А от сознания того, что он оказался изворотливей и проворней полицейских, у него и вовсе перехватило дух. Теперь Галаррага не только гнался за Корхесом, но и продолжал свое добровольное соревнование с полицией. Осторожность покинула его — он забыл обо всем, что ему внушал Портас, и что сам он обещал капитану.
        Выбравшись на шоссе и оглядевшись, Галаррага понял, что на сей раз он опередил даже Корхеса. Полицейской машины вообще не было видно, а Корхес стремительно приближался к нему.
        «Надо бы его тормознуть»,  — пронеслось в сознании Галарраги, и он сделал крутой вираж, преградив дорогу Корхесу. Тот резко повернул руль, чтобы не столкнуться с машиной Галарраги, но при этом сбил несколько столбиков ограждения, оказавшись притертым к самому краю крутого обрыва.
        «Отлично!» — похвалил себя Галаррага, еще теснее прижимая Корхеса к столбикам ограждения.
        Корхес попытался вывернуть руль в другую сторону и ударить Галаррагу в борт, но скорость по-прежнему была велика, и передние колеса уже потеряли под собой опору…
        Галаррага по инерции проехал еще несколько метров, пока машина Корхеса летела в пропасть. Наконец затормозив, он увидел далеко внизу Корхеса, с трудом выбирающегося из покореженной машины.
        — Надеешься уйти, сволочь?  — крикнул ему Галаррага и, не раздумывая, стал спускаться вниз по каменистому склону.
        Корхес тем временем уже отполз несколько метров от машины и встал на ноги. Инстинктивно он бросил взгляд в сторону шоссе: полицейской машины по-прежнему не было видно, зато к нему направлялся разъяренный Галаррага.
        Прихрамывая на левую ногу, Корхес побежал к ближайшим кустам и, укрывшись за ними, выстрелил в Галаррагу. Тот в момент выстрела уже поровнялся с машиной и там же упал, сраженный пулей Корхеса.
        А еще через секунду раздался взрыв — это загорелся бензобак. Корхес увидел, как пламя охватило Галаррагу, и поспешил унести ноги подальше от места аварии, а заодно и от полиции.
        Прибывшие вскоре полицейские поначалу приняли обгоревшего Галаррагу за Корхеса. Сбив с него пламя, они обнаружили, что он еще жив, и стали осторожно поднимать его вверх, к шоссе. Портас по рации вызвал реанимационную машину:
        — Он нужен мне живым! Живым!
        Озабоченные лишь тем, чтобы раненый выжил, полицейские бережно уложили его в свою машину и помчались навстречу выехавшей к ним реанимационной бригаде.
        Стоявший поодаль автомобиль Галарраги остался ими незамеченным.
        И только когда санитары уже стали переносить Галаррагу в свою машину, Портас вдруг увидел, что раненый и покрупнее, и повыше Корхеса. А вглядевшись внимательно в его прокопченное и окровавленное лицо, узнал в потерпевшем Галаррагу.
        — Быстро поворачиваем обратно!  — скомандовал он.
        Вернувшись к месту аварии, полицейские прочесали весь близлежащий район, но Корхеса так и не нашли.
        — Вероятно, он успел уехать на какой-нибудь проезжавшей мимо машине,  — устало произнес Портас.  — Придется объявлять розыск преступника по всей стране и на ее границах.

        Вернувшись из сада в свою комнату, Ана Роса обнаружила у себя на подушке разбросанные в беспорядке маки.
        Она застыла в изумлении. «Семь диких маков махровых»,  — пронеслась у нее в голове строчка из стихотворения Лорки. Это было явно послание от Корхеса. Она пересчитала цветы: действительно, семь махровых, горящих как факелы на белизне подушки маков.
        Второй ее мыслью было: «Это прощание».
        Ана Роса бросилась в комнату Корхеса.
        Ящики комода были выдвинуты и пусты, как будто он собирался в страшной спешке. Она распахнула дверцы стенного шкафа — его вещей не было.
        «Уехал»,  — опустившись без сил на его кровать, подумала она.
        Ана Роса не заметила, как снова оказалась у себя в комнате. Она лихорадочно искала записку, которая могла бы объяснить этот внезапный отъезд, но записки не было. Она сгребла маки и зарылась в них лицом.
        …Дни ее проходят в непрестанных утратах. Все покинули ее, даже Корхес… Но он — почему он ее покинул? Что плохого сделала она ему? Может, он позвонит и все объяснит?
        С этой мыслью Ана Роса спустилась в гостиную, где с трубкой, прижатой к уху плечом, стояла Милагритос.
        — Значит, ты возвращаешься?  — услышала Ана Роса.  — Когда? Замечательно, я жду тебя…
        Счастливое выражение лица Милагритос больно ударило Ану Росу по сердцу. Неужели эта замарашка заслуживает большего счастья, чем она?
        — Это Даниэль,  — прерывающимся от радости голосом сказала Милагритос.  — Он наконец-то возвращается.
        — Замечательно,  — сухо произнесла Ана Роса.  — Тебе больше не нужен телефон? Я жду звонка…
        Милагритос закивала головой и тут же побежала на кухню — делиться новостью с Онейдой.
        Прошел час, другой, третий…
        Ана Роса все еще сидела в гостиной, прислушиваясь к оживленным голосам, доносившимся из кухни.
        Мысль ее не могла ни на чем сосредоточиться.
        То вспоминалось детство и юность в Маракабио, то в памяти проплывали события, связанные с переездом в Каракас и воцарением ее семейства в этом особняке.
        Жизнь Аны Росы была смутным ожиданием праздника, который так и не состоялся. Херман, ее влюбленность в него, страдания матери из-за Хермана, ее собственные внутренние борения, завершившиеся побегом к Алирио Сантос Саликосу. Вялое существование в доме Саликоса, который был уверен в том, что она без памяти влюбилась в него… Эдуардо, пытавшийся вразумить ее и оторвать от своего дяди, их бесконечные разговоры, в которых она любила выглядеть как особа, отмеченная роком, сильная, страстная душа, влачащая свои крылья по земле, потому что не было ветра, который бы мог взметнуть ее ввысь.
        Саликос был в сущности глубоко равнодушен к ней, молоденькой девочке, и продолжал думать о женщине, которая была чуть ли не вдвое старше нее, о ее матери.
        Мать! Да, Саликос был прав — она удивительное, редкое существо. Мать сумела поставить крест на своей женской жизни и посвятила ее служению не только своей собственной, но и чужой, семье, семье Хермана Гальярдо. Каково было ей видеть счастье Хермана и Ирены… Но она сразу отказалась от всякой борьбы за Хермана и стала сердечной подругой своей соперницы — такое и вообразить трудно.
        Самоотверженность матери произвела на Ану Росу огромное впечатление, в котором трудно разобраться до конца. Но в те годы ее терзал страх, что она унаследует судьбу матери, что не сумеет поверить ни одному мужчине — никогда.
        Она не поверила безусловно одному из лучших представителей мужского рода — Гонсало Каррьего. Ана Роса хотела иметь его как обожателя, но, кроме того, обладать еще кем-то, чтобы, если она обманется в Гонсало, не остаться в дурочках. Такой, запасной, фигурой стал Рамон, который тоже по-своему любил ее, но и в его любовь она не верила. Ей понадобился еще один поклонник для самоутверждения. Это была опасная игра и, как она понимает теперь, победить в ней было невозможно.
        Она не заметила, что эта игра перестала быть игрой, а стала сутью ее существования. Но все игры женщины рано или поздно заканчиваются, ведь женщина стареет, делается никому не интересной. Ее ровесницы давно имеют семьи, детей, какое-то дело в жизни. А вокруг нее пустота… Теперь из ее жизни исчез и Корхес. Но до чего странен его уход. Почему он ни с кем не попрощался? Зачем эти махровые маки? Что он этим хотел сказать? Неужели с его стороны это просто какой-то игровой ход?
        Размышления ее прервал телефонный звонок.
        Звонил следователь Портас. Ему нужна была Эстела, но в офисе он ее не застал.
        — Нет, домой мама еще не вернулась,  — сказала Ана Роса.  — Может, что-то ей передать?
        — Да, пожалуйста,  — отозвался Портас.  — Дело в том, что ее водитель, Рамон Галаррага, сейчас находится в тяжелом состоянии в клинике.
        — Да-а? И что же с ним произошло?  — Ана Роса как будто почувствовала, что самое тяжелое из ее настроений — беспросветная скука — схлынуло с души.  — Он что, с кем-то подрался?
        — Нет, сеньорита. В том, что произошло, есть доля вины полиции. Он преследовал опасного преступника, от которого отстала наша машина. Рамон Галаррага почти настиг этого типа, но тот успел выстрелить в него и скрыться.
        — А кто же этот опасный преступник?  — с интересом осведомилась Ана Роса.
        На том конце провода как будто вздохнули.
        — Этот человек долгое время жил в вашем доме, сеньорита. Сеньора Эстела приютила у себя настоящего бандита.
        Мурашки побежали по телу Аны Росы.
        — Вы говорите о Корхесе?
        — Именно о нем,  — подтвердил Портас.  — Простите, сеньорита, у меня дела. Когда сеньора Эстела вернется, попросите, чтобы она мне позвонила.
        — Хорошо,  — машинально пообещала Ана Роса.
        За время этого короткого телефонного разговора с Аной Росой произошла разительная перемена.
        Она сама не могла понять, отчего известие о том, что Корхес оказался опасным бандитом, наполнило ее таким торжеством. Она как будто разом свела счеты со всей своей унылой жизнью, которой отныне сообщен совсем иной ритм, иная мелодия.
        Да, этот человек всегда был для нее загадкой. И вне всякого сомнения, он чуял в ней родственную душу и тянулся к ней.
        Теперь понятно, отчего он избегал ее — ведь и в самом деле, такой мужчина не может позвать женщину в свою жизнь, полную опасностей и приключений! Преступник! Убийца он или грабитель? Как бы то ни было, а Корхес — настоящий мужчина, и он был в нее влюблен. С ней, единственной, он простился и даже как будто попросил у нее прощения.
        Встретятся ли они когда-нибудь еще?
        Предчувствие говорило ей, что да, встретятся, и эта встреча сможет изменить всю ее тягостную, однообразную жизнь, влить в ее существо новые силы…

        Глава 63

        Теперь существовала опасность, что Корхес, оставаясь на свободе, может позвонить боссу и сообщить о провале. Но телефоны Санчеса тщательно прослушивались, а звонка от Корхеса не было.
        — Поскольку мы пытались взять его вместе с Рехано, то он мог догадаться, что и Санчес у нас на крючке. Поэтому и не звонит,  — рассудил Портас.
        Допрос Рехано тоже мало что дал. Опытный адвокат умел защищать не только других, но и себя. Он понял, что Корхесу удалось бежать, и потому твердил лишь одно: да, этот человек попросил его защищать Островски, а после успешного завершения суда вручил положенный гонорар. Зовут его Федерико Корхес, а кого он представляет, кроме Островски — Рехано не известно.
        Островски тоже отрицал свою связь и с Манчини, и с Санчесом. Но тут должен был еще поработать Пазетти — вытащить необходимые показания из тех сообщников Манчини, которых удалось арестовать. Лишь после этого их, а также Хуана, можно будет везти на очную ставку с Островски.
        Словом, неудача, постигшая Портаса при аресте Корхеса, значительно осложнила дальнейшее расследование, которое могло теперь затянуться на неопределенный срок.
        Но этого не случилось, потому что Херман Гальярдо и Ярима уже подходили к дому Санчеса.
        Ярима испытала двойственное чувство, узнав, что Херман не собирается убивать Санчеса, а хочет сдать его полиции. В первый момент у Яримы отлегло от сердца: дай-то Бог, ведь очень трудно жить, имея на совести убийство — это она знала по себе. Но уже в следующее мгновение перед ее глазами явственно предстала счастливая Ирена, встречающая своего не менее счастливого мужа, одолевшего всех врагов и вернувшегося к ней победителем. И Ярима должна ему в этом помочь?!
        Заметив ее сомнения, Херман опять прибег к той же угрозе: обойдется и без ее помощи, пойдет к Санчесу один. И опять Ярима вынуждена была признать, что она не может допустить убийства Хермана.
        Теперь оставалось только решить, каким образом пробраться в спальню к Санчесу, минуя охрану. После долгих споров Херман согласился с планом Яримы, который казался ей наименее опасным.
        Люди Рамиреса, дежурившие вблизи дома Санчеса, не оставляли без внимания ни одного мужчины, хотя бы отдаленно похожего на Хермана Гальярдо. Но пока он здесь не появлялся.
        Около полуночи к дому Санчеса подъехал автомобиль, и из него вышли две женщины. Одна — довольно молодая, энергичная, а другая — пожилая и грузная. Позвонили в колокольчик у парадного. Дверь им открыл один из телохранителей Санчеса.
        — Якоб! Принимай гостей!  — весело приветствовала его женщина, которая помоложе.  — Мы прямо с самолета. Сеньор Родриго ждет нас, я ему звонила из аэропорта. А это — моя родная тетушка Матильда. Родриго мечтал выписать опытную кухарку из Венесуэлы, вот я и уговорила тетушку Матильду. Помоги ей донести вещи,  — женщина указала на дорожную сумку, которую держала в руках Матильда.  — Отнеси их в ту комнату, что когда-то занимала я, и пусть тетушка там пока отдохнет. А я пройду прямо к Родриго.
        — Не беспокойтесь, сеньора Ярима, все сделаю,  — пообещал Якоб.
        Что было дальше — наблюдатели уже не могли видеть, но командир группы тотчас же доложил о приезде гостей Рамиресу.
        — Ярима?  — воскликнул тот встревоженно.  — Женщину с таким именем подозревал Портас как возможную заказчицу покушения на Хермана Гальярдо. Вы не заметили чего-нибудь подозрительного?
        — Вроде бы нет, если не считать, что эта Ярима могла бы из аэропорта поехать к себе домой, а кухарку представить Санчесу утром.
        — Ты прав,  — сказал Рамирес.  — Что-то тут не то. Я сейчас же к вам еду, а вы будьте готовы к любым изменениям обстановки.
        Ярима прошла к Санчесу, но заходить к нему в спальню не торопилась.
        — Здравствуйте, сеньора Ярима,  — тихо, почти шепотом обратился к ней другой телохранитель Санчеса.  — С приездом!
        — Спасибо, Диего,  — так же тихо ответила Ярима.  — Рада тебя видеть.
        — А сеньор Родриго, кажется, уже спит,  — сказал он.  — Вы хотите пройти к нему прямо сейчас? Я доложу.
        — Нет, Диего, не надо,  — остановила его Ярима.  — Родриго ждет меня,  — последнюю фразу она произнесла тоном, не оставляющим сомнений, что Санчес ждет ее не где-нибудь, а в постели.  — Я позвонила ему из аэропорта, и он велел мне ехать прямо к нему.
        — Извините,  — исправил свою оплошность Диего. До сих пор он не замечал, чтобы его хозяин спал с Яримой. «Видать, разлука сделала свое дело: соскучился»,  — подумал он.
        — Так что ты можешь быть свободен,  — заговорщически улыбнулась ему Ярима.
        — Да, сеньора,  — ответил Диего и послушно удалился.
        Ярима знала, что кухарка и горничная бывают здесь только днем, а на ночь в доме остаются, кроме Санчеса, только Диего и Якоб. О Диего теперь можно не беспокоиться — он отправился спать в свою комнату, во всем полагаясь на Якоба, который должен дежурить внизу, в гостиной.
        Разумеется, Диего не мог и предположить, что Якоб все еще находился в бывшей комнате Яримы — крепко привязанный к креслу, без чувств и с кляпом во рту. «Тетушка», оглушив его по голове тяжелым предметом, довольно легко управилась затем с отяжелевшим телом Якоба и уже снимала с себя шляпку, парик и платье. Собрав эти вещи в кучу, Херман — а это был, конечно же, он — запихнул их в шкаф, остановился перед зеркалом, пригладил волосы и сделал шаг к выходу.
        — Ну, благослови, Господи!  — сказал он и перекрестился.
        Затем быстро, но бесшумно прошел к комнате Санчеса — расположение комнат, лестниц и дверей он знал отлично благодаря Яриме.
        — Ты еще здесь?  — рассердился Херман, увидев Яриму вблизи спальни Санчеса.  — Жди меня на лестнице черного хода!
        — Я побуду рядом,  — взмолилась Ярима.
        — Уходи!  — угрожающе прошептал Херман.  — Немедленно!
        Ярима вынуждена была повиноваться.
        Приложив ухо к двери и не услышав никакого подозрительного шума, Херман осторожно вошел в спальню Санчеса. Постоял немного у порога, привыкая к темноте. Затем подошел к кровати, на которой спал Санчес, и вынул из-под подушки револьвер.
        Санчес резко вскочил с постели.
        — Кто здесь?  — воскликнул он, одновременно шаря под подушкой.
        — Херман Гальярдо,  — был ответ.
        Санчес поднял на него глаза и прямо перед собою увидел дуло пистолета.
        — Что тебе надо?  — спросил он, намереваясь потянуть время, чтобы затем перехватить инициативу и разоружить Хермана.
        — Повторяй за мной,  — строго сказал Херман и незаметно нажал кнопку диктофона, лежащего в его кармане.  — Я, Родриго Санчес, вознамерился дискредитировать Хермана Гальярдо и для этого… Дальше продолжай сам, что ты сделал для моей дискредитации.
        — Не понимаю, чего ты добиваешься, Херман?  — произнес Санчес.
        — Ты рассказывай, как меня топил, а не задавай вопросы,  — Херман придвинул ствол пистолета прямо к переносице Санчеса.
        — Брось корчить из себя свирепого следователя,  — сохраняя хладнокровие, сказал Родриго.
        — Я не шучу,  — предупредил его Херман.  — У меня достаточно оснований пустить тебе пулю в лоб. Говори: это ты перевел деньги на мой счет якобы от фирмы Манчини?
        — Ну я,  — неохотно ответил Санчес.
        — Островски свидетельствовал против меня по твоему наущению? Отвечай!
        — Да!
        — Пожар в мотеле и мое похищение устроил тоже ты?
        — Ну, не совсем,  — усмехнулся Родриго.
        — Не паясничай!  — одернул его Херман.  — Ты приказал своим головорезам выкрасть меня?
        — Я!  — с вызовом ответил Санчес.
        — И Манчини провалил на таможне ты?
        — Разумеется, я.
        — Зачем? Чтобы убрать конкурента и перекупить Островски?
        — Тебе и это известно!  — присвистнул Санчес.
        — Да или нет?  — пригрозил ему пистолетом Херман.
        — Да.
        — Островски — такая крупная величина в наркобизнесе, что ты не пожалел выложить за него миллионы?
        — Ну все, хватит!  — вышел из терпения Родриго.
        — Отвечай!
        — Ты все знаешь и без моих ответов.
        — Да?  — напомнил свое требование Херман, и Санчес вынужден был повторить за ним:
        — Да.
        — А теперь скажи, для чего ты, такой серьезный и расчетливый человек, затеял всю эту гнусную игру против меня? Я никогда не поверю, что ты всего лишь пошел на поводу у Яримы.
        И правильно сделаешь, если не поверишь,  — Родриго смотрел Херману прямо в глаза, а рука его при этом медленно продвигалась к кнопке вызова охраны.
        — Не двигаться! Застрелю!  — заметив маневр Санчеса, прикрикнул на него Херман.
        — Гальярдо, скажи, что ты задумал? Что ты собираешься со мной делать?  — спросил Санчес, догадываясь, что Херман задумал какую-то неординарную месть.
        — Сейчас я выведу тебя отсюда и сдам полицейским,  — пояснил Херман.  — А заодно подарю им магнитофонную запись твоего «добровольного» признания.
        — Так я и знал, что ты не опустишься до банального убийства!  — сказал Санчес, и Херман увидел, как зло сверкнули в темноте его глаза.  — Ты всегда был большим оригиналом. Отказался от таких денег! Вышел из игры! Кто еще, кроме тебя, смог бы позволить себе такую роскошь? Никто. Мне подобные чудаки не известны. Если честно, то я даже завидую тебе: ведь ты делаешь только то, что тебе хочется. И самое удивительное, что тебя мало интересует богатство. Тебе не приходит в голову лезть из кожи вон, чтобы завоевать положение в обществе. Ты — счастливчик! К тебе все идет само: богатство, уважение. Самые красивые женщины сходят по тебе с ума. Ты достаточно грешил в молодости, но к тебе не прилипает никакая грязь…
        — Поэтому ты и решил меня облить ею так, чтобы я никогда не смог отмыться?
        — Да! Ты не отмоешься! На сей раз тебе это не удастся, Херман Гальярдо!
        Санчес сделал резкий рывок в сторону Хермана и выбил из его руки пистолет. Между ними завязалась драка. Херман изловчился и вынул из кармана другое оружие — револьвер, изъятый у Санчеса. Но Родриго заломил Херману руку за спину и завладел револьвером.
        — Ты умрешь, Гальярдо!
        Он выстрелил, но Херман успел отклониться в сторону, и пуля едва задела его плечо.
        Пока Санчес выбирал позицию, чтобы следующий выстрел оказался прицельным, в комнату ворвалась Ярима и с криком: «Не-е-ет!» бросилась к Херману.
        Выстрел Родриго пришелся прямо в затылок Яриме.
        — Родриго Санчес, сдавайтесь! Вы окружены,  — прозвучал голос Рамиреса, многократно усиленный мегафоном, и в то же мгновение Санчес услышал топот бегущих по лестнице полицейских.
        Не тратя больше ни секунды на Хермана и Яриму, Родриго отворил потайную дверь за шкафом и помчался к черному ходу.
        — Где он? Где Санчес?  — спросил полицейский Хермана, но тот не мог ничего ответить, потому что все его внимание было приковано к умирающей Яриме.
        — Обыскать весь дом!  — скомандовал полицейский и выбежал из комнаты, увлекая за собой своих подчиненных.
        — Херман…  — едва слышно произнесла Ярима, приоткрыв глаза.  — Живой…
        — Ты тоже будешь жить,  — не веря собственным словам, промолвил Херман.
        — Нет,  — уже шепотом ответила Ярима.  — Похорони меня… Вероника… Херман… Прости…
        Глаза ее закрылись, голова судорожно дернулась, и Херман почувствовал, как тело Яримы отяжелело у него на руках.
        — Прости и ты меня, Ярима,  — сказал он тихо и заплакал.

        Глава 64

        Эстела и Ирена сидели в гостиной и разговаривали о Федерико Корхесе.
        Разговор этот не был интересен Ирене. Она твердила, что всегда подозревала его, что этот человек опасен, и ей было тяжело жить с ним под одной крышей.
        Эстела же чувствовала себя удрученной. До каких пор она, как девочка, будет обманываться в людях? Она во всем винила только себя: ведь это была ее инициатива, чтобы Корхес поселился в особняке. По ее милости Ирена пережила шок из-за Мартики, к чьему похищению, теперь это яс