Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Зарубежные Авторы / Саймак Клиффорд: " Игрушка Судьбы " - читать онлайн

Сохранить .
Игрушка судьбы Клиффорд Саймак

        Отцы-основатели. Весь Саймак #3 Человек во вселенной… Кто он? Песчинка? Игрушка в руках предопределенной высшими силами судьбы? Или полноправный хозяин Времени и Пространства? Что ждет его в будущем - Вечность или Забвение? Сумеет ли он найти общий язык с обитателями иных миров и что поможет ему в этом - знание или вера? Вопросы, вопросы, вопросы… Они волнуют всех мыслящих обитателей Земли. Возможно, ответы на них по - могут отыскать давно ставшие мировой классикой романы признанного Мастера фантастики Клиффорда Саймака.

        Клиффорд Д. Саймак

        МОГИЛЬНИК

        Глава 1

        Впервые я увидел Кладбище при свете дня. От его красоты захватывало дух. Сверкающие надгробные памятники рядами тянулись по долине и покрывали склоны близлежащих холмов. Аккуратно подстриженная, нигде не вытоптанная трава изумрудным ковром устилала землю. Величественные сосны, которые отделяли одну аллею могил от другой, тихо и заунывно шелестели.

        - Прямо за душу берет,  - проговорил капитан звездолета похоронной службы.
        Он постучал себя по груди, очевидно, показывая мне, где у него находится душа. У меня сложилось впечатление, что человек он не очень далекий.

        - Сколько бы ты ни шатался по космосу, сколько бы планет ни перевидал, Мать-Земля тебя не отпускает,  - продолжал он,  - Ты всегда помнишь о ней. Но стоит лишь приземлиться здесь и выйти из корабля, как обнаруживаешь, что подзабылось-то, оказывается, куда как много. Мать-Земля слишком велика и прекрасна, чтобы ее можно было удержать в памяти целиком.
        Корпус звездолета, разогревшийся при посадке, теперь, потрескивая, отдавал тепло. Экипаж, не дожидаясь, пока корабль остынет окончательно, приступил к разгрузке. Распахнулись черные бортовые люки; оттуда, позвякивая и лязгая цепями, высунулись стрелы кранов. От длинного приземистого здания, которое, судя по всему, исполняло роль этапного ангара, к звездолету устремились автомобили.
        Капитана, похоже, все это нисколько не заботило. Он по -прежнему зачарованно разглядывал Кладбище! Вдруг он величаво повел рукой.

        - Какие просторы!  - сказал он,  - А ведь сейчас мы видим только крохотный его кусочек. Оно давно переросло Северную Америку.
        Он не сообщил мне ничего нового. Я прочитал гору книг о Земле, просмотрел и прослушал сотни кинопленок и магнитных лент. Я бредил Землей с детства. Наконец-то сбылась моя мечта, а этот придурок капитан вещает с таким видом, будто планета принадлежит ему одному. Хотя, быть может, тому есть основания: ведь он работает на Кладбище.
        Он ничуть не преувеличивал, говоря о крохотном кусочке. Ряды памятников, бархатное покрывало травы, величественные сосны - подобная картина являлась, пожалуй, неотъемлемой частью пейзажа как в Северной Америке, так и на древнем острове Британия, на европейском континенте, в Северной Африке и в Китае.

        - И каждый его дюйм,  - не унимался капитан,  - так же тих, покоен, торжествен и содержится в таком же порядке, что и уголок, который мы видим перед собой.

        - А остальное?  - спросил я.
        Капитан обернулся ко мне.

        - Что остальное?  - раздраженно бросил он.

        - Остальная территория планеты. Как с ней? Насколько мне известно, Кладбище владеет не всей Землей.

        - Помнится,  - заметил капитан ядовито,  - вы меня об этом уже спрашивали. И что вам неймется? Поймите, кроме Кладбища, тут нет ничего, заслуживающего внимания.
        Так оно, в общем-то, и было. Во всех современных, то есть менее чем тысячелетней давности книгах о свободной от захоронений территории едва упоминалось. Земля была Кладбищем, если не считать немногих мест, которые представляли интерес с точки зрения истории или культуры. Эти места широко рекламировались, для их посещения организовывались специальные паломничества. Однако у тех, кто побывал там, неизбежно возникало впечатление, что существуют они лишь до поры до времени - пока Кладбищу не надоест ломать комедию. Так вот, по книгам выходило, что, помимо тех мест, Земля представляет собой всего лишь площадку для захоронений, на которой так давно ничего не строилось, что всякая память о былых днях успела улетучиться.
        Капитан, по-видимому, не собирался сменить гнев на милость.

        - Мы выгрузим ваши вещи и переправим их в ангар,  - сказал он,  - Там вы без труда их найдете. Я прикажу ребятам быть повнимательнее и не перепутать с гробами ваши ящики.

        - Вы очень добры,  - отозвался я.
        Он утомил меня до последней степени. Уже на третий день полета я не чаял, как от него избавиться. Я как мог избегал его - без особого, впрочем, успеха, ибо, летя пассажиром на корабле похоронной службы, я тем самым становился на время перелета гостем капитана. Надо сказать, эта привилегия обошлась мне недешево.

        - Надеюсь,  - в его голосе все еще слышались раздраженные нотки,  - ваш груз не содержит ничего запрещенного к ввозу.

        - А я и не подозревал, что фирма «Мать-Земля, Инк.» опасается крамолы.

        - Вы напросились ко мне в пассажиры, и я взял вас потому, что вы показались мне благородным человеком.

        - О благородстве у нас не было и речи,  - напомнил я ему,  - Разговор шел только о деньгах.
        Быть может, подумалось мне, не стоило упоминать о свободных пространствах Земли. Мы с капитаном не раз касались этой темы, и, как я мог заметить, он всегда реагировал на нее весьма болезненно. Мне следовало бы получше помнить прочитанное и держать рот на замке. Однако я не в силах был смириться с мыслью, что старушка Земля за десять тысяч лет превратилась в совершенно безликую планету. Во мне жила уверенность, что, если поискать, можно обнаружить старые шрамы и извлечь из-под пыли веков запечатленную в камне летопись былых времен.
        Капитан повернулся, чтобы уйти, но я остановил его вопросом:

        - Тот человек, к которому я должен обратиться, управляющий. Где я могу с ним встретиться?

        - Его зовут Максуэлл Питер Белл,  - бросил капитан,  - Вы найдете его вон там, в административном корпусе.
        Он показал на высокое серебристое здание в дальнем конце космодрома, к которому бежала дорога. Прикинув на глаз расстояние, я решил, что путь мне предстоит неблизкий. Никаких средств передвижения видно не было, если не считать выстроившихся в ряд у грузового люка корабля автомобилей - катафалков. Ну и ладно, прогуляемся по свежему воздуху.

        - В соседнем здании,  - продолжал капитан,  - располагается гостиница, где останавливаются те, кто совершает паломничество. Возможно, вам повезет получить там номер.
        Выполнив свои обязательства по отношению ко мне до конца, капитан развернулся и пошел прочь.
        До гостиницы, приземистого сооружения в три этажа высотой, было гораздо дальше, чем до административного корпуса. Космодром выглядел чуть ли не заброшенным. На поле не было ни одного звездолета, помимо того, на котором я сюда прибыл, и, если забыть про катафалки, ни одного автомобиля.
        Я направился к административному корпусу, думая о том, как хорошо размять мышцы, как хорошо снова чувствовать под ногами твердый грунт и дышать свежим воздухом. Как хорошо очутиться на Земле, особенно после того, как неоднократно отчаивался сюда попасть.
        Элмер, должно быть, бесится в своем ящике, гадая, почему я не распаковал его сразу после посадки. Это было бы разумное решение, ибо за то время, которое уйдет у меня на посещение Белла, он мог бы привести в порядок Бронко. Но тогда пришлось бы дожидаться, пока мои вещи выгрузят и переправят в ангар, а мне не терпелось сделать ну хоть что-нибудь.
        Откровенно говоря, меня заинтриговало, с какой стати я должен отмечаться у этого самого Максуэлла Питера Белла? Капитан выразился в том смысле, что того, мол, требует простая вежливость, но я ему не поверил. Его поведение в полете, на который ушли без остатка все сбережения Элмера, отнюдь нельзя было назвать образцом любезности. Походило на то, что Кладбище считает себя чем-то вроде правительства и ожидает соответствующего уважения со стороны гостей планеты. На деле же оно было не чем иным, как преуспевающей фирмой, которую мало интересовали моральные проблемы. За годы, посвященные изучению Земли, у меня выработалось весьма определенное мнение о компании «Мать-Земля, Инк.».
        Глава 2

        Максуэлл Питер Белл, управляющий североамериканским отделением фирмы «Мать-Земля, Инк.», оказался пухленьким коротышкой с претензиями на роль всеобщего любимца. Когда я вошел в его офис, занимающий особняк на крыше административного корпуса, он встретил меня, восседая в громоздком зачехленном кресле за большим сверкающим столом. Потерев руки, он приветливо, если не сказать нежно, улыбнулся мне. Начни его карие глаза таять и сбегать ручейками по щекам, оставляя на них следы, как от шоколада, я бы ничуть не удивился.

        - Вы довольны перелетом?  - спросил он.  - У вас нет претензий к капитану Андерсону?
        Я покачал головой:

        - Никаких. Я ему очень признателен. Мне не хватило бы денег, чтобы заплатить за место на корабле для паломников.

        - Ну что вы, что вы,  - проговорил он.  - Это мы должны быть вам признательны. В наши дни мало кто из людей искусства проявляет интерес к Матери-Земле.
        Тут он, разыгрывая из себя радушного хозяина, пожалуй, слегка переборщил. Мне было известно, что Земля вовсе не обделена вниманием, как он выразился, «людей искусства»; причем любой из них, прилетев сюда, незамедлительно попадал под
«материнское» крылышко фирмы. Об опеке со стороны компании мог не догадаться разве что полный недотепа. Потому-то многое из того, что было здесь написано или снято, выглядело как состряпанная высокооплачиваемыми мастерами своего дела кладбищенская реклама.

        - У вас тут хорошо,  - сказал я лишь для того, чтобы поддержать разговор.
        Получилось так, что я сам напросился на лекцию. Белл завозился, поудобнее устраиваясь в кресле,  - точь-в-точь наседка, распускающая перья над гнездом с яйцами.

        - Вы, разумеется, слышали сосны,  - начал он,  - Они поют. Даже отсюда, если распахнуть окно, можно услышать их пение. Я слушаю их вот уже тридцать лет и никак не наслушаюсь. Они поют о вечном покое, который нельзя обрести нигде, кроме как на Земле. Порой мне кажется, что это песня не только сосен и ветра, но разбросанного по космосу человечества, которое наконец возвращается домой.

        - Ничего такого я не слышал,  - признался я,  - Наверное, прошло слишком мало времени. Но вообще-то я для того и прилетел, чтобы слушать.
        С тем же успехом я мог бы не раскрывать рта. Он меня не слышал. Он не желал меня слышать. Он был поглощен исполнением давным-давно заученного монолога.

        - Тридцать с лишним лет,  - вещал он,  - я забочусь об Окончательно Вернувшихся. За такую работу берутся, лишь хорошенько все взвесив. У меня было много предшественников; в этом кресле сиживали многие управляющие, и все они были людьми благородными и возвышенными. И моя обязанность - продолжать их дело. Еще я считаю своим долгом поддерживать великие традиции, которые зародились в далеком прошлом Матери-Земли.
        Он откинулся на спинку кресла. В уголках его карих глаз выступила влага.

        - Временами,  - сообщил он,  - мне приходится нелегко. Сами понимаете, обстоятельства бывают разные. Порочащие измышления, всякие слухи, обвинения, которые никогда не высказываются открыто. Полагаю, вам они известны.

        - Да, я кое-что слышал.

        - Вы верите им?

        - Не всем.

        - Давайте не будем ходить вокруг да около,  - предложил он, пожалуй, чуть резковато.  - Давайте поговорим начистоту. Во-первых, фирма «Мать-Земля Инкорпорейтед» есть ассоциация похоронных услуг, а Земля - кладбище. Далее, наша компания - отнюдь не мыльный пузырь, созданный ради легкой наживы, не ловушка для простаков и не какая-нибудь там посредническая контора, которая распродает за бешеные деньги лакомые кусочки бесценных угодий. Разумеется, мы в своей работе пользуемся существующими деловыми каналами. А как же иначе? Только этим путем мы можем предложить свои услуги населенной людьми Галактике. Отсюда возникает необходимость создания организации настолько крупной, что подобное трудно себе вообразить. Но у каждой медали есть оборотная сторона. В силу грандиозности предприятия практически невозможно говорить об осуществлении надлежащего контроля за ходом всей деятельности организации. Другими словами, вполне вероятно, что мы, руководители, зачастую остаемся в неведении относительно событий, которым, знай мы о них, вряд ли позволили бы произойти. Мы нанимаем бесчисленных специалистов по рекламе.
Мы вынуждены рекламировать свои товары в самых отдаленных уголках обжитого космоса. Мы с готовностью признаем, что на всех планетах, колонизованных людьми, находятся наши торговые агенты.
        Для делового мира все это в порядке вещей. Учтите также, что, навязывая свои услуги, мы тем самым проявляем заботу о благе человека. В нашей деятельности можно выделить по меньшей мере два аспекта.

        - Два?  - переспросил я ошарашенно. Меня поразила не столько та лавина сведений, которую обрушил мне на голову Белл, сколько личность моего собеседника,  - Я думал…

        - Первый из них - индивидуальный подход,  - перебил он.  - О нем-то вы, без сомнения, и подумали. Разумеется, мы ставим индивида во главу угла. Поверьте мне: зная, что твои усопшие родственники покоятся в священной землице материнской планеты, ощущаешь в душе радость и умиротворение. И как приятно сознавать, что, окончив все счеты с жизнью, ты тоже окажешься тут - на планете, которая была колыбелью человечества!
        Я повел плечами. Мне стало за него стыдно. Он поставил меня в неловкое положение, и потому я слегка рассердился. Должно быть, подумалось мне, он считает меня круглым дураком, если рассчитывает сладкими речами успокоить мои подозрения насчет истинного лица фирмы «Мать-Земля, Инк.» и обратить меня в свою веру.

        - Второй аспект,  - продолжал он,  - является, пожалуй, еще более значимым. Мы, то есть наша фирма, сохраняем человечество как единое целое. Позабыв о Матери-Земле, человек превратился бы в перекати-поле. Он потерял бы всякую память и всякие связи с этим относительно небольшим кусочком материи, который кружит вокруг ничем не примечательной звезды. А так - пускай связь неимоверно хрупка, но она объединяет людей. Земля - вот то, что принадлежит всем нам без исключения. Лишившись ее, человек обратится в бродягу, не помнящего родства.
        Белл сделал паузу и поглядел на меня. Мне показалось, он ожидает с моей стороны одобрительного замечания. Если так оно и было на самом деле, то ему пришлось разочароваться.

        - Итак, Земля представляет собой огромное галактическое кладбище,  - произнес он, сообразив, видно, что я не намерен раскрывать рот,  - Однако это отнюдь не просто могильник. Она - памятник, она - нить, которая связывает человечество воедино. Без нас люди бы давным-давно предали Землю забвению. Сложись обстоятельства иначе, и планета, которая дала жизнь человеку, вполне вероятно, превратилась бы в предмет академического интереса и пустых споров. Изредка в поисках туманных свидетельств о временах юности галактической расы сюда заглядывали бы археологические экспедиции
        - и все.
        Он подался вперед и оперся локтями на стол.

        - Я утомил вас, мистер Карсон?

        - Нисколько,  - отозвался я, ничуть не покривив душой. Он вовсе меня не утомил, скорее, зачаровал. Неужели он и вправду верит всему тому, что наговорил мне?

        - Мистер Карсон,  - повторил он,  - А имя? Боюсь, я его запамятовал.

        - Флетчер,  - подсказал я.

        - Ну конечно! Флетчер Карсон. Значит, вы слышали все эти россказни. Что мы дерем с клиентов три шкуры, что мы облапошиваем их, что мы…

        - Слышал, но не все,  - заметил я.

        - И принимаете их за чистую монету, не так ли?

        - Послушайте, мистер Белл,  - сказал я,  - мне непонятно…
        Он перебил меня.

        - Надо признать, некоторые наши представители излишне усердны,  - проговорил он,  - А рекламщики, преисполнясь творческого пыла, забывают порой о хорошем вкусе. Но в общем и целом мы прилагаем немалые усилия, чтобы поддержать лицо фирмы, которая взялась за такое, прямо скажем, нелегкое дело. Любой из паломников, побывавших на Матери-Земле, подтвердит, что на планете не найти ничего краше участков, к которым мы приложили руку. Благоустроенные, обсаженные вечнозеленым кустарником и тисом… трава бархатистая и аккуратно подстрижена… великолепные цветочные клумбы… да ведь вы видели все своими глазами, мистер Карсон.

        - Лишь мельком,  - сказал я.

        - Что касается проблем, с которыми мы сталкиваемся, позвольте привести вам маленький пример,  - он словно вдруг проникся доверием ко мне.  - Несколько лет назад одному нашему агенту в дальнем секторе Галактики вздумалось распустить слух, что на Земле почти не осталось места и что тем семьям, которые хотели бы похоронить там своих покойников, настоятельно рекомендуется заблаговременно приобрести пока еще свободные территории.

        - Разумеется, это была «утка»,  - закончил я,  - Не так ли, мистер Белл?
        Мой вопрос был чисто риторическим. Просто мне захотелось подколоть Белла. Однако он если и уловил насмешку в моем голосе, то не подал вида.
        Он вздохнул.

        - Естественно. Приведись мне услышать такое, я бы, откровенно говоря, не поверил. Я бы пожал плечами и посмеялся в лицо тому, кто мне это рассказал. Но многие поверили и побежали жаловаться, а власти затеяли расследование. Короче, нам пришлось несладко во всех отношениях. Хуже всего то, что слух не умер, что к нему до сих пор некоторые относятся вполне серьезно. Мы стараемся искоренить его. Мы тратим на борьбу с ним силы и деньги. Мы опубликовали не одно опровержение, но пока безрезультатно.

        - Мне кажется, этот слух в какой-то степени вам на пользу,  - заметил я,  - На вашем месте я бы не особенно боролся с ним.
        Белл надул пухлые щеки.

        - Вы не понимаете,  - сказал он,  - Наши отношения с клиентами всегда строились на основе честности и взаимного доверия. Именно поэтому мы считаем, что фирма не должна нести ответственность за опрометчивый поступок одного из агентов. Если принять во внимание грандиозный масштаб нашей деятельности и трудности поддержания связи, то неудивительно, что такое иногда может произойти.

        - Не могли бы вы рассказать мне об остальной Земле,  - попросил я,  - о той ее части, которая не является Кладбищем. Было бы весьма…
        Взмахом пухленькой ручки Белл отмел мой вопрос и остальную Землю вместе с ним.

        - Ничего там нет,  - ответил он,  - Дикая природа. Совершенно дикая. Интерес на планете представляет лишь Кладбище. С практической точки зрения, Земля - это могильник и ничего больше.

        - Тем не менее,  - не отступался я,  - мне бы…
        Не дав мне договорить, он возобновил свою лекцию:

        - Нам никуда не деться от вопроса о наших доходах. Почему-то считается, что они у нас колоссальные. Но давайте прикинем с вами издержки. Во-первых, затраты на обеспечение существования фирмы - от них одних волосы дыбом встают. Прибавьте сюда расходы на содержание флота похоронной службы: ведь наши корабли привозят на Землю покойников со всей Галактики. Приплюсуйте еще деньги, которые тратятся на приведение в порядок участков на планете, и вы получите сумму, по сравнению с которой расценки на наши услуги покажутся мизерными.
        Немногие из родственников соглашаются сопровождать умерших на борту корабля похоронной службы. А потом, мы сами зачастую не разрешаем им этого. Вы провели несколько месяцев на одном из кораблей и знаете теперь, что до комфорта туристских лайнеров нашим звездолетам далеко. Зафрахтовать корабль могут позволить себе лишь те, у кого денег куры не клюют, а прибытие звездолетов с паломниками, путешествие на которых, кстати сказать, тоже обходится недешево, как правило, не совпадает по времени с посадкой кораблей похоронной службы. Таким образом, поскольку родственники обычно не в состоянии наблюдать за преданием усопшего земле, на нашу долю выпадает позаботиться о соблюдении традиций. Невозможно представить себе, чтобы человека погребли в священной почве Матери-Земли, не проронив над ним ни слезинки! Поэтому мы содержим большой штат плакальщиц и тех, кто несет гробы до могилы. Кого у нас только нет: цветочницы и могильщики, скульпторы и садовники, не говоря уже о священниках. Со священниками вопрос особый. Их у нас видимо-невидимо. Вера в божественное, которую люди понесли с собой к звездам,
неоднократно видоизменялась, и на сегодняшний день мы имеем тысячи культов и сект. Однако наша фирма по праву гордится тем, что тело опускается в могилу лишь после того, как над ним прочитают заупокойную молитву, которая предписывается его вероисповеданием. Отсюда - невообразимое количество священников, причем кое -кому из них приходится отправлять свои обязанности не чаще, чем раз или два в год. Но, чтобы они всегда были под рукой, мы платим им жалованье круглогодично.
        Разумеется, мы смогли бы сэкономить известные средства, воспользовавшись, к примеру, механическими экскаваторами для рытья могил. Но мы не хотим нарушать традиции, и потому у нас служит не одна тысяча могильщиков. Другой пример: значительно дешевле было бы устанавливать на могилах металлические таблички. Но опять-таки - традиция есть традиция. Все надгробные памятники на кладбищах вырезаны вручную из камней Матери-Земли.
        Кроме того, существует еще вот какая проблема. Наступит день - не завтра, но тем не менее,  - когда на Земле не останется свободного места. Источник нашего дохода иссякнет, но кому-то ведь надо будет заботиться о захоронениях и тратить деньги на их содержание. По этой причине мы ежегодно отчисляем определенную сумму в страховой фонд, гарантируя клиентам, что, пока Земля кружит по своей орбите, могилам их близких ничто не угрожает.

        - Очень интересно,  - сказал я,  - Спасибо за доставленное удовольствие. Однако не откажите в любезности объяснить, зачем вы все это мне рассказали.

        - Как зачем?  - удивился Белл.  - Чтобы прояснить ситуацию. Чтобы не допустить извращения истины. Чтобы вы осознали, с какими трудностями мы сталкиваемся.

        - И чтобы я заметил вдобавок, как развито у вас чувство долга и насколько вы преданы делу.

        - А почему бы и нет?  - спросил он, ничуть не смутившись.  - Мы хотим показать вам все, что тут есть интересного. Прелестные деревушки, где живут наши рабочие, удивительно красивые часовни, мастерские, в которых изготавливают памятники.

        - Мистер Белл,  - сказал я,  - мне не нужны экскурсоводы. Я прибыл сюда не как паломник.

        - Но ведь вы не откажетесь от нашей помощи, которую мы вам с удовольствием предоставим?
        Я покачал головой, надеясь, что Белл не обидится.

        - Извините, но это не входит в мои планы. Нам надо работать - мне, Элмеру и Бронко.

        - Вам, Элмеру и кому?

        - Бронко.

        - Бронко? Что-то я вас не пойму.

        - Мистер Белл,  - сказал я,  - чтобы как следует понять меня, вам придется изучить историю Земли и познакомиться кое с какими древними легендами.

        - А при чем здесь Бронко?

        - Так раньше на Земле называли лошадей. Не всех, правда, а особой породы[Бронко (амер.)  - полудикая лошадь американских прерий. (Здесь и далее примеч. переводника.)] .

        - Значит, ваш Бронко - лошадь?

        - Нет,  - ответил я.

        - Мистер Карсон, я не уверен, что понимаю, кто вы такой и что намереваетесь делать на Земле.

        - Я специалист по композиции, мистер Белл. Я собираюсь сочинить композицию о планете Земля.
        Он величественно кивнул, избавившись, как видно, от всяческих подозрений на мой счет.

        - Вот оно что. И как я сразу не догадался! Ведь в вас с первого взгляда чувствуется что-то этакое… Вы сделали великолепный выбор. Мать-Земля подарит вам вдохновение. Ей присуще какое-то неуловимое очарование. Музыка переполняет ее…

        - Дело не в музыке,  - перебил я.  - Вернее, не только в музыке.

        - Вы хотите сказать, что музыка не имеет ничего общего с композицией?

        - Конечно нет. Просто музыка - лишь часть композиции. Композиция есть абсолютная форма искусства. Она включает в себя музыку, письмо и устную речь, скульптуру, живопись и пение.

        - И вы все это умеете делать?
        Я покачал головой:

        - По правде сказать, я мало что умею. А вот Бронко - да.
        Он хлопнул в ладоши.

        - Боюсь, я слегка запутался.

        - Бронко - композитор,  - объяснил я,  - Он впитывает в себя настроение, внешние впечатления, малозаметные нюансы, звуки, формы и очертания. Он поглощает все это и выдает полуфабрикат - пленки и рисунки. Тогда наступает моя очередь. На время я как бы становлюсь придатком Бронко. Он подбирает материал, а я располагаю его в гармоническом порядке, но не весь, а только часть. Остальное доделывает тоже Бронко. Похоже, я ничего не сумел объяснить.
        Белл покачал головой:

        - Никогда ни о чем таком не слышал. Ну и дела!

        - Теория композиции возникла на планете Олден лишь пару столетий назад,  - сказал я,  - и с тех пор ее непрерывно развивают. Двух одинаковых инструментов для композиции просто не существует. Как бы ни был хорош тот или иной экземпляр, всегда найдется какая-нибудь деталька, которая требует доработки. Поэтому, когда садишься конструировать композитор (неудачное название, но лучшего пока не придумали), трудно сказать заранее, что получится.

        - Вы назвали свой аппарат Бронко. Наверное, на то была какая-то причина?

        - Понимаете,  - ответил я,  - композитор - штука довольно громоздкая. У него сложный механизм со множеством хрупких деталей, для защиты которых от повреждений требуется прочный корпус. Иными словами, на себе его не потаскаешь. Следовательно, он должен двигаться самостоятельно. Вдобавок мы приделали к нему седло для тех, кто захочет на нем прокатиться.

        - Если мне не изменяет память, вы упомянули Элмера. Почему вы пришли без него?

        - Элмер находится в ящике, потому что он - робот,  - пояснил я.  - Он совершил перелет до Земли в качестве груза.
        Белл беспокойно зашевелился.

        - Мистер Карсон,  - заявил он,  - вам наверняка известно, что роботам запрещено ступать на Землю. Боюсь, нам придется…

        - У вас ничего не выйдет,  - сказал я.  - Вы не вправе прогнать его с планеты. Он - коренной житель Земли, на что мы с вами явно не в силах претендовать.

        - Коренной житель? Невероятно! Должно быть, вы шутите, мистер Карсон?

        - Ни в коей мере. Его изготовили здесь в дни Решающей Войны. Он участвовал в создании последней из огромных боевых машин. С наступлением мирных дней он стал свободным роботом и, согласно галактическому закону, за очень небольшим исключением обладает теми же правами, что и любой человек.
        Белл снова покачал головой.

        - Не знаю,  - протянул он,  - не знаю…

        - Знать тут нечего,  - сказал я,  - Между прочим, я внимательно изучил свод галактических законов. Из них следует, что Элмер, ко всему прочему, считается уроженцем Земли. Не изготовленным на Земле, а рожденным на ней. Я прихватил с собой копию документа, который все это подтверждает. Сам документ остался на Олдене. Копию предъявить меня не попросили. По существу,  - заключил я,  - Элмер все равно что человек.

        - Но капитан должен был поинтересоваться…

        - Капитану было все равно,  - ответил я,  - Его вполне устроила взятка, которую я ему дал. А на случай, если вам окажется мало законных оснований, учтите: в Элмере восемь футов роста, и нрав у него далеко не покладистый. А еще он весьма чувствителен. Когда я запаковывал его в ящик, он запретил мне выключать себя. Скажу вам откровенно, мне не хочется думать о том, что может случиться, если его ящик открою не я, а кто-то другой.
        Глазки Белла сонно сощурились, но взгляд у него был настороженный.

        - Почему вы такого плохого мнения о нас, мистер Карсон?  - поинтересовался он,  - Мы рады вашему приезду, рады, что вы решили навестить старушку Землю. Стоит вам только попросить, и мы тут же придем вам на помощь. Если у вас возникнут трудности с финансами…

        - Уже возникли. Но никакой помощи мне не надо.

        - Бывали случаи,  - гнул свое Белл,  - когда мы субсидировали людей искусства. Писатели, художники…

        - Я и так и этак старался дать вам понять, что мы не хотим связываться ни с вашей фирмой, ни с Кладбищем. Однако вы упорно не желаете ничего замечать. Нужно ли мне сказать об этом напрямик?

        - Думаю, ни к чему,  - отозвался он,  - У вас сложилось в корне ошибочное представление, будто на Земле есть что-то еще, кроме Кладбища. Поверьте мне, милейший, ничего на ней больше нет. Земля - никудышная планета. Десять тысяч лет назад люди изгадили ее и бежали в космос, и если бы не мы, кто бы сейчас про нее помнил? Поразмыслите хорошенько. Мы можем договориться к взаимному удовольствию. Меня заинтересовала та новая форма искусства, о которой вы говорили.

        - Послушайте,  - сказал я,  - давайте заканчивать. Я не собираюсь пахать на Кладбище. И должность штатного писаки в вашей фирме меня не устраивает. Я вам ничего не должен. Более того, я заплатил вашему драгоценному капитану пять тысяч кредиток, чтобы он доставил нас сюда…

        - А на звездолете паломников,  - перебил Белл раздраженно,  - вам пришлось бы заплатить куда больше. Да и груз ваш сократили бы вполовину.

        - По-моему,  - бросил я,  - заплачено было достаточно.
        Я повернулся и вышел не попрощавшись. Спускаясь по ступенькам крыльца, я увидел автомобиль красного цвета, припаркованный у подъезда административного корпуса, на отведенном для стоянки месте. Сидевшая в нем женщина глядела прямо на меня с таким видом, как будто мы с ней были знакомы.
        Цвет машины неожиданно напомнил мне об Олдене, где все и началось.
        Глава 3

        Дело было под вечер. Я сидел в саду, разглядывая пурпурное облако на розовом горизонте (небеса Олдена розового цвета) и слушая пение птиц, которое доносилось из небольшой рощицы у подножия садового холма. Я наслаждался их песнями, и тут на пыльной дороге, что бежала через песчаную равнину, показалось это чудище восьми футов ростом. Двигалось оно неуклюжей походкой пьяного бегемота. Наблюдая за ним, я мысленно умолял его пройти мимо и оставить меня наедине с чудесным вечером и пением птиц. Я пребывал в глубокой депрессии и больше всего на свете хотел остаться один, рассчитывая найти в одиночестве исцеление. Ибо в тот день я столкнулся лицом к лицу с жестокой реальностью и вынужден был признать, что у меня нет ни малейшей возможности попасть на Землю, пока я не раздобуду где-нибудь еще денег. А раздобыть их мне было негде. Что-то я наскреб сам, что-то одолжил, но сумма оказалась крохотной. Будь у меня надежда на успех, я бы, наверное, отправился воровать. Будущее виделось мне окутанным беспросветным мраком. Я твердил себе, что хватит предаваться бесплодным мечтаниям, ведь построить такого
композитора, как мне хочется, я все равно не в состоянии.
        Сидя в саду, я наблюдал за восьмифутовым чудищем и желал всей душой, чтобы оно прошло мимо. Но надеяться на это было бессмысленно, поскольку, кроме моего сада, вокруг ничего не было.
        Судя по всему, чудище было рабочим роботом, быть может, роботом-строителем. Хотя что делать роботу-строителю на Олдене? Никакого активного строительства тут не ведется.
        Подковыляв к калитке, робот остановился.

        - С вашего разрешения, сэр,  - сказал он.

        - Добро пожаловать,  - проговорил я сквозь зубы.
        Он отодвинул щеколду, прошел в калитку и аккуратно запер ее снова. Приблизившись ко мне, он медленно опустился на землю и прошипел что-то вежливое. Вы слышали, как шипит трехтонный робот? Уверяю вас, впечатление остается жуткое.

        - Хорошо поют птички,  - произнесла гора металла, сидя на корточках рядом со мной.

        - Да, неплохо,  - согласился я.

        - Позвольте представиться,  - сказал робот.

        - Прошу,  - ответил я.

        - Меня зовут Элмер,  - сказал робот,  - Я свободный робот. Меня отпустили на свободу много веков назад, и с тех пор я принадлежу самому себе.

        - Поздравляю,  - хмыкнул я,  - И как жизнь?

        - Неплохо,  - ответил Элмер,  - Брожу, знаете, туда-сюда.
        Я кивнул. Мне доводилось встречать свободных роботов-бродяг. После многих лет рабства закон наконец уравнял их в правах с людьми.

        - Я слышал,  - продолжал Элмер,  - что вы собираетесь вернуться на Землю.
        Именно так он и сказал: «вернуться на Землю». Минуло десять тысячелетий, и какой-то робот надумал вернуться на Землю. Как будто человечество покинуло ее только вчера!

        - Тебя неправильно информировали,  - сказал я.

        - Но у вас есть композитор…

        - Всего лишь каркас, с которым придется немало повозиться, прежде чем он окажется на что-либо способным. Такой хлам на Землю тащить не стоит.

        - Плохо,  - вздохнул Элмер.  - Где же еще сочинять композиции, как не на Земле! Правда, тут есть одно «но»…
        Неизвестно почему, он замялся. Я терпеливо ждал, не желая смущать его вопросами.

        - Я вот что хочу сказать, сэр… не знаю, имею ли я право так говорить… в общем, не дайте Кладбищу поймать себя на удочку. Кладбище - чужое. Оно присосалось к Земле. Присосалось, понимаете ли, как пиявка.
        Услышав такие слова, я навострил уши. Гляди-ка, сказал я себе с изрядной долей удивления, не ты один не доверяешь Кладбищу.
        Я внимательнее пригляделся к роботу. Ничего особенного в нем не было. Тело его, по крайней мере по олденским меркам, было старомодным и топорно сработанным, но сильным и крепким. Что касается головы, то изготовителям Элмера, как видно, некогда было думать о такой чепухе, как приятное выражение лица. Выглядел он довольно неряшливо, но по манере говорить никак не напоминал устаревшего неповоротливого рабочего робота.

        - Нечасто встретишь робота, который интересуется искусством,  - промолвил я,  - да еще таким трудным для понимания. Ты порадовал меня.

        - Я пытался стать человеком,  - объяснил Элмер,  - Я ведь им никогда не был. Вот почему, наверное, я так старался. Сначала я получил документы об освобождении, а потом вышел закон о правах роботов; ну и я решил, что мой долг - попробовать стать человеком. Конечно, это невозможно. Во мне до сих пор много чего от машины…

        - Однако вернемся ко мне,  - сказал я,  - Откуда ты узнал, что я собираю композитор?

        - Понимаете, я механик,  - ответил Элмер.  - Я был механиком всю жизнь. Я так устроен, что достаточно мне поглядеть на прибор, и я уже знаю, как он работает и что в нем сломалось. Скажите мне, какая вам нужна машина, и я построю ее для вас. А что до композитора, он - чрезвычайно сложный аппарат, и разработка его далека от завершения. Я вижу, вы смотрите на мои руки. Наверняка вы думаете, как такие лапы могут управляться с композитором. А ответ простой: у меня много рук. Когда требуется, я отворачиваю свои, так сказать, повседневные руки и привинчиваю вместо них другие. Вы, конечно, о таком слышали?
        Я кивнул:

        - Да. И глаз, надо полагать, у тебя тоже не одна пара?

        - Разумеется,  - отозвался Элмер.

        - Так что, композитор бросил вызов твоим способностям механика?

        - Какой там вызов,  - отмахнулся Элмер.  - Предурацкое словечко! Мне нравится работать со сложными механизмами. Я словно оживаю и начинаю чувствовать себя на что-то годным. Вы спрашивали, откуда я узнал про вас. По-моему, кто-то обронил невзначай, что вы строите композитор и хотите вернуться на Землю. Я услышал, навел о вас справки, узнал, что вы учились в университете, сходил туда и поговорил с народом. Один профессор сказал мне, что верит в вас. Он сказал, что вы рождены для больших дел, что у вас талант от природы. Кажется, его зовут Адамс.

        - Доктор Адамс,  - поправил я,  - Он всегда был добр ко мне, а теперь постарел и стал очень рассеянным.
        Я хихикнул, представив себе, как огромный Элмер заявляется в университет, расхаживает по исполненным академического духа коридорам моей альма-матер и пристает к профессорам с глупыми вопросами о бывшем студенте, которого многие из них, несомненно, давным-давно забыли.

        - Там был еще один профессор,  - продолжал Элмер,  - который произвел на меня сильное впечатление. Мы долго с ним разговаривали. Он профессор не гуманитарных наук, а археологии. По его словам, он близко знаком с вами.

        - Должно быть, Торндайк. Он мой старый и верный друг.

        - Именно так его и звали,  - сказал Элмер.
        Я слегка развеселился и в то же время ощутил нарастающее раздражение. С какой стати этот детина сует нос в мои дела?

        - Теперь ты убедился, что мне по силам построить композитор?  - спросил я.

        - Совершенно верно,  - отозвался он.

        - Если ты пришел наниматься ко мне в помощники, то только зря потерял время,  - сказал я,  - Помощник мне нужен, да и парень ты вроде ничего, но вот денег у меня нет.

        - Понимаете, сэр,  - пробормотал Элмер,  - конечно, я был бы рад работать с вами. Но пришел я к вам по другой причине. Я хочу вернуться на Землю. Я родился на ней. Меня там изготовили.

        - Что?  - воскликнул я.

        - Меня создали на Земле,  - сказал Элмер.  - Я уроженец Земли. Мне хотелось бы снова увидеть родную планету. И я подумал, что раз вы летите…

        - Еще раз,  - попросил я,  - и помедленнее. Ты что, в самом деле с Земли?

        - Я видел последние дни Земли,  - ответил Элмер,  - Я работал над последней боевой машиной и был руководителем проекта.

        - Как же ты до сих пор не рассыпался?  - удивился я,  - Разумеется, роботы - машины долговечные, однако…

        - Я был ценным работником,  - заметил Элмер.  - Когда люди собрались улетать к звездам, для меня нашли место на корабле. Я был не просто роботом. Я был механиком, инженером. Людям нужны были роботы вроде меня, чтобы обжиться на далеких планетах. Они заботились обо мне, меняли детали, которые изнашивались, и вообще следили за мной. А получив свободу, я стал заботиться о себе сам. Мне и в голову никогда не приходило поменять тело. Я не давал ему ржаветь да время от времени плакировал, но о замене не помышлял. Главное то, что внутри, а не то, что снаружи. И потом, сегодня туловище так запросто не поменяешь. Их нет в наличии. Значит, надо оформлять специальный заказ.
        Похоже, он если и привирал, то совсем чуть-чуть. Когда люди бежали с Земли - ибо их уже ничто не удерживало на разрушенной и поруганной планете,  - они действительно могли захватить с собой роботов типа Элмера. Да и вид у него был внушающий доверие.
        Вот он сидит рядом со мной, и, если я его попрошу, он расскажет мне о Земле. Он помнит ее, помнит все, что видел, слышал и знал, ибо роботы, в отличие от живых существ, никогда и ничего не забывают. Воспоминания о древней Земле хранятся в его памяти, отчетливые и незамутненные, как будто он приобрел их лишь накануне.
        Я понял, что дрожу - не физически, а внутренне. Многие годы я изучал историю Земли; по правде сказать, изучать было почти нечего. Записи и книги сохранились в лучшем случае в виде фрагментов и обрывков. Убегая с Земли, люди слишком торопились, чтобы задумываться о сохранении наследия планеты. И где оно теперь? Разбросано по тысячам планет, позабытое и потому сохраненное, спрятано в самых невообразимых местах. Чтобы разыскать его, никакой жизни не хватит. Причем наверняка большая часть его не заслуживает внимания исследователя.
        А тут нате вам, пожалуйста,  - робот, который видел Землю и может рассказать о ней; быть может, не так полно, как хотелось бы, поскольку находился он там в тяжелое время, когда многое из былой красоты Земли уже исчезло.
        Я попытался сформулировать вопрос, но не смог придумать ничего такого, на что, как мне казалось, мог бы ответить Элмер. Я отвергал вопросы один за другим, потому что они не годились для робота, который строил боевые машины.
        И вдруг он сказал такое, от чего я в первый момент обомлел.

        - Я бродяжничал не один год,  - проговорил он,  - поменял не одну работу, и платили мне всюду прилично. Деньги я откладывал про запас, потому как, сами понимаете, на что роботу их тратить? Но, кажется, я наконец-то дождался подходящего случая. Если вы, сэр, не обидитесь…

        - На что?  - спросил я, не вполне уловив, куда он клонит.

        - Да я хотел предложить вам истратить их на композитор,  - ответил он.  - По-моему, их должно хватить на то, чтобы закончить его.
        Наверное, мне следовало - ошалеть от радости, встать на голову и заболтать в воздухе ногами. А я сидел, боясь пошевелиться, боясь неосторожным движением согнать улыбку с лица фортуны.

        - Я бы не советовал тебе этого,  - выдавил я из себя, с трудом разжав губы.  - Невыгодно.
        В его голосе послышались просительные нотки:

        - Ну пожалуйста, сэр! Деньги - дело десятое. Я ведь хороший механик. Вдвоем с вами мы сможем построить аппарат, какого свет еще не видывал.
        Глава 4

        Когда я спустился с крыльца, женщина, сидевшая за рулем красного автомобиля, обратилась ко мне: - Вас зовут Флетчер Карсон, не так ли?

        - Да,  - ответил я озадаченно,  - но откуда вы узнали о том, что я здесь? Я вроде бы никому об этом не сообщал.

        - Я поджидала вас,  - сказала она.  - Я знала, что вы прилетите на корабле похоронной службы, но немного запоздала: слишком далеко ехать. Меня зовут Синтия Лансинг, и мне надо с вами поговорить.

        - У меня мало времени,  - сказал я,  - Давайте в другой раз.
        Красавицей ее никто бы не назвал, однако в ней было что-то такое, что притягивало взгляд. Приятное кругловатое лицо, черные волосы до плеч, невозмутимый взор. Когда она улыбалась, впечатление было такое, словно вам дарит улыбку каждая черточка ее лица.

        - Вы направляетесь в ангар распаковывать Бронко с Элмером,  - проговорила она.  - Могу вас подбросить.

        - Похоже, вам известно обо мне больше моего,  - съязвил я.
        Она улыбнулась:

        - Я знала, что сразу после посадки вы отправитесь наносить визит Максуэллу Питеру Беллу. Как он, кстати, прошел?

        - Максуэлл Питер записал меня в отщепенцы.

        - Значит, заарканить ему вас не удалось?
        Я покачал головой, решив из осторожности промолчать. Откуда, черт побери, она все это узнала? Должно быть, тоже побывала в олденском университете. Да, хорошие ребята мои друзья, но нельзя же настолько распускать языки!

        - Садитесь,  - пригласила она,  - Мы можем продолжить разговор по дороге. Мне очень хочется увидеть вашего чудесного Элмера.
        Я забрался в машину. На коленях у женщины лежал конверт. Она протянула его мне.

        - Для вас,  - сказала она.
        На лицевой стороне конверта было накорябано мое имя. Я знал только одного человека с таким безобразным почерком. «Торни,  - сказал я себе.  - Что общего может быть у Торни с Синтией Лансинг, которая пристала ко мне как репей в первый же час моего пребывания на Земле?»
        Синтия выжала сцепление; автомобиль тронулся с места. Я разорвал конверт. Внутри оказался официальный бланк олденского университета. В левом верхнем углу было напечатано: «Уильям Дж. Торндайк, доктор философии, археологический факультет».
        Письмо было написано тем же самым почерком, что и адрес на конверте. Оно гласило:
        Дорогой Флетч!
        Ты должен верить всему, что расскажет тебе податель сего письма, мисс Синтия Лансинг. Я проверил факты и готов поручиться за их достоверность собственной репутацией. Она желает сопровождать тебя; если ты примиришься с этим, то окажешь мне большую услугу. Она отправится на Землю кораблем для паломников и будет встречать тебя на космодроме. Я предоставил в ее распоряжение определенную сумму из средств факультета; если тебе понадобятся деньги, можешь ими воспользоваться. Что касается мисс Синтии, у нее на Земле есть дело, связанное с тем, о чем мы с тобой говорили в последний раз, когда ты заглянул ко мне попрощаться перед отлетом.
        Сжимая письмо в руке, я закрыл глаза и представил себе Торндайка - такого, каким я видел его в последний раз. Мы были в захламленной комнате, которую он именовал кабинетом. Книжные полки до потолка, невзрачного вида мебель; в камине, перед которым на коврике клубком свернулся пес, горел огонь; неподалеку возлежала на своей подушечке кошка. Сидя на пуфике, Торндайк перекатывал в ладонях стакан с бренди. «Флетч,  - сказал он,  - я уверен, что моя теория верна. Те мои коллеги, которые считают анахрониан галактическими торговцами, серьезно заблуждаются. Они - наблюдатели, разведчики, если хочешь. И это вовсе не безумное предположение. Допустим, что существует некая великая цивилизация, которая уже проторила дорогу к звездам. Допустим, что они обнаружили планету, на которой ожидается всплеск интеллектуальной культуры. Они посылают туда наблюдателя с заданием сообщать обо всем, что может представлять маломальский интерес. Как тебе известно, двух одинаковых культур не бывает. Возьми, к примеру, колонии, основанные покинувшими Землю людьми. Потребовалось совсем немного времени, чтобы выявились
значительные отличия. А что уж говорить о тех мирах, культуры которых по сути своей являются чуждыми человечеству? Разумные существа двух разных видов никогда не повторяют друг друга в развитии. Они могут добиться одинаковых или похожих результатов, но воспользуются ими по-разному, и у каждого вида со временем проявится какая-нибудь отличительная особенность. Таков путь развития любой галактической цивилизации, малой или великой; поэтому многое остается незамеченным или пропускается. Раз так, даже великим цивилизациям стоило бы заняться изучением достижений других культур - достижений, которые они сами упустили из виду. Быть может, полезным окажется лишь одно из десятка этих достижений, но что, если именно оно откроет новые горизонты познания? Предположим, любопытства ради, что до колеса додумались только на Земле. Все великие цивилизации прошли мимо колеса, сделав упор на иной принцип движения. Но так ли невероятно, что, узнав о колесе, они заинтересуются им? Ведь колесо - штука весьма и весьма полезная».
        Я открыл глаза. Письмо по-прежнему было зажато у меня в руке. Мы приближались к ангару. Звездолет одиноко возвышался над посадочной площадкой; никаких автомобилей рядом не было. Должно быть, разгрузка закончилась.

        - Если верить Торни, вы собираетесь присоединиться к нам,  - сказал я Синтии Лансинг.  - Не уверен, стоит ли. Мы будем жить походной жизнью.

        - Ну и что? Походная жизнь меня не пугает.
        Я покачал головой.

        - Послушайте,  - заявила она,  - я отдала все, что имела, чтобы встретиться с вами. Я кое-как наскребла денег на билет на звездолет для паломников…

        - Да, Торни упомянул о какой-то субсидии.

        - Мне не хватало на билет,  - призналась она,  - поэтому пришлось воспользоваться любезностью Торндайка. Поджидая вас, я сняла номер в гостинице для паломников, что тоже обошлось в кругленькую сумму. Короче говоря, денег осталось кот наплакал…

        - Плохо,  - сказал я.  - Но вы, похоже, знали, на что шли. Не думали же вы, в самом деле…

        - Думала,  - перебила она,  - Мы с вами - два сапога пара.

        - То есть?

        - Когда вы закончите свою композицию, вам не на что будет возвращаться на Олден, правильно?

        - Правильно,  - согласился я,  - но если композиция…

        - Денег нет,  - пробормотала она,  - и у «Матери-Земли» вы не в фаворе.

        - Ну да, однако я не понимаю, при чем тут вы…

        - Тогда выслушайте меня. Наверное, вы посмеетесь…
        Она замолчала и посмотрела на меня. Улыбка сошла с ее лица.

        - Черт возьми,  - воскликнула она,  - вы что, в рот воды набрали? Помогите же мне. Спросите меня, что я хочу вам рассказать.

        - Ладно. Что вы хотите мне рассказать?

        - Я знаю, где лежит клад.

        - Святое небо! Какой клад?

        - Анахронианский.

        - Торни убежден, что анахрониане побывали на Земле,  - сказал я.  - Он просил меня поискать следы их пребывания. Судя по его словам, игра не стоит свеч. Археологи сомневаются, существовал ли такой народ вообще. Планету их обнаружить не удалось. Всего и доказательств, что фрагменты надписей, найденные в нескольких мирах. Отсюда заключили, что некогда представители этой таинственной расы жили на многих планетах. Большинство археологов считает их торговцами. По мнению Торни, они были наблюдателями, а может быть, ни теми и ни другими. Он мог рассуждать о них часами, однако ни о каком кладе не упоминал.

        - Но клад тем не менее существует,  - возразила она.  - Его перевезли из Греции в Америку в дни Решающей Войны. Я узнала про него, а профессор Торндайк…

        - Давайте разберемся,  - остановил я ее,  - Если Торни прав, они прилетали сюда не за сокровищами. Они наблюдали, собирали данные…

        - Разумеется,  - согласилась она,  - Наблюдатель должен был быть профессионалом, не правда ли? Историком, даже больше, чем просто историком. Он мог оценить культурное значение известных артефактов - скажем, церемониального ручного топора доисторической эпохи, греческой вазы, египетских украшений…
        Сунув письмо в карман куртки, я выбрался из машины.

        - Пора заниматься делом,  - объявил я,  - Надо выпустить Элмера и распаковать Бронко.

        - Вы берете меня с собой?

        - Посмотрим.
        Интересно, как я могу ее не взять? У нее рекомендация от Торни; она кое-что знает об анахронианах, да и клады на дороге не валяются. И потом, она окончательно разорится, если останется в гостинице для паломников, а другого жилья тут нет. Вообще-то мне она ни к чему. Наверняка будет мешаться под ногами. Я вовсе не охотник за кладами. Я прилетел на Землю, чтобы сочинить композицию. Я надеялся уловить очарование Земли - той Земли, которая избежала пока щупалец Кладбища. На кой мне сдались анахронианские сокровища? Мы с Торни ни о чем подобном не договаривались.
        Я направился к раскрытой двери ангара. Синтия шагала за мной по пятам. Внутри ангара было темно, и я остановился, давая глазам привыкнуть к темноте. Что-то шевельнулось во мраке, и я различил троих мужчин. Судя по одежде, это были рабочие.

        - Тут должны быть мои ящики,  - сказал я.
        Ящиков в ангаре было много, поскольку сюда свезли весь груз звездолета.

        - Вон они, мистер Карсон,  - ответил один из рабочих, махнув рукой. Присмотревшись, я разглядел большой ящик, в котором томился Элмер, и четыре ящика поменьше - в них помещался разобранный Бронко.

        - Спасибо, что поставили их в сторону,  - поблагодарил я.  - Я, правда, просил капитана, но…

        - Надо бы уладить один вопросик, мистер Карсон,  - сказал тот же рабочий,  - Как насчет транспортировки и хранения?

        - В смысле? Что-то я вас не пойму.

        - В смысле оплаты. Мои ребята работают не за просто так.

        - Вы бригадир?

        - Точно. Фамилия Рейли.

        - И сколько с меня?
        Рейли залез в задний карман комбинезона и вытащил листок бумаги. Он внимательно просмотрел его, как будто проверяя правильность подсчетов.

        - Получается четыреста двадцать семь кредиток,  - сказал он,  - но, пожалуй, хватит и четырехсот.

        - Вы, наверное, ошиблись,  - проговорил я, стараясь сдержать гнев,  - Вы всего-то и сделали, что сгрузили ящики с корабля и доставили их сюда, а хранятся они здесь не больше часа.
        Рейли печально покачал головой:

        - Извините, но у нас такие расценки. Если вы не заплатите, мы не выдадим вам груз. Никуда не денешься, правила.

        - Что за чушь!  - воскликнул я.  - Ну и шуточки у вас!

        - Мистер,  - сказал бригадир,  - а шутить никто и не собирался.
        Четырехсот кредиток у меня не было, да если бы и были, я бы все равно не стал их выкладывать. Однако с бригадиром и двумя дюжими грузчиками мне явно было не справиться.

        - Разберемся,  - пробормотал я, пытаясь сохранить лицо и не имея ни малейшего представления о том, как мне быть. Они приперли меня к стенке, вернее, не они, а Максуэлл Питер Белл.

        - Так что давайте-ка, мистер,  - заключил Рейли,  - гоните монету.
        Конечно, можно было бы потребовать разъяснений от Белла, но он наверняка именно на это и рассчитывал. Он ожидал, что я приду к нему, и если я покаюсь, приму предложенные деньги и соглашусь работать на Кладбище, то все моментально будет улажено. Однако ничего подобного я делать не собирался.
        За моей спиной раздался голос Синтии:

        - Флетчер, они вот-вот кинутся на вас!
        Повернув голову, я увидел в дверном проеме новые фигуры в комбинезонах.

        - Ничуть не бывало,  - возразил Рейли,  - Хотя вашего приятеля надо бы проучить: в другой раз поостережется указывать землянам, что им делать.
        Внезапно послышался слабый, приглушенный звук. Похоже, из всех присутствующих один лишь я понял, что он означал,  - это заскрежетал выдираемый из дерева гвоздь.
        Рейли и его подручные обернулись.

        - А ну, Элмер!  - завопил я,  - Задай им жару!
        Большой ящик словно взорвался. Верхняя крышка разлетелась в щепы, и из ящика, выпрямляясь во весь рост, поднялся Элмер.
        Он перемахнул через борт, и надо отметить, вышло у него это довольно грациозно.

        - Что случилось, Флетч?

        - Разберись с ними, Элмер,  - приказал я.  - Но не убивай, а так, изувечь немножко.
        Робот сделал шаг вперед. Рейли с грузчиками отшатнулись.

        - Я их не трону,  - пообещал Элмер.  - Просто выгоню, и все. А кто это с тобой, Флетч?

        - Синтия,  - ответил я,  - Она составит нам компанию.

        - Правда?  - спросила Синтия.

        - Эй, Карсон,  - крикнул Рейли,  - не стоит нам угрожать…

        - Марш отсюда!  - бросил Элмер, делая шаг по направлению к нему и отводя руку для замаха.
        Грузчики мигом выскочили за дверь.

        - Ну нет!  - воскликнул Элмер и рванулся следом.
        Дверь уже готова была захлопнуться, но он просунул руку в щель, напрягся, и дверь снова оказалась открытой. Потом он ударил в нее плечом. Дверь сорвалась с петель.

        - Так-то лучше,  - проговорил Элмер,  - Теперь дверь не закроется. Они ведь хотели нас тут запереть. Будь добр, Флетч, объясни, что происходит?

        - Мы пришлись не по нраву Максуэллу Питеру Беллу,  - сказал я,  - Давай займемся Бронко. Чем скорее мы отсюда уберемся…

        - Мне нужно добраться до машины,  - проговорила Синтия.  - Там припасы и моя одежда.

        - Припасы?  - переспросил я.

        - Еда и кое-что другое, что может нам пригодиться. Вы же прилетели налегке, правильно? Вот, кстати, одна из причин, почему я истратила столько денег.

        - Идите к машине,  - сказал Элмер,  - а я постою на страже. Они не посмеют к вам привязаться.

        - Вы все предусмотрели,  - заметил я,  - Значит, вы были уверены…
        Но Синтия, не дослушав, выбежала из ангара. Запрыгнув в машину, она запустила двигатель и загнала автомобиль внутрь. Рейли и его людей нигде не было видно.
        Элмер подошел к куче ящиков и постучал по самому маленькому из них.

        - Бронко?  - позвал он,  - Ты тут?

        - Да,  - ответил глухой голос.  - Это ты, Элмер? Мы долетели до Земли?

        - Я и не знала, что Бронко может разговаривать и чувствовать,  - сказала Синтия,  - Профессор Торндайк меня не предупредил.

        - Он чувствует все, но интеллект у него слабоват,  - отозвался Элмер,  - Гигантом мысли его не назовешь. Ты в порядке?  - спросил он у Бронко.

        - В полном,  - откликнулся тот.

        - Чтобы открыть ящики, нам понадобится лом,  - сказал я.

        - Зачем?  - удивился Элмер и с размаху стукнул кулаком по одному из углов ящика.
        Дерево хрустнуло. Робот просунул в образовавшуюся дыру пальцы и оторвал доску.

        - Все очень просто,  - пробормотал он,  - Со мной было хуже. Мне было тесно и не за что было ухватиться. Но когда я услышал, что творится снаружи…

        - А Флетч здесь?  - спросил Бронко.

        - Флетч у нас парень не промах,  - ответил Элмер,  - Он тут и уже подцепил себе девчонку.
        Доски отлетали от ящика одна за другой.

        - За дело,  - сказал Элмер.
        И мы с ним принялись за работу.
        Собрать Бронко играючи было невозможно. В его конструкции было неимоверное количество деталей, каждую из которых надлежало так подогнать к соседней, чтобы зазор между ними был минимальным. Но мы возились с Бронко на протяжении двух лет и потому знали его как облупленного. На первых порах мы пользовались инструкцией, но теперь необходимость в ней отпала. Мы выкинули инструкцию, когда она совершенно истрепалась, а Бронко, собранный по винтику заново, превратился в аппарат, который ничем не напоминал модель, описанную в инструкции. Мы знали Бронко наизусть. Мы могли настраивать его с завязанными глазами. Никаких лишних движений, никаких затруднений. Действуя как два автомата, мы с Элмером собрали Бронко за час.
        В собранном виде он являл собой нелепое и потешное зрелище. У него было восемь суставчатых ног, которые могли изгибаться практически под любым углом и придавали ему насекомоподобный вид. На ногах, для удобства захвата, имелись мощные когти. Бронко мог передвигаться по любой местности. Он мог чуть ли не залезать на отвесные стены. Его бочкообразный, увенчанный седлом корпус хорошо защищал хрупкие приборы внутри. На спине Бронко располагался ряд колец, за которые можно было закрепить груз. Еще у него был выдвижной хвост, в котором насчитывалось до сотни различных датчиков. Голову его венчало причудливое сенсорное устройство.

        - Ладно,  - сказал он,  - Когда отправляемся?
        Синтия выгружала из автомобиля припасы.

        - Туристское снаряжение,  - бормотала она.  - Пищевые концентраты. Одеяла, дождевики и тому подобное. Ничего лишнего. На лишнее у меня не было денег.
        Элмер принялся навьючивать Бронко.

        - Как, усидите на нем?  - спросил я Синтию, показывая на Бронко.

        - Конечно. А вы?

        - Он поедет на мне,  - ответил Элмер.

        - Ну нет,  - возразил я.

        - Не будь дураком,  - оборвал меня Элмер.  - А если нам придется улепетывать? Вдруг они нас поджидают?
        Синтия подошла к двери и выглянула наружу.

        - Никого не видно,  - сказала она.

        - Куда направляемся?  - поинтересовался Элмер,  - Как быстрее всего выбраться с Кладбища?

        - По дороге на запад,  - сказала Синтия,  - Мимо административного корпуса. Кладбище заканчивается миль через двадцать пять.
        Закончив утрамбовывать груз на спине Бронко, Элмер огляделся.

        - По-моему, все,  - сказал он,  - Забирайтесь.
        Он подсадил Синтию на Бронко.

        - Держитесь крепче,  - предостерег он,  - а то в два счета вылетите из седла. Бронко у нас такой.

        - Ладно,  - пообещала она. В глазах ее мелькнул испуг.

        - Теперь ты,  - Элмер повернулся ко мне.
        Я хотел было запротестовать, но передумал, поняв, что слушать меня не станут. И потом, оседлать Элмера было весьма толковой идеей. Он бегает раз в десять быстрее моего. Его Длинные металлические ноги буквально пожирают расстояния.
        Он поднял меня и усадил себе на плечи.

        - Держись за мою голову,  - сказал он,  - а я возьму тебя за ноги. Не бойся, не упадешь.
        Я грустно кивнул, чувствуя себя выставленным на всеобщее посмешище.
        Бежать нам не пришлось. Если не считать одинокой фигуры путника вдалеке, на глаза нам никто не попался. Однако за нами следили; я всей кожей ощущал обращенные на нас взгляды. Синтия среди тюков и ящиков на спине у насекомоподобного Бронко и я, вознесенный над землей на могучих плечах Элмера,  - должно быть, вид у нас был еще тот.
        Мы продвигались не спеша, но и даром времени тоже не теряли. Бронко с Элмером были хорошими ходоками. Даже когда они шли обычным шагом, человек с трудом мог поспеть за ними.
        Мы выбрались на дорогу, миновали административный корпус, и вскоре перед нами во всей своей красе раскинулось Кладбище. Дорога была пустынной, а пейзаж - мирным. Изредка мелькали вдали укрывшиеся в распадках деревеньки, устремленный в небо шпиль церкви да яркие пятна крыш. Наверное, в этих деревеньках живут те, кто работает на Кладбище.
        Раскачиваясь и подпрыгивая в лад размашистой походке Элмера, я глядел по сторонам, и мне показалось, что Кладбище, при всей его хваленой живописности, на самом деле гнетущее и зловещее место. В его ухоженности таилось однообразие; над ним витал дух смерти и бесповоротности.
        Раньше мне беспокоиться было некогда, а теперь я ощутил нарастающую тревогу. Сильнее всего меня беспокоило то, что Кладбище, как ни странно, по сути не попыталось остановить нас. Хотя, поправил я себя, не выберись Элмер из ящика, Рейли с подручными навили бы из меня веревок. Но все равно складывалось такое впечатление, что Белл сознательно дал нам уйти, зная, что в любой момент сможет нас отыскать. Да, насчет Максуэлла Питера Белла иллюзий я не питал.
        Попробуют ли они задержать нас? Пока что не похоже; вполне возможно, что Беллу с Кладбищем давным-давно не до нас. Они махнули на нас рукой, и мы можем отправляться, куда захотим. Ведь куда бы мы ни пошли и что бы мы ни сделали, нам не покинуть Землю без содействия Кладбища.
        Ну, подумалось мне, и натворил же я дел. Самоуверенно посмеявшись над напыщенностью Белла, я лишил себя возможности какого-либо сотрудничества с ним или с Кладбищем. Правда, от моего поведения вряд ли что зависело. Я должен был понимать, что на Земле без Кладбища - никуда. Вся моя затея была изначально обречена на провал.
        Мне почудилось, что прошло совсем немного времени: я с головой ушел в свои мысли и не замечал ничего вокруг. Дорога взбежала на холм и оборвалась, а вместе с ней закончилось и Кладбище.
        Моему восхищенному взгляду открылись долина внизу и уходящие вдаль гряды холмов. Местность была лесистой, и листва многих деревьев под лучами полуденного солнца была странного багряного цвета - оттенка тлеющих угольев.

        - Осень,  - проговорил Элмер.  - Я успел забыть, что на Земле бывает осень. А там, сзади, все зеленое.

        - Осень?  - переспросил я.

        - Время года,  - пояснил Элмер.  - В эту пору леса меняют цвет. И как я мог забыть?
        Он повернул голову и поглядел на меня в упор. Если бы я не знал, что роботы не умеют плакать, я бы подумал, что заметил в его глазах слезы.

        - Сколько мы забываем…  - проронил он.
        Глава 5

        Это был прекрасный мир. Но красота его была зловещей и вызывающей и ничуть не напоминала нежную, почти хрупкую красоту моего родного Олдена. От нее исходило впечатление силы, она была торжественной и подавляющей, и в ней сплелись воедино изумление и страх.
        Я сидел на мшистом валуне на берегу журчащего бурого потока и следил за тем, как течение уносит прочь волшебные ало-золотистые лодочки опавших листьев. Если прислушаться, то можно было на фоне клекота бурой воды различить приглушенный шелест, с каким слетали на землю все новые и новые листья. Но несмотря на буйство красок, чудилось, что в воздухе разлита печаль былых лет. Я сидел и слушал журчание воды и шелест листвы и поглядывал на деревья. У них были мощные стволы, которые, вероятно, перевидали на своем веку немало, и они словно обещали безопасность, покой и домашний уют. Здесь было все: цвет, настроение и звук, образ и структура и ткань - все, что можно постигнуть рассудком.
        Солнце садилось. Над водой и над деревьями повисла сумеречная дымка. Стало прохладно. Самое время возвращаться в лагерь. Однако мне не хотелось уходить. У меня возникло странное ощущение, что такие вот места нельзя увидеть дважды. Уйдя и вернувшись, я обнаружу, что все переменилось; и сколько бы я ни уходил и ни возвращался, чувство ни за что не повторится: что-то прибавится, что-то исчезнет, но воссоздать этот восхитительный момент в точности не удастся никому и никогда.
        За моей спиной послышались шаги. Обернувшись, я увидел Элмера. Молча он подошел ко мне и опустился на корточки. Говорить было нечего и незачем. Я припомнил, сколько раз бывало так, когда мы сидели с Элмером вдвоем, понимая друг друга без слов. Сумерки сгущались; издалека донеслось чье-то уханье, а следом - приглушенный расстоянием лай. В темноте неумолчно журчала речка.

        - Я развел костер,  - сказал наконец Элмер.  - Я развел бы его, даже если бы нам не нужно было готовить еду. Земля просит огня. Они неразделимы. Благодаря огню человек перестал быть дикарем и потому постоянно поддерживал его в очаге.

        - Запомнилось?  - спросил я.
        Он покачал головой.

        - Нет, не запомнилось. Что-то подсказывает мне, что все было именно так, хотя я не помню ни деревьев, ни речушек вроде этой. Но стоит мне увидеть дерево, листва которого пламенеет в свете осеннего солнца, как я представляю себе рощу таких деревьев. Стоит мне приблизиться к речке, вода в которой побурела от грязи, и я вижу ее чистой и светлой.
        От вновь раздавшегося в сумерках лая у меня по коже побежали мурашки.

        - Собаки,  - проговорил Элмер,  - верно, кого-нибудь гонят. Или волки.

        - Ты был здесь в дни Решающей Войны,  - сказал я,  - тогда все было иначе, правда?

        - Да,  - подтвердил Элмер,  - Земля умирала. Но иногда попадались места, где притаилась жизнь. Лощины, куда не проникли ни отрава, ни радиация, укромные местечки, которые оказались лишь вскользь затронутыми ударной волной. Они сохранили первоначальное обличье Земли. Люди в большинстве своем жили под землей, а я работал на поверхности. Я строил боевую машину - вероятно, последнюю из их числа. Если бы не назначение этой машины, ее можно было бы назвать изумительным творением. Внешне она ничем не отличалась от других боевых машин. Однако ее наделили интеллектом. Ее искусственный мозг находился в контакте с сознанием нескольких людей. Их имен я не знал. Кому-то они, без сомнения, были известны, но не мне. Понимаешь, войну можно было вести только так, устранив человека с поля боя. За людей сражались машины - их слуги и помощники. Я часто задавался вопросом, почему они не бросят это дело,  - ведь все, из-за чего стоило бы сражаться, было давным-давно уничтожено.
        Оборвав рассказ, он поднялся.

        - Пошли в лагерь,  - сказал он.  - Ты, должно быть, голоден, как и молодая леди. Извини, конечно, Флетч, но я никак не пойму, чего ради она за нами увязалась.

        - Хочет отыскать клад.

        - Какой еще клад?

        - По правде говоря, не знаю. Ей некогда было объясниться.
        С того места, где мы стояли, пламя костра было видно очень хорошо. Мы двинулись на огонь.
        Синтия, стоя на коленях, держала над углями котелок и помешивала ложкой его содержимое.

        - Надеюсь, похлебка из тушенки получилась,  - сказала она.

        - Вам вовсе не надо было этим заниматься,  - проговорил Элмер, слегка, как мне показалось, обиженный,  - Когда требуется, я прекрасно готовлю.

        - Я тоже,  - парировала Синтия.

        - Завтра,  - заявил Элмер,  - я раздобуду вам мясо. Мне уже попадались на глаза белки и пара кроликов.

        - А с чем ты собираешься охотиться?  - спросил я.  - Мы же не захватили с собой ружей.

        - Можно сделать лук,  - предложила Синтия.

        - Не нужно мне ни ружья, ни лука,  - отмахнулся Элмер,  - Обойдусь камнями. Вот наберу голышей…

        - Кто же охотится с голышами?  - удивилась Синтия,  - Все равно что палить из пушки по воробьям.

        - Я робот,  - возразил Элмер,  - Поэтому ни человеческие мышцы, ни человеческий глазомер, пускай он и чудо природы…

        - Где Бронко?  - перебил я.
        Элмер ткнул пальцем во мрак:

        - Он в трансе.
        Чтобы рассмотреть Бронко, мне понадобилось обойти костер. Дело обстояло именно так, как сказал Элмер. Бронко стоял, накренившись на один бок и выставив все свои сенсоры. Он впитывал в себя окружающее.

        - Лучшего композитора еще не было,  - заметил Элмер с гордостью,  - Чувствителен до невозможности.
        Синтия положила похлебку в две тарелки и протянула одну мне.

        - Горячее, не обожгитесь,  - предупредила она.
        Я сел рядом с девушкой, зачерпнул из тарелки и с опаской поднес ложку ко рту. Похлебка оказалась довольно вкусной, но жутко горячей, так что, перед тем как отправить ложку в рот, мне приходилось всякий раз на нее дуть.
        Снова послышался лай - теперь значительно ближе.

        - Точно собаки,  - сказал Элмер.  - Гонят дичь. Наверное, и люди с ними.

        - Может, дикая стая,  - предположил я.
        Синтия покачала головой.

        - Нет. Живя в гостинице, я кое-что узнала. Тут, как выражаются на Кладбище, в захолустье, есть люди. О них мало что известно, вернее, их существование предпочитают обходить молчанием, как будто они и не люди вовсе. В общем, обычное отношение Кладбища и паломников. Насколько я понимаю, Флетчер, вы испытали подобное отношение на себе во время разговора с Максуэллом Питером Беллом. Кстати, вы так и не сказали мне, что у вас с ним произошло.

        - Он попытался завербовать меня. Я был настолько нелюбезен, что отшил его. Я знаю, что должен был вести себя повежливее, но он меня достал.

        - Вы бы ничего не выгадали,  - заметила Синтия.  - Кладбище не привыкло к отказам - даже к вежливым.

        - Чего тебя к нему понесло?  - осведомился Элмер.

        - Так принято,  - ответил я.  - Капитан просветил меня насчет здешних обычаев. Визит вежливости, словно Белл король, или премьер-министр, или какой-нибудь удельный князь. А раболепствовать я не умею.

        - Поймите меня правильно,  - сказал Элмер, обращаясь к Синтии,  - я ничуть не против вашего присутствия в нашей компании. Но каким образом вы оказались замешаны в это дело?
        Синтия поглядела на меня.

        - Разве Флетчер тебе не сказал?

        - Он упомянул про какой-то клад…

        - Пожалуй,  - проговорила Синтия,  - будет лучше, если я расскажу все с самого начала. Я не хочу, чтобы вы считали меня искательницей приключений. В этом есть что-то не то. Вы согласны меня выслушать?

        - Почему бы и нет?  - вопросом на вопрос ответил Элмер.
        Синтия помолчала, прежде чем продолжить. Чувствовалось, что она собирается с мыслями, так сказать, настраивается, словно ей предстоит решать трудную задачу и она намерена с честью выйти из положения.

        - Я родилась на Олдене,  - начала она,  - Мои предки входили в число первых колонистов. История семейства - легендарная история, поскольку она не задокументирована - восходит к моменту их прибытия на Олден. Однако вы не отыщете имени Дансингов в перечне Первых Семейств - с большой буквы. Первые Семейства - это те, кому удалось разбогатеть. А мы не разбогатели. Я не знаю, что тому причиной - неумение вести дела, леность, отсутствие амбиций или простое невезение, но мои предки были беднее церковных мышей. В сельской местности, правда, есть местечко под названием Лансингова Глушь; вот единственный след, оставленный моим семейством в истории Олдена. Мои родичи были фермерами, лавочниками, рабочими, совершенно не интересовались политикой и не породили ни одной гениальной личности. Они довольствовались малым: выполняли свою работу, а вечера проводили, сидя на крылечке, попивая пиво и болтая с соседями или любуясь в одиночестве знаменитыми олденскими закатами. Они были обычными людьми. Некоторые - мне кажется, таких было много - с годами покидали планету и отправлялись в космос на поиски счастья,
которое, по-моему, никому из них так и не улыбнулось. Ведь если бы случилось иначе, оставшиеся на Олдене Лансинги непременно узнали бы об этом; однако в семейных преданиях ни о чем подобном не сообщается. Я думаю, те, кто остался, попросту не испытывали тяги к перемене мест: не то чтобы их что-то удерживало, но сам по себе Олден - прелестная планета.

        - Да,  - согласился я,  - Я прилетел туда поступать в университет, да так и застрял. До сих пор у меня не хватало решимости покинуть его.

        - Откуда вы прилетели, Флетчер?

        - С Гремучей Змеи,  - ответил я,  - Слышали?
        Она покачала головой.

        - Считайте, что вам повезло,  - заключил я,  - Не спрашивайте почему и, пожалуйста, продолжайте.

        - Расскажу немного о себе,  - сказала она.  - Мне всегда хотелось чего-то добиться в жизни. Наверное, о том же мечтало не одно поколение Лансингов, но мечты их оказались бесплодными. Быть может, и я не избегну общей участи, ведь на Лансингов ныне никто не ставит. Я была совсем маленькой, когда умер мой отец. Принадлежавшая ему ферма давала приличный доход; то есть после необходимых расходов у нас еще оставалась на руках энная сумма. Мать, к которой перешло владение фермой, сумела набрать денег и отправить меня в университет. Я интересовалась историей. В мечтах я видела себя профессором истории, который проводит глубокие исследования и выдвигает ошеломляющие гипотезы. Училась я хорошо, ибо отступать мне было некуда. Я посвящала учебе все свое время и потому пропустила многое другое из того, что может дать человеку университет. Теперь я это понимаю, но тем не менее не жалею. Ничто не могло оторвать меня от занятий историей. Я буквально упивалась ею. По ночам, лежа в постели, я воображала, будто у меня есть машина времени, и путешествовала на ней в далекое прошлое. Я воображала, что лежу не в
кровати, а в машине времени и что снаружи моего аппарата происходят события, которые вошли в историю человечества, что там живут, дышат и двигаются люди, о которых я читала. Когда настало время выбора какой-то узкой специализации, я обнаружила, что меня неудержимо влечет к себе древняя Земля. Мой консультант отговаривал меня от этой темы. Он говорил, что тема слишком узкая, а исходного материала крайне мало. Я знала, что он прав, и старалась переубедить себя, но безуспешно. Я была одержима Землей.
        Моя одержимость, я уверена, частично объяснялась любовью к прошлому, стремлением отыскать начало начал. Ферма моего отца, как утверждали легенды, находилась всего лишь в нескольких милях от того места, где высадились на Олден первые Лансинги. В неглубоком скалистом ущелье, там, где оно выходило в некогда плодородную долину, стоял старый каменный дом - вернее, то, что от него осталось. Незначительные колебания почвы, которые сказываются только по истечении долгого времени, разрушили его. Никаких преданий о привидениях, которые бы его населяли, я не слышала. Он был слишком старым даже для того, чтобы в нем обитали привидения. Он просто стоял, где стоял, превратившись со временем в неотъемлемую часть пейзажа. Его не замечали. Он был слишком старым и неприметным, чтобы люди обращали на него внимание, хотя, как я обнаружила, заглянув туда однажды, в нем поселилось множество диких зверушек. Почва, на которой он стоял, была истощенной и никому не нужной, так что он счастливо избежал доли других старинных домов: его не снесли и не сровняли с землей. Местность эта, погубленная веками хищнического
землепользования, ни на что не годилась, и люди редко показывались там. Если верить одной весьма, кстати сказать, неправдоподобной легенде, когда-то в том доме жили первые Лансинги.
        Я зашла в него, как мне кажется, потому, что от него исходил дух былого. Мне было все равно, чей он,  - Лансингов или нет; меня привлекала его древность. Я не предполагала что-либо в нем найти. Я забрела туда из праздного любопытства, чтобы не пропал впустую выходной. Разумеется, мне было известно о его существовании, но я, как и все остальные, относилась к нему совершенно равнодушно. Многие люди воспринимали его как деталь ландшафта, словно он ничем не отличался от дерева или от валуна. В нем не было ничего примечательного. Наверное, если бы не мое все возраставшее стремление познать прошлое, я бы никогда не заглянула в него. Вам не трудно следить за моим лепетом?

        - Напротив,  - сказал я,  - я понимаю вас гораздо лучше, чем вы думаете. Симптомы мне знакомы, сам переболел.

        - Я пошла туда,  - продолжала Синтия,  - Я гладила древние, грубо отесанные камни и думала о руках давно умерших людей, которые придавали им форму и водружали один на другой, чтобы построить на чужой планете убежище от непогоды и мрака. Поставив себя на место древних каменщиков, я поняла, почему они решили строить дом именно здесь. Стены ущелья защищали от ветра, неподалеку из скалы бил родник; стоило только переступить порог, чтобы оказаться в широкой плодородной долине,  - правда, теперь она вовсе не такая. И потом, участок, на котором стоял дом, был красив тихой и неброской красотой. Я чувствовала то, что когда-то переживали они. И не имело никакого значения, были ли они Лансингами или кем-то еще. Они были людьми, они принадлежали к человеческой расе. Если бы я сразу ушла оттуда, то и тогда я ушла бы с ощущением, что не зря потратила время. Прикосновения к древним камням и чувства близости к прошлому было вполне достаточно, однако я зашла в дом…
        Она помолчала немного, словно собираясь с силами для того, чтобы закончить рассказ.

        - Я зашла в дом, не сознавая, что поступаю опрометчиво: ведь стены грозили обрушиться в любой момент. Впечатление было такое, что дом ходит ходуном. Но, помнится, тогда я об этом не думала. Я ступала осторожно не потому, что боялась обвала, но потому, что опасалась осквернить святыню. Я испытывала странные, противоречивые чувства. Я ощущала себя посторонним человеком, у которого нет права тут находиться. Я посягала на древние воспоминания, на призраки эмоций, которые следовало оставить в покое, которые заслужили, чтобы их оставили в покое. Я вошла в довольно большую комнату, служившую, судя по ее размерам, гостиной. На полу толстым слоем лежала пыль, в которой отпечатались следы мелких животных. В комнате витали запахи существ, обитавших в ней на протяжении тысячелетия. По углам поблескивала паутина; некоторые паучьи сети были такими же пыльными, как пол. Я остановилась на пороге, и со мной случилось нечто неожиданное: я почувствовала, что имею право быть здесь, что это мой дом, что я вернулась после долгого отсутствия туда, где мне рады. Тут некогда жили те, для кого я - плоть от плоти и кровь от
крови, а право плоти и крови неподвластно времени. В углу я заметила очаг. Дымоход давным-давно рухнул вместе с трубой, но очаг сохранился. Я приблизилась к нему, опустилась на колени и коснулась пальцами камней. Я видела черную дыру дымохода, опаленную пламенем очага. Там была сажа, и на какой-то миг мне почудилось, что в очаге потрескивает огонь. И тогда я сказала - не знаю, вслух или про себя,  - я сказала: «Все в порядке. Я вернулась, чтобы ты узнал: Лансинги живы». Если бы меня спросили, кому я это говорю, я бы затруднилась с ответом. Я не ждала, что кто -нибудь отзовется. Отзываться было некому. Но я чувствовала себя так, словно исполнила свой долг.
        Синтия поглядела на меня, во взгляде ее мелькнул испуг.

        - Зачем я вам это рассказываю?  - пробормотала она,  - Я ведь не собиралась говорить ничего такого. Вам незачем знать о моих ощущениях. Факты я могла бы раскрыть в нескольких предложениях, но мне почему-то кажется, что голыми фактами нам не обойтись.
        Я погладил ее по руке.

        - Бывают случаи, когда голые факты ничего не объясняют,  - сказал я.  - Вы чудесно рассказываете.

        - Вам не скучно?

        - Ни капельки,  - ответил за меня Элмер,  - Мне очень интересно.

        - Осталось чуть-чуть,  - проговорила она,  - В другом конце гостиной была дверь, самая настоящая, и открывалась она, как я обнаружила, в полуразрушенное помещение, которое в незапамятные времена было кухней. В доме имелся второй этаж, и он был частично цел, несмотря на то что крыша обрушилась и погребла под собой большинство комнат. Но над кухней второго этажа не было. По всей видимости, сразу над кухонным потолком располагалась крыша. Рядом с тем, что когда-то было наружной стеной кухни, были навалены обломки - скорее всего, обломки карниза. Не знаю, как я ухитрилась заметить это, но часть обломков лежала как-то слишком правильно. В их правильности было что-то не то, они не выглядели обломками. Как и все в доме, они были покрыты пылью. Догадаться, что там находится предмет из металла, было невозможно. Думается, меня заинтриговала его прямоугольная форма. Я вытащила предмет из-под обломков. Это был изъеденный ржавчиной ящичек; если не считать ржавчины, абсолютно неповрежденный. Я села и задумалась, как он мог тут оказаться. Я решила, что, должно быть, его в свое время засунули под карниз, а потом
забыли. Когда карниз обрушился, он упал вниз, пробив потолок кухни, если, конечно, потолок к тому времени еще был цел.

        - Значит, вот оно что,  - подытожил я,  - Ящичек с запиской о кладе…

        - В общем, да,  - подтвердила Синтия,  - но не совсем так. Я не смогла его открыть и потому захватила с собой. Вернувшись домой, я взломала его с помощью инструментов. Внутри лежали грамота на владение кусочком земли, долговая расписка с отметкой об уплате, пара пустых конвертов, один или два опротестованных чека и документ о передаче семейных архивов отделу рукописей университета. Вернее, не о передаче, а о предоставлении во временное пользование. На следующее утро я отправилась в отдел рукописей. Вам наверняка известно, как они там работают…

        - Да уж,  - согласился я.

        - Пришлось попереживать, но в конце концов то, что я - студентка-дипломница со специализацией по истории Земли, и то, что бумаги принадлежат моей семье, сыграло свою роль. Они думали, что я хочу лишь просмотреть документы, но к тому времени, когда мне их выдали,  - должно быть, они хранились не там, куда помещал их каталог,
        - я была сыта по горло всей этой волокитой, а потому заполнила требование о возвращении бумаг и вышла на улицу уже вместе с ними. Вот вам и тихоня-отличница, не правда ли? В отделе мне угрожали судебным преследованием, и, если бы они выполнили свою угрозу, я не знаю, чем бы все закончилось. Но что-то им помешало. Быть может, они решили, что бумаги не представляют никакой ценности, хотя с чего - не смею догадываться. Все документы уместились в один конверт. Очевидно, к ним никто не прикасался, поскольку они не были ни рассортированы, ни проштампованы, и даже печать на конверте не имела следов повреждений. Наверное, их зарегистрировали под одним номером и благополучно про них забыли.
        Синтия прервалась и пристально поглядела на меня. Я промолчал. Потихоньку она доберется до сути дела. Как знать, вдруг у нее есть причины рассказывать именно так и никак иначе? Быть может, она хочет перепроверить себя и убедиться (снова, в который раз), что не совершила ошибки, что поступила правильно? Я не собирался подгонять ее, хотя, видит Бог, она могла бы и не тянуть кота за хвост.

        - Документов было немного,  - заговорила Синтия, выдержав паузу.  - Подборка писем, которые проливали свет на историю колонизации Олдена землянами,  - характерные образчики эпистолярного жанра той эпохи. Они не содержали ни единого неизвестного прежде факта. Несколько стихотворений, явно сочиненных молоденькой девицей. Счета-фактуры какой-то фирмы, которые, пожалуй, могли бы заинтересовать историка-экономиста, а еще - памятная записка, в каковой пожилой человек в довольно-таки вычурных выражениях излагал историю, услышанную им от деда, причем дед его был одним из первых колонистов на Олдене.

        - И что же это за записка?

        - В ней говорилось о невероятных событиях,  - ответила Синтия,  - Я отнесла ее профессору Торндайку, рассказала ему то, что вы только что слышали, и попросила прочесть. Окончив чтение, он уселся, устремив взгляд в никуда, а потом произнес одно-единственное слово: «Анахрон».

        - Что такое Анахрон?  - спросил Элмер.

        - Мифическая планета,  - отозвался я,  - мир, которого на самом деле не существовало. Предмет мечтаний археологов, вызванный ими из небытия…

        - Придуманный мир,  - проговорила Синтия,  - Я не спрашивала об этом профессора Торндайка, но мне кажется, что название его образовано от слова «анахронизм», то есть что -либо сильно устаревшее. Понимаете, археологи многократно наталкивались на следы, оставленные неведомой расой. Как ни странно, анахронианские надписи находили только на артефактах аборигенов той или иной планеты и никогда - отдельно.

        - Как будто они, то бишь анахрониане, случайно заглянули на огонек,  - присовокупил я,  - а уходя, оставили хозяевам в знак благодарности пару безделушек. Они могли побывать на многих планетах, а их безделушки обнаруживаются лишь на некоторых, да и то по воле случая.

        - Так что там с памятной запиской?  - спросил Элмер.

        - Она при мне,  - ответила Синтия, доставая из внутреннего кармана куртки объемистое портмоне и извлекая оттуда пачку сложенных пополам бумаг,  - Это копия. Оригинал был слишком хрупким и не выдержал бы подобного обращения.
        Она протянула бумаги Элмеру. Тот развернул их, просмотрел и передал мне.

        - Я подброшу дров, чтобы было посветлее,  - сказал он.  - А ты читай вслух.
        Записка была написана корявым почерком пожилого и немощного человека. Местами попадались кляксы, но они не мешали уловить смысл. Наверху первой страницы была цифра - 2305.
        Синтия следила за мной.

        - Должно быть, год,  - заметила она.  - Тут у нас с профессором Торндайком не было разногласий. Если ее написал именно тот человек, на которого я думаю, то в дате нет ничего удивительного.
        Элмер подбросил в костер хвороста, и пламя весело загудело.

        - Порядок, Флетч,  - сказал робот,  - Чего ты ждешь, начинай.
        И я начал.
        Глава 6

«2305
        Моему внуку Говарду Лансингу
        В мою бытность юношей мой дед рассказал мне о том, что ему довелось пережить, когда он был молодым человеком примерно моего возраста, а теперь, когда мне столько же лет, сколько было ему в момент нашего разговора, или даже больше, я передаю услышанное тебе; но поскольку ты еще зеленый юнец, я решил доверить эту историю бумаге, чтобы ты, став старше, смог прочитать ее и понять, в чем тут дело.
        Беседуя со мной, мой дед пребывал в твердом уме и здравом рассудке, который не повредили многочисленные старческие немощи. Ты можешь счесть историю неправдоподобной, однако, как мне всегда казалось, в ней есть своя логика, из-за которой она обретает истинность.
        Мой дед, как тебе, без сомнения, известно, родился на Земле, а на Олден прилетел уже далеко не юношей. Он родился в начальную пору Решающей Войны, когда народы Земли, разбившись на два блока, терзали и опустошали планету. В дни своей юности он участвовал в боях, если я вправе так выразиться, ибо то была война не людей, а машин, которые сражались друг с другом с бессмысленной яростью, позаимствованной у тех, кто их создал. Поскольку все члены его семьи и большинство друзей то ли погибли, то ли пропали без вести (по-моему, он сам не знал, что вернее), он с легким сердцем присоединился к группе людей, крохотной частице некогда громадного населения Земли, которые вошли в космические корабли и покинули Землю, дабы основать колонии на других планетах.
        Но история, которую он мне поведал, относится не к войне и не к бегству с Земли. Она связана с происшествием, которое случилось неизвестно когда и, как говорил дед, почти неизвестно где. Мне кажется, что это событие произошло, когда он был молод, хотя я не помню, почему я так решил. Я с готовностью признаю, что многие подробности его истории успели подзабыться, но основную канву событий я помню отчетливо.
        Благодаря какому-то стечению обстоятельств (какому именно, я забыл, если он вообще о том упоминал) мой дед очутился в безопасной, как он ее именовал, зоне: на небольшой территории, где в силу ее местоположения, а также топографических и метеорологических особенностей почва была менее ядовитой, чем в иных местах, и где человек мог жить в сравнительной безопасности, не пользуясь или почти не пользуясь средствами защиты. Он не помнил в точности, где находится то место, но уверял, что неподалеку от него текущая с севера речушка впадает в Огайо.
        У меня сложилось впечатление (хотя он не говорил мне ничего подобного, а я его об этом не расспрашивал), что мой дед, будучи свободным от каких-либо обязанностей по службе и волею судеб оказавшись в том месте, попросту решил остаться там, чтобы насладиться сравнительной безопасностью, которую оно предлагало. Решение его, принимая во внимание тогдашнюю ситуацию, было чрезвычайно разумным.
        Я не знаю ни того, сколько он там пробыл, ни когда произошло то самое событие, ни того, почему он в конце концов оттуда ушел. Впрочем, все это не имеет никакого отношения к тому, что с ним случилось.
        Однажды он увидел, что поблизости совершил посадку корабль. В то время еще существовали корабли для перелетов по воздуху; правда, многие из них были уничтожены, а те, что остались, совершенно не годились для ведения военных действий. Но такого корабля дед никогда не видел. Он рассказал мне, чем именно тот корабль отличался от остальных, однако я помню подробности весьма смутно и, если начну излагать, наверняка что-нибудь напутаю.
        Из осторожности - без нее тогда было не выжить - дед спрятался в укрытие и принялся внимательно следить за происходящим.
        Корабль приземлился на вершине одного из холмов над рекой. Едва он сел, из него вышли пять роботов и с ними существо, похожее на человека, но деду показалось, что сходство здесь чисто внешнее. Когда я спросил его, почему он так подумал, он затруднился с ответом. Дело заключалось не в том, как существо ходило, двигалось или говорило, а в подсознательном ощущении чужеродности, которое подсказало деду, что это существо - не робот и не человек.
        Два робота, отойдя от корабля на несколько шагов, остановились. Должно быть, их назначили часовыми, потому что они то и дело поворачивались в разные стороны, словно кого -то высматривая. Остальные принялись сгружать на землю ящики и оборудование.
        Дед был уверен, что спрятался надежно. Он укрылся в зарослях на берегу речушки и лег на живот, чтобы ветки загородили его от часовых. Помимо всего прочего, стояло лето, и можно было уповать на то, что листва сделает его незаметным.
        Однако в скором времени один из роботов, трудившихся на разгрузке, бросил работу и направился туда, где прятался мой дед. Поначалу дед решил, что робот пройдет мимо, а потому замер и затаил дыхание.
        Но у робота, очевидно, были четкие инструкции. Дед считал, что, скорее всего, кто-то из часовых засек его по тепловому излучению и сообщил своему хозяину о том, что за ними наблюдают.
        Приблизившись к зарослям, робот наклонился, схватил деда за руку, извлек из кустарника и потащил на холм.
        По словам деда, все, что было дальше, он помнит довольно смутно. Хотя хронологическая последовательность воспоминаний не нарушена, в них случаются пробелы, объяснить которые он не в силах. Он был уверен в том, что, прежде чем его отпустили или ему удалось бежать (правда, как он признавался, у него не возникало ощущения, что его удерживают насильно), была предпринята попытка стереть в его мозгу память о происшедшем. На какое-то время эта мера подействовала; лишь с прибытием деда на Олден память начала потихоньку возвращаться, словно воспоминаниям был поставлен заслон, который они сумели преодолеть только с течением лет.
        Дед помнил, что разговаривал с человеком, который человеком не был. Ему запомнилось, что существо говорило с ним по-доброму, но вот о чем шла речь, он позабыл начисто, если не считать нескольких фраз. Существо сообщило деду, что прибыло из Греции (на Земле когда-то существовала такая страна), где жило долгие времена. Дед ясно запомнил это выражение - "долгие времена"  - и подивился, как можно так коверкать язык. Существо сказало также, что искало место, где ничто не угрожало бы его жизни, и после ряда измерений, сути которых дед не понял, остановило свой выбор на площадке, где приземлился его корабль.
        Дед припомнил еще, что роботы использовали часть сгруженного с корабля оборудования для того, чтобы пробить в скале глубокий колодец и вырезать под землей обширную пещеру. Покончив с этим, они воздвигли над колодцем деревянную хижину самого затрапезного вида снаружи, но прекрасно обставленную внутри. Вырубленные в стенах колодца ступени уводили к подземной пещере, а отверстие ствола закрывалось крышкой, причем, когда она находилась на месте, заподозрить, что за ней начинается туннель, было невозможно.
        Ящики, которые сгрузили с корабля, снесли в подземелье. На поверхности остались лишь те из них, в которых была мебель для хижины.
        Один из роботов, спускаясь под землю, уронил свой ящик. Дед, который неизвестно почему очутился внизу, увидел, что тот летит прямо на него, и поспешно отпрыгнул в сторону. Уже пересчитывая ступеньки, ящик начал разваливаться, а достигнув дна колодца, разлетелся на мелкие кусочки, так что все его содержимое раскатилось по полу пещеры.
        Как утверждал дед, ящик был битком набит сокровищами: там были подвески, браслеты и кольца с драгоценными камнями, золотые обручи со странными узорами на них (дед уверял, что обручи были золотые, однако я не понимаю, как ему удалось распознать золото на глаз), выкованные из драгоценных металлов и отделанные самоцветами статуэтки животных и птиц, с полдюжины королевских венцов, сумки с монетами и многое другое, в том числе - две или три вазы. Вазы, естественно, разбились.
        Тут же примчались роботы и принялись подбирать сокровища, а следом спустился их хозяин. Ступив на пол пещеры, он, не удостоив взглядом драгоценности, наклонился и подобрал обломки одной из ваз и попробовал соединить их заново, но у него ничего не получилось, потому что ваза раскололась на множество мелких кусочков. Однако, посмотрев на обломки, которые незнакомцу удалось-таки собрать вместе, дед увидел, что на вазе имелись покрытые глазурью рисунки, которые изображали странного вида людей в момент охоты на еще более странных зверей. Странность рисунков заключалась в их неумелости, в полном отсутствии у художника представления о перспективе и каких-либо познаний в анатомии.
        Существо поникло головой над обломками вазы. Лицо его было печальным, а по щеке скатилась слеза. Моему деду показалось нелепым проливать слезы над разбитой вазой.
        К тому времени роботы сложили рассыпавшиеся сокровища в кучу. Потом один из них принес корзину, и они ссыпали туда драгоценности и отволокли корзину к ящикам в глубине пещеры.
        Но они были не слишком внимательны. Дед заметил на полу монетку. Он спрятал ее в карман и вынес из пещеры, а впоследствии передал мне, и теперь я кладу ее в этот конверт…»

        Глава 7

        Я прервал чтение и взглянул на Синтию Лансинг.

        - Монета?
        Девушка кивнула.

        - Да. Она была завернута в фольгу. Такой фольгой не пользуются давным-давно. Я отдала монету на сохранение профессору Торндайку…

        - Но он сказал вам, что она собой представляет?

        - Он колебался и потому обратился за советом к эксперту по монетным системам Земли. Тот утверждает, что это неходовая афинская монета с изображением совы, которую отчеканили, скорее всего, спустя несколько лет после битвы у местечка под названием Марафон.

        - Неходовая?  - переспросил Элмер.

        - Которая не была в обращении. Металл ходовой монеты гладкий и тусклый оттого, что она перебывала во многих руках. А наша монетка выглядела новехонькой.

        - И никаких сомнений?  - справился я.

        - Профессор Торндайк говорит, что нет.
        Из-за гребня холма, у подножия которого мы разбили лагерь, вновь послышался собачий лай. Он звучал тоскливо и страшно. Я вздрогнул и придвинулся поближе к костру.

        - Кого-то ловят,  - сказал Элмер.  - Наверное, енота или опоссума. Охотники идут следом, ориентируясь на лай.

        - Но зачем они охотятся?  - спросила Синтия,  - Я про людей, не про собак.

        - Чтобы добыть мясо и поразвлечься,  - ответил Элмер.
        Синтия моргнула.

        - Мы не на Олдене,  - продолжал Элмер,  - Здесь не приходится рассчитывать на мягкость нравов розовой планеты. Люди, которые обитают вон в тех лесах, вполне могут оказаться полудикарями.
        Мы сидели и слушали, и нам показалось, что лай отдаляется.

        - Что касается клада,  - нарушил молчание Элмер.  - Давайте прикинем, что нам известно. Где-то на территории этой страны, к западу от того места, где мы сейчас находимся, некто, прилетев из Греции, припрятал добрый десяток ящиков, предположительно с сокровищами. Мы знаем, что в одном из них сокровища были на самом деле, и заключаем отсюда о содержимом остальных. Но местоположение клада определить будет нелегко. Нет четких ориентиров. Река, которая течет с севера и впадает в старушку Огайо. Да таких рек не перечесть…

        - Хижина,  - напомнила ему Синтия.

        - Ее построили десять тысяч лет назад, так что она давно уже развалилась. Нам придется искать колодец, а его могло засыпать.

        - А с какой стати,  - вмешался я,  - Торни решил, что тот странный тип из Греции - анахронианин?

        - Я спросила его об этом,  - ответила Синтия,  - и он сказал, что инопланетный наблюдатель, вероятнее всего, должен был поселиться где-то в том районе. Ведь на земле бывшей Турции обитали первые оседлые человеческие племена. Наблюдатель вряд ли стал бы обосновываться в непосредственной близости от объектов наблюдения. И Греция тут, по мнению профессора Торндайка, подходит со всех точек зрения. У такого наблюдателя наверняка имелись средства скоростного передвижения, поэтому расстояние между Грецией и Турцией не было для него помехой.

        - Не вижу логики,  - заявил Элмер упрямо,  - Почему именно Греция, а не Синайский полуостров, не Каспийское побережье и не дюжина других мест?

        - Торни доверяет интуиции ничуть не меньше, чем фактам или логике,  - сказал я,  - Интуиция у него великолепная, и зачастую он оказывается прав. Если он говорит
«Греция», значит, так оно и есть, хотя, как мне кажется, этот наш гипотетический наблюдатель мог время от времени менять место проживания.

        - Вовсе нет,  - возразил Элмер,  - в особенности если он только и делал, что рыскал вокруг в поисках добычи. Она наверняка оттягивала ему карманы. Переместить такую гору добра - это тебе не раз плюнуть. Судя по рассказу, он укрыл на Огайо несколько тонн поживы.

        - Да нет же, не поживы!  - воскликнула Синтия.  - Ну как ты не поймешь! Ему нужны были не деньги и не предметы роскоши. Он собирал артефакты.

        - Какой, однако, разборчивый,  - хмыкнул Элмер,  - Все артефакты из золота да из самоцветов.

        - Не преувеличивай,  - осадил я Элмера.  - Золото и самоцветы могли быть лишь в том ящике, который разбился, а в других хранились, скажем, наконечники стрел и копий, образцы древних тканей, ступки и пестики…

        - Доктор Торндайк считает,  - сказала Синтия,  - что ящики, которые довелось увидеть моему предку, содержали в себе лишь незначительную часть того, что удалось собрать наблюдателю. Быть может, в них он упаковал самые ценные предметы. А в других пещерах, где-нибудь в Греции, может находиться в сотни раз больше ящиков.

        - Как бы то ни было,  - заключил Элмер,  - клад есть клад. Люди гоняются за любыми артефактами, а то, что они с Земли, я думаю, набавляет им цену. Артефакты распродают направо и налево. Многие богачи - ибо нужно быть богатым, чтобы платить такие деньги,  - коллекционируют их. И потом, в парочке артефактов на каминной полке или на журнальном столике в кабинете есть свой шик.
        Я кивнул, вспомнив, как Торни расхаживал по комнате, ударяя кулаком по ладони и метая громы и молнии. «Дошло до того,  - восклицал он,  - что археологи остались не у дел! Ты знаешь, сколько ограбленных городов мы обнаружили за последнюю сотню лет? Их раскопали и ограбили прежде, чем там появились мы! Различные археологические общества при поддержке некоторых правительств проводили одно расследование за другим - и ничего. Неизвестно ни кто совершал набеги, ни куда подевались артефакты. Их где-то складируют, а потом перепродают коллекционерам. Дело это прибыльное и потому хорошо организованное. Мы пытались добиться принятия закона о запрещении частного владения артефактами, но остались с носом. В правительстве слишком много таких, у кого рыльце в пушку, кто и сам коллекционирует. Кроме того, кто-то финансирует их противодействие принятию такого закона. В итоге мы попросту остались с носом. А из -за разгула вандализма теряем единственную возможность понять, как развивались те или иные галактические культуры».
        Собачий лай сменился вдруг восторженным тявканьем.

        - Загнали,  - констатировал Элмер.  - Загнали жертву на дерево.
        Я дотянулся до кучки хвороста, принесенного Элмером, подбросил сучьев в огонь и помешал палкой угли. Язычки голубого пламени из разворошенных угольев потянулись к сучьям, вспыхнула, разбрасывая искры, сухая кора. Пламя словно обрело второе дыхание.

        - Хорошая штука костер,  - проговорила Синтия.

        - Возможно ли, чтобы столь хилое пламя согревало даже таких, как я?  - спросил Элмер.  - Сидя рядом с ним, я ощущаю тепло, клянусь.

        - Почему бы и нет?  - ответил я.  - Ты постепенно превращаешься в человека.

        - Я человек,  - сказал Элмер.  - По крайней мере по закону. А если по закону, значит, и во всем остальном.

        - Как там Бронко?  - подумал я вслух.  - Надо бы его позвать.

        - Он занят делом,  - сказал Элмер.  - Создает лесную фантазию из темных теней деревьев, шороха ночного ветра в листве, бормотания воды, мерцания звезд и трех черных фигур у костра. Картина, ноктюрн, стихотворение, быть может, скульптура - он творит все это одновременно.

        - Бедняжка,  - вздохнула Синтия,  - он не знает отдыха.

        - Бронко живет работой,  - сказал Элмер.  - Он мастер своего дела.
        В темноте послышался сухой треск. Через несколько секунд звук повторился. Собаки, которые было замолчали, снова разразились лаем.

        - Охотник выстрелил в того, кто спасался на дереве от собак,  - пояснил Элмер.
        Над лагерем воцарилось молчание. Мы сидели, представляя себе - я, во всяком случае, представлял - сцену в ночном лесу: собаки, скачущие вокруг дерева, наведенное ружье, вырвавшееся из ствола пламя и - темный силуэт, который падает к ногам охотника.
        Внезапно мне показалось, что я слышу иной звук. Издалека донесся слабый хруст. Налетевший ветерок промчался по лощине и увлек звук за собой, но вскоре он возвратился, став громче и назойливее.
        Элмер вскочил на ноги. Блики пламени засверкали на его металлическом теле.

        - Что это?  - спросила Синтия.
        Элмер не ответил. Звук приближался. Он надвигался на нас, нарастая с каждым мигом.

        - Бронко!  - крикнул Элмер.  - Скорее сюда. К костру!
        Бронко тут же примчался, по-паучьи перебирая ногами.

        - Мисс Синтия,  - приказал Элмер,  - забирайтесь.

        - Что?

        - Забирайтесь на Бронко и держитесь крепче. Если он побежит, пригибайтесь пониже, чтобы не удариться о сук.

        - Что происходит?  - спросил Бронко,  - Что за шум?

        - Не знаю,  - отозвался Элмер.

        - Рассказывай сказки,  - проворчал я, но он не услышал, а если и услышал, то не подал вида.
        Звук приближался. Он не шел ни в какое сравнение со всем слышанным мною до сих пор. Впечатление было такое, словно кто-то разрывает лес на кусочки: рев, скрежет, визг раздираемой древесины. Земля задрожала у меня под ногами, будто по ней колотили увесистым молотом.
        Я огляделся. Бронко с Синтией на спине отступал от костра в темноту, готовый в любой момент припустить бегом.
        Оглушительный и душераздирающий шум обрушился на нас. Я отпрыгнул в сторону и побежал бы, если бы знал куда; и тут я различил на гребне холма нечто громадное, заслонившее от меня звезды. Деревья задрожали мелкой дрожью; черная махина слетела с холма, сокрушая все на своем пути, едва не разнесла лагерь и устремилась дальше по лощине. Шум быстро затихал. Деревья на холме тихонько постанывали.
        Я стоял, прислушиваясь к удаляющемуся шуму, который вскоре пропал, словно его и не было вовсе. Я стоял, загипнотизированный тем, что произошло; не понимая, что произошло; гадая, что произошло. Элмер, судя по его позе, пребывал не в лучшем состоянии.
        Я плюхнулся на землю рядом с костром; Элмер оглянулся и направился ко мне. Синтия соскочила с Бронко.

        - Элмер,  - выдохнул я.
        Он замотал головой.

        - Не может быть,  - пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем ко мне.  - Не может быть. Сколько лет прошло…

        - Боевая машина?  - спросил я.
        Он поднял голову и посмотрел на меня.

        - Такого не бывает, Флетч,  - сказал он.
        Я подбросил в огонь хвороста. Я не жалел дров, я отчаянно нуждался в огне. Пламя вспыхнуло с новой силой.
        Синтия подсела ко мне.

        - Боевые машины,  - продолжал разговаривать сам с собой Элмер,  - строились для того, чтобы нападать на людей, брать города, сражаться с другими машинами. Они дрались до конца, до тех пор, пока в них оставалась хоть крупица энергии. Их не предназначали для выживания. И они, и мы, те, кто создавал их, знали это. Их единственным заданием было - уничтожить. Мы готовили их к смерти и посылали их на смерть…
        Его голос был голосом далекого прошлого; он вещал о древней морали, о старинной вражде, о первобытной ненависти.

        - Те, кто был в них, не имели желания жить. Они были все равно что мертвы. Они умирали, но согласились потерпеть…

        - Элмер, Элмер,  - перебила Синтия,  - Те, кто был в них? А кто был в них? Я не знала, что в них кто-то был. В них же не было экипажей. Они…

        - Мисс,  - сказал Элмер,  - они были не до конца машинами. По крайней мере, это можно сказать про нашу модель. У нее был искусственный мозг, который находился в контакте с мозгом человека. В мозг машины, которую создавал я, было заключено сознание нескольких людей. Я не знаю ни кто они, ни сколько их было, хотя всем на стройплощадке было известно, что они - быть может, самые крупные военные специалисты, пожелавшие продлить себе жизнь для того, чтобы нанести врагу последний удар. Искусственный мозг в союзе с человеческим мозгом…

        - В нечестивом союзе,  - бросила Синтия.
        Элмер метнул на нее быстрый взгляд и опять уставился на костер.

        - Пожалуй, вы правы, мисс. Однако вы не представляете, что такое война. Война - возвышенное безумие, греховная ненависть, которая рождает неоправданное чувство собственной правоты…

        - Давайте не будем об этом,  - предложил я,  - В конце концов, это могла быть не боевая машина, а что-нибудь еще.

        - Что, например?  - поинтересовалась Синтия.

        - Не знаю, но ведь прошло десять тысяч лет.

        - Да,  - протянула она,  - за такой срок мало ли что может случиться.
        Элмер промолчал.
        На гребне холма раздался крик. Мы вскочили. Наверху мелькал огонек; слышно было, как кто-то пробирается через поваленные деревья.
        Крик повторился.

        - Эй, у костра!

        - Эй, там!  - отозвался Элмер.
        Огонек мелькал по-прежнему.

        - Фонарь,  - сказал Элмер,  - Должно быть, те люди, которые охотились с собаками.
        Мы следили за фонарем. Окликать нас больше не окликали. Наконец огонек перестал мелькать и поплыл вниз по склону холма.
        Людей оказалось трое: высокие, одетые в тряпье мужчины с ружьями за плечами. Один из них тащил что-то на закорках. Они улыбались, и зубы их сверкали в бликах пламени костра. Вокруг них прыгали собаки.
        Остановившись на краю освещенного круга, они бесцеремонно вытаращились на нас.

        - Вы кто?  - подал голос один из охотников.

        - Путники,  - ответил Элмер.  - Путешественники.

        - А ты? Ты ведь не человек,  - последнее слово он произнес как «чолвик».

        - Я робот,  - сказал Элмер,  - Я уроженец Земли. Меня изготовили на ней.

        - Ну и дела,  - заметил другой охотник,  - Прямо ночь больших дел.

        - Вы знаете, что это было?  - спросил Элмер.

        - Разорительница,  - отозвался первый,  - Про нее много чего толкуют. Моему прадедушке еще его папаша о ней рассказывал.

        - Коль она вам показалась,  - вступил в разговор третий,  - можно перед ней не дрожать. Никому пока не удавалось повстречать ее дважды. Она возвращается только через много лет.

        - И вам неизвестно, что она такое?

        - Разорительница. (Как будто это слово все объясняло.)

        - Мы углядели ваш костер,  - сказал первый охотник,  - ну и решили перекинуться словцом.

        - Присаживайтесь,  - пригласил Элмер.
        Они уселись на корточки у костра, уперев приклады ружей в землю, а стволы выставив в воздух. Тот из них, который тащил что-то на спине, сбросил свою ношу с плеч.

        - Енот,  - сказал Элмер,  - Хорошая добыча.
        Собаки, тяжело дыша, улеглись у ног хозяев, время от времени принимаясь вилять хвостами.
        Охотники ухмыльнулись, и один из них проговорил:

        - Меня зовут Лютер, это Зик, а это Том.

        - Очень приятно,  - ответил Элмер вежливо,  - Меня зовут Элмер, молодую леди - Синтия, а джентльмена - Флетчер.
        Они кивнули в знак приветствия.

        - А что у вас за животное?  - спросил Том.

        - Его зовут Бронко,  - сказал Элмер.  - Он механический.

        - Рад познакомиться с вами,  - сообщил Бронко.
        Они уставились на него во все глаза.

        - Наверное, мы кажемся вам странноватыми,  - хмыкнул Элмер.  - Мы прилетели с другой планеты.

        - Да нам, в общем-то, без разницы,  - сказал Зик,  - Мы увидели ваш костер и решили заглянуть на огонек.
        Лютер сунул руку в задний карман брюк и вытащил оттуда бутылку. Он помахал ею, предлагая выпить.
        Элмер покачал головой.

        - Не пью,  - объяснил он.
        Я сделал шаг вперед и взял у Лютера бутылку. Пришло время выйти на сцену и мне; до сих пор в разговоре с нашей стороны участвовал только Элмер.

        - Шикарная штука,  - подмигнул Зик,  - Старик Тимоти муры не гонит.
        Вышибив пробку, я поднес бутылку к губам и отхлебнул. Я чуть не задохнулся и с трудом удержался от кашля. Самогонка обожгла мне внутренности. Ноги мои стали ватными.
        Охотники, ухмыляясь во весь рот, внимательно наблюдали за мной.

        - Знатная вещь,  - похвалил я, сделал еще глоток и вернул бутылку хозяину.

        - Леди?  - осведомился Зик.

        - Для нее будет слишком крепко,  - сказал я.
        Тогда они принялись за дело сами. Я не спускал с них глаз. Они снова протянули бутылку мне, и я не стал отказываться.
        В голове у меня зашумело, но я твердил себе, что страдаю на благо общества. Ведь кому-то же из нас надо перенять язык охотников.

        - Повторим?  - спросил Том.

        - Попозже,  - сказал я,  - Попозже. Мне не хочется оставить вас без «горючего».

        - Оно у нас не последнее,  - усмехнулся Лютер, похлопав себя по карману.
        Зик отцепил от пояса нож и пододвинул поближе тушку енота.

        - Лютер,  - распорядился он,  - набери-ка прутьев для жаркого. Мясо у нас есть, выпивка тоже, и костерок славный. Гуляем, ребята!
        Я искоса поглядел на Синтию. Побледнев, она широко раскрытыми от ужаса глазами следила за тем, как нож Зика вспарывает белое брюшко енота.

        - Эй,  - окликнул я ее,  - не берите в голову.
        Она одарила меня вымученной улыбкой.

        - А утречком,  - проговорил Том,  - потопаем домой. Чего зазря в темноте ноги ломать? Завтра у нас большой праздник. Вам обрадуются, вот увидите. Ведь вы идете с нами, верно?

        - Конечно,  - сказала Синтия.
        Я посмотрел на Бронко. Он застыл в напряженной позе, выставив напоказ все свои сенсоры.
        Глава 8

        Он провел меня по полям, где пригибались к земле колосья и золотились на солнце тыквы; он продемонстрировал мне сад с немногими необобранными еще плодовыми деревьями, готовую к работе коптильню, сарай, в котором хранили всякого рода металлический утиль, курятник, помещение для инструментов, кузницу и амбары; я увидел жирных свиней, которых откармливали лесными желудями на убой; я полюбовался на коров и овец, что паслись на высокой луговой траве; вдосталь нагулявшись, мы уселись на верхнюю перекладину шаткой изгороди.

        - Сколько вы тут живете?  - спросил я,  - Не лично вы, а люди вообще.
        Он повернулся ко мне. Морщинистое лицо, кроткие голубые глаза, благообразная седая борода до груди - ни дать ни взять деревенский патриарх.

        - Глупости спрашиваете,  - сказал он.  - Мы тут всегда жили. По всей долине люди селились с незапамятных времен. Живем мы вместе, семьями. Иногда попадаются бирюки, но таких раз-два и обчелся. Кое-кто уходит - от добра добра искать. Нас немного, но так оно и было искони. То женки не рожают, то детишки не выживают. Говорят, кровь у нас дурная. Не знаю: слухов ходит без числа, досужие языки чего только не болтают, а вот как правду от лжи отличить?
        Он уперся пятками в нижнюю перекладину изгороди и обхватил руками колени. Пальцы у него были по-стариковски скрюченные, острые костяшки, казалось, вот-вот прорвут кожу. На тыльных сторонах ладоней отчетливо проступали синие вены.

        - А с Кладбищем вы уживаетесь?  - поинтересовался я.
        Он ответил не сразу; он с первых слов произвел на меня впечатление человека, который сначала думает, а потом говорит.

        - Да вроде бы,  - отозвался он наконец.^ Они, черти, все ближе подбираются. Ходил я туда пару раз, толковал с этим… ну как его…
        Он нетерпеливо прищелкнул пальцами.

        - С Беллом,  - подсказал я,  - Его зовут Максуэлл Питер Белл.

        - Точно, с ним самым. Толковал я с ним, да ни до чего мы не договорились. Он скользкий как угорь. Улыбается, а чего - кто его разберет? Он хозяин, а мы - так, мелкота. Я ему говорю: вы наседаете на нас, сгоняете с насиженных мест, а в округе полным-полно заброшенных земель. А он мне: мол, своей землей вы тоже не пользуетесь. Ну, я отвечаю, что, дескать, пускай мы не пашем, но жить-то нам надо; к тесноте мы непривычные, нам простор подавай. А он меня спрашивает, есть ли у нас право на землю. Я говорю: какое такое право? Вы мне ваше право докажите. Мекал он, мекал, да так ничего путевого и не сказал. Вот вы, мистер, вы человек пришлый; может, вам известно, есть ли у него право на нашу землицу?

        - Сильно сомневаюсь,  - фыркнул я.

        - Уживаться мы с ними уживаемся,  - продолжал он,  - Некоторые наши подрабатывают у них: ну там, копают могилы, траву подстригают, деревья с кустами подрезают. Они порой зовут нас, когда не могут обойтись своими силами. Сами понимаете, могильник требует ухода. Если б мы того захотели, мы могли бы делать куда больше, да какой от работы прок? У нас есть все, что нам нужно, и им попросту нечего нам предложить. Одежда? Овцы дают нам довольно шерсти, чтобы прикрыть срам и не замерзнуть в холода. Выпивка? Мы гоним самогон, и кладбищенскому пойлу до него, пожалуй, далеко. Если самогон настоящий, после него и нектар отравой покажется. Что еще? Кастрюли со сковородками? Да много ли их надо?
        Мы вовсе не лентяи, мистер. Мы трудимся как пчелки: рыбачим, охотимся, роемся в земле, раскапываем железо. В окрестностях хватает холмов с железом внутри; правда, путь до них неблизкий. Из железа мы делаем инструменты и ружья. К нам частенько заглядывают торговцы с запада и с юга. Мы вымениваем у них порох и свинец за продукты, шерсть и самогон - конечно, не только это, но в основном порох и свинец.
        Он оборвал рассказ. Мы сидели рядышком на верхней перекладине изгороди и нежились на солнышке. Деревья представлялись мне застывшими в неподвижности кострами; рыжевато-коричневые поля пестрели золотистыми тыквами. У подножия холма, в кузнице, размеренно стучал молот; из трубы тянулся к небу дымок, догоняя клубы дыма из труб стоящих по соседству домов. Хлопнула дверь, и я увидел Синтию. Она была в фартуке и держала в руке сковородку. Выйдя во двор, она вывалила содержимое сковородки в пузатый бочонок. Я помахал ей; она махнула мне в ответ и скрылась в доме.
        Старик заметил, что я разглядываю бочонок.

        - Помойный,  - сказал он,  - Мы бросаем в него картофельные очистки, капустные листья и прочую дрянь, сливаем молоко, если оно скисло, и отдаем свиньям. Вы что, никогда в жизни не видели помойного бака?

        - Честно говоря, нет,  - признался я.

        - Что-то я запамятовал, откуда вы прибыли и чем там занимались,  - буркнул он.
        Я рассказал ему про Олден и постарался объяснить, что мы задумали. Кажется, он меня не понял.
        Он мотнул головой в сторону амбара, около которого с самого утра пристроился Бронко.

        - Значит, вон та штуковина работает на вас?

        - Изо всех сил,  - ответил я,  - и куда как толково. Он очень восприимчивый. Он впитывает в себя образы амбара и сеновала, голубей на крыше, телят в стойлах, лошадей, что пасутся на лугу. Потом из этого возникнет музыка и…

        - Музыка? Как если играют на скрипке, что ли?

        - Можно и на скрипке,  - сказал я.
        Он недоверчиво и вместе с тем ошарашенно покрутил головой.

        - Я вот о чем хотел вас спросить,  - переменил я тему разговора,  - Что это за штука
        - Разорительница?

        - Точно не знаю,  - сказал он,  - Ее называют так, а почему - непонятно. Мне не доводилось слышать, чтобы она кого -нибудь разорила. Опасно только оказаться у нее на дороге. Она - редкая гостья в наших краях. Мы не видим ее десятилетиями. Прошлой ночью она впервые прокатилась так близко от нас. По-моему, никому не взбрело в голову попробовать выследить ее. Она из тех, кого лучше не трогать.
        Я видел, что он что-то скрывает, и потому решил на него надавить, не рассчитывая, впрочем, на удачу.

        - А что говорит молва? Разве о Разорительнице не сложено никаких легенд? Вы не слышали, чтобы ее называли боевой машиной?
        Он со страхом посмотрел на меня.

        - Какой машиной?  - переспросил он,  - Да с кем ей биться-то?

        - Вы хотите сказать, что вам ничего не известно о войне, которая чуть было не уничтожила Землю? О войне, после которой люди покинули планету?
        По его ответу я понял, что он не лукавит,  - просто время стерло воспоминания о тяжелой године.

        - Народ болтает всякое,  - проговорил он.  - Коль ты парень с головой, то особо слухам доверять не станешь. Есть тут у нас переписчик душ - ну, тот, кто знается с призраками; мы зовем его Душелюбом. Я в него не верил до тех пор, пока нос к носу не столкнулся. А есть еще бессмертный человек, но его я ни разу не встречал, хотя если кое-кого послушать, так он - их лучший друг. На свете существуют и магия, и колдовство, однако в нашей округе ничего такого не замечалось, да оно и славно. Мы
        - люди тихие, живем скромно и к сплетням не прислушиваемся.

        - А книги?  - воскликнул я.

        - Были, да сплыли,  - ответил он.  - Я про них слышал, но ни одной в глаза не видел, да и другие тоже, кого ни спроси. Тут у нас книг нет и, верно, никогда и не было. К слову, мистер, что такое книга?
        Я попытался объяснить. Вряд ли он понял меня как следует, но вид у него был ошеломленный. Он ловко перевел разговор на другую тему, чтобы, как мне показалось, скрыть замешательство.

        - Ваш аппарат придет на праздник?  - спросил он.  - И будет смотреть и слушать?

        - Да,  - сказал я,  - Спасибо вам, кстати, за гостеприимство.

        - Народ начнет подходить, лишь солнце сядет. Будут музыка и танцы, а на улицу выставят столы с угощением. У вас на вашем Олдене бывают такие гулянки?

        - Отчего же нет,  - сказал я,  - только гулянками их не называют.
        Не сговариваясь, мы замолчали. Мне подумалось, что день вроде бы выдался неплохой. Мы прошлись по полям, и старик с гордостью показал мне, какое у них уродилось зерно; мы заглянули в свинарник и понаблюдали, как поросята с хрюканьем роются в отбросах; мы полюбовались на работу кузнеца, который при нас докрасна раскалил лемех плуга, ухватил его щипцами, бросил на наковальню и пошел стучать по нему молотом так, что во все стороны полетели искры; мы насладились прохладой амбара и воркованием голубей на сеновале; беседа наша была неторопливой, потому что нам некуда было спешить. Да, денек выдался хоть куда.
        В одном из домов распахнулась дверь, и наружу выглянула женщина.

        - Генри!  - позвала она,  - Где ты, Генри?
        Старик медленно слез с изгороди.

        - Это они меня ищут,  - проворчал он.  - Нет чтобы объяснить, что случилось. Решили, видно, что я сижу без дела. Пойду узнаю, чего им надо.
        Я смотрел, как он лениво спускается по склону холма. Солнышко согревало мне спину. Пойти, что ли, поискать чем заняться? Должно быть, выгляжу я как петух на насесте; и потом, неудобно бездельничать, когда кругом все работают. Однако я испытывал странное нежелание что-либо делать. Впервые в жизни мне не нужно было ни над чем ломать голову. И я не без стыда признался самому себе, что такое положение вещей меня вполне устраивает.
        Бронко по-прежнему стоял у амбара, а Синтии не было видно с тех пор, как она выплеснула что-то в помойный бак. Интересно, где это целый день пропадает Элмер?
        Он словно подслушал мои мысли: вышел из-за амбара и направился прямиком ко мне. Он не проронил ни слова, пока не приблизился вплотную. Я заметил, что ему явно не по себе.

        - Я ходил посмотреть на следы,  - сказал он негромко.  - Сомневаться не приходится: прошлой ночью мы видели боевую машину. Я обнаружил отпечатки протекторов: такие могла оставить только она. Я прошелся по колее: она умчалась на запад. В горах найдется немало таких уголков, где она сможет укрыться.

        - От кого ей прятаться?

        - Не знаю,  - ответил Элмер,  - Поведение боевой машины непредсказуемо. Десять тысяч лет она была предоставлена самой себе. Скажи мне, Флетч, чего можно ожидать от ее комбинированного интеллекта после стольких лет одиночества?

        - Либо ничего, либо всего сразу,  - хмыкнул я,  - Во что превратилась боевая машина, которая уцелела в чудовищной бойне? Что побуждает ее к жизни? Как воспринимает она окружающее, столь отличное от того, для которого ее изготавливали? И вот что странно, Элмер: похоже, люди совершенно не боятся ее. Она для них - нечто непостижимое, а, как я успел убедиться, постигнуть они не в силах очень и очень многого.

        - Чудные они какие-то,  - проговорил Элмер,  - Мне здесь не нравится. Я чувствую себя не в своей тарелке. Сомневаюсь, чтобы та троица с енотом заявилась к нашему костру без причины. Ведь им по пути надо было преодолеть колею боевой машины.

        - Ими двигало любопытство,  - сказал я,  - У них тут тишь да гладь, поэтому, когда что-нибудь происходит, их разбирает любознательность. Так было и с нами.

        - Естественно,  - согласился Элмер.  - И все же…

        - Факты?

        - Да нет, ничего конкретного. Но что-то меня тревожит. Давай сматывать удочки, Флетч.

        - Я хочу, чтобы Бронко записал праздник. Едва он закончит, мы сразу уйдем.
        Глава 9

        Как и предрекал старик Генри, люди начали собираться вскоре после захода солнца. Они приходили поодиночке, парами и троицами, а иногда - целыми компаниями. Все толпились во дворе, у столов с едой. Кто-то пока отсиживался в доме; часть мужчин удалилась в амбар, и оттуда послышался звон посуды.
        Столы вытащили во двор ближе к вечеру. Парни приволокли из плотницкой козлы, на которые положили доски,  - так получились лавочки и платформа для музыкантов. Последние уже расселись по местам и теперь настраивали инструменты: с платформы доносилось пиликанье скрипок и треньканье гитар.
        Луна еще не взошла, но небо на востоке отливало серебром, и черные стволы деревьев отчетливо выделялись на фоне светлой полоски в небесах. Собака подвернулась кому-то под ноги и с воем исчезла во мраке. Мужчины, что стояли у одного из столов, вдруг громко расхохотались, очевидно, над отпущенной кем-то шуткой. Костер, в который то и дело подбрасывали хворост, стрелял искрами; пламя жадно лизало сухие ветки.
        Бронко расположился на опушке леса, и его металлический корпус мерцал в бликах костра. Элмер, присоединившись к какой-то компании у столов, судя по всему, оказался втянутым в оживленную дискуссию. Я поискал глазами Синтию, но ее нигде не было.
        Кто-то тронул меня за руку. Обернувшись, я увидел рядом с собой старика Генри. Зазвучала музыка, по двору закружились пары.

        - Не скучно одному?  - спросил старик. Легкий ветерок шевелил его бакенбарды.

        - Хочется спокойно понаблюдать,  - ответил я,  - Никогда не присутствовал на таких сборищах.
        Я не кривил душой. В этом празднике было что-то от первобытной дикости и варварства; его необузданное веселье возвращало память к юности человечества. Как будто ожили древние обычаи и обряды - настолько древние, что на ум почему-то приходили кремневые топоры и обглоданные бедренные кости.

        - Оставайтесь с нами,  - пригласил старик,  - Вы же знаете, наши все обрадуются. Оставайтесь; никто не помешает вам заниматься вашей работой.
        Я покачал головой.

        - Надо поговорить с другими, что скажут они. Но все равно спасибо.
        На платформе надрывался певец; музыканты наяривали что -то немыслимое, однако движения танцоров были плавными и даже изящными.
        Старик хихикнул.

        - Это называется танцем престарелых. Слыхали?

        - Нет,  - признался я.

        - Хлопну еще стаканчик,  - проговорил он,  - чтобы косточки не скрипели, да тоже пойду попляшу. К слову…
        Он извлек из кармана бутылку, вышиб пробку и протянул мне. Бутылка приятно холодила руку; я поднес ее к губам и сделал глоток. Против моих ожиданий в бутылке оказалось неплохое виски. Оно ни капельки не напоминало ту отраву, которой меня угощали накануне.
        Я вернул бутылку старику, но он оттолкнул мою руку.

        - Мало,  - сказал он,  - Добавьте-ка.
        Я снова приложился к бутылке. Мне стало хорошо и радостно.
        Старик последовал моему примеру.

        - Кладбищенское виски,  - сказал он,  - Малость повкуснее нашего будет. Ребята смотались нынче утром на Кладбище и выменяли у них пару ящиков.
        Не успел закончиться первый танец, как музыканты тут же заиграли следующий. Я заметил среди танцующих Синтию. Меня поразила грациозность ее движений, хотя с чего я взял, будто она не умеет танцевать, честно говоря, не знаю.
        Луна наконец поднялась над лесом. Мне было безумно хорошо.

        - Еще,  - предложил старик, вручая мне бутылку.
        Теплая ночь, веселая компания, темный лес, яркое пламя костра. Я посматривал на Синтию, и мне вдруг отчаянно захотелось потанцевать с ней.
        Музыка смолкла, и я сделал шаг вперед, намереваясь подойти к Синтии и пригласить ее на очередной танец. Однако меня опередил Элмер. Встав посреди двора, он неожиданно пустился отплясывать джигу; какой-то скрипач вскочил с места и принялся аккомпанировать ему, и вскоре к Элмеру присоединились все остальные.
        Я не верил своим глазам. Элмер, который всегда казался мне тяжеловесным и неповоротливым роботом, теперь чуть ли не порхал над землей, извиваясь всем телом. Люди образовали вокруг него хоровод; они подбадривали его громкими криками и хлопаньем в ладоши. Бронко покинул свой пост на опушке и приблизился к танцорам. Кто-то увидел его; хоровод разомкнулся, пропуская Бронко внутрь. Он остановился перед Элмером, а потом запрыгал и завертелся, одновременно притопывая всеми восемью ногами.
        Музыканты убыстряли и убыстряли темп, но Бронко с Элмером это было нипочем. Ноги Бронко летали вверх-вниз, точно помешавшиеся поршни, а между ними вихлялось набитое приборами тело. Земля гудела от дружного топота, и мне почудилось, что я ощущаю ее дрожь. Люди вопили и улюлюкали. Танец двух машин никого не оставил равнодушным.
        Я скосил глаза на старика Генри. Он вертелся юлой, седые волосы его растрепались, борода трепыхалась в лад заковыристым коленцам.

        - Танцуй!  - гаркнул он, тяжело дыша.  - Чего не танцуешь?
        Не переставая дергаться, он выудил из кармана бутылку и протянул ее мне. Я схватил ее и пустился в пляс. Я запрокинул голову, и горлышко бутылки застучало по моим зубам; немного виски пролилось мне на лицо, но большая его часть попала туда, куда следовало. Я танцевал, размахивал бутылкой; по-моему, я издавал какие-то звуки - просто так, радуясь жизни.
        Должно быть, все мы слегка ошалели - ошалели от ночи, от костра, от музыки. Мы отплясывали, не думая ни о чем. Мы плясали потому, что все кругом делали то же самое, равно люди и машины, потому, что мы были живы и знали в глубине души, что жизнь не бесконечна.
        Луна перемешалась по небу; дым от костра белым столбом уходил в поднебесье. Визгливые скрипки и гнусавые гитары стонали, рыдали и пели.
        Внезапно, словно по приказу, музыка смолкла. Увидев, что все остановились, застыл на месте и я - с бутылкой в поднятой руке.
        Кто-то дернул меня за локоть.

        - Бутылка, приятель. Давай ее сюда.
        Это был старик Генри. Я отдал ему бутылку. Он ткнул ею куда-то в сторону, а потом поднес к губам. В бутылке забулькало; кадык на шее старика гулял, отмечая каждый новый глоток.
        Поглядев туда, куда показал Генри, я различил в полумраке человека в черной робе до пят. Лицо его смутно белело в тени капюшона.
        Старик поперхнулся и оторвался от бутылки.

        - Душелюб,  - сказал он, указывая на пришельца.
        Люди медленно отступали от Душелюба. Музыканты отдыхали, вытирая лица рукавами рубашек.
        Постояв немного, провожаемый изумленными взглядами, Душелюб поплыл - не пошел, а именно поплыл - внутрь хоровода. Послышались звуки свирели - это заиграл один из музыкантов. Сначала пение дудочки походило на шелест ветра в луговой траве, но постепенно делалось громче. Вдруг свирель испустила руладу, которая словно повисла в воздухе. Тихонько вступили скрипки, как будто вдалеке прозвучал гитарный перебор; скрипки зарыдали, свирель точно обезумела, гитары неистово загремели.
        Душелюб танцевал. Ног его не было видно из-под длинной робы, но он раскачивался всем телом, и движения его были настолько необычными и неуклюжими, что казалось, мы наблюдаем танец марионетки.
        Он был не один. Вокруг него кружились какие-то тени, которые возникли неизвестно откуда. Сквозь призрачное мерцание их нематериальных тел можно было разглядеть пламя костра. Сперва они были просто безликими тенями, но, приглядевшись, я с изумлением заметил, что они начинают обретать форму, не становясь при этом, правда, материальнее. В них по-прежнему ощущалось нечто призрачное, но они были уже не тени, а люди. Я ужаснулся, рассмотрев, как они одеты. На них были традиционные одежды многих народностей Галактики. Один из них нарядился в килт и шапочку разбойника с далекой планеты под любопытным названием Конец Пустоты, другой - в величественную тогу купца с веселой планеты Денежка, а между ними, не обращая ни на что внимания, отплясывала девица в лохмотьях, но с ниткой самоцветов на шее; судя по ее виду, она явилась сюда с планеты развлечений Вегас.
        Она не дотрагивалась до меня, и как она подошла, я не слышал, но что-то подсказало мне, что Синтия стоит рядом со мной. Я взглянул в ее глаза и прочел в них испуг и изумление. Губы ее шевелились, но из-за громыхания музыки я не разобрал ни словечка.

        - Что вы говорите?  - крикнул я, однако ответить она не успела: нечто обрушилось на меня, и я рухнул как подкошенный, ударившись о землю с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Перекатившись на спину, я страшно удивился: по воздуху, гротескно растопырив ноги, летел Бронко, окруженный пламенеющими бревнами и ветками. Клубы дыма на мгновение заслонили луну.
        Я попытался вздохнуть - и не смог. Меня охватила паника: а что, если я разучился дышать? Но дыхание вернулось ко мне. Я жадно глотал воздух, и каждый глоток отдавался в легких чудовищной болью, но я никак не мог остановиться.
        Брошенным на землю оказался не я один. Кое-кто поднимался, кое-кто силился подняться, а некоторые, и таких было много, лежали не шевелясь.
        С немалым трудом я встал на четвереньки и, увидев, что рядом беспомощно ворочается Синтия, помог ей принять сидячее положение. Бронко отчаянно елозил по земле. Наконец ему удалось перевернуться и встать, но с двумя его ногами, причем на одной и той же стороне, что-то случилось, и он неуверенно покачивался на оставшихся шести.
        Элмер вихрем пронесся мимо меня, подскочил к Бронко и поддержал его. Я поднялся и поставил на ноги Синтию. Элмер с Бронко ковыляли к нам.

        - Прочь отсюда!  - крикнул робот.  - На холм, бегом!
        Мы повернулись и побежали. Дорогу нам преградила изгородь, на которой днем мы сидели со стариком Генри. Поврежденному Бронко было через нее не перебраться. Я ухватился обеими руками за столб и попробовал повалить его. Он заходил ходуном, но выдернуть его у меня не получилось.

        - Пусти,  - бросил Элмер. Ударом ноги он опрокинул столб. Фигурка Синтии мелькала далеко впереди. Я устремился за ней.
        На бегу я обернулся: поблизости от амбара полыхал сеновал, в который, должно быть, угодила одна из веток, подброшенных к небу взрывом, повредившим Бронко. У сеновала бестолково суетились люди.
        Забыв, что надо смотреть вперед, а не назад, я споткнулся обо что-то в темноте и кубарем покатился по земле.
        Кое-как поднявшись, я различил силуэты Элмера и Бронко на гребне освещенного луной холма. Я рванулся следом. Мое лицо и руки после неудачного приземления покрылись болезненными ссадинами; проведя ладонью по щеке, я почувствовал на пальцах липкую влагу.
        Преодолев гребень холма, я заметил внизу, почти на опушке леса, белое пятно - куртку Синтии. Бронко с Элмером не отставали от девушки. Бронко освоился с поддержкой Элмера и двигался теперь довольно быстро.
        Набившиеся за пазуху сухие стебли трав царапали мне кожу. Из селения доносились невнятные вопли.
        Я добежал до изгороди, что отделяла поле от леса, и увидел, что Элмер проломил в ней проход. Промчавшись сквозь него, я очутился в лесу, и мне пришлось сбавить прыть, чтобы сослепу не налететь на какое-нибудь дерево.
        Кто-то шепотом окликнул меня. Замерев, я огляделся. Все трое моих спутников укрылись под сенью разлапистого дуба. Бронко в целом выглядел неплохо. Элмер спустился с дерева, держа в руке какие-то узелки.

        - Я припрятал их тут с наступлением темноты,  - сказал он.  - Меня не отпускало ощущение, что что-нибудь обязательно произойдет.

        - Тебе известно, что случилось?

        - Кто-то бросил на двор гранату,  - ответил робот.

        - Кладбище,  - проговорил я,  - Вот на что выменяли виски.

        - Расплатились, значит,  - сказал Элмер.

        - Похоже. А я все гадал, с какой стати они расщедрились.

        - А призраки, если они, конечно, призраки?  - спросила Синтия.

        - Отвлекающий маневр,  - предположил Элмер.
        Я покачал головой:

        - Слишком сложно. Не думаю, чтобы в этом были замешаны все без исключения.

        - Ты недооцениваешь наших друзей,  - возразил Элмер,  - Что ты наговорил Беллу?

        - Да ничего такого. Я лишь отказался работать на них.
        Элмер фыркнул.

        - Все ясно. Lese-majeste [Оскорбление величества (фр.).] .

        - Что же нам теперь делать?  - спросила Синтия.

        - Ты без меня пока обойдешься?  - поинтересовался Элмер у Бронко.

        - Если не спешить, да.

        - Флетч будет сопровождать тебя. Поддержки от него не жди, но, если ты свалишься, он поможет тебе встать. А мне надо раздобыть инструменты.

        - Тебе что, своих мало?  - сказал я. Ведь у него в специальном отделении груди хранились запасные руки и многое - многое другое.

        - Мне понадобится молоток и кое-что еще. Ноги Бронко просто так не починишь. Я знаю, где у них в деревне сарай с инструментом. Он, правда, заперт, но это ерунда.

        - Мне казалось, мы торопимся унести ноги, а ты хочешь вернуться…

        - Им будет не до меня: того и гляди, загорится амбар. Никто меня и не заметит.

        - Возвращайся скорей,  - попросила Синтия.
        Он кивнул.

        - Постараюсь. Вы никуда не сворачивайте, пока не доберетесь до долины, а там поверните направо и двигайтесь вниз по течению реки. Бери мешок, Флетч, а Синтия возьмет тот, что поменьше. Остальное я захвачу на обратном пути. Бронко сейчас не в состоянии ничего тащить.

        - Один момент,  - сказал я.

        - Ну?

        - Почему мы должны поворачивать направо и идти вниз по течению?

        - Потому что, пока ты трепался со своим лохматым приятелем, а Синтия чистила картошку для праздника, я пробежался по окрестностям. Жизнь научила меня не пренебрегать осмотром местности.

        - Но куда мы направляемся?  - справилась Синтия.

        - Подальше от Кладбища,  - ответил Элмер.  - Как можно дальше.
        Глава 10

        Бронко еле держался на ногах. Склон холма был крутым и неровным, и Бронко трижды падал, прежде чем мы спустились в долину. Всякий раз я ухитрялся его поднять, но при этом едва не падал сам.
        Позади нас какое-то время в небе мерцали багряные отблески. Должно быть, занялся амбар, ибо сеновал гореть так долго попросту не мог. Однако, когда мы достигли долины, зарево погасло. То ли амбар выгорел полностью, то ли пламя удалось потушить.
        Идти по долине было значительно легче. Земля была удивительно ровной, хотя иногда попадались неглубокие рытвины. Лес поредел, и луна худо-бедно освещала нам путь. Слева по ходу нашего движения журчала река. Близко мы к ней не подходили, но то и дело слышали плеск воды у каменистых перекатов.
        Нас окружала серебристая дымка; порой издалека доносилось конское ржание или иные звуки. Раз над нами, неслышно взмахивая крыльями, пролетела большая птица. Покружившись, она скрылась из глаз.

        - Если бы ноги у меня были сломаны с разных сторон,  - проговорил Бронко,  - я бы ничего не заметил. А так - остается две с одной стороны, четыре - с другой; вот и приходится ковылять.

        - Все хорошо,  - утешила его Синтия,  - Не болит?

        - Нет,  - ответил Бронко,  - Я не способен испытывать боль.

        - По-вашему, в случившемся виновато Кладбище,  - повернулась ко мне Синтия,  - Элмер согласен с вами и я, пожалуй, тоже. Но ведь мы не представляем для них угрозы…

        - Любой человек, если он не гнет перед Кладбищем спину, воспринимается ими как угроза,  - сказал я,  - Они обосновались на Земле давным-давно и потому не терпят ни малейшего вмешательства в свои дела.

        - Но мы же ни во что не вмешиваемся!

        - Можем. Исполнив то, за чем мы сюда прилетели, и вернувшись на Олден, мы можем все им испортить. Мы расскажем о Земле без Кладбища. А вдруг наша работа получит признание у зрителей? Люди перестанут считать Землю всего лишь галактическим могильником.

        - Но им от этого не станет хуже,  - недоумевала Синтия.  - Ничего же не изменится. Никто не покушается на их способ зарабатывать деньги.

        - Вы забываете о самолюбии,  - заметил я.

        - При чем здесь оно? И потом, чье самолюбие окажется ущемленным? Максуэлла Питера Белла и других князьков вроде него. Но не самолюбие Кладбища - это гигантская корпорация, которую интересуют доходы, объем ежегодного прироста прибыли, себестоимость услуг и тому подобное. В ее гроссбухах нет места самолюбию. Дело не в нем, Флетч. Должна быть иная причина.
        Может, она и права, сказал я себе. Может, дело действительно не только в самолюбии. Но в чем тогда?

        - Они привыкли править,  - буркнул я,  - Они могут купить все, что им взбредет в голову. Они наняли кого-то швырнуть гранату в Бронко. Их не остановило даже то, что при взрыве могут пострадать другие. Им наплевать, понимаете? Им наплевать, потому что они привыкли добиваться того, чего им хочется. И, кстати сказать, задешево. Они тут хозяева, поэтому с ними никто не осмеливается торговаться. Мы знаем, чем они расплатились за гранату - ящиком виски. Смехотворно низкая плата! Мне думается, чтобы поддержать свою репутацию, им приходится сурово наказывать тех, кто ускользает из их объятий.

        - Вы все время говорите «они»,  - перебила Синтия,  - Но вы же знаете, что нет ни
«их», ни «Кладбища». А есть один - единственный человек.

        - Верно,  - согласился я,  - и вот почему я упомянул о самолюбии. Уязвлено не самолюбие Кладбища, а собственное достоинство Максуэлла Питера Белла.
        Долина раскинулась перед нами во всей красе - огромный луг, окруженный лесистыми холмами, оживляемый лишь редкими группками деревьев. Река бежала где-то слева от нас, но журчания воды не было слышно уже давненько. Земля была ровной, и Бронко двигался без особого напряжения, хотя при взгляде на него у меня сердце обливалось кровью. Но в общем он держался молодцом.
        Об Элмере не было ни слуху ни духу. Поднеся руку к глазам, я посмотрел на часы. Почти два часа. Я не имел ни малейшего понятия о том, сколько было времени, когда мы обратились в бегство, но почему-то в глубине души был уверен, что взрыв произошел около десяти вечера, а это означало, что мы находимся в пути уже четыре часа. Может, с ним что случилось? Разумеется, он должен был подобрать мешки, что остались на том месте, где мы расстались, однако вряд ли они задержат его надолго.
        Если он не нагонит нас к утру, надо будет выбрать местечко поукромнее и дождаться его. Я не сомкнул глаз с тех самых пор, как распрощался с капитаном Андерсоном, а что касается Синтии, она буквально валилась с ног от усталости. Спрячемся понадежнее и немножко вздремнем, а Бронко, который не нуждается в сне, поручим нести дозор.

        - Флетчер,  - проговорила Синтия, остановившись столь внезапно, что я налетел на нее. Бронко застыл как вкопанный.

        - Дым,  - сказала она.  - Я чувствую запах дыма.
        Я принюхался.

        - Почудилось,  - буркнул я,  - Кому тут быть?
        В долине ничто не напоминало о людях. Лунный свет на траве, деревья и холмы, свежий ночной воздух, черные тени птиц - и ни намека на людей.
        И вдруг я уловил запах дыма. Он пощекотал мне ноздри и почти мгновенно улетучился.

        - Вы правы,  - сказал я,  - Где-то неподалеку жгут костер.

        - Раз костер, значит, люди,  - заметил Бронко.

        - Людьми я сыта по горло,  - бросила Синтия.  - Не хочу никого видеть в ближайшие пару дней.

        - Я тоже,  - поддержал ее Бронко.
        Горьковатый запах дыма словно растворился в ночи.

        - Может, и не костер,  - сказал я.  - Может, несколько дней назад в дерево ударила молния и оно все тлеет и тлеет. Или костер, но давнишний: все ушли, а его залить не потрудились.

        - Пойдемте отсюда,  - проговорила Синтия,  - Мы стоим тут у всех на виду.

        - Слева от нас рошица,  - подал голос Бронко,  - До нее мы доберемся без труда.
        Мы повернули влево и крадучись направились к рощице. Утром, подумалось мне, мы посмеемся над своими страхами. Вполне возможно, что напугавший нас дым принес издалека ночной ветерок. Вполне возможно, в конце концов, что мы совершенно напрасно опасаемся тех, кто развел в ночи костер.
        На опушке рощицы мы остановились и прислушались. Впереди журчала вода. Вот и славно, подумал я, будет чем утолить жажду. Рощица, похоже, поднялась на берегу реки, что бежит через долину.
        Мы двинулись дальше. Переход от яркого лунного света к глубоким теням под деревьями был настолько резким, что я на какое-то время полуослеп. Неожиданно одна из теней метнулась мне навстречу и ударом дубинки повергла меня на землю.
        Глава 11

        Я упал в озеро и сразу, в третий и последний раз, пошел ко дну. Вода заливала мне уши и нос, и я не в силах был сделать вдох. Я дернулся и судорожно глотнул, и струйки воды с мокрых волос потекли по моему лицу.
        Тут я обнаружил, что нахожусь вовсе не в озере, что подо мной - твердая земля; при свете горевшего неподалеку костра я разглядел темную мужскую фигуру, которая держала в руках деревянное ведро. Я понял, что из этого ведра мне только что плеснули в лицо водой.
        Мужчина стоял спиной к огню, поэтому его черты я толком не разглядел; лишь сверкнули белизной зубы, когда он сердито крикнул что-то, чего я не разобрал.
        По правую руку от меня послышались вопли и проклятия. Повернув голову, я увидел лежащего на спине Бронко, вокруг которого, норовя подобраться поближе, толпились люди. Им приходилось туго: Бронко отбивался от них шестью неповрежденными ногами.
        Я поискал взглядом Синтию. Она сидела у костра в довольно неестественной позе, зачем-то подняв над головой руку. И тут я заметил рядом с ней верзилу, который сжимал кисть девушки в своих лапищах. Когда Синтия попыталась встать, он заломил ей руку, и она вынуждена была опуститься обратно.
        Я приподнялся, и человек с ведром кинулся ко мне с таким видом, словно намеревался раскроить мне череп. Увидев летящее мне в голову ведро, я перекатился на бок и резко выбросил руку. Ведро просвистело в сантиметре от моего виска, а его владелец споткнулся о мою руку и повалился на меня. Я принял его на плечо; он перекувырнулся через меня и с размаху грохнулся оземь. Я не стал дожидаться, пока он поднимется, если поднимется вообще. Прыжком я преодолел расстояние, которое отделяло меня от верзилы, что держал за руку Синтию.
        Он разгадал мой замысел и потянулся было за ножом, но действовал слишком медленно, и я успел нанести ему сокрушительный удар в челюсть. Клянусь, его подбросило в воздух на добрый фут! Я помог Синтии подняться, хотя, похоже, помощи ей не требовалось.
        За моей спиной раздался вопль. Обернувшись, я увидел, что те, кто сражался с Бронко, решили поживиться более легкой добычей.
        С того момента, когда ведро воды привело меня в чувство после удара по голове, и до сих пор мне было некогда оценить ситуацию, в которой мы оказались. Но теперь, используя короткую передышку, я присмотрелся к нападавшим. Иначе как сбродом назвать их было нельзя: грязные, нечесаные, в лохмотьях из оленьих шкур и меховых шапках. У некоторых из них были ружья, у большинства, без сомнения,  - ножи. Короче говоря, шансов уцелеть у меня было ничтожно мало.

        - Уходите,  - проговорил я, обращаясь к Синтии,  - Постарайтесь где-нибудь спрятаться.
        Она не ответила. Я оглянулся, чтобы узнать, почему она молчит, и увидел, что она шарит руками по земле. Когда она выпрямилась, в руках у нее были дубинки - длинные палки, которые она, должно быть, отломила от приготовленных для костра дров. Кинув одну дубинку мне, она сжала другую в кулаке и встала плечом к плечу со мной.
        Вооружившись дубинками, мы ожидали нападения. Сторонний наблюдатель, вероятно, восхитился бы нашим мужеством, но я знал, что долго нам не выстоять.
        Заметив дубинки, оборванцы остановились. Впрочем, даже так им ничего не стоило справиться с нами. Одному-двоим, быть может, и достанется, но они попросту задавят нас числом.
        Здоровенный детина, стоявший чуть впереди остальных, сказал:

        - Что стряслось? Зачем вам дубинки?

        - Чтобы вы на нас не набросились,  - ответил я.

        - Нечего было подсматривать за нами.

        - Мы почувствовали запах дыма,  - проговорила Синтия,  - и ни за кем подсматривать не собирались.
        Среди деревьев слева послышалось фырканье. Очевидно, там паслись какие-то животные.

        - Вы подсматривали,  - гнул свое детина.  - Вы и ваша зверюга.
        Пока он занимал нас беседой, его дружки потихоньку начали обходить нас с флангов.

        - Давайте не будем горячиться,  - сказал я.  - Мы путники. Мы не подозревали о вашем присутствии…
        Они рванулись было к нам, и тут из леса донесся заунывный вопль - дикий и воинственный боевой клич, от которого встали дыбом волосы и застыла в жилах кровь. Из-за деревьев показалась массивная металлическая фигура; завидев ее, оборванцы пустились наутек.

        - Элмер!  - воскликнула Синтия.
        Робот не обратил на нас внимания. Один из беглецов споткнулся и упал; Элмер подхватил его, раскрутил и швырнул в темноту. Раздался выстрел; пуля глухо звякнула, стукнувшись о металлическое тело Элмера. Больше выстрелов не было. Элмер загнал оборванцев в лес. Судя по плеску воды, они перебрались на другой берег реки. Вскоре их испуганные крики затихли в отдалении.
        Синтия подбежала к трепыхающемуся Бронко. Я поспешил ей на подмогу. Вдвоем мы поставили Бронко на ноги.

        - Вот вам и Элмер,  - сказал он,  - Задай им жару, дружище! Они удрали не все. В лесу привязаны те, в ком нет зла.

        - Лошади,  - догадалась Синтия,  - Их должно быть много. Наверное, мы повстречались с торговцами.

        - Вы можете рассказать мне в точности, как все произошло?  - спросил я,  - Мы вошли в лес, в котором было темным-темно. А потом этот тип плеснул мне водой в лицо.

        - Они оглушили вас,  - ответила Синтия,  - схватили меня и поволокли нас к костру. Они тащили вас за ноги, и вид у вас был препотешный.

        - Ну разумеется, вы помирали со смеху.

        - Нет,  - возразила она,  - я не смеялась, но выглядели вы шикарно.

        - А ты что скажешь, Бронко?

        - Я поскакал к вам на выручку,  - проговорил Бронко,  - но оступился и упал. Но я показал им, с кем они имеют дело, верно, Флетч? Пока они вокруг меня крутились, мне удалось кое-кому как следует врезать.

        - Они появились неожиданно,  - сказала Синтия,  - Похоже, они заметили нас издалека и устроили засаду. Костер мы увидеть не могли, потому что они развели его в глубокой лощине…

        - Они наверняка выставили часовых,  - буркнул я.  - В общем, нам повезло, что все закончилось так, а не как-нибудь иначе.
        Мы вернулись к костру. Он почти погас, но мы не стали разжигать его заново. Нам почему-то казалось, что в темноте безопаснее. У костра в беспорядке валялись всякие ящики и тюки; чуть поодаль возвышалась куча хвороста. По всей стоянке были разбросаны тарелки, чашки, ложки, оружие и одеяла. Нечто с громким плеском пересекло реку и двинулось напролом через кусты. Я нагнулся было за ружьем, но Бронко сказал:

        - Это Элмер.
        Я выпрямился. Сам не знаю, отчего я потянулся за ружьем: ведь я совершенно не представляю, как с ним обращаться.
        Элмер вывалился из кустов на лужайку.

        - Удрали,  - сообщил он.  - Я хотел поймать одного и послушать, что у него найдется нам сказать, но они улепетывали так, что только пятки сверкали.

        - Испугались,  - фыркнул Бронко.

        - Как наши дела?  - спросил Элмер,  - Вы в порядке, мисс?

        - Мы все в порядке,  - ответила Синтия,  - Флетчера, правда, огрели дубинкой, но, по-моему, он уже оправился.

        - Будет шишка,  - проговорил я,  - и голова, если честно, слегка побаливает. Но это пустяки.

        - Флетч,  - укорил Элмер,  - почему ты не разводишь костер? Вам с мисс Синтией не мешало бы перекусить и вздремнуть часок-другой. А я пойду за вещами, которые бросил в лесу.

        - А не лучше ли нам убраться отсюда, и поскорее?  - поинтересовался я.

        - Они не вернутся,  - успокоил меня Элмер,  - Точнее, вернутся, но не при дневном свете. Солнце-то вот-вот встанет. Они вернутся завтрашней ночью, однако мы к тому времени будем далеко.

        - В лесу привязаны их животные,  - сказал Бронко,  - Судя по всем этим тюкам, животные должны быть вьючными. Они могут нам пригодиться.

        - Заберем их с собой,  - решил Элмер,  - пусть наши друзья потопают ножками. И кроме того, мне не терпится заглянуть хотя бы в один из мешков. Быть может, их содержимое объяснит негостеприимность хозяев.

        - А может, и нет,  - возразил Бронко,  - Вдруг они набиты под завязку всякой дрянью?
        Глава 12

        Однако он ошибался.
        У встреченных нами головорезов были все основания опасаться за свою поклажу.
        В первом мешке, который мы развязали, находились металлические пластины, вырубленные, по всей видимости, долотом из цельного листа.
        Элмер подобрал две пластины и с силой стукнул друг о друга, так что они загудели.

        - Сталь, покрытая бронзой,  - определил он,  - Интересно, где они ее раздобыли?
        Похоже, он догадался об этом, еще не закончив фразы. Взглянув на меня, он понял, что мне в голову пришла та же мысль, и констатировал:

        - То, из чего изготавливают гробы. Правильно, Флетч?
        Мы сгрудились вокруг мешка. Бронко переминался с ноги на ногу за нашими спинами. Элмер уронил пластины, которые держал в руках.

        - Сейчас принесу инструменты,  - сказал он,  - и мы займемся тобой, Бронко. У нас в запасе меньше времени, чем я предполагал.
        Мы взялись за дело, пользуясь инструментами, которые Элмер позаимствовал в деревне. С одной ногой мы управились быстро: выпрямили ее, простучали, так что она стала как новенькая, и поставили на место. А вот со второй пришлось повозиться.

        - Как долго, по-твоему, это продолжается?  - спросил я Элмера,  - Неужели Кладбище не подозревает о том, что его грабят?

        - Даже если и знают, что они могут поделать?  - откликнулся робот,  - И вообще, какая им разница? Подумаешь, пару-тройку могил раскопали.

        - Но их обязательно заметят! Ведь за Кладбищем ухаживают и…

        - Заметят, если они на виду,  - перебил Элмер,  - Я готов побиться об заклад, что на Кладбище есть уголки, за которыми никто не следит и посетителей туда не пускают.

        - Но если мне нужна конкретная могила?

        - Они узнают о подобных вещах заранее. Они заблаговременно знакомятся со списком пассажиров очередного звездолета для паломников и, если требуется, быстренько приводят в порядок тот или иной сектор Кладбища. Или и того не делают, а просто меняют таблички на могилах, и вся недолга.
        Синтия бросила готовку и подошла к нам.

        - Можно взять?  - справилась она, берясь за лом.

        - Конечно,  - ответил Элмер,  - нам он ни к чему. Старина Бронко в полном порядке. А зачем он вам понадобился?

        - Хочу открыть какой-нибудь ящик.

        - Стоит ли? Там наверняка такие же пластины.

        - Все равно,  - сказала Синтия,  - Хочется мне.
        Понемногу светлело. Солнце позолотило небо на востоке и скоро должно было взойти. Среди деревьев порхали птицы, которые запели, едва начала отступать ночная тьма. Большая синяя птица с хохолком на голове кружилась над нами, возбужденно крича.

        - Голубая сойка,  - проговорил Элмер,  - Шумливая птаха. Ее помню и кое-кого еще, вот только названия подзабылись. Вон малиновка, а вон дрозд - если мне не изменяет память, краснокрылый. Нахал, каких мало.

        - Флетчер,  - позвала Синтия сдавленным голосом.
        Я сидел на корточках, наблюдая, как Элмер вправляет Бронко сустав.

        - Да,  - сказал я, не оборачиваясь,  - чего?

        - Можно вас на минуточку?
        Я встал. Она ухитрилась оторвать край одной из досок крышки ящика. На меня она не глядела. Ее взгляд был устремлен внутрь ящика. Она стояла неподвижно, словно загипнотизированная тем, что увидела.
        Ее вид заставил меня насторожиться. Сделав три быстрых шага, я очутился рядом с ней.
        Первое, что я заметил, был изысканно украшенный сосуд - маленький, изящной формы, изготовленный, похоже, из яшмы. Нет, вряд ли это яшма: на сосуде цвета незрелого яблока черной, золотистой и темно-зеленой красками были изображены грациозные фигуры, а ни одно здравомыслящее существо яшму расписывать не будет. Рядом с сосудом лежала, если я ничего не перепутал, фарфоровая чашка ало-голубой раскраски, а дальше - причудливая скульптура, грубо вырезанная из камня кремового цвета. Из-под скульптуры виднелся кувшин с вычурным узором на боку.
        Неслышно подошедший Элмер забрал у Синтии лом и двумя сильными ударами сбил с ящика крышку. Нашим глазам предстало поразительное зрелище: ящик оказался доверху набитым кувшинами, сосудами, статуэтками, фарфоровой посудой, искусной работы металлическими вещицами, поясами и браслетами с драгоценными камнями, самоцветными ожерельями и брошами, предметами культа (ничем иным они быть просто не могли), шкатулками из дерева и из металла и многим-многим другим.
        Я взял в руки отшлифованный камень со множеством граней, на каждой из которых были выгравированы таинственные, наполовину стершиеся символы. Я повертел его в ладонях, недоумевая, почему он такой тяжелый, будто внутри у него не тот же камень, а металл. И тут меня словно осенило: мне ведь доводилось уже видеть нечто подобное - на каминной полке в кабинете Торни. Однажды он продемонстрировал мне, для чего этот булыжник предназначался. Его бросали как игральную кость, чтобы узнать, как поступить в том или ином случае. Божественный камень, очень древний и чрезвычайно ценный,  - один из немногих артефактов, которые с уверенностью можно было отнести к творениям загадочной расы с далекой планеты - планеты, обитатели которой исчезли в никуда задолго до того, как люди натолкнулись на их мир.

        - Ты знаешь, что это такое?  - спросил Элмер.

        - Да вроде бы,  - отозвался я,  - Старинная штучка. У Торни есть похожая. Он называл мне планету, на которой их делали, но я, признаться, подзабыл.

        - Послушайте, почему бы вам не продолжить разговор за едой?  - вмешалась Синтия,  - Все того и гляди остынет.
        Я понял вдруг, что зверски голоден. Со вчерашнего дня у меня во рту не было и маковой росинки.
        Синтия разлила по тарелкам густой, наваристый суп из тушенки с овощами. Торопясь попробовать, я первой же ложкой обжег себе небо.
        Элмер примостился рядышком, подобрал палку и принялся ворошить угли.

        - Мне кажется,  - сказал он,  - обнаруженные нами предметы имеют отношение к тому, о чем, по твоим словам, частенько говаривал профессор Торндайк. Сокровища, которые похитили с мест археологических раскопок и припрятали, с тем чтобы позже за бешеные деньги продать коллекционерам.

        - Думается, ты прав,  - ответил я,  - и теперь нам известно, где хранится хотя бы часть их.

        - На Кладбище,  - сказала Синтия.

        - Совершенно верно,  - согласился я,  - В гробу можно спрятать все, что угодно. Кому придет в голову раскапывать могилу? Да никому, за исключением шайки пришлых добытчиков металла, которые, очевидно, решили, что куда выгоднее извлечь из земли парочку гробов, чем без толку рыскать по округе.

        - Они разрывали могилы ради металла,  - вступила в разговор Синтия,  - а как-то раз нашли гроб, в котором вместо скелета лежала груда сокровищ. Быть может, такие могилы особым образом помечены. Быть может, на памятник или на указатель ставится какой-нибудь значок, который, если не знать, куда смотреть, ни за что не заметишь.

        - Вряд ли они ориентируются по значкам,  - возразил Элмер.  - Прикиньте, сколько уйдет времени на поиски по крайней мере одного из них.

        - Я думаю, времени у них было достаточно,  - парировала Синтия,  - Скорее всего, промышлять воровством они начали не вчера, а несколько столетий назад.

        - Однако наличие меток ничем не доказано,  - сказал я.

        - Как это ничем?  - воскликнула Синтия,  - Откуда же им тогда известно, где копать?

        - Вполне возможно, что у них на Кладбище есть свой человек, который наводит их на могилы.

        - Вы оба вот о чем забываете,  - вмешался Элмер,  - Что, если наших ночных знакомцев все эти безделушки в ящиках интересуют постольку-поскольку?

        - Но они прихватили их с собой,  - проговорила Синтия.

        - Да, прихватили. Сообразили, должно быть, что за них можно выручить кое-какие деньги. Но нужен им был, я уверен, в первую очередь металл. Сегодня с металлом на Земле туговато. Когда-то его собирали в городах, но на открытом воздухе он быстро ржавел, и потому пришлось искать его под землей. А на Кладбище он не такой старый и гораздо лучшего качества. Артефакты, которые попались грабителям в одной - двух могилах, имеют ценность для нас, поскольку профессор Торндайк просветил нас на их счет, однако мне сомнительно, чтобы кладбищенские воришки разбирались в предметах искусства. Им нужен металл, а все остальное - так, игрушки детям, побрякушки женщинам.

        - Как бы то ни было,  - сказал я,  - теперь понятно, почему Кладбище норовит присмотреть за всеми, кто прилетает на Землю. Им вовсе ни к чему, чтобы кто-нибудь узнал про артефакты.

        - В этом нет ничего противозаконного,  - заметила Синтия.

        - Увы, да. Археологи много лет пытаются пробить закон, который запретил бы торговлю артефактами, но пока безуспешно.

        - Грязное это дело,  - буркнул Элмер,  - неблаговидное. Если правда выплывет наружу, она здорово подпортит Кладбищу фасад.

        - И все же они позволили нам уйти,  - проговорила Синтия.

        - Они просто оказались не готовы,  - объяснил я,  - Им нечем было остановить нас.

        - Потом они попробовали отыграться,  - прибавил Элмер.  - На Бронко.

        - Они полагали, что, уничтожив Бронко, сумеют нас запугать,  - подумала Синтия вслух.

        - Скорее всего,  - согласился я.  - Хотя, быть может, они ко взрыву и не причастны.

        - Ну да,  - фыркнул Элмер.

        - Вот что меня настораживает,  - сказал я.  - Не прилагая к тому усилий, мы умудрились нажить себе кучу врагов. Во -первых, Кладбище, во-вторых, шайка грабителей, а в-треть - их, мне кажется, жители деревни. Едва ли они вспоминают нас добрым словом. Из-за нас у них сгорели сеновал и амбар; наверняка кто-то из них пострадал при взрыве. Поэтому…

        - Сами виноваты,  - перебил Элмер.

        - Иди и скажи им это.

        - Не пойду.

        - Думаю, нам пора трогаться в путь,  - закончил я.

        - Вам с мисс Синтией надо поспать.
        Я посмотрел на девушку:

        - Пару часов мы как-нибудь выдержим, верно?
        Она уныло кивнула.

        - Возьмем лошадей,  - предложил Элмер.  - Погрузим на них мешки…

        - Зачем?  - спросил я.  - Оставь все здесь. К чему нам лишняя поклажа?

        - И как я сам не додумался?  - воскликнул Элмер.  - Когда они вернутся, кому-то из них придется остаться тут, чтобы караулить добро, а значит, нам будет легче.

        - Они погонятся за нами,  - проговорила Синтия.  - Без лошадей они как без рук.

        - Разумеется,  - ответил Элмер,  - но когда они в конце концов обнаружат лошадей, нас уже и след простынет.

        - Ты забываешь людей,  - неожиданно подал голос Бронко.  - Они не способны обходиться без сна и не могут шагать сутки напролет.

        - Что-нибудь придумаем,  - отмахнулся Элмер,  - Давайте собираться.

        - А как быть с Душелюбом и его призраками?  - спросила Синтия без всякого, как мне показалось, повода.

        - Пусть они вас не волнуют,  - сказал я.
        Она спрашивала о них не в первый раз. Все-таки женщина есть женщина: человек в затруднительном положении, а она пристает к нему с дурацкими вопросами!
        Глава 13

        Я проснулся посреди ночи и растерялся было, но тут же вспомнил, где мы и что с нами произошло. Сев и оглядевшись, я различил в темноте крепко спящую Синтию. Скоро уже должны вернуться Бронко с Элмером, и тогда мы продолжим наш путь. Все-таки, сказал я себе, мы поступили по-глупому; нам не следовало разлучаться. Да, конечно, я был в полусонном состоянии, и первая в жизни прогулка верхом порядком меня утомила, а Синтия вообще выдохлась окончательно, однако мы могли бы пересадить ее на Бронко и привязать к седлу, чтобы она не свалилась во сне. Но Элмер настоял на том, чтобы мы оставались здесь, пока они с Бронко отгонят лошадей в маячившие на горизонте горы.

        - Не беспокойся,  - убеждал он,  - Пещера эта удобная и хорошо замаскирована, а к тому времени, как вы проснетесь, мы вернемся.
        Зачем мы его послушались, корил я себя. Зачем? Нам надо было держаться вместе; что бы ни случилось, нам надо было держаться вместе.
        У входа в пещеру промелькнула тень. Послышался тихий голос:

        - Друг, будь добр, не шуми. Тебе нечего опасаться.
        Я вскочил, чувствуя, как волосы на моей голове встают дыбом.

        - Кто там, черт побери?

        - Тише, тише,  - попросил меня голос,  - Поблизости ходят те, кому слышать нас вовсе не обязательно.
        Синтия взвизгнула.

        - Замолчите!  - прикрикнул я на нее.

        - Не волнуйтесь,  - произнес некто,  - Вы не узнали меня, но мы виделись на празднике.
        Синтия, подавив крик, судорожно сглотнула.

        - Это Душелюб,  - выдавила она,  - Что ему нужно?

        - Я пришел к вам, красавица,  - ответил Душелюб,  - чтобы предупредить вас о большой опасности.

        - Выкладывай,  - сказал я негромко, поддавшись на его уговоры не повышать голоса.

        - Волки,  - объяснил он.  - По вашему следу пустили механических волков.

        - И что же нам делать?

        - Сидеть тихо,  - ответил Душелюб,  - и надеяться, что они пробегут мимо.

        - А где твои приятели?  - поинтересовался я.

        - Где-то тут. Они частенько сопровождают меня, но прячутся, впервые встречаясь с людьми. Они слегка робеют, но, если вы им понравитесь, они объявятся.

        - Прошлой ночью они ничуть не робели,  - заметила Синтия.

        - Они были среди старых друзей, с которыми знакомы не один год.

        - Ты говорил про волков,  - перебил я,  - Если я не ослышался, про механических волков.

        - Подобравшись к входу, вы, наверное, сможете их разглядеть. Только, пожалуйста, старайтесь не шуметь.
        Я протянул Синтии руку, и она крепко вцепилась в нее.

        - Механические волки,  - проговорила она.

        - Должно быть, роботы,  - сказал я.
        Не знаю почему, но я оставался абсолютно спокойным. За последние два дня нам столько привелось увидеть, что механические волки отнюдь не воспринимались как нечто из ряда вон выходящее. Подумаешь, эка невидаль!
        Снаружи пещеры ярко светила луна. Деревья были видны как на ладони, крохотные лужайки, валуны - дикий, неприветливый, суровый край. Я невольно вздрогнул.
        Мы притаились у самого входа в пещеру. Взгляд различал лишь деревья, лужайки, валуны и темные очертания холмов вдалеке.

        - Я не…  - начала было Синтия, но Душелюб цыкнул на нее, и она замолчала.
        Мы лежали бок о бок, с каждой секундой все острее ощущая нелепость своего положения. Ничто не нарушало ночного покоя; в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.
        Внезапно в тени дерева что-то шевельнулось. Мгновение спустя на открытом месте показалась отвратительная тварь. Она поблескивала в лунном свете и производила впечатление чудовищной силы и злобы. Расстояние и неверный свет луны скрадывали ее размеры, однако ростом она была явно не ниже теленка. Движения ее были быстрыми, ловкими и, я бы даже сказал, немного нервными; но мощь, заключенную в ее металлическом теле, можно было угадать за несколько сотен миль. Тварь кружила по поляне, будто к чему-то принюхиваясь, а потом вдруг замерла и уставилась прямо на нас. Застыв в напряженной позе, она рвалась к нам - словно кто-то удерживал ее на поводке.
        Так же неожиданно она отвернулась и возвратилась к прежнему занятию, и тут я заметил, что их уже трое. Обследовав поляну, они устремились в лес.
        Один из волков на бегу оскалил пасть - вернее, то, что называется пастью у живых существ,  - продемонстрировав сдвоенный ряд металлических клыков. Зубы его клацнули, и нас бросило в дрожь.
        Синтия прижалась ко мне. Высвободив руку, я обнял девушку; в тот момент я думал о ней не как о женщине, но как о человеке, в плоть которого могут вонзиться металлические клыки. Прильнув друг к другу, мы наблюдали, как волки рыщут среди деревьев, настороженно поводя носами и - не знаю, может, мне померещилось?  - пуская слюну. Постепенно я проникался уверенностью, что им известно наше местонахождение.
        И вдруг они исчезли, пропали без следа, так что мы даже не успели ничего разглядеть. Их исчезновение ошеломило нас; мы лежали у входа в пещеру, боясь открыть рот, боясь пошевелиться. Сколько продолжалось наше оцепенение, я не знаю.
        Кто-то постучал по моему плечу.

        - Они ушли,  - сказал Душелюб.
        Признаться, я совершенно позабыл о его присутствии.

        - Они растерялись,  - сказал он.  - Их сбил с толку лошадиный запах. Что ж, пускай побегают.
        Синтия поперхнулась, будучи, видно, не в силах произнести ни слова. Я сочувствовал ей: мое горло пересохло до такой степени, что непонятно было, обрету ли я когда-нибудь дар речи.

        - Я думала, они искали нас,  - запинаясь выговорила Синтия,  - По-моему, они догадывались, что мы где-то рядом.

        - Все может быть,  - ответил Душелюб,  - однако непосредственная опасность миновала. Почему бы нам не вернуться в пещеру?
        Я поднялся на ноги и помог встать Синтии. Мышцы мои после долгого пребывания в неподвижности затекли, и я потянулся всем телом. В пещере было темно, хоть глаз выколи, но, ощупывая рукой стену, я с грехом пополам добрался до сложенных в кучу мешков и сел, прислонившись к ним. Синтия последовала моему примеру.
        Душелюб расположился Перед нами. Его черная роба сливалась с мраком пещеры, и потому мы видели только белое пятно его лица - размытое пятно, лишенное каких бы то ни было черт.

        - Наверное,  - сказал я,  - нам нужно поблагодарить тебя.
        Он передернул плечами.

        - Друзья нынче встречаются редко,  - сказал он.  - Поэтому их надо всячески оберегать.
        В пещере засеребрились тени. То ли они появились всего лишь мгновение назад, то ли я попросту не замечал их раньше, но теперь они окружали нас со всех сторон.

        - Ты созвал своих?  - спросила Синтия, и по напряженности ее голоса я понял, каких усилий стоило девушке совладать с испугом.

        - Они были здесь все время,  - объяснил Душелюб,  - Они возникают медленно, чтобы никого не перепугать.

        - Тут не захочешь, а испугаешься,  - возразила Синтия.  - Я ужасно боюсь призраков. Или ты называешь их по-другому?

        - Лучше будет,  - ответил Душелюб,  - называть их тенями.

        - Почему?  - справился я.

        - Семантика причины,  - заявил Душелюб,  - требует для объяснения вечерних сумерек. Честно говоря, я сам в некотором затруднении. Но они предпочитают именоваться так.

        - А ты?  - спросил я,  - Что ты такое?

        - Не понимаю,  - ответил Душелюб.

        - Ну как же? Мы люди. Твои спутники - тени. Существа, за которыми мы следили, были роботами - механическими волками. А к кому отнести тебя?

        - Ах вот ты про что,  - догадался Душелюб,  - Ну, это несложно. Я переписчик душ.

        - Что касается волков,  - вмешалась Синтия,  - Они, должно быть, кладбищенские?

        - Да,  - подтвердил Душелюб.  - Теперь их почти не используют, не то что прежде. В былые дни у них было много работы.

        - Какой же?  - удивился я.

        - Чудовища,  - ответил Душелюб, и я заметил, что ему не хочется развивать эту тему.
        Беспрерывное колыхание теней прекратилось. Друг за дружкой они опускались на пол пещеры, постепенно приобретая все более четкие очертания.

        - Вы им нравитесь,  - сказал Душелюб,  - Они знают, что вы на их стороне.

        - Мы ни на чьей стороне,  - запротестовал я,  - Наоборот, мы бежим сломя голову, чтобы нас не сцапали. Едва мы очутились на Земле, как нас тут же попытались взять в оборот.
        Одна из теней подсела к Душелюбу. Мне показалось, она утратила часть своей облакоподобной субстанции и не то чтобы затвердела, но стала плотнее. Она осталась прозрачной, но размытость формы исчезла; силуэт приобрел завершенность. Тень напоминала сейчас рисунок мелком на грифельной доске.

        - Если вы не возражаете,  - заявил рисунок,  - я хотел бы представиться. Мое имя в далеком прошлом на планете Прерия наводило ужас на ее обитателей. Странное название для планеты, не правда ли? Однако объясняется оно очень просто: это была огромная планета, пожалуй даже больше Земли, территория суши на которой намного превосходила площадь океана. На суше не было ни гор, ни возвышенностей, и на все четыре стороны простиралась прерия. Там не было зимы, потому что тепло звезды, вокруг которой обращалась планета, ветры распределяли равномерно по всей поверхности. Так что мы, обитатели Прерии, наслаждались вечным летом. Разумеется, мы были людьми. Наши предки покинули Землю с третьей волной эмиграции. В поисках наилучшего места жительства они перелетали от планеты к планете, пока не очутились на Прерии. Вероятно, наш образ жизни покажется вам необычным. Мы не строили городов. Причину тому я, быть может, открою вам позднее, ибо рассказывать придется долго. Мы стали бродячими пастухами, и, на мой взгляд, это занятие куда достойнее любого другого. На Прерии кроме нас обитали аборигены - гнусные, злобные
проныры. Они отказывались от всякого сотрудничества с нами и то и дело вставляли нам палки в колеса. Помнится, я начал с того, что просил позволения представиться, но забыл назвать свое имя. Это доброе земное имечко, ибо мое семейство и весь мой клан бережно хранили наследие Земли, и…

        - Его зовут,  - перебил Душелюб,  - Рамсей О'Гилликадди. Откровенно говоря, имя в самом деле неплохое. Я вмешался потому, что он наверняка не скоро бы добрался до сути.

        - А теперь,  - сообщила тень Рамсея О'Гилликадди,  - поскольку меня любезно представили, я поведаю вам историю своей жизни.

        - Не стоит,  - возразил Душелюб,  - У нас нет времени. Нам многое нужно обсудить.

        - Тогда историю моей смерти.

        - Хорошо,  - уступил Душелюб,  - но только покороче.

        - Они поймали меня,  - начала тень Рамсея О'Гилликадди,  - и посадили под замок. Грязные, мерзкие аборигенишки! Я не буду описывать обстоятельства, которые привели к столь плачевному для меня исходу, ибо иначе мне придется излагать все в подробностях, на что, по словам Душелюба, времени нет. Так вот, они поймали меня и в моем присутствии завели спор о том, как им лучше меня прикончить. Сами понимаете, с каким настроением я все это слушал. И способы, надо отметить, предлагались самые кровожадные. Отнюдь не удар по голове и не перерезание горла, но долгие, выматывающие, замысловатые процедуры. В конце концов после многих часов обсуждения, в течение которых они не раз интересовались моим мнением насчет очередного способа, решено было содрать с меня живьем кожу. Они объяснили мне, что не хотят меня убивать, и что поэтому мне не следует держать на них зла, и что, если, лишившись кожи, я все-таки выживу, они с радостью меня отпустят. Что касается моей кожи, сказали они, то они высушат ее и изготовят из нее там-там, грохот которого известит мой клан о позоре их родича.

        - Учитывая, что среди нас леди…  - произнес я, но он не обратил на меня внимания.

        - Обнаружив мой труп,  - продолжал он,  - мои родичи решились на немыслимое дело. До тех пор мы погребали своих мертвецов в прерии, не ставя над могилами никаких памятников, потому что человек должен довольствоваться тем, что стал единым целым с землей, по которой ходил. Несколько лет назад нам довелось услышать о земном Кладбище; тогда мы пропустили эти сведения мимо ушей, ибо они нам были ни к чему. Но после моей смерти на совете клана было решено удостоить меня чести быть похороненным в почве Матери-Земли. Мои бренные останки, погруженные в спирт и запаянные в большой бочонок, доставили в захудалый космопорт - единственный на планете. Там бочонок хранился многие месяцы, ожидая прибытия звездолета, на котором его доставили в ближайший порт, где регулярно совершали посадки корабли похоронной службы.

        - Вы вряд ли понимаете,  - прибавил Душелюб,  - чего это стоило его клану. Все богатство обитателей Прерии заключается в их стадах. Им потребовался не один год, чтобы вырастить поголовье, стоимость которого равнялась бы стоимости услуг Кладбища. Они пожертвовали всем, и жаль, что их старания пошли насмарку. Рамсей, как вы, видимо, догадываетесь, остается пока одним-единственным обитателем Прерии, чей прах погребен на Кладбище; точнее сказать, он не то чтобы погребен там, то есть погребен, но не так, как предполагалось. Давным-давно чиновникам Кладбища потребовался гроб, чтобы кое-что в нем припрятать…

        - Артефакты,  - перебил я.

        - Вам про это известно?  - спросил Душелюб.

        - Мы это подозревали.

        - Вы были правы в своих подозрениях,  - сказал Душелюб,  - Наш бедный друг оказался одной из жертв их жадности и подлости. Его гроб использовали под артефакты, а останки Рамсея выкинули в глубокий овраг на окраине Кладбища. С тех пор его тень, как и тени его товарищей по несчастью, бродит по Земле, не зная приюта.

        - Хорошо сказано,  - заметил О'Гилликадди,  - и все чистая правда.

        - Давайте на этом остановимся,  - попросила Синтия,  - Вы нас вполне убедили.

        - У нас больше нет времени на разговоры,  - ответил Душелюб,  - Вам предстоит решить, что делать дальше. Едва волки нагонят ваших друзей, они сообразят, что вас с ними нет; поскольку же Кладбищу наплевать на роботов, то…

        - Волки вернутся за нами,  - с дрожью в голосе докончила Синтия.
        При мысли о преследующих нас металлических тварях мне тоже стало не по себе.

        - Как они нас найдут?  - спросил я.

        - Они обладают нюхом,  - сказал Душелюб,  - Их нюх устроен иначе, чем у людей: они различают химические компоненты запаха. А еще у них острое зрение. Если вы будете держаться скалистых возвышенностей, где запах быстро выветривается и где на камнях не остается следов, у вас появится шанс ускользнуть. Я боялся, что они почуют вас в пещере, но вы находились над ними, а благожелательный воздушный поток, должно быть, отнес ваш запах в сторону.

        - Они пойдут по лошадиному следу,  - проговорил я.  - Он свежий, а они бегут быстро. Им понадобится немного времени, чтобы обнаружить наше отсутствие.

        - Время у вас есть,  - успокоил Душелюб.  - Вы не можете трогаться в путь, пока не рассветет, а до рассвета еще несколько часов. Вам придется поспешать, поэтому идите налегке.

        - Мы возьмем с собой еду,  - сказала Синтия,  - и одеяла…

        - Много еды не берите,  - предупредил Душелюб.  - Только то, что необходимо. Вы найдете ее по дороге. У вас ведь есть рыболовные снасти?

        - Да,  - ответила Синтия,  - я купила их целую упаковку. Причем в последний момент - меня словно что-то подтолкнуло. Но мы не можем питаться только рыбой.

        - А коренья? А ягоды?

        - Но мы в них не разбираемся.

        - А вам и не нужно,  - возразил Душелюб.  - Хватит того, что в них разбираюсь я.

        - Ты идешь с нами?

        - Мы идем с вами,  - сказал Душелюб.

        - Конечно!  - воскликнул О'Гилликадди.  - Все как один! Правда, пользы от нас маловато, но кое-что мы умеем. Мы будем высматривать погоню…

        - Однако призраки…  - пробормотал я.

        - Тени,  - поправил О'Гилликадди.

        - Однако тени не путешествуют при свете дня.

        - Человеческий предрассудок,  - заявил О'Гилликадди,  - Нас нельзя увидеть днем, это факт, но и ночью тоже, если мы того не захотим.
        Остальные тени одобрительно загудели.

        - Соберем рюкзаки,  - предложила Синтия,  - а мешки оставим тут. Элмер с Бронко будут нас разыскивать. Напишем им записку и приколем к какому-нибудь мешку. Они наверняка ее заметят.

        - Надо сообщить им, куда мы направляемся,  - добавил я.  - У кого какие мысли насчет конечного пункта?

        - Мы пойдем в горы,  - сказал Душелюб.

        - Вы знаете реку под названием Огайо?  - спросила Синтия.

        - Знаю, и очень хорошо,  - ответил Душелюб,  - Вы хотите отправиться туда?

        - Послушайте,  - сказал я,  - нам некогда рыскать…

        - Почему?  - удивилась Синтия,  - Нам же все равно, куда идти, правда?

        - Я думал, что мы договорились…

        - Знаю,  - сказала Синтия,  - Вы высказались весьма недвусмысленно. Первым делом ваша композиция; но ведь вам безразлично, где ее сочинять, верно?

        - Верно-то верно…

        - Вот и отлично,  - заключила Синтия,  - Значит, идем на Огайо. Если, разумеется, вы не возражаете,  - прибавила она, обращаясь к Душелюбу.

        - Ничуть,  - сказал тот,  - Чтобы добраться до реки, нам придется перевалить через горы. Надеюсь, мы собьем волков со следа. Но если позволите…

        - Долгая история,  - отрезал я.  - Мы расскажем вам все потом.

        - А вам не доводилось слышать,  - поинтересовалась Синтия,  - о бессмертном человеке, который ведет жизнь отшельника?

        - По-моему, доводилось,  - ответил Душелюб,  - Много лет назад. Мне он представляется мифом. На Земле существовало столько мифов!

        - Они все в прошлом,  - сказал я.
        Он печально покачал головой:

        - Увы. Мифы Земли мертвы.
        Глава 14

        На небе собрались облака. Ветер, изменив направление на северное, стал холодным и пронизывающим. В воздухе ощущался странный сыроватый запах. Сосны, что росли на холме, раскачивались и постанывали.
        Мои часы остановились, но я ни капельки не огорчился. Начиная с того момента, как я покинул Олден, они мне были практически не нужны. На борту корабля похоронной службы действовало галактическое время, а земное время не совпадало с олденским, хотя, повычисляв немного, их можно было сопоставить. Я справлялся о времени в той деревне, где нас пригласили на праздник, но там этого никто не знал и не желал знать. Насколько мне удалось выяснить, в деревне имелись одни-единственные часы, изготовленные вручную из дерева, да и те ничем не могли мне помочь, поскольку их никто не заводил. Я решил установить часы по солнцу, но прозевал тот миг, когда оно было прямо над головой, и потому вынужден был прикидывать, как давно светило начало клониться к западу. Теперь же часы остановились окончательно, ибо запустить их я не сумел. Но, по правде сказать, я приучился обходиться без них.
        Душелюб возглавлял наш отряд, за ним двигалась Синтия, а я замыкал шествие. С рассвета мы покрыли значительное расстояние, однако я не имел ни малейшего представления о том, сколько мы уже идем. Солнце скрылось в облаках, мои часы остановились - так что определить, который час, было невозможно.
        Призраков нигде не было видно, однако я нутром ощущал их незримое присутствие. Душелюб тревожил меня ничуть не меньше своих приятелей. Дело заключалось в том, что при свете дня он напоминал человека не больше, чем тряпичная кукла. У него было лицо тряпичной куклы: узкий, слегка перекошенный рот, глаза чуть ли не крестиком, нос и подбородок начисто отсутствовали. Сразу ниже рта лицо переходило в шею. Капюшон и роба, которые я на первых порах принял за одежду, казались частями его карикатурного тела. Если бы не невероятность подобного предположения, я бы поручился чем угодно, что так оно и есть. Ног его я не видел, потому что его роба (или тело) опускалась до самой земли. Передвигался он таким образом, словно ноги у него были; я еще подумал, что, будь он безногим, ему навряд ли удалось бы все время опережать нас на несколько шагов.
        Он молча вел нас за собой, а мы следовали за ним - тоже молча, ибо при столь быстрой ходьбе дыхания на разговоры не хватало.
        Наш путь пролегал глухими местами, где не было никаких следов того, что когда-то тут жили люди. Мы шли по холмам, время от времени пересекая крохотные долины. С вершин холмов нам открывались бескрайние просторы, лишенные даже намека на человеческую деятельность: ни обломков строений, ни разросшихся изгородей. Кругом был лес; он густой стеной вставал в долинах и немного редел на холмах. Почва была каменистой; повсюду встречались огромные валуны, на склонах холмов серели выходы пород. Почти ничто не оживляло безрадостную картину. Изредка раздавались птичьи трели, мелькали порой среди деревьев какие-то зверушки. Я решил, что это кролики или белки.
        В долинах мы останавливались, чтобы напиться из мелководных речушек, но привалы были кратковременными. Мы с Синтией ложились на живот и жадно пили, а Душелюб, который, по всей видимости, не нуждался в питье, нетерпеливо поджидал нас, чтобы двигаться дальше.
        Наконец, впервые с момента выхода в путь, мы устроили настоящий привал. Гребень холма, вдоль которого мы шли, круто забирал вверх, а потом нырял в распадок; самую верхнюю его точку образовывала широкая площадка, на которой громоздились друг на дружку камни, каждый размером с хороший амбар. Навалены они были так, словно с ними играл какой-нибудь древний великан: они наскучили ему, и он бросил их лежать там, где они лежат до сих пор. На камнях росли чахлые сосенки, кривые корни которых алчно цеплялись за любую опору.
        Душелюб, который по-прежнему опережал нас, исчез среди камней. Достигнув того места, где он пропал из вида, мы обнаружили, что наш вожатый удобно устроился в расселине, образованной массивными каменными глыбами. Расселина защищала от ветра, и из нее можно было наблюдать за тропой, по которой мы пришли.
        Душелюб помахал рукой, подзывая нас.

        - Передохнём,  - сказал он,  - Если хотите, перекусите, но без огня. Огонь, быть может, разведем вечером. Там поглядим.
        Мне хотелось только одного: сесть и больше не вставать.

        - Не рано ли мы остановились?  - спросила Синтия,  - Они, наверное, уже пустились в погоню.
        Вид у нее был такой, будто колени ее вот-вот подломятся и она рухнет навзничь, чтобы никогда не подняться.
        Тонкие губы на лице тряпичной куклы разошлись в усмешке:

        - Они еще не вернулись в пещеру.

        - Откуда ты знаешь?  - спросил я.

        - От теней,  - ответил Душелюб.  - Они бы известили меня о возвращении волков.

        - А не может быть,  - поинтересовался я,  - чтобы твои тени сбежали, бросив нас на произвол судьбы?
        Он покачал головой.

        - Не думаю,  - сказал он,  - Куда они денутся?

        - Ну мало ли,  - смешался я. По совести говоря, я понятия не имел, куда могут деться призраки.
        Синтия устало опустилась на землю и оперлась спиной на громадный валун.

        - Что ж,  - проговорила она,  - значит, можно перевести дух.
        Порывшись в рюкзаке, который скинула с плеч, перед тем как сесть, она достала из него что-то и протянула мне. Я присмотрелся: какие-то непонятные красные с черным плитки.

        - Что это за отрава?  - осведомился я.

        - Вяленое мясо,  - сказала она,  - Отломите от плитки кусочек, положите в рот и начинайте жевать. Очень питательно.
        Она предложила мясо Душелюбу, но тот отказался.

        - Я крайне редко поглощаю пищу,  - объяснил он.
        Избавившись от своего рюкзака, я подсел к Синтии, отломил кусочек вяленого мяса и сунул его в рот. Мне показалось, что даже картон был бы, пожалуй, помягче и повкуснее.
        Усевшись лицом к тропинке, по которой мы сюда добрались, и меланхолично двигая челюстями, я думал о том, насколько суровее жизнь на Земле по сравнению с нашим милым Олденом. Вряд ли я действительно сожалел о том, что покинул Олден, но был к этому близок. Однако воспоминания о прочитанных книгах о Земле, о моих мечтаниях и томлениях укрепили мой дух. Я размышлял о том, что, будучи восторженным поклонником первобытной красоты земных лесов, тем не менее ни физически, ни по складу характера решительно не годился на роль этакого первопроходца, покорителя девственной природы. Я прилетел на Землю вовсе не за этим; но, с другой стороны, в теперешних обстоятельствах мне выбирать не приходится.
        Синтия, торопливо дожевывая свой кусок, спросила:

        - Мы идем к Огайо?

        - Разумеется,  - отозвался Душелюб,  - но до реки еще далеко.

        - А как насчет бессмертного отшельника?

        - О бессмертном отшельнике мне ничего не известно,  - сказал Душелюб.  - До меня доходили только слухи о нем, а слухи бывают всякие.

        - Про чудовищ, например?  - справился я.

        - Не понимаю.

        - Ты как-то упомянул чудовищ и сказал, что волков использовали для борьбы с ними. Ты заинтриговал меня.

        - Это было очень давно.

        - Но было же.

        - Да.

        - Наверное, генетические выродки…

        - Слово, которое ты употребил…

        - Послушай,  - перебил я,  - когда-то Земля представляла собой радиоактивное пекло. Многие формы жизни исчезли. А у тех, кто выжил, должен был измениться генетический код.

        - Не знаю,  - сказал он.

«Так я тебе и поверил»,  - усмехнулся я мысленно. И тут у меня мелькнуло подозрение, что он потому разыгрывает из себя незнайку, что сам является одним из генетических выродков и прекрасно об этом осведомлен. Интересно, как я не сообразил раньше?

        - Зачем Кладбищу было возиться с ними?  - продолжал я допрос.  - Зачем было изготавливать волков для охоты на них? Правильно? Ведь волки предназначались именно для охоты?

        - Да,  - кивнул Душелюб,  - Волков были тысячи и тысячи. Они собирались в огромные стаи и были запрограммированы на охоту за чудовищами.

        - Не за людьми,  - уточнил я,  - только за чудовищами?

        - Совершенно верно. Только за чудовищами.

        - Наверное, иногда они ошибались и нападали на людей. Не так-то просто запрограммировать робота на охоту только за чудовищами.

        - Да, ошибки бывали,  - признал Душелюб.

        - По-моему,  - заметила Синтия горько,  - Кладбище из-за них не убивалось. Подумаешь, несчастный случай!

        - Не могу знать,  - сказал Душелюб.

        - Чего я не понимаю,  - проговорила Синтия,  - так это того, зачем им понадобилось отлавливать чудовищ. Вряд ли их было слишком много.

        - Нет, их в самом деле было слишком много.

        - Ладно, пускай. Ну и что из того?

        - Думается,  - сказал Душелюб,  - причина здесь в паломниках. Едва Кладбище встало на ноги, его чиновники осознали, что организация паломничеств принесет им немалую прибыль. А всякие чудища могли напугать паломников до смерти. Вернувшись домой, паломники рассказали бы о том, что им пришлось пережить, и количество желающих посетить Землю наверняка значительно снизилось бы.

        - Чудесно!  - воскликнула Синтия,  - Геноцид, да и только. Чудовищ, должно быть, начисто стерли с лица планеты.

        - Да,  - согласился Душелюб,  - от них постарались избавиться.

        - Но некоторые уцелели,  - прибавил я,  - и время от времени попадаются на глаза.
        Он смерил меня взглядом, и я пожалел о словах, что сорвались у меня с языка. И что мне неймется? Мы ведь полностью зависим от Душелюба, а я донимаю его дурацкими намеками!
        Оборвав разговор, я принялся энергично пережевывать мясо. Оно частично утратило первоначальную жесткость и приобрело горьковатый вкус; голод оно не утоляло, но, по крайней мере, приятно было ощущать, что во рту что-то есть.
        Мы с Синтией молча жевали; Душелюб, казалось, погрузился в размышления.
        Я повернулся к Синтии:

        - Как вы себя чувствуете?

        - Отлично,  - ответила она язвительно.

        - Извините меня,  - попросил я,  - Я вовсе не предполагал, что все так обернется.

        - Ну конечно,  - подхватила она,  - вы воображали себе увеселительную прогулку по романтическим местам! Начитались книжек, навыдумывали невесть…

        - Я прилетел сюда сочинять композицию,  - перебил я,  - а не играть в кошки-мышки с гранатометчиками, кладбищенскими ворами и стаей механических волков!

        - И вините во всем меня, да?! Если бы я не увязалась за вами, если бы я не напросилась…

        - Ничего подобного,  - возразил я,  - Мне это и в голову не приходило.

        - Разумеется, вы всего лишь выполняли просьбу милашки Торни…

        - Прекратите!  - рявкнул я. Мое терпение истощилось,  - Какая муха вас укусила?
        Прежде чем Синтия успела открыть рот, Душелюб поднялся.

        - Пора,  - объявил он,  - Вы поели и отдохнули, и теперь мы можем продолжать путь.
        Ветер стал холоднее и задул резкими порывами. Когда мы выбрались из расселины на гребень холма, он обрушился на нас и швырнул нам в лицо первые капли приближающегося Дождя.
        Мы побрели навстречу дождю. Его отвесная стена преградила нам дорогу и толкнула обратно. Душелюб продвигался вперед, не обращая на дождь никакого внимания. Роба его, как ни терзал ее ветер, оставалась неподвижной и ни разу даже не шелохнулась. Удивительное, доложу я вам, было зрелище!
        Я хотел было поделиться своим наблюдением с Синтией и окликнул ее, но налетевший шквал заставил меня поперхнуться собственным криком.
        Деревья в распадке клонились к земле и стонали под напором вихря. Птицы беспомощно размахивали крыльями, будучи не в силах противостоять мощи ветра. При взгляде на тучи почему-то возникало впечатление, что они опускаются все ниже и ниже.
        Мы упорно тащились вперед. Ледяной, колючий ливень хлестал нам в лицо. Я утратил всякую способность ориентироваться и потому старался не терять из вида согбенную фигуру Синтии. Как-то девушка споткнулась. Не говоря ни слова, я помог ей подняться. Не поблагодарив, она поплелась дальше.
        Подстегиваемый ветром, дождь зарядил не на шутку. Порой он превращался в град и барабанил по веткам деревьев, а потом снова становился самим собой и был, по-моему, холоднее града.
        Мы шли целую вечность, и неожиданно я обнаружил, что мы оставили гребень холма и спускаемся по его склону. Внизу бежал ручей; мы перепрыгнули его, выбрав местечко поуже, и полезли на следующий холм. Внезапно почва у меня под ногами сделалась ровной. Я услышал бормотание Душелюба:

        - Ну вот, теперь мы достаточно далеко.
        Едва разобрав, что он там бормочет, я без сил плюхнулся на мокрый валун. На какой-то миг я совершенно отключился и сознавал лишь то, что больше никуда идти не надо. Постепенно напряжение спало, и я осмотрелся.
        Мы остановились на широкой каменистой площадке. Футах в тридцати или выше над ней нависала скала, образуя глубокую нишу в поверхности утеса. Чуть ниже площадки прыгал по камням ручей - маленький и стремительный горный поток. Он то бурлил и пенился на порогах, то разливался заводями и отдыхал перед очередным прыжком. За ручьем возвышался холм, гребень которого и привел нас сюда.

        - Добрались,  - весело проговорил Душелюб.  - Теперь ни ночь, ни погода нам не помеха. Разведем костер, наловим в ручье форели и пожелаем волку сбиться со следа.

        - Волку?  - переспросила Синтия,  - Но ведь их было трое. Что случилось с двумя другими?

        - У меня есть подозрение,  - ответил Душелюб,  - что двум другим волкам немножко не повезло.
        Глава 15

        Снаружи бушевала гроза. Но нам около костра было тепло и уютно, и одежда наша наконец просохла. В ручье и в самом деле водилась рыба. Мы поймали чудесную крапчатую форель и с удовольствием ею поужинали. Не знаю, как Синтию, а меня уже начинало воротить при одном упоминании о консервах или вяленом мясе.
        Судя по всему, не мы первые укрывались в этой пещерке от непогоды. Свой костер мы развели на том месте, где камень почернел и потрескался от пламени, которое разжигали тут прежде (хотя как давно, определить было невозможно). Черные круги кострищ, наполовину прикрытые слоем опавших листьев, были разбросаны по всей площадке.
        В куче листьев, наметенной ветром в углу пещерки, там, где крыша ныряла навстречу полу, Синтия обнаружила еще одно доказательство того, что здесь бывали люди,  - едва тронутый ржавчиной металлический прут примерно четырех футов длиной и около дюйма в диаметре.
        Я сидел у костра, глядел на огонь, вспоминал пройденный нами путь и пытался понять, почему столь хорошо продуманный план, как наш, пошел насмарку. Ответ напрашивался сам собой: происки Кладбища. Правда, в стычке с шайкой разорителей могил Кладбище винить не приходится. Нам следовало быть поосмотрительнее.
        Как ни верти, положение у нас просто никудышное. Нас вынудили бежать из деревни, нас опять же вынудили разлучиться с Элмером и Бронко, а в итоге мы с Синтией оказались во власти загадочного существа, которое ведет себя весьма, скажем так, странно.
        И вдобавок волк - один из трех, если Душелюб не ошибся. Я знал наверняка, что произошло с двумя другими. Троица схватилась с Элмером и Бронко, и это была с их стороны непростительная глупость. Однако, пока Элмер разбирался с двумя из них, третьему удалось ускользнуть, и теперь, быть может, он идет по нашему следу, если, конечно, таковой остался. Во-первых, мы двигались по каменистым гребням, на которых ничто не росло; во-вторых, дул ураганный ветер, и он должен был развеять наш запах. Ветер и дождь - наверное, следа попросту не существует.

        - Флетч,  - сказала Синтия,  - о чем вы думаете?

        - Прикидываю, где могут сейчас быть Бронко с Элмером,  - ответил я.

        - Возвращаются в пещеру,  - предположила она.  - А там их ждет записка.

        - Записка,  - повторил я,  - По совести говоря, пользы от нее… В ней говорится, что мы направляемся на северо-запад и что если они не нагонят нас по дороге, то встретимся на Огайо. Вы представляете, какое расстояние отделяет нас от реки? И на сколько миль она протянулась от истока до устья?

        - Мы сделали что могли,  - сердито бросила Синтия.

        - Утром,  - вмешался в разговор Душелюб,  - мы разведем на холме костер, чтобы они знали, где нас искать.

        - Ну да,  - сказал я,  - и все остальные тоже, и волк - в том числе. Или их все-таки трое?

        - Один,  - уверил меня Душелюб,  - Поодиночке волки не такие уж храбрецы. Они набираются смелости, лишь сбившись в стаю.

        - Откровенно говоря,  - заметил я,  - я не горю желанием повстречаться пускай даже с одним волком, каким бы трусоватым он ни был.

        - Их осталось немного,  - сказал Душелюб,  - Они давным - давно не охотились; быть может, долгие годы бездействия отразились на их характере.

        - Интересно,  - проговорил я,  - почему Кладбище сразу не отправило их за нами в погоню? Ведь их могли бы спустить с привязи в самый момент нашего побега.

        - Должно быть,  - ответил Душелюб,  - им пришлось послать за волками. Я не знаю точно, где их логово, но оно довольно далеко от Кладбища.
        Ветер с воем гулял по долине; проливной дождь глухо шумел у входа в пещерку. Отдельные его капли порой долетали до костра.

        - Где твои приятели?  - поинтересовался я,  - Я имею в виду теней.

        - В такую ночь,  - сказал Душелюб,  - они покидают меня и спешат по делам.
        Я не стал спрашивать, какие у призраков могут быть дела. Меня это не заботило.

        - Вы как хотите,  - сказала Синтия,  - а я намерена завернуться в одеяло и подремать.

        - Ложитесь оба,  - предложил Душелюб.  - День был долгим и трудным. Я покараулю. Мне сон почти не нужен.

        - Ты не спишь,  - проговорил я,  - и редко когда ешь. Ветер не раздувает твою робу. Что же ты, черт побери, за существо?
        Он не ответил. Я был уверен, что он не ответит.
        Последнее, что я увидел, перед тем как заснуть, был сидящий поодаль от костра Душелюб. Его силуэт до странности напоминал поставленный на основание конус.
        Пробудился я оттого, что замерз. Костер потух; снаружи пещерки разгорался рассвет. Ночная гроза отбушевала, и на видимом мне кусочке неба не было ни облачка.
        На площадке у входа в пещерку сидел металлический волк. Он внимательно глядел на меня; его стальные челюсти крепко сжимали бессильно обвисшую тушку кролика.
        Отбросив одеяло, я сел и зашарил рукой вокруг в поисках палки поувесистей, хотя на что годится палка против этакого чудища, я не представлял. Однако я нашел кое-что получше. Я шарил рукой вслепую, не осмеливаясь отвести глаз от волка, но когда мои пальцы наконец нащупали твердый предмет, я моментально догадался, что это такое,  - металлический прут, обнаруженный Синтией в куче опавшей листвы. Пробормотав нечто вроде благодарственной молитвы, я обхватил пальцами прут и поднялся, сжимая его в кулаке с такой силой, что руке стало больно.
        Волк сидел не шевелясь, не делая попыток броситься на меня, по-прежнему держа в зубах кроличью тушку. Его хвост задвигался и застучал по камню площадки - точь-в-точь как хвост собаки, которая рада встрече с вами.
        Я рискнул оглядеться. Душелюба нигде не было видно. Синтия сидела, закутавшись в одеяло, и глаза у нее были каждый размером с плошку. Она не замечала, что я смотрю на нее; ее взгляд был устремлен на волка.
        Я сделал шаг в сторону, чтобы обойти костер, и взял прут наизготовку. Если мне повезет огреть его по этой дурацкой металлической башке, подумал я, мы еще посмотрим, кто кого.
        Однако волк не собирался нападать. Когда я сделал следующий шаг, он перевернулся на спину, выставив все четыре лапы в воздух; его хвост заходил ходуном. Звон металла о камень казался оглушительным в утренней тишине.

        - Он хочет подружиться с нами,  - подала голос Синтия,  - Он просит вас не бить его.
        Я медленно приближался к волку.

        - Он принес нам кролика,  - гнула свое девушка.
        Я опустил прут. Волк перевернулся на брюхо и пополз ко мне. Я поджидал его с прутом в руке. Он уронил кролика к моим ногам.

        - Возьмите,  - сказала Синтия.

        - Ну да, чтобы он откусил мне руку,  - хмыкнул я.

        - Возьмите,  - повторила она,  - Он принес кролика вам. Он вам его отдает.
        Я наклонился и поднял кроличью тушку. Волк вскочил, подбежал ко мне и потерся о колено, едва не свалив меня с ног.
        Глава 16

        Мы сидели у костра и обгладывали кроличьи косточки, а волк лежал в стороне и пристально разглядывал нас, время от времени принимаясь вилять хвостом.

        - Что, по-вашему, могло с ним случиться?  - спросила Синтия.

        - Наверное, сошел с ума,  - предположил я.  - А быть может, участь собратьев сделала из него пуганую ворону. Или он задабривает нас, чтобы успокоить наши подозрения, а когда ему представится возможность, он живо прикончит нас.
        Я придвинул металлический прут поближе.

        - Вряд ли,  - возразила Синтия.  - Вы знаете, о чем я. Он просто не хочет возвращаться.

        - Возвращаться куда?

        - Туда, где его держало Кладбище. Подумайте. Ему и другим волкам, сколько бы их ни было, пришлось многие годы просидеть на привязи…

        - Ну уж не на привязи,  - сказал я,  - Скорее всего, когда в них отпала надобность, их взяли и выключили.

        - Пускай так,  - ответила она.  - Значит, он не хочет возвращаться туда потому, что боится, что его выключат снова.
        Я фыркнул. Что за глупости она говорит! Пожалуй, правильнее всего было бы схватить прут и отколошматить им волка до смерти. И удерживало меня от этого только то, что в одиночной схватке с противником, у которого, судя по всему, весьма богатый опыт в подобного рода делах, я вряд ли выйду победителем.

        - Интересно, куда подевался Душелюб?  - проговорил я.

        - Волк напугал его,  - ответила Синтия,  - Он не вернется.

        - Мог бы, по крайней мере, разбудить нас. Или предостеречь.

        - Все и так получилось нормально.

        - Откуда ему было это знать?

        - Что мы будем делать?

        - Понятия не имею,  - сказал я.
        И это была чистая правда. Никогда в жизни не доводилось мне испытывать такой растерянности и неуверенности в себе. Я не знал, где мы находимся; с моей точки зрения, мы заблудились в безлюдной глуши. Нас разлучили с двумя нашими спутниками, наш проводник удрал. Правда, к нам в друзья набился металлический волк, но у меня были достаточно серьезные основания сомневаться в его искренности.
        Краем глаза я уловил какое-то движение и вскочил на ноги, но было уже поздно. На меня уставились два ружейных ствола. В человеке, который держал одно из ружей, я узнал того детину, который предводительствовал толпой гробокопателей, что собирались напасть на нас с Синтией, но разбежались, устрашенные появлением Элмера. Меня слегка удивило то, что я узнал его, поскольку тогда мне было вовсе не до запоминания лиц. Однако, как видно, в памяти моей отпечатались эта гнусная ухмылка, мрачный взгляд и рваный шрам через всю щеку. Напарник верзилы был мне незнаком.
        Должно быть, они подкрались к входу в пещерку, и теперь мы всецело в их руках.
        Услышав изумленное восклицание Синтии, я проговорил:

        - Замрите!
        Зацокал по камням металл. Что-то подошло ко мне, потерлось о мою ногу и встало рядом. Мне не нужно было смотреть вниз, чтобы сказать, кто это. Присутствие волка придало мне смелости.
        Пока он лежал у стены, бандиты его, по-видимому, не замечали. Едва он появился, с лица Детины, как я мысленно его окрестил, сползла ухмылка, и челюсть у него слегка отвисла. Физиономия другого исказилась в нервической гримасе. Однако ружей они не опустили.

        - Джентльмены,  - заговорил я,  - мне кажется, силы у нас равные. Вы можете убить нас, но за ваши жизни я не поручусь.
        Детина, помедлив, поставил ружье прикладом на землю.

        - Джед,  - приказал он,  - убери пушку. Они нас перехитрили.
        Джед опустил ружье.

        - Надо бы обмозговать,  - продолжал Детина,  - как бы нам разойтись так, чтобы ничья шкура не пострадала.

        - Идите сюда,  - пригласил я,  - только уговоримся сразу: с ружьями не баловаться.
        Неторопливой, где-то даже сонной походкой они приблизились к костру.
        Я метнул взгляд на Синтию. Она по-прежнему лежала, но страха в ее глазах не было. Она была тверда как кремень.

        - Флетч,  - сказала она,  - джентльмены, должно быть, голодны. Ведь они пришли издалека. Пригласи их сесть, а я тем временем открою что-нибудь из консервов. Деликатесов не обещаю, поскольку мы путешествуем налегке, но тушенка у нас найдется.
        Бандиты посмотрели на меня. Я довольно нелюбезно кивнул:

        - Садитесь.
        Они уселись прямо на камень, положив ружья рядом с собой.
        Волк не шелохнулся. Он неотрывно глядел на непрошеных гостей.
        Детина вопросительно указал на него.

        - Он нам не помешает,  - сказал я,  - Однако резких движений делать не советую.
        Я старался говорить уверенно, а в глубине души терзался сомнениями.
        Синтия вынула из рюкзака сковородку. Я поворошил дрова, и пламя вспыхнуло с новой силой.

        - Ну а теперь,  - проговорил я,  - будьте добры объясниться. Что вам от нас нужно?

        - Вы угнали наших лошадей,  - ответил Детина.

        - Мы искали их,  - добавил Джед.
        Я покачал головой:

        - Не верю. Вы бы выследили их с завязанными глазами, а значит, должны были бы разыскать их давным-давно. Табун лошадей - отнюдь не иголка в стоге сена.

        - Ладно,  - проворчал Детина,  - Мы нашли нору, где вы прятались; там была записка. Джед, он разобрался, о чем в ней речь. И потом, мы знали про это место.

        - Мы сами тут, бывало, останавливались,  - поддержал Джед.
        Я не удовлетворился объяснением, однако надавливать не стал. Впрочем, Детина еще не закончил:

        - Мы догадались, что вы не одни. С вами должен был быть кто-то, кто знает дорогу. Людям вроде вас в одиночку сюда не дойти.

        - А вот насчет волка я не сообразил,  - перебил Джед.  - Мы про него и думать не думали - решили, что он без оглядки мчится к себе в логово.

        - Вы знали про волков?

        - Мы видели следы. Их было трое. А потом мы нашли то, что осталось от двоих.

        - Не обманывайте,  - сказал я.  - Вы прочитали записку и бросились в погоню. У вас просто не было времени…

        - У нас - да,  - ответил Джед.  - Своими глазами мы волков не видели, зато их видели другие. Они дали нам знать.

        - Они дали вам знать?

        - Точно,  - подтвердил Детина,  - Мы всегда друг друга так извещаем.

        - Телепатия,  - проговорила Синтия,  - Иной разгадки быть не может.

        - Но телепатия…

        - Фактор выживания,  - перебила она,  - Люди, которые остались на Земле после войны, должны были как-то приспособиться к окружающей среде. Мутации и тому подобное. Если ты мутировал и выжил, постепенно начинаешь наслаждаться своими новыми способностями. Телепатия - удобная штука, и она не разрушает человека.

        - Скажите мне,  - спросил я у Детины,  - что сталось с Элмером? Какова судьба наших товарищей?

        - Металлических штуковин, что ли?  - справился Джед.

        - Именно их.
        Детина помотал головой.

        - Другими словами, вам ничего о них не известно?

        - Нет, но мы можем узнать.

        - Сделайте одолжение, узнайте.

        - Послушайте, мистер,  - вмешался Джед,  - Вы нас совсем оседлали. Давайте так: мы вам узнаем, а вы нам, баш на баш…

        - У нас есть волк,  - напомнил я.  - Вот он, рядом со мной.

        - Чего нам попусту препираться?  - сказал Детина,  - Что мы, враги какие, что ли?

        - И на мушку вы нас, разумеется, взяли только из дружеских чувств?

        - Правда ваша,  - отозвался Джед,  - Сперва мы жаждали крови. Вы разорили наш лагерь, прогнали нас и забрали наших лошадей. Нет ничего подлее, чем забрать у человека его лошадей. Так что в любви мы вам, конечно, объясняться не собирались.

        - А теперь передумали и хотите с нами подружиться?

        - Слушайте, мистер,  - проговорил Детина,  - На вас напустили волков, правильно? Это могло сделать только Кладбище. А мы всех, кто не ладит с Кладбищем, записываем в друзья.

        - Вам-то чем Кладбище насолило?  - спросила Синтия. Обойдя костер, она остановилась перед Детиной, держа в руке сковороду,  - Вы его грабите, раскапываете могилы. Если бы не Кладбище, вы бы остались не у дел.

        - Они жульничают,  - пожаловался Джед.  - Они ставят на нас ловушки, самые разные. Они здорово донимают нас.
        Детина никак не мог опомниться.

        - Чем вы приманили волка?  - справился он,  - Они ни с кем не заводят дружбы. Они ведь людоеды, все до одного.
        Синтия по-прежнему стояла рядом с Детиной, но глядела не на него, а на холм за ручьем. Что она там заметила?  - подумалось мне.

        - Если хотите войти в нашу компанию,  - сказал я,  - то почему бы вам для начала не поведать нам, где мы можем найти наших товарищей?
        Я не доверял им; я знал, что доверять им чревато неприятностями. Однако я решил, что, если они откроют нам местонахождение Элмера и Бронко, можно будет взять их с собой.

        - Не знаю,  - ответил Детина,  - Честное слово, не знаю, получится у нас или нет.
        Краем глаза я уловил движение Синтии. Она взмахнула рукой, и я догадался, что она задумала, правда, не понял, с какой стати. Я был бессилен остановить ее, однако даже если бы у меня была возможность сделать это, я бы не стал вмешиваться, потому что у Синтии наверняка были веские основания поступить именно так. Мне оставалось только одно. Я прыжком метнул свое тело туда, где лежала на камнях винтовка Джеда, успев заметить, как сковорода обрушилась на голову Детины.
        Джед схватился было за ружье, но тут на него упал я. Мы тянули оружие каждый в свою сторону, мы боролись, стараясь вырвать его друг у друга.
        События развивались слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить. Я увидел Синтию с винтовкой Детины наизготовку. Детина ползал по полу пещерки на четвереньках, тряся головой, словно пытаясь таким способом привести в порядок расплющенные ударом мозги. Неподалеку валялась потерявшая всякую форму сковородка. Волк серебристой молнией рванулся наружу; на склоне холма за ручьем показались темные фигуры. Послышались глухие хлопки, и по стенам застучали пули.
        Лицо Джеда исказила гримаса то ли страха, то ли ярости (как ни странно, в разгаре поднявшейся суматохи у меня нашлось время подметить выражение его лица). Рот его был широко раскрыт, как будто он что-то кричал. У него были желтоватые зубы и зловонное дыхание. Он уступал мне в росте и весе, но был очень верток, и я пришел к неутешительному выводу, что ружье в конце концов достанется не мне.
        Детина кое-как поднялся и теперь шаг за шагом отступал от костра, зачарованно глядя на Синтию, которая наставила на него его же винтовку.
        Схватка, по моим подсчетам, продолжалась чуть ли не целую вечность, хотя я твердо знал, что она не могла занять больше чем несколько секунд. Внезапно Джед словно переломился пополам. Ослабив хватку и дернувшись всем телом, он рухнул на каменный пол пещеры. На спине его медленно расплывалось кровавое пятно.

        - Бежим, Флетч!  - закричала Синтия.  - Они стреляют по нам!
        Но они уже не стреляли, они улепетывали во весь дух. Маленькие черные фигуры торопливо взбирались на холм. Двое или трое залезли на деревья. За ними по пятам мчалась стальная машина. Я увидел, как она поймала одного из бандитов, на мгновение стиснула свои массивные челюсти и отшвырнула бездыханное тело прочь.
        Детина исчез, словно его и не было.

        - Флетч, нам нельзя здесь оставаться!  - воскликнула Синтия, и я от души согласился с ней. В пещерке мы у бандитов, как на ладони. Пока их помыслы сосредоточены на волке, самое время улизнуть.
        Синтия опередила меня. Я поспешил за ней, оступился на крутом склоне и съехал на заду чуть ли не прямо в ручей. Споткнувшись, я выронил ружье; я хотел было вернуться за ним, но что-то просвистело над моим ухом и вонзилось в склон холма не далее чем в трех футах от меня. В воздух взметнулся небольшой фонтанчик земли и камней. Я быстро откатился в сторону и бросил взгляд на гребень холма. Над деревом, на ветвях которого примостилась чучелоподобная фигура, плавал клуб голубого дыма.
        Я не стал искушать судьбу.
        Синтия скрылась в узком овраге, по дну которого бежал ручей; я кинулся за ней. За моей спиной дважды громыхнули ружья, но пули, должно быть, ушли в «молоко», потому что я не слышал их свиста. Скоро, успокоил я себя, мы окажемся вне их досягаемости. Самодельные ружья с пулями, набитыми самодельным порохом, не могут бить на большое расстояние.
        Продвижение по оврагу напоминало бег с препятствиями. Крутые склоны холмов с обеих сторон, здоровенные валуны, что когда-то скатились с них, прихотливые изгибы ручья
        - словом, все возможные удовольствия. О тропинке приходилось только мечтать. На путешествие по этому оврагу можно было отважиться лишь в случае крайней необходимости. Поэтому я бежал, не разбирая дороги, уворачиваясь от деревьев и валунов и перескакивая через ручей, когда тот преграждал мне путь.
        Я нагнал Синтию у огромной каменной кучи, которую с ходу было не перевалить. Дальше мы двинулись уже вместе. Я заметил, что она идет с пустыми руками.

        - Я бросила его,  - сказала она, имея в виду ружье Детины. Оно было такое тяжелое и очень мне мешало.

        - Ничего страшного,  - утешил ее я. В самом деле, страшного ничего не произошло. Обе винтовки были однозарядными, а у нас при себе не было ни пуль, ни пороха, не говоря уж о том, что мы совершенно не представляли, как эти ружья заряжать. Они были весьма неудобными в обращении, и у меня сложилось впечатление, что надо было извести немало пороха и пуль, прежде чем научиться из них стрелять более - менее метко.
        Мы добрались до места, где овраг, по которому мы шли, соединялся с другим - такой же V-образной формы.

        - Пойдем по нему вверх,  - предложила Синтия.  - Они знают, что до сих пор мы спускались.
        Я кивнул. Если они погонятся за нами, то, может быть, решат, что мы выбрали дорогу полегче и двинулись дальше вниз по оврагу, который начинался у скалистой пещерки.

        - Флетч,  - сказала девушка,  - мы все оставили там. Мы позабыли взять рюкзаки.
        Я заколебался.

        - Пойду вернусь,  - решил я наконец.  - Ты иди, я тебя догоню.

        - Нам нельзя разлучаться,  - сказала она,  - Мы должны держаться друг друга. Если бы Элмер был с нами, всего этого не случилось бы.

        - Волк загнал их на деревья,  - проговорил я,  - А тех, кто удрал, давно и след простыл.

        - Все равно не пущу,  - ответила она,  - Они вооружены. И потом, их слишком много. Волку просто не под силу справиться с ними со всеми.

        - Ты увидела их,  - пробормотал я,  - и потому стукнула нашего приятеля сковородкой.

        - Да,  - подтвердила она,  - я увидела, как они крадутся по склону холма. Сказать по правде, я бы и так его огрела. Мы не могли довериться им, Флетч. И никуда ты не пойдешь. Иначе мне придется идти с тобой, а я боюсь.
        Я отступился. Честно говоря, не знаю, что на меня подействовало сильнее: доводы Синтии или мое собственное нежелание возвращаться.

        - Ладно,  - согласился я,  - Потом, когда переполох уляжется, мы вернемся и заберем наши пожитки.
        Я отчетливо сознавал, что у нас в избытке возможностей не вернуться никогда. Впрочем, бандиты наверняка позаимствуют наши вещи.
        Мы начали утомительный подъем по оврагу, который оказался ничуть не лучше спуска, а где-то даже хуже.
        Пропустив Синтию вперед, я задумался. Должно быть, мы с ней ударились в панику. Собрать рюкзаки, перед тем как покинуть пещерку, было минутным делом. Однако мы занервничали, а в итоге остались без еды и без одеял - без всего вообще. Меня слегка утешило то, что в кармане я нащупал зажигалку. Значит, хотя бы костер нам обеспечен.
        Дорога была изнурительной, и нам время от времени приходилось устраивать привал. Я настороженно прислушивался, ожидая в любой момент услышать шум погони, но все было тихо. Я даже засомневался, а не приснилась ли мне стычка с бандитами. Правда, сомневаться было глупо.
        Мы приближались к вершине холма; овраг постепенно сужался. Мы забрались на гребень. Он густо порос лесом, и мы, достигнув вершины, словно очутились в сказочном краю. Массивные стволы величественных лесных гигантов отливали красным и желтым. По некоторым из них вились золотистые и ослепительно алые стебли ползучих растений. День выдался ясным и теплым. Разглядывая деревья, я припомнил свой первый день на Земле; казалось, с тех пор прошла уже не одна неделя, хотя миновало всего лишь несколько дней, как мы покинули территорию Кладбища и спустились по склону холма к лесу, который поразил меня своим осенним нарядом.
        Мы повернулись в ту сторону, откуда пришли.

        - Почему они преследуют нас?  - спросила Синтия,  - Разумеется, мы забрали их лошадей, но если причина в этом, тогда почему они гонятся за нами, а не за теми, кто увел животных?

        - Быть может, из мести,  - ответил я,  - Решили, наверное, посчитаться с нами. Возможно, банда разделилась пополам. Одни преследуют нас, а другие отправились за лошадьми.

        - Пожалуй,  - согласилась она,  - однако мне кажется, что все далеко не так просто.

        - Кладбище,  - проговорил я.
        Сам не знаю, что я имел в виду; правда, Кладбище все время каким-то боком оказывалось замешанным в происходящем. Но едва я произнес это слово, как меня будто осенило.

        - Слушай,  - сказал я,  - Кладбище так или иначе причастно ко всему, что происходит с нами. Оно везде. В деревне они наняли кого-то из жителей за ящик виски кинуть гранату в Бронко. А что касается гробокопателей…

        - Они враждуют с Кладбищем,  - перебила Синтия,  - Они обкрадывают Кладбище, а Кладбище расставляет на них ловушки.

        - Скорее всего,  - сказал я,  - они заигрывают с Кладбищем. Они узнали, что за нами гонятся волки, которых могло послать в погоню только оно. Волки остались с носом, верно? И бандиты тут же поняли, какая перед ними открывается возможность. Раз волки осрамились, они сами нас отловят; быть может, им за это что-нибудь перепадет. Все очень просто.

        - Наверное,  - сказала Синтия.  - Наверное, ты прав.

        - В таком случае,  - заключил я,  - нам лучше здесь не задерживаться.
        По склону холма мы спустились в очередную каменистую лощину и шли по ней, пока она не влилась в довольно широкую долину, идти по которой было уже полегче.
        По дороге нам попалось дерево, от корней до макушки увитое виноградными лозами. Я взобрался на него. Большую часть плодов склевали птицы, однако мне повезло обнаружить парочку увесистых гроздей. Я сбросил их вниз. Виноград оказался кисловатым, но мы не привередничали. Мы были голодны, а посему с жадностью на него накинулись; однако я понимал, что рано или поздно наши желудки запросят чего-нибудь посущественней. Рыболовные снасти остались в рюкзаках, правда, у меня с собой был перочинный нож; можно будет нарезать ивовых прутьев и сплести из них невод. Мне вспомнилось, что соли у нас тоже нет, но это не беда,  - голод поможет нам не заметить ее отсутствие.

        - Как по-твоему, Флетч,  - спросила Синтия,  - отыщем ли мы Элмера?

        - Думаю, он сам разыщет нас,  - ответил я,  - У него не тот характер, чтобы забыть про друзей.

        - В записке сказано, куда мы направились,  - проговорила она.

        - Записки нет,  - напомнил ей я,  - Записку нашли бандиты. Скорее всего, они уничтожили ее.
        Эта долина была пошире оврага, который начинался от пещерки, но холмы с обеих ее сторон поднимались все выше и как будто надвигались на нас. Ландшафт изменился: на смену лесистым холмам пришли скалистые утесы футов ста с лишним высотой. Каждый следующий шаг давался нам тяжелее предыдущего, потому что пейзаж вселял в наши души суеверный страх. В долине стояла леденящая сердце тишина. По дну долины протекала полноводная речка, напрочь забывшая о том, что когда-то была ручейком, и весело прыгала по камням. Она неторопливо и неслышно катила свои воды, и в ее молчании ощущалась грозная сила.
        Солнце клонилось к западу; я сообразил, что мы провели в пути целый день, и немало тому удивился. Разумеется, я устал, но отнюдь не так сильно, как, по идее, должен был бы устать.
        Я заметил впереди глубокую расщелину. Вершину утеса, в тело которого она вонзалась, венчала роща высоких деревьев, а к трещинам на его склоне лепились чахлые кедры.

        - Пойдем посмотрим,  - предложил я,  - Нам надо выбрать место для ночевки.

        - Мы замерзнем,  - сказала Синтия,  - У нас нет одеял.

        - Разведем костер,  - ответил я.
        Она вздрогнула:

        - А это не опасно? Ведь костер видно издалека.

        - Без огня нам не обойтись,  - сказал я.
        В расщелине было темно. Разглядеть, где она кончается, мы не смогли, поскольку чем дальше от входа, тем гуще становилась темнота. Дно расщелины было усыпано камнями, однако поблизости от входа, около одной из стен, мы натолкнулись на большой и плоский валун.

        - Пошел за дровами,  - сказал я.

        - Флетч!

        - Нам нужно развести огонь,  - проговорил я.  - Без костра мы к утру превратимся в ледышки.

        - Мне страшно,  - призналась Синтия.
        Я посмотрел на нее. Лицо девушки смутно белело в темноте.

        - Мне страшно,  - повторила она.  - Я думала, что я выдержу. Я твердила себе, что бояться нечего. Я уговаривала себя потерпеть. Пока мы шли и пока светило солнышко, все было в порядке. Но, Флетч, надвигается ночь, а у нас нет еды, и мы не знаем, где находимся…
        Я обнял Синтию. Она не сопротивлялась. Она обвила меня руками за шею и прижалась ко мне. И впервые с тех пор, как, выходя из административного корпуса Кладбища, я увидел ее сидящей в автомобиле, я подумал о ней как о женщине и, по совести говоря, удивился самому себе. Поначалу она была для меня непредвиденной помехой нашим планам: явилась, понимаете ли, неизвестно откуда, да еще с этим смехотворным рекомендательным письмом от Торни. Потом нас закрутила череда событий, и воспринимать Синтию как женщину было попросту некогда. Она была всего лишь хорошим товарищем: не скулила, не ныла, терпеливо сносила все тяготы пути. Мысленно я обругал себя олухом. От меня вовсе бы не убыло, если бы я по дороге оказывал ей маленькие любезности; насколько я мог припомнить, ничего подобного мне и в голову не приходило.

        - Мы с тобою как младенцы в лесу,  - пробормотала она,  - Помнишь ту старую земную сказку?

        - Конечно помню,  - ответил я,  - Птицы принесли листьев…
        Я не докончил фразу. Сказка эта, если задуматься, очень грустная. Помнится, птицы укрыли детей листвой потому, что те умерли. Так что эту сказку, как, впрочем, и многие другие, правильнее было бы назвать страшной историей.
        Синтия подняла голову.

        - Извини,  - сказала она.  - Все нормально.
        Я взял ее за подбородок, наклонился и поцеловал в губы.

        - А теперь пошли за дровами,  - сказала она.
        Солнце вот-вот должно было скрыться за горизонтом, но света пока было достаточно. Далеко за дровами идти не пришлось. У подножия утеса во множестве валялись сухие кедровые ветки, которые, видимо, время от времени сбрасывали лепившиеся к скалистой поверхности деревья.

        - Наш костер можно будет заметить, только подойдя вплотную к расщелине,  - проговорил я.

        - А дым?  - спросила Синтия.

        - Дрова сухие,  - буркнул я,  - и дымить они не должны.
        Я оказался прав. Пламя костра было ярким и чистым, а дым тянулся к выходу из расщелины едва различимой струйкой. Ночной холод еще не вступил в свои права, однако мы уселись поближе к огню. Он успокаивал, он отгонял мрак и сближал нас, он согревал нас и окружал магическим кругом.
        Солнце закатилось; снаружи сгустились сумерки. Мы остались наедине с темнотой.
        Что-то шевельнулось во тьме, за пределами освещенного пространства. Что-то звякнуло по камням.
        Вскочив, я разглядел во мраке белое пятно. Волк подполз к костру. По его металлическому телу бегали блики пламени. В зубах он держал кроличью тушку. Волк, без сомнения, был грозой кроликов.
        Глава 17

        Когда мы доедали кролика, неожиданно появился О'Гилликадди в сопровождении остальных призраков. Несоленое кроличье мясо было довольно безвкусным, однако за весь день мы съели лишь несколько виноградин, а потому даже сам факт того, что мы жевали что-то плотное, придал нам уверенности в завтрашнем дне.
        Волк растянулся у костра, положив голову на могучие лапы.

        - Если бы он мог говорить,  - сказала Синтия,  - быть может, он поведал бы нам, что творится вокруг.

        - Волки не разговаривают,  - пробормотал я, обсасывая берцовую кость кролика.

        - Зато роботы говорят,  - возразила Синтия.  - Элмер говорит, и Бронко - тоже. А волк - такой же робот. Ведь он не животное, а только подобие животного.
        Волк скосил глаза сначала на Синтию, потом на меня. Он ничего не сказал, но застучал хвостом по камню. Я подавил желание заткнуть уши.

        - Волки не виляют хвостами,  - продолжала девушка.

        - Откуда ты знаешь?

        - Читала где-то. В отличие от собак волки хвостами не виляют. Значит, в нашем приятеле больше от собаки, чем от волка.

        - Он беспокоит меня,  - признался я,  - То он гонится за нами, чтобы перегрызть нам горло, то набивается к нам в друзья. Бессмыслица какая-то! Так не бывает.

        - Я начинаю думать,  - сказала Синтия,  - что на Земле все идет шиворот-навыворот.
        Мы сидели у костра, внутри очерченного пламенем волшебного круга. Огонь замерцал; у меня возникло странное ощущение, будто воздух наполнен движением.

        - У нас гости,  - заметила Синтия.

        - Это О'Гилликадди,  - успокоил ее я.  - О'Гилликадди, вы тут?

        - Мы здесь,  - отозвался О'Гилликадди.  - Нас много. Мы пришли составить вам компанию.

        - И, я надеюсь, принесли нам новости?

        - Да. Нам есть о чем вам рассказать.

        - Мы рады вам,  - сказала Синтия,  - Я хочу, чтобы вы об этом знали.
        Волк дернул ухом, словно отгоняя комара или муху, хотя никаких мух не было и в помине, а если бы и были, навряд ли бы они его потревожили.
        Призраки, подумал я. Множество призраков, главный из которых величает себя О'Гилликадди. Призраки навестили наш приют, и мы принимаем их так, словно они - люди. Безумие чистейшей воды. Обычно рассказы о привидениях выслушиваются со снисходительной усмешкой, но на Земле, похоже, призраки успели стать вполне заурядным явлением.
        Мне стало страшно. В какое же нелепое положение мы угодили, если реальность настолько неправдоподобна, что знакомые места - вроде Олдена с его тихой красотой или Кладбища с его напыщенной величавостью - утеряли с ней всякую связь!

        - Боюсь, вам пока не удалось вырваться из когтей гробокопателей,  - сообщил О'Гилликадди.  - Они преследуют вас, пылая жаждой мщения.

        - Иными словами,  - сказал я,  - они намерены предъявить Кладбищу наши скальпы.

        - Именно так, досточтимый сэр.

        - Но почему?  - удивилась Синтия,  - Они же враждуют с Кладбищем.

        - Да, враждуют,  - подтвердил О'Гилликадди,  - На этой планете у Кладбища вообще нет друзей. Однако любой житель Земли с готовностью окажет Кладбищу услугу, рассчитывая на вознаграждение. Деньги и власть развращают людей.

        - Но ведь им от Кладбища ничего не нужно!  - воскликнула Синтия.

        - На данный момент, может быть. Но если вознаграждение получить не сразу, если явиться за ним через некоторое время, оно же не перестанет быть таковым, не правда ли?

        - Вы сказали, что Кладбищу согласится помочь любой житель Земли,  - проговорил я.  - А как насчет вас самих?

        - О, мы - другое дело,  - ответил О'Гилликадди,  - Кладбище не в состоянии отблагодарить нас, и, что гораздо важнее, оно не в состоянии навредить нам. Мы не ждем вознаграждения и не испытываем страха.

        - Значит, мы в опасности?

        - Они гонятся за вами,  - сказал О'Гилликадди.  - Они ни за что не откажутся от погони. Вы одолели их сегодня утром, и воспоминание об этом не дает им покоя. Одного из них загрыз стальной волк, другой умер…

        - Мы тут ни при чем,  - вмешалась Синтия.  - Они стреляли в нас, а попали в него.

        - Тем не менее они винят в его смерти вас и хотят рассчитаться. Они винят вас во всем, что с ними случилось.

        - Им придется попотеть, прежде чем они нас найдут,  - проворчал я.

        - Может быть,  - согласился О'Гилликадди.  - Но в конце концов они вас настигнут. Они знают лес, как свои пять пальцев. У них нюх охотничьих собак. Они замечают буквально все. Перевернутый камень, потревоженный лист, примятая трава - ничто не ускользнет от их внимания.

        - Наша единственная надежда,  - сказала Синтия,  - найти Элмера и Бронко. Если они будут с нами…

        - Мы знаем, где они,  - сообщил О'Гилликадди,  - но, поспешив к ним, вы прямиком угодите в руки разъяренных бандитов. Мы всячески старались явиться вашим товарищам, но они упорно нас не замечали. Чтобы ощутить наше присутствие, нужно обладать чувствительностью более обостренной, чем у робота.

        - Мы пропали,  - констатировала Синтия; голос ее слегка дрожал,  - Вы не можете привести к нам Элмера с Бронко, а бандиты, по вашим словам, скоро нас нагонят.

        - И это еще не все,  - заявил О'Гилликадди, чуть ли не лучась от удовольствия,  - На охоту вышли Разорительницы.

        - Разорительницы?  - переспросил я,  - Разве их несколько?

        - Их две.

        - Вы говорите про боевые машины?

        - Вы называете их так?

        - Так называл их Элмер.

        - Ну, они нам не страшны,  - сказала Синтия,  - Ведь боевые машины никак не связаны с Кладбищем.

        - Вы уверены?  - осведомился О'Гилликадди.

        - То есть?  - не понял я.  - Им-то зачем Кладбище?

        - Смазочные материалы,  - лаконично пояснил О'Гилликадди.
        Кажется, я застонал. Просто до невероятности и вполне логично. И в самом деле: источники питания у машин автономные, скорее всего атомные; необходимый ремонт они наверняка выполняют самостоятельно. Единственное, что им требуется и чего у них нет,  - смазка.
        Конечно, Кладбище не могло пройти мимо такой возможности. Оно не упускало ничего, ревниво оберегая свое монопольное владение Землей.

        - А Душелюб?  - спросил я,  - По-моему, он тоже тут замешан. Где он, кстати?

        - Исчез,  - сказал О'Гилликадди.  - Он появляется, когда ему вздумается, и не всегда сопутствует нам. Он - иной, чем мы. Мы не знаем, где он.

        - А кто он?

        - Как кто? Душелюб.

        - Я не о том спрашиваю. Он человек или не человек? Может, он мутант? Земля в свое время, должно быть, кишела мутантами. Большей частью мутации сказывались на людях отрицательно; правда, судя по всему, такие мутанты со временем вымерли. Ну так вот: гробокопатели обладают способностями к телепатии и бог знает к чему еще; деревенские жители - наверное, тоже, хотя мы ничего особенного в их поведении не заметили. Даже вы, призраки…

        - Тени,  - поправил О'Гилликадди.

        - Разумеется, разумеется. Быть тенью - вовсе не естественное человеческое состояние. Пожалуй, теней не встретишь нигде, кроме Земли. Никто понятия не имеет, что творилось тут после того, как люди бежали в космос. Нынешняя Земля ничуть не похожа на прежнюю.

        - Не увлекайся,  - остановила меня Синтия,  - Ты хотел узнать, связан ли Душелюб с Кладбищем.

        - Уверен, что нет,  - сказал О'Гилликадди.  - Кто он, я не знаю. Я всегда считал его человеком. Он во многом напоминает вас, хотя, конечно, появился на свет иначе, и таких, как он, больше нет…

        - Послушайте,  - перебил я,  - вы пришли к нам не просто так, а с какой-то целью. Вы бы не стали утруждать себя ради плохих вестей. Ну-ка, выкладывайте.

        - Нас много,  - сказала тень,  - Мы нарочно собрались все вместе. Мы созвали весь клан, потому что испытываем к вам странную привязанность. Еще никому за всю историю Земли не удавалось так ловко прищемить Кладбищу хвост.

        - И вы этим довольны?

        - Весьма и весьма.

        - И явились нас повеселить?

        - Нет, не повеселить,  - возразил О'Гилликадди,  - хотя мы с радостью бы вас потешили. По нашему убеждению, мы сможем оказать вам маленькую услугу.

        - Мы примем любую помощь,  - сказала Синтия.

        - К сожалению, объяснение будет довольно путаным,  - предостерег О'Гилликадди,  - а из-за отсутствия соответствующей информации вы можете мне не поверить. Дело вот в чем: будучи теми, кто мы есть, мы не имеем никаких контактов с материальной Вселенной. Однако, как выяснилось, нам до известной степени подвластны пространство и время, которые не то чтобы составные части материальной Вселенной и не то чтобы наоборот.

        - Подождите, подождите,  - не выдержал я.  - Вы говорите о…

        - Поверьте,  - продолжал О'Гилликадди,  - мы не нашли иного решения. Ничем иным мы вам помочь не в силах, но…

        - Вы предлагаете,  - уточнила Синтия,  - переместить нас во времени.

        - Буквально на чуть-чуть,  - ответил О'Гилликадди.  - На долю секунды, но этого будет достаточно.

        - Но перемещения во времени неосуществимы,  - возразила Синтия,  - Как над ними ни бились, результаты оказывались совершенно неудовлетворительными.

        - Вы это уже делали?  - требовательно спросил я.

        - По правде говоря, нет,  - сказал О'Гилликадди,  - однако мы поразмыслили, все прикинули и теперь почти уверены…

        - Но не до конца?

        - Увы,  - ответил О'Гилликадди,  - Не до конца.

        - А вернуться мы сможем?  - справился я,  - Мне вовсе не улыбается провести остаток жизни в мире, который на долю секунды отстает от Вселенной.

        - Об этом мы тоже подумали,  - беспечно отозвалась тень.  - У входа в расщелину мы установим временную ловушку. Ступив в нее…

        - А в ней вы уверены? Или опять не до конца?

        - Она не подведет,  - заверил О'Гилликадди.
        Перспектива вырисовывалась довольно безрадостная, и потом, сказал я себе, откуда мы знаем, что он не лжет? Быть может, О'Гилликадди хочет использовать нас в качестве подопытных кроликов для какого-нибудь паршивого эксперимента. Кстати, а существуют ли тени вообще? Мы видели их, или нам почудилось, что мы их видели там, у костра, на деревенском празднике. Но где доказательства? Всего-то и есть, что слова Душелюба да голос, который именует себя О'Гилликадди.
        Вот именно, голос О'Гилликадди. Может, он такая же галлюцинация, как хоровод теней у костра в деревне или группа тех же теней в пещере, где состоялся наш первый разговор с Душелюбом? Да, но ведь слышу его не я один. Синтия тоже его слышит, по крайней мере ведет себя так, словно слышит. А может, мне померещилось? Черт те что, выругался я мысленно; поневоле начнешь сомневаться не только в реальности окружающего мира, но и в своей собственной.

        - Синтия,  - позвал я,  - ты действительно слышала…
        Ослепительная вспышка больно ударила по глазам. Взрыв разметал костер. Пепел поднялся к верху расщелины; во все стороны полетели искры и пылающие ветки. Снаружи донесся приглушенный хлопок, за ним - другой; что-то чиркнуло о камень за нашими спинами.
        Мы, все трое, вскочили на ноги. В узком проходе между скалами клубилась какая-то завеса. Не знаю, что это было, но она накатила на нас приливной волной, затопила пещеру и захлестнула с головой.
        Потом она схлынула, но, как ни странно, мы ничего не почувствовали. Она как-то ухитрилась избежать соприкосновения с нами. Мы двое стояли там, где стояли.
        Однако костер пропал, исчез без следа. А снаружи расщелины ярко светило солнце.
        Глава 18

        Долина изменилась. На первый взгляд она осталась прежней, но все же чувствовалось, что она уже не та. Она изменилась, и постепенно мы, стоя у входа в расщелину, начали замечать конкретные отличия.
        Во-первых, в ней стало меньше деревьев, и они будто слегка съежились. И листва на них была зеленой, еще не тронутой багрянцем осени. Даже трава была другой - не такая бархатная и не сочно-зеленая, а скорее желтоватая.

        - Они сделали это,  - прошептала Синтия,  - Они сделали это без нашего согласия.
        Не сон ли мне снится, подумал я, и не пригрезился ли мне О'Гилликадди со своей призрачной шайкой? Хорошо, если так, ибо если приснилось одно, значит, другое не может быть явью ни под каким видом.

        - Но он говорил о доле секунды,  - бормотала Синтия,  - и утверждал, что ее вполне хватит. Он обещал сдвинуть время ровно на столько, чтобы защитить нас от настоящего. Речь шла о мгновении, о едином миге…

        - Они напортачили,  - сказал я.  - И напортачили здорово.
        Я понял, что это не сон, что нас в самом деле переместили во времени, правда, на промежуток значительно больший, чем доля секунды, о которой говорил О'Гилликадди.

        - Они впервые попробовали применить свои способности,  - сказал я,  - Они не знали, получится у них или нет. Они провели испытание на нас и опростоволосились.
        Мы вышли из расщелины на солнышко. Я оглядел утес: на его отвесном склоне не было никаких кедров.
        Я ощутил нарастающий гнев. Кто знает, как далеко мы оказались отброшенными в прошлое? По крайней мере, кедры еще не пустили корни, а если я ничего не напутал, кедр вырастает не за год и не за два. Некоторым из тех деревьев, что лепились к поверхности утеса, должно быть как минимум несколько сотен лет.
        Ну и дела, подумалось мне. Там, в настоящем, мы заблудились в пространстве, а теперь вдобавок и во времени. И где гарантия, что мы сможем вернуться? О'Гилликадди обещал установить временную ловушку, но если ему о временных ловушках известно столько же, сколько о перемещении людей во времени… Повезло, нечего сказать.

        - Мы в далеком прошлом, да?  - спросила Синтия.

        - Ты попала в самое яблочко,  - сказал я,  - Один Бог знает, в каком далеком. Во всяком случае, наши призраки вряд ли об этом догадываются.

        - Но там были бандиты, Флетч.

        - Ну и что?  - буркнул я.  - Волк разогнал бы их в три секунды. Совершенно незачем было нас трогать. О'Гилликадди зря устроил панику.

        - Волк остался там,  - проговорила Синтия,  - Бедняжка. Они не смогли перебросить его вместе с нами. Кто теперь будет ловить нам кроликов?

        - Мы сами,  - буркнул я.

        - Мне его не хватает,  - сказала она,  - Я так быстро к нему привыкла.

        - Они были бессильны,  - объяснил я,  - Волк всего лишь робот…

        - Робот-мутант,  - поправила Синтия.

        - Роботов-мутантов не бывает.

        - Бывают,  - возразила она,  - Вернее, были. Волк переменился. Что заставило его перемениться?

        - Элмер нагнал на него страху, расколошматив двух его приятелей. Он сообразил, что к чему, и живенько переметнулся на сторону победителя.

        - Нет, не думаю. Конечно, он испугался, однако слишком уж разительна перемена, которая с ним произошла. Ты знаешь, что мне кажется, Флетч?

        - Не имею ни малейшего представления.

        - Он эволюционировал,  - заявила Синтия,  - Робот может эволюционировать.

        - Пожалуй,  - пробормотал я. Она меня ничуть не убедила, но надо было что-нибудь сказать, чтобы остановить ее,  - Давай осмотримся. Может, определим, где мы.

        - И когда.

        - И это тоже,  - согласился я,  - если удастся.
        Мы спустились в долину, двигаясь медленно и, я бы сказал, нерешительно. Торопиться было некуда: на пятки нам никто не наступал. А потом, в нашей медлительности и нерешительности крылось нежелание входить в новый мир, крылся страх перед неизведанным и осознание того, что мы очутились в прошлом, где быть не имели права. Этот мир был иным, и непохожесть его проявлялась не только в желтоватом оттенке травы или в меньшей высоте деревьев: разница между двумя мирами была, скорее всего, не физическая, а чисто психологическая.
        Мы шли по долине, сами не зная, куда направляемся. Холмы слегка расступились, и долина словно распахнулась. Впереди в голубоватой дымке маячила очередная гряда холмов. Наша долина плавно переходила в другую; через милю с небольшим мы вышли к реке; в нее впадал ручей, течения которого мы все время придерживались. Река была широкой и быстрой. Вода в ней казалась темной и маслянистой и неумолчно клокотала. При взгляде на нее становилось немного не по себе.

        - Смотри, там что-то есть,  - сказала Синтия.
        Я взглянул туда, куда она показывала.

        - Похоже на дом,  - продолжала она.

        - Не вижу.

        - Я различила крышу. По крайней мере, мне так показалось. Деревья мешают.

        - Пошли,  - сказал я.
        Дом мы увидели, только выйдя к полю. Впрочем, небольшой участок земли, на котором неровными рядами росла чахлая, заглушаемая сорняками, едва ли по колено высотой пшеница, полем назвать было трудно. Изгородь отсутствовала. Поле, расположенное на крохотном уступе над рекой, огораживали деревья. Среди колосьев виднелись пни. На одном краю поля лежали кучи сухих веток. Видно, в свое время кто-то расчистил участок земли, вырубив мешавшие деревья.
        Дом стоял за полем, на невысоком бугре. Даже издалека вид у него был весьма непрезентабельный. Рядом с ним был когда-то разбит теперь совершенно заросший сад; из-за дома выглядывало сооружение, которое я принял за амбар. На дворе никого не было видно. Дом оставлял впечатление заброшенности, словно тот, кто жил в нем, давно уже тут не живет. У крыльца стояла покосившаяся скамейка, а рядом с настежь распахнутой дверью - колченогий стул. Передние его ножки были длиннее задних, и всякий, кому вздумалось бы на него усесться, рисковал сломать себе шею. Посреди двора валялось на боку ведро; легкий ветерок забавлялся с ним, перекатывая его из стороны в сторону. Еще во дворе был деревянный чурбан, на котором, по-видимому, кололи дрова: его поверхность была испещрена оставленными топором отметинами. На стене дома висела на двух крючках или гвоздях поперечная пила. Под ней приткнулась к стене мотыга.
        Подойдя к чурбану, мы почувствовали запах - сладковатый, страшный запах, брошенный нам в лицо порывом ветра или случайным завихрением воздуха. Мы отступили, и запах стал слабее, а потом исчез так же внезапно, как и появился. Однако какой-то своей частью он словно приклеился к нам, словно проник в поры нашей кожи.

        - В доме,  - проговорила Синтия,  - в доме кто-то есть.
        Я кивнул. Я знал наверняка, какое ужасное зрелище нас ожидает.

        - Оставайся здесь,  - сказал я.
        Впервые она не возразила. Она была рада остаться снаружи.
        Я был у двери, когда запах снова обрушился на меня. Прикрыв руками нос и рот, чтобы хоть как-то защититься от зловония, я перешагнул порог.
        Внутри дома было темно. Я остановился у двери, давая глазам привыкнуть к темноте и борясь с приступами рвоты. Колени у меня подгибались; запах как будто лишил меня всех и всяческих сил. Но я держался. Мне надо было узнать, почему в доме так омерзительно воняет.
        Я догадывался почему, но хотел увериться в своем предположении; и потом, бедняга, который лежит где-то в темной комнате, вправе рассчитывать на сострадание соплеменника даже в подобных условиях.
        Я начал различать очертания предметов. Рядом с грубым очагом из местного камня стоял самодельный хромоногий стол с двумя кастрюлями и сковородой с длинной ручкой. Посреди комнаты валялся перевернутый стул. В углу виднелась куча тряпья; на стене висела одежда.
        Еще в комнате была кровать. И на кровати кто-то лежал.
        Я заставил себя приблизиться к кровати. Два глаза уставились на меня из черной, расползшейся массы. Но что-то было не так; я заметил нечто ужаснее омерзительного зловония, нечто отвратительнее черной разбухшей плоти.
        На подушке покоились две головы. Не одна, а две!
        Я принудил себя нагнуться над постелью и удостовериться в увиденном - в том, что обе головы принадлежат одному существу и сидят на одной шее.
        Отшатнувшись, я согнулся пополам, и меня вырвало.
        Я побрел было к двери, но краем глаза углядел хромоногий стол с кухонной утварью. Пытаясь схватить кастрюли и сковородку, я налетел на стол и перевернул его. Сжимая в одной руке сковородку, а в другой - кастрюли, я вывалился на улицу.
        Колени мои подломились, и я плюхнулся на землю. Лицо мое было словно заляпано грязью. Я провел по нему рукой, но ощущение не исчезло. Меня будто всего облили грязью с ног до головы.

        - Где ты раздобыл кастрюли?  - спросила Синтия.
        Что за идиотский вопрос! Интересно, где я мог их раздобыть?!

        - Есть где их вымыть?  - сказал я,  - Колодец или что-нибудь в этом роде.

        - В саду протекает ручей. Быть может, найдется и родник.
        Я остался сидеть. Тронув рукой подбородок, я стер с него рвоту и вытер руку о траву.

        - Флетч!

        - Да?

        - Там мертвец?

        - Мертвец,  - подтвердил я,  - И умер он давным-давно.

        - Что мы будем делать?

        - В смысле?

        - Ну, надо, наверное, похоронить его…
        Я покачал головой.

        - Не здесь и не сейчас. И вообще, с какой стати? Он от нас этого не ждет.

        - Что с ним случилось? Ты не смог определить?

        - Нет,  - ответил я коротко.
        Она смотрела, как я неуверенно поднимаюсь на ноги.

        - Пошли мыть кастрюли,  - сказал я.  - И сам заодно умоюсь. Потом нарвем в саду овощей…

        - Что-то тут не так,  - проговорила Синтия.  - Мертвец мертвецом, но что-то тут не так.

        - Помнишь, ты хотела узнать, в какое время мы попали? Кажется, я знаю.

        - Мертвец натолкнул тебя на мысль?

        - Он урод,  - буркнул я.  - Мутант. У него две головы.

        - Но при чем…

        - Это означает, что нас забросило в прошлое на несколько тысячелетий. Впрочем, нам следовало догадаться раньше. Низкорослые деревца. Трава желтого цвета. Земля только -только начала отходить от войны. Мутанты вроде двухголового урода там, в доме, были обречены. В послевоенные годы таких, как он, должно быть, было много. Физические мутанты. Через тысячелетие-другое они вымрут. Однако один из них уже умер.

        - Ты ошибаешься, Флетч.

        - Хотелось бы надеяться,  - сказал я,  - но абсолютно уверен, что нет.
        Не знаю: то ли я случайно взглянул на склон холма, то ли меня насторожило едва заметное движение, но, бросив взгляд на холм, я заметил некий предмет конусообразной формы, который быстро перемещался - вернее будет сказать, плыл - вдоль гребня. В следующее мгновение он пропал из вида, но я узнал его. Ошибки быть не могло.

        - Ты видела его, Синтия?

        - Нет,  - ответила она,  - Там никого не было.

        - Там был Душелюб.

        - Не может быть!  - воскликнула она.  - Ты же сам утверждал, что мы в далеком прошлом. Хотя…

        - Вот то-то и оно,  - сказал я.

        - По-твоему, мы думаем об одном и том же?

        - Я не удивлюсь, если окажется, что это так. Должно быть, Душелюб и есть твой бессмертный человек.

        - Но в письме говорится про Огайо…

        - Я помню. Но послушай. Когда твой предок писал письмо, он находился в весьма почтенном возрасте, правильно? Он полагался на память, а она - штука капризная. Где-то он услышал про Огайо; вполне возможно, старик, что рассказывал ему обо всем, упомянул Огайо, но не как ту реку, на которой произошла его встреча с анахронианином, а просто как реку в окрестностях. Естественно, с годами ему начало казаться, что все случилось именно на Огайо.
        Синтия шумно вздохнула. Глаза ее горели.

        - Подходит,  - проговорила она,  - Подходит! Вот река, вот холмы. Значит, мы стоим на том самом месте!

        - Но если он ошибался насчет Огайо,  - охладил я ее пыл,  - то клад могли спрятать где угодно. Рек и холмов на Земле не перечесть. Тебя это не обескураживает?

        - Однако он называет анахронианина человеком.

        - Вовсе нет. Он говорит, что тот выглядел как человек, но в нем было что-то нечеловеческое. Таково было первое впечатление. А потом твой предок и думать забыл про свои ощущения.

        - Ты полагаешь?..

        - Да.

        - Если ты видел в самом деле Душелюба, почему он убежал? Неужели он не узнал нас? Ой, что я говорю! Конечно нет - мы же еще не встретились! Наше знакомство состоится через много-много лет. Как ты думаешь, мы его найдем?

        - Попробуем,  - сказал я.
        Бросив кастрюли и забыв об овощах к обеду, мы кинулись следом за Душелюбом. Я совсем забыл, что лицо у меня испачкано блевотиной. Подъем на холм был тяжелым. Деревья, густые заросли кустарника, каменистые выступы, которые приходилось обходить; местами мы буквально ползли на карачках, цепляясь за корни и ветки.
        Лихорадочно карабкаясь по склону, я спрашивал себя, зачем мы так торопимся. Если дом бессмертного человека стоит поблизости от вершины холма, можно не спешить, потому что в ближайшее время его хозяин наверняка никуда не денется. А если дома поблизости нет, тогда эта сумасшедшая гонка вообще ни к чему. Если тот, кого мы преследуем, и в самом деле Душелюб, он давно уже спрятался в укромном местечке или постарался оторваться от нас.
        Однако мы лезли все выше и выше, и наконец деревья и кусты расступились и нашим глазам предстала лысая вершина холма, на которой возвышался дом - видавший виды старинный дом, ничуть не похожий на тот, где я обнаружил двуглавого мертвеца. Дом был обнесен аккуратным частоколом, который, видно, только на днях выкрасили в белый цвет. У крыльца росло дерево, усыпанное розовыми цветками; вдоль забора были посажены розы.
        Окончательно запыхавшись, мы упали на землю. Наша взяла: вот он, дом анахронианина!
        Отдышавшись, мы сели и оглядели друг друга.

        - Да,  - протянула Синтия.  - Ну у тебя и видок.
        Достав из кармана своей куртки носовой платок, она вытерла мне лицо.

        - Спасибо,  - поблагодарил я.
        Мы встали и неторопливо направились к дому, как если бы нас пригласили туда в гости.
        Войдя в ворота, мы увидели на крыльце человека.

        - Я опасался, что вы передумали,  - сказал он,  - и уже не придете.

        - Извините нас, пожалуйста,  - попросила Синтия,  - Мы слегка задержались.

        - Ничего страшного,  - успокоил нас хозяин.  - Вы как раз к ленчу.
        Это был высокий худощавый мужчина в черных брюках и темной куртке. Из-под куртки виднелась белая рубашка с расстегнутым воротом. У него было бронзовое от загара лицо, волнистые седые волосы и коротко подстриженные, с проседью усики.
        Втроем мы вошли в дом. Комната, где мы очутились, была маленькой, но обстановка ее поражала неожиданной изысканностью. У стены стоял буфет, на нем - кувшин. Середину комнаты занимал покрытый белой скатертью стол. Он был уставлен серебряной и хрустальной посудой. К столу были придвинуты три стула, на стенах висели картины; ноги утопали в пушистом ковре.

        - Мисс Лансинг, пожалуйста, садитесь сюда,  - пригласил наш хозяин.  - А мистер Карсон сядет напротив. Приступим к еде. Суп, я уверен, еще не успел остыть.
        Нам никто не прислуживал. Невольно складывалось впечатление, что в доме, кроме нас троих, никого нет, хотя, подумалось мне, наш хозяин вряд ли готовил кушанья самостоятельно. Мысль мелькнула и исчезла, ибо она никак не соответствовала изысканности комнаты и богатству сервировки.
        Суп был превосходным, свежий салат приятно похрустывал на зубах, отбивные таяли во рту. Вино удовлетворило бы самый утонченный вкус.

        - Быть может, это вас заинтересует,  - сказал наш радушный хозяин,  - Дело в том, что предположение, которое вы выдвинули - надеюсь, не для красного словца - при нашей последней встрече, показалось мне весьма любопытным, и я тщательно его обдумал. Как было бы здорово, если бы человеку вдруг представилась возможность собирать не только свои собственные впечатления, но и впечатления других людей. Вообразите, какое богатство ожидало бы его в преклонном возрасте. Он одинок, старые друзья умерли, а познавать новое он не способен чисто физически. Но он протягивает руку и снимает с полки шкатулку, в которой, если можно так выразиться, заключены впечатления прежних дней; открыв ее, он переживает тот или иной случай заново, причем ничуть не менее остро, чем в первый раз.
        Я удивился услышанному, но не особенно. Я ощущал себя человеком, которому снится сон и который сознает, что видит сон, но никак не может проснуться.

        - Я попытался представить,  - продолжал наш хозяин,  - каким должно быть содержимое такой шкатулки. Помимо голых фактов, то бишь опыта как такового, человек наверняка сохранил бы, скажем так, фоновые впечатления - иначе говоря, звук, дуновение ветра, солнечный свет, бег облаков по небу, цвета и запахи. Ибо, чтобы достичь результата, о котором мы упомянули, воспоминание должно быть насколько возможно полным. Оно должно содержать в себе все элементы, необходимые для пробуждения памяти о каком-нибудь событии многолетней давности. Вы согласны со мной, мистер Карсон?

        - Да,  - сказал я,  - целиком и полностью.

        - Кроме того, я попробовал определить критерии отбора впечатлений. Разумно ли будет выбирать лишь радостные воспоминания или все-таки не следует пренебрегать и печальными? Пожалуй, стоило бы сохранить воспоминания о постигших человека разочарованиях хотя бы ради того, чтобы мы не забывали о смирении.

        - По-моему,  - вставила Синтия,  - не надо ограничивать себя в выборе. Однако я бы все же отдала предпочтение радостным переживаниям. Печальные, разумеется, тоже нужны, но я бы положила их в укромный уголок, где они не бросались бы в глаза и откуда, если потребуется, их было бы легко извлечь.

        - По правде говоря,  - ответил наш хозяин,  - я пришел точно к такому же выводу.
        Я отдыхал душой, наслаждаясь дружеской атмосферой просвещенной беседы. Пускай мне все это только снится, я не хочу иной реальности. Я даже затаил дыхание, словно опасаясь, что колебания воздуха разрушат чудесную иллюзию.

        - Нам следует принять во внимание еще один фактор,  - говорил между тем хозяин,  - Обладая способностью, о которой идет речь, удовлетворится ли человек лишь сбором впечатлений в естественном течении жизни или попытается создать переживания, которые, по его мнению, могут сослужить ему службу в будущем?

        - Мне кажется,  - сказал я,  - что удобнее всего собирать впечатления по ходу дела, не прилагая к тому особых усилий. Так, позвольте заметить, будет честнее.

        - Стараясь проникнуть в суть проблемы,  - ответил хозяин,  - я вообразил себе мир, в котором дети не взрослеют. Разумеется, вы можете упрекнуть меня в неорганизованности мышления, которое перескакивает с одного предмета на другой; я с готовностью принимаю ваш упрек. Так вот, в мире, где человек в состоянии сохранять свои впечатления, он в любой момент в будущем сможет заново пережить прошлое. Но в мире вечной юности у него нет необходимости в сборе воспоминаний, поскольку каждый новый день будет для него таким же удивительным, как предыдущий. Вы знаете, детям присуща радость жизни. В их мире не будет страха ни перед смертью, ни перед будущим. Жизнь там будет вечной и неизменной. Люди окажутся как бы заключенными в постоянную матрицу, и незначительные ежедневные колебания, которые будут в ней происходить, минуют их внимание. Если вы думаете, что они начнут скучать, то глубоко заблуждаетесь. Однако, боюсь, я утомил вас своими рассуждениями. Позвольте мне кое-что вам показать. Одно из моих недавних приобретений.
        Он поднялся из-за стола, подошел к буфету, снял с него кувшин и протянул Синтии.

        - Гидрия,  - пояснил он,  - Сосуд для воды из Афин. Шестой век, прекрасный образчик стиля «черных фигур». Горшечник брал красную глину, добавлял к ней немного желтой и лепил кувшин, а выдавленные изображения покрывал слоем черной глазури. Кстати, взглянув на дно, вы увидите клеймо горшечника.
        Синтия перевернула кувшин.

        - Вот оно,  - проговорила она.

        - Перевод,  - заметил хозяин,  - звучит так: «Никостенес изготовил меня».
        Синтия передала кувшин мне. Он был тяжелее, чем я думал. Глазурованный рисунок на его боку изображал поверженного воина со щитом в одной руке и копьем в другой. Древко копья упиралось в землю, наконечник был устремлен в небо. Повернув кувшин, я обнаружил иной рисунок: воин стоял, опершись на щит, и удрученно глядел на сломанное копье у своих ног. Видно было, что он неимоверно устал и проиграл сражение; об этом говорила его подавленная поза.

        - Вы сказали, из Афин?
        Хозяин кивнул:

        - Мне повезло найти его. Чудесный образчик лучшей греческой керамики той поры. Видите, фигуры стилизованы? Тогда горшечники совершенно не заботились о реалистичности изображений. Их интересовал орнамент, а никак не форма.
        Он забрал у меня кувшин и поставил его обратно на буфет.

        - К сожалению,  - сказала Синтия,  - нам пора. Большое вам спасибо; все было просто замечательно.
        Если мне и прежде чудилось, что я грежу наяву, то теперь это ощущение усилилось. Комната словно поплыла у меня перед глазами. Я не помнил, как мы вышли из дома, и очнулся лишь у ворот изгороди.
        Я резко обернулся. Дом стоял на прежнем месте, но выглядел куда более дряхлым, чем раньше. Дверь была приоткрыта, и гулявший по гребню холма ветер норовил распахнуть ее пошире. Покосившийся коньковый брус придавал дому довольно странный вид. Стекла в оконных рамах отсутствовали. Не было ни частокола, ни роз, ни цветущего дерева у крыльца.

        - Нас одурачили,  - проговорил я.
        Синтия судорожно сглотнула.

        - Не может быть,  - пробормотала она.
        Зачем?  - спрашивал я себя. Зачем он, кто бы он там ни был, сделал это? Зачем ему было утруждать себя колдовством?
        Если ему не хотелось встречаться с нами, то почему он так настойчиво зазывал нас в гости? Мог бы, в конце концов, оставить все как есть: мы осмотрели бы старинный дом, в котором явно никто не жил в течение многих лет, и ушли своей дорогой.
        Сопровождаемый Синтией, я вернулся в дом. С первого взгляда комната показалась мне той же самой, но потом я заметил, что она утратила былую изысканность. Со стен исчезли картины, с пола пропал ковер. Стол посреди комнаты, три стула, придвинутые к нему нашими руками… Стол был пуст. Буфет никуда не делся, и на нем возвышался знакомый кувшин.
        Я взял его в руки и подошел к двери, где было светлее. Судя по всему, наш хозяин показывал нам именно его.

        - Ты разбираешься в греческой керамике?  - справился я у Синтии.

        - Я знаю лишь, что-у них была посуда с черными рисунками и посуда с красными рисунками. Черные рисунки появились раньше.
        Я потер пальцем клеймо горшечника.

        - Значит, надпись прочесть ты не сможешь?
        Девушка покачала головой:

        - Нет. Мне известно, что горшечники пользовались подобными клеймами, но по-гречески я не понимаю. Кстати сказать, этот кувшин слишком новый, как будто его достали из печи для обжига только вчера. На нем нет никаких следов возраста. Обычно такие горшки находят при раскопках, и по ним сразу видно, что они пролежали в земле сотни лет. А этот выглядит так, словно никогда в земле и не был.

        - Скорее всего, он в самом деле там не был,  - сказал я,  - Анахронианин, должно быть, позаимствовал его вскоре после изготовления как чудесный образчик тогдашней керамики. Естественно, что он с него чуть ли не пылинки сдувал.

        - Ты считаешь, мы видели анахронианина?

        - А кого же еще? Кому еще в послевоенную пору могло быть дело до греческой посуды?

        - Но у него так много личин! Он и Душелюб, и тот аристократ, который угощал нас ленчем, и тот человек, с которым разговаривал мой предок.

        - Мне кажется,  - ответил я,  - он может быть кем угодно. Или, по крайней мере, может внушить людям, что он тот-то и тот-то. Я подозреваю, что, приняв облик Душелюба, он открылся нам в своем настоящем образе.

        - Но тогда,  - сказала Синтия,  - нам с тобой надо лишь отыскать вход в колодец, что ведет в подземную пещеру, и клад наш!

        - Да,  - согласился я,  - однако что ты собираешься с ним делать? Любоваться на сокровища до конца жизни? Или выбрать украшение себе на платье?

        - Но теперь мы знаем, где он находится!

        - Ну и что? Если мы сможем вернуться в настоящее, если тени соображают, что творят, если они установят временную ловушку и если она не забросит нас на несколько тысячелетий в будущее относительно нашего всамделишного настоящего…

        - Ты веришь в то, что говоришь?

        - Скажем так: я не отрицаю ни одной из возможностей.

        - Флетч, а если временной ловушки в расщелине не окажется? Если нам не удастся вернуться?

        - Как-нибудь проживем.
        Мы вышли из двери и направились вниз по склону холма. Впереди, за пшеничным полем, сверкала река; вдалеке виднелся окруженный садом дом, в котором лежал двуглавый мертвец.

        - Я не надеюсь на временную ловушку,  - сказала Синтия.  - Тени - не ученые, с ними каши не сваришь. Обещали переместить нас во времени на долю секунды, а забросили вон куда.
        Я чуть было не выругался. Нашла время для таких рассуждений, черт бы ее побрал!
        Синтия схватила меня за руку. Я обернулся.

        - Флетч,  - пробормотала она,  - но как же нам быть, если временная ловушка не сработает?

        - Сработает,  - ответил я.

        - А если нет?

        - Тогда,  - сказал я,  - мы вычистим вон тот дом внизу и поселимся в нем. Там есть инструменты. Мы соберем в саду семена и посадим другие сады. Мы будем рыбачить, охотиться - словом, жить.

        - И ты полюбишь меня, Флетч?

        - Да,  - сказал я,  - полюблю. Вернее, уже полюбил.
        Шагая через пшеничное поле, я думал о том, что страхи Синтии могут оказаться не напрасными. Вдруг О'Гилликадди и его приятели действовали по указке Кладбища? Когда я впрямую спросил О'Гилликадди, он уклончиво ответил, что Кладбище не в состоянии ни подкупить их, ни причинить им вред. Как будто он говорил правду, но где тому доказательства? О'Гилликадди с его способностью манипулировать временем был бы для Кладбища сущей находкой. Ведь перекинув нас во времени и отрезав нам все пути к возвращению, никакого постороннего вмешательства можно больше не опасаться.
        Я вспомнил розовый мир Олдена - нашего с Синтией Олдена. Я представил себе Торни, как он рассуждает о сгинувших в никуда анахронианах и проклинает недостойных искателей сокровищ, которые грабят древние поселения и лишают археологов возможности изучать былые культуры. С горечью в душе я припомнил свои собственные планы, припомнил, как хотел сочинить композицию о Земле. Синтия занимала в моих мыслях особое место. Она пострадала сильнее любого из нас. Вызвавшись передать мне письмо от старины Торни, она в итоге угодила в такой переплет, о котором не думала и не гадала.
        Если временной ловушки в расщелине не будет, нам придется поступить именно так, как я сказал. Иного выхода у нас нет. Однако мы с Синтией не приспособлены к такой жизни. А скоро вдобавок наступит зима, и, если мы хотим выжить, нам надо к ней подготовиться. Дождавшись весны, мы, быть может, что-нибудь придумаем.
        Я постарался отогнать эти мысли, не желая падать духом раньше времени, но они упорно возвращались. Ужасная перспектива словно зачаровывала меня.
        Мы спустились к реке и, двигаясь по ее берегу, дошли до оврага, что вел к расщелине, в которой мы прятались от бандитов. Никто из нас не проронил ни слова. По-моему, мы боялись заговорить.
        Миновав поворот, мы увидим желанный утес. Ждать осталось недолго. Скоро мы все узнаем.
        Мы миновали поворот - и остановились как вкопанные. У подножия утеса стояли две боевые машины. Ошибиться было невозможно. Мне кажется, я догадался бы о том, что они такое, в любом случае, даже если бы я в свое время не прислушивался к рассказам Элмера.
        Их размеры поражали воображение. Впрочем, будь они меньше, в них не уместилось бы все то вооружение, которым их напичкали. Они были футов по меньшей мере ста длиной, примерно вполовину этого расстояния шириной и футов двадцати или около того высотой. Они стояли бок о бок и выглядели весьма внушительно. В их уродстве ощущалась могучая сила. От одного взгляда на них по спине пробегала дрожь.
        Мы смотрели на них, а они разглядывали нас. Мы чувствовали на себе их взгляды.
        Одна из машин подала голос - определить, какая именно, было невозможно.

        - Не убегайте,  - сказала она,  - Вам не нужно нас бояться. Мы хотим поговорить с вами.

        - Мы не убежим,  - ответил я, подумав, что бежать было бы бессмысленно. Они моментально догонят нас, в этом я не сомневался.

        - Никто не хочет нас выслушать,  - чуть ли не жалобно продолжала машина.  - Все убегают от нас. А мы хотим подружиться с людьми, потому что мы сами - люди.

        - Мы вас выслушаем,  - пообещала Синтия,  - Что вы собираетесь нам рассказать?

        - Давайте сначала познакомимся,  - предложила машина,  - Меня зовут Джо, а его - Иван.

        - Меня зовут Синтия,  - ответила Синтия,  - а моего спутника - Флетчер.

        - Почему вы не убежали от нас?

        - Потому что мы не испугались,  - сказала Синтия.
        Я мысленно усмехнулся: на последних словах голос девушки предательски задрожал.

        - Потому что,  - добавил я,  - бежать не имеет смысла.

        - Мы - боевые ветераны,  - заявил Джо,  - Наша служба давно окончилась, и мы горим желанием помочь людям восстановить планету. Мы много странствовали. Те несколько человек, которых мы встретили, отказались от нашей помощи. Честно говоря, нам показалось, что они питают к нам отвращение.

        - Их можно понять,  - сказал я.  - Вы крепко насолили им в дни войны.

        - Мы никому не насолили,  - возразил Джо.  - Мы не сделали ни единого выстрела - ни он, ни я. Война подошла к концу прежде, чем мы успели повоевать.

        - Как давно это случилось?

        - По нашим собственным подсчетам, немногим больше полутора тысяч лет назад.

        - Вы уверены?  - спросил я.

        - Абсолютно,  - ответил Джо.  - Если потребуется, мы можем вычислить дату с точностью до дня.

        - Не стоит,  - сказал я.  - Полторы тысячи лет меня вполне устраивают.  - Значит, добавил я про себя, доля секунды О'Гилликадди обернулась восемьюдесятью с хвостиком столетиями!

        - Скажите,  - спросила Синтия,  - помнит ли кто-нибудь из вас робота по имени Элмер?

        - Элмер?

        - Да, Элмер. Он говорил нам, что руководил строительством последней из боевых машин.

        - Откуда вы знаете Элмера? Где он?

        - Мы познакомились с ним в будущем,  - ответил я.

        - Так не бывает,  - возразил Джо.  - Нельзя знакомиться в будущем.

        - Это долгая история,  - сказал я.  - Мы расскажем ее вам как-нибудь в другой раз.

        - Нет, сейчас,  - уперся Джо.  - Элмер - мой старинный друг. Он работал надо мной, не над Иваном. Иван - русский.
        Мне стало ясно, что обещаниями от него не отделаешься. Иван до сих пор не издал ни звука, зато Джо тараторил за двоих. Отыскав тех, кто наконец-то согласился его выслушать, он, как видно, намерен был выговориться за все годы вынужденного молчания.

        - Вы там, мы тут; так не годится,  - проговорил Джо,  - Заходите-ка.
        В лобовой части одной из машин открылся люк, из которого выехала лесенка. В проеме люка виднелось небольшое освещенное помещение.

        - Каюта механиков,  - сообщил Джо.  - Находясь в ней, они могли спокойно заниматься ремонтом под защитой моей брони. По совести говоря, механикам с нами делать было нечего. Во всяком случае, ко мне они уж точно не прикасались. Когда в боевой машине что-нибудь разлаживалось, можно было с ходу утверждать, что поломка серьезная. Несерьезные мы исправляли сами. Те из нас, кто соглашался на ремонт, обычно представляли собой груду металла. Домой возвращались немногие; такова была традиция. Поднимайтесь на борт.

        - Думаю, все будет в порядке,  - сказала Синтия.
        Я не разделял ее уверенности.

        - Конечно в порядке,  - прогудел Джо.  - Каюта маленькая, но удобная. Если вы голодны, я могу вас накормить. Не очень, правда, вкусно, зато питательно. Меня оборудовали всем необходимым для приготовления легкой закуски - на случай, если механики проголодаются.

        - Нет, спасибо,  - ответила Синтия,  - Мы только недавно пообедали.
        По лесенке мы поднялись в каюту. В углу ее стоял столик, у стены примостилась кушетка, напротив нее возвышалась двухъярусная кровать. Мы уселись на кушетку. Джо не преувеличивал: каюта была тесная, но удобная.

        - Приветствую вас на борту,  - сказал Джо.  - Очень рад вашему присутствию.

        - Меня заинтересовала одна вещь,  - проговорила Синтия,  - Вы сказали, что Иван - русский.

        - Так оно и есть. Вы, наверное, думаете, раз русский - значит, враг. Когда-то он был моим врагом, а потом мы подружились. Когда меня проверили, загрузили оборудованием и боеприпасами, я через Канаду и Аляску направился к Берингову проливу, пересек его под водой и покатил в Сибирь. На связь с базой я выходил редко, чтобы меня не обнаружил противник. Мне поручено было уничтожить несколько объектов, но, как выяснилось, все они были нейтрализованы без моего участия. Вскоре после того, как я достиг первого объекта, связь с базой прервалась и уже не возобновлялась. Прервалась, и все. Сначала я решил, что произошло временное нарушение связи, а затем пришел к выводу, что причина куда серьезнее. Быть может, моя страна потерпела поражение; быть может, военные центры зарылись еще глубже под землю. Как бы то ни было, сказал я себе, свой долг я исполню до конца. Я был патриотом, натуральным ура-патриотом. Вы понимаете меня?

        - Я изучала историю,  - ответила Синтия,  - Поэтому я вполне понимаю вас.

        - Я двинулся дальше. Все мои цели оказались уничтоженными, так что я занялся поиском, как тогда выражались, вероятного противника. Я прослушивал эфир, надеясь уловить сигналы секретных военных баз. Но сигналов не было - ни наших, ни вражеских. И вероятного противника тоже не было. По пути мне попадались группки людей; завидев меня, они бросались врассыпную. Я не преследовал их. На роль противника они не годились. Не станешь же тратить ядерный заряд на то, чтобы поразить горстку людей,  - в особенности если их смерть не обеспечит тебе тактического преимущества. Я проезжал по разрушенным городам, в которых обитали остатки человечества. Я видел огромные воронки в несколько миль в поперечнике; меня окутывали клубы ядовитого тумана; под мои колеса стелилась выжженная до основания земля, на которой не росло ни травинки и лишь кое-где мелькали чахлые деревца. Я не могу передать вам своих чувств, не могу описать, как это все выглядело. Наконец я повернул обратно и не спеша направился домой. Торопиться теперь было некуда, и мне о многом надо было поразмыслить. Я не стану излагать вам своих мыслей. Скажу
только, что патриот во мне умер. Я излечился от патриотизма.

        - Мне вот что непонятно,  - сказал я.  - Я знаю, что в вашем мозгу заключено сознание нескольких людей. Вы же все время говорите о себе в единственном числе.

        - Когда-то,  - ответил Джо,  - нас было пятеро. Пятеро тех, кто согласился пожертвовать телом и статусом человека ради того, чтобы наделить сознанием боевую машину. Среди нас был весьма известный ученый, профессор математики; среди нас был военный, генерал и опытный полководец. Остальные трое были: астроном с хорошей репутацией, биржевой брокер на покое и, как ни странно, поэт.

        - Значит, вы поэт?

        - Нет,  - возразил Джо.  - Я не знаю, кто я. Впятером мы составили единое целое. Наши сознания нераздельны. Порой я отождествляю себя с одним или с другим членом пятерки, но это все равно получается отождествление с самим собой.
        Я - единое целое и в то же время - каждый из пяти. Правда, чаще всего я - один. В мозгу Ивана заключены четыре человеческих сознания, но большей частью он, подобно мне, ощущает себя единым целым.

        - Мы совсем забыли про Ивана,  - спохватилась Синтия.  - Ему, наверное, обидно, что мы не даем ему вставить ни словечка.

        - Ничуть,  - сказал Джо,  - Он нас очень внимательно слушает. Если бы он захотел, он бы заговорил - сам или через мои динамики. Верно, Иван?

        - Ты хорошо рассказываешь, Джо,  - прогудел низкий, басовитый голос.  - Не отвлекайся.

        - Ну вот,  - продолжил рассказ Джо,  - я повернул домой. Каким-то образом меня занесло в прерию, которая тянулась на многие мили. Кажется, ее называют степью. Она была неприветливой и однообразной, и ей не было видно ни конца ни края. Там мы и встретились со стариной Иваном. Сперва я различил черное пятнышко на горизонте, а телескопическая оптика сообщила мне, что приближается враг. Правда, к тому времени я начал воспринимать термин «враг» как бессмысленный набор звуков. Я испытал не ненависть, а радость оттого, что в степи нашелся кто-то, похожий на меня. По словам Ивана, он почувствовал то же самое. Но ни один из нас не мог проникнуть в мысли другого. Мы принялись маневрировать, используя все известные нам уловки. Пару раз я мог подстрелить Ивана, но что-то удержало меня от этого. Иван, будучи по-русски скрытным, упорно не желает признавать того, что он не единожды пощадил меня, но я уверен, что так оно и было. Боевая машина его класса обязана была перехитрить противника. Ну да ладно; мы кружили по степи день или два, пока не сообразили, что пора кончать валять дурака. И я сказал: «Слушай, давай
прекратим тянуть волынку. Мы прекрасно понимаем, что никому из нас не хочется сражаться. Мы с тобой, быть может, единственные уцелевшие в войне боевые машины. Война закончилась, нам нечего делить, так почему бы нам не подружиться?» Старина Иван не стал возражать и согласился - не сразу, правда, но согласился. Мы покатили навстречу друг другу, и наши носы соприкоснулись. Не знаю, сколько времени мы провели в степи - дни, месяцы, а может быть, годы. Ничто нас не отвлекало.
        Мир не нуждался в боевых машинах. Уткнувшись друг в дружку носами, мы застыли посреди этой богом забытой степи. Мы были единственными живыми существами на много миль вокруг. Мы вели долгие разговоры и под конец сошлись настолько, что научились понимать один другого без слов.
        Мне было хорошо в степи рядом с Иваном. Мы ничего не делали, ни о чем не думали и ничего не говорили. Нам хватало того, что мы вместе, что мы больше не одиноки. Вам, должно быть, покажется странным, что две неуклюжие, уродливые боевые машины подружились между собой, но ведь мы были машинами и одновременно - человеческими существами. Тогда нас как единых целых еще не существовало. Пять сознаний в моем мозгу, четыре сознания в мозгу Ивана, и все они принадлежали интеллигентным и высокообразованным людям, которым было о чем поговорить.
        Однако в конце концов безделье нам наскучило. Нам захотелось приносить пользу. Мы подумали, что, если люди оправились от войны, им потребуется самая разнообразная помощь. Мы обладали достаточной смекалкой, и каждый из нас девятерых был источником знаний, которым требовалось всего лишь найти выход.
        Иван сказал, что на запад ехать бесполезно. С Азией покончено, сказал он, и с Европой, которую он исколесил вдоль и поперек,  - тоже. Люди, которые там остались, опустились до уровня дикарей, и их было слишком мало для того, чтобы всерьез заводить речь о воссоздании экономической базы общества. Поэтому мы направились на восток, в Америку. Здесь мы обнаружили несколько малочисленных общин, члены которых понемногу набирались умения и знаний; им вот-вот могла понадобиться наша помощь. Однако до сих пор мы так никому и не помогли. Люди не желали нас слушать. Стоило нам показаться, как они с воплями разбегались в разные стороны и, как мы их ни увещевали, не соглашались принять нашу помощь. Вы первые, кто выслушал нас.

        - Вся беда в том,  - проговорил я,  - что с нами говорить без толку. Мы не из этого времени. Мы из будущего.

        - Припоминаю,  - сказал Джо.  - Вы утверждали, что познакомились с Элмером в будущем. А где Элмер сейчас?

        - Сейчас он путешествует среди звезд.

        - Среди звезд? И чего старине Элмеру не сидится…

        - Послушайте,  - перебил я.  - Я попробую вам объяснить. Когда люди поняли, что Земля умирает, многие из них покинули планету. Они отправились в космос. Экипажи и пассажиры звездолетов были основателями бесчисленного множества колоний. В колонисты набирали образованных, умелых, знающих людей - людей, способных основать колонию на другой планете. А необразованные и неумехи остались на Земле. Вот почему им столь необходима ваша помощь, и вот почему они, скорее всего, от нее отказываются. На Земле остались лоботрясы и те, у кого вечно все валится из рук…

        - Но старина Элмер не человек…

        - Зато отличный механик. Колонистам нужны были роботы вроде него, поэтому они забрали Элмера с собой.

        - Элмер очутился в будущем, люди бежали в космос,  - пробормотал Джо,  - Чрезвычайно любопытно. Однако как попали сюда вы? Вы обещали рассказать нам об этом. Мы слушаем.
        Ни дать ни взять - вечер в семейном кругу. Все друг друга знают, все друг друга любят. Джо - чудесный парень, да и Иван тоже ничего. В первый раз за все время пребывания на Земле мне было по-настоящему хорошо.
        Мы рассказали машинам о наших приключениях. Сначала говорил я, потом Синтия, потом снова я. Мы рассказали им все как на духу.

        - Кладбище - дело будущего,  - проговорил Джо.  - Пока на Земле нет ни намека на Кладбище.

        - Оно обязательно появится,  - сказал я.  - К сожалению, я не знаю даты его основания. Быть может, не узнаю никогда.
        Синтия покачала головой.

        - Я тоже,  - сказала она.

        - Что меня радует,  - заметил Джо,  - так это смазка. Наша в скором времени выйдет. Мы надеялись отыскать людей, которые смогли бы достать нам смазки, пускай даже неочищенной,  - мы бы рафинировали ее и использовали. Но с людьми нам не везло.

        - Вы получите смазку от Кладбища, рафинированную и готовую к употреблению,  - ответил я,  - Она будет того сорта, который вам требуется. Однако я прошу вас: не соглашайтесь на цену, которую они запросят.

        - Мы не согласимся,  - пообещал Джо.  - Они кажутся мне отъявленными мошенниками.

        - Точно,  - подтвердил я,  - А теперь нам пора идти.

        - На встречу с будущим?

        - Да,  - отозвался я,  - Если все получится, было бы просто здорово встретить вас там. Как по-вашему?

        - Назовите нам год и день,  - сказал Джо.
        Я исполнил его просьбу.

        - Мы будем вас ждать,  - проговорил он.
        Едва мы подошли к лестнице, он сказал:

        - Послушайте, если временная ловушка не сработает или если ее там нет, зачем вам возвращаться в ту хижину? Куча грязи, мертвец опять же, ну и все остальное. Приходите к нам. Условия, конечно, не ахти, но мы будем вам рады. Зимой мы можем отправиться на юг…

        - Спасибо,  - поблагодарила Синтия.  - Мы не откажемся.
        Спустившись по лестнице, мы направились прямиком к заветной расщелине. У входа в нее мы остановились и оглянулись. Наши друзья развернулись к нам лицом. Мы помахали им и вошли в расщелину.
        Знакомая приливная волна нахлынула на нас, а когда она спала, мы испытали настоящий шок.
        Ибо мы очутились не в каменистом овраге, а на Кладбище.
        Глава 19

        Утес был точно таким, каким он нам запомнился, и все так же лепились к его поверхности чахлые кедры. Все было на месте - и холмы, и равнина между ними. Однако естественность исчезла. Берега ручья оделись каменными плитами; трава у подножия утеса была аккуратнейшим образом подстрижена. Повсюду виднелись ряды надгробных памятников; тут и там были посажены вечнозеленые кустарники и тис.
        Синтия прижалась ко мне, но я даже не взглянул на нее. В тот момент мне меньше всего хотелось на нее смотреть.

        - Тени снова напортачили,  - сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо.
        Сколько времени потребовалось Кладбищу, чтобы разрастись от своих прежних границ до этого оврага? Несколько столетий, не иначе; быть может, нас перебросило в будущее на столько, на сколько раньше отшвырнуло в прошлое.

        - Неужели они в самом деле такие простофили?  - проговорила Синтия,  - Один раз можно было ошибиться, но не дважды же подряд!

        - Они продали нас,  - заявил я.

        - Они могли продать нас, отправляя в прошлое,  - возразила Синтия,  - Или теперь по второму разу? Нет, если бы они хотели избавиться от нас, они бы оставили нас там. И никакой временной ловушки в расщелине бы не было. Нет, Флетч, ты не прав.
        Поразмыслив немного, я вынужден был с ней согласиться.

        - Значит, всему виной их бестолковость,  - проворчал я.
        Мы осмотрелись.

        - Лучше бы мы остались с Иваном и Джо,  - буркнул я,  - У нас было бы где жить, и мы могли бы вволю поездить по свету. Ребята они неплохие. Понятия не имею, чего нас сюда потянуло.

        - Я не заплачу,  - проговорила Синтия,  - Ни за что не заплачу. Но мне хочется разрыдаться.
        Меня подмывало заключить ее в объятия, однако я не стал этого делать. Если я прикоснусь к ней, она наверняка ударится в слезы.

        - Пойдем прогуляемся к домику Душелюба,  - предложил я,  - Вряд ли, конечно, он сохранился. Должно быть, Кладбище попросту снесло его.
        Идти по оврагу было легко. Впечатление было такое, словно ступаешь по ворсистому ковру. Земля под ногами была ровной, и ни через какие валуны перелезать не надо. Куда ни посмотри - ряды могил, кустарник и тисовые деревья.
        Я мимоходом пригляделся к датам на надгробиях. Определить, свежая передо мной могила или нет, было, разумеется, невозможно, однако даты свидетельствовали о том, что нас забросило в будущее столетий на тридцать позже того времени, в которое мы рассчитывали попасть. Синтия почему -то не обратила на даты внимания, а я решил ничего ей не говорить. Хотя кто знает? Быть может, она молчала, чтобы в свою очередь не расстраивать меня?
        Мы вышли к реке. Она ничуть не изменилась, за исключением того, что деревья, которые раньше росли на ее берегах, уступили место торжественному однообразию кладбищенских монументов.
        Я смотрел на реку и размышлял о том, как природа, несмотря на все ухищрения человека, умудряется сохранить самое себя. Река величаво катила свои воды по равнине между холмами, и никто не в силах был замедлить ее бег…
        Синтия сжала мою ладонь.

        - Флетч,  - воскликнула она радостно,  - разве не там мы обнаружили домик Душелюба?
        Она указывала рукой на небольшую возвышенность на берегу реки. Поглядев туда, я невольно присвистнул. Откровенно говоря, в открывшемся мне пейзаже не было ничего особенного, если не считать его удивительной красоты. Картина переменилась настолько, что у меня захватило дух. С тех пор, как мы побывали тут, прошло (для нас) лишь несколько часов. Тогда здесь была самая настоящая глушь. Густой лес спускался к реке, из-за деревьев едва виднелась крыша дома, где лежал двуглавый мертвец, да возвышались над речной долиной лысые вершины холмов. Теперь же местность приобрела благородный и цивилизованный вид, а там, где стоял когда-то невзрачный домик, хозяин которого накормил нас вкусным обедом, я увидел здание, напоминавшее воплотившуюся в реальность мечту. Его белокаменные стены казались буквально невесомыми. Оно было невысоким, но никак не приземистым. Каждое из трех крылец поддерживали изящные колонны, которые на расстоянии выглядели тонкими, как карандаши. Сверкающие в лучах солнца окна опоясывали здание по всему периметру. С холма вниз к реке сбегала длинная лестница.

        - Ты думаешь…  - проговорила Синтия, запнувшись на середине фразы.

        - Нет, не Душелюб,  - ответил я,  - Он бы никогда такого не построил.
        Душелюб предпочитал осторожность, скрытность, осмотрительность. Он шнырял по округе, прилагая все силы к тому, чтобы остаться незамеченным, и похищая из-под носа у людей артефакты (вернее, предметы, что станут впоследствии артефактами), которые расскажут потом о жизни тех, от кого он прятался.

        - Но дом его стоял именно там.

        - Стоял,  - подтвердил я, не зная, что еще сказать.
        Неторопливо, не сводя глаз со здания на холме, мы подошли к началу лестницы. На речном берегу находилась обнесенная камнями площадка, вокруг которой посажены были, разумеется, вечнозеленый кустарник и тис.
        Взявшись за руки, точно пара испуганных детишек перед поразившей их воображение вещью, мы разглядывали белокаменную лестницу, что вела к чудесному зданию на холме.

        - Знаешь, что она мне напоминает?  - спросила Синтия,  - Лестницу в небеса.

        - Как это?  - не понял я.  - Разве ты видела лестницу в небеса?

        - Нет, но она очень похожа на описания в древних книгах. Только вот что-то ангельских труб не слышно[Имеется в виду следующее место из Ветхого Завета: «Иаков же вышел из Вирсавии и пошел в Харран. И пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце… И увидел во сне: лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней…» (Бытие 28:
0-12).] .

        - Ты без них как-нибудь обойдешься?

        - Попробую,  - ответила она.
        Интересно, подумалось мне, что привело ее в столь легкомысленное настроение? Что касается меня, то я был зол на призраков и пребывал в некоторой растерянности. Красота пейзажа радовала глаз, но мне не понравилось, что здание со сверкающими окнами построили на том месте, где стоял раньше домик Душелюба. Правда, вполне логично было бы заключить, что между ними существует какая-то связь, но, как я ни напрягал мозги, никакой связи мне обнаружить не удалось.
        Лестница оказалась длинной и довольно крутой. Мы поднимались по ней в гордом одиночестве. За нами никто не наблюдал, хотя несколько минут назад на одном из крылец дома я заметил группу из трех или четырех человек.
        Закончилась лестница еще одной площадкой, намного больше той, которая была внизу. Мы пересекли ее и направились к центральному крыльцу. Если издалека здание выглядело прекрасным, то вблизи оно ошеломляло своей красотой. Белоснежный камень, изящные обводы стен; при взгляде на него возникало своеобразное, я бы сказал, благоговейное впечатление. Надписи над входом, которая объясняла бы назначение здания, не было. Помнится, я без особого интереса подумал о том, чем же оно может быть.
        Входная дверь открывалась в фойе, где царила та звонкая тишина, которая обычно встречает посетителей музеев и картинных галерей. Посреди залы, залитый ярким светом ламп, помещался под стеклянным колпаком какой-то предмет. У двери во внутренние помещения здания застыли в карауле двое охранников; я принял их за охранников потому, что они были в форме. Из глубины дома доносилось шарканье ног и слышались приглушенные голоса.
        Мы приблизились к колпаку. Под ним находился тот самый кувшин, который показывал нам за обедом анахронианин! Я узнал его сразу: никакой другой воин не мог столь удрученно опираться на щит, никакое другое сломанное копье не могло выразить такого отчаяния от проигранной битвы.
        Синтия, которая нагнулась к колпаку, чтобы получше рассмотреть кувшин, выпрямилась.

        - То же самое клеймо,  - проговорила она.  - Взгляни.

        - Ты уверена? Ведь ты не понимаешь по-гречески. Или понимаешь?

        - Нет, не понимаю. Однако на клейме можно разобрать имя, Никостенес. Значит, клеймо должно читаться так: «Никостенес изготовил меня».

        - Он мог наделать таких кувшинов без счета,  - возразил я. В меня словно вселился бес противоречия; я отказывался признать очевидное - что именно этот кувшин мы видели на буфете в доме Душелюба.

        - Конечно мог,  - согласилась Синтия.  - Наверное, он был прославленным мастером. Мне кажется, его кувшин был в своем роде шедевром. Потому-то Душелюб и позаимствовал его для коллекции. Шедевры же неповторимы. Быть может, наш горшечник вылепил его для кого-то из великих современников…

        - Например, для Душелюба.

        - Может, и для него,  - сказала Синтия.
        Я так увлекся созерцанием кувшина, что не заметил подошедшего к нам охранника.

        - Прошу прощения,  - отчеканил он,  - Вы, должно быть, Флетчер Карсон?
        Расправив плечи, я поглядел на него.

        - Да,  - сказал я,  - но откуда вам…

        - А ваша спутница - мисс Лансинг?

        - Верно.

        - Соблаговолите следовать за мной.

        - Подождите,  - запротестовал я.  - С какой стати?

        - С вами хочет поговорить ваш старый друг.

        - Что за чушь!  - воскликнула Синтия.  - У нас тут нет никаких друзей.

        - Я вынужден повторить приглашение,  - негромко произнес охранник.

        - Не Душелюб же?  - пробормотала Синтия.

        - Человечек с лицом тряпичной куклы и перекошенным ртом?  - справился я у охранника.

        - Нет,  - ответил он.  - Ничуть не похоже.
        Нам не оставалось ничего другого, как последовать за ним.
        Он повел нас по длинному коридору, вдоль стен которого расставлены были столики с экспонатами, причем рядом с каждым из предметов лежала пояснительная табличка. Однако охранник шел быстрым шагом, так что возможности задержаться и оглядеться у меня не было. Подведя нас к ничем не примечательной двери, он постучал. Чей-то голос пригласил зайти.
        Он распахнул дверь, пропустил нас и закрыл ее за нами, сам оставшись снаружи. Стоя у порога, мы разглядывали сидевшее за столом существо - не человека, а именно существо.

        - Вот и вы,  - сказало оно.  - Долгонько же вы добирались. Я уже начал было опасаться, что вы не придете, что наш план пошел насмарку.
        У существа была металлическая голова, прикрепленная к слабому, металлическому же подобию человеческого тела. С нами разговаривал робот, который при всем при том был ни капельки не похож на прежде виденных мною роботов. Он разительно отличался от Элмера да и от любого другого нормального робота. Он представлял собой металлическую пародию на человека.

        - Хватит морочить нам голову,  - не выдержал я,  - Охранник обещал нам встречу со старым другом. Позвольте спросить…

        - Разумеется,  - перебил меня робот.  - Мы знакомы с вами давным-давно. Вам трудно узнать меня, поскольку я существенно изменил свой внешний вид, но для вас я - все тот же Рамсей О'Гилликадди.
        Я чуть было не расхохотался ему в лицо.

        - Мистер О'Гилликадди,  - проговорила Синтия,  - ответьте, пожалуйста, на один вопрос. Сколько было металлических волков?

        - Ну, это просто,  - заявил О'Гилликадди.  - Их было трое. Элмер расправился с двумя, так что уцелел лишь один.  - Он указал на кресла перед столом.  - Присаживайтесь. Вы убедились, что я - это я, и нам пора приступить к делу.
        Мы сели.

        - Я от души рад приветствовать вас,  - сказал он.  - Мы тщательно все продумали, и ошибки как будто быть не могло, но в темпоральных вопросах не застрахован никто. При мысли о том, что могло бы произойти, если бы вы не появились здесь, меня начинает бить дрожь. Хорошо, что вы не знаете того, что известно мне. Короче говоря, тут ничего бы не было, хотя, если рассуждать здраво…

        - Под «тут» вы имеете в виду ваш музей?  - спросил я.  - Музей, в котором хранится коллекция Душелюба?

        - Так вы знаете про Душелюба?

        - Скорее, догадываемся.

        - Ну да, ну да,  - проговорил О'Гилликадди.  - Вы очень сообразительны.

        - А где Душелюб сейчас?  - поинтересовалась Синтия,  - Мы надеялись встретить его здесь.

        - Убедившись в том, что его собрание артефактов, в том числе и богатейшая коллекция, хранившаяся в балканских пещерах, передано в музей,  - сообщил О'Гилликадди,  - он отбыл на планету Олден, с тем чтобы возглавить археологическую экспедицию на свою родную планету. Не получив за много лет ни единой весточки с родины, он пришел к выводу, что его раса прекратила существование по одной из тех причин, которые обычно приводят к исчезновению расы. Пока никаких сообщений об экспедиции не поступало. Мы ожидаем их с нетерпением.

        - Мы?

        - Я и мои собратья-тени.

        - Вы что, все теперь такие?

        - Разумеется,  - ответил он,  - Это входило в условия соглашения. Однако я забыл, что вам ничего не известно о договоре. Позвольте мне рассказать вам.
        Естественно, мы не возражали.

        - Дело обстоит следующим образом,  - заговорил он,  - Мы отправим вас в ваше настоящее, в тот темпоральный момент, в который вы рассчитывали прибыть, войдя во временную ловушку…

        - Вы напортачили тогда,  - перебил я,  - и наверняка напортачите снова, и…
        Он поднял металлическую ладонь.

        - Мы не напортачили,  - сказал он.  - Мы сделали то, что намеревались сделать. Мы перебросили вас сюда потому, что иначе наш план не сработал бы. Не очутившись здесь и не получив необходимых сведений, вы бы не имели представления о том, как вам надлежит себя вести. А теперь вы вернетесь во всеоружии.

        - Подождите-ка!  - воскликнул я,  - Вы все запутали. Я не вижу смысла…

        - Смысл есть,  - заверил меня О'Гилликадди.  - Он заключается в том, что мы перекинули вас из далекого прошлого в наше сегодня для того, чтобы вы ознакомились с планом; затем мы отошлем вас в ваше настоящее, где вы осуществите задуманное, что приведет к тому будущему, в котором вы сейчас находитесь.
        Я вскочил и стукнул кулаком по столу.

        - Хватит пудрить нам мозги!  - гаркнул я,  - Что вы тут плетете насчет времени? Каким это образом мы очутились в будущем, которое не наступит, пока мы чего-то там не сделаем в нашем настоящем?
        О'Гилликадди, казалось, излучал самодовольство.

        - Разумеется, вам трудно уловить суть идеи с ходу,  - великодушно признал он,  - Но, поразмыслив, вы поймете, что к чему. Мы собираемся переместить вас обратно во времени…

        - Промахнувшись на пару тысячелетий,  - съязвил я.

        - Вовсе нет,  - возразил О'Гилликадди.  - Мы больше не полагаемся на свои способности. Попадание в яблочко гарантируется, поскольку в наше распоряжение, согласно одному из пунктов договора, предоставили темпоральный селектор, который выполняет переброску во времени с точностью до доли секунды.

        - Вы часто упоминаете о плане и о договоре,  - сказала Синтия,  - Объясните нам, пожалуйста, что вы имеете в виду.

        - Охотно,  - ответил О'Гилликадди,  - Мы отправим вас в ваше темпоральное настоящее, где вы встретитесь с Максуэллом Питером Беллом и…

        - И Максуэлл Питер Белл вышвырнет меня из окошка,  - докончил я.

        - Он не посмеет,  - сказал О'Гилликадди,  - если вас будут сопровождать две боевые машины с полным боезапасом. Их присутствие в корне изменит ситуацию.

        - Но откуда вы знаете, что боевые машины…

        - Вы ведь назначили им встречу в определенном месте в определенный день, не так ли?

        - Так,  - ответил я.

        - Ну вот. Вы зайдете к Максуэллу Питеру Беллу и скажете ему, что у вас есть доказательства того, что он прячет на Кладбище контрабандные артефакты и что…

        - Но контрабанда артефактами не преследуется законом.

        - К сожалению, вы правы. Однако представьте себе, какое пятно будет посажено на безупречную репутацию «Матери-Земли»! Речь идет не просто о непорядочности чиновников, а о нечистоплотности фирмы как таковой. Сокровища вместо покойников - это вам не шутка. От подобного удара они вряд ли оправятся.

        - Пожалуй,  - нехотя признал я.

        - Вы объясните ему, причем убедитесь, что он понял вас как надо, что вы, быть может, воздержитесь от обнародования фактов, если он согласится выполнить следующие условия.
        И О'Гилликадди принялся загибать пальцы.

        - Кладбище передает Олденскому университету все имеющиеся у него артефакты, не утаив ни единого из них, и обязуется в дальнейшем не заниматься контрабандой. Кладбище осуществляет доставку артефактов на Олден и открывает регулярное пассажирское сообщение с Землей, устанавливая цены на билеты в соответствии с принятыми на других галактических линиях расценками и обеспечивая сравнительно недорогое проживание туристам и паломникам, которые пожелают посетить Землю. Кладбище основывает и обязуется поддерживать в порядке музей для хранения коллекции артефактов историка Ронекса с планеты Абернакс, каковую коллекцию он собирал в течение многих веков. Кладбище…

        - Душелюб,  - проговорила Синтия.

        - Душелюб,  - подтвердил О'Гилликадди.  - Продолжая перечень…

        - Мне вот что не дает покоя,  - перебила Синтия,  - Почему волк сначала гнался за нами, а потом…

        - Потому,  - ответил О'Гилликадди,  - что волк - один из роботов Душелюба, которого тому удалось внедрить в кладбищенскую стаю. По совести говоря, Душелюб приложил руку ко всему, что происходило на Земле. Вы позволите мне продолжить?

        - Пожалуйста, пожалуйста,  - отозвалась Синтия.
        О'Гилликадди вернулся к загибанию пальцев.

        - Кладбище финансирует исследовательскую программу и изыскивает материалы, необходимые для создания надежной системы темпоральных перемещений. Кладбище также финансирует другую программу, а именно по разработке метода переселения человеческой сущности в мозг робота; первыми переселению должны подвергнуться обитатели Земли, известные под именем теней…

        - Вот как вы…  - заметила Синтия.

        - Вот как я приобрел свой нынешний вид. Но пойдем дальше. Кладбище соглашается на создание галактической контрольной комиссии, которая не только будет следить за соблюдением условий данного договора, но и получит право проверять отчетность Кладбища и в случае необходимости вмешиваться в его деятельность.
        Он закончил.

        - Все?  - спросил я.

        - Вроде бы да,  - ответил он.  - Вроде бы мы ничего не забыли.

        - Надеюсь,  - сказал я,  - Дело за малым: добиться согласия Кладбища.

        - Я думаю, они согласятся,  - заявил О'Гилликадди.  - Вы же тут, не правда ли? И я тут, и музей, и темпоральный селектор ожидает вас.

        - Вы позаботились обо всем,  - в голосе Синтии слышались презрение и гнев,  - И забыли только о композиции Флетчера! Как вы могли о ней забыть? Ведь если бы не его мечта, ничего бы не случилось! Вы и представить себе не можете, как он ждал…

        - Я предвидел ваш вопрос,  - сообщил О'Гилликадди,  - Если вы ничего не имеете против того, чтобы пройти в просмотровый зал…

        - Вы хотите сказать…

        - Да-да. Вы с Бронко поработали на славу, мистер Карсон. Вы создали шедевр, который пережил века.
        Я смятенно покрутил головой.

        - Что с вами, мистер Карсон?  - встревожился О'Гилликадди,  - Разве вы не рады?

        - Да как вы можете такое ему предлагать?  - вскричала Синтия; в глазах ее сверкали слезы,  - Вы же все испортите! Неужели вы хотите, чтобы он увидел, услышал и почувствовал то, чего еще не успел создать? Зачем, зачем вы ему сказали? Теперь он все время будет помнить о том, что должен сочинить шедевр! Он же об этом и не думал, он надеялся, что у него получится не хуже, чем у других, и все, а вы…
        Я взял ее за руку.

        - Не переживай так,  - проговорил я,  - Забыть я, конечно, не забуду, но со мной будет Бронко. Он не даст мне бездельничать.

        - Ну что ж,  - заметил О'Гилликадди, поднимаясь,  - прежде чем вы вернетесь в свое время, вас хотели бы повидать ваши друзья.
        Карикатурно покачиваясь, он вышел из комнаты. Следом за ним мы миновали коридор и пересекли фойе.
        Они дожидались нас, выстроившись в ряд перед крыльцом, все пятеро: боевые машины, Элмер, Бронко и волк.
        В неловком молчании мы глядели на них, а они - на нас.

        - Мы будем ждать вас там,  - подал наконец голос Элмер.  - Мы все будем ждать вас там.

        - Что касается боевых машин, мы сами просили их встретить нас,  - сказала Синтия.  - Однако вы…

        - Нас привел волк,  - перебил Бронко.

        - Волк?  - удивился я.  - Как это ему удалось? Вы расправились с двумя его товарищами, а его, значит, не тронули?

        - Он хитер как лиса,  - ответил Бронко,  - Он начал играть с нами. То вертелся вокруг, то падал на спину и болтал лапами в воздухе, то скалил зубы. Мы решили, что он добивается того, чтобы мы пошли за ним. Он был так настойчив!
        Волк оскалил зубы.

        - Пора,  - сказал О'Гилликадди.  - Нам только хотелось, чтобы вы убедились, что они будут ждать вас.
        Он повел нас обратно в дом.

        - Для тебя скоро все закончится,  - заметил я, обращаясь к Синтии.  - Ты вернешься на Олден и обрадуешь Торни…

        - Я не собираюсь возвращаться,  - отрезала она.

        - То есть как?

        - Разве вам с Бронко не требуется подмастерье?

        - Пожалуй, требуется,  - кивнул я.

        - Флетч, ты помнишь свои слова, сказанные там, в прошлом? Ты обещал полюбить меня. Так вот, я заставлю тебя сдержать обещание.
        Я сжал ее ладонь.
        Заставлять меня было ни к чему.
        ИГРУШКА СУДЬБЫ

        Глава 1

        Город был белым. Пуританским холодом и отрешенностью, недосягаемой для суетной жизни, отдавала эта белизна.
        И над всем высились деревья - я увидел их, когда мы, скользя по наводящему лучу, пойманному далеко в космосе, приблизились к посадочному полю. Именно деревья поначалу навели меня на мысль, что тут - сельская местность. Возможно, сказал я себе, это такая же беленькая деревушка, какие встречаются в Новой Англии, на Земле,  - уютно расположившаяся в долине, с весело журчащим ручьем и осенним пламенем рассыпанных по холмам кленов.
        Я смотрел на нее благодарно и немного удивленно. Вот где, думал я, славное место! Тихое, мирное… Существа, построившие такую деревушечку, наверняка уж не подвержены особым вывертам и бзикам, которыми так часто поражают обитатели неизвестных планет…
        Но деревушкой, о которой я размечтался, тут даже не пахло. Деревья - кто мог ожидать такого?  - возвышались над башнями, охватить взглядом которые можно было, лишь задрав голову!
        Город вздымался к небу могучим хребтом, не имеющим предгорий. Он окружал посадочное поле стадионным овалом непомерно высоких трибун и уже не сверкал, как совсем недавно, до того, как мы сели,  - а источал тихое мерцание, напоминавшее игру пламени свечи в дорогом фарфоре.
        И город был белым, и посадочное поле, и даже небо в своей линялой голубизне - почти белело. Белым было все, кроме гигантских деревьев.
        Моя шея устала поддерживать голову в неестественно запрокинутом положении, и только теперь, оглядевшись, я увидел вокруг удивительное множество кораблей. Их была уйма - во всяком случае, больше, чем обычно бывает даже на самых крупных космодромах Галактики. Корабли всевозможных форм и размеров роднил цвет, из-за которого-то я и не разглядел их сразу. Белизна кораблей была почти идеальным камуфляжем.
        Все сплошь белое, подумал я. Вся чертова планета - белая… Мерцающий город и поле с кораблями выглядели так, словно их из единой глыбы вырезал некий усердный мастер.
        И не было никаких признаков жизни. Ни намека на деятельность. Никто не спешил нам навстречу. Все вокруг было мертвым…
        Внезапно налетевший ветерок потрепал меня за куртку и тут же утих. Совершенно не было пыли. Ни пыли, которую мог бы поднять ветер, ни какого бы то ни было мусора вообще. Носком ботинка я потер грунт и не увидел следа. Поверхность была такой чистой, будто ее помыли всего час назад.
        Сзади послышался шум. Это со своим идиотским баллистическим ружьем спускалась по трапу Сара Фостер. Ружье билось о каждую ступеньку, норовя зацепиться.
        Опершись о мою протянутую руку, она ступила на грунт и принялась озираться. Я разглядывал классические черты ее лица, обрамленного роскошной копной рыжих волос, и в который раз поражался полному отсутствию тепла в этом совершенстве.
        Сара Фостер подняла руку, чтобы отбросить со лба прядь, вечно падающую - с тех пор, во всяком случае, как мы познакомились.

        - Чувствуешь себя букашкой…  - тревожно произнесла она.  - Как будто кто-то очень большой рассматривает тебя… Вы не ощущаете на себе взгляда?
        Я помотал головой. Никаких взглядов не ощущалось.

        - В любой момент,  - продолжала Сара,  - он может поднять свою ножищу и раздавить нас.

        - А что наша парочка?  - спросил я.

        - Тук собирается, а Джордж сидит с блаженным выражением лица и говорит, что он дома.

        - Ах ты боже мой!

        - Вы, я вижу, недолюбливаете его.

        - Да нет, тут другое… Я не в восторге от всей этой бессмысленной затеи. Джорджа можно и не замечать.

        - Тем не менее мы попали сюда именно благодаря ему.

        - Да-да… Надеюсь, хоть ему-то здесь понравится.
        А вот мне здесь не нравилось. Что-то подозрительное было в этой безмолвной белизне, что-то таилось в этой огромности. Почему никто так и не встретил нас? Ведь наводящий луч усадил корабль именно на это поле! И вдруг - никого… А деревья? Где это видано, чтоб деревья достигали такой высоты?
        Наверху что-то брякнуло, и, подняв голову, я увидел монаха Тука, уже спускающегося, и Джорджа Смита, который, отдуваясь, проталкивал в люк свои пышные телеса.

        - Как поскользнется сейчас - и как свернет себе шею!  - сказал я без особой тревоги.

        - Не должен,  - отозвалась Сара.  - Он крепко держится, и ему помогает Тук.
        Я зачарованно наблюдал, как монах заботливо направляет ноги слепого Смита.
        Итак, слепец и бродяга, корчащий из себя монаха, а также баба-охотник решили отправиться на поиски человека, существование которого, возможно, не более чем вымысел. И я поступил крайне мудро, связавшись с этими сумасшедшими…
        Спуск наконец-то счастливо завершился, и Тук, взяв Джорджа за руку, развернул его таким образом, чтобы лицо было обращено к городу. Сара сказала истинную правду насчет блаженного выражения. Счастливая улыбка Смита, словно приклеенная к лицу, выглядела нелепо.

        - Это именно то место, Джордж? Вы не ошиблись?  - спросила Сара, легко дотронувшись до него.
        Блаженное состояние сменилось экстазом, наблюдать который было жутковато.

        - Какие ошибки?!  - исступленно взвизгнул Смит,  - Мой друг здесь! Я слышу его и почти вижу! Я могу дотянуться до него!
        Он выбросил вперед свою короткую пухлую руку и принялся ею что-то искать.
«Что-то», однако, существовало лишь в его воображении.
        Да, это было чистейшим безумием - полагать, что слепой человек, пусть даже слышащий некий голос, способен провести корабль через тысячи световых лет, за галактический центр, к заранее им определенной планете. Слышит он - и пускай себе слышит! Подобных индивидов всегда хватало, но разве кто-то принимал их всерьез?..

        - Там город,  - сказала Сара,  - Огромный белый город и деревья, вытянувшиеся на высоту нескольких миль. Вы видите это?

        - Нет…  - обескураженно пробормотал Джордж.  - Я вижу другое… Никакого города и никаких деревьев… Я вижу…  - Он судорожно сглотнул слюну, лицо его напряглось, а руки возбужденно задвигались.  - Не могу вам сказать. Нет таких слов, чтобы передать это.

        - Что-то приближается к нам!  - воскликнул Тук, указывая пальцем в сторону города.
        - Непонятно, что именно… Какое-то поблескивание… Но оно явно приближается!
        Я посмотрел туда, куда указывал монах, и увидел не больше, чем видел он. То есть почти ничего. Едва уловимые искорки у самого основания городской стены.
        Сара отняла бинокль от глаз и передала его мне:

        - Что скажете, капитан?
        Мой вооруженный глаз поймал плывущее пятно, которое, увеличившись, распалось вдруг на части. Лошади?! Казалось совершенно невероятным, что там могут быть лошади, но ни на что другое это не походило! Белые - а какие же еще?  - лошади скакали к нам во весь опор! Очень странные, однако, это были лошадки, смешные… Они бежали как-то не так, не по правилам, совершенно несуразным аллюром, качаясь взад - вперед.
        Вскоре я уже мог различать детали… Эти лошади были лошадьми лишь условно! Уши торчком, раздутые ноздри, изогнутые шеи, гривы - все это присутствовало, но в каком-то застывшем виде! Будто нарисованное бездарным художником для календаря! А ноги отсутствовали вовсе. Вместо ног были качалки, передняя и задняя. Передняя чуть поуже. Качалки, не ударяясь одна о другую, поочередно выкидывались вперед - и лошадь танцевала туда же.
        Потрясенный, я вернул бинокль Саре:

        - Что-то невероятное… Вы не поверите…
        Лошади между тем приближались. Восемь совершенно одинаковых лошадей белой масти.

        - Карусель,  - бросила Сара.

        - Карусель?

        - Ну да! Механическое устройство, которое можно встретить в парках, на базарах - везде, где есть аттракционы…

        - Вообще-то,  - сказал я, несколько смутившись,  - мне приходилось сталкиваться с увеселениями иного рода, но конь-качалка был в детстве и у меня.
        Восьмерка наконец остановилась перед нами как… нет, не как вкопанная, а продолжая раскачиваться. Одно из этих странных созданий заговорило с нами на универсальном языке, сложившемся еще до того, как человечество две тысячи лет назад проклюнулось в космос.

        - Мы быть лошадки,  - сообщило оно.  - Явились принять вас. Меня зовут Доббин.
        Говоря это, лошадка продолжала раскачиваться, но все члены ее по-прежнему были неподвижны. Уши бодро торчали, и казалось, именно из них вылетают слова; резные ноздри пребывали в раздутом состоянии, а гриву будто сфотографировали при сильном ветре.

        - Какие они славные!  - громко умилилась Сара.
        Другой реакции я и не ждал. Она непременно должна была найти их славными.
        Доббин, никак не прореагировав на такое проявление чувств, продолжил свою речь:

        - Настоятельно рекомендуем поторопиться. Времени очень мало. Для каждого из вас есть верховая лошадка. Остальные четыре повезут поклажу.
        Не найдя чем восхититься в этой информации, я перебил кобылу:

        - А мы, между прочим, не любим, когда подгоняют. И если вас так поджимает время - переночуем на корабле. А в гости отправимся утречком.

        - Нет!  - вскричал Доббин чуть ли не яростно.  - Это исключено. С заходом солнца возникает большая опасность. Вы должны непременно находиться в укрытии.

        - Не понимаю, почему нужно упрямиться,  - пробормотал Тук, одергивая сутану.  - Я лично против того, чтобы торчать здесь всю ночь. Мы даже можем не брать наши вещи, если такая спешка. Вернемся за ними позже.

        - Багаж берем сразу,  - возразил Доббин,  - Утром не будет времени.

        - По-моему,  - сказал я, разозлившись,  - вы просто ужасно торопитесь. Если такое дело - поворачивайте оглобли и убирайтесь. Мы уж как-нибудь позаботимся о себе сами.

        - Капитан Росс,  - отчеканила Сара Фостер.  - Почему я должна топать в такую даль, когда мне предлагают нечто более приятное? Потому что вам под хвост попала вожжа?

        - Возможно, и вожжа,  - огрызнулся я.  - Но я не потерплю, чтобы всякие сопливые роботы мною командовали.

        - Мы быть лошадки,  - вежливо поправил Доббин,  - Мы не быть никакие роботы.

        - А чьи лошадки вы быть? Человеческие?

        - Я не понимаю вопроса.

        - Вас изготовили существа, похожие на нас, да?

        - Не знаю.

        - Черта с два ты не знаешь,  - сказал я и повернулся к Смиту,  - Джордж!

        - В чем дело, капитан?  - Слепой повернулся ко мне своим одутловатым, еще не утратившим экстатического выражения лицом.

        - В беседах с вашим другом когда-нибудь затрагивалась тема лошадок?

        - Лошадок? Вы, вероятно, имеете в виду непарнокопытных, которые…

        - Да нет, других. Тех, на которых качаются. Так вы говорили о них?

        - Впервые слышу о таких лошадках.

        - Ну как же! Ведь были у вас в детстве игрушки!

        - Были конечно,  - вздохнул Смит,  - Но не те, что вы думаете. Я ведь уже родился слепым, и потому игрушки мои были особого рода.

        - Капитан!  - сердито встряла Сара.  - Ваше поведение нелепо! К чему вся эта подозрительность?

        - К чему?  - вскипел я,  - Вам растолковать? Могу.

        - Знаю, знаю, знаю,  - упредила она мои объяснения,  - Подозрительность и еще раз подозрительность - вот что спасало вас не раз.

        - О благородная леди!  - воскликнул вдруг Доббин,  - Поверьте мне, прошу вас! То, что появляется после захода солнца, действительно крайне опасно! Умоляю и заклинаю! Вы должны отправиться с нами! Чем скорее, тем лучше! Я категорически настаиваю на этом!

        - Тук!  - решительно сказала Сара.  - Полезайте наверх и начинайте сгружать вещи.
        Распорядившись, она повернулась ко мне с воинственным видом:

        - Не будет ли каких-то возражений, капитан?

        - Нет, мисс. Это ведь ваш корабль, и деньги - тоже ваши. Кому, как не вам, заказывать музыку.

        - Потешаетесь?!  - свирепо вскричала она.  - Вы только и знаете, что потешаться надо мной! И не считаться с моим мнением!

        - Вас сюда доставили?  - холодно осведомился я,  - Доставили. И так же доставят обратно, согласно условиям сделки. Если, конечно, вы не ухитритесь сделать эту работу невыполнимой.
        Сказав так, я тут же пожалел об этом. Все-таки мы были далеко от дома, на неведомой планете. Тут нужно держаться вместе, а не затевать свар. Тем более, она действительно права - мое поведение было нелепым… Выглядело нелепым, поправил я себя. Было же - абсолютно логичным по сути. Потому что, когда попадаешь в такое местечко, нужно быть начеку. Я перебывал на множестве незнакомых планет, и нюх мой не раз спасал мою голову. Сара, конечно, тоже кой-чего повидала, но при ней всегда было целое экспедиционное войско - я же был сам по себе…
        Тук уже вскарабкался наверх, предварительно подоткнув свою сутану, и теперь подавал Саре многочисленные сумки и тюки. Стоя на одной из ступенек, она осторожно скидывала все к основанию трапа. В чем, в чем, а в лености упрекнуть эту особу было невозможно. Если она не работала наравне с другими, то работала больше их.

        - Ладно,  - сказал я лошадкам,  - Вьючные - ко мне. Принимай поклажу. Как вы это делаете, кстати?

        - К сожалению,  - виновато ответил Доббин,  - у нас нет рук. И всю работу придется сделать вам. Уложите груз на спины лошадок - тех, что без седла, и для надежности прихватите ремнями.

        - Просто гениально,  - мягко съязвил я.
        Польщенный Доббин, качнувшись чуть посильней вперед, изобразил поклон:

        - Всегда к вашим услугам.
        Ко мне приблизились четыре лошадки, и я тут же - с помощью Сары, к этому времени освободившейся,  - принялся их нагружать. Когда спустился Тук, все было готово.
        Солнечный диск, уже надкушенный самыми высокими башнями, опускался за город. Оно было чуть желтее земного, здешнее солнце, и, вероятно, представляло собой обычную звезду класса К. Бортовой компьютер наверняка уже исследовал этот объект, как и саму планету, вдоль и поперек. И недоумевал теперь, отчего же никто не интересуется данными об атмосфере, химическими характеристиками и многим прочим. Я интересовался, конечно. Я давно изучал бы все это, если бы не нахрапистость местных жеребцов. Несколько успокаивала мысль о том, что, вернувшись сюда утром, я заполучу наконец вожделенный листочек с данными,  - но успокаивала она недостаточно. Не нравилось мне все это; не нравилось…

        - Доббин!  - сказал я.  - О какой такой опасности, собственно, речь? Чего конкретно нам следует остерегаться?

        - Этого я не могу сказать, поскольку сам не понимаю. Но уверяю вас, что…

        - Да ладно уж…  - Я досадливо махнул рукой.
        Тук, пыхтя и отдуваясь, помогал Смиту взгромоздиться на одну из лошадок. Сара уже была в седле и, демонстрируя свою безупречную осанку, привычно предвкушала очередное захватывающее приключение - амазонка с берданкой.
        Я скользнул взглядом по арене посадочного поля - к городу, по-прежнему не подававшему признаков жизни. Солнце медленно съезжало вниз, и полоса тени, отбрасываемой его стенами, становилась все шире. Некоторые из зданий уже стали черными, но ни в одном из них не было видно зажженных окон. Куда же подевались обитатели города? А также гости, между прочим… Ведь прилетел же кто-то на этих кораблях, белеющих, словно призрачные надгробия!

        - Не соблаговолит ли сэр оседлать меня?  - подал голос Доббин,  - Наше время на исходе!
        В воздухе все явственней ощущалась прохлада, а в сердце закрадывался страх. И я не понимал его причины. То ли он был связан с самой неуютностью места, похожего на западню,  - то ли пугало это полное отсутствие жизни… Правда, лошадок никак нельзя было рассматривать в качестве неодушевленных предметов…
        Сняв с плеча лазерное ружье и крепко сжав его в руке, я вспрыгнул на Доббина.

        - Оружие вам здесь не понадобится,  - неодобрительно заметил тот.
        Я оставил реплику без ответа. Каждый тут будет соваться в мои дела, черт побери.
        Кавалькада двинулась в сторону города. Это была удивительная езда. Нас не качало и не подбрасывало. Мы просто скользили по некой синусоиде.
        А город все не приближался. Деталей, во всяком случае, по-прежнему нельзя было рассмотреть. Мы находились, как я понял, в гораздо большем удалении от него, чем это виделось поначалу. Куда внушительней оказались и размеры посадочного поля.

        - Капитан!!  - послышался отчаянный крик.
        Я обернулся.

        - Корабль!  - вопил Тук,  - Наш корабль! Они что-то с ним делают!
        Эти неведомые «они» действительно что-то делали. Рядом с кораблем стоял несуразной формы механизм. Он был похож на пухлую букашку с длинной и тонкой шеей, увенчанной головкой - с булавочную. Струйка не то дыма, не то тумана тянулась изо рта букашки к кораблю, который мало-помалу превращался в еще один белый памятник.
        Истошно закричав, я изо всех сил натянул поводья, но Доббин как ни в чем не бывало несся вперед. Будто осаживали не его, а скалу.

        - А ну-ка, стой!  - взревел я,  - Возвращаемся!

        - Нельзя, сэр,  - ответил Доббин ровным голосом.  - Некогда. Нам нужно поскорей укрыться в городе.

        - Да есть же время, есть, черт побери!
        Вскинув ружье и направив дуло между кончиками ушей моей норовистой лошадки, я крикнул спутникам, чтоб зажмурились, и нажал курок.
        Яркий лазерный луч, отраженный грунтом, ослепил даже сквозь веки. Доббин вздыбился подо мной, закрутился волчком, едва не касаясь мордой хвоста, и когда я открыл глаза, мы уже направлялись назад к кораблю.

        - Теперь мы все умрем,  - стонал Доббин,  - И виноваты в этом будете вы, безумное создание.
        Я оглянулся. Лошадки покорно следовали за нами. Доббин, видно, был у них за главного. Они не раздумывая бросались за ним, куда бы тот ни повернул… То место, куда ударил луч, не было отмечено дымящейся лункой, обычной в таких случаях. Выстрел не оставил на грунте даже царапины!
        Сара ехала, закрыв рукою глаза.

        - С вами все в порядке?  - спросил я ее.

        - Вы ненормальный дурак!

        - Но я же предупредил вас! Нужно было всего лишь зажмуриться!

        - Предупредил он… Крикнул и сразу стрелять… Мы даже не успели ничего понять!
        Она наконец опустила руку, и глазки ее вполне исправно метнули в меня заряд злости. Ничего с ней не случилось, просто она не могла упустить такую прекрасную возможность поскулить.
        Букашка между тем, бросив опрыскивать корабль, уже неслась прочь. У нее наверняка были колеса или что-то вроде - уж очень резво она улепетывала, вытянув вперед свою непомерно длинную шею.

        - Умоляю, сэр!  - заныл Доббин,  - Не теряйте понапрасну времени! Здесь вы ничего не поправите!

        - Еще одно слово - и я выстрелю уже не поверх твоих ушек,  - был мой ответ.
        Мы почти добрались до корабля, и, не дожидаясь, когда Доббин закончит свое плавное торможение, я спрыгнул с него и побежал вперед - без единой, впрочем, мысли относительно дальнейших своих действий.
        Корабль, каждый дюйм его, был покрыт каким-то странным веществом и напоминал стеклянную безделушку вроде тех, что пылятся на каминных полках.
        Я потянулся рукой к корпусу. Поверхность была гладкой и твердой. Покрытие не выглядело металлическим и, скорее всего, не было таковым. Когда я осторожно стукнул по нему прикладом, по всему полю прокатился колокольный звон, самый настоящий. Городские стены швырнули в нас эхо.

        - Что это, капитан?  - дрожащим голосом спросила Сара. Ей не терпелось узнать, какая такая напасть приключилась с ее собственностью.

        - Глазурь,  - ответил я.  - Причем крепенькая на удивление… Запечатан наш кораблик - вот что!

        - То есть теперь мы не сможем попасть внутрь?

        - Трудно сказать… Будь у нас кувалда, мы бы, конечно, справились с этой скорлупкой, но…
        Тут Сара решительно схватилась за ружье и…
        Своей нелепой аркебузой, как обнаружилось, воительница пользоваться умела. Грамотно стреляла, что да - то да.
        Звук получился таким откровенно громким, что все лошадки одновременно поднялись на дыбы. Но едва ли не громче самого выстрела было пронзительное жужжание срикошетировавшей пули, тут же сменившееся раскатистым гулом белого, как молоко, корабля.
        Шумом, однако, и ограничилось. Корпус как был безупречно гладким, таким и остался. Ни малейшей вмятины. Словно и не было чудовищного удара в пару тысяч футо-фунтов.
        Я медленно поднял свое лазерное ружье.

        - Бесполезно,  - равнодушно сказал Доббин.  - Глупые люди. Оставаться здесь нет никакого смысла. Вы ничего не можете сделать.

        - Тебя же предупредили, кажется!  - закричал я, круто повернувшись,  - Одно слово - и дырка в башке!

        - Насилием вы ничего не добьетесь,  - кротко ответил наглец,  - А вот дождавшись захода солнца, обеспечите себе немедленную смерть.

        - Но наш корабль!!!

        - Он запечатан. Как и все остальные. И то, что вы при этом находитесь снаружи, можно считать удачей.
        Я не мог согласиться с ним во всем, поскольку кое в чем эта кляча была-таки права. Тут действительно ничего нельзя было сделать. Как не пробился лазерный луч сквозь грунт, так не пробьется он и сквозь этот футляр. Потому что все вокруг - и поле, и город, и корабли, включая свежеоблитый наш,  - все покрыто одним и тем же невинно белеющим веществом неимоверной структурной прочности.

        - Я глубоко сочувствую вам,  - равнодушно сообщил Доббин,  - И предполагал, что вы будете шокированы… Оказавшийся на этой планете остается здесь навсегда. Улететь еще никому не удавалось. Но это не значит, что нужно искать смерти! Убедительно прошу вас проявить благоразумие и отправиться в безопасное место!
        Я вопросительно посмотрел на Сару, и она кивнула. Она кивнула, потому что торчать здесь действительно не имело смысла. Корабль запечатан с неведомой нам целью. Поразмышлять над этим можно будет и утром, вновь вернувшись сюда. Пока же лучше прислушаться к увещеваниям Доббина. Этой опасности, о которой он талдычит, возможно, и не существует - однако осторожность не помешает.
        Рассудив так, я вскочил в седло. Доббин, не дав мне даже как следует усесться, круто развернулся и, условно говоря, поскакал.

        - Потеряно слишком много драгоценного времени,  - объяснил он чуть позже.  - Теперь придется наверстывать упущенное. Мы должны успеть добраться до города.
        Значительная часть посадочного поля уже погрузилась во мрак, но небо оставалось светлым. Сквозь стены сочилась копоть сумерек.
        Итак, если верить Доббину, покинуть планету не удавалось еще никому. Так, во всяком случае, он изволил выразиться… Но не исключено, что нас просто хотят удержать здесь и корабль запечатан именно с этой целью! А значит, нужно найти способ убраться отсюда, как только возникнет такая потребность. Должна же быть какая-то лазейка! Каждая на первый взгляд безвыходная ситуация обязательно имеет выход!..
        Город - по мере того как мы приближались к нему - увеличивался. От однородной массы, только что напоминавшей скалу, стали отделяться здания. Они казались неправдоподобно высокими и раньше, с середины поля,  - но теперь взметнулись в запределье, уже не охватываемое взором.
        Он выглядел по-прежнему мертвым, этот город. Ни в одном из окон не горел свет - если эти здания вообще имели окна. Внизу не наблюдалось никакого движения. И еще: отсутствовала перспектива, удаленное. Все громоздилось непосредственно у самого поля…
        А лошадки жарили во весь опор. Казалось, они бежали от страшной бури, вот-вот могущей разразиться.
        К своеобразию их хода нужно было, конечно, приспособиться. Причудливая синусоида требовала совершенно раскованной посадки - и только в обмен на таковую доставляла удовольствие.
        Городские стены, образуемые огромными каменными плитами, грозно нависли над нами. Я уже мог разглядеть улицы - что-то, во всяком случае, весьма на них похожее. Они были как узкие черные щели, как трещины громадного утеса.
        Скакуны наши метнулись к одной из таких трещин, в полумрак. Солнце пробилось бы сюда, лишь зависнув прямо над головой,  - а сейчас можно было с трудом разглядеть только стены, поднимающиеся слева, справа и, как казалось, впереди, там, где улочка сужалась в точку.
        Одно из зданий, встретившихся нам, стояло чуть глубже, и потому дорога здесь была пошире. От множества широких дверей тянулся общий скат, взлетев по которому лошадки, а вместе с ними и мы исчезли в зияющем проеме.
        Комната была скупо освещена. Свет - что сразу бросалось в глаза - шел от прямоугольных каменных плит, вставленных в стену. Лошадки дотанцевали до одной из плит и остановились. У самой стены я увидел карлика, а может быть, гнома - во всяком случае, существо хоть и слегка, но человекоподобное. Низкорослое и горбатое, оно крутило некий диск, расположенный рядом со «светильником».

        - Смотрите, капитан!  - крикнула Сара.
        Она испустила этот вопль совершенно зря, потому что я смотрел и без указчиков.
        То, что появилось на светящемся камне, поначалу показалось сказочным подводным царством, как оно должно видеться сквозь толщу вод, зыбящихся у поверхности.
        Дикий, словно кровоточащий ландшафт, с ярко-красной землей и фиолетовым небом, вспышками молний и цветами, внезапно сменился самыми настоящими джунглями, с буйством всевозможной растительности и, казалось даже, с притаившимся в засаде зверьем. Едва по моей коже пробежали мурашки - джунгли исчезли тоже. Вместо них теперь демонстрировалась освещенная луной и звездами желтая пустыня. Барханы с изогнутыми гребнями были похожи на застывшие волны.
        Пустыня не исчезла, как все ей предшествовавшее. Более чем не исчезла. Она свалилась, обрушилась на нас. Взорвалась прямо перед моими глазами.
        Какое-то время я отчаянно пытался удержаться в седле вздыбившегося Доббина, но потом меня швырнуло вперед и закрутило в воздухе.
        Я упал на плечо, после чего долго кувыркался по песчаному склону, пока наконец не остановился. Осторожно приподнявшись, я попробовал выругаться, но сил не было даже на это.
        Сара лежала рядом со мною. Чуть поодаль пытался встать, путаясь в своей сутане, Тук. Рядом с ним ползал на четвереньках Джордж - ползал и жалобно скулил, как щенок, выставленный среди ночи за дверь.
        Вокруг нас была пустыня - мертвая, без клочка растительности, залитая светом огромной белой луны и множества звезд, сиявших как новенькие лампочки в этом совершенно безоблачном небе.

        - Он пропал!  - скулил Джордж, ползая по кругу,  - Я больше не слышу его! Я потерял своего друга!
        То была не единственная потеря. Заодно исчезли город и планета, на которой он находился. Мы попали в совершенно другое место…
        Да, не следовало мне пускаться в это путешествие, не следовало. И ведь с самого начала не верил! А разве можно добиться успеха без веры, не видя ни малейшего смысла в том, чем ты занят?.. Впрочем, нюанс: у меня не было выбора. Я потерял способность выбирать в тот самый момент, когда на космодроме Земли был ошеломлен красотой этого корабля.
        Глава 2

        На Землю я вернулся втихаря. Хотя, надо сказать, это не вполне подходящее слово -
«вернулся». Потому что мне никогда не приходилось бывать там. Но на Земле находились мои денежки, и самое главное - эта планета была заповедником. А что еще нужно дичи, которую всякий - попадись она ему в космосе - не только может, но и обязан подстрелить? Если бы хоть совершенное мной было действительно таким ужасным и на мне лежал бы тяжкий груз вины! Нет же! Многим людям тем не менее лишь поимка злодея могла вернуть покой и сон. Вот они и принялись ловить меня. И поймали бы, не укройся я на Земле.
        Корабль, на котором я летел, был, образно говоря, со свалки, а точнее - оттуда же. Кое-как залатанный, схваченный едва ли не шпагатом и проволокой, он, по моим расчетам, должен быть развалиться уже по прибытии на Землю и, стало быть, отвечал самым высоким требованиям.
        Я знал, что могу напороться на Земной Патруль, который уж постарается уберечь планету от вторжения столь нежелательной персоны. Нежелательной, впрочем, только для Патруля - Земле от нас одна радость…
        Итак, корабль вошел в Солнечную систему, и огненный шар был теперь между ним и Землей. Моя верная логарифмическая линейка еще никогда меня не обманывала, и в правильности вычислений сомневаться не приходилось.
        Выжав из своей развалины среднюю космическую скорость, в чем очень помогла гравитация, я несся мимо Солнца, как летучая мышь над геенной огненной. В какой-то момент, довольно неприятный, мне показалось, что полет становится опасно бреющим,
        - но радиационные экраны, к счастью, выдержали. Перед кораблем, потерявшим изрядную часть своей скорости, уже маячила Земля.
        Выключив двигатели и все, что выключается, я проплыл мимо Венеры - в каких-то пяти миллионах миль - и устремился к цели.
        Патруль не засек меня, и это было большой удачей. Впрочем, я ведь шел без малейших энергетических всплесков и с отключенной электроникой. Если они и могли что-то обнаружить, так лишь бесшумно падающую металлическую конструкцию. Чему находившееся у меня в хвосте Солнце препятствовало всей мощью своей радиации. Я имел богатый опыт таких безумных решений. Не однажды они помогали мне выбраться из, казалось бы, безнадежных космических переплетов. Вот и теперь…


        На Земле имелся один-единственный космодром, всего лишь. Больше - из-за почти отсутствующего движения - тут и не требовалось. Земляне уже давно разлетелись по космосу, и на планете осталась горстка безнадежно сентиментальных чудаков, вменивших себе в обязанность жить там, откуда пошел род человеческий. Благодаря им, а также гостям вроде меня на Земле еще теплилась какая-то жизнь.
        По слухам, упомянутые мною «сентименталисты» были компанией заносчивых типов, корчивших из себя аристократов. Но все это меня не касалось. Я не собирался общаться с ними.
        Экскурсионные корабли время от времени доставляли сюда паломников, жаждущих припасть к колыбели цивилизации,  - а корабли грузовые привозили, как им и положено, всяческие грузы. И это было все…
        Приземлившись, я быстро выбрался из корабля и, не дожидаясь появления хищников, с двумя сумками на плечах зашагал прочь.
        Мой чудом не развалившийся корабль имел самый несчастный вид, какой только можно представить, а через две площадки от него расположилось чудо…
        Оно поблескивало, сияло и ослепляло совершенством! Изящная космическая яхта, казалось, нетерпеливо рвется со своей привязи в небо! Снаружи, конечно, я не мог разглядеть ее начинку, но по внешнему виду нетрудно было догадаться: тут уж не скряжничали, нет.
        Я пялился на корабль, и мои руки чесались. Еще б им не чесаться, когда ясно было, что космоса мне больше не видать! Оставалось тихо дожить то, что оставалось,  - здесь, на Земле, не высовываясь, иначе сожрут…
        Покинув поле, я прошел досмотр - вернее, то место, где он когда-то проводился. Нет, официально таможня еще существовала, но она уже давно не проявляла интереса к кому бы то ни было. И - что было для меня особенно дорого - ни к кому не питала недобрых чувств.
        Потом я направился в ближайшую гостиницу и, устроившись, вскоре спустился в бар.


        Когда я допивал третий или четвертый стакан, в зале появился робот-слуга. Подойдя ко мне, он спросил:

        - Вы капитан Росс?
        Я чуть не поперхнулся с перепугу. Что за черт?! Ведь ни одна душа не могла знать о моем прибытии! У меня и знакомых-то здесь не было! Я имел дело лишь с таможенниками и гостиничным клерком!

        - Вам письмо,  - продолжил гонец и вытянул вперед руку.
        Вскрыв ненадписанный конверт, я вынул из него листок и прочитал следующее:


        Капитану Майклу Россу,
        отель Хилтон
        Буду очень рада видеть Вас в числе своих гостей на сегодняшнем ужине. Моя машина подъедет к отелю в 8 часов. Добро пожаловать на Землю, капитан!

    Сара Фостер
        Когда ко мне подплыл робот-бармен, я все еще разглядывал записку.

        - Еще один?  - спросил он, подхватывая пустой стакан.

        - Пожалуй…
        Итак, кто же такая Сара Фостер и каким образом это создание уже через час пронюхало о моем появлении?.. Можно было бы кого-нибудь расспросить - но кого? И стоит ли привлекать к себе чье-то внимание? А что, если это ловушка? Нельзя забывать о том, что на свете есть люди, которые охотно умыкнули бы меня отсюда! Они наверняка знают о том, что я раздобыл корабль. Но неужели кто-то из них мог предположить - разгадав, предположим, мои планы,  - что я уже достиг Земли!..
        Я все сидел и пил, пытаясь привести в порядок свои мысли,  - и наконец решил рискнуть.


        Расположенный на холме огромный дом Сары Фостер был окружен запущенным садом с газонами и тропинками. Вдоль кирпичной стены тянулась широкая галерея, а крыша была утыкана множеством труб.
        Я предполагал, что меня встретит робот, но в дверях появилась Сара Фостер собственной персоной. Она была в зеленом вечернем платье, волочившемся по полу и выгодно оттенявшем пламя ее непокорных волос. Капризный локон то и дело падал ей на глаза.

        - О! Капитан Росс!  - воскликнула она, подавая руку.  - Как это мило, что вы пришли! Вероятно, мое послание было не совсем сдержанным - но мне так не терпелось увидеть вас!
        Мы стояли в прохладном холле. Сверкающий паркет отражал деревянные панели стен и массивную хрустальную люстру. Все дышало богатством и особой, традиционной для Земли претензией на элегантность - претензией милой, не раздражающей.

        - Мои гости в библиотеке,  - сказала Сара Фостер,  - Присоединимся к ним, если не возражаете…
        Она взяла меня под руку и увлекла к самой дальней из дверей.
        Помещение, в которое мы вошли, разительно отличалось от холла. О библиотеке здесь напоминали лишь несколько книжных полок. Скорее, это была комната охотничьих трофеев. Головы, висевшие на стенах, целый арсенал ружей под стеклом - во всю стену, звериные шкуры на полу - некоторые при головах, с застывшим оскалом…
        Двое мужчин сидели в креслах у огромного камина, и в момент нашего появления один иг них встал.
        Он был высокого роста и выглядел изможденным. Лицо его было смуглым и, как мне показалось, не от длительного пребывания на солнце, а от мрачных мыслей. Этот человек был одет в темно-коричневую сутану, свободно подпоясанную четками, на ногах крепкие сандалии.

        - Позвольте вам представить монаха Тука, капитан,  - сказала Сара.

        - Вообще-то мое настоящее имя Хьюберт. Хьюберт Джексон,  - уточнил этот тип, протянув мне костлявую руку.  - Но я предпочитаю, чтобы меня называли именно так… В скитаниях мне часто приходилось слышать о вас, капитан!

        - И много вам пришлось скитаться?  - холодно спросил я, не чувствуя ни малейшего интереса к этому человеку, пополнившему ряды моих неприятных знакомцев.
        Он смиренно склонил свой обтянутый кожей череп:

        - Достаточно… И всегда в поисках истины…

        - Истины? Иногда до нее не так-то просто добраться…

        - А это Джордж Смит, капитан!  - бодро вмешалась Сара.
        Из глубокого кресла неуклюже поднялся второй мужчина, и его рука вяло потянулась в мою сторону. Это был толстый коротышка весьма, надо сказать, неряшливого вида, с молочно-белыми глазами.

        - Как видите,  - сказал Смит,  - я совершенно слеп и только потому не встал, как только вы вошли. Прошу прощения.
        Несколько смущенный такой ненужной декларацией, я пожал его безвольную, почти неживую руку, и он тут же тяжело рухнул в кресло.

        - Присаживайтесь!  - радушно воскликнула Сара,  - Сейчас подадут напитки. Что вы предпочтете, капитан?

        - Скотч, если можно,  - сказал я и уселся в определенное мне кресло.
        Хозяйка тоже села, и теперь мы все четверо пребывали в одинаковом положении, перед величественным камином, окруженные головами инопланетных существ.
        Заметив, что я разглядываю эти диковинки, Сара встрепенулась.

        - Простите!  - всплеснула она руками.  - Я совершенно забыла! Вы же ничего не знаете обо мне!

        - Увы…

        - Я баллистический охотник!  - сообщила Сара с излишней, по-моему, для такого заявления гордостью.
        Видя, очевидно, мое недоумение, она принялась терпеливо объяснять:

        - Я пользуюсь только баллистическим ружьем. Таким, которое стреляет пулей, приводимой в движение взрывчатым веществом. Только этот вид охоты сопряжен с настоящим риском. Он требует значительного мастерства в обращении с оружием и зачастую - незаурядного самообладания. Если вы не попали в жизненно важную точку - объект охоты может растерзать вас.

        - Понятно,  - кивнул я.  - Что-то вроде спортивной игры. И у вас первая подача.

        - Не всегда…
        Робот принес напитки, и какое-то время мы рассматривали содержимое наших бокалов.

        - У меня такое чувство, капитан,  - продолжила Сара,  - что вы решительно против такого рода увлечений.

        - Ваше чувство ошибочно. У меня нет никакого мнения на этот счет. Я не располагаю необходимым объемом информации…

        - Но ведь вам приходилось убивать диких существ?

        - Приходилось,  - согласился я.  - Когда иссякали запасы пищи или когда нужно было спасать свою жизнь. Азарт при этом отсутствовал начисто. Я не рисковал, а просто жег их лучом своего лазерного ружья - жег столько, сколько требовалось в каждом отдельном случае.

        - Да, вы не спортсмен…

        - Совершенно верно,  - согласился я,  - Ни с какой стороны. Я просто охочусь за планетами - вернее, охотился, потому что отныне с этим покончено…
        Для чего меня сюда заманили - оставалось по-прежнему непонятным. Не захотелось же этой спортсменке просто поболтать со мной! Я не вписывался ни в эту комнату, ни в этот дом - как, кстати, и те двое, что сидели рядом со мной. Вот уж с кем не хотелось бы иметь никаких дел!

        - Вам, капитан, очевидно, не терпится узнать, для чего же мы тут собрались?  - спросила Сара.

        - Да, мэм. Вы просто читаете мои мысли.

        - Скажите, доводилось ли вам слышать что-либо о Лоуренсе Арлене Найте?

        - О Страннике? Да, конечно. Массу историй о нем и тех далеких временах.

        - Каких историй?

        - Обычнейших космических баек. Людей, подобных Найту, хватало и будет хватать всегда. И неизвестно, почему рассказчики так набросились именно на него. Возможно, их привлекла звучность его имени. Что-то вроде Джонни Яблочного Семечка или Ланцелота.

        - Значит, вы знаете…

        - Что он за кем-то охотился? Конечно. Все они за кем -то да охотятся.

        - А его исчезновение?

        - Если вы задержитесь в космосе на достаточно продолжительное время и будете углубляться все в новые и новые неизведанные пространства - вам обеспечено такое же исчезновение. Рано или поздно вы напоретесь на то, что вас уничтожит,  - объяснил я.

        - Но вы-то…

        - Я вовремя завязал и, кроме того, был всегда достаточно осторожен. Мои интересы ограничивались лишь новыми планетами. Таинственное Эльдорадо и экстатические поиски высшего Духа не занимали меня никогда.

        - По-моему, вы издеваетесь над нами,  - пробурчал Тук.  - Не люблю насмешников.

        - Да не издеваюсь вовсе!  - с досадой воскликнул я, по -прежнему глядя на Сару Фостер.  - Поймите - космос нашпигован выдумками, подобными той, что вас так взволновала! Слушать их - довольно приятное развлечение, но не более того! И еще… Не терплю, когда липовые монахи с грязными ногтями учат меня хорошему тону,  - Поставив бокал на столик, я резко поднялся,  - Спасибо за угощение, мэм. Возможно, когда-нибудь мы еще…

        - Подождите!  - испуганно перебила она.  - И сядьте, прошу вас! Если угодно, я даже могу извиниться за Тука! Но выслушайте же мое предложение! Думаю, оно заинтересует вас.

        - Я отошел от дел, мэм!

        - Вероятно, вы видели корабль, стоящий на поле,  - как ни в чем не бывало продолжала она.  - Рядом с вашим.

        - Да, видел. Даже любовался. Он ваш?
        Сара кивнула:

        - Капитан, мне нужен человек, способный управлять этим кораблем. Может быть, согласитесь?

        - Но почему я? Неужели нет других кандидатур?
        Она посмотрела на меня с сочувствием:

        - Сколько, по-вашему, на Земле квалифицированных астронавтов?

        - Думаю, что немного.

        - Их нет вообще! Во всяком случае, таких, которым можно доверить мой корабль.

        - Так,  - решительно сказал я и бухнулся в кресло.  - Только давайте начистоту. С чего вы взяли, что этот драгоценный кораблик можно доверить мне? Как вы узнали, что я прибыл на Землю? Что еще вам известно о моей персоне?
        Она смотрела на меня, слегка прищурившись, будто целилась.

        - Доверяю, потому что вы никуда не улизнете. Потому что в космосе вы - дичь, и корабль будет вашим единственным убежищем.

        - Достаточно откровенно,  - заметил я,  - Ну, а как мы выберемся в космос? Патруль…

        - Перестаньте, капитан! Догнать мой корабль совершенно невозможно! Если они даже попробуют это сделать, то вымотаются в два счета. И мы продолжим свой путь - неблизкий, между прочим,  - уже без сопровождения… Можно даже сделать так, что о нашем полете не узнает ни одна живая душа.

        - Все это крайне любопытно,  - сказал я,  - но нельзя ли наконец узнать, куда вы собрались?

        - Мы не знаем,  - ответствовала она.
        Вот это уж была самая настоящая чушь собачья. Никто не отправляется в полет, не выяснив предварительно, куда же он отправляется. Если тут какая-то тайна - так и нужно говорить.

        - Мистер Смит - вот кто знает об этом,  - добавила Сара.
        Повернувшись к Смиту, который расплылся в кресле всей своей нешуточной массой, я снова увидел его белые глаза и одутловатое лицо.

        - В моей голове - голос,  - изрек Смит,  - Я контактирую.
        Ну просто прелесть, подумал я. Контактируем мы. Голос у нас в голове.

        - Осмелюсь предположить,  - нежно сказал я Саре,  - что мистера Смита привел к вам присутствующий здесь глубоко религиозный джентльмен.
        Ее лицо побелело от внезапной ярости, а голубые глаза превратились в сверкающие льдом щелки.

        - Вы правы,  - отчеканила она.  - Но это еще не все… Вам, конечно, известно, что Найта сопровождал робот?

        - Да,  - кивнул я.  - И звали его Роско.

        - А знаете ли вы, что Роско был телепатическим роботом?

        - Таких не существует.

        - Существует. Существовали, во всяком случае. Я тут не сидела сложа руки и потому располагаю спецификациями данного типа роботов. Спецификации эти были у меня задолго до того, как появился мистер Смит. Я заполучила также письма Найта некоторым из его друзей. У меня есть уникальные документы, касающиеся предмета его поисков. Все, повторяю, было собрано до появления этих двух джентльменов! Источники, которыми я пользовалась, были недоступны для них - вне всяких сомнений!

        - Они могли просто от кого-то услышать.

        - Никто не знал об этом!  - горячо воскликнула Сара,  - То, что начиналось для меня как увлечение, со временем превратилось в едва ли не навязчивую идею. Все собиралось по кусочкам, по крупицам. Это казалось мне какой-то завораживающей легендой!

        - Вот-вот,  - сказал я,  - Правильно казалось. Мы имеем дело с легендой, созданной безобидными, равно как и безнадежными фантазерами. К вывернутым наизнанку фактам добавляется вымысел, все как следует перемешивается - и в этой каше уже никто никогда ничего не поймет.

        - А письма? А спецификации?

        - Возможно, вы ошибаетесь в их толковании… Если они подлинные, кстати.

        - Их подлинность не подлежит сомнению - я убедилась в этом.

        - И о чем же говорится в его письмах?

        - О том, что он занят некими поисками.

        - Ну, это мы знаем. Все они ищут. Одни - поверив, что доберутся до искомого, другие - поверив, что верят. Так было раньше, так будет и позже. Подобные люди просто-напросто ищут повод для своих бесконечных странствий. Им хочется видеть смысл в своем бессмысленном существовании. Они просто влюблены в космос, во все неизведанные миры, которые манят их непреодолимо. А так как не существует уважительных причин для такого рода блужданий - причины приходится выдумывать.

        - Значит, вы не верите, капитан?

        - Значит.
        Я ответил так, потому что был в своем уме и бредовые идеи не увлекали меня, как эту особу, связавшуюся с жуликами. Хотя - при мысли о корабле, томящемся на площадке,  - некоторое искушение возникло. Но я старался думать о другом - о том, например, что Земля - совсем неплохое убежище…

        - Я вам не нравлюсь,  - сказал мне Тук, монах,  - И вы мне тоже не нравитесь. Но позвольте сказать следующее. Вовсе не корыстные побуждения заставили меня привести моего друга к мисс Фостер. Я выше таких вещей. Истина - вот к чему устремлены все мои помыслы.
        Я промолчал. А что тут скажешь? Видали таких…

        - Я не могу видеть,  - заговорил вдруг Смит, как будто с кем-то отсутствующим.  - И не видел никогда. Я не знаю форм, кроме тех, которых коснулись мои руки. Я могу вообразить предметы, но эти образы будут неверными, так как мне непонятно, что такое цвет, хотя известно о его существовании. Слово «красный» что-то означает для вас, но абсолютно бессмысленно для меня. Невозможно описать цвет так, чтобы тебя понял слепой. Структуру - тоже… Питьевая вода - как она выглядит? А как это - виски со льдом? Лед твердый и гладкий. Он вызывает чувство холода. Он - вода, превратившаяся в кристаллы, и он белый. Но что такое кристалл и что такое белый?.. У меня нет ничего от мира, кроме пространства, которое он мне дает, и мыслей, которыми делятся со мной другие люди. Но как узнать, безупречна ли интерпретация этих мыслей? Верны ли построения?.. Этот мир почти недосягаем для меня, но он не единственный…  - Смит поднял руку и легонько постучал пальцем по лбу.  - Вот где размещается другой. Не воображаемый, а именно другой. Мир, данный мне неким существом. Я не знаю, где находится это существо,  - могу лишь
утверждать, что очень далеко от нас. И еще мне известно, в какую сторону направлено это «далеко»…

        - Если так,  - прошептал я, взглянув на Сару,  - то он может быть компасом. Мы полетим в направлении, которое он укажет, и будем лететь до тех пор, пока…

        - Да,  - сказала она.  - Именно так был использован Роско.

        - Робот Найта?

        - Робот Найта. О чем упоминается в письмах… Найт тоже обладал этим даром - но, так сказать, в легкой форме. Он чувствовал, однако, что там кто-то есть, и поэтому создал робота.

        - Телепатического робота? Именно для этой цели?
        Сара кивнула.
        Я ошеломленно молчал. Потому что порция была не по зубам. Потому что речь шла о вещах, совершенно невероятных.

        - Там - истина!  - возвестил Тук.  - Та, о которой мы даже не подозреваем! Я готов жизнь положить ради того, чтобы узреть ее свет!

        - Положите, положите…  - пообещал я,  - Как только доберетесь до истины.

        - Если она там,  - деловито рассуждала Сара,  - то ведь кто -то должен ее найти? Почему не мы?..
        Я оглядел комнату. На нас по-прежнему смотрели головы причудливых и свирепых инопланетных существ. Некоторые из них были мне знакомы, о других я слышал, но тут имелись и такие, о которых не упоминалось даже в пьяной болтовне одиноких, измотанных космосом людей, время от времени слетающихся в занюханный бар никому не известно как именуемой планеты… Итак, стены увешаны. Для новых голов места не осталось. Все связанное с охотой в один прекрасный день может утратить свой аромат. И не только для Сары Фостер, грозы окрестных планет, но и для тех людей, которые в восторге от этого ее знака отличия! Пора, значит, подыскивать что-то новенькое, не менее забавное?..

        - Никто и никогда, капитан, не узнает, что вы покинули Землю,  - убеждала меня между тем Сара.  - Здесь останется ваш двойник, который исчезнет, как только вы вернетесь - когда бы это ни произошло.

        - Двойник? Вы в состоянии оплатить его преданность?
        Она улыбнулась:

        - Я в состоянии оплатить все, что угодно… И кроме того, когда мы будем уже далеко отсюда,  - его разоблачение, даже если оно произойдет, не очень-то нас встревожит.

        - Да, если не считать, что мне хотелось бы вернуться назад.

        - Вы вернетесь. Я все улажу.

        - А если с этим человеком произойдет несчастный случай и он погибнет?

        - А вот это ни к чему. Его идентифицируют, и проделка не сойдет нам с рук.
        Сару явно огорчила подобная перспектива - так явно, что мне стало не по себе и от ее реакции, и от намечаемой сделки. Я с неприязнью смотрел на этих людей и с отвращением думал об их затее. Но желание добраться до корабля и рвануть на нем в космос не пропало, а наоборот - стало непреодолимым. Земля уже стремительно утрачивала свою прелесть. На ней теперь можно было лишь гостить, но никак не жить. Я задыхался здесь и почти умирал. Насквозь пропитанный космосом, я не мог находиться вне его. Усыпанное звездами одиночество, тишина, возможность отправиться куда угодно в любой момент - все это было там. И что-то еще, невыразимое…

        - Подумайте о вознаграждении,  - наседала Сара Фостер,  - а затем удвойте свою сумму. Заранее согласна.

        - Но почему?!  - изумился я,  - Неужели деньги ничего для вас не значат?

        - Значат. Но у меня выработалась привычка платить за то, что я хотела бы получить. В данном случае мне нужны вы, капитан Росс. Как человек, никогда не следовавший безопасными маршрутами - с разметкой и указателями, и потому всегда опережавший других. Вы как никто подходите нам, капитан.
        В дверях показался робот:

        - Можно ли подавать обед, мисс Фостер?
        Она смотрела на меня с вызовом.

        - Надо подумать…  - сказал я.
        Глава 3

        Подумать мне действительно следовало. Только чуть подольше. Чтобы не лететь куда попало. И не стоять теперь посреди этой пустыни, залитой лунным светом…
        Смит по-прежнему ползал на четвереньках и хныкал. Его белые глаза светились, как у кота. К нему торопливо, путаясь в сутане, ковылял Тук.
        Что же притягивает этих двоих друг к другу? Гомосексуализм отпадает: в походной тесноте он давно обнаружил бы себя. Вероятно, какая-то иная связь… Смит, конечно, признателен за то, что его опекают. Тук, возможно, рассматривает приятеля, а вернее, голос в его голове, как своего рода ценную бумагу… И все же они связаны чем-то более прочным. Может быть, двух беспомощных недотеп сблизили их слабости, вызвавшие взаимное сострадание и понимание?..
        Было светло, как днем. Кроме луны на небосводе светилось бесчисленное множество звезд, крупных и необычайно ярких. Казалось, их можно сорвать, как яблоки с дерева, лишь протянув руку…
        Сара уже поднялась и стояла теперь с ружьем наизготовку.

        - Я удержала его дулом вверх!  - гордо сообщила она.

        - Я горжусь вами,  - сказал я.

        - Ружье в таких случаях нужно держать дулом вверх, чтобы не засорилось. Это первое правило. Если б я не последовала ему - ствол был бы полон песка.
        Джордж все еще стонал, но его междометия уже переросли в слова.

        - Что происходит, Тук?..  - надрывисто выкрикивал он,  - Где мы?.. Что случилось с моим другом?.. Он исчез!.. Я не слышу его голоса!..

        - Ради всего святого!  - заорал я на Тука.  - Поднимите его, отряхните, утрите ему нос и объясните, что тут происходит!

        - Я не смогу объяснить,  - пробурчал Тук,  - Пока кто-нибудь не объяснит этого мне.

        - Тогда слушайте…  - сказал я,  - Нас обвели вокруг пальца, мой друг! Как котят!

        - Они вернутся!  - истошно закричал Джордж.  - Они вернутся за нами! Они не оставят нас здесь!

        - Конечно!  - Тук поднял его на ноги и отряхнул,  - Они непременно вернутся! Как только взойдет солнце.

        - А оно уже всходит, да?

        - Нет. Сейчас на небе только луна и звезды…
        Так здорово влипнуть!  - подумал я. Угодить неизвестно во что, причем в компании двух чокнутых и рыжей Дианы, только и знающей, что держать дуло кверху!..
        Я огляделся. Вокруг нас к небу тянулись величественные барханы. А в небе, кроме луны со звездами, не было ничего. Ни даже крохотного облачка. Как не было ни деревьев, ни кустов, ни живой былинки - внизу. Песок, песок, песок… Легкая прохлада должна была исчезнуть с первыми лучами солнца. Нас, скорее всего, ожидал долгий и жаркий день. У нас ни капли воды…
        Борозды от наших тел шли по склону вниз. Нас, получалось, сбросили прямо над соседним барханом. Я быстро взобрался на него и прикладом начертил на песке глубокую линию, а также несколько идущих от нее стрелок.
        Сара, внимательно следившая за моими действиями, спросила:

        - Вы полагаете, что можно будет вернуться назад?

        - Держать пари не рискнул бы,  - сухо ответил я.

        - Там был проем, вроде дверного. Он исчез, как только мы сквозь него пролетели.

        - Пролетели мы уже тогда, когда сели на эту планету! С той самой минуты с нами выкидывают фокусы! И не спрашивают - хотим мы этого или не очень!

        - Так или иначе,  - сказала она,  - но теперь нужно как-то выбраться отсюда…

        - Если вы присмотрите за этими клоунами, чтоб они ничего не натворили,  - я немного пройдусь…
        Она хмуро посмотрела на меня:

        - Вы что-то задумали, капитан? У вас уже есть конкретный план?

        - Нет… Просто не мешает ознакомиться с местностью. Было бы также неплохо обнаружить воду. Днем без нее придется туго.

        - А если заблудитесь?

        - Я вернусь по своим же следам. Если только не поднимется ветер и их не занесет… В таком случае я выстрелю вверх, чтобы вы видели луч,  - и приду на звук вашего ответного выстрела.

        - Вы не думаете, капитан, что эти лошадки вернутся за нами?

        - А вы - думаете?

        - Кажется, нет…  - тихо сказала она.  - И все же мне непонятно… Мне непонятно, для чего это сделано! Наши вещи не могут представлять для них особой ценности!

        - Они просто избавились от нас.

        - Но ведь был наводящий луч! Если бы не луч, то…

        - Не исключено, что все дело в корабле. Что их интересовал только он. Ведь там, на поле, до черта кораблей, заманенных, скорей всего, тем же манером!

        - А люди? Они тоже здесь? Или на других планетах?

        - Не знаю… Пока что нам следует поискать местечко поприятней, чем эта песочница. И если таковое существует - немедленно туда перебраться. У нас нет ни пищи, ни воды.
        Поправив на плече ружейный ремень, я двинулся по бархану вверх.

        - Что я могла бы сделать?  - крикнула Сара вслед.

        - Следите, чтобы эти двое не затоптали мою черту. И чтоб ее не засыпало.

        - Вы придаете ей такое значение?

        - Ориентир какой-никакой…

        - Сомнительный ориентир,  - сказала она,  - Нас, по-моему, зашвырнули сюда через некую пространственно-временную дыру, весьма условную. И вряд ли существенно - где мы шлепнулись…

        - Да, но это единственное, за что мы можем ухватиться.


        Увязая ногами в песке, то и дело съезжая по склону, я наконец добрался до гребня и, отдышавшись, посмотрел вниз. Все трое стояли, задрав головы… И тут, к собственному великому удивлению, я почувствовал нежность к этой троице! К беспомощному, тихо помешанному Смиту, к липовому монаху Туку, к Саре, черт бы ее побрал вместе с ниспадающими локонами и допотопной пищалью! При всех своих нелепостях, они были сейчас просто человеческими существами, которые надеялись, что я смогу вытащить их отсюда. Они видели во мне человека бывалого, избороздившего космос вдоль и поперек, способного выпутаться из любых передряг. Они полагали, что с таким мудрым капитаном не пропадешь ни в жизнь… Бедные доверчивые дурачки! Я сам ни черта не понимал в происходившем! У меня не было никакого плана действий! Я был озадачен и пришиблен ничуть не меньше, чем они! Только не обнаруживал этого, продолжая вести себя так, словно имел в запасе какой-то безотказный трюк…
        Я помахал им рукой, не слишком удачно изобразив свое бодрое состояние, и влез на гребень.
        Вокруг простиралась пустыня. Во все четыре стороны, до самого горизонта, тянулись огромные волны песка - причем каждая последующая строго копировала предыдущую. Деревьев - а значит, и воды - не было и в помине. Не было ничего. Только песок, песок, песок…
        Я съехал по склону и поднялся на соседний бархан. Пустыня за это время отнюдь не преобразилась. Я мог продолжать свою прогулку вечно - с тем же результатом. Пустыня могла занимать всю поверхность этой планеты.
        Лошадки знали, что делали, сбрасывая в ту дыру своих седоков. Лучшего способа избавиться от нас не придумаешь. Они или те, кого они представляют, не упустили своей добычи. Завлекли лучиком, вытащили из корабля, тут же залив его какой-то гадостью, и, не дав опомниться, определили сюда. Спустили. По традиции, очевидно…
        Я поднялся на следующий холм, слабо надеясь обнаружить в одной из небольших долин что-то стоящее. Воду, лучше всего. В ней мы нуждались теперь как ни в чем. Или тропинку, которая вела бы в иные пределы, получше этих. Или местных жителей, готовых помочь. Представлялось маловероятным, правда, чтобы кто-то захотел тут поселиться…
        В общем-то, я разуверился. Ландшафт был безнадежно однообразным и неожиданностей не обещал. И вдруг мне в глаза бросилось это!
        Конструкция, похожая на птичью клетку, стояла на самом верху ближайшего бархана, полузарытая в песок, и поблескивала металлическими прутьями! Кроме птичьей клетки она напоминала еще и капкан, поставленный на гигантского доисторического зверя,  - причем уже умертвивший свою жертву.
        Я снял с плеча ружье, крепко сжал его обеими руками и съехал вниз. Клетка исчезла из поля зрения.
        Вскарабкавшись снова, теперь уже чуть левее, вкрутив носки ботинок в песок и осторожно высунувшись из-за гребня, я мог теперь наблюдать.
        От клетки вниз шла глубокая песчаная борозда, не успевшая как следует затянуться. Клетка, следовательно, была всажена сюда недавно, только что. Почему я решил, что она именно всажена, а не поставлена кем-то на этот гребень? Потому что так говорил мне мой рассудок. Потому что походило на то.
        Клетка, возможно, являлась особого вида кораблем - весьма странным, в виде каркаса без оболочки. И если это был в самом деле корабль, то его живая начинка либо погибла - либо отправилась прогуляться…
        Я внимательно оглядел весь склон и в правой его части, довольно далеко от клетки, заметил тянувшийся от самого гребня след, похожий на санный. Он исчезал в непроглядной темени долины и явно заслуживал внимания.
        Я сполз чуть пониже и переместился вправо, быстро и почти бесшумно, каким-то паучьим ходом. Моя ловкость утраивалась от мысли, что на противоположной стороне, быть может, притаился и навострил уши - некто.
        Осторожно выглянув, я увидел след вновь. Он был теперь гораздо ближе, хотя и по-прежнему справа от меня.
        Из черной пустоты взлетел странный скрипящий звук - словно кто-то царапнулся. Вскоре звук повторился - сопровожденный все тем же динамическим намеком, и я, изготовившись на всякий случай к стрельбе, замер.
        Возобновившийся шорох на этот раз сопровождался звуками, напоминавшими жалобные стоны. Что-то там шевелилось, в этой черноте, что-то, вне сомнений, барахталось! И ждать, пока все объяснится само собой, не стоило.

        - Эй!  - крикнул я.
        Ответа не последовало.

        - Эй, внизу!
        Похоже было, что существо, с которым я пытался установить контакт, совершенно не владеет жаргоном нашего галактического сектора. Оно откуда-то издалека. И поболтать нам не придется…
        И вдруг я услышал совиное уханье, в котором не так-то просто было различить многократно повторенный вопрос.

«Друг? Друг? Друг?..» - без конца ухало внизу.

        - Друг!  - ответил я.

        - Нуждаюсь в друге,  - сообщил голос,  - Приблизьтесь, пожалуйста. Это безопасно. Я безоружен.

        - В отличие от меня,  - довольно мрачно ответил я.

        - Оружие не понадобится,  - донеслось из темноты.  - Я в ловушке и беспомощен.

        - Что там у вас наверху? Корабль?

        - Корабль?

        - Ну-у… средство передвижения?

        - Совершенно верно, дорогой друг. Средство. Развалившееся. Недействующее.

        - Ладно, я спускаюсь. Но учтите: мое ружье направлено на вас. Малейшее движение, и…

        - Спускайтесь, спускайтесь,  - подбодрил голос, интонационно приблизившись к сигналу сирены.  - Буду в распростертом и неподвижном состоянии…
        Я перешагнул через гребень и бросился по крутому склону вниз, стараясь быть не слишком удобной мишенью и потому сжимаясь всем телом.
        Закончив и настороженно оглядевшись, я заметил черный застывший холмик.

        - Ага,  - сказал я.  - Ну-ка, ко мне!
        Холмик приподнялся, побарахтался и улегся снова.

        - Лучше вы,  - сказал он.  - У меня не получается.

        - Ну хорошо, лежи…
        Подбежав к холмику совсем близко, я принялся его рассматривать.
        Массивную голову этого красавца венчало множество щупалец, безвольно раскиданных на песке. Тело, длиною фута четыре, сужалось от головы и заканчивалось тупым обрубком. Руки-ноги отсутствовали. Вероятно, он вполне обходился щупальцами. Одежды, снаряжения, оружия - не было.

        - В чем дело?  - поинтересовался я.  - Может быть, нужна помощь?
        Щупальца подпрыгнули и стали беспокойно извиваться - как змеи в корзине. Изо рта, окруженного этой прелестью, вырвался хриплый ответ:

        - Мои ноги слишком коротки. Они тонут и не несут меня. Я могу только разгребать этот песок. И закапываться все глубже.
        Пара щупалец с глазами на кончиках вытянулись и подвергли меня беглому осмотру.

        - А если я помогу тебе выбраться?

        - Бесполезно. Опять увязну.
        Щупальца, теперь уже не спеша, скользили по мне своим взглядом, сверху вниз, словно измеряя.

        - Вы крупный,  - изрекло существо,  - И наверное, достаточно сильный?

        - Ты хочешь знать, смогу ли я нести тебя?

        - Лишь до того места, где подо мной будет что-то твердое,  - торопливо заверило оно.

        - Не знаю таких мест…

        - Не знаете? В таком случае, вы не с этой планеты.

        - Точно. Ты, значит, тоже?

        - Я?! Да ни один уважающий себя представитель моей расы не опустился бы до того, чтоб освободить здесь свой кишечник, сэр!

        - А не отнести ли тебя к твоему кораблю?  - спросил я, присев на корточки.

        - Нет. Потому что там ничего нет.

        - Так уж и ничего. А пища? А вода?  - Последняя, надо сказать, интересовала меня все больше и больше.

        - Я не нуждаюсь в них, так как нахожусь в своем втором «я». Его потребности ограничены легкой защитой от космического вакуума и небольшим количеством тепла, необходимого для живой ткани…
        Вот так, сказал я себе. Второе «я» у нас - и все тут. Удивляйтесь, но расспрашивать не торопитесь. Потому что реакция предопределена. Сначала удивление или даже ужас, вызванный вашей дремучестью, затем безуспешная попытка что-то вам объяснить, и наконец - полный текст диссертации, доказывающей превосходство изложенной концепции над всеми прочими… Может случиться и так, что вы коснулись жуткого табу. И ваши вопросы оскорбительны… Нет, как небрежно была упомянута живая ткань! Словно что-то третьестепенное!.. Да ладно. Ничего особенного. Со всякими странностями столкнешься в космосе. Обычно, правда, не сталкиваешься, а обходишь их или вообще игнорируешь…
        Итак, я должен был вызволить это создание из неприятности. Но понятия не имел - как. Можно было доставить его туда, где меня дожидались те трое и где ему было бы ничуть не лучше… Развернуться и уйти, плюнув при этом, было нельзя. Лежавшее передо мной заслуживало и учтивости, и сострадания…
        С того самого момента, когда я увидел клетку и понял, что она - разбившийся корабль, мысль о запасах провианта, оставшихся на борту, придавала мне силы. А теперь вот выяснилось, что никаких запасов нет. И существо, перед которым я сидел, не в силах было помочь нам. Оно само нуждалось в помощи, которую я не мог оказать. От всего этого трещала голова…

        - Ничего хорошего предложить тебе не могу…  - сказал я,  - Мы тут вчетвером, и у нас нет ни пищи, ни воды.

        - Как вы попали сюда?
        Я начал объяснять ему, но вскоре понял, что напрасно теряю время, пытаясь найти нужные слова. И разве, в конце концов, это имело значение - как мы сюда попали? Но меня, кажется, поняли.

        - Ах вот так,  - сказало существо.

        - Мы ничего не можем для тебя сделать - ясно?

        - Но ведь вы можете отнести меня на свою стоянку?

        - Да, могу.

        - Или у вас другие планы?

        - Нет-нет… Если ты хочешь…
        Конечно, я не горел желанием тащить его через барханы. Но послать бедолагу к черту, холодно просчитав все «за» и «против», было бы еще тяжелее…

        - Я очень хочу,  - сказало существо.  - Когда кто-то рядом - спокойнее. Одному - плохо… К тому же в числе - сила. А в ней может возникнуть надобность.

        - Между прочим, меня зовут Майк,  - представился я,  - Моя планета называется Земля. Она между Килем и Лебедем…

        - Майк,  - повторило оно, вернее, тщетно попыталось.  - Это приятно щекочет голосовые связки… Местоположение вашей Земли мне неизвестно. Слышу впервые это название. Вы будете в том же недоумении, если я обозначу координаты своей планеты. С именем дело обстоит еще сложней. Эта конструкция, включающая в себя идентификационные данные, вряд ли усвоится вами. Назовите меня как-то по-своему, коротко и просто.
        Заводить разговор о наших именах было, конечно, самое время. А ведь я не намеревался делать этого! Мое «Майк» вырвалось совершенно ни с того ни с сего, почти инстинктивно! И ситуация удивительным образом изменилась. Мы больнице не были абстрактными чужаками, столкнувшимися по воле случая. Мы были двумя индивидами.

        - Как насчет имени Хух?  - спросил я и тут же пожалел о своей поспешности.
        Имечко было не шедевр. От таких отказываются.
        Но мой собеседник придерживался другого мнения. Задумчиво покачав щупальцами и повторив это имя несколько раз, он сказал:

        - Хорошо. Замечательно. Очень подходит… Привет, Майк!

        - Здорово, Хух,  - отозвался я и, обхватив его обеими руками, вскинул на плечо.
        Он оказался тяжелее, чем я думал, а округлости его тела были уж совсем некстати. Уложив наконец этот бурдюк более -менее устойчиво, я стал взбираться по склону.
        Тяжелая ноша вынуждала меня двигаться по бесконечной диагонали, ноги по щиколотку уходили в песок, и каждый дюйм стоил немалых усилий. Честно говоря, я не предполагал, что это будет так скверно.
        Добравшись наконец до гребня, я опустился на колени и, осторожно сняв Хуха с плеча, лег.

        - Я причиняю вам много хлопот, Майк,  - сказал Хух.  - Я обуза для вас.

        - Дай отдышаться… Тут уже недалеко…
        Перевернувшись на спину, я стал разглядывать небо. Оно сияло. Прямо над головой висел голубой гигант, похожий на драгоценный камень. Чуть в стороне тлел уголек сверхгиганта. Терпеливая рука неведомого художника оживила черноту мириадами звезд.

        - Где мы, Хух?  - спросил я.  - В какой части Галактики?

        - Это одно из сферических скоплений. Разве вы не знали?
        Я предполагал. Потому что планета, к которой привел нас этот редкий идиот Смит, располагалась вдали от плоскости Галактики, в сферической ее подсистеме…

        - Твой дом где-то здесь?

        - Нет,  - ответил он.  - Далеко.
        По тону, каким это было сказано, я понял, что продолжать расспросы не стоит. Хух явно не хотел откровенничать со мною, и явно неспроста. Он мог находиться в бегах, быть выдворенным или просто беженцем. Такие вещи время от времени происходят. Космос полон скитальцев, не имеющих возможности вернуться домой…
        Я смотрел на звезды и размышлял о том, куда же именно мы попали. Нас, конечно, могли швырнуть к любому из сферических скоплений. В транспортировках такого рода расстояние вряд ли что-то значит. Координаты, собственно, тоже не имеют значения. Если мы не обнаружим воды, то продержимся очень недолго. Перекусить, конечно, тоже не мешает, но главное - вода… Я вяло удивился собственному спокойствию. Бесчисленные переделки, в которые приходилось попадать, сделали меня достаточно хладнокровным. А что, если запас везения исчерпался и на этот раз уже не выпутаться? Если подкралось то, чего так долго удавалось избегать? И либо сама планета, либо какая-то некоммуникабельная скотина прикончит меня? Ну, прикончит - так прикончит, если судьба. А заранее нечего терзаться…
        Я уже почти представил, каким образом это стрясется, но тут что-то ткнулось в плечо.

        - Майк!  - квакнул Хух, деликатно прикоснувшись ко мне одним из щупалец.  - Посмотрите! Мы не одни!
        Вскочив, я крепко сжал свое ружье…
        Из-за бархана, в том месте, где стоял потерпевший аварию корабль Хуха, выкатывалось колесо. Его зеленая ступица ярко блестела в лунных лучах. Видимая часть колеса возвышалась над гребнем футов на сто. Десятифутовой ширины обод сверкал, как хромированный, и был соединен со ступицей множеством серебристых спиц.
        Теперь колесо не двигалось. Оно нависало над клеткой, которая в сравнении с ним казалась разбитой игрушкой.

        - Оно живое?  - спросил Хух.

        - Возможно.

        - Тогда будет лучше, если мы подготовимся к защите.

        - Будет лучше, если мы будем вести себя смирно,  - прошипел я.
        Оно наблюдало за нами, вне всяких сомнений. И возможно, появилось здесь для того, чтобы исследовать обломки корабля. На вид в этом колесе не присутствовало ничего живого, однако, как мне казалось, зеленоватая ступица вполне могла быть этим живым.
        Колесико могло в любой момент убраться - так же неожиданно, как появилось. Но даже если это не входило в его планы, нам не следовало лупить по таким странным мишеням…

        - Съезжай-ка ты вниз, Хух… Если придется драпать, я прихвачу тебя.
        Он помахал щупальцем, энергично выражая свое несогласие.

        - Вам может понадобиться мое оружие.

        - Ты ж сказал, что у тебя его нет!

        - Грязная ложь!  - радостно крикнул он.

        - Значит, ты мог сделать со мной все, что угодно?  - возмутился я.  - И в любой момент?

        - Да нет же! Ведь вы пришли мне на помощь! А скажи я правду, могли и не приблизиться.
        Я не стал развивать тему. Пока эта хитрая бестия Хух был на моей стороне, не стоило придираться…
        Вдруг кто-то окликнул меня, и, обернувшись, я увидел Сару, которая стояла на соседнем бархане. Слева от нее из-за гребня торчали еще две головы.
        Она воинственно сжимала в руках свое дурацкое ружье, и у нее вполне могло хватить ума, чтобы этим ружьем тут же и воспользоваться.

        - Как дела, капитан?  - крикнула Сара.

        - В порядке,  - спокойно ответил я.

        - Не нужна ли наша помощь?

        - Помощь? Пожалуй… Вы можете доставить моего приятеля на стоянку.
        Я сказал «на стоянку» - потому что нужно было как-то назвать это место, не имевшее названия, а сквозь зубы тихо процедил:

        - Выбрось из головы все свои глупости, Хух, и быстренько съезжай вниз…
        Колесо пока оставалось на прежнем месте. Оно явно меня рассматривало. И я уставился на него исподлобья, приняв бравый вид, готовый в любую секунду ретироваться.
        Было слышно, как Хух прошуршал по склону. И немедленно раздался вопль Сары:

        - Что это за гадость? Где вы ее откопали?
        Я оглянулся вновь и, увидев ее стоявшей над Хухом, заорал в свою очередь:

        - Тук! Спуститесь и помогите мисс Фостер! Только предупредите Смита, чтоб оставался на месте, а не разгуливал!
        Этому чокнутому слепому ничего не стоило побежать за своим дружком. Возись потом с ним…

        - Но капитан…  - В голосе Сары было раздражение, недоумение и многое другое.

        - Он в таком же положении, как и мы! Он не отсюда, и ему нужна помощь! Так что оттащите-ка его, куда вас просят!..
        Колесо вдруг ожило. Величаво вращаясь, оно поднималось вверх.

        - Шуруйте отсюда!  - не оборачиваясь, крикнул я Туку с Сарой.
        Почти полностью выползшая из-за бархана, эта чертова штуковина замерла. Самым странным было то, что в небе висело действительно колесо, самое настоящее колесо, а не какая-то конструкция, похожая на него.
        Широкий и толстый - примерно в фут - обод неведомым образом сочетал в себе массивность и изящество. Зеленоватая ступица плавала - иначе не скажешь. Спицы, при всем их количестве, не могли удержать ее на месте… Кроме спиц между ободом и ступицей - я заметил это только сейчас - протянулось множество тончайших проводков, напоминающих паутину. Ступица на паука не походила. Она была просто шаром…
        Быстро оглянувшись, я уже никого не увидел. На склоне осталось множество глубоких следов.
        Съехав вниз и поднявшись по этим следам, я посмотрел на колесо. Оно висело на прежнем месте.
        За следующим барханом уже находилась стоянка. Вся компания была там.
        Колесо висело. Наверное, это вся его программа, подумал я. Прикатилось, посмотрело и теперь, удовлетворив свой интерес, думает о других делах…
        Я уже собрался спуститься, когда ко мне вдруг вскарабкалась сияющая Сара:

        - У нас появился шанс, капитан!

        - Шанс выбраться отсюда?!

        - Вы ведь рассказали своему Хуху о происшедшем с нами? Так вот, он, кажется, знает толк в таких вещах.

        - Но, по-моему, он даже не понял, о чем я веду разговор!

        - Да, кое-что было ему действительно непонятно. Но он тут кое о чем нас расспросил, и теперь они занимаются этим…

        - Они?

        - Да. Джордж с Туком помогают. И особенно кстати пришлась помощь Джорджа. Кажется, он уже различает дверь…

        - Ну, этот нам наразличает,  - усмехнулся я.

        - Мне бы очень хотелось, капитан, чтобы вы оставили свои наскоки.
        Я не хотел ругаться с ней и молча скользнул вниз.


        Двое на корточках и один полузарывшийся в песок - расположились шеренгой. Тук пристально вглядывался куда-то прямо перед собой. Лицо Смита выражало крайнее напряжение. Щупальца Хуха, подрагивая кончиками, тянулись вперед.
        Я посмотрел туда, куда был устремлен взгляд Тука, и ничего не увидел - ничего, кроме бархана, уходившего к небу.
        Подошла Сара, и мы вдвоем встали позади этих жрецов. Было совершенно непонятно, что происходит, но я решил не вмешиваться. Если есть даже ничтожный шанс открыть дверь, рассуждал я, то почему бы им не воспользоваться…
        Внезапно щупальца Хуха обмякли, а Тук со Смитом сгорбились. По всему было видно, что их постигла неудача.

        - Требуется больше энергии,  - сказал Хух.  - Если бы все мы…

        - Все?  - переспросил я,  - Боюсь, что не подойду для такой работы. Кстати, в чем она заключается?

        - Мы сосредотачиваемся на двери,  - ответил он,  - Пытаемся открыть ее…

        - Она по-прежнему здесь!  - воскликнул Джордж.  - Я чувствую это!

        - Мы с вами должны попробовать,  - решительно заявила Сара.  - Это будет наш скромный вклад.
        Она опустилась на корточки рядом с Хухом и спросила:

        - Что нужно делать?

        - Вы должны представить дверь,  - сказал Тук.

        - А затем потянуть ее на себя,  - добавил Хух.

        - Чем - потянуть?  - поинтересовался я.

        - Мыслью!  - ядовито ответствовал Тук,  - Это тот самый случай, когда длинный язык и тугие мышцы совершенно ни к чему!

        - Весьма неуместное замечание,  - приструнила его Сара.

        - А чем, спрашивается, он был занят все это время?  - не утихал Тук,  - Орал и дрался!

        - Брат мой!  - мягко сказал я,  - Если ты действительно так считаешь, то, как только мы выпутаемся из…

        - Успокойтесь оба!  - крикнула Сара,  - Капитан! Прошу вас…
        Она разровняла песок рядом с собой, и я тоже присел на корточки, чувствуя себя идиотом.
        Впервые в жизни я сталкивался с такой концентрированной тупостью! Нет, я не сомневался, что кто-то при помощи своей психической энергии может творить подобные чудеса… Но мы, человеческие существа, ни в чем подобном до сих пор замечены не были! Впрочем, от уникумов вроде Тука с Джорджем жди чего угодно…

        - А теперь,  - сказал Хух,  - все вместе представим дверь.
        Его щупальца выстрелили вперед и тихонько задрожали…
        Я сосредотачивался изо всех сил. Я старался увидеть дверь и… действительно увидел! Призрачную дверь со слабо светящимся ореолом! Мне захотелось открыть ее, но не за что было ухватиться! И все же я пытался. Я даже чувствовал, как пальцы мои скользят по гладкой поверхности этой чертовой двери.
        Очень скоро мне стало ясно, что мы ничего не добьемся. Дверь вроде бы начала приоткрываться - но щель была слишком узка, чтобы можно было проникнуть в нее. Открыть же дверь пошире нам не хватало времени - то есть сил.
        На меня навалилась усталость, и я понимал, что остальные тоже не в лучшем состоянии. Я знал, что мы будем пробовать еще и еще раз, пока не выбьемся из сил окончательно… Неудача при первых попытках будет означать гибель…
        Я напрягся сильнее и, как мне показалось, ухватился за дверь. Я потянул ее и почувствовал, что другие тянут тоже. Дверь поддавалась! Она качнулась в нашу сторону на невидимых петлях, и уже казалось, можно просунуть в щель руку!.. Впрочем, хотя я потел наравне с остальными, знание того, что дверь наша ирреальна, не улетучивалось…
        А потом, когда дверь приоткрылась еще чуть-чуть, мы не выдержали. Все одновременно… И двери не стало. Перед нами был только песок.


        Что-то скрипнуло за нашими спинами. Я вскочил и развернулся. Над нами висело колесо.
        Из зеленой массы, по-прежнему расположенной в центре, выдавился комок и, качаясь на серебристой паутине, стал спускаться. Комок не был пауком, хотя в очертаниях и способе его передвижения проглядывало что-то паучье. Милейшим существом показался бы паук рядом с этим чудовищем, неотвратимо скользившим вниз,  - колышущейся мерзостью, слизью с дюжиной не то рук, не то ног, с тем, что могло бы быть лицом, если б не внушало такого нечеловеческого ужаса и гадливости, не оскорбляло своим видом все ваше существо.
        По мере приближения к нам комок издавал все более громкие звуки. У него не было рта, но шум, порождаемый им, был нестерпимым. В этом шуме слышались и хруст костей, разгрызаемых огромными зубами, и урчание зверя, исходящего слюной при виде падали, и сердитое бормотание безумца, и многое другое.
        Добравшись до обода и спрыгнув - уже без паутины - на бархан, комок возвышался теперь перед нами. С его тела без конца что-то капало на песок, темнеющий от этой гадости.
        Комок стоял, едва не лопаясь от злости, и шум, производимый им, наполнял всю пустыню.
        В этом шуме мне слышалось - вернее, я чувствовал - слово. «Прочь! Прочь! Прочь!» - вот что пыталось вырваться из хаоса звуков.
        Неизвестно откуда налетел ветер - очень странный ветер: он сбил нас с ног и потащил неизвестно куда, не подняв при этом ни песчинки. Пышущий злобой комок, стоя враскорячку, наблюдал…
        Казалось, что под нами уже нет песка и мы катимся по мостовой… А потом исчезли барханы и воцарилась совершенная тишина. Мы уткнулись в глухую стену.
        Тишина, впрочем, была вскоре нарушена чокнутым Смитом:

        - Он вернулся! Мой друг вернулся! Он опять в моей голове! Он вернулся ко мне!

        - Заткнись!  - рявкнул я.
        Смит притих, но бормотать продолжал, восседая с выставленными вперед ногами и глупейшим выражением экстаза на лице…
        Оглядевшись, я понял, что мы вернулись туда, откуда нас так бесцеремонно выбросили,  - в комнату с каменными плитами, демонстрирующими образцы других миров. Вернулись благополучно, но совершенно неожиданным способом… Будь у нас достаточно времени, чтобы открыть ту дверь, мы, возможно, попали бы сюда и без посторонней помощи, но нетерпеливая пустынная тварь решила ускорить процесс…
        Ночь здесь уже сменилась днем. Сквозь широкий дверной проем слабо струился желтый солнечный свет.
        Славные лошадки вместе с гномообразным гуманоидом, определившим нас в пустыню, отсутствовали.
        Подтянув брюки, я снял с плеча ружье. Мне не терпелось кое с кем рассчитаться.
        Глава 4

        Мы обнаружили их в большой комнате, напоминавшей склад.
        Гномоподобное существо, согнувшись, исследовало наш багаж, разложенный на полу. Часть вещей была, похоже, осмотрена, другая - дожидалась этой процедуры.
        Гнома, увлеченно копавшегося в очередной сумке, окружали лошадки. Они тихонько раскачивались, наблюдая за работой, и хотя резные их морды не могли иметь никакого выражения - я видел: трофеи пришлись по вкусу…
        Они были настолько поглощены своим занятием, что нам удалось войти незамеченными. Тут лошадки испуганно вздыбились, и гном стал медленно - очевидно, у него затекла спина - разгибаться.
        Выпрямившись наполовину, он посмотрел на нас сквозь неопрятные лохмы, похожий в эту минуту на английскую овчарку.
        Мы остановились и стали молча ждать.
        Гном наконец распрямился и, окруженный все еще вздыбленными лошадками, стал потирать свои узловатые пальцы.

        - Мы намеревались отправиться за вами, мой повелитель,  - сказал он.
        Я указал ружьем на наши раскиданные по полу вещи. Он понял мой жест и замотал головой:

        - Не более чем формальность. Таможенный досмотр.

        - Хотите обложить все это пошлиной?

        - О нет! Просто некоторые из ваших вещей не подлежат ввозу на нашу планету. Никаких пошлин! Впрочем, если вам захочется сделать небольшой подарочек… Так редко подворачивается случай приобрести что-то действительно стоящее! Мы, кстати, можем оказать вам ряд очень ценных услуг. Укрытие от опасности, а также…
        Я обвел взглядом помещение. Склад был забит ящиками, корзинами и менее традиционными контейнерами. Уйма самых разнообразных предметов была свалена в одну огромную кучу.

        - Похоже,  - сказал я,  - что дела у вас идут не так уж плохо! Если бы меня кто-то спросил, верю ли я, что вы действительно думали о нашем возвращении, я ответил бы отрицательно. Будь ваша воля - мы торчали бы в пустыне до конца своих дней.

        - Клянусь!  - поклялся гном.  - Мы собирались открыть дверь! Но ваши вещи оказались столь восхитительными, что чувство времени покинуло нас!

        - Скажите-ка лучше, зачем мы были заброшены в эту пустыню?

        - Чтобы защитить вас от смертельных вибраций,  - объяснил гном,  - Мы, кстати, тоже спрятались… Эти вибрации возникают всякий раз, когда на планету садится корабль,  - и возникают они ночью…

        - Это землетрясение?  - спросил я,  - Я хотел сказать, внутрипланетные толчки?

        - Нет. Сотрясение всего вашего существа. Оно разрушает мозг и разрывает тело в куски. Все живое уничтожается им. Поместив вас в другой мир, мы спасли ваши жизни…
        Он врал. Ему ничего другого не оставалось. Он нагло заливал о своих намерениях вернуть нас обратно, крыса такая! Печься о нашем возвращении было ему совершенно ни к чему. Он получил от нас все, что хотел.

        - Ты, урод!  - сказал я.  - Брось вкручивать! С чего это вдруг посадка корабля вызовет такие вибрации?
        Он поднес скрюченный палец к картошкоообразному носу:

        - Этот мир закрыт. Никого никогда сюда не приглашают. Гости, которые время от времени появляются, должны остаться здесь навсегда. Планета запечатывает все корабли, и побег делается невозможным. А с ним и утечка информации.

        - Сюда не приглашают, говоришь?  - заорал я,  - А наводящий луч? Вы заманили нас сюда, чтобы просто-напросто выкинуть в пустыню и завладеть всем нашим багажом! Вы уже прибрали к рукам все, кроме нашего корабля, который запечатан, как и все прочие! Не случайно лошадки настаивали на том, чтобы мы взяли с собой вещи! Они знали, какая участь ожидает корабль! Видно, вы просто не знаете, как избежать этого запечатывания!..
        Он кивнул:

        - Да, сэр. Это одно из характерных свойств закрытой планеты. Пока что мы бессильны против него…
        Теперь, подумал я, гном будет соглашаться со всем, что бы я ни сказал, напустив на себя самый искренний вид. Еще один подленький среди встреченных мной приматов…

        - Я не могу понять вот еще чего…  - продолжил гном.  - Каким образом вам удалось вернуться? Ведь никто не возвращается из этих миров без нашей помощи!

        - Вы по-прежнему будете говорить, что собирались нас вызволить?

        - Да, клянусь. И вы сейчас же можете получить все свои вещи. У нас даже в мыслях не было что-то присвоить!

        - Замечательно!  - сказал я,  - Весьма разумное решение! Но нас интересуют также и другие вещи…

        - Какие?  - спросил он немного раздраженно.

        - Нас интересует информация об одном человеке. О гуманоиде, очень похожем на нас. С ним был робот.
        Глаза гнома забегали - он явно собирался с мыслями. Я шевельнул дулом ружья - и небезрезультатно.

        - Было,  - сказал гном,  - Давно. Очень давно.

        - Это был единственный человек, прилетевший к вам?

        - Нет. Прилетали и другие из ваших… До него… Шесть или семь… Они покинули город, и больше я их не видел…

        - Вы не отправляли их в другой мир?

        - Почему же… Мы отправляем туда всех! Это необходимо, потому что каждое новое прибытие вызывает смертоносную волну. После того как волна проходит - мы снова в безопасности, и прибывшие извлекаются нами из своих убежищ.
        Возможно, подумал я, он говорит правду. Или какую-то ее часть. А может быть, он имеет иную точку зрения на эти вещи, только не спешит ознакомить нас с ней? Или не решается, будучи однажды схваченным за руку?..

        - И как только прилетит новый корабль, снова поднимется эта волна, да?

        - Да, но лишь в городе,  - уточнил гном,  - За его пределами вы в безопасности.

        - А что, никто из прибывших не остается в городе?

        - Нет. Они идут охотиться за кем-то, находящимся, по их мнению, вне города. Все они за кем-то охотятся.
        Господи!  - подумал я. Все они действительно вдут по чьему-то следу! Кто знает, в скольких головах уже звучал голос, услышанный Смитом, и сколько самых разнообразных существ на этот голос устремилось…

        - Они не рассказывали вам об объекте своей охоты?  - спросила Сара.
        Гном криво усмехнулся:

        - Скрывали.

        - Ну, а тот гуманоид, что прилетел к вам с роботом,  - он…

        - С роботом? Вы имеете в виду очень похожего на него металлического гуманоида?

        - Не прикидывайтесь!  - не выдержал я.  - Вы прекрасно знаете, что такое робот! Эти ваши лошадки - тоже роботы!

        - Мы не роботы,  - возразил Доббин,  - Мы самые настоящие лошадки.

        - А ты заткнись!

        - Ах, да…  - сказал гном,  - Вспомнил. Гуманоид с роботом тоже ушел и не вернулся. Правда, спустя какое-то время вернулся робот. Но он ничего не говорил мне. Ни слова.

        - И этот робот все еще здесь?!  - воскликнула Сара.

        - У меня имеется только часть. А вот другая - та, что приводит его в действие,  - к сожалению, отсутствует. Кажется, вы называете это мозгом… Я продал мозг диким лошадкам, обитающим в здешней пустыне. Они очень хотели его заполучить и хорошо заплатили. К тому же отказать им было опасно для моей жизни.

        - Где нам искать этих диких лошадок?  - поинтересовался я.
        Гном пожал плечами:

        - Кто знает… Они могут оказаться где угодно. Хотя чаще всего - к северу отсюда… Дикие, совершенно дикие…

        - Если лошадки такие дикие, то зачем им понадобился мозг Роско?  - спросила Сара,  - Каким образом они могли его использовать?
        Плечи гнома приподнялись снова.

        - Понятия не имею. У этих существ не очень-то спросишь. Грубые и необузданные… Да, туловище у них лошадиное, но головы такие, как ваши. И еще руки. Эти твари к тому же имеют привычку вопить как безумные.

        - Кентавры!  - вскричал Тук,  - Насколько мне известно, в пределах Галактики их едва ли не больше, чем гуманоидов!
        И они, как справедливо заметил этот джентльмен, весьма строптивы! Впрочем, мне не доводилось встречаться ни с одним из них…

        - Значит, вы продали только черепную коробку…  - вернулся я к теме.  - А все остальное - у вас.

        - Да. От туловища они отказались. Оно здесь.
        Оставив ненадолго космическое арго, я, уже по-английски, обратился к Саре:

        - Что вы обо всем этом думаете? Может быть, пора заняться поисками Найта?

        - Это было бы здорово, если…

        - Если Найт еще жив, то он сейчас глубокий старик. Но скорее всего, он умер. Не забывайте, что робот, который не смог бы бросить его просто так, вернулся!

        - Нужно выяснить, куда и зачем он шел. Мы должны найти мозг Роско и вернуть этот мозг на прежнее место. Робот нам все расскажет.

        - Гному, между прочим, он не сказал ни слова.

        - Гном есть гном. А мы люди, и очень похожие на тех, кто сделал Роско. Если в него заложена преданность - она должна распространяться и на нас.

        - Так вот…  - сказал я, повернувшись к гному.  - Нам понадобятся тело робота и карты этой планеты. Запас воды, разумеется, тоже. Лошадки, которые повезут нас, наши вещи и…
        Вскинув руки, он в ужасе отпрянул от меня и энергично замотал головой:

        - Придется обойтись без лошадок! Они нужны мне самому!

        - Дайте же закончить! Дело в том, что мы берем с собой и вас!

        - Это невозможно!!!  - душераздирающе крикнул Доббин,  - Кто будет предупреждать вновь прибывших об опасности и помещать их в укрытие? Сэр! Вы должны понять, что…

        - Все учтено,  - успокоил я Доббина.  - Мы просто уберем луч. Не будет приманки - не будет и гостей.

        - Вы не сможете его убрать!  - заверещал теперь уже гном,  - Никто не может сделать этого! Потому что местонахождение трансмиттера никому из нас не известно! Я пытался найти его! И до меня тоже искали! Бесполезно.
        Вид его был крайне подавленный.

        - Пр-роклятье…  - выдавил я из себя.

        - Я так и знала,  - сказала Сара,  - И, откровенно говоря, была озадачена этим с самого начала… Наш дохлый дружочек явно не из тех, кто построил город и позаботился о луче. Он просто живет здесь, в этой каменной пустыне. Дикарь, пробавляющийся случайными объедками…
        Мне, конечно, следовало раскусить его самостоятельно. Но злость на этого гнома, который мало того, что швырнул нас черт знает куда, так еще и копался в нашем багаже,  - злость эта мне помешала. Я жаждал крови. Я был в таком состоянии, что мог просто прибить этого маленького поганца, сделай он еще хоть один неверный шаг…

        - Ну-ка, выкладывайте все начистоту!  - строго крикнула гному Сара.  - Ведь это не вы и вам подобные построили город - не так ли?

        - Вы не вправе допрашивать меня!  - взвизгнул гном, и лицо его гневно перекосилось,
        - Мне тошно и без этого!

        - Мы вправе,  - сказал я,  - Потому что хотим разобраться в происходящем. Даю вам пять секунд на размышление…
        Он не воспользовался этими секундами. Ноги его подкосились, и он тяжело опустился на пол - после чего, ухватившись за живот, принялся раскачиваться взад-вперед.

        - Я скажу…  - простонал этот страдалец.  - Я все скажу - не стреляйте… Но как мне стыдно! Какой позор!..
        Он поднял на меня горестный взор и продолжил:

        - Я не могу лгать… Если б мог, то солгал бы… Но кое -кто из присутствующих немедленно меня разоблачит…

        - Кто?  - спросил я удивленно.

        - Я,  - сказал Хух.

        - Как ты это делаешь?! Вживленный детектор лжи?

        - Это одна из моих скромных способностей. Вряд ли я смогу объяснить вам, как это происходит. Радиус действия не слишком велик, но в данном случае достаточен. Особа, с которой вы беседуете, учитывает этот фактор и потому говорит вам правду, хотя и не всю.

        - По-моему,  - сказал гном, все еще глядя на меня,  - в такие вот моменты мы, гуманоиды, должны держаться вместе. Узы, которые нас…

        - Никакими узами я с вами не связан,  - отрезал я.

        - Вы слишком суровы, капитан,  - заметила Сара.

        - Это только начало, мисс Фостер! Мне нужно, чтобы он ответил!

        - Но, может быть, у него какая-то причина…

        - Нет у него никакой причины!.. Ты, вонючка! У тебя есть причина не отвечать?
        Выдержав долгую паузу, он решительно тряхнул головой и сказал следующее:

        - Моя честь оскорблена. Память моих предков поругана… Это тянулось так долго - наше притворство, что иногда нам начинало казаться, будто город и в самом деле создан нами. Если бы вы не растормошили меня, а еще лучше - вовсе не появились бы здесь, я и умер бы, согреваемый этим сладким обманом. И никого не волновало бы потом - узнай хоть вся Вселенная, что архитекторами были не мы. Потому что я последний из тех, кого это может волновать. Потому что я последний из нас… Мои обязанности будут унаследованы вот этими лошадками, которые возложат их когда-нибудь на кого-то другого… Кто-то должен быть здесь всегда, чтобы предупреждать обитателей планеты об опасности и укрывать вновь прибывших…
        Я посмотрел на Доббина:

        - Ну, а ты что скажешь обо всем этом?

        - Ничего, сэр. Я не скажу вам ничего. Вы несправедливы по отношению к нам. Мы спасли вашу жизнь, поместив на время в другой мир, а вы говорите, что вас не собирались возвращать. Вы очень разгневались, увидев своего благодетеля в момент удовлетворения обычного любопытства, которое вызвали ваши вещи. Вы угрожаете ему, даете какие-то секунды на размышление, ведете себя крайне развязно и…

        - Хватит!  - крикнул я.  - Он еще будет меня воспитывать, робот несчастный!

        - Мы не быть роботы! Говорю вам еще раз: мы быть только обыкновенные лошадки!..
        Итак, снова эта нелепица, все в том же гордом исполнении. Если б меня не душила злость, я наверняка расхохотался бы… Да, разобраться в происходящем будет не так-то просто…
        Я нагнулся, решительно ухватил гнома за край просторной мантии, висевшем на нем, как на вешалке, и поднял высоко вверх.
        Он отчаянно извивался и очень быстро перебирал ножками, словно пытаясь убежать.

        - С меня довольно,  - сказал я,  - Мне наплевать на ваши секреты. Ты сейчас дашь нам все, что мы требуем. А станешь хитрить - откручу голову.

        - Осторожно!!  - крикнула Сара, и, резко обернувшись, я увидел атакующих нас лошадок. Их передние качалки были угрожающе подняты…
        Гном был немедленно отброшен в сторону. Даже не посмотрев, куда он упадет, я схватился за ружье и - почувствовал внезапную слабость, вспомнив, что лазерный луч не оставил на посадочном поле даже легкой отметины. Если лошадки сделаны из того же материала - а выглядит именно так,  - то я с тем же успехом могу в них плевать!.

        Но как только я вскинул ружье, Хух проворно выбежал вперед и… сверкнул - скажем так, за неимением другого слова. В общем, после того как он выбежал, тихо процокав по полу, его тело вдруг мелко-мелко завибрировало и обволоклось голубоватой дымкой
        - как если бы он был только что сгоревшим электротрансформатором… А потом задрожал сам воздух и все находившееся в комнате запрыгало в какой-то странной жиге - быстро, впрочем, оборвавшейся…
        Все стояло на прежних местах как ни в чем не бывало. Все - кроме лошадок. Они валялись в дальнем углу, вперемешку, задрав качалки. И ведь я не видел, чтоб они туда бежали или пятились! Тем не менее… Лошадки переместились как бы помимо пространства. Вот они нападают на нас - а вот уже свалены в кучу…

        - С ними все в порядке,  - извиняющимся тоном сказал Хух,  - Никаких повреждений. Так только, кратковременная стесненность движений… Извините меня за внезапность, но ситуация требовала немедленных действий.
        Среди бочек, ящиков и корзин копошился, пытаясь выбраться, гном. Задора в нем наблюдалось не больше, чем в лошадках.

        - Тук!  - сказал я,  - Пошевеливайтесь! Нужно собрать все вещи! Как только эти чистокровки будут навьючены - трогаем…
        Глава 5

        Город подавлял. Он нависал отовсюду. Его стены уходили в самое небо, и там, где они заканчивались - если они вообще заканчивались,  - виден был лишь выцветший голубой лоскуток, почти сливавшийся с их белизной.
        Узкая улица не шла прямо - она прыгала и изгибалась. Она была ручейком, бежавшим между валунами зданий. А здания почти не отличались одно от другого - так, чуть-чуть. Архитектурой здесь не пахло. Однообразие прямых линий и гнетущая массивность исключали этот запах.
        Все было белым, даже покрытие дороги, по которой мы следовали. Улицы не были вымощены в обычном понимании этого слова, но залиты каким-то веществом, подступавшим к зданиям вплотную и казавшимся их продолжением. Этому покрытию без швов и без стыков не виделось - как и всему городу - конца. Казалось, будто находишься в безнадежной западне…

        - Капитан,  - сказала Сара, шедшая со мной рядом,  - Я не вполне уверена, что одобряю ваши действия.
        Я не счел нужным отвечать. Недовольство мною начало грызть ее еще на корабле - и продолжало после посадки. Теперь ей, видимо, понадобилось излить свое чувство. Мой ответ ничего бы не изменил…
        Бросив взгляд через плечо, я увидел, что Смит и Тук по -прежнему едут верхом, за ними движутся съестные припасы и фляги с водой, и позади процессии, подбегая время от времени чуть поближе, как собака, погоняющая овец, следует Хух. Он энергично семенил своими короткими ножками - по паре дюжин с обеих сторон,  - и можно было не сомневаться, что лошадки побоятся выкинуть при нем фортель…

        - Вы нахраписты,  - помолчав, продолжила Сара,  - Вы просто ломитесь вперед и совершенно не способны на тонкий маневр. В конце концов это может привести к неприятностям.

        - Вы о гноме?

        - О гноме. С ним можно было договориться.

        - Договориться? После того, как он едва не погубил нас?

        - Но ведь он объяснил, что мы были бы возвращены из пустыни! И я очень склонна верить этому! Сюда прилетали и до нас. Думаю, что все они вернулись из этих миров благодаря ему. И всем им было позволено идти дальше.

        - В таком случае не объясните ли вы, как так получилось, что весь его склад набит чужим добром?

        - Наверное, он что-то украл,  - согласилась Сара.  - Или выудил обманным путем. А может быть, подобрал все это на месте гибели каких-то экспедиций.
        Такие варианты были, конечно, возможны. Но для меня - сомнительны… Гном сказал, что мы первые, кому удалось выбраться оттуда без его помощи. Но это могло быть ложью, рассчитанной на то, чтобы мы успокоились, почувствовав себя великими умниками. А ведь нас просто выбросили оттуда! И не исключено, что с нашими предшественниками поступали точно так же! Обитателям тех миров просто надоело, что на них без конца вываливают непонятно кого! Однако если они, обитатели, отшвыривают не всех - у гнома с лошадиной компанией есть хорошая возможность поживиться. Неясно, правда, что толку от такого изобилия, когда нет возможности вести торговлю за пределами планеты. Гном, скорее всего, торговал - ведь купили же кентавры мозг Роско?.. Но такой домашний бизнес не может приносить хорошего дохода…

        - Кстати, о гноме,  - сказала Сара.  - Что ж вы - грозились взять его с собой и не взяли? Лично я, пустившись в такое дело, чувствовала бы себя куда спокойнее - будь он под боком.

        - Во-первых, я не вынес бы его криков и стонов. А во -вторых, именно от того, что его оставили в покое, бедолага преподнес нам и воду, и карты, и туловище Роско, не пикнув при этом…
        Некоторое время мы продолжали свой путь в полном молчании, но я чувствовал, что Сара еще не выговорилась. Я раздражал ее. Ей не нравились мои действия. Она хотела выплеснуть на меня свое негодование, но что-то у нее не получалось…

        - Не нравится мне этот ваш Хух. Тварь ползучая.

        - Он спас нам жизнь, защитив от лошадок,  - сказал я,  - А злитесь вы оттого, что не понимаете, каким образом он это сделал. Меня же данный вопрос не волнует. Главное, что Хух может повторить свой номер, если понадобится. Ползучий он или не ползучий
        - не важно. Он с нами заодно и вообще - славный малый…
        Сара сверкнула глазами.

        - Это пощечина всем остальным! И Джордж вам не нравится, и Тук не по вкусу, и со мной вы вежливы не без усилий!.. И все для вас уроды и вонючки!.. А вот мне не нравятся типы, которые называют людей вонючками!..
        Я сделал глубокий вдох и принялся медленно считать до десяти. Но не досчитал.

        - Мисс Фостер!  - сказал я,  - Вы, конечно, не могли забыть о кругленькой сумме, переведенной вами на мой счет на Земле. Так вот… Единственное, что я сейчас пытаюсь сделать,  - это заработать вышеупомянутые денежки. И я заработаю их, что бы вы ни говорили и ни делали. Меня совершенно не заботит, нравлюсь я вам или не очень. Я не нуждаюсь в вашем восхищении моими поступками. Но!.. Пока я отвечаю за эту безумную экспедицию, в которую, кстати, вы все так рвались, ни одна собака не смеет мне перечить. Вот когда вернемся на Землю - пожалуйста.
        Что после моих слов может предпринять Сара - меня не волновало. Я должен был сказать это, пока все не полетело к чертям. Хотя вроде бы уже собиралось… Эта планета делала человека дерганым, беспокойным. Она таила в себе некую порочность, холод, какой бывает в недобром взгляде. Разгадка ее тайны заранее ужасала. Ко всему прочему наш корабль был залеплен, и распрощаться в случае надобности с этим райским уголком не представлялось пока возможным…
        Вообще-то я думал, что она тут же остановится и даст волю своей ярости. Попытается размозжить прикладом мою голову или просто пристрелить. Однако ничего подобного не произошло. Сара по-прежнему шла рядом, будто ничего и не случилось. Правда, чуть позже она тихо, но проникновенно сказала:

        - Вы образцовый сукин сын…
        Некоторые основания для такой аттестации у нее, конечно, имелись. Хотя грубость моя была все же спровоцирована, и это следовало учесть… Да ладно. Обзывали и почище…


        Мы находились в пути уже более четверти суток, как показывали мои часы. Показывали, впрочем, впустую, так как продолжительность дня на этой планете была нам неизвестна.
        Я старался все время быть начеку и понятия не имел, чего именно мне остерегаться. Город казался необитаемым, но это не означало, что какая-нибудь притаившаяся мерзость не может вдруг броситься на нас. Уж слишком все выглядело тихо и невинно.
        Улицы были узкими - и та, по которой мы следовали, и ответвлявшиеся. Слепые белые стены кое-где разнообразились отверстиями, не похожими на окна. Небольшие двери, скромные донельзя, по нескольку в каждом здании, выходили прямо на дорогу. Иногда, правда, к ним - в этом случае массивным и расположенным на значительной высоте - вел скат. Редкая из дверей была закрыта. Казалось, отсюда ушли, даже не оглянувшись…
        Внезапно дорога юркнула в сторону, и, свернув за угол, мы увидели узкий проход, который тянулся, никуда не отклоняясь, довольно далеко. Вдали же виднелось дерево
        - одно из огромных деревьев, возвышающихся над городом.
        Я остановился. Последовала моему примеру и Сара. Позади зашаркали лошадки, и как только стук их качалок прекратился, я расслышал звуки тихого пения. Вообще-то оно едва слышалось уже давно, приглушаемое шумом все тех же качалок и потому не привлекавшее особого внимания…
        Итак, лошадки стояли, а пение продолжалось. Повернувшись, я увидел, что оно исходит от Смита. Он сидел в седле, безмятежно раскачиваясь взад-вперед, и по-младенчески ворковал.

        - Ну, смелее!  - сказала Сара,  - Выскажитесь по этому поводу!

        - Не собираюсь,  - буркнул я,  - Но если он не закроет хлеборезку - надену намордник.

        - Это всего лишь радость,  - сказал Тук.  - Не стоит злиться, капитан. Мы, похоже, находимся невдалеке от того, кто разговаривал со Смитом все эти годы. Смит, естественно, вне себя от счастья.
        Сгорбившийся в седле счастливец продолжал тянуть свою бесконечную песню, не обращая внимания ни на что.

        - Тронулись,  - сказал я, хотя собирался объявить привал. Что-то во мне воспротивилось этому, каким-то подозрительным и неподходящим для остановки показалось место. Или я просто хотел, чтобы лошадки своим стуком побыстрее заглушили идиотское пение?..
        Сара, не сказав ни слова о моем жестоком обращении с людьми, послушно двинулась вперед.
        Дерево все росло и становилось все более различимым. И вот уже можно было видеть, что оно стоит в некотором удалении от стен и что оно вдвое выше любого из равновысоких зданий этого города.
        Солнце клонилось к западу, когда мы достигли конца прохода. И это был действительно конец. Город здесь кончался. Начиналась дикая местность с желто-красной почвой - не совсем пустыня, но что-то в этом роде. Холмистая земля с голубизной гор вдали и деревьями то тут, то там… Была и кой-какая другая растительность - низкорослая, теряющаяся в соседстве с великанами. Одно из деревьев стояло рядом с нами, милях в трех или около того…
        Узкая улочка переходила в тропу - именно в тропу, а не в дорогу. Видно было, что тропа протоптана парой ног, ходивших здесь в течение многих лет,  - или же многими ногами, ступавшими след в след.
        Она петляла и извивалась, уводя в желто-красный край - туда, где примерно в миле от города стояло одинокое здание, совсем не такое высокое, как городские, но все же приличных размеров.
        Здание это не было скучной прямоугольной массой. Оно отличалось основательностью и в то же время воздушностью. Кроме того, оно было сложено из красного материала - что после городской белизны радовало глаз.
        Оно было при шпилях и башенках, а также с чем-то, напоминающим окна. От трех распахнутых дверей тянулся величественный скат.

        - Капитан Росс,  - сказала Сара.  - Не сделать ли нам привал? День все-таки был длинным и тяжелым…
        Может быть, она хотела, чтобы я стал с ней спорить, но я не стал. День оказался действительно длинным и тяжелым. Привал был необходим уже давно, но непреодолимое желание выбраться из города гнало меня все дальше и дальше.
        Итак, мы прошагали без остановки больше восьми часов, а день и не думал кончаться… Долог же он здесь…

        - Давайте там, у здания,  - предложил я,  - Заодно и осмотрим его, после того как устроимся.
        Она кивнула, и мы поспешили к цели. Смит все еще напевал, но в движении меня это почти не беспокоило. Главное, чтобы он не продолжил потом, когда мы разобьем лагерь,  - будет очень трудно удержаться от умиротворяющего рукоприкладства. Позволить же испускать губительные звуки и дальше будет еще трудней…
        В городе мы были недосягаемы для солнца, а теперь его лучи - не горячие, а по-весеннему ласковые - радовали. Было приятно идти, чувствуя на себе их тепло. Воздух был свеж и напоен каким-то пряным ароматом, щекочущим ноздри.
        Башни и шпили красного здания тянулись вверх. Казалось, что они хотят проткнуть это безоблачное небо… Теперь, когда мы выбрались наконец из города и могли видеть ничем не заслоненное солнце,  - теперь казалось, что мы на правильном пути и он останется правильным, куда бы мы ни пошли.
        Удивившись собственному безумию, я подумал о том, что на змеящейся перед нами тропе мы вполне могли бы наткнуться на кентавров, купивших мозг Роско, и если этот мозг еще существует - вернуть его и всунуть в пустую голову робота, с тем чтобы тот немедленно нам все объяснил… В свое время мне приходилось гоняться за недостижимым, но для успеха не хватало, вероятно, бабы-охотника, слепого мечтателя и подлого монаха с грязными ногтями. Не предельно, но достаточно грозная команда…
        Мы были примерно на полдороге к зданию, когда за спиной послышались удивленно-испуганные крики, и, повернувшись, я увидел несущихся лошадок.
        Не раздумывая, я бросился в сторону от тропы, увлекая за собой Сару. Едва мы откатились, мимо грозно прогремели качалки, двигавшиеся с такой скоростью, что казались размытым пятном. Смит еле держался в своем седле, а коричневая сутана Тука хлопала на ветру.
        Лошадки стремительно приближались к скату, ведшему в здание, и визжали так, что мороз подирал по коже.
        Едва я приподнялся, как что-то негромко разорвалось над головой и темно-красные шарики, просвистев, запрыгали по земле.
        Было непонятно, что же происходит, но понятно, что надо уносить ноги. Больше всего хотелось последовать за лошадками, которые, получалось, обо всем знали заранее - оттого и побежали. Я рывком поднял Сару на ноги, и мы бросились к скату.
        Справа снова хлопнуло, и еще больше темно-красных дробинок, подымая клубы пыли, заскакало перед нами.

        - Дерево!  - задыхаясь, крикнула Сара.  - Это бросает дерево!
        Я вскинул голову и увидел множество темных шаров, летящих вниз. Казалось, что они действительно летят с дерева!

        - Осторожно!  - крикнул я Саре и, толчком повалив ее на землю, упал и сам. Над нами беспорядочно хлопали темные шары, и казалось, весь воздух был наполнен отвратительно свистящими дробинками. Одна из них ударила меня по ребру, и ощущение было такое, будто меня хлестнули кнутом; другая - чиркнула по щеке.

        - Быстрей!  - крикнул я, поднимая Сару на ноги.
        Она оттолкнула мою руку и, выказав необычайную резвость, добежала до ската первой.
        Глухие хлопки вокруг не прекращались, и весь грунт плясал под бесчисленными дробинками. Однако мы ухитрились, ни разу не споткнувшись, взбежать наверх и скрыться наконец в дверях целыми и невредимыми.
        Вся компания была там. Перед испуганно теснящимися лошадками бегал туда-сюда Хух, суетясь, как встревоженная овчарка. Тук сутулился в седле, а коротконогий бочонок Смит сидел невозможно прямо и пугающе сиял.
        Снаружи все еще продолжались взрывы шаров, набитых дробинками, которые бились о грунт и прыгали, прыгали, прыгали.
        Я посмотрел на Сару и нашел ее несколько изменившейся. Всегда безупречный костюм был помят и испачкан. Грязь была даже на щеке. Заметив, что она все еще сжимает свое ружье, я не мог не усмехнуться.
        Что-то маленькое метнулось мимо ног, затем еще раз - и я увидел спешивших к двери крысоподобных существ. Каждое из них схватило по одной из прыгавших дробинок и немедленно вернулось назад, крепко сжимая добычу зубами.
        Из глубины помещения донесся громкий шорох, сопровождаемый писком, и секунду спустя уже целая река этих тварей вылилась в дверь. Лошадки, перепугавшись еще больше, отступили в сторону - и все мы последовали их примеру.
        Твари между тем не обращали на нас ни малейшего внимания. Единственным, что их занимало, были пляшущие дробинки, за которыми они гонялись с таким вдохновением, словно ничего важнее на свете не существовало. Поглощенные этим занятием, они иногда натыкались друг на друга, но на драки не отвлекались. А темные шары все продолжали падать, разбрасывая свою начинку…
        Хух приблизился ко мне и, подогнув ноги, опустился на живот. Затем он коснулся щупальцами пола и сказал:

        - Ожидая наступления голодных времен, они делают запасы.
        Я кивнул, сочтя это логичным. Темные шары были чем -то вроде стручков, наполненных семенами, и разбрасывание их являлось обычным способом размножения. Но не только! Стручки годятся и для использования в качестве оружия, в чем мы убедились! Дерево как будто знало о нас и, как только мы вошли в пределы его досягаемости, открыло огонь. Окажись мы чуть ближе к нему или на совершенно открытой местности - нам пришлось бы туго. Мое ребро все еще помнило полученный удар, а на щеке осталась царапина. Нет, это было просто невероятным везением - то, что поблизости оказалось здание!
        Сара уселась на пол и положила ружье на колени.

        - Как дела?  - спросил я.

        - Устала всего-навсего… Как я понимаю, у нас нет причин, по которым мы не могли бы здесь отдохнуть.
        Оглядевшись вокруг, я увидел, что Тук уже слез со своей лошадки, а Смит все еще восседал в седле, задрав голову и слегка наклонив ее к плечу, словно прислушивался,  - и по лицу его было разлито неимоверное счастье.

        - Тук,  - сказал я,  - Не могли бы вы с Джорджем развьючить этих благородных скотин? А я пока поищу чего-нибудь горючего…
        У нас, правда, имелся походный обогреватель - но стоило ли тратить драгоценное топливо, когда можно было раздобыть дров? К тому же костер - это такая штука, у которой можно посидеть и поговорить…

        - Не могу стащить его, капитан!  - чуть ли не плача, пожаловался Тук.  - Он не слушается! Даже внимания не обращает!

        - Что с ним?! Не ушибся ли он, случайно?

        - Не думаю. По-моему, он наконец достиг своей цели. Добрался туда, куда стремился все это время.

        - Вы имеете в виду голос?

        - Да. Этот голос идет из здания, в котором мы сейчас находимся. Похоже, оно когда-то служило храмом…
        Что-то церковное в наружном виде здания действительно было. Об интерьере же судить мы пока не могли. Только небольшая часть пространства у самой двери была освещена солнцем - остальное же тонуло в темноте…

        - Так или иначе,  - сказал я,  - мы не можем на всю ночь оставить вашего приятеля в седле. Попробуем-ка стащить его вдвоем…

        - А потом?  - спросил Тук.

        - Что потом?

        - Ну снимем мы его сегодня - а завтра?

        - Чертовски сложная проблема! А завтра, если он не избавится от своей новой привычки, мы опять посадим его в седло и как следует привяжем, чтоб не свалился!

        - Вы хотите сказать, что повезете его дальше? Когда он находится там, куда страстно стремился большую часть своей жизни?

        - А по-вашему,  - заорал я,  - мы должны из-за этого рыдающего идиота обосноваться здесь навсегда?!

        - Должен напомнить вам, капитан,  - с ядовитой отчетливостью сказал Тук,  - что этот рыдающий идиот указал нам дорогу. Если б не он, то…

        - Джентльмены!  - поднявшись на ноги, перебила его Сара.  - Умерьте свой пыл!.. Не знаю, капитан, понимаете ли вы это, но, возможно, мы уйдем отсюда не так-то скоро…

        - Да? И что же нас задержит?
        Она кивнула на дверь:

        - Наш новый друг - дерево. Оно держит нас на мушке. Можете убедиться сами. Вся эта дрянь по-прежнему падает на скат. Без промахов причем. Попытка выйти наружу может стоить вам жизни. Даже маленькие юркие грызуны, собирающие семена,  - и те несут потери…
        Я увидел, что это действительно так. За дверью не утихала дикая пляска дробинок. Казалось, прыгает и дергается сама почва, на которой там и тут неподвижно лежали крошечные тельца.

        - Дерево устанет,  - сказал я.  - Оно выдохнется. У него кончатся боеприпасы.
        Сара покачала головой:

        - Не думаю, капитан. Какова, по-вашему, высота этого дерева? Четыре мили? Пять? А крона его начинается уже в нескольких сотнях футов от земли. Представьте себе также и поперечник этой кроны, достигающий, возможно, мили. Сколько же стручков способен произвести такой исполин?..
        Она была права в своих выкладках. При желании дерево могло держать нас взаперти как угодно долго…

        - Доббин! Может, поведаешь, в чем тут дело? Почему этот чертов куст так разошелся?

        - Я ничего вам не скажу, благородный сэр. Достаточно того, что я иду с вами и несу ваше имущество. На большее не рассчитывайте. Никакой информацией мы вам не поможем. Вы обращались с нами скверно и не должны ждать от нас ни малейшей сердечности…
        Из темноты выкатился Хух, помахивая парой щупалец, увенчанных глазами. Последние возбужденно блестели.

        - Майк,  - прогудел он.  - Странные мысли навеваются. О древних таинствах… О бесконечном времени и неизведанном… Здесь присутствует нечто - и оно, это нечто, нуждается в каком-то существе…

        - И ты туда же,  - вздохнул я и снова посмотрел на Смита.
        Тот сидел все так же, как изваяние, с замороженной гримасой счастья. Его уже не было с нами. Он находился в другом конце Вселенной…

        - Место вообще-то спокойное,  - продолжил Хух,  - Но покой этот очень странного, пугающего свойства… Впрочем, это лишь мое ощущение. У меня, знаете ли, иные представления о местах, предназначенных для отдыха. Так или иначе, считаю своим долгом информировать вас на всякий случай…

        - Ну что?  - спросила Сара,  - Снимаете вы Джорджа - или пускай себе сидит?

        - Ему-то, конечно, все равно,  - ответил я,  - но лучше снимем.
        Поднатужившись, мы с Туком стащили Джорджа с седла, отволокли к стене и прислонили рядом с дверью. Он был совершенно отключен - не сопротивлялся и не выказывал никакого интереса к происходящему.
        Подойдя к одной из лошадок, я снял с нее сумку и, порывшись, извлек оттуда фонарик.

        - Пошли, Хух. Поищем дров. Возможно, здесь завалялось что-нибудь из старой мебели…
        И мы ступили в темноту, которая, как я скоро убедился, не была беспросветной, а только казалась такой оттуда, где все было залито солнцем. Какой-то ирреальный полумрак окружал нас - полумрак, похожий на дым или густой туман.
        Разглядеть что-либо было почти невозможно. Неясные очертания предметов ничего не сообщали. Высоко над головой время от времени вспыхивал свет, проникавший сюда в щель или окно. Чуть в стороне от нас по-прежнему сновали заготовители семян. Я осветил их, и в ответ мне злобно сверкнуло множество маленьких красных глазок. Передернувшись, я направил луч вперед.
        Что-то легонько стукнулось о мою руку. Я посмотрел вниз и увидел Хуха, с вытянутым ко мне щупальцем. Еще одно щупальце куда-то указывало.
        Посмотрев в предложенную сторону, я обнаружил там нечто похожее на кучу хлама.

        - Может быть, дрова?  - предположил Хух, и мы решили проверить.
        Куча оказалась куда более внушительной и отдаленной от нас, чем можно было подумать. Но мы все же добрались до нее и, осветив, стали рассматривать.
        Там лежали просто замечательные дрова! Коротко поломанные доски - мебельные, о которых я и мечтал! Но было и кое-что еще. Были куски металла, ржавые и вполне сверкающие,  - куски, которые когда-то, до того как их скомкали, скрутили и разломали, представляли собой инструменты. кто -то проделал большую разрушительную работу… Кроме досок и исковерканного металла в куче лежали странной формы деревянные кусочки, обвязанные волоконцами.

        - Много ярости израсходовано на неодушевленные предметы,  - оценил увиденное Хух,  - Загадочно и вряд ли постижимо.
        Протянув ему фонарик, который тут же обвился щупальцем, я присел и начал вытаскивать доски, наиболее пригодные для костра. Все они оказались сухими и увесистыми, и было их огромное множество. Случайно подобрав одну из обвязанных деревяшек, я хотел было отбросить ее, но потом передумал: нить могла пригодиться в качестве фитиля.
        Охапка получилась нешуточная, и я, медленно поднявшись на ноги, накрыл ее, чтобы не развалилась, свободной рукой.

        - Пойдешь с фонариком, Хух… У меня только две руки.
        Ответа не последовало, и когда я посмотрел вниз, то обнаружил своего приятеля в полной неподвижности. Он замер в стойке, как охотничья собака, и два щупальца его были направлены прямо вверх, в потолок - если таковой здесь имелся…
        Задрав голову, я не увидел ничего, но почувствовал над собой пустоту, тянущуюся от моих ботинок до кончиков самых высоких шпилей. Эта пустота стремительно наполнялась шорохом, все более напоминающим хлопанье крыльев.
        Шум неумолимо нарастал. Казалось, что где-то там, наверху, миллионы существ, невидимая их тьма, летят из ниоткуда в никуда и каждое новое мгновение над нами хлопают уже другие крылья…
        Я напряг зрение, чтобы увидеть хоть что-то, но так и не увидел. Они летели слишком высоко, или были невидимками, или вообще не существовали… Но звук-то был! Обычный
        - не здесь и не сейчас, и необъяснимый сейчас и здесь - он ведь был!..
        И вдруг все прекратилось. Мы стояли среди абсолютной, звенящей тишины.

        - Здесь ничего не было,  - прогудел Хух, опустив щупальца,  - Было - где-то.
        Как только он это сказал, я понял, что мы чувствовали одинаково. И что звук этих крыльев был неким пространственно-временным эхом. Но почему я так решил - было непонятно…

        - Возвращаемся,  - сказал я,  - Всем нам уже давно пора подкрепиться. А также вздремнуть… А как же ты, Хух? Устроит ли тебя наше меню?

        - Я в своем втором «я»,  - ответил он, и я вспомнил, что уже слышал об этом.
        Его второе «я» было неприхотливо до крайности и еды не признавало.


        Вернувшись, мы застали лошадок стоявшими плотным кругом, головами внутрь. Снятая с них поклажа лежала у стены, рядом с упорно счастливым Смитом, похожим на улыбавшуюся куклу. Там же лежал и безмозглый Роско. На них двоих было противно смотреть.
        Солнце уже закатывалось, и за дверью было чуть светлее, чем внутри. Неутомимые грызуны все еще носились со своими драгоценными шариками.

        - Стрельба утихла,  - сказала Сара,  - но возобновится, стоит вам высунуть нос.

        - Вы, конечно, проверили.

        - Да. Выглянула и быстро спряталась. Я ведь становлюсь ужасной трусихой, когда дело принимает такой оборот… Дерево способно видеть, капитан. Оно видит нас - я уверена в этом.
        Я сбросил на пол принесенные дрова. Кастрюльки, кружки и кофейник, распакованные Туком, стояли наготове.

        - Расположимся поближе к двери,  - сказал я,  - Чтоб не было так дымно.
        Сара кивнула:

        - Огонь и еда - что может быть лучше… Как я устала, капитан… А где Хух? Разве он…

        - Он не ест и не пьет, потому как находится в своем втором «я». И давайте не будем развивать эту тему…

        - О, отличные дрова!  - воскликнул, присаживаясь на корточки, Тук,  - Где вы это нашли?

        - В куче хлама.
        Я тоже присел и, вынув из кармана нож, расколол тонкую дощечку на щепки. Потянувшись за следующей доской, я снова ухватил ту, особого вида деревяшку и уже совсем собрался пустить ее в дело, когда Тук удержал мою руку:

        - Секундочку, капитан!
        Он взял эту ерунду и развернул ее так, чтобы она осветилась бледным светом, пробивавшимся в дверь. И только теперь я увидел, чем была эта деревяшка с привязанным к ней пучком не то соломы, не то сухой травы.

        - Кукла!  - удивленно воскликнула Сара.

        - Нет, не кукла…  - пробормотал Тук. Его руки дрожали, и он, стараясь унять дрожь, все крепче сжимал деревяшку,  - Не кукла и не истукан… Вы посмотрите на лицо!
        Даже в сумерках это лицо было удивительно различимым. Оно не походило на человеческое. На обезьянью мордочку - возможно, хотя и в этом я сомневался. Но, взглянув на него, я испытал настоящее потрясение. Человеческое или не человеческое
        - но каким это лицо было выразительным! Какая запечатлелась в нем безысходная тоска!.. Ничего себе безделушечка, подумал я… Нет, лицо вообще-то было сработано ничуть не изящней всей куклы, напоминающей кукурузную кочерыжку. Но каким-то непостижимым образом чьи-то руки, движимые бог знает кем, отразили в грубоватых чертах такое страдание, смотреть на которое без боли было просто невозможно…
        Тук медленно поднял куклу и крепко прижал к груди. Он долго смотрел на нас, то на одного, то на другого, а потом закричал:

        - Вы что, не видите?! До вас не доходит?!
        Глава 6

        Наступила ночь. Магический круг света, отбрасываемого костром, делал темень еще более густой и тяжелой.
        За спиной у меня, поскрипывая, тихонько качались лошадки. Смит продолжал сидеть у стены. Мы уже пробовали его растормошить, но безрезультатно. Это был просто мешок, оболочка. Остальное витало неизвестно где… Выпотрошенный Роско посверкивал металлом. Тук со своей куклой, крепко прижатой к груди, неподвижно смотрел в темноту.
        Чертовски удачное начало экспедиции, подумал я. Финиш на старте…

        - Где Хух?  - спросила Сара.

        - Рыщет где-то. Он у нас беспокойный… А не вздремнуть ли вам, Сара?

        - А вы будете сидеть, охраняя мой сон?

        - Я не такой Ланцелот, каким выгляжу, и разбужу вас, чтобы тоже соснуть,  - можете не сомневаться…

        - Хорошо, чуть позже… Вы заметили, капитан, что эти стены из камня?

        - Заметил - ну и что?

        - Они не такие, как в городе. Камень - натуральный… Я в этом совершенно не разбираюсь, но он выглядит как гранит… А как вы думаете, из чего сделан город?

        - Уж не из камня,  - сказал я,  - Это какой-то искусственный материал, химия. Его атомы сцеплены так, что никакая сила их не разорвет. Даже выстрелом из лазерного ружья не поцарапать этой дряни.

        - Знаете ли вы химию, капитан?
        Я покачал головой:

        - Не настолько, чтобы это бросалось в глаза.

        - Так вот. Те, кто построил это здание, не строили город. Они жили гораздо раньше.

        - Кто знает… Мы же понятия не имеем, как давно стоит этот город. Мало-мальски заметная эрозия надкусит его через миллионы лет, если она вообще соберется…
        С минуту мы сидели молча. Взяв щепку, я пошевелил ею горящие доски. Пламя вспыхнуло с новой силой.

        - Ну а что утром, капитан?

        - А что - утром?

        - Что мы станем делать, когда наступит утро?

        - Двинемся дальше, если дерево не будет возражать. Потом найдем кентавров, узнаем, имеется ли у них черепная коробка Роско, заполучив которую…
        Сара кивнула в сторону Смита:

        - Ну а с ним-то как?

        - Может быть, он еще очнется к тому времени. Нет - так забросим его на лошадку. А Тука, если он тоже не собирается выходить из своего транса, я уж как-нибудь расшевелю.

        - Но ведь Джордж уже нашел то, что искал!

        - Давайте-ка вспомним, кто купил наш корабль и оплатил все счета! Кто потащил сюда Смита! И теперь вы хотите опустить лапки? Остановиться на полпути только из-за того, что какой-то придурок решил сойти на этой остановке?

        - Не знаю…  - сказала Сара,  - Если он…

        - Ладно! Давайте оставим его здесь, если он приехал!

        - Нет, капитан!  - испуганно воскликнула она.  - Вы никогда не сделаете этого!

        - Почему же?!

        - Потому что это было бы бесчеловечно… Вы не повернетесь к нему спиной!

        - Но он-то уже повернулся? Получил все, что хотел,  - и повернулся…

        - Вы уверены, что он получил?
        С этими женщинами не соскучишься. Логики - никакой. Только что она мне втолковывала, будто Смит уже завершил свою программу, но стоило мне согласиться - у нее уже другое мнение.

        - Я ни в чем не уверен.

        - А собираетесь идти дальше и принимать решение за решением…

        - Безусловно,  - твердо сказал я,  - Иначе мы будем сидеть здесь вечно. Ситуация требует действий. Скорее всего, нам предстоит еще долгий путь.
        Я поднялся и подошел к двери. Не было видно ни луны, ни звезд. Белизна городских стен едва пробивала темноту. Разглядеть что-то еще было невозможно.
        Дерево прекратило свою бомбардировку. Выполнив долг, убрались грызуны. Возможно, это был подходящий момент, чтобы улизнуть отсюда,  - а возможно, и нет. Вряд ли темнота что-то значила для дерева, и вряд ли оно видело нас. Чувствовало, скорее… Обстрел закончился, как только дерево поняло, что мы боимся выйти,  - и он возобновится, едва мы осмелеем. Могло оно и догадаться о нашей нелюбви к путешествиям в темноте. Идти вслепую действительно не стоило. Кроме того, мы были совершенно вымотаны и нуждались в отдыхе…

        - Почему вы отправились с нами, капитан?  - спросила Сара, по-прежнему сидя у костра,  - Ведь веры в успех у вас не было с самого начала!
        Я подошел к ней и уселся рядом.

        - Вы забыли о всученных мне деньгах. Причина - в них.

        - Только-то? Что-то не верится… Скорее, вы боялись, что никогда больше не вернетесь в космос. И будете пожизненно прикованы к Земле. Эта мысль терзала вас с первой минуты пребывания там.

        - По-моему, вы хотите выведать совершенно другое,  - сказал я.  - А именно - что заставило меня искать убежища на Земле. Вы жаждете узнать, с каким таким преступником вам приходится странствовать. Как же так вышло, что вы не разнюхали все пикантные подробности? Ведь остальное - даже время моего приземления - было вам известно! Ну и шпики пошли. Дармоеды, самые настоящие.

        - Я слышала многое,  - невозмутимо ответила она.  - И не могла определить, где выдумка, а где правда. Но одна из историй, самая нашумевшая, кажется мне подлинной… Скажите, Росс, это был обман? Лучшее надувательство всех времен и народов?

        - Не знаю. Рекорды меня не занимают.

        - Тем не менее вы вовлекли в это дело целую планету. Хотя - что же еще вовлекать охотнику вашего профиля… Была ли она действительно так хороша, как рассказывают, капитан?

        - Мисс Фостер,  - сказал я и вздохнул.  - Она была восхитительна. Она была прекрасна, как Земля, еще не изведавшая ледниковый период.

        - Тогда отчего же все расстроилось? Слухи, должна вам сказать, были самые противоречивые. Кто-то говорил, что там обнаружен вирус, кто-то нажимал на неустойчивый климат, а некоторые уверяли, будто планеты не существует вообще.
        Я усмехнулся. Не знаю почему - но я усмехнулся. Хотя веселья не ощущал.

        - Там был один изъян,  - сказал я.  - Небольшой… Планету населяли разумные существа.

        - Но вы должны были заметить это!

        - Не обязательно. Их было совсем немного, и обнаружение почти исключалось… Скажите, Сара, на что нужно обращать внимание, если вы ищете разум?

        - Ну, не знаю…

        - Я тоже, представьте!

        - Но ведь вы…

        - Я охотился за планетами, но не исследовал их! Охотник не в состоянии провести исследование планеты! У него нет соответствующего снаряжения! Он может составить лишь некоторое представление об объекте! Более того: результаты исследований, проведенных человеком на им же открытой планете, никто не примет всерьез! Он пристрастен! Планета должна быть зарегистрирована в законном порядке и…

        - Вы, конечно, выполнили это требование. Иначе не смогли бы ее продать…

        - Конечно,  - кивнул я,  - Солидная инспекционная фирма выдала мне сертификат. Все было сделано как полагается… Но! Я совершил одну ошибку. Я дал им сверху - переплатил, чтобы они как можно быстрее погрузили оборудование, отрядили людей и провернули все дело. Мне не хотелось, чтобы кто-то, открыв планету еще более привлекательную, повредил моему бизнесу.

        - Это было маловероятным, не так ли?

        - Да, вообще-то. Но вы должны понять, что можно рыскать по космосу десять жизней - и не встретить даже бледного подобия той планеты, на которую я наткнулся! Когда такое случается, ты становишься сам не свой! Ты просыпаешься по ночам - весь в поту! Ты знаешь, что это твой первый и последний шанс добиться успеха! Мысль о том, что все может рухнуть, непереносима для тебя!

        - То есть вы спешили.

        - Чертовски правильно подмечено! Я действительно спешил. Спешили также инспектора, отрабатывающие мою премию. Я не говорю, что они были небрежны, но и не исключаю этого. Однако будем справедливы… Разумные существа занимали там небольшой участок джунглей, и разумность их отличалась скромностью. Если б кто-то миллион лет назад обследовал Землю, он бы тоже не обнаружил там людей… Существа моей планеты обладали интеллектом питекантропа и, как и положено питекантропу, держались в стороне от чужого глаза, а также не возводили небоскребов.

        - Значит, все это только ошибка?

        - Да,  - ответил я.  - Большая ошибка, всего лишь…

        - А разве не так?  - продолжала допытываться она.

        - Так-то так, но попробуйте объяснить это миллиону поселенцев, понатыкавших там свои фермы и уже оценивших этот уголок по достоинству. Попробуйте объяснить фирме, торгующей недвижимостью,  - после того, как этот миллион потребовал от нее возмещения всех убытков!.. А тут еще вспомнили о премии…

        - Вы хотите сказать, что вас обвинили в даче взятки?

        - Именно, мисс Фостер.

        - Но этого не было? Я хотела сказать - это не было взяткой?

        - Не знаю,  - сказал я,  - Для меня - нет. Предложив эти деньги, я рассматривал их не как взятку, а как доплату за срочность. Хотя - как мне теперь кажется - эти люди могли закрыть кое на что глаза, раз уж я такой славный парень…

        - Так или иначе, вы перевели вырученные деньги на номерной счет одного из банков Земли. Что-то тут не вполне безупречно…

        - За это пока не вешают, насколько мне известно. И в космосе такая операция - обычнейшее дело. Земля - единственная планета, где разрешены номерные счета, и банковская система ее достаточно совершенна. Чек, во всяком случае, там принимают к оплате повсеместно - не то что на других планетах…
        Она улыбнулась:

        - Возможно… Мне очень многое в вас нравится, капитан, но многое я и ненавижу… Что же вы решили насчет Джорджа - брать или не брать?

        - Если он намерен продолжать в том же духе - мы похороним его. Без еды и питья он долго не протянет. Я, между прочим, не специалист по принудительному кормлению - а вы?
        Она раздраженно мотнула головой и сменила тему разговора:

        - Ну а с кораблем как?

        - А как с кораблем?  - поинтересовался я.

        - Может быть, вместо того чтобы уходить из города, мы должны были вернуться на посадочное поле?

        - Чтобы что? Постучать немного по корпусу? Разбить скорлупку кувалдой, которая у нас отсутствует?

        - Но ведь рано или поздно корабль нам понадобится!

        - Да,  - сказал я,  - Или нет. Узнаем позже, если узнаем… В любом случае не стоит надеяться, что грубый натиск опасен для этой глазури. Было бы так - кто-нибудь давно расковырял бы ее.

        - Кто-то, возможно, и расковырял. А потом улетел. Просто мы не знаем этого.

        - Не исключено. Но околачиваться в городе мы все равно не должны. Забавные рассказы о вибрации могут оказаться правдой.

        - Значит, уходим, даже не попытавшись проникнуть в корабль?

        - Мисс Фостер! Мы наконец-то напали на след вашего Лоуренса Найта! Ведь вы этого хотели, если не ошибаюсь?

        - Да, разумеется. Но корабль…

        - Выбирайте, черт возьми!

        - Ищем Найта,  - после некоторой паузы твердо сказала она.
        Глава 7

        Сара растолкала меня перед самым рассветом.

        - Джордж исчез! Он был здесь еще минуту назад! И вот - нет!..
        Я поднялся на ноги, стряхивая с себя остатки сна и все глубже проникая в причину такой напористой подачи информации.
        Было темновато. Костер еле теплился и освещал чуть больше, чем самого себя. Джордж испарился. Место, куда его прислонили вечером, пустовало. Роско хранил нелепую позу. Сваленные в кучу припасы остались.

        - Может быть, он проснулся и ему понадобилось выйти?  - предположил я.

        - Нет!  - снова закричала она.  - Не забывайте, что этот человек слеп! Он бы позвал Тука, чтобы тот вывел его! Но он никого не звал! И вообще не шевелился! Я бы обязательно услышала это, сидя здесь, у костра! Я оборачивалась и видела его всего за минуту до исчезновения!

        - Ага…  - сказал я, выслушав эти вопли,  - А теперь успокойтесь - хорошо?.. Где, скажите-ка мне, Тук?

        - Да вот он. Спит.  - Она кивнула в сторону.
        За Туком темнели силуэты лошадок. Бодрствующих, вероятно. Вероятно!.. Лошадки не спали наверняка! Зачем им спать! Они стояли и наблюдали!.. Не было видно Хуха.
        Сара, конечно, права. Если бы Смит очухался от своей комы и захотел бы попить воды или облегчиться - он обязательно поднял бы крик, зовя преданного, безотказного Тука. И она услышала бы малейший шорох, произведенный им,  - потому что тишина тут гулкая. Чирканье спички о коробок, шуршание одежды слышны с пугающей отчетливостью…

        - Ну ладно,  - сказал я,  - Он исчез. И вы ничего не слышали. Что ж, будем искать! Только, пожалуйста, без паники. Для нее пока нет оснований…
        Я зяб и вдобавок чувствовал себя абсолютно сбитым с толку. Мне было совершенно наплевать на Смита. Я почти радовался, что он пропал, и почти желал - чтобы окончательно. Это было бы для нас чудесным избавлением… Согреться никак не удавалось. Ледяной холод, казалось, шел у меня изнутри, и я мерз от собственного дыхания…

        - Мне страшно, Майк,  - прошептала Сара.
        Я подошел к спавшему Туку и, наклонившись, увидел, что он лежит как-то не по-людски - приняв позу эмбриона и сжимая обеими руками куклу, пристроенную между коленями и подбородком. Он спал с этой ерундой, как спит с плюшевым мишкой младенец в своей кроватке!
        Протянув руку, чтобы разбудить его, я замер в нерешительности. Как-то неловко было возвращать это свернувшееся калачиком существо в холодную и бессмысленную пустоту чужой планеты.

        - В чем дело, капитан?  - спросила Сара.

        - Все в порядке,  - ответил я и стал трясти костлявое плечо Тука.
        Он проснулся, вяло потер глаза и еще крепче прижал к себе нелепую свою куклу.

        - Исчез Смит,  - сказал я,  - Мы отправляемся искать его.
        Тук сел и потер глаза еще раз. Казалось, он не проникся сказанным.

        - Смит исчез!  - повторил я энергичней,  - Ушел! Понимаете?
        Он медленно покачал головой:

        - Сомневаюсь, чтобы он мог уйти. Его забрали.

        - Забрали?!  - закричал я.  - Кто, черт побери? Кому он мог понадобиться?
        Тук посмотрел на меня так снисходительно, что я едва не придушил его.

        - Не понимаете…  - сказал он,  - Не понимали раньше - не поймете и позже… Это окружает вас, а вы не чувствуете. Потому что слишком грубы, материальны. Для вас существует лишь сила и сопутствующие ей доблести. Даже здесь вы…
        Я ухватил его за край сутаны и поволок. В попытке высвободиться он поднял руки, и кукла упала. Пинком я послал ее в темноту.

        - Ну?! Что же такое меня окружает - недоступное пониманию, а?!
        От энергичных встряхиваний руки и голова его болтались как тряпичные, а зубы стучали.

        - Оставьте человека в покое!  - закричала Сара, вцепившись мне в руку.
        И я оставил. Тук, пошатываясь, стоял перед нами.

        - Что он вам сделал?  - холодно спросила Сара,  - Что он такое сказал?

        - Вы слышали. Вы не могли не слышать. Он уверяет, что Смита забрали. А я не прочь узнать, кто и как это сделал! А также - куда и с какой целью его забрали!

        - Я тоже не прочь узнать это,  - сказала Сара.
        Черт побери! Она, кажется, приняла мою сторону! И, между прочим, чуть раньше назвала меня «Майк», а не «капитан»…
        Тук, скуля, побрел от нас подальше. Вдруг он рванулся и юркнул в темноту.

        - Но-но!  - крикнул я, бросаясь вслед, и тут же увидел его согнувшимся над своей драгоценной игрушкой. Мне оставалось лишь плюнуть с чувством - и вернуться к костру.
        Поворошив угольки, я положил сверху пару досок. Языки пламени принялись их лизать.
        Вскоре к костру подошли Сара с Туком и уставились на меня. Воззрился на них и я… Наконец Сара заговорила:

        - Так мы будем искать Джорджа или нет?

        - А где его искать?  - спросил я.

        - Там…  - И она неуверенно махнула рукой в темную сторону помещения.

        - Вы же не слышали, чтобы он уходил. Вы видели его сидящим - а потом это место опустело внезапно. Он исчез без малейшего шороха, хотя не мог просто так взять и уйти на цыпочках. Потому что слеп и даже не знал, где он находился… Проснувшись, он немедленно подозвал бы Тука… Ваше мнение, сэр! Вы, кажется, не договорили?
        Тук в ответ лишь поджал губы.

        - Вы должны мне верить,  - сказала Сара,  - Я не спала, даже не дремала. И все время была настороже. Все произошло именно так, как я рассказала.

        - У меня нет оснований не доверять вам, Сара. Но вот Тук - по-моему, он что-то знает. Давайте-ка выслушаем его, прежде чем отправиться на поиски.
        Я умолк. Молчала и Сара. Мы ждали. И вот Тук заговорил…

        - Вы ведь знаете об этом голосе,  - сказал он,  - О голосе человека, которого Джордж называл своим другом. Этот друг был здесь. Прямо здесь. На этом самом месте.

        - И вы полагаете, что друг прихватил Джорджа с собой?
        Тук кивнул:

        - Не знаю, каким образом это произошло, но почти уверен, что произошло именно так. И я рад за Джорджа. Наконец-то в его жизни произошло что-то хорошее - после всех этих лет… Он вам не нравился, я знаю. Он не нравился не только вам. Многие люди приходили в раздражение при одном его виде. Но у Джорджа была прекрасная душа. И врожденная деликатность.
        Ах, еще и это, подумал я. Сохрани, Боже, от всех деликатных хлюпиков!..

        - Ну что, капитан?  - спросила Сара.  - Как вам версия?

        - Не знаю… Что-то в любом случае произошло. Это ли - я не уверен. Но Джордж не ушел. Он не мог сделать это самостоятельно.

        - А кто, по-вашему, этот его друг?

        - Он не «кто», а «что»…
        И, сидя на корточках у костра, я вспомнил о хлопающих крыльях - там, в непроглядной выси пустынного здания…

        - Что это?  - тревожно спросил Тук,  - Вы слышите?
        Из темноты донеслось слабое тиканье. Затем оно стало усиливаться, словно приближаясь к нам. Мы напряженно вглядывались в ту сторону. Сара стояла с ружьем наперевес, а Тук - отчаянно прижимая к себе куклу, как спасительный амулет.
        Источник тиканья я разглядел первым. И тут же закричал:

        - Не стрелять! Это Хух!..
        Он приближался к нам, и его многочисленные маленькие ножки, поблескивая в свете костра, дробно стучали по полу. Заметив наше напряженное внимание, он было замер, но тут же подбежал поближе и прогудел:

        - Я знаю. Он ушел. Поэтому я поспешил обратно.

        - Чего-чего?!  - заорал я.

        - Ваш друг ушел. Он сделался недосягаемым дня моего сознания.

        - То есть тебе известно, в какой именно момент это произошло? Ты почувствовал?

        - Все вы,  - сказал Хух,  - находитесь у меня в сознании. Даже когда я не вижу вас. Он выпал из сознания, и я, решив, что случилось большое несчастье, спешно вернулся.

        - Как давно вы это почувствовали?  - спросила Сара.

        - Совсем недавно.

        - Вы можете сказать, куда он ушел? И как?
        Хух устало махнул щупальцем:

        - Нет. Знаю только, что ушел. И что искать его не имеет смысла.

        - Искать - здесь? В этом здании?

        - Ни в здании, ни вблизи его, ни на самой этой планете, возможно,  - сказал Хух,  - Он исчез совсем.
        Сара посмотрела на меня. Я пожал плечами.

        - Почему так трудно,  - воскликнул Тук,  - поверить в то, что вы не можете потрогать или увидеть? Почему все загадки должны иметь ответ? Вы способны оперировать лишь понятными вам физическими категориями! Большего ваши скудные умишки объять не в состоянии!.. -
        Вообще-то мне следовало поколотить его, но отвлекаться на это ничтожество в такой момент было бы непозволительной роскошью…

        - Мы все-таки попробуем,  - сказал я Саре,  - Я не думаю, что мы обязательно найдем его, но…

        - Да, нельзя не попытаться.

        - Вы не верите тому, что я говорю?  - удивился Хух.

        - Не то чтобы не верим…  - сказал я,  - Ты, несомненно, говоришь правду, но у нашей расы существует такое понятие, как верность. Это трудно объяснить. Даже когда надежда потеряна, мы все равно надеемся. Нелогично, конечно…

        - Нелогично,  - согласился Хух,  - Вне сомнений… Однако любопытное чувство. Восхитительное даже. Я отправляюсь на поиски вместе с вами.

        - В этом нет нужды, Хух!

        - Вы не хотите, чтобы я разделил вашу верность?

        - Ну ладно. Так и быть. Пошли.

        - Я тоже с вами,  - встрепенулась Сара.

        - А вот вы как раз-то и не с нами,  - сказал я.  - Остаетесь часовым.

        - Но здесь же Тук!  - воскликнула она.

        - Неужели вы не понимаете, мисс Фостер,  - обиженно заметил Тук,  - что мне никогда не доверят ничего подобного! В то время как сами занимаются глупостями. Потому что существо это сказало чистую правду. Искать Джорджа - бесполезно.
        Глава 8

        Едва мы ступили в темноту, Хух сказал:

        - Я вернулся с некоторой информацией, сообщить которую еще не успел. Вероятно, она пустяк в сравнении с печальным фактом исчезновения вашего товарища. Но может быть, заинтересует вас.

        - Выкладывай,  - сказал я.

        - Информация касается семян… С этим слаборазвитым интеллектом связана какая-то тайна…

        - Бога ради, без вступлений!

        - Я несовершенен в ведении простой беседы, Майк. Вам следует это учитывать… И пожалуйста, поверните меня чуть -чуть…
        Он действительно отклонялся куда-то в сторону, и легкая корректировка курса ему не мешала…
        Мы подошли к массивной металлической решетке, лежавшей прямо на полу.

        - Семена там, внизу,  - сказал Хух, щупальцем указывая на решетку.

        - Ну и что?

        - Посмотрите, посмотрите… Осветите яму и посмотрите.
        Я опустился на колени и, прижавшись лицом к металлическим прутьям, стал всматриваться.
        Яма оказалась основательной. Луч света не достигал стен. Внизу лежали семена - огромная куча, намного больше, чем все это крысоподобие собрало накануне.
        Я терпеливо искал что-нибудь этакое, удивившее Хуха,  - но не находил.
        Поднявшись на ноги и выключив фонарик, я так и сказал:

        - Не вижу ничего особенного. Запас продовольствия - больше ничего. Крысы приносят сюда семена и сбрасывают их через решетку.

        - Запас, но не продовольствия,  - возразил Хух,  - Не используемый в качестве продовольствия. Вот я смотрю… Я просовываю свой зрительный орган между прутьями… Я верчу им, исследуя этот колодец… И вижу, что пространство ограничено со всех сторон. Семена, упавшие туда, невозможно вытащить.

        - Но там же темно.

        - Для вас, но не для меня. Я могу приспосабливать свое зрение к темноте. Могу видеть сквозь семена - там глухое каменное дно. Я больше чем просто вижу! И я знаю, что там нет никаких отверстий и подходов! Наши маленькие сборщики урожая просто не смогут воспользоваться продуктами своего труда!.. Тут что-то другое…
        Я еще раз прижался к решетке. Внизу лежала многотонная гора семян.

        - Кроме этого склада здесь имеется кое-что еще,  - протрубил Хух.

        - Еще?  - не без досады переспросил я.  - Ты откопал что -то еще?

        - Имеются кучи старых вещей,  - невозмутимо продолжил Хух.  - Вроде той, в которой вы нашли топливо… Видны также следы от мебели, на полу и стенах. Есть и место для поклонений…

        - Алтарь, что ли?

        - Об алтаре мне ничего не известно. Это место для поклонений. Святыня… А еще есть дверь. Она выходит…

        - Куда выходит?

        - Наружу.

        - Что ж ты сразу не сказал!  - заорал я.

        - Из уважения к вашей озабоченности о пропаже известного лица.

        - Ну-ка, веди меня туда!

        - Но ведь прежде мы должны тщательно поискать вашего товарища! Мы прочешем - хотя и без малейшей надежды…

        - Хух!

        - Да, Майк?

        - Ты сказал, что его тут нет! Это точно?

        - Я уверен в этом. Но мы должны поискать его…

        - Мы не будем искать,  - сказал я.  - Твоего слова для меня вполне достаточно…
        Видел же он дно заполненного бункера, в конце концов! Носил же он нас в своем мозгу, и как только кто-то пропал - почувствовал это!.. И уж если он сказал: Смита здесь нет - значит, нет. Приходится согласиться…

        - Мне бы не хотелось, чтобы вы…

        - А мне хотелось бы побыстрей увидеть эту дверь, Хух!
        И он засеменил вперед. Поправив ружье на плече, я поспешил за ним. Мы шли сквозь темень, гулко отвечавшую на самый незначительный звук. Я оглянулся и увидел полоску света, лежавшую перед открытой дверью. Ее пересекла тень…
        Вскоре свет позади сузился в желтую соломинку и на нас всей своей тяжестью навалилась пустота, упавшая из-под самой крыши.
        Хух остановился. Я не видел стены, но она была впереди, всего в нескольких шагах. Темнота разорвалась. Хух, навалившись, открывал дверь. Все шире и шире.
        Она не была широкой, эта дверь. Фута два. И высокой не была тоже. Пришлось даже нагнуться, чтобы пройти в нее…
        Передо мной был снова красно-желтый ландшафт. Слева и справа тянулась ограда, сложенная из того же красного камня, что и все здание. Я видел далекие деревья и не видел того, которое нас обстреляло. Его заслоняло здание…

        - Сможем ли мы вновь открыть эту дверь - снаружи?  - спросил я.
        Хух, придерживая дверь, внимательно осмотрел ее поверхность:

        - Исключено, Майк. Не позволяет конструкция.
        Отыскав поблизости небольшой булыжник, я выковырял его из грунта и подкатил под дверь - так, чтобы она не могла закрыться.

        - Пошли. Разведаем местность. Держись позади меня…
        Я направился влево, вдоль стены, и, дойдя до угла, осторожно выглянул. Дерево стояло на месте.
        Оно увидело меня или каким-то образом почувствовало мое присутствие - немедленно! И открыло стрельбу.
        Черные точки отделялись от него и со свистом неслись в мою сторону, быстро увеличиваясь в размерах.

        - Ложись!  - крикнул я,  - Быстро!  - И, отпрянув, рухнул на Хуха, уже припавшего к земле,  - рухнул ничком, закрывая руками лицо.
        Где-то в ногах уже хлопали долетевшие шары. Некоторые из них ударялись о стену, и освободившаяся начинка тут же начинала свой пронзительно свистящий танец. Меня ужалило в плечо, а потом чувствительно ткнуло в бок.
        После первой очереди я попробовал встать, но тут же упал: обстрел продолжался. Одно из семян царапнуло шею, и теперь она немилосердно горела.

        - Хух!  - заорал я,  - Ты умеешь быстро бегать?

        - Когда в меня швыряют такие предметы, я передвигаюсь стремительно.

        - Тогда слушай!

        - Внемлю, Майк!

        - Оно стреляет очередями! В паузу, когда я крикну, постарайся добраться до двери! Держись как можно ближе к стене! Слейся с землей! Ты повернут в нужную сторону?

        - Нет, в ненужную! Сейчас развернусь!  - И он энергично закрутился подо мной.
        Последовала новая очередь. Дробинки усыпали все вокруг. Одна из них угодила мне в ногу.

        - Скажешь мисс Фостер,  - продолжал я,  - чтоб грузила все вещи на лошадок и немедленно снималась! Пора уносить ноги!
        Тут разразился настоящий град. Семена колотили по стене и выбивали в земле воронки. Тугая струя песка едва не попала мне в голову.

        - Пошел!  - крикнул я Хуху, а сам, переключив лазер на максимальный режим и пригнувшись, бросился к углу здания.
        Шквал визжащих дробинок обрушился на меня. Особенно чувствительными оказались удары в челюсть и в голень. Я пошатнулся и едва не упал. Хотелось оглянуться и посмотреть, как там дела у Хуха, но было не до того.
        Между мною и деревом - я снова видел его - было мили три. Приклад ружья, нацеленного на черных мошек, слетевших и слетающих с дерева, вжался в плечо. Я спустил курок и стволом рассек воздух по короткой диагонали. Луч сверкнул и исчез.
        Казалось, миллионы острых кулачков бьют меня, уже прильнувшего к земле, по голове и по плечам. Это шары, ударившиеся об угол, исправно высыпали свое содержимое…
        Я с трудом поднялся на колени и посмотрел в сторону дерева. Раз-другой широко качнувшись, оно стало медленно падать. Протерев глаза от пыли, чтобы тут же их вытаращить, я злорадно наблюдал.
        Поначалу дерево валилось очень неохотно, отчаянно пыталось устоять. Но вот верхушка сорвалась со своего поднебесья и торопливой дугой заскользила вниз.
        Я встал, потер шею и с удивлением уставился на окровавленную ладонь.
        Дерево грохнулось с такой силой, что земля подо мной затряслась. Вверх ударил гигантский фонтан пыли и мелких обломков.
        Развернувшись, чтобы идти назад к двери, я споткнулся и вдруг почувствовал, как наполняется туманом и распухает моя голова. Я видел Хуха, стоявшего у двери, чуть в стороне, и крыс, поток которых заполнил весь проем - в высоту тоже. Гонимые своей безумной страстью к собиранию семян, они били оттуда мощной - как из пожарного рукава - струей…
        Я упал - вернее, поплыл по реке пространства и времени. Я чувствовал, что падаю, но падение было удивительно медленным, и твердь, на которую мне полагалось упасть, падала тоже. Она уходила все дальше вниз, и я не успевал за нею… А потом она пропала вовсе, потому что - пока я падал - наступила ночь. Теперь я летел сквозь ужасающую, бездонную черноту… Спустя вечность темнота рассеялась, и я открыл глаза.
        Надо мной было синее небо, с солнцем на краю. Рядом стоял Хух. Крысиное племя исчезло, а облако пыли все еще висело над поверженным деревом. Уходила ввысь каменная ограда, и звенела тишина.
        Сев, я обнаружил, что на это нехитрое движение ушли почти все мои силы. Ружье валялось рядом, и я, протянув руку, подобрал его. Беглого взгляда было вполне достаточно, чтобы увидеть всю безнадежность повреждений. Защитный экран был донельзя скомкан, а трубка сбита набок. Я пристроил безделушку на коленях - неизвестно зачем. Стрелять из этого ружья не рискнул бы сейчас ни один нормальный человек, а ремонт исключался…

        - Я выпил все ваши жидкости!  - радостно прогудел Хух,  - Но потом вернул! Надеюсь, вы не сердитесь на меня?

        - Еще раз, и помедленнее,  - раздраженно сказал я.

        - В этом нет необходимости! Все уже в порядке!

        - А что в порядке?

        - Я выпил ваши жидкости, но…

        - Минуточку, черт побери! Какие такие жидкости?

        - Соприкосновение с этими семенами наполнило вас смертоносным веществом,  - объяснил он,  - Смертоносным для вас, но не для меня.

        - И ты выпил мои жидкости?

        - Это единственное, чем можно было помочь… Процедура апробирована.

        - Да хранит тебя Господь, аптечка ходячая!  - растроганно воскликнул я.

        - Не улавливаю смысла ваших слов…  - огорчился Хух,  - Я опорожнил вас, извлек примесь и вернул жидкости на место. Больше ничего… Ваш внутренний биологический насос едва не остановился. Я был очень обеспокоен. Я думал, что опоздал. Но оказалось - нет!..
        Мое раздумье было глубоким, очень глубоким - но… Я не мог этого постичь! Это оставалось невозможным!.. И все-таки, как ни крути - я был хоть и слаб, но жив!.. В памяти всплывали моя распухшая голова и медленное, бесконечное падение… Что-то произошло… Эти ядрышки попадали в меня бессчетно, но их удары были не слишком серьезны… Один, впрочем, повредил кожу на шее - кровь на руке была именно от этого…

        - Хух!  - сказал я.  - Считай меня своим должником!

        - Ничего подобного!  - фанфарно протрубил он,  - Это я отдал вам свой долг! Ведь вы первым спасли мне жизнь, не так ли? Теперь же мы в расчете. Я очень боялся, что совершаю какой-то грех. Это могло оскорбить ваши чувства - такое бесцеремонное обращение с телом… Однако теперь я вижу, что происшедшее вас не ужаснуло!
        Я поднялся не без усилий. Ружье, соскользнувшее с колен, было откинуто в сторону. Это футбольное движение едва не завершилось падением. Ноги держали меня не лучшим образом.
        Хух наблюдал за мной, бодро вертя глазными щупальцами.

        - Вы несли меня, Майк, но я не могу сделать того же. Лягте и вцепитесь в меня. У меня очень сильные ноги - я смогу вас тащить.

        - Да ладно!  - отмахнулся я.  - Иди лучше вперед. Я уж как -нибудь своим ходом…
        Глава 9

        Тук корчил из себя мужчину. С помощью Сары он подсадил меня на Доббина, а затем настоял на том, чтобы вторую из ненавьюченных лошадок оседлала она. Сам же двинулся пешком.
        Спустившись по скату, мы вскоре вышли на тропу. Тук, прижимая к груди куклу, энергично шагал впереди, а замыкалась процессия Хухом…

        - Надеюсь,  - сказал мне Доббин,  - что вы не уцелеете. И я еще спляшу на ваших косточках.

        - Взаимно,  - буркнул я мрачно, думая больше о том, чтобы удержаться в седле. Слабость давала себя знать…
        Тропа вела на небольшой холм, поднявшись на который мы увидели дерево - то самое, наше. Оно лежало в нескольких милях от нас и было намного крупнее, чем можно было предположить. Могучий ствол, расколотый с низу до середины, перекрывал тропу. Из огромных его трещин выползали мерзкого вида твари, серые, отвратительно гадкие, покрытые слизью. Их выползло уже огромное множество, но множество это не переставало увеличиваться. Часть их, торопливо извиваясь, сползла на тропу и раздражала теперь мой слух пронзительными тонкими воплями.
        Доббин, нервно дернувшись, испустил нечто вроде испуганного ржания.

        - Вы еще пожалеете об этом!  - крикнул он.  - Никто не поднимал руку на дерево! Никогда его обитатели не спускались вниз!

        - Ты, вонючка!  - ответил я сердито.  - Чтоб в меня стреляли и я не ответил!

        - Придется идти в обход,  - сказала Сара.

        - Лучше вот там.  - Тук указал на пень, косо срезанный лучом моего лазера.

        - Вперед,  - скомандовала Сара, кивнув ему.
        Тук сошел с тропы, и лошадки последовали за ним. Почва была неровная, усеянная мелкими колючками и валунами с человеческую голову. Из красной, вперемешку с песком глины торчали острые осколки - как результат работы неких маленьких деятельных существ, целую вечность дробивших здесь камни.
        Едва мы пустились в обход, масса серых слизняков, конвульсивно дергаясь, поползла нам наперерез. Они текли единым потоком, на бурлящей поверхности которого время от времени появлялись воронки водоворотов.
        Тук, увидев это, прибавил шагу, а потом вовсе побежал, то и дело спотыкаясь и падая на камни и колючки. Выронив в конце концов свою куклу, он остановился, поднял ее и вымазал сочившейся из исколотых пальцев кровью.
        Лошадки теперь тоже бежали быстрей, останавливаясь или умеряя свой бег, как только Тук растягивался в очередной раз.

        - С этой ланью,  - сказала Сара,  - нам не успеть. Ну-ка, я спущусь…

        - Только не вы!  - возразил я и спрыгнул как мешок, хорошо еще, что на ноги, после чего, избежав падения носом в колючки, протрусил вперед и ухватил Тука за плечо.

        - Садитесь на Доббина,  - сказал я задыхаясь.  - Дальше поведу я.
        Когда он повернулся, в глазах его были слезы, а лицо сморщилось в гримасе ненависти.

        - Вы никогда не даете мне шанса! Вы не даете его никому! Вы хотите заграбастать все!

        - Садись на лошадку, сказано тебе,  - ласково отвечал я.  - Иначе побью,  - И, не дожидаясь реакции, двинулся вперед, внимательно глядя под ноги и не срываясь на бег в отличие от Тука.
        Ноги подкашивались, в желудке была странная пустота, а голова порывалась взмыть в небо и кружиться, кружиться… При этом мне все же удавалось ступать довольно уверенно, а также не упускать из виду это скользящее серое одеяло, которое продолжало вываливаться из поверженного дерева.
        Оно скользило почти с той же скоростью, с какой продвигались мы,  - делая встречу неизбежной. Правда, еще можно было прорваться сквозь наружные ряды, не дожидаясь подхода основной массы…
        Писк, по мере того как сокращалось расстояние между нами, усиливался, становясь все более похожим на стоны пропащих душ.
        Я оглянулся. Спутники дышали мне в затылок. В попытке оторваться от них я чуть не сломал шею и вынужден был вернуться к первоначальному темпу.
        Мы могли бы вообще-то и вовсе обогнать завывающую орду, увеличив угол отклонения, но такая вероятность была слишком ничтожной, а времени потратилось бы уйма. Так что следовало настраиваться на неприятное…
        Какую опасность представляют собой эти существа? Если серьезную, то гораздо больше надежды на наши ноги, нежели на баллистический пугач Сары…
        На какое-то короткое время я было совсем поверил, что мы не пересечемся и эти миляги останутся с носом. Но я просчитался. Огромный зыбящийся ковер все-таки дотянулся до нас своим краем.
        Они были маленькие, не больше фута в длину, и выглядели как вынутые из раковин улитки. Но в отличие от последних имели лица - карикатурные человеческие лица с бессмысленным или жалостливым взглядом. Пронзительный плач их превратился теперь в слова - или в полуслова. Во всяком случае, звуки, издаваемые ими, каким-то образом воспринимались именно как слова. Все эти существа вопили и рыдали об одном и том же, и слушать их было невыносимо тяжело…

«Бездомные!  - кричали они на множестве наречий,  - Вы сделали нас бездомными! Вы разрушили наш дом, и нет больше у нас дома! Что теперь ждет нас? Мы погибли! Мы голые! Мы голодные! Мы умрем! Мы не знаем никаких других мест! Мы не хотим их знать! Мы хотели так мало, нам нужно было так мало - и теперь вы отняли у нас это немногое! Какое право вы имели на то, чтобы лишить нас этого немногого? Какое право имели вы, имеющие так много? Что вы за существа, если бросаете нас в мир, которого мы не знаем, которого мы не хотим знать и в котором мы даже не можем жить? Вы можете, конечно, не отвечать! Но наступит время, когда вас призовут к ответу! И что вы тогда ответите?..»
        Все подавалось, конечно, куда свободнее в структурном отношении - но крики и всхлипы, безжалостно бьющие нас, означали именно это… Истекающие слизью горемыки вовсе не надеялись на какую-то помощь с нашей стороны - им просто хотелось, чтобы мы осознали всю гнусность содеянного нами. Это присутствовало не только в их криках, но и в выражениях лиц - потерянных, безнадежных и сострадающих… Да, они сострадали! Они жалели нас, таких подлых и растленных, громящих чужие дома! И жалость эта была уже совершенно непереносима…
        Еле отвязавшись от них, мы продолжили свой путь. Причитания становились все тише и тише, пока не смолкли совсем - или оттого, что мы ушли достаточно далеко, или действительно прекратились за окончательной бессмысленностью.
        Но они продолжали звучать в моей голове! И сознание того, что простым нажатием курка я убил не только дерево, но и тысячи маленьких, беспомощных существ, сделавших его своим домом, становилось все явственней. Я поймал себя на том, что - вне всякой логики - отождествляю их со сказочными эльфами, которые, как мне рассказывали в детстве, живут в дуплах старых, величественных деревьев, растущих, как правило, за домом. Бог свидетель - эти бедолаги не напоминали эльфов…
        Глухая злость поднималась во мне в противовес чувству вины. Я обнаружил, что пытаюсь оправдаться! Задача была из простейших, и все само раскладывалось по полочкам… Дерево пыталось убить меня и убило бы - не окажись рядом Хуха. А так как оно на меня покушалось, то убил я его в целях самозащиты. А выстрелил бы я, зная, что дерево является родным домом этих безутешно плачущих существ?.. Я убеждал себя в том, что нет, не выстрелил бы, но убеждал напрасно. Обмануть себя не получалось. Я выстрелил бы, выстрелил?..


        Мы взбирались по крутому горному склону. Громадный пень срезанного мной дерева тоже поднимался из-за гребня… Тогда, стреляя, я стоял лицом к северу и целился в ту часть ствола, которая была обращена на запад. Нисходящая диагональ заставила дерево повалиться на восток. Если бы я в тот момент использовал свои мозги и начал бы резать с восточной стороны, оно, естественно, упало бы на запад. Оставив тропу свободной. О, непостижимая способность человека всегда избирать худшие варианты!..
        Наконец мы вскарабкались наверх и могли теперь рассмотреть пень во всей его красе. Пень был как пень, хотя и большой, но вот вокруг этого пня зеленела лужайка диаметром с милю…
        На нее было больно смотреть - такой родной она выглядела, так напоминала любовно ухоженные газоны, которые люди почему-то норовили разбивать везде, куда их только заносило. Я никогда не задумывался над этим прежде, но теперь подумал и удивился: что же заставляет гуманоидов с Земли так настойчиво это делать? Чем так дорога человеку эта аккуратно подстриженная травка? Почему именно она?..
        Лошадки растянулись длинной цепью вдоль всего гребня, и Хух, поднявшийся последним, остановился рядом со мной.

        - Что там такое, капитан?  - спросила Сара.

        - Не знаю…
        Можно было, конечно, сказать, что это лужайка, и на том закончить. Но некий инстинкт подсказывал мне: ничего подобного…
        Глядя на нее, человек хотел побыстрее кинуться на эту травку, вытянуться на ней до хруста, закинуть руки за голову, прикрыть глаза шляпой и сладко вздремнуть. Даже теперь, когда отсутствующее дерево отбрасывало тень совсем в другом месте, лужайка манила! Что и настораживало… Слишком она манила, уж очень прохладной и знакомой казалась…

        - Нам не сюда,  - сказал я твердо и, взяв чуть влево, чтобы зеленая заплатка не мозолила глаза, стал спускаться.
        Лужайка никак не реагировала, совершенно никак. Хотя я был готов к тому, что она выпустит в нас какую-то огромную и опасную штуку. Я даже представил себе, как трава свернется в трубочку и из открывшейся преисподней станут выскакивать чудища на любой вкус.
        Однако ничего не произошло. Пень устремлялся в небо, насколько мог. Ствол, он же бывший дом маленьких существ, валялся полурасколотым. Лужайка зеленела.
        Перед нами вновь лежала тропа, пыльной ниткой уходящая вдаль, в туманную неизвестность, к новым деревцам, проглядывающим на горизонте.
        Я чувствовал, что походка моя начинает стремительно меняться. Нервное напряжение, все это время поддерживавшее меня, резко спало. И мне теперь приходилось не просто идти, но давать задание сначала одной ноге, потом другой, с трудом сохраняя вертикальное положение, удивляясь такому медленному приближению тропы…
        Наконец мы ступили на нее, и я тут же уселся на большой валун. Лошадки замерли в строгом строю, а Тук устремил на меня ненавидящий взгляд, совершенно неуместный.
        Это чучело восседало на Доббине в драной сутане и с нелепой куклой в руках. Оно выглядело как угрюмая девочка-переросток. Если б оно сунуло большой палец в рот, картина была бы почти совершенной. Но лицо, увы, не подходило. Вытянутое, очень смуглое, с огромными водянистыми глазами… Какая, к черту, девочка?..

        - Вы, полагаю,  - просипел Тук,  - вполне довольны собой.

        - Не понимаю, что вы хотите сказать,  - ответил я.
        Это была истинная правда. Я действительно ничего не понял. Этот человек всегда находился вне пределов моего понимания.

        - Вот что!  - осуждающе воскликнул Тук, указав рукой на срезанное дерево.

        - По-вашему, я должен был любоваться его снайперским искусством?
        У меня не было никакого желания ругаться с ним: я чувствовал себя совершенно разбитым. Но было совершенно непонятно, отчего же он так скорбит. Ведь дерево стреляло и по нему!

        - Вы погубили тех существ!  - сказал он,  - Вдумайтесь, капитан! Какое блестящее достижение! Уничтожено целое общество!

        - Я не знал о них…  - Можно было добавить, что, зная, я поступил бы так же. Но я не добавил.

        - И это все, что вы хотите сказать по этому поводу?

        - Да,  - кивнул я,  - Им просто не повезло.

        - Оставьте его, Тук!  - вмешалась Сара.  - Он действительно не мог знать!

        - А кто позволил ему притеснять всех подряд?  - вскричал Тук.  - Ежеминутно помыкать нами?

        - Он не щадит прежде всего себя,  - сказала Сара.  - А в седло вас посадил только по причине вашей неуклюжести.

        - Человек не может воевать с планетой!  - возвестил окончательно распалившийся Тук,
        - Он должен уважать ее! Приспосабливаться к ней! А не переть напролом!
        На том и порешим, подумал я… Уязвленные облегчились - жизнь продолжается…

        - Тук! Уж и не знаю теперь, как вы к этому отнесетесь - но мне хотелось бы немного прокатиться,  - сказал я, с трудом поднимаясь на ноги.
        Он слез с Доббина как раз в тог момент, когда я подошел. Наши взгляды встретились. Ненависть, казалось, душила его со все возрастающим усердием… Тонкие губы шевельнулись, и он по-змеиному прошипел:

        - Я переживу вас, Росс. После вашей смерти я буду жить еще очень долго. Здесь, на этой планете, вас настигнет то, на что вы напрашивались всю свою жизнь…
        Сил, еле теплившихся во мне, хватило на то, чтобы швырнуть его наземь и полюбоваться, как он ползет на четвереньках к своей бесценной куколке. Хватило их и на то, чтобы осторожно взобраться на Доббина.

        - А теперь веди нас,  - сказал я Туку,  - И помни: еще одна такая шуточка - и быть тебе битым…
        Глава 10

        Тропа вилась по иссохшей земле, то и дело ныряя в небольшие песчаные низины или лужи с потрескавшейся по краям глиной, в которых неделями, а может быть, и годами копилась дождевая вода… Тропа взбегала на полуискрошенные горки и почтительно огибала странные куполообразные холмы.
        К желто-красной земле примешивались черные вкрапления и прозрачные выступы вулканических пород. Далеко впереди, на голубом фоне неба, темнело грязно-фиолетовое пятно не то горной гряды, не то чего-то еще.
        Растительность оставалась скудной, представленной все тем же чахлым колючим кустарником.
        В безоблачном небе сияло солнце, но жарко не было - было просто тепло. Солнце выглядело менее ярким по сравнению с земным, быть может, из-за большей удаленности от планеты.
        Некоторые горы были увенчаны конусообразными домиками - точнее, сооружениями, похожими на домики. Как будто кому-то понадобилось построить здесь временные жилища из плоских каменных плит, валявшихся вокруг. Домики были сложены всухую, без какого-либо скрепления - камни просто лежали один на другом. Некоторые из этих времянок уже превратились в бесформенную груду - другие только собирались.
        А еще были деревья. Каждое стояло в гордом одиночестве, на расстоянии нескольких миль от другого. Мы не приблизились ни к одному из них.
        Жизнь отсутствовала. Или скрывалась. Все выглядело мертвым, застывшим. Даже воздух, не знавший ветра…
        Я ехал, крепко вцепившись в луку седла, и старался не свалиться в темноту, подступавшую всякий раз, когда о ней забывалось.

        - С вами все в порядке?  - тревожно спросила Сара.
        Не помню, ответил ли я, увлеченный своим занятием,  - может, и нет…


        Был полдень, когда мы остановились. Не знаю, ел я или не ел. Скорее, ел. Помню другое…
        Мы находились у одной из морщин, покрывавших эту странную поверхность, и я прислонился к земляной стене. Напротив была другая стена - быть может, точно такая же. И на ней, этой другой стене, я увидел пласты - различной толщины, от нескольких дюймов до четырех или пяти футов, и различной окраски… И я стал вживаться в эпохи. Я напрягал все свои силы, стараясь раствориться во времени, я надрывался и не мог бросить своего странного занятия. Я был обречен продолжать его, слабо надеясь, что в какой-то момент будет достигнута точка, за которой уже ничего нет и которая научит меня всему или хотя бы даст почувствовать это «все»…
        Время стало вещественным. Оно превратилось в конкретный предмет, осязаемый и упоительно бесхитростный. Годы и эры не откатывались назад, но стояли передо мной в виде живой хронологической таблицы. За зыбкими делениями временной шкалы, как сквозь грязное оконное стекло, виднелась планета, какой она когда-то была,  - и я расхаживал вдоль этого стекла, вдоль шкалы и вдоль времени…
        Следующим из того, что я помню, было пробуждение. Время вдруг выгнулось, и сквозь него пролилась чернота ночи.
        Я лежал между двумя одеялами и смотрел в небо. Это было невиданное, незнакомое мне небо. Оно озадачивало и ошеломляло.
        А спустя минуту - как если б кто-то подсказал мне ответ - все вдруг стало понятным. Я знал теперь, что смотрю на мою Галактику. Над головой ярко сиял ее центр, а от него шли крученые ответвления и убегали окраинные сектора.
        Я повернул голову и увидел над горизонтом сверкающие звезды сферических скоплений
        - или же, что представлялось маловероятным, более близкие звезды, соседствующие с той, вокруг которой вращалась планета с лежавшим под одеялом мной. Это были отверженные системы, покинувшие ее много эпох назад и обретшие наконец покой на темных задворках галактического пространства…
        Всего в нескольких футах от меня догорал костер. Около него лежал кто-то скрюченный и накрытый одеялом. Чуть поодаль мерно качались лошадки. Тусклое пламя отражалось в их полированной шкуре…
        Чья-то рука опустилась на мое плечо, и, дернув головой, я увидел Сару.

        - Как вы себя чувствуете?  - спросила она.

        - Великолепно!  - ответил я.
        И это было правдой. Я чувствовал себя здоровым и свежим. Моя голова была свободна от неприятных воспоминаний - как у первого человека совершенно нового мира…
        Я сел.

        - Где мы, Сара?

        - В сутках пути от города,  - ответила она.  - Тук требовал, чтобы мы остановились гораздо раньше - из-за вас… Однако я решила иначе, подумав, что вы были бы против такой остановки…
        Я покрутил головой:

        - Нич-чего не помню!.. Так, значит, Тук требовал привала?
        Она кивнула:

        - Вы еле держались в седле и выглядели ужасно, хотя и отвечали на вопросы… То место, кстати, было совершенно непригодно для отдыха…

        - А где Хух?

        - Бродит. И заодно охраняет. Он сказал, что не нуждается в сне.
        Я встал и потянулся с собачьей обстоятельностью. Самочувствие было восхитительным! Боже, как чудесно я себя чувствовал!

        - А как у нас насчет еды, Сара?
        Она поднялась на ноги и рассмеялась.

        - Что это вас так развеселило?  - спросил я.

        - Вы,  - ответила она.

        - Я?!

        - Да. Потому что поправились. А я очень волновалась. Мы все волновались…

        - Это чертов Хух виноват. Вылакал мою кровь.

        - Я знаю. Он объяснил мне, что иначе было нельзя.

        - Непостижимо…  - передернувшись, сказал я.

        - Хух сам по себе непостижим…

        - Да. И нам крупно повезло, что он с нами. Подумать только! Я чуть не оставил его там, в песках! И собрался уже! Нам ведь и без него было куда как весело…

        - Если вы не дадите костру потухнуть, я приготовлю вам поесть,  - деловито сказала Сара.
        Рядом с костром лежала куча приготовленных веток. Я присел на корточки, подбросил несколько из них в огонь, и пламя ожило.

        - Жаль, что у нас больше нет лазерного ружья. Без него мы слишком уязвимы…

        - Но у нас есть мое ружье!  - возразила она,  - Достаточно мощное! В хороших руках…

        - Вроде ваших.

        - Вроде моих!
        Куча одеял рядом с нами не шевелилась.

        - Что Тук?  - спросил я, кивая на эти одеяла,  - Есть ли надежда на выздоровление?

        - Вы слишком жестоки по отношению к нему. Нетерпимы… Он другой, поймите! Не такой, как вы или я… Вам, кстати, не приходило в голову, что мы с вами во многом похожи?

        - Приходило,  - сказал я.
        Она принесла сковородку и, присев рядом со мной, поставила ее на угли.

        - Мы-то с вами всегда прорвемся, Майк! Но вот Тук… Он может сломаться…
        Я подумал о том, что, возможно, с исчезновением Смита жизнь Тука стала для него самого бессмысленной… Не потому ли он так носится с этой куклой? Лишь бы к чему-то прилепиться, что-то к себе прижать… Хотя куклу-то он полюбил еще при Джордже… А если он знал или подозревал, что Джордж должен исчезнуть? Вполне возможно?..

        - И еще одна вещь, о которой вам следует знать…  - продолжила Сара,  - Это касается деревьев. Вы увидите сами, как только рассветет… Наш лагерь разбит на холме, с которого просматривается довольно большая территория. И множество деревьев - двадцать или тридцать. Так вот. Это не какие-нибудь самосейки. Они посажены, вне всяких сомнений.

        - Как фруктовый сад," вы хотите сказать?

        - Да. Как фруктовый. С безукоризненной регулярностью. В шахматном порядке. Для кого-то когда-то это было действительно садом…
        Глава 11

        Мы продвигались все дальше и дальше.
        День следовал за днем - а мы все шли и шли, с рассвета до глубоких сумерек. Погода стояла хорошая, без дождя и почти без ветра. Дожди здесь, судя по всему, вообще были редкостью.
        Рельеф время от времени менялся. Бывали дни, когда нам приходилось то и дело карабкаться на крутые горы, чтобы тут же спуститься на истрескавшуюся, рваную равнину. Случались и другие дни - когда мы шли по земле настолько ровной, что чувствовали себя ползущими по огромному блюдцу с загнутым краешком-горизонтом.
        То, что раньше казалось фиолетовым облаком, тяжело опустившимся вниз, стало теперь горной грядой, багровеющей вдали.
        Обнаруживалась, хотя и довольно робко, жизнь. С холмов вниз проворно сбегали какие-то мелкие, возбужденно покрикивающие твари. Были и - как мы их прозвали - скороходы, державшиеся от нас на столь почтительном расстоянии, что как следует разглядеть их нельзя было даже в бинокль. Что-то скукоженное передвигалось неверным, но очень широким шагом своих ходуль - с приличной скоростью, но не спеша… Мы видели также зверей (если это были звери) размером с волка, которые, условно говоря, бегали с неимоверным проворством. Глаз за ними не успевал. Это походило на какое -то пятно, с тихим свистом рассекавшее воздух и таявшее вдали. Подбираясь к нам иногда очень близко, беспокойства они не причиняли. Как и крикуны со скороходами…
        Растительность изменилась тоже. Мы видели вьющуюся траву и жалкие кривульки деревьев, которые прижимались к подножиям холмов. Они напоминали пальмы, но очень отдаленно. Их ветки, подобранные нами для костра, были невероятно тверды и смолисты…
        И конечно, никуда не делись исполинские деревья. Они по-прежнему подпирали небо. Теперь мы знали наверняка, что деревья эти были посажены сообразно четкому плану, как сад. Подходить к ним ближе чем на милю нам не хотелось. Сама тропа, казалось, избегает их. Иногда было видно, как они стреляют своими шарами - только не в нашу сторону…

        - Такое впечатление,  - сказала Сара,  - что они не решаются напасть на нас. Зная, чем это чревато.

        - Теперь - ничем…  - заметил я, мысленно проклиная свое легкомыслие: на корабле осталось запасное лазерное ружье с полным комплектом запасных частей…

        - Но они-то не знают об этом!  - возразила Сара.
        Мне бы ее уверенность…
        Подчас, глядя в бинокль, мы снова видели множество крысоподобных существ, выныривающих из норок, расположенных в некотором отдалении от деревьев, и торопящихся собрать семена. Они бежали затем куда-то в сторону - очевидно, к своим тайникам, предназначенным для хранения этих запасов… У нас не было возможности исследовать хоть один такой тайник - мешали деревья…
        Тропа тянулась вперед - то еле различимая, то широкая, как дорога. Казалось, некоторые ее участки в прошлом использовались с особой интенсивностью… Так или иначе, мы следовали по ней без особых приключений и до сих пор не повстречали ни души…
        Однажды тропу пересекло то, что когда-то могло быть брусчаткой. Оставшиеся камни были или расколоты, или выворочены, но располагались по отношению к тропе строго под прямым углом и тянулись дальше, насколько можно было видеть, по идеально прямой линии…
        Мы держали совет. Дорога привлекала и даже казалась более важной, чем тропа, по которой мы шли до сих пор. Было несомненно, что в прежние времена дорога соединяла какие -то немаловажные пункты. Не то что наша петляющая тропка. Но последняя еще хранила следы движения, пусть и давнего! Дорога же ничего подобного не имела. Она просто существовала, в полустертом виде. И еще… Тропа вела на север - то есть туда, где, по нашим сведениям, водились кентавры. А дорога тянулась с востока на запад… Опять же, тропа была явно более древней. В некоторых местах - таких, где, сжатая с двух сторон, она не могла вилять,  - грунт был протоптан на четырехфутовую глубину. Тропой пользовались не одно тысячелетие…
        С некоторым сожалением мы приняли решение, основанное как на логике, так и на интуиции. Мы выбрали тропу…


        Кто-то когда-то здесь жил. Кто-то, построивший город, проложивший дорогу и посадивший деревья… Но теперь город стоял безмолвным и пустым, а дорога превращалась в пыль. Почему?.. Вдобавок к этому неведомые кто-то перед уходом позаботились о том, чтобы любой прилетевший на планету не имел возможности ее покинуть… Конечно, посадка за чертой города не имела бы таких роковых последствий, и можно было бы спокойно взлететь снова, но ведь любой корабль наверняка не сядет нигде, кроме города, посылающего свои сигналы далеко в космос?..
        В стороне от тропы все еще попадались каменные домики, похожие на ульи. Они по-прежнему лепились у горных вершин. Обследование их не дало ничего. Там не было даже мусора - одна пустота. И ни малейшего признака того, что когда-то в них жили. Ночевали - может быть… При всем невинном облике этих строений, нам никогда не приходило в голову останавливаться в них. Что-то мешало. Какой-то затхлый дух…
        Потихоньку мы привыкали к такой бродячей жизни, осваивались в ней. Тук большую часть времени проводил в седле. Он был слишком неловок для хождения пешком. Мы с Сарой попеременно то ехали, то шли. Хух, бессменный замыкающий, подгонял лошадок. Такой порядок установился сам собою, без какой-либо предварительной договоренности.
        Лошадки продолжали сердиться, и в конце концов мы прекратили с ними всякое общение. А вот с Туком я уже ладил. Уживался, во всяком случае. Этот тип все так же истово прижимал к груди свою идиотскую куклу и день ото дня все более уходил в себя. После ужина он сидел в сторонке, ни с кем не разговаривая и ничего не замечая…
        Мы прошли уже огромный путь, но, казалось, ни к чему еще не приблизились. Мы углублялись и углублялись в неведомое, пока вроде бы безопасное…
        Однажды, уже вечером, мы вышли на не то чтобы непроходимые, но достаточно развороченные земли, проковыляв по которым до ближайшего плоского места остановились, хотя до темноты еще было часа два.
        Мы развьючили лошадок, и они немедленно отправились побродить, пользуясь счастливой возможностью не видеть нас хоть некоторое время. Хух, как всегда, отправился вместе с ними, чтобы потом пригнать обратно. Он прекрасно справлялся с ролью овчарки все эти дни.
        Был разожжен костер, и Сара принялась готовить ужин. Тук и я отправились за хворостом.
        Набрав каждый по полной охапке сухих веток, мы уже возвращались назад, когда услышали испуганное ржание и громкий стук качалок. Бросив свою ношу, мы побежали к стоянке и вскоре увидели лошадок, ошалело выскакивавших из узкого оврага. Они неслись как бешеные, не разбирая дороги, через горящие поленья, по сковородкам и котелкам, мимо Сары, еле успевшей отпрянуть,  - к тропе, назад…
        За лошадками следовал Хух. Скорость его была вполне достаточной, чтобы догнать беглецов, но он резко затормозил, поравнявшись с нами, и развернулся боком. Неподвижно стоя на своих крошечных ножках, он сверкнул - точно так же как тогда, в городе,  - и голубая дымка окутала его. Все вокруг заплясало, а лошадки, кувырнувшись в воздухе, упали. Но вот они поднялись и побежали по тропе дальше! Хух сверкнул снова - в тот самый момент, когда лошадки уже достигли вершины холма. Их сдуло на ту сторону…
        Ругаясь на чем свет стоит, я бросился вслед и, взбежав наверх, увидел… Лошадки были далеко. И ничто не могло их остановить. Они возвращались в город.
        Подождав, когда они исчезнут из виду, я спустился назад.
        Дымились раскиданные головешки, валялись погнутые котелки. Сара склонилась над Хухом, лежавшим на боку и похожим на бесплотный призрак. Он действительно был теперь призраком! Зыбкие очертания его тела свидетельствовали о том, что он застрял где-то между мирами…
        Подбежав, я опустился на колени и протянул к нему руки - хотя, по правде говоря, был уверен, что ухватить мне будет нечего. Но было, было чего… Я поднял его, почти невесомого, и крепко прижал к себе.

        - Мне так тяжко, Майк…  - прогудел он еле слышно.

        - Что с тобой, Хух?  - закричал я.  - Чем мы можем помочь тебе?
        Он не ответил, и я посмотрел на Сару, по щекам которой текли слезы.

        - О Майк…  - только и могла выдавить она.
        Тук стоял в нескольких шагах позади нее, с оброненной куклой у ног и с очень печальным лицом.

        - Мне нужна жизнь…  - прошелестел Хух, слабо шевельнувшись,  - Разрешение взять немного жизни у вас…
        После этих слов Тук торопливо вышел вперед и, наклонившись, решительно выхватил у меня Хуха. Затем он выпрямился, прижал свою новую куклу к груди, и его глаза грозно сверкнули.

        - Только не вы, капитан!  - прокричал он,  - Вам нужна вся ваша жизнь! Мне же есть чем поделиться…

        - Разрешение?  - потусторонне прошептал Хух.

        - Да, пожалуйста!  - твердо ответил Тук,  - Действуйте…
        Сара и я, не дыша, наблюдали. Это заняло, наверное, всего несколько минут. Возможно, даже секунд, растянувшихся в часы. Ни один из нас не шевелился, и я чувствовал, что мои мускулы сводит судорогой… Постепенно Хух терял свою бестелесность и становился все более похожим на обычного себя.
        Наконец Тук осторожно поставил Хуха на землю, а сам рухнул рядом. Когда я поднял его, он безжизненно повис у меня на руках…

        - Одеяла!  - крикнул я Саре.  - Быстро!
        Она разостлала несколько одеял, одно на другое, и я положил на них Тука, тут же хорошенько укрыв его. Затем я поднял валявшуюся в стороне куклу и положил ему на грудь.
        Слабая рука медленно поползла вверх, он открыл глаза и улыбнулся мне:

        - Спасибо, капитан…
        Глава 12

        Мы сидели у костра, и вокруг нас сгущалась тьма.

        - Кости…  - сказал Хух,  - На земле были кости.

        - Ты уверен?  - спросил я.  - Не было ли это чем-то другим? С какой стати лошадки испугаются костей?!

        - Я уверен. Они могли видеть только кости, больше ничего.

        - Возможно, это были не просто кости, а скелет существа, которого они боятся даже мертвого?  - предположила Сара…
        Где-то неподалеку перекликались, порою очень бурно, уже знакомые нам крикуны. Получив очередную порцию смолистых веток, огонь оживился. Налетевший ветерок раздул его еще больше.
        Итак, мы сидели посреди этой унылой местности, понятия не имея, где окажемся завтра, куда выведет нас петляющая тропа - единственный ориентир - и не придется ли нам убегать ею, вслед за лошадками, в огромный белый город, не менее унылый… Но сейчас было лучше не думать об этом и оставить все как есть до утра.
        Хух махнул щупальцем в сторону одеял и протрубил:

        - Я жадный. Слишком много взял у него. Запас оказался не таким большим, как я предполагал.

        - С ним будет все в порядке,  - успокоила его Сара.  - Он уже выпил чашку бульона и теперь спит.

        - Ну зачем?  - с досадой воскликнул я,  - Зачем чертову остолопу понадобилось это? Ведь я был согласен! И Хух просил именно меня! В конце концов, мы с ним…

        - Как вы не можете понять, капитан,  - прервала меня Сара,  - что Тук впервые получил возможность внести свою лепту в общее дело! До сих пор он чувствовал себя совершенно бесполезным! И вы, надо признать, очень постарались, чтобы он чувствовал себя именно так…

        - Но давайте смотреть правде в глаза!  - возмутился я,  - Ведь от него до последнего времени действительно не было никакой пользы!

        - И вы расстроились, когда он ее принес?

        - Нет. Конечно нет. Я лишь обеспокоен тем, что он сказал: «Мне есть чем поделиться…» Какой смысл был вложен в эти слова?

        - Не знаю, капитан. И это не так уж важно теперь. Есть проблемы посерьезней… Что нам делать без лошадок? Припасы придется оставить здесь. Мы возьмем лишь небольшую часть, главным образом - воду. Если, конечно, они не вернутся…

        - Не вернутся,  - сказал я.  - Они ждали подходящего момента с тех пор, как мы покинули город. И улизнули бы уже давно, если б не Хух. Он держал их в узде.

        - Врасплох застали,  - подал голос Хух.  - Я ударил по ним два раза, но ничего не добился.

        - Жуткая мысль пришла мне в голову…  - задумчиво сказала Сара,  - Не исключено, что это хорошо отработанная процедура. Завести в глухомань и бросить… Пропадайте…

        - С кем-то, возможно, тем бы и завершилось, но не с нами,  - успокоил я ее,  - Не с сидящими у этого костра.
        Она посмотрела на меня очень пристально и серьезно:

        - Не понимаю, это шутка или бодрячество?

        - Это оптимизм,  - ответил я,  - Вы даже не представляете, как он бывает важен.

        - По-моему, вы уже знаете, что нам делать. Вас озарило, и вы еле удерживаетесь от изложения своего гениального плана. Конечно, вам приходилось бывать и не в таких переделках! Но вы никогда не паниковали! Вы…

        - Сара. Давайте поговорим утром…
        Самым ужасным было то, что я оттягивал принятие решения. Такого со мной еще не случалось. Я всегда разбирался со своими проблемами немедленно. Может быть, эти неприветливые пространства со скрюченными деревцами так влияли на меня - подавляя, просачиваясь внутрь своей безысходностью? И я потихоньку растворялся в ландшафте, становясь маленькой, бесстрастной его частичкой?..

        - Утром,  - сказала Сара,  - мы пойдем смотреть косточки.
        Глава 13

        Кости лежали примерно в полумиле от края оврага - там, где он круто поворачивал влево. Я ожидал увидеть несколько разбросанных костей, белеющих на фоне грязновато-коричневой земли. Но их была целая куча, тянувшаяся от склона до склона.
        Это были крупные кости, диаметром в фут и больше. А ухмыляющийся череп, который, казалось, смотрит прямо на нас, своими размерами напоминал слоновый.
        Все кости были пожелтевшими и полуискрошенными - солнце и непогода сделали свое дело. Часть их валялась чуть в стороне, когда-то, вероятно, обглоданная падальщиками.
        За костями овраг резко обрывался. Крутой склон с торчавшими из него, как изюм, камешками и валунами нависал правильным полукругом. Камни лежали и у самого подножия этой земляной стены.
        Место было достаточно мрачным. Тягостное чувство, вызываемое мертвой землей, предельно усиливалось этим ужасным скоплением костей.
        Я чувствовал себя паршиво. Мне было не по себе - как никогда. Мучительно хотелось бежать отсюда куда глаза глядят. Казалось, что-то, происшедшее здесь, оставило после себя недобрую ауру, соприкасаться с которой не следовало никому.
        И тут она обнаружила свой голос.

«Благородные дамы и господа!  - услышали мы громкое и радостное приветствие,  - Прошу вас сжалиться надо мной и вызволить меня отсюда, из неловкого и стеснительного положения, в котором я пребываю так долго!»
        Даже если бы мне заплатили миллион, я не смог бы шевельнуться. Голос парализовал меня.

«Я у стены! За кучей камней, оказавшихся столь плохой крепостью, что все, кроме меня, погибли!»

        - Возможно, это западня,  - сказала Сара, и в голосе ее послышались металлические нотки,  - Лошадки бежали оттого, что учуяли западню.

«Прошу вас!  - продолжал пискливо умолять голос.  - Здесь уже были другие, но они ушли! Вам нечего бояться!»
        Я шагнул вперед.

        - Нет, капитан!  - закричала Сара.

        - Если мы уйдем,  - сказал я,  - нас замучит любопытство…
        У меня вовсе не было желания сказать это. Единственное, что я хотел,  - повернуться и убежать. Но говорил уже не я, а кто-то другой вместо меня.
        Подойдя к горе костей, я стал на нее карабкаться. Ноги скользили, не находя опоры: кости крошились и разъезжались под ними. Но я одолел подъем и перешагнул на другую сторону.

«О великодушное существо!  - восторженно рыдал голос,  - Исполненное сострадания, ты явилось освободить мою недостойную персону!»
        Добежав до груды огромных валунов, каждый из которых был выше человеческого роста, я снова полез вверх. Голос приближался…
        И тут я увидел источник писка, так напугавшего нас.
        В тени, отбрасываемой стеной, светилась молочно-глянцевая лошадка. Она лежала на спине, зажатая между двумя камнями, и качалки ее были беспомощно устремлены в небо.

        - Благодарю вас, любезнейший из любезных,  - пропищала лошадка,  - что не бросили меня! К сожалению, я не вижу вас, сэр, но по некоторым признакам могу заключить: вы гуманоид. Это лучшее из того, что я встречал. Гуманоиды милосердны и доблестны в равной степени.
        Не зная, как еще выразить переполнявшую ее признательность, она помахала качалками…
        Лошадка не была единственной вещью, обнаруженной мною у этой баррикады. С земли мне приветливо улыбался череп гуманоида, там и сям валялись кости, куски ржавого металла.

        - Давно ты тут?  - задал я не самый умный и уж, во всяком случае, не самый важный вопрос.

        - Мой досточтимый господин!  - воскликнула лошадка,  - Я потерял счет времени! Минуты тянутся как годы, и мне кажется, что с тех пор, когда я последний раз стоял на качалках, прошла уже целая вечность. Когда лежишь вверх ногами, ощущения притупляются… Здесь было много таких, как я, а также других. Все они или разбежались, или погибли. Перед вами все, что осталось от этой славной компании…

        - Ладно, не переживай,  - сказал я.  - Мы вытащим тебя.

        - Да я уж давно успокоился… Все это время я был погружен в свои мысли и фантазии о дальнейшей моей судьбе. Я понимал, что когда-нибудь камни превратятся в прах и то, из чего я сделан, переживет их. Но меня никогда не оставляла надежда на иной исход. Я ждал вмешательства доброго существа вроде вас…
        Заметив своих спутников, перебиравшихся через первую преграду, и жестом подозвав их, я крикнул:

        - Здесь только лошадка, человеческий череп и кой-какие косточки…
        Мне даже в голову не приходило задуматься, отчего здесь умерли люди. Я радовался счастливо обретенной лошадке, навьючив которую мы могли теперь покинуть это проклятое место и двинуться дальше. Или вернуться в город…
        Потребовалась сила троих - Хух стоял в сторонке и подбадривал нас криками,  - чтобы откатить небольшой камень, прижимавший лошадку к валуну. Кроме того, нам пришлось еще перевернуть это незадачливое создание и поставить его на качалки.
        Лошадка уставилась на нас чуть ли не надменно - но это, как я знал, означало всего лишь полное отсутствие мимических возможностей.

        - Я Пэйнт!  - представилась она.  - Хотя иногда меня называют Старина Пэйнт. Второй вариант выходит за пределы моего ничтожного понимания. Ведь я не старше других лошадок. Все мы задуманы и собраны одновременно.

        - Эти другие лошадки тоже были здесь?  - спросила Сара.

        - Нас было десять,  - ответил Пэйнт,  - Все, кроме меня, убежали. Причина, не позволившая мне это сделать, только что любезно устранена вами… Нас изготовили на далекой планете, название которой мне неизвестно, а потом привезли сюда. Двигаясь по тропе, мы были атакованы стаей хищников - и вот результат…

        - Те, кто создал вас и привез сюда, были такими же, как мы?

        - Да, такими же. Но они умерли, и говорить о них бесполезно.

        - Почему они оказались здесь?  - настойчиво продолжала Сара,  - Что-нибудь искали?

        - Одного из своих. Давно исчезнувшего гуманоидного индивида, о котором много рассказывалось.

        - Лоуренса Арлена Найта?

        - Я не знаю,  - сказала лошадка,  - Мне не говорили.
        Глава 14

        Мы решили двинуться дальше.
        Обсуждение проходило у костра. Обсуждать, собственно, было нечего… Пэйнт покачивался рядом с кучей провианта. Тук, которого ничего не волновало, сидел себе, прижимая к груди куклу, и тоже качался из стороны в сторону. Их колебания подтачивали нервную систему.
        Мы с Сарой приняли решение почти сразу и без всяких споров. Возвращаться в город не имело никакого смысла. Тропа вела себя довольно сносно и ничем серьезным пока не угрожала. Разве что случившимся с теми людьми. Но сам факт, что кто-то, пусть и давно, шел по тропе, преследуя сходную с нашей цель, сам этот факт казался Саре доказательством правильности нашего выбора.
        Но тут был нюанс, о котором я не мог умолчать.

        - Найт наверняка мертв,  - сказал я,  - И вы это прекрасно знаете. Вы знали еще на Земле.

        - Опять, да?  - сердито воскликнула она,  - Никак не остановитесь? С самого начала вы были против этой идеи! Зачем в таком случае отправились с нами?!

        - Я же объяснял. Деньги.

        - Тогда какая вам разница, жив он или мертв? Не все ли вам равно, найдем мы его или не найдем?

        - Действительно,  - согласился я.  - Плевать мне на это…

        - Однако вы хотите идти дальше? Я правильно поняла?

        - Да,  - сказал я,  - Потому что впереди мы еще можем что -то обнаружить, но ничего не найдем, идя назад.

        - Мы могли бы вернуть себе лошадок.
        Я покачал головой:

        - Обнаружив, что мы возвратились, они спрячутся вместе со своим гномом. Увидеть и тем более изловить их не будет никакой возможности. В этом городе можно спрятать целую армию.

        - Именно эти лошадки, должно быть, и убежали когда-то от Пэйнта… А теперь увидели кости и вспомнили… Что вызвало шок…

        - Их всего восемь,  - сказал я.  - С Пэйнтом получается девять. А он говорит, что их было десять. Где еще одна, спрашивается?

        - Этого, возможно, мы не узнаем никогда…
        Я не понимал, чего ради обо всем этом нужно болтать. Ведь так или иначе, но мы все равно двинемся дальше, в неизвестность, в надежде найти - быть может, уже скоро - что-то получше той неприветливой местности с ее костями и прочей прелестью… Конечно, сам факт, что люди, останки которых лежали там, в конце оврага, кого-то искали, вовсе не означал, что они шли верной дорогой. Возможно, они, как и мы, тыкались наугад. Возможно, объектом их поисков был вовсе не Найт…
        Мы сидели у костра и мозговали. Предполагалось взвалить на Пэйнта бесполезный скелет Роско, а также еду и воду, как можно больше. Тук и я должны были тащить на себе тяжелое снаряжение, а Сара - идти почти налегке, чтобы в любой момент иметь возможность защитить нас при помощи ружья. Хуху отводилась роль разведчика.
        Нам пришлось еще раз спуститься в овраг, чтобы тщательно обследовать разрушенное укрепление. Мы обнаружили три человеческих черепа и полдюжины ружей, проржавевших настолько, что определение их типа стало невозможным. По воспоминаниям Пэйнта, людей было восемь. Количество разбросанных костей, казалось бы, подтверждало его слова. Но черепов было только три.
        Вернувшись на стоянку, мы упаковали вещи, а также спрятали в расщелине ту часть припасов, которую невозможно было унести с собой. Мы старательно укрыли наш тайник ветками, но меня не оставляло ощущение, что такие меры предосторожности ничем не оправданы: тропа давно заброшена, и мы первые, кто идет по ней за последние сто лет…
        День уже был на исходе, когда мы тронулись. Никто не хотел оставаться здесь ни минуты. Мы бежали подальше от этого проклятого места, чувствуя к тому же, что время не терпит.
        Глава 15

        На следующий день Хух наткнулся на кентавров.
        Мы еще шли по всхолмленной местности, и казалось, будем идти вечно. Тук и я были нагружены тяжелыми тюками, а тропа то взбегала вверх, то ныряла.
        Хух все время держался впереди. Видеть его мы могли лишь в те минуты, когда он задерживался на каком-нибудь возвышении, чтобы убедиться в нашей невредимости.
        Незадолго до полудня мы заметили, что Хух разворачивается и спешит по тропе к нам. Обрадованный возможностью передохнуть, я тут же сбросил с себя ношу и остановился, поджидая его. Сара последовала моему примеру. Тук же хотя и остановился, но груз с плеч не снял. Согнувшись, он уставился в землю. После того как мы лишились лошадок, этот человек безвыходно погрузился в себя и почти не реагировал на внешние раздражители.
        Скатившись к нам по тропе, Хух остановился.

        - Лошадки,  - прогудел он.  - Их десять раз по десять. Они без качалок и с такими же, как у вас, лицами.

        - Кентавры,  - убежденно сказала Сара.

        - Они играют,  - продолжил Хух,  - В низине. Играют в игру. Бьют по шару палками.

        - Кентавры, играющие в поло!  - радостно вскрикнула Сара,  - Что может быть восхитительней!
        Она подняла руку, чтобы отбросить со лба непокорный локон, и я вспомнил ту красотку, которая встретила меня в холле старинного дома, на далекой Земле - задолго до того, как пыль и усталость приглушили ее красоту…

        - Как я понимаю,  - сказал Хух,  - вы их ищете. Рад был помочь.

        - Спасибо тебе!  - воскликнула она.
        Я снова взвалил на спину тюк и сказал:

        - Веди нас туда.

        - Вы полагаете, капитан, что черепная коробка Роско по-прежнему находится у них? И они не потеряли ее, не разбили, не использовали каким-то образом?  - недоверчиво спросила Сара.

        - Вот поговорим с ними - и выясним.

        - А как насчет памяти?  - продолжала любопытствовать она.  - Если мы добудем эту коробку и вставим в его голову, вспомнит ли он все, что было с ним раньше?

        - Все, что он когда-либо знал, зафиксировано в мозге,  - сказал я.  - Роботы в отличие от людей не забывают ничего.
        Была, конечно, вероятность, что на планете существует не одно племя кентавров и что обнаруженные Хухом игроки о мозге Роско даже не подозревают. Но об этом я предпочел не говорить… А еще они могли просто не отдать нам этот мозг, несмотря на то что пользы им от него - никакой…
        Когда мы приблизились к вершине следующего холма, Хух сипло предупредил, что кентавры уже рядом.
        Я не знаю почему, но мы тут же, не сговариваясь, пригнулись и лишь затем осторожно двинулись дальше.
        Внизу лежало узкое, очень ровное песчаное пространство, покрытое хилой растительностью, а за ним начиналась красно-желтая пустыня.
        Хух ошибся в своих расчетах: кентавров было там гораздо больше, чем десять раз по десять. Большинство их тесно окружало поле, которое было игровым лишь в силу того, что на нем в данный момент играли. Вообще же это был ровный кусочек пустыни с двумя рядами белых камней, служивших воротами.
        Дюжина кентавров с длинными клюшками в руках яростно гоняли мяч. Туда-сюда. Это была крайне вульгарная, примитивнейшая версия благородной игры поло…
        Вскоре матч завершился. Игроки легкой рысцой убежали с поля. Стали расходиться и болельщики.
        За полем стояло несколько тентов - больших квадратов грязной ткани, поддерживаемых воткнутыми в землю палками. Кое-где между этими укрытиями от солнца лежали кучи каких-то пакетов - вероятно, с имуществом племени. Кентавры шатались вокруг, изображая что-то вроде праздничного гулянья.

        - Что предпримем?  - спросила Сара.  - Спустимся к ним?

        - Не все,  - сказал Тук, внезапно вышедший из транса.  - Лишь один из нас.

        - И этим одним конечно же будете вы?  - спросил я полушутливо.

        - Конечно,  - подтвердил Тук со всей серьезностью.  - Если кого-то должны убить, то я первый кандидат.

        - По-моему, они вряд ли станут кого-то убивать,  - сказала Сара.

        - По-вашему,  - заметил я.

        - Давайте взглянем на вещи трезво,  - изрек Тук своим гнусным тоном, за который его следовало бы хорошенько выпороть.  - Из всех нас у меня наименьшие шансы быть убитым. Я выгляжу скромным, безобидным и немного тронутым. На мне коричневая сутана и вовсе не ботинки, а сандалии…

        - Эта братия,  - перебил я его,  - понятия не имеет ни о коричневых сутанах, ни о сандалиях! Еще меньше их будет волновать, умный вы или дурак! И если они склонны убивать, то…

        - Но почему вы так думаете?  - возмутилась Сара.  - Они могут оказаться вполне дружелюбными существами!

        - Да? Вам кажется, что они дружелюбны?

        - Вообще-то не кажется, но ведь нельзя судить лишь по внешнему виду… А Тук, кстати, может подействовать на них умиротворяюще. Ничего не зная о коричневых сутанах и сандалиях, они, возможно, разглядят в нем чистоту души и добрые намерения…
        Это звучало так, будто она говорила не о Туке, которого я знал как облупленного, а о ком-то другом.

        - Идти - мне,  - твердо сказал я ей,  - И давайте оставим эту бесполезную болтовню. Они просто размажут вашего Тука по земле!

        - А с вами это, конечно, исключено!

        - Чертовски верно замечено! Исключено! Потому что я умею обращаться с…

        - Капитан,  - тихо перебил меня Тук,  - Почему вы никогда не прислушиваетесь к голосу разума? Почему все время лезете на рожон? Вам хочется быть первым, да? Хорошо. Но учтите следующие два момента. Они, возможно, не тронут меня именно потому, что я отличаюсь от вас. У них просто не будет того удовлетворения. Что за радость убить или покалечить жалкого и слабого? А я смогу выглядеть таковым… Во-вторых. Вы нужны больше, чем я. Если что-то стрясется со мной - это не будет иметь такого значения, как если прикончат вас.
        Я уставился на него, ошеломленный такой откровенностью.

        - Вы действительно имели в виду всю эту ерунду?

        - А по-вашему, я бил на эффект? Будучи уверенным, что идти мне все равно не придется?
        Я не ответил, потому что он был прав: именно так я и думал.

        - Кто бы туда ни отправился,  - сказала Сара,  - он должен ехать на Пэйнте. Такие, как они, к всаднику отнесутся с гораздо большим уважением. И еще… На Пэйнте можно быстро убраться оттуда, если дела пойдут плохо…

        - Майк!  - взревел Хух.  - В словах святого человека есть смысл!

        - Ни черта!  - огрызнулся я,  - Платят за риск мне! И рисковать - тоже мне!

        - Майк,  - холодно сказала Сара.  - Оставьте ваше ребячество. Кто-то должен спуститься туда, и этим кем-то могла бы быть даже я. Нас здесь трое. Хух - не в счет. Обсудим остальных.

        - Вы думаете, это так просто? Спустился, поприветствовал - и все? Нужно еще выудить у них коробку! Тук может все испортить!
        Мы пристально смотрели друг на друга.

        - Ну хорошо,  - буркнул я,  - Бросим монетку. Согласны?

        - У нее только две стороны.

        - Вполне достаточно, Сара. Вы в этом не участвуете. Только Тук и я.

        - Никаких монеток,  - возразил Тук.  - Идти - мне.
        Сара снова посмотрела на меня.

        - По-моему, мы должны согласиться с ним, капитан. Он хочет это сделать. Жаждет. И он справится.

        - А как насчет заключения сделки?

        - За эту коробку мы должны отдать все, что они попросят,  - решительно сказал Тук.

        - Вплоть до ружья,  - добавила Сара.

        - Ну уж нет!  - возмутился я.  - Ружье может понадобиться нам самим!

        - Но коробка нам тоже нужна!  - сказала Сара.  - Без нее мы пропадем! Что касается моего ружья, то за все это время я выстрелила из него всего один раз и то безрезультатно!

        - Вспомните о людях, оставшихся в овраге.

        - Вспомнила. У них, кстати, было оружие. И что это дало?

        - Все, что я могу сделать,  - встрял Тук,  - это выяснить, при них ли коробка и не желают ли они расстаться с ней. Собственно, торг начнется позже, и мы все примем в нем участие.

        - Ладно,  - сказал я, решив, что так будет действительно лучше. Пускай идет и все портит, вынуждая нас прекратить безнадежные поиски Лоуренса Арлена Найта и заняться более важными вещами. Ведь мы еще даже не пытались представить, каким образом нам покинуть эту планету…
        Подойдя к Пэйнту, я развьючил его и положил на землю фляги с водой, а на них - Роско.

        - Давай, приятель,  - сказал я Туку.
        Взобравшись на Пэйнта, он протянул мне руку. Я пожал ее, почувствовав в этих длинных тонких пальцах неожиданную силу.

        - Удачи,  - сказал я, и Пэйнт, перевалив через вершину, галопом пустился вниз. Мы наблюдали.
        Желая Туку удачи, я имел в виду именно ее. Мне действительно хотелось, чтобы этому нелепому дурачку повезло. Один Бог знал, сколько удачи тут могло потребоваться…
        Маленький и жалкий, он неловко подпрыгивал в седле в накинутом на голову капюшоне и развевающейся сутане.
        Тропа повернула и резко пошла вниз - Тук исчез из виду и появился вновь лишь спустя несколько минут. Он уже приближался к беспорядочно кружившим кентаврам, один из которых поднял по этому поводу крик,  - и все замерли, повернувшись к пришельцу.
        Я смотрел не дыша. В любой момент стадо могло броситься на Тука и растоптать его. Но никто не бросился. Кентавры просто стояли и наблюдали.
        Пэйнт все приближался к ним, а Тук подпрыгивал как кукла, одетая в коричневый лоскут…

        - А где же его кукла?  - спросил я почему-то шепотом, хотя кентавры не обратили бы внимания даже на мой крик: они были поглощены созерцанием Тука,  - Кукла где? Неужели он оставил ее?

        - Нет,  - ответила Сара,  - Кукла при нем. Он заткнул ее за пояс, чтобы руки были свободными.

        - Ах ты боже мой!

        - Вы упорно считаете, что для него это просто кукла и он таскает ее с собой исключительно ради забавы. Но вы ошибаетесь. Он видит в ней то, чего мы с вами разглядеть не в состоянии. Она для него не амулет вроде кроличьей лапки, а что-то гораздо более важное. Он обращается с ней нежно и благоговейно. Как если бы это была фигурка Мадонны…
        Я почти не слышал ее последних слов, так как Пэйнт, приближавшийся к кентаврам, уже начал замедлять свой бег.
        И вот футах в пятидесяти от стада лошадка замерла. Тук восседал на ней как истукан. Он даже не поднял руку в знак приветствия. Он ничего не сделал. Казалось, Пэйнт привез кентаврам мешок с подарками.
        Я оглянулся. Сара смотрела в бинокль.

        - Он разговаривает с ними?  - спросил я.

        - Непонятно,  - ответила она,  - Капюшон закрывает лицо.
        То, что Тука до сих пор не убили, вселяло надежды…
        Два кентавра, отделившись от стада, рысцой выбежали навстречу. Они приблизились к Пэйнту с двух сторон.

        - Возьмите,  - сказала Сара, протянув бинокль.
        Теперь я отчетливо видел капюшон Тука и лица обоих кентавров. Это были грубые, волевые, гораздо более гуманоидные лица, чем можно было предположить. Похоже было, что кентавры слушают Тука, время от времени вставляя короткие реплики… И вдруг они зашлись громким презрительным хохотом, тут же поддержанным их соплеменниками.
        Опустив бинокль и голову, я вслушивался в этот многоголосый, поддерживаемый эхом смех.
        Лицо Сары недоуменно вытянулось.

        - Что бы это значило?  - спросила она.

        - То, что старина Тук в очередной раз сел в лужу,  - ответил я.
        Смех ослабел, а потом умолк. Два кентавра снова беседовали с Туком. Я вернул бинокль Саре. Все интересующее меня можно было видеть и невооруженным глазом.
        Один из кентавров развернулся и что-то крикнул стаду. Спустя мгновение вперед выбежал, неся что-то блестящее, его сородич.

        - Что это у него?  - спросил я Сару.

        - Щит,  - сказала она, не отрываясь от бинокля,  - И что -то вроде перевязи. Да-да… Перевязь и меч. Все это вручается Туку…
        Когда Пэйнт бежал обратно, солнечный свет отражался от оружия, стиснутого руками Тука, и кентавры издевательски гоготали. Он накатывал на нас могучими волнами, этот гогот.
        Внезапно Пэйнт рванул бешеным карьером, и едва он исчез на изгибе тропы - мы с Сарой недоуменно переглянулись.

        - Скоро все выяснится,  - бодро сказал я.

        - Боюсь, что эта ясность не обрадует,  - ответила она.  - Вероятно, мы совершили ошибку. Идти следовало вам. Но уж очень он хотел этого…

        - Не пойму, с какой стати этот несчастный все-таки поперся туда?.. Бравада?.. Неужели он действительно…

        - Нет,  - мотнув головой, сказала Сара,  - Никакая это не бравада… Тут все не так просто. Он вообще не прост, этот Тук…

        - По-моему, его что-то гложет, но что?

        - Он мыслит иначе, чем мы с вами,  - продолжила Сара.  - И видит все под другим углом… Что-то явно им движет, и это «что-то» - никак не страх, амбиция или зависть. Оно совсем другого порядка… Я знаю, что вы всегда считали его еще одним святошей, еще одним прохиндеем. Бродягой, прикрывающим свои комплексы мнимой религиозностью. Уверяю вас, он не из таких… Я знакома с ним гораздо дольше, чем вы, и…
        Пэйнт, лязгнув качалками, остановился перед нами. На землю тяжело брякнулись меч со щитом, и на нас, полулежа в седле, вытаращился Тук.

        - Ну, что с коробкой?  - спросила Сара.  - Она у них?
        Тук кивнул.

        - И они согласны продать ее?

        - Ничего подобного,  - прохрипел он,  - За нее нужно сражаться. Это единственный способ…

        - Сражаться?!  - воскликнул я,  - Мечом?!

        - Мне дали его именно для этого, капитан. Я сказал им, что пришел с миром, а они ответили: «Мир - это трусость…»
        Меня вынуждали вступить в бой немедленно, но я сказал, что должен удалиться для молитвы. Это их очень развеселило, однако уйти мне все-таки позволили…
        Тук сполз с Пэйнта и сразу же повалился на землю.

        - Я не умею драться!  - пронзительно визжал он,  - Я никогда этим не занимался! До сегодняшнего дня я не держал в руках оружия! Я не могу, я отказываюсь убивать! Они сказали, что все будет честно - один на один, но…

        - Но ты не мог драться,  - закончил я.

        - Конечно не мог!  - взвилась Сара,  - Потому что не имел понятия о том, как это делается!

        - Хватит распускать слюни!  - прикрикнул я на Тука.  - Поднимайся-ка лучше на ноги, вытряхивайся из своего мешка!

        - Вы?!  - изумленно воскликнула Сара.

        - А кто же еще, черт возьми?  - яростно крикнул я.  - Напортачено уже достаточно, так что самое время выпускать меня! Ведь вам нужна коробка, не так ли?

        - Но ведь вы тоже не умеете обращаться с мечом!

        - Конечно не умею! Хотя вы и держите меня за варвара…
        Тук все еще лежал. Я нагнулся, рывком поставил его на ноги и заорал:

        - Снимай сутану! Мы не должны заставлять их ждать!  - Подавая пример, я стащил с себя куртку и стал расшнуровывать ботинки.  - Сандалии тоже! Я должен выглядеть как ты!

        - Они заметят подмену,  - сказала Сара.  - Вы ничуть не похожи на Тука.

        - Я нахлобучу капюшон, и никто ничего не поймет! Да они, наверное, и не помнят уже, как он выглядит. А если и помнят, вряд ли станут возмущаться. Забава-то не отменилась! Жертва-то перед ними!
        Сняв брюки, я увидел, что Тук валяется опять.

        - Стащите с него сутану!  - приказал я Саре.  - Молитва затянулась. Кентаврам это может не понравиться. Они еще, чего доброго, явятся сюда.

        - Давайте плюнем на все,  - неожиданно предложила она.  - Признаем свое поражение и отправимся по тропе назад.

        - Они последуют за нами,  - сказал я.  - И убежать не удастся… Снимайте-ка лучше сутану…
        Едва Сара приблизилась к нему, Тук ожил. Быстро развязав пояс, он вытряхнулся из своего облачения и бросил его мне.
        Надев сутану и подпоясавшись, я накрыл голову капюшоном.

        - Вы же никогда не имели дело с мечом!  - продолжала увещевать меня Сара,  - А они против вас выставят лучшего бойца!

        - У меня есть одно преимущество,  - сказал я,  - Этот их герой будет уверен, что сражается с неумехой. Он не станет особенно осторожничать. Он, возможно, решит повыпендриваться, устроить что-то вроде шоу. И если мне удастся подобраться к нему…

        - Но Майк…

        - Сандалии!  - крикнул я Туку и, немедленно получив их, обулся.
        Он стоял в одних грязных трусах и был самым костлявым человеком из когда-либо мною виденных. Впалый живот, казалось, приклеился к позвоночнику, а ребра можно было пересчитать с большого расстояния. Что касается рук и ног, то это были самые настоящие прутики.
        Нагнувшись, я поднял перевязь с мечом и надел на себя. Затем, вынув меч из ножен, внимательно его осмотрел. Он был тяжелым, слегка тронутым ржавчиной и не слишком острым. Вложив его обратно, я надел на руку щит.

        - Удачи, Майк!  - сказала Сара.

        - Спасибо,  - ответил я, хотя не чувствовал ни малейшей благодарности, одну лишь ярость.
        Этот кретин подкинул мне паршивую работенку, справиться с которой было почти невозможно.
        Я вспрыгнул на Пэйнта и, когда тот развернулся в нужную сторону, увидел подбежавшего Тука. Стоя по-прежнему в трусах, он протягивал мне свою куклу. Ударом ноги я вышиб у него эту деревяшку, и Пэйнт рванулся вперед.


        Кентавры были на прежнем месте. Вопреки опасениям я не встретил их несущимися по тропе. Мое появление вызвало издевательски приветственный гул.
        Спустившись вниз, Пэйнт бодро поскакал к стаду. Один из кентавров рысью выбежал навстречу и остановился прямо перед нами. В руке его был щит, такой же, как мой, а на перевязи, перекинутой через плечо, болтался меч.

        - Вернулся?  - удивленно сказал он,  - Мы думали, что ты этого не сделаешь!

        - Мое сердце по-прежнему исполнено миролюбия,  - ответил я.  - Это единственно достойное его наполнение.

        - Мир - трусость,  - презрительно возразил кентавр.

        - Значит, вы настаиваете на поединке?

        - Это единственно достойное занятие.
        Он явно издевался надо мной.

        - Кстати, о достоинстве,  - сказал я,  - Где гарантия того, что, убив тебя, я получу шар?

        - Не забегаешь ли ты вперед?

        - Но ведь кто-то из нас должен будет умереть?

        - Это так,  - согласился кентавр.  - Только не кто-то, а ты.

        - И все же,  - настаивал я,  - на случай, если ты ошибаешься,  - как насчет шара?

        - При неблагоприятном исходе поединка, если ты случайно останешься в живых, он твой.

        - И мне будет позволено уйти?

        - Ты оскорбляешь меня,  - сказал он с нескрываемой злобой,  - Ты наносишь оскорбление всей моей расе.

        - Я не здешний и потому не знаю ваших нравов.

        - Мы благородны,  - выдавил он, скрипнув зубами.

        - В таком случае перейдем к делу.

        - Правила следующие… Сейчас мы должны разойтись и повернуться лицом друг к другу. Видишь вон тот кусок материи?
        Из толпы кентавров торчала палка с привязанной к ней грязной тряпкой. Я кивнул.

        - Когда этот флажок упадет - схватка начинается.
        Я снова кивнул, отъехал чуть-чуть назад и, развернувшись, остановился. Мы смотрели друг на друга. Палка с тряпкой была все еще поднята. Кентавр обнажил свой меч. То же сделал и я.

        - Ну, дружище Пэйнт, держись!

        - Досточтимый сэр!  - горячо воскликнул он,  - Я сделаю все от меня зависящее!
        Тряпка опустилась, и мы бросились друг другу навстречу. Копыта кентавра выбивали огромные комья земли, его меч и щит были вскинуты высоко над головой, и он издавал воинственные вопли, слегка напоминавшие тирольское пение, но далеко не такие забавные.
        Мы столкнулись уже через две секунды - и всю эту вечность мой мозг лихорадочно перебирал спасительные трюки, ни один из которых не был спасительным. В конце концов я понял, что нужно просто устоять против первого удара, и ухитриться нанести ответный. И тут же меня наполнила холодная сосредоточенность. Я думал теперь только об одном: побыстрее прикончить кентавра, пока он не прикончил меня.
        Я видел, как неотвратимо опускается его меч, и знал, что мой меч уже занесен над его головой. Глаза кентавра, маленькие и блестящие, были слегка прикрыты, а на лице его застыла маска превосходства. Он не сомневался в победе. Он знал наверняка, что у меня нет ни малейшего шанса. Он не мог не заметить, что перед ним
        - профан.
        Меч ударил по краю моего щита с такой силой, что рука тут же онемела. Соскользнув, он рассек воздух в дюйме от моего плеча. Как только это случилось, кентавр странно дернулся, затем взвился на дыбы, глаза его остекленели, рука, державшая щит, безвольно повисла и мой меч со всей силой, которая только у меня нашлась, раскроил его череп надвое и утонул в шее.
        Перед этим я успел увидеть во лбу кентавра - прямо посередине - черную дыру, неизвестно откуда взявшуюся. Лезвие прошло точно через нее, словно она подсказала наиболее уязвимое место.
        Глава 16

        Черепная коробка была потрескавшейся и помятой. Ей досталось как следует.

        - Возьмите,  - сказал я, протянув ее Саре,  - Ваш номер был чертовски опасен, должен сказать…
        Ее страшно рассердил мой неласковый тон.

        - Никакой опасности не было! Пуля летит туда, куда я целюсь! А целюсь я хорошо! Вы ведь убедились в этом?

        - Убедиться-то убедился,  - сказал я, еще не вполне пришедший в себя,  - но два фута в сторону, и…

        - Этого не могло произойти, потому что я целилась в…

        - Знаю-знаю… В центр его лба.
        Спрыгнув с Пэйнта, я снял сутану и бросил ее Туку, сиротливо стоявшему у самого уродливого деревца.

        - А где, интересно, мои штаны?  - спросил я.

        - Там,  - кивнула Сара в сторону,  - Я сложила их поаккуратней.
        Пока я одевался, она вертела коробку в руках.

        - Не понимаю…  - недоуменно сказала она.  - Что они делали с ней?

        - А что, по-вашему, должны были делать с ней варвары, играющие в поло?

        - Неужели они использовали ее в качестве мяча?
        Я кивнул.

        - Теперь им снова придется гонять камешки. Бедняги ужасно расстроены.
        Сверху, покинув свой наблюдательный пункт, спустился Хух.

        - Отличное выступление,  - похвалил он меня,  - Особенно для того, кто впервые держит в руках такое оружие…

        - Если кто-то и выступил отлично, так это мисс Фостер,  - сказал я,  - Это она подстрелила птичку.

        - Не важно, Майк, кто. Дело сделано, и лошадки эвакуируются.

        - Ты хочешь сказать, что они уходят?

        - В настоящий момент идет построение.
        Поднявшись к вершине, я увидел, что кентавры действительно выстроились в неровную колонну и уже движутся на запад. Это было приятное зрелище. Какими бы благородными ни были эти существа - ведь они все же отдали мне обещанную коробку,  - их соседство беспокоило бы…
        Вернувшись, я застал Тука и Сару за воскрешением робота. Мозг возвращался законному владельцу.

        - Не поврежден ли он?  - тревожно спросила Сара,  - Все -таки столько вмятин…
        Я мог только пожать плечами.

        - Нам ведь не нужно, чтобы он помнил все,  - успокаивала она себя.  - Мы зададим ему всего несколько простеньких вопросов…
        Тук протянул руку, и Сара отдала ему коробку.

        - Вы знаете, как это делается?  - недоверчиво спросил я.

        - Думаю, что да,  - ответил он,  - Там есть специальные пазы, в которые она и вставляется.
        Он запихнул коробку в голову Роско, для верности легонько прихлопнул ее ладонью и закрыл крышку.
        Роско шевельнулся. До сих пор неподвижно лежавший на земле, он выпрямился и попытался встать. Голова его медленно поворачивалась, и взгляд задерживался на каждом из нас. Он осторожно поднял руку, затем другую, словно вспоминая забытые движения. Наконец послышался его скрипучий голос.

        - Почему же, уже, ну же, хуже, стуже,  - сказал он и посмотрел на нас, желая, вероятно, убедиться в том, что мы все прекрасно поняли.
        Заметив на наших лицах некоторое недоумение, он заговорил вновь, теперь уже торжественно и медленно, специально для тупых:

        - Кот! Бот! Вот! Год! Крот! Лот! Мот! Плот! Пот! Рот! Тот! Ход!

        - Он спятил,  - сказал я.

        - Дятел,  - ответил Роско.

        - Он рифмует,  - сказала Сара.  - Больше ничего… Неужели больше ничего?
        Я усмехнулся:

        - А вы у него спросите!

        - Роско!  - крикнула она,  - Ты помнишь хоть что-то?

        - То-то, фото, нота, хота, рота, шпрота…

        - Нет-нет!  - остановила она его,  - Не это! Ты помнишь, кто твой хозяин?

        - Каин,  - признался робот.

        - О господи! Нужно было проделать такой путь и пройти через такие испытания, чтобы услышать вот это?!

        - Роско!  - строго сказал я,  - Мы ищем Лоуренса Арлена Найта!

        - Знай-то, рай-то, чай-то, дай-то…

        - Заткнись!  - заорал я.  - Мы ищем Найта! Укажи направление, в котором нам следует идти!

        - Лети, плети, мети,  - ответил Роско и, повернувшись, показал рукой на север.
        Глава 17

        Итак, мы снова шли по тропе, все дальше и дальше на север.
        Пустыня и холмы давно остались позади, и мы взобрались на огромное плато, за которым вдали, упираясь в небо, голубели горы.
        Здесь была вода. Множество ее потоков стремительно и звонко бежало по выбитым в камне руслам. Мы спрятали свои ставшие теперь ненужными фляги в одном из каменных домиков, которые по-прежнему попадались на нашем пути.
        Все наши тюки были теперь привязаны к могучей спине Роско. Я, слегка стесняясь своего вида, шествовал при мече и щите. Хотя это снаряжение было не очень-то к лицу взрослому человеку, во мне шевелилась какая-то атавистическая гордость - та, которую испытывал древний обладатель этого оружия.
        То, что еще недавно было просто затянувшейся прогулкой, теперь обрело хоть какой-то смысл. Конечно, нельзя было утверждать, что Роско указал нам на север сознательно, хотя позже он повторял этот жест в точности, тем не менее мы больше не чувствовали себя слепыми котятами.
        Растительность становилась все более разнообразной. Здесь были и трава, и цветы, и множество кустарников, и даже величественные рощи. Вдалеке же по-прежнему возвышались деревья-гиганты.
        Становилось все прохладнее, и все сильнее дул колючий ветер.
        Тут было множество диковинных грызунов, которые, сидя на задних лапках, приветствовали нас громким свистом. Иногда мы видели небольшие стада травоядных. Сара подстрелила одного из них, и мы, освежевав его и поджарив, бросили жребий, кому пробовать первым. В качестве испытателя я съел несколько кусочков мяса и не умер. Выждав некоторое время, Сара с Туком подкрепились тоже. Затем мы пополнили наши съестные припасы.
        В окружающем присутствовало нечто исступленно мистическое, и временами мне казалось, что все происходит во сне. Само плато было здесь ни при чем - влияла каким-то образом вся планета. Я спрашивал себя: кто был здесь до нас и почему ушел? Зачем посажен фруктовый сад и построен белый город?..
        Порою, сидя у костра, я удивлялся, глядя на Хуха, тем братским чувствам, которые успели нас связать. Он очистил мою кровь от яда, а позже попросил у меня жизнь взаймы - и я дал бы, не опереди меня Тук. Но, скорее всего, предложенная жизнь была воспринята Хухом лишь как заменитель моей…
        Этот Тук уже даже не пытался делать вид, что он один из нас. Он разговаривал только со своей куклой и, поужинав, сразу отодвигался от нас, несмотря на холод. Его лицо все больше худело, и весь он ссыхался, становясь бледной тенью. Порой, обернувшись, я видел его и не узнавал. Впрочем, это стирание памяти провоцировалось скорее бесконечностью плато, по которому мы шли. Прошлое и настоящее, воспоминания и надежды нанизывались здесь на вечность, ужасающую и восхитительную…
        Итак, мы ползли по плато. Пэйнт двигался почти бесшумно, если не считать случайных ударов его качалок о камни, торчавшие посреди тропы. Хух еле различимой точкой бежал впереди, хотя вряд ли мы нуждались теперь в разведчике. Серым привидением, закутанным в коричневую тряпку, плелся Тук. Бодро вышагивал, бормоча бесконечные рифмы, Роско, счастливый идиот. И я со своим бьющим по ноге мечом был, вероятно, под стать всей этой странной компании… А вот Сара держалась неплохо. В ее глазах снова появился тот блеск, который был в глазах хозяйки аристократического дома, встретившей меня в дверях и увлекшей внутрь, а потом - сюда…
        Далекие горы постепенно теряли свою туманную голубизну, и мы уже видели их грозные детали - отвесные скалы и глубокие ущелья, поросшие густыми лесами, тянувшимися до самых вершин.

        - У меня такое чувство,  - сказала однажды Сара, сидя у ночного костра,  - что мы почти пришли.
        Я кивнул, так как сходное чувство было и у меня. Мне казалось, что мы совсем рядом
        - неизвестно, правда, с чем. Что где-то в этих приближающихся горах мы найдем то, что ищем. Я вовсе не думал, что мы найдем Лоуренса Арлена Найта, давно, по моим предположениям, умершего, но был почти уверен, что вот-вот тропа оборвется и мы увидим ту вещь, которая нам нужна. Что же такое было нам нужно - я понятия не имел. Но это незнание вовсе не подавляло радостного предвкушения… Вот такую странную логику навевало окружающее. Бесконечная - скорее всего - тропа услужливо заканчивалась чем-то восхитительным.
        Над нами мерцало спиралями голубовато-белое галактическое ядро.

        - Интересно,  - продолжила Сара,  - вернемся ли мы когда-нибудь назад? И если вернемся, то сможем ли рассказать обо всем? Найдем ли слова?

        - Найдем. Огромный белый город. Пустыня. Плоскогорье. Горы.

        - Нет, не то. Исчезает чудесная таинственность…

        - Для красоты всегда не хватает слов. Как не хватает их для страха и для счастья.

        - Наверное…  - согласилась она,  - Так как, по-вашему, вернемся мы или нет? Есть ли у вас какие-то соображения на этот счет?
        Я покачал головой. Кой-какие мысли у меня, конечно, имелись, но не настолько яркие, чтобы излагать их.

        - А знаете,  - сказала Сара,  - я ведь не очень и беспокоюсь… Мне это кажется чем-то несущественным. Здесь есть то, чего я не находила нигде. Не могу сказать, что именно. Я много думала над этим, но так ничего и не определила.

        - Через пару дней все выяснится…
        Я чувствовал себя околдованным почти в такой же степени, что и Сара. Хотя она, конечно, могла быть более чувствительной и видеть все не так, как я. Ведь человек даже не может предположить, какие образы возникают в чужом сознании, как работает чей-то мозг, что запечатлевается в нем и как толкует он эти впечатления…

        - Возможно, завтра,  - сказала она.
        Кивнув, я посмотрел на этого большого ребенка, говорившего: завтра, возможно, будет Рождество.


        Но «завтра» не стало ни концом тропы, ни Рождеством. Оно стало днем, когда исчез Тук.
        Мы обнаружили его исчезновение уже после полудня и, сколько ни пытались, не могли вспомнить, был ли он с нами на полуденном привале. Мы знали наверняка лишь то, что еще утром он был.
        Пришлось возвращаться по тропе назад. Мы искали его, но безрезультатно. Когда наконец стало смеркаться, мы устроились на ночлег.
        Это было, конечно, странно, что никто из нас не помнил, когда видел Тука в последний раз. Я очень удивлялся, когда думал об этом. Намеренно он покинул нас или заблудился?
        А может быть, просто растворился, как сделал это Джордж в ту памятную ночь, когда агрессивное дерево загнало нас в здание из красного камня?.. Отчужденность Тука - единственно из-за нее мы не почувствовали его отсутствия сразу. День ото дня он все больше отдалялся от нас, становясь почти невидимым призраком. Это последнее, а также магические чары земли, по которой мы полушли-полуплыли,  - вот что сделало вполне возможной незаметность исчезновения…

        - Нет смысла продолжать поиски,  - сказала Сара,  - Если б он был где-то здесь, мы уже нашли бы его. Если бы он только присутствовал здесь…

        - По-вашему, он уже не присутствует?  - удивленно спросил я.
        Она покачала головой:

        - Он нашел то, что искал. Как и Джордж.

        - Вы имеете в виду куклу?

        - Это символ. Точка концентрации. Магический кристалл. Некая пред-Мадонна. Талисман…

        - О Мадонне вы уже говорили,  - напомнил я.

        - Благодаря своей необычайной чувствительности,  - продолжала Сара,  - Тук воспринимал пространственно-временное запределье. Несносный, гадкий в повседневности - да, я признаю это теперь!  - он был вне ее совершенно другим. Именно о таких говорят: не от мира сего.

        - Вы сказали однажды, что он не выдержит пути, сломается.

        - Да, я помню. Мне казалось, что он слаб, но так только казалось. В нем была сила…
        Слушая ее, я не переставал мучить себя вопросами. Куда же мог уйти Тук? Ушел ли он вообще или просто ссохся до критической точки? Не остался ли он рядом - невидимый, неслышимый, дергающий нас за рукава в попытке привлечь к себе внимание?.. Хотя Тук не стал бы дергать. Он бы плюнул на нас и отвернулся. Его могли трогать только собственные тайные мысли. Ну, кукла еще… Исчезновение, вероятно, было для него желанным избавлением от нас…

        - Вас теперь только двое,  - сказал Хух.  - Но не только. С вами друзья.
        Я действительно забыл о Хухе, лошадке и роботе. Я думал о том, что нас, свалившихся сюда из бездонного космоса, ищущих здесь непонятно что, нас уже вдвое меньше…

        - Хух!  - сказал я,  - Ты ведь что-то почувствовал, когда нас покинул Джордж? А теперь?

        - Я ничего не слышал, Майк. Знаю только, что Тук ушел не сразу. Это тянулось долго, не один день. Он просто таял, становясь все меньше и меньше…
        Вот так, подумал я. Все меньше и меньше. И даже неизвестно, был ли он с нами весь
        - хоть минуту…
        Сара стояла рядом с гордо поднятой головой, словно бросала вызов в темноту кому-то или чему-то. Быть может, обстоятельствам, отнявшим у нас Тука. Мне уже не верилось, что в этом замешаны какие-то посторонние силы. Все сделали Тук и его башка…
        Пламя вспыхнуло ярче, и я увидел слезинки, скатывавшиеся по щекам Сары. От прикосновения моей руки она вздрогнула, повернулась ко мне и вдруг - чего уж никак нельзя было предвидеть - уткнулась лицом в мое плечо. Я обнял ее, и она горько разрыдалась.
        У костра неподвижно стоял бесстрастный Роско, и в тишине, прерываемой всхлипами Сары, я слышал: «предмет, привет, стилет, скелет, билет, галет…»
        Глава 18

        Мы прибыли следующим утром. Именно «прибыли», потому что никто не сомневался, что это место и есть цель нашего многодневного похода.
        Поднявшись на небольшой холм, я увидел две огромные скалы, в щель между которыми ныряла наша тропа, и понял: перед нами вожделенные ворота.
        Вдали высились горы, те самые, которые не так давно были похожи на размазанное фиолетовое пятно. Фиолетовость все еще оставалась, и это она отбрасывала на голубую землю, по которой мы шли, свою угрюмую тень.
        Во всем - и в этих горах, и в воротах, и в ощущении того, что мы у цели,  - во всем этом была такая завершенность, что я стал опасаться подвоха.

        - Хух!  - сказал я громко.
        Он не откликнулся, хотя и стоял рядом с нами, также глядя на всю эту странную правильность.

        - Пошли?  - вопросительно предложила Сара, и мы двинулись по тропе вниз к огромному каменному порталу.
        Приблизившись, мы увидели на одной из скал металлическую пластину с одним и тем же текстом, повторенным на множестве языков. Часть каракулей адресовалась к владеющим космическим арго. И вот что там было написано:


        ВСЕ БИОЛОГИЧЕСКИЕ СУЩЕСТВА, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. МЕХАНИЧЕСКИЕ, СИНТЕТИЧЕСКИЕ ФОРМЫ, ЭЛЕМЕНТЫ ЛЮБЫХ ГРУППИРОВОК - ВХОД ВОСПРЕЩЕН. ИНСТРУМЕНТЫ, ОРУЖИЕ ЛЮБОГО ВИДА НЕ ВНОСИТЬ.


        - Ну и ладно,  - сказал Пэйнт,  - Я составлю компанию нашему неуклюжему генератору рифм. И присмотрю за оружием. Только прошу не задерживаться. После этой жизни вверх ногами мне страшно оставаться без биологических персон. Соседство настоящей протоплазмы успокаивает…

        - То, что мы идем туда совершенно беззащитными, мне очень не нравится,  - сказал я Саре.

        - Но ведь мы уже у цели!  - напомнила она.  - Вряд ли следует нарушать вполне безобидное предписание! Ведь там мы будем в полной безопасности, Майк! Разве вы не чувствуете?

        - Чувствую, чувствую… Но все же мне это не нравится. Я не стал бы так уж доверять своим чувствам. Никто не знает, на что мы там напоремся… Кстати, если бы мы не обратили внимания на табличку, то…

«Би-ип!» - пискнула табличка, или скала, или неизвестно что. И мы прочитали следующее:


        ЗА ПОСЛЕДСТВИЯ УМЫШЛЕННОГО НАРУШЕНИЯ ПРАВИЛ ОТВЕТСТВЕННОСТИ НЕ НЕСЕМ.


        - Ишь ты!  - сказал я,  - И какие же, вонючка, могут быть последствия?
        Пластина не удостоила меня ответом - на ней остался прежний текст.

        - Вы как хотите, а я пошла,  - сказала Сара.  - Причем соблюдая все правила. Проделав такой путь, я не поверну назад.

        - А кто собирается поворачивать?!  - удивился я.

«Би-ип!» - пропищало снова, и на пластине появилась надпись:


        БЕЗ ГЛУПОСТЕЙ, ВОНЮЧКА.

        Сара прислонила свое ружье к скале, прямо под пластиной, и рядом положила патронташ.

        - Идем, Хух!  - сказала она.

«Би-ип!» - и пластина изобразила:


        ЭТОТ МНОГОНОГИЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БИОЛОГИЧЕСКИЙ?


        - Знай же, вонючка!  - яростно прогудел Хух.  - Я высижен по всем правилам!


        НО ТЕБЯ НЕСКОЛЬКО.


        - Меня трое!  - с достоинством ответил Хух.  - Перед тобой мое второе «я». Оно выше первого, но во многом уступает третьему.
        Текст исчез. Казалось, кто-то или что-то размышляет.

«Би-ип!» - прозвучало наконец, и появилась надпись:


        НАШИ ИЗВИНЕНИЯ, СЭР. ПРОХОДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА.

        Сара вопросительно посмотрела на меня:

        - Ну?
        Я бросил оружие на землю.


        Она шла первой, и я не возражал. В конце концов, это были ее бенефис и ее денежки. Хух легко катился за ней. А я тащился сзади.
        Мы спустились по тропе вниз почти в потемках - так как нависающие над нами скалы заслоняли свет. Мы прошли по канаве шириною около трех футов. Затем канава резко повернула и впереди вспыхнул свет.
        Оставив за собой камни и темноту, мы ступили на обетованные пределы.
        Глава 19

        Перед нами был вид Древней Греции, о которой я читал в школе, когда нам прививалась любовь к истории Земли. В те годы я плевал и на колыбель человечества, и на ее содержимое. Но концепции этого древнего народа поразили меня своим совершенством… Потом я, конечно, забыл о них и никогда больше не вспоминал. И вот теперь передо мной снова лежал школьный учебник…
        Тропа не кончилась. Под шум сверкавшего на солнце ручья, который нещадно грохотал по уступам, она бежала по долине.
        Ландшафт был довольно суров, но каменистую почву то тут, то там оживляла зеленая заплатка с деревцом-загогулиной.
        Тропа то приближалась к ручью, то отдалялась от него, огибая встречные камни. А в вышине, на почти неприступных склонах, виднелись игрушечно маленькие, сложенные из мрамора, поразительные по благородству линий домики.
        Даже солнце казалось здесь греческим - во всяком случае, именно таким я представлял его. Исчезла голубизна плато, исчезли мрачные тени, и был только чистый, безудержно льющийся на бесплодную почву солнечный свет.
        Это было оно - место, которое мы искали, сами того не зная. Искомое могло оказаться и человеком, и вещью, и даже идеей. Мы тыкались наугад - и вот… Правда, в этой долине можно было обнаружить еще и человека или могилу его, а может быть, какие-то следы, способные нам поведать о случившемся с этим легендарным странником.
        При одном взгляде на долину уже невозможно было подумать, что тропа, приведшая нас сюда, могла иметь какой-то другой конечный пункт.
        С тех пор как мы вышли из холодного полумрака под эти греческие лучи, никто из нас еще не проронил ни слова. Слов просто не было. И когда Сара двинулась дальше, Хух и я молча последовали за ней.
        Мы обнаружили узкую тропинку, тянувшуюся к первой из вилл, которая стояла на склоне горы, почти нависая над потоком. Чуть в стороне от тропинки стоял столб с прикрепленной к нему дощечкой. На дощечке было что-то написано, но что - мы не могли разобрать.

        - Табличка с именем?  - остановившись, спросила Сара.
        Я кивнул. Это вполне могло быть именем какого-то существа, живущего там, наверху, на вилле.
        Табличка-то была, но никаких признаков чьего бы то ни было обитания не проявлялось. Нигде никто не шевелился, не выглядывал ниоткуда и не летал над нами. Не было слышно жужжания насекомых или насекомоподобных. По-видимому и слышимому, единственными живыми существами здесь были мы.

        - Да,  - сказала Сара,  - Скорее всего, это действительно табличка с именем…

        - Допустим,  - ответил я.  - Допустим и пойдем дальше. Поищем табличку с именем Лоуренса Арлена Найта.

        - Даже теперь вы не в состоянии отнестись к этому серьезно!  - возмутилась она.  - То, по-вашему, он уже умер, то и не жил никогда, то еще что-то…

        - Я могу, конечно, ошибаться, Сара, но здесь нет ничего, представляющего для нас хоть какой-то интерес. И это была ваша идея…

        - Против которой вы были с самого начала!

        - Захвачен я ею не был, что правда - то правда…

        - Мы проделали такой путь?..  - жалобно воскликнула она.

        - Ладно. В конце концов, мы ничего не теряем. Давайте в самом деле пойдем и рассмотрим все надписи.
        И мы пошли, то сбегая по скатам вниз, то карабкаясь вверх. Нам попадались столбики с табличками, на которых были начертаны неведомые нам знаки - если это вообще были знаки. Солнце палило, прозрачный поток разбивался о камни, и брызги искрились. Но все остальное сохраняло прежнюю неподвижность.
        Очередная табличка крупными печатными - и главное, понятными - буквами извещала: ЛОУРЕНС АРЛЕН НАЙТ.
        Это было, конечно, форменным безумием. Невозможно пересечь всю Галактику и наткнуться на того, кого искал. Невозможно найти человека, давно умершего. Невозможно оживить легенду… Тем не менее перед нами красовалась надпись: ЛОУРЕНС АРЛЕН НАЙТ…
        И тут меня осенило! Это не жилище, а могила! Гробница!

        - Сара!  - воскликнул я, но она уже карабкалась вверх, возбужденно всхлипывая и радуясь счастливому итогу напряженных поисков…
        А потом на крыльцо этого белоснежного строения, сверкавшего перед нами, вышел человек. Это был глубокий, но еще крепкий старик с серебристой бородой и широкими плечами. Белая хламида не вызывала никакого удивления. С такой осанкой можно было носить только хламиду.

        - Сара!  - снова крикнул я и вместе с Хухом поспешил за ней.
        Она ничего не слышала. Она ни на что не обращала внимания.

        - Гости?!  - воскликнул старик, выкидывая руку в нашу сторону,  - Мои соплеменники?! Мог ли я думать, что увижу их вновь!
        Его голос рассеял мои последние сомнения. Это не было ни миражом, ни призраком. Это был просто человек, приветствующий нас своим глубоким басом.
        Сара протянула ему обе руки, он сжал их - и они оба застыли, глядя друг другу в глаза.

        - Вероятно, это был долгий путь,  - пророкотал старик,  - Очень долгий. Тропа длинна, трудна, и никто ничего не знает… Но вы-то как узнали?!

        - Сэр,  - все еще тяжело дыша, сказала Сара,  - вы, должно быть, Лоуренс Арлен Найт, не так ли?

        - Ну да!  - подтвердил старик.  - Он самый! А кого же вы предполагали тут увидеть!

        - Кого?..  - задумчиво повторила Сара.  - Конечно вас. Но мы могли только мечтать об этом…

        - А кто эти ваши милые спутники?

        - Капитан Росс и Хух, наш преданный друг,  - представила нас Сара.

        - Весьма польщен, сэр!  - отвесив Хуху поклон, сказал Найт, после чего повернулся ко мне, и мы обменялись рукопожатиями. Пергаментную кожу его крепкой руки покрывало множество темных пятен.

        - Добро пожаловать, капитан! Места хватит для всех! И для молодой леди, имени которой я, к сожалению…

        - Сара Фостер,  - торопливо сказала Сара.

        - Подумать только!  - воскликнул Найт,  - Я больше не одинок! Как бы прекрасно все ни было, мне всегда не хватало звуков человеческой речи и человеческих лиц! Здесь, конечно, множество существ, добрых и тонко чувствующих, но потребность видеть сородичей неистребима!

        - Как давно вы здесь?  - спросил я, пытаясь вспомнить, на какую же глубину уходит в прошлое легенда об этом человеке.

        - Когда ты используешь каждый день в полной мере, когда с вечера нетерпеливо ждешь утра - отсчет времени не ведется. Минута становится частью вечности… Я много думал об этом и должен сказать, что не уверен в реальном существовании времени. Это абстрактное понятие, грубая измерительная линейка, перспективная структура, существующая далеко не во всех умах - но в тех лишь, которым необходимо поместить себя в так называемые пространственно-временные рамки. Время как таковое прячется в вечности, и невозможно найти ни начала его, ни конца. Они не существовали никогда… Ну а в моем случае тщательное измерение нелепо нарезанных ломтиков вечности - работа вовсе бессмысленная. Да и не нарезаются ломтики…
        Он все говорил и говорил, а я, стоя между двумя мраморными колоннами, бросал рассеянные взгляды вниз, на долину, и думал: уж не тронулся ли старик от своего одиночества?.. Правда, все здесь действительно наводило на мысли о вечном, даже олицетворяло его. Я, конечно, не знал, как должна выглядеть вечность, но казалось, что именно так…

        - Простите мне такую бессвязность,  - остановился вдруг Найт,  - но беда в том, что во мне накопилось слишком много невысказанного… Однако не все сразу. Вы и так, я вижу, утомлены. Не угодно ли зайти в дом?..
        И мы вошли, мы погрузились в это классическое, умиротворенное изящество.
        В доме не было окон, и солнечные лучи косо лились сверху, освещая великолепные стулья и софу, письменный стол с деревянной шкатулкой и разбросанными листами бумаги на нем, изысканный чайный сервиз на столике поменьше.

        - Прошу вас, садитесь!  - сказал Найт.  - Я надеюсь, вы сможете уделить мне какое-то время?

«Так ведь его не существует!» - мысленно возразил я.

        - Конечно же сможете!  - ответил он сам себе.  - Ведь вы располагаете всем существующим временем! Пришедшему сюда уже некуда спешить! У него даже не возникает желания уйти куда бы то ни было?..
        Его монолог был гладким и понятным, как в добротной пьесе. Причина, по которой открылись его речевые шлюзы, не представляла загадки тоже. Одинокий старик нежданно - негаданно получил возможность выговориться. И все же при всей этой ясности я чувствовал какое-то смутное беспокойство…

        - И для вас здесь конечно же места хватит,  - продолжал Найт.  - Многие жилища пока пустуют, так как добраться сюда не так-то просто. Через пару деньков я покажу вам окрестности, и мы кое-кого навестим. Нанесем, так сказать, официальные визиты. Без этого не обойтись - этикет у нас чтут. Однако в дальнейшем вы будете совершенно избавлены от необходимости делать визиты, если они вам окажутся в тягость… Здесь, должен вам сказать, живет избранная публика, представители самых различных уголков Вселенной. Кого-то вы найдете забавными, кого-то - занудливыми, и в их поступках будет очень много непостижимого для вас. Порою вы даже будете неприятно шокированы. Старайтесь в таких случаях быть терпимыми к чужому своеобразию…

        - А что это за место?  - поинтересовалась Сара.  - Как вы узнали о его существовании и как…

        - Что это за место?..  - глубоко вздохнув, переспросил Найт и умолк.

        - Да, что это за место, собственно?  - настойчиво повторила Сара,  - Как оно называется?

        - Ну-у… Вы знаете, я никогда не интересовался этим. Не думал об этом и никого не спрашивал.

        - То есть, прожив здесь столько времени, вы не поинтересовались, где вы находитесь?!  - удивился я.
        Он посмотрел на меня с таким испугом, будто я призывал его к восстанию.

        - А зачем?! Зачем интересоваться?! Что мне в этом названии?!

        - Простите,  - сказала Сара,  - Простите нас. Мы не хотели вас обидеть.
        Она-то, может быть, и не хотела его обидеть, а вот я был не прочь. В этом случае, возможно, он разрешился бы хоть чем-то толковым…

        - Вы упомянули о наполненности каждого вашего дня,  - сказал я.  - Какого она рода?

        - Майк!  - одернула меня Сара.

        - Но я хочу знать!  - воскликнул я,  - Созерцает ли он целыми днями свой пуп - или же…

        - Я пишу,  - сказал Лоуренс Арлен Найт.

        - Снова вынуждена принести свои извинения, сэр,  - вмешалась Сара,  - Допрос - не лучшая форма беседы.

        - Не для меня,  - сказал я,  - Не для невежи, желающего получить несколько вразумительных ответов. Он говорит, что никто из попавших сюда не желает никуда уходить! Он говорит также, что его дни заполнены до предела! Так вот. Если нам суждено застрять здесь окончательно, я хотел бы узнать…

        - Каждый,  - мягко прервал меня Найт,  - делает здесь то, к чему имеет склонность. И делает исключительно ради собственного удовлетворения. Других мотивов нет. Лишь радость, доставляемая хорошо сделанной работой. Нет никакого экономического или социального давления. Деньги, признание, слава - все это теряет здесь смысл. Твой судья - ты сам.

        - И поэтому, значит, вы пишете?

        - Я пишу,  - ответил Найт.

        - И что же такое вы пишете?

        - То, что хочу. Я излагаю свои мысли, стараясь выразить их как можно точнее. Я пишу, и переписываю, и снова пишу. Мне хотелось бы запечатлеть весь опыт моей жизни и понять: что я за существо и почему я именно такой… Мне хотелось бы продолжить…

        - Ну, и как успехи?  - нетерпеливо спросил я.
        Он кивнул на шкатулку:

        - Все в ней. Все, что я пока успел. Работа отнимает достаточно много времени, но приносит несравненно больше наслаждения. Конечно, чтобы завершить этот труд - если только я успею его завершить,  - понадобится не день и не два. Но ведь в моем распоряжении все существующее время?.. Тут у нас и рисуют, и сочиняют музыку, и исполняют ее, и занимаются такими вещами, о которых я и не подозревал прежде! Один из моих ближайших соседей, весьма необычное существо, разрабатывает невероятно сложную игру со множеством фигур и фишек, помещаемых на четырехмерную доску и…

        - Перестаньте!  - закричала Сара,  - Вы не должны отчитываться перед нами!
        Умолкнув, она испепелила меня взглядом.

        - Ну почему же…  - удивился Лоуренс Арлен Найт.  - по -моему, это может представлять для вас определенный интерес… Здесь так много удивительного! И я прекрасно понимаю, сколько вопросов может возникнуть у только что прибывшего к нам…

        - Майк,  - сказал Хух.

        - Тихо!  - сердито прошептала Сара.

        - Это трудно объять сразу,  - продолжал Найт.  - Очень трудно… Почти невозможно, например, уяснить себе даже то, что время здесь застыло и что - несмотря на регулярное появление и исчезновение света, благодаря которому мы получаем наши искусственные дни,  - время неподвижно. «Вчера» едино с «сегодня» и «завтра». Мы погружены в неподвижный океан вечности, где исключена тирания минут и…

        - Майк!  - протрубил Хух, уже не сдерживаясь.
        Я вскочил. Вслед за мной поднялась Сара. И едва мы это сделали, произошла странная перемена.
        Мы стояли в грязной лачуге с дырявой крышей, кривыми стульями и треногим, прислоненным к стене столом, на котором среди раскиданных бумаг стоял деревянный ящик.

        - Это за пределами человеческого сознания,  - продолжал разглагольствовать Найт,  - Это действительно за его пределами… Мне иногда кажется, что кто-то когда-то и каким-то образом увидел это место, проникся его смыслом и назвал небесами…
        Он был стар. Он был невероятно стар. Он был омерзительным живым трупом с ввалившимися щеками и гнилыми зубами. Сквозь огромную дыру его негнущегося от грязи халата видны были ребра, выпирающие как у истощенного коня. Руки его стали когтистыми лапами. Борода слиплась от слюны. И только в полузакрытых глазах была странная, неуемная живость…

        - Сара!!  - закричал я испуганно, увидев ее все так же почтительно, благоговейно внимающей звукам, извергаемым грязной развалиной, скукожившейся на колченогом стуле.

        - Сейчас, Майк,  - бросив на меня недовольный взгляд, сказала она.
        Я понял, что перед ней все тот же, прежний Найт! Что она ничего не заметила и все еще находится во власти дурмана, заманившего нас сюда, в эту ловушку!
        Теперь я действовал очень быстро, почти не размышляя. Ударив Сару по челюсти, безжалостно и точно, я подхватил ее, уже падающую, и перекинул через плечо. Взглянув мельком на Найта, я увидел, что он отчаянно пытается слезть со своего стула, в то время как рот его продолжает выплевывать слова.

        - В чем дело, друзья мои? Может быть, я невольно обидел вас? Так трудно порою понять нравы некоторых людей… Одно неловкое слово и…
        Отвернувшись, я увидел на столе все тот же деревянный ящик и протянул к нему руку.

        - Майк!  - умоляюще прогудел Хух,  - Мы не можем медлить! У нас даже нет времени для приличествующих случаю церемоний! Бежим отсюда с максимальным проворством!
        И мы побежали с максимальным проворством.
        Глава 20

        Мы мчались без оглядки. И только перед тем, как нырнуть в каньон, ведший к воротам, я все же оглянулся…
        Сара, уже пришедшая в себя, визжала и молотила меня кулаками по спине. Но я крепко держал ее одной рукой, другою сжимая все же захваченный ящик.
        Когда мы выбрались из каньона, Роско и Пэйнт стояли в тех же позах, в которых были оставлены. Прислоненное к скале ружье Сары и мой меч со щитом тоже никуда не делись.
        Я сбросил Сару на землю без всякого почтения. Получив столько ударов руками и ногами, я мог себе это позволить.
        Бледная от гнева, она так и осталась сидеть. Рот ее открывался и закрывался, но ничего, кроме «ты! ты! ты!», из него не вылетало. Всегда защищенная денежками, она, вероятно, впервые испытала такое унижение.
        Я стоял, тяжело дыша от этого бешеного бега и от побоев этой сумасшедшей, стоял и думал о том, что увидел, оглянувшись…

        - Ты ударил меня!  - сложила наконец слова оскорбленная Сара.
        Сложила и выжидающе умолкла. А выжидать было нечего. Я не знал, что ответить, и у меня не было сил на ответ. Наверное, Сара надеялась, что я стану все отрицать, и тогда на меня можно будет накинуться не только как на хулигана, но и как на лжеца.

        - Ты ударил меня!  - закричала она опять.

        - Ты чертовски права. Ударил,  - сказал я,  - Потому что ты кое-что не видела и стала бы спорить со мной… Оставаться там было нельзя.

        - Мы нашли Лоуренса Арлена Найта!  - вскочив, возопила Сара.  - Мы обнаружили райское место! После долгого пути мы нашли то, что искали! И теперь…

        - Вина лежит на мне, благородная леди,  - сказал Хух.  - Я уловил это краешком моего третьего «я» и показал Майку. Моих сил не хватило на то, чтобы это увидели и вы…

        - Ах ты, грязная скотина!  - возмутилась она и пнула Хуха ногой.
        Удар пришелся в бок - Хух перевернулся и стал беспомощно сучить своими маленькими ножками.
        Сара тут же упала перед ним на колени и заплакала:

        - Прости меня! Мне стыдно! Мне очень жаль, что так получилось!  - А затем поставила пострадавшего на нош.

        - Майк!  - жалобно воскликнула она,  - О Майк?.. Что же такое произошло с нами?

        - Надули нас, вот что,  - сказал я,  - Других объяснений быть не может. Околдовали.

        - Добрейшая!  - воскликнул Хух,  - Я не в обиде на вас! Такой реакции мне следовало ожидать!

        - Видать, кидать, не дать, рыдать,  - добавил Роско.

        - Заткнись!  - крикнул ему Пэйнт,  - Свихнуться можно от твоей тарабарщины!

        - Это была иллюзия,  - сказал я Саре.  - Там нет никаких мраморных вилл - одни лишь грязные лачуги. И ручей, который виделся нам прозрачным, на самом деле засорен отбросами. От него поднимается непереносимая вонь. А Лоуренс Арлен Найт - если это действительно он - имеет вид покойника, оживленного неизвестно каким способом…

        - Нас совсем не оберегают здесь,  - сказал Хух.

        - Мы нарушители границы! Мы не должны улететь с этой планеты, потому что иначе расскажем о ней другим! Это же гигантская мухоловка! Как только мы оказались поблизости, она заманила нас своим сигналом! А потом нам подкинули другую мухоловку, поменьше, использовав нашу склонность к серьезному восприятию мифов.

        - Но ведь Найт,  - сказала Сара,  - преследовал свой миф еще там, в пределах Галактики!

        - Как и мы! Как и те гуманоиды, чьи кости лежат в овраге! Видишь ли, в ловушках для насекомых иногда используются запахи, имеющие почти неограниченный радиус действия. Здесь же вместо запахов - легенды.

        - Но этот человек, Найт или не Найт, был явно счастлив! Полон жизни! Его дни были насыщены делом, и он был уверен, что попал именно туда, куда ему хотелось?.. Может быть, ты все-таки ошибся? Или Хух просто подшутил над тобой?

        - Не подшутил,  - сказал Хух,  - а дал реальное изображение.

        - Реальное? Если Найт счастлив, и у него есть дело, и жизнь его полна смысла, и время над ним не властно…

        - Ты хочешь сказать, что мы могли остаться?  - спросил я.
        Она кивнула:

        - Ведь там было место и для нас… Можно было бы поселиться в одном из этих строений и…

        - Сара! Ты действительно хотела бы этого? Ты хотела бы улечься на это воображаемое облачко? И никогда больше не увидеть Землю?..
        Она хотела что-то сказать, но передумала.

        - Ведь нет же!  - продолжал я.  - Там, на Земле, тебя ждет твой дом, набитый охотничьими трофеями,  - ты ведь у нас великий охотник! Гроза свирепых хищников! Эти шкуры и головы, собранные по всей Галактике, давали тебе известное положение, делали тебя романтической фигурой! Но вот беда - людям в конце концов это приелось! Они стали зевать! И чтобы их как-то взбодрить, ты решила поохотиться за чем -то совершенно иным…
        Рука Сары, описав неотразимую дугу, звонко шлепнула меня по щеке.
        Я усмехнулся.

        - Теперь мы квиты!
        Глава 21

        Мы повернули назад и шли по той же тропе, которая привела нас сюда,  - через голубое плато. Горы, фиолетовые гиганты, были теперь за нашими спинами.
        Шума, который подняла Сара из-за всего случившегося, конечно, следовало ожидать… Я и теперь не был убежден, что она поверила всему сказанному мной,  - скорее всего, не поверила. Мои слова остались для нее только словами, а покинутая долина - чудесным местом с мраморными виллами, весело журчащим ручьем и ярким солнцем. Если бы ей довелось побывать там снова, именно это она и увидела бы. Колдовство все еще действовало на нее…
        У нас не было никакого плана, и нам некуда было идти. Желания снова увидеть пустыню не возникало. Огромный белый город тоже не манил. Не знаю, что думали Хух и Сара, но в моей голове была единственная мысль: уйти как можно дальше от этих ворот и от этой долины…
        Я уже успел забыть голубизну плато, мшистые холмики, сладко пахнущий кустарник, ледяные ручьи и деревья, воткнутые в небо. То, что планета была закрытой, связывалось у меня каким-то образом именно с этими деревьями. Потому, может быть, что они обнаруживали чью-то работу? Ведь самостоятельно они никак не расположились бы с такой правильностью… Вместе с тем я ловил себя на мысли, что смотрю на эту правильность уже без прежнего недоумения, не пытаясь разгадать ее причину. Мозг защищал себя от непосильных вопросов…
        Ночью, сидя у костра, мы вяло размышляли о наших перспективах. Надежды проникнуть в корабль вроде бы не было. Там, на поле, стояло с дюжину других кораблей, и, вероятно, не первый год. Их, должно быть, тоже пытались взломать, но ничто не говорило о хотя бы одной успешной попытке… Неясной оставалась судьба экипажей этих кораблей. Мы знали - в общих чертах, конечно - о случившемся с гуманоидами, чьи кости лежали в овраге. Мы могли также предположить, что кентавры - мутировавшие потомки инопланетных существ, прилетевших сюда много веков назад… Планета довольно крупная, с гораздо большей по сравнению с Землей площадью суши. Пришельцы вполне могли отыскать на ней пригодную для себя нишу. А некоторые, возможно, поселились в городе, если только эти вибрации для них не смертоносны… Был еще один вариант. Экспедиции могли состоять только из мужчин - из самцов, точнее говоря. И они просто вымерли…

        - Не исключено,  - сказала Сара,  - что кто-то из них живет там, в долине, как Найт.
        Я кивнул. Долина была последней ловушкой. Если только гость не погибал по дороге, она захлопывалась за ним безотказно. Идеальны ловушки, из которых не хочется выбираться… Вряд ли, конечно, все прилетевшие искали то, что искал Лоуренс Арлен Найт, или то, что искали мы. Их могли привести сюда совершенно другие причины…

        - Ты уверен, что действительно видел это?  - спросила Сара.

        - Ну что я должен сделать, чтоб ты мне поверила?  - воскликнул я,  - По-твоему, я просто хотел насолить тебе, да? Ты думаешь, что самому мне счастье противопоказано? Что после всех этих миль, которые…

        - Да, конечно,  - согласилась она,  - У тебя не могло быть никакой другой причины… Но почему ты все видел, а я не видела?!

        - Хух тебя все объяснил! Он мог предупредить только одного из нас. И он предупредил меня…

        - Майк - часть меня,  - сказал Хух.  - Мы обязаны друг другу жизнью. Это нас связало. Его сознание всегда во мне. Мы с ним почти одно…

        - Чудно! На дно!  - торжественно произнес Роско.

        - Уймись!  - прикрикнул на него Пэйнт,  - Перестань пороть эту чушь!

        - Туш!

        - Этот почти человек хочет поговорить с нами,  - сказал Хух.

        - Его мозг поврежден,  - сказал я.  - В этом вся беда. Кентавры…

        - Нет, он пытается контактировать,  - настаивал Хух.
        Повернувшись к Роско, я очень внимательно на него посмотрел. Тот стоял прямо и неподвижно. Пламя костра играло на его металлическом корпусе. И тут я вспомнил, что ведь это он указал нам дорогу на север. Значит, он еще соображает? И возможно, сейчас что-то хочет сообщить нам, но не может?..

        - Хух! Не можешь ли ты что-то извлечь из него?

        - Не в силах, Майк.

        - Да разве не ясно, что ничего из этого не выйдет?!  - возмутилась Сара.  - И что мы никуда отсюда не улетим… Так и останемся здесь навсегда…

        - Можно попробовать еще один вариант,  - сказал я.

        - Знаю. Другие миры. Вроде песков, в которых мы уже побывали. Их тут, должно быть, сотни…

        - И один из этих сотен, возможно…
        Она покачала головой:

        - Невозможно. Ты недооцениваешь существ, построивших этот город и посадивших деревья. Они знали свое дело. Каждый из миров изолирован не менее надежно, чем этот. Иначе все потеряло бы смысл.

        - А не думаешь ли ты, что в одном из миров живут строители города?

        - Не знаю. Но даже если живут - что с того? Они раздавят тебя, как букашку!

        - Да…  - согласился я.  - Ну, так что же предпримем?

        - Лично я могла бы вернуться в долину. Как не видевшая того, что видел ты. И вероятно, не способная увидеть.

        - Если ты мечтаешь о такой жизни, то конечно…

        - Конечно! Потому что жизнь в долине была для меня вполне реальной! Кстати, ты уверен, что теперешняя наша жизнь реальна? Тебе известны какие-то критерии реального?
        Ответить на этот вопрос было невозможно. Я не знал критериев реальности. Лоуренс Арлен Найт выбрал для себя псевдожизнь в ирреальной долине. И эта жизнь виделась ему такой же наполненной, как если бы она была реальной. И все обитатели долины пребывали в том же счастливом заблуждении… Интересно, а как объяснил Найт наш внезапный уход? Наверное, придумал какую-то хитроумно естественную причину, которая не могла бы вывести его из равновесия, не потревожила бы его сладкий сон…

        - Пожалуй, ты могла бы там прижиться,  - сказал я,  - Но мне это не подходит…
        Мы сидели у костра и молчали, потому что говорить было уже нечего. Спорить с ней, что-то доказывать мне не хотелось. Я понимал, что все это говорится не всерьез и к утру забудется. Восторжествует здравый смысл, и мы двинемся дальше. Только вот куда?..

        - Майк,  - тихо сказала она.

        - Что?

        - У нас с тобой могло бы что-то получиться - там, на Земле… Мы одного типа.
        Я пристально вглядывался в ее лицо. Странная мягкость была в нем.

        - Ты ничего не говорила,  - строго сказал я,  - И это не в моих правилах - приставать к нанимателям.
        Я ожидал, что она взорвется, но обошлось. Даже не поморщилась.

        - Ты прекрасно знаешь, Майк, что я говорила не об этом… Но путешествие все испортило. Мы слишком хорошо узнали друг друга. До отвращения хорошо… Прости, Майк.

        - И ты прости меня…
        Утром она исчезла.
        Глава 22


        - Ты ведь не спал!  - накинулся я на Хуха.  - Ты видел, как она уходила! И не разбудил меня!

        - Для чего? Для чего я должен был тебя будить? Ты все равно не удержал бы ее!

        - Я вбил бы немножко ума в ее голову!

        - Ты не удержал бы ее,  - повторил Хух,  - Это судьба, Майк. Это ее собственная судьба. Вмешиваться нельзя. И у Джорджа своя судьба, и у Тука своя, и у нее. И моя судьба - моя, ничья больше.

        - К черту судьбу,  - заорал я,  - если она такое вытворяет! Мало того, что исчезли Джордж с Туком, так теперь я еще должен идти и вытаскивать Сару из…

        - Не должен!  - зло прогудел Хух.  - Не должен ты ее вытаскивать! У тебя мало понимания, Майк… Ты не понимаешь, что это дело - не твое…

        - Но она сбежала от нас!

        - Тогда Тук с Джорджем - тоже сбежали.

        - С Джорджем и Туком было все по-другому….

        - Мой друг! Друг мой!  - воскликнул Хух,  - Я рыдаю по тебе!

        - Оставь эти идиотские сантименты,  - сказал я раздраженно,  - Не заставляй меня снова на тебя орать.

        - Разве это так плохо?  - удивился Хух.

        - Не то слово.

        - Я надеюсь дождаться,  - сказал он.

        - Чего?  - спросил я,  - Или ты о Саре? Разве не понятно, что я отправляюсь за…

        - Не о Саре. О себе. Я надеюсь дождаться, но уже не могу ждать.

        - Перестань говорить загадками. Что случилось?

        - Сейчас я тебя покину,  - сказал Хух.  - Мне пора переходить в третье «я».

        - Сколько я тебя знаю, Хух, столько ты талдычишь о своих номерных «я»…

        - Да! У меня три фазы!  - торжественно провозгласил он,  - Сначала первая, затем вторая и в конце - третья…

        - Минуточку, минуточку… Ты, значит, у нас вроде бабочки? Гусеница, куколка и…

        - Я не знаю о бабочке.

        - Но за свою жизнь ты бываешь тремя различными существами?

        - Мое второе «я» продлилось бы чуть дольше,  - грустно сказал он,  - если бы я не потревожил третьего - для того, чтоб рассмотреть Найта.

        - Прости, Хух!

        - Ничего. Третье «я» - это радость. Оно очень желанно. Ожидание его переполняет меня счастьем.

        - Ладно, черт побери. Если так, валяй в свое третье. Я не против.

        - Третье «я» - это удаленность, Майк. Оно не здесь. Оно где-то… Не знаю, как тебе объяснить. Я горюю по тебе и горюю по себе. Меня печалит расставание. Ты дал мне жизнь, и я дал тебе жизнь. Мы очень сблизились. Мы шли с тобой рядом через все опасности и научились понимать друг друга без слов. Я бы разделил свою третью жизнь с тобой, но это невозможно…
        Шагнув к нему, я упал на колени и протянул руки навстречу его щупальцам. Соприкоснувшись, мы стали одним целым. На какой-то миг я увидел потаенные пределы его сущности - то, что он знал, что помнил, на что надеялся, о чем мечтал… А еще на миг мне открылись его предназначение и непостижимая структура его общества… Этот гремящий поток информации и эмоций хлынул в мой мозг, тут же его переполнив…
        А потом все исчезло. И рукопожатие тоже. И сам Хух. Я стоял на коленях с протянутыми в пустоту руками. В голове чувствовался холод, а лоб был в испарине. Ко мне возвращался этот голубой мир, этот потухший костер и этот дурацкий робот.
        Поднявшись на ноги и оглядевшись вокруг, я попытался вспомнить, чем же таким особенным была только что наполнена моя голова. Но ничего я не вспомнил. Наверное, мозг упрятал это поглубже или вовсе стер. Наверное, он защитил себя от перегрузки…
        Пошатываясь и спотыкаясь, я приблизился к темным уголькам и, сев на корточки, поворошил их. Из глубины вскоре выглянула тлеющая головешка. Оставалось только подложить к ней тоненьких щепок - и вот уже закружилась струйка дыма и задрожал маленький огонек.
        Сидя в тишине у костра, я подбрасывал в него сухие ветки и думал о своем одиночестве. Допрыгались, думал я… Из четырех человек и одной многоножки остался минимум… И никчемный робот в придачу… Я был близок к тому, чтобы пожалеть себя, но вовремя вспомнил, что это не первая передряга в моей жизни и что одиночество - мое привычное состояние… Из-за исчезновения Тука с Джорджем, конечно, не стоило горевать. Хух - другое дело. О нем можно было и всплакнуть. Не о нем, вернее, а о себе - ведь он-то переселился во что -то лучшее… Сара, так много значившая для меня, ушла - туда, куда ее тянуло… И тут я понял, что Джордж с Туком - они ведь тоже ушли, куда им хотелось! У каждого было "место куда уйти! У всех, кроме меня!
        Как быть с Сарой?  - думал я. Вернуться в долину и вытащить ее оттуда, терпя брыкание и вопли? Или сидеть на месте и ждать, когда она одумается и прибежит сама? Как же, прибежит… Или просто послать ее к черту и отправиться по тропе в сторону города?.. Последний вариант можно было избрать с совершенно чистой совестью. Свою работу, оговоренную контрактом, я выполнил. И даже лучше, чем можно было ожидать. Несмотря на всю сумасбродность затеи, мы нашли Лоуренса Арлена Найта. Все оказались правы, а я - не прав. За что и сидел теперь один как дурак, не зная, куда приткнуться…
        Послышалось какое-то позвякивание, и, подняв глаза, я увидел, как ко мне подходит и подсаживается рядом Роско. Словно собирается предложить мне свою дружбу.
        Усевшись поудобней, он протянул вперед руку, разровнял плоской ладонью землю перед собой, затем большим и указательным пальцами аккуратно поправил поникшую травку и еще раз провел рукой по только что разглаженной поверхности.
        Я зачарованно наблюдал. Мне было интересно, что же он задумал, но спрашивать не имело смысла. Он разразился бы обычной чушью.
        Выставив указательный палец, он нарисовал на земле короткую волнистую линию, а потом еще несколько непонятных знаков. Мне показалось, что он пишет какую-то математическую или химическую формулу вроде тех, что я видел, листая как-то один научный журнал.
        Не в силах больше сдерживаться, я крикнул:

        - Что это, черт бы тебя побрал?!

        - Врал, драл, крал, трал,  - традиционно начал он и вдруг продолжил уже не в рифму, но все так же, насколько я мог понять, бессмысленно: - Валентная связь функции волны равняется продукту функций асимметрично пространственной волны, а также функциям асимметричной волны, в то время как спин обеих асимметрично волновых функций…

        - Стоп!  - крикнул я,  - В чем дело, Роско? Ты, измучивший нас своими идиотскими рифмами, говоришь теперь как заправский профе…

        - Графе, дрофе, софе!  - отозвался он радостно и снова углубился в работу.
        Писал он уверенно, не раздумывая, с видимым знанием дела. Заполнив гладкое пространство своими символами, он тут же стер их и принялся писать снова.
        Затаив дыхание, я ждал. Ситуация уже не казалась мне такой комичной, как вначале. Тут происходило что-то очень важное.
        Внезапно пишущий палец замер.

        - Пэйнт,  - сказал Роско, не подкрепив это слово никакими рифмами.  - Пэйнт,  - повторил он.
        Я вскочил на ноги, и робот поднялся тоже. По тропе, грациозно подпрыгивая, к нам спешил Пэйнт. Он был один, без Сары.

        - Хозяин!  - сказал Пэйнт, остановившись перед нами.  - Я вернулся и жду ваших приказаний! Она сказала вам «до свидания», она велела передать: «Да благословит вас Всевышний». Не понимаю, что это значит… Она сказала: «Надеюсь, что он благополучно вернется на Землю». Не могли бы вы, сэр, объяснить смиренному существу, что такое Земля?

        - Земля - это родная планета нашей расы,  - сказал я.

        - Не могли бы вы, доблестный сэр, взять меня с собой?

        - Почему ты хочешь отправиться на Землю?!

        - Вы милосердны, сэр,  - ответил он.  - Придя в страшное место, вы не убежали прочь. Я был в очень стесненном положении, но вы освободили меня, проявив изысканную любезность. Мне не хотелось бы расстаться с вами по собственной воле.

        - Спасибо тебе, Пэйнт,  - сказал я.

        - Значит, я следую с вами до Земли?

        - Нет, не следуешь.

        - Но ведь вы сказали, сэр…

        - Для тебя здесь есть еще кой-какая работенка, Пэйнт.

        - С радостью отплачу вам за ваше доброе дело, сэр, но я так желал бы попасть с вами на Землю!

        - Ты отправишься назад,  - сказал я,  - и будешь ждать Сару.

        - Но она сказала «до свидания» очень понятно! Было похоже, что она прощалась!

        - Ты будешь ждать ее!  - повторил я,  - Я не хочу, чтобы она не имела возможности вернуться.

        - Вы думаете, что она захочет уйти оттуда?

        - Не знаю.

        - Но я должен ее ждать?

        - Именно так.

        - Я буду ждать!  - жалобно воскликнул он,  - Вы полетите на Землю, а я буду еще ждать! Буду ждать вечно, может быть! Если она вам нужна, добрейший сэр, то почему вы не вернетесь и не скажете ей это?

        - Не могу. Хоть она и жуткая дура, у нее должен быть шанс. Как у Джорджа и Тука.
        Сказав это, я удивился собственным словам. Решение, конечно, принять следовало. Но я принял его, совершенно не задумываясь, инстинктивно! Как будто это произошло не по моей воле, как будто это сделал некто, стоящий в сторонке. Хух, например… Я вспомнил о его просьбе не вмешиваться, не идти в долину, не вытаскивать Сару оттуда. Как же много оставил мне Хух перед своим уходом?.. Я вновь попытался что-то вспомнить, но кроме руки, обвитой щупальцем, память не предлагала мне ничего…

        - Тогда я возвращаюсь,  - сказал Пэйнт,  - Возвращаюсь, полный грусти, но послушный. Там, конечно, не Земля - однако и не овраг…
        Он повернулся, чтоб уже идти, но я, остановив его, приторочил к седлу ружье и патронташ.

        - Оружие она оставила для вас,  - сказал Пэйнт.  - Ей оно не понадобится.

        - Если уйдет оттуда - понадобится,  - возразил я.

        - Не уйдет. Вы знаете, что не уйдет. Когда она подходила к скалам, ее глаза сияли.
        Я не ответил ему. Я стоял и смотрел, как он, повернувшись, удаляется по тропе - медленно, чтобы слышать, если его позовут назад. Но я не позвал его.
        Глава 23

        В тот вечер, сидя у костра, я открыл ящик, взятый со стола Найта.
        За день мы прошли довольно солидное расстояние, хотя каждый шаг стоил мне немалых усилий. Что-то настойчиво и властно звало меня назад. Сопротивляясь, я пытался понять, кому же так хочется удержать меня. Саре? Или все же это не «кто», а «что»? Может быть, собственная мысль о необходимости вернуться и ждать?.. Я чувствовал вину перед Сарой, хотя прекрасно знал, что вовсе не бросил ее - так же как мы не бросили Джорджа и Тука. Мне казалось, я предал ее, но ведь не предал же?.. Больше всего меня беспокоило то, что она все-таки не поверила нам с Хухом, когда мы рассказали об увиденном в долине. Я должен был убедить ее не возвращаться туда! Но она предпочла фактам свою иллюзию, она не смогла и не захотела понять нас…
        А может быть, это Хух тянет меня назад? Может быть, меня терзает именно то, что он успел перелить в мой мозг?..
        Я еще раз попытался вытащить из подсознания хоть какой-то обрывок информации, но тщетно…
        А если меня удерживает Пэйнт? Ведь я жестоко с ним обошелся, заставив делать мою работу. Не следует ли вернуться и все отменить?.. Я представил себе бедного Пэйнта, стоящего там, у ворот, тысячу, миллион лет - в ожидании невозможного…
        Обуреваемый такими мыслями, я уходил по тропе все дальше и дальше.
        Стороннему наблюдателю мы показались бы довольно странной парочкой: один тащился с нелепым мечом, другой с огромным горбом вещей, не переставая бормотать.
        Когда мы остановились на ночлег, и я в поисках съестного стал рыться в одной из сумок - на глаза мне попался ящик Найта. Подумав, я отложил его в сторону, решив пока не отвлекаться.
        Роско принес сухих веток и, пока я разогревал на костре ужин, без умолку гундосил
        - не рифмы на этот раз и не терминологическую белиберду.

        - Имея глаз один, ты устреми его в молитве к небесам,  - сказал он вдруг.  - И солнце одноглазо, однако же весь мир обозревает!

        - Роско,  - сказал я, опасаясь, что он вот-вот свихнется окончательно.  - Извини, но я ничего не слышал. Задумался. Мне хотелось бы узнать…

        - И кроткими они бывают…  - продолжил он,  - Под гнетом бед душа томится. И мы бы плакали, когда б такой нам груз…

        - О боже!  - закричал я.  - Поэзия! Уравнений и бессмысленных рифм тебе было мало!
        Медленно поднявшись на ноги, он вдруг запрыгал в лязгающей жиге, весело при этом горланя:

        - Сгоряча меня ударив, ты сказала: добрый день! все давно уже остыло! надо раньше приходить! видно, раньше не пришел, потому что не хотел! потому что где-то, видно, пообедать ты успел?..
        Внезапно остановившись, он сосредоточенно посмотрел на меня и сказал:

        - Пел, сел, мел.
        Я облегченно вздохнул. Это было, по крайней мере, что -то привычное.
        Сумерки сгустились, и над головой снова расцвела Галактика, сначала центральное ядро, а потом тонкие спиральные нити.
        Дым от костра, едва поднявшись, подхватывался ветром и исчезал в темноте. Где-то кто-то кудахтал, а прямо под ногами, в траве, сновала невидимая мелюзга.
        А не Шекспира ли декламировал этот Роско? Слова вроде бы похожи… Хотя, конечно, я не специалист… А если Шекспира - откуда Роско его знает? Может быть, во время долгого полета, а потом, идучи по тропе, Найт читал это вслух?..
        Поужинав, я помыл посуду в ручье и отложил ее в сторонке до утра. Роско, сидя у костра, водил пальцем по земле.
        Взяв деревянный ящик Найта, я открыл его. Внутри оказалось множество бумажных листов, взяв первый из которых я прочитал:
«Голубой и высокий. Чистый. Совершенно голубой. Звук воды. Звезды над головой. Земля оголена. Смех в вышине. Голубой смех. Мы действуем неразумно. Думаем, не размышляя…»

        Почерк был неразборчивый и очень мелкий. Я с трудом разбирал слова.
«…мелко. Нет ни начала, ни конца. Бесконечность и более того. Голубая бесконечность. Бегущие ни за чем. Небытие есть пустота. Пустота есть отсутствие. Беседа - пустота. Поступки - пустота. Где найти то, что не пусто? Нигде, напрашивается ответ. Высокое, голубое, пустое…»

        Это было еще почище тарабарщины Роско. Я скользнул взглядом по странице и увидел все то же. Вытащив из ящика целую кипу листов, я поднес к глазам тот, на котором была пометка: «стр. 52», и прочитал следующее:
«…что далекое есть удаленное. Расстояния глубокие. Не малые, не большие, а глубокие. Некоторые без дна. И не могут быть измерены. Нет такой палки, чтоб измерить. Фиолетовые расстояния самые глубокие. Никто не преодолеет фиолетовое расстояние. Оно ведет в никуда. Ему некуда вести…»

        Я положил листы обратно и закрыл ящик. Я думал об этом психе, живущем в своей заколдованной греческой долине. И о Саре, живущей теперь там же. О Саре, которая ничего не знала и не желала знать.
        Мне захотелось вскочить и закричать. Я еле удерживался от того, чтобы не побежать назад. Но я удерживался. Потому что впервые в жизни думал о ком-то, кроме себя… Вернувшись в долину, Сара сделала свой выбор. Ее влекло туда, где она надеялась обрести счастье. Счастье… Найт ведь тоже был счастлив, когда писал эту чушь! Укутанный в кокон своего счастья, он считал жизнь вполне удавшейся и даже не подозревал, что все это - обман…
        Был бы сейчас рядом Хух! Хотя можно было не сомневаться, что он посоветовал бы не лезть в чужие дела. И добавил бы что-то о судьбе. А что такое судьба? Заложена ли она в генах или только записана на звездах? И неужели все наши поступки предопределены?..
        Острое чувство тоски вновь охватило меня, и я придвинулся поближе к костру - словно его тепло могло меня защитить… Из всех моих спутников со мной остался только Роско, и он никак не мог нарушить моего одиночества. Он был по-своему тоже одинок…
        Сара, Джордж, Тук и Хух - все они достигли своей еле угадывавшейся цели, осуществили свою мечту. Где-то глубоко внутри они уже знали, где им следует искать, куда идти… А я - знаю?..
        Как ни пытался я определить это, ничего не вышло.
        Глава 24

        Утром мы нашли куклу Тука. Она лежала футах в шести от тропы, на самом видном месте. Было непонятно, как мы не заметили ее раньше. Я попробовал выяснить, не здесь ли мы искали пропавшего Тука, но в памяти моей не застряло никаких ориентиров.
        До сих пор мне как-то не приходилось особо всматриваться в эту куклу. Мой взгляд слегка задержался на ней лишь раз - в ту самую ночь, когда мы оказались загнанными в краснокаменное здание. Теперь же у меня была возможность рассмотреть ее основательно, проникнуться всей печалью этого грубо вырезанного лица.
        Сработавший куклу был либо дикарем, совершенно случайно придавшим ее лицу такое выражение, либо искусным мастером, сумевшим простейшими средствами передать болезненную растерянность мыслящего существа перед загадками Вселенной.
        Лицо было не совершенно гуманоидным, но - достаточно. Его даже можно было принять за человеческое, искаженное, правда, каким-то особым знанием - не тем, к которому стремишься, но тем, что обрушивается на тебя…
        Я попытался выбросить ее - и не смог. Кукла как будто приросла ко мне, она явно не собиралась меня отпускать. Прижимая ее к груди одной рукой, другою я пытался отбросить ее в сторону, но обе руки не слушались меня.
        Это было так же, как с Туком, если не считать, что он был добровольной жертвой и видел в кукле какую-то привлекательность, какое-то значение… Но я же всего этого не видел! Возможно, она давала ему то, что он искал, возможно, он видел в ней что-то спасительное - Мадонну, как сказала Сара? Но я-то не видел в ней Мадонну!..
        И вот я шел теперь, прижав проклятую куклу к себе и лопаясь от злости на самого себя, уподобившегося презренному Туку…
        Мы по-прежнему шагали по голубому плато, и горы позади нас опять превращались в облака. Я размышлял над тем, не была ли зацикленность Найта на голубизне, обнаружившая себя в первых же строках его рукописи, отражением, эхом того, что мозолило сейчас мои глаза. Он шел к долине этой же дорогой, и по ней же Роско, брошенный у ворот, добрался затем до города и стал пленником гнома - на свою голову…


        Спустя несколько дней - скорее от скуки, чем из любопытства,  - я опять вытащил рукопись. Я начал с первого листа и прочитал ее всю - не залпом, конечно, это не было захватывающим чтением…
        Я корпел над ней, как корпит ученый над каким-нибудь древним свитком, обнаруженным в монастыре. Меня занимала не столько информация, сколько стремление понять, что же подвигнуло человека на такой грандиозно-бессмысленный труд. Мне хотелось пробраться сквозь весь этот бред к рациональной крупице, которая все же могла остаться в Найте.
        Но там не было ничего. Рукопись была абсолютно непроходимой и непостижимой ни для кого, кроме конгениальных идиотов. Слова в им угодном порядке просто вылезали из Найта - и его нисколько не заботило их значение…


        Кажется, на десятую ночь, в двух сутках пути от пустыни, я добрался наконец до той части рукописи, в которой брезжил некоторый смысл…
«И эти существа ищут голубое и фиолетовое знание. Они ищут его по всей Вселенной. Они заманивают все, что может быть познано. Не только голубое и фиолетовое, но весь спектр. Они вытаскивают знание с уединенных планет, затерянных в глубинах пространства и времени. Извлекают из голубизны времени. С помощью деревьев они ловят его и хранят до поры золотистого урожая. Огромные фруктовые сады. Мощные деревья, уходящие на мили в голубизну. Впитывающие мысль и знание так же, как где-то впитывается золото солнца. И это знание - их плоды. Плод - это не только плод. Плод - питание для тела и для мозга. Он круглый, длинный, твердый и мягкий. Он голубой, золотистый и фиолетовый. Иногда красный. Он созревает и падает. Его собирают. Потому что сбор урожая - это уборка, а плодоношение - это рост. Оба золотисто-голубые…»

        И опять он скатывался в бессмыслицу, в которой цвет, форма и размер играли главную роль, как и в большей части рукописи…
        Я прочитал этот абзац снова, затем внимательно просмотрел предыдущие листы в надежде найти хоть какое-то разъяснение того, кем являлись упомянутые «эти существа», но не нашел.
        Убрав рукопись в ящик, я присел к костру и глубоко задумался. Был ли привлекший мое внимание кусочек всего лишь диковинной фиоритурой помраченного рассудка? Или это просветление, застигшее Найта в момент писания вывихнуто -мистических откровений? А что, если Найт вовсе и не сумасшедший и вся эта белиберда - не более чем камуфляж, под которым скрывается вполне трезвое послание? Вариант, конечно, притянутый - будь Найт настолько в здравом уме, чтобы осуществить такое, он давным-давно ушел бы из долины и попытался бы убраться с самой планеты, унося в Галактику все то, что ему здесь открылось… Но если это все же послание, каким образом он получил такую информацию? Имелась ли в городе запись, которая могла бы что-то поведать ему? Или он разговаривал с кем-то или чем-то, поделившимся знанием истории фруктового сада? А может быть, это Роско все раскопал? Ведь он телепатический робот…
        Роско, совсем не похожий на телепатического, сидел на корточках рядом со мной и, бормоча, чертил свои бесконечные формулы.
        Я хотел было задать ему парочку вопросов, но передумал. Что мог сообщить мне этот контуженный?..


        Утром мы двинулись дальше и на второй день подошли к нашему тайнику, откуда, восполнив съестные припасы, продолжили свой путь уже по пустыне.
        Мы быстро миновали поле, где я сражался с кентаврами, и овраг, где был обнаружен старина Пэйнт. Нам попадались следы наших костров, и под ногами снова была красно-желтая земля. Вдалеке кричали знакомые крикуны и бегали какие-то странные существа, которых в прошлый раз мы не видели… Никто не мешал нам продолжать свой путь.
        Я видел рядом с собой - призрачно - нашу старую компанию: Сару верхом на Пэйнте, Тука, путающегося в своей длинной коричневой сутане и ведущего за руку Джорджа Смита, Хуха, бегущего впереди… Временами я начинал верить, что все они действительно были со мной, но даже тогда, когда я был уверен в обратном, мне хотелось обмануть себя… Смущала, впрочем, одна деталь. Тук нес куклу, прижимая ее к груди,  - и ту же куклу в кармане своей куртки нес я.
        Она не была больше приклеена к моей руке. Я мог избавиться от нее, но не делал этого. Я каким-то образом знал, что должен нести ее… По ночам я сидел и смотрел на это творение - с отвращением и умилением одновременно. С каждым разом отвращения становилось все меньше.
        Сидя у костра, я или любовался куклой, стараясь при этом постичь ее тайну, или читал рукопись, все такую же глупую… Но почти в самом конце ее мне попалось еще одно откровение.

«Деревья - это высота. Деревья тянутся ввысь. Никогда не удовлетворены. Никогда не останавливаются. Написанное мною о деревьях и поглощенном знании - правда. Вершины туманны, голубой туман. Сказанное мною о деревьях и поглощенном знании - правда…»
        Преследовалась ли этим цель подкрепить и подтвердить то, что было сообщено многими страницами раньше? Еще один проблеск здравомыслия? Хотелось верить…


        Следующей ночью я закончил чтение. А на третий день после этого мы увидели город. Он был похож на заснеженную гору.
        Глава 25

        Дерево по-прежнему лежало там, куда его повалил луч. Пень вздымался вверх, как огромное копье. Листва на ветвях пожухла, обнажив мертвый скелет сучьев.
        Поодаль виднелось здание из красного камня, в которое мы когда-то были загнаны внезапно начавшимся обстрелом. Глядя туда, я почти услышал хлопанье невидимых крыльев.
        От дерева разило резким отвратительным запахом, и когда мы подошли к пню, я увидел, что зеленая лужайка уже осела, превратившись в зловонную яму. В маслянистой жидкости, наполнявшей ее, плавали покрытые слизью скелеты - странного вида, но несомненно скелеты…
        Это не были останки тех существ, которые, безутешно рыдая, обвиняли нас в жестокости,  - но и те, без сомнения, погибли тоже. Усохших, их, вероятно, уже давно унес ветер…
        И все это сделал я. Они погибли от моей руки. Убив дерево, я ненароком убил многих и многих… Но ведь не я же первый начал! Дерево напало на нас! И у меня были все законные основания дать ему отпор! Это соответствовало моим убеждениям, в конце концов! Если кто-то был груб со мной - я никогда не оставался в долгу!.. Кстати, на протяжении всего дальнейшего пути - туда и обратно - ни одно дерево не попыталось обстрелять нас. Словно их всех предупредили: не связывайтесь с этим парнем: неприятностей не оберетесь!.. Не зная, что я уже безоружен, они вели себя самым примерным образом…
        Роско тронул меня за плечо, и, обернувшись, я увидел, что он указывает куда-то вдаль.
        Их было много там, целое стадо. И они были пугающе узнаваемы. Эти монстры напомнили мне об огромных костях, виденных в овраге.
        Они бежали на задних лапах, удерживая равновесие при помощи мощных хвостов, выброшенных назад. Их когтистые передние лапы были угрожающе подняты. На мордах застыла удовлетворенная ухмылка. Возможно, они преследовали нас уже долгое время, до поры до времени держась на расстоянии…
        Гигантские уродливые твари стремительно приближались. Я знал, что им ничего не стоит разделаться со мной, и вовсе не хотел дожидаться этого. Я бросился в сторону города.
        Щит оттягивал руку, и я отшвырнул его в сторону, после чего, все так же на бегу, принялся расстегивать пояс. Меч больно бил по коленям, и в конце концов, о него же и споткнувшись, я кубарем покатился по тропе вниз.
        И тут ко мне протянулась рука, ухватила за перевязь и слегка приподняла. С этого момента я просто висел и смотрел то на землю, прыгающую у самого носа, то на размытое пятно, каким выглядели ноги Роско. Бог мой, как он бежал?..
        Я старался вывернуть голову таким образом, чтобы можно было определить наши быстро меняющиеся координаты. Но что-либо разглядеть было невозможно… Висеть становилось не очень удобно, но я не жаловался. Это было доплатой за скорость…
        И вот под меня влетел тротуар, и я был бережно поставлен на ноги. Немного кружилась голова, и пошатывало, но эта узкая улочка, по которой мы шли много дней назад, была узнана сразу же.
        За спиной послышался злобный рев, и я увидел, как наши преследователи отчаянно пытаются пролезть между зданиями. Теперь мне стало понятным, отчего в этом городе такие узкие улицы.
        Глава 26

        Призрачные корабли по-прежнему стояли на белом посадочном поле, как на дне гигантской чаши, стенками которой был город. Поле было все таким же стерильно чистым и безмолвным. Ничто не шевелилось. Не было ни малейшего ветерка…
        Ссохшееся тело гнома неподвижно висело на конце веревки, накинутой на толстую балку. Склад выглядел так же, как и прежде: горы ящиков, тюков и пакетов. Лошадки отсутствовали.
        В огромной комнате, выходившей на улицу, я обнаружил все те же каменные плиты и рядом с ними - тот же диск управления. Одна из плит светилась изображением какого-то кошмарного мира. Это было похоже на рождение планеты: полурасплавленная, медленно пульсирующая поверхность, лопающиеся пузыри, струи пара, вулканы, извергающие пламя и дым.
        Роско снял с себя поклажу и положил ее за дверь. А потом опустился на корточки, и палец его задвигался по полу, не оставляя следов. Сам он, к моему удивлению, хранил молчание.
        Я разломал деревянную скамейку, прихваченную со склада, и разжег на полу костер. Я был дикарем, очутившимся в пустом городе исчезнувшей расы. Еще один дикарь болтался на веревке в соседней комнате. А искусственный разум бился над проблемой, никому - в том числе и ему - не известной…
        Да, это было маловероятно - чтобы Роско осознавал то, что делал. Он не мог быть запрограммирован на все эти вычисления… А что, если кентавры, выбив из его мозга весь здравый смысл, еще и вколотили в него гениальность?..
        Солнце уже миновало свой зенит, и нижняя часть улицы стала темной. Лишь закинув голову, можно было видеть освещенные лучами верхние этажи. Слышно было, как там шумит ветер…
        Почему же он опустел, этот город? Что произошло, что могло выгнать отсюда его обитателей? А может, они не были выгнаны? Может быть, город был просто средством для достижения цели, достигнув которой все ушли добровольно? На другую планету, скажем, влекомые уже новой целью… Может быть, цель эта заключена в посадке деревьев? Или в посадке и длительном уходе - пока те достигнут определенных размеров? Это могло занимать века, даже тысячелетия. Предварительное исследование почвы, сама посадка, множество вспомогательных работ… Затем рытье ям для хранения семян, разведение маленьких грызунов-сборщиков… Все это стоило бы труда и траты времени, если деревья действительно были посажены с той целью, на которую в своей рукописи намекал Найт. Если каждое дерево - принимающая станция, которая отлавливает информацию - возможно даже, на психоволновом уровне - по всей Галактике, обрабатывает ее и хранит до того момента, когда «садоводы» придут и соберут плоды. И Все -таки в каком виде информация хранится в этих семенах? Может быть, она заложена в комплекс ДНК-РНК - причем с совершенно особыми свойствами кислот,
позволяющими хранить не только биологическую информацию…
        Я даже вспотел от размышлений… Значит, в ямах, куда грызуны сбрасывают семена, хранится уму непостижимое богатство? И любой, овладевший техникой извлечения, может вытащить из этих семян весь интеллектуальный потенциал Галактики?.. Да, если бы кому-то удалось опередить хозяев этого сада, он собрал бы богатый урожай… Видно, такая вероятность и побудила садоводов закрыть планету. Утечка информации исключена…
        Как часто они сюда приходят?.. Вполне возможно, что раз в тысячу лет. За это время уж наверняка в Галактике выдумается что-то стоящее. А может быть, они уже не приходят? Может быть, с ними что-то стряслось? Или они уже отказались от проекта, сочтя его неэффективным? За тысячелетия, прошедшие, возможно, со времени постройки города, они могли стать достаточно зрелой или дряхлой расой, чтобы взирать теперь на все это садоводство как на детские шалости…
        Устав от долгого сидения на корточках, я протянул руку к полу, чтобы, оперевшись, усесться поудобней. Рука неожиданно наткнулась на куклу. Я не поднял ее - я просто провел ладонью по ее печальному лицу и неожиданно понял, что существа, посадившие на этой планете деревья, не были здесь первыми. До них планету населяла другая раса, построившая храм из красного камня. Тогда же была вырезана и кукла. Это было не меньшим достижением, чем посадка деревьев и строительство города. Большим, возможно…
        Но теперь здесь не осталось никого, кроме меня, представителя еще одной расы, не такой, возможно, великой, какие водились в этих местах, но и не самой задрипанной. Я был здесь и знал о сокровищах. Я знал о том, что можно было продать! Найт, конечно, тоже знал - раз написал… Но, погруженный в свои иллюзии, на все прочее плюнул… Дурак! Упустить такой шанс!
        Может, он просто понял, что с этой планеты невозможно удрать? А я вот не понял. Не понял я, что какая-то садоводческая шайка может меня здесь удержать! Мне вот только перекусить, немного отдохнуть - и я займусь всеми этими мирами. Хоть Сара и утверждала, будто они тоже изолированны,  - проверить не помешает. А вдруг в одном из них меня поджидает корабль?..
        Поразмыслив над тем, что же делать с гномом, я решил не делать ничего. Если б я его снял, было бы неизвестно, что делать дальше. Его последняя воля была мне тоже неизвестна. Может, он хотел висеть вечно?.. Однако я не мог понять, почему он это сделал. Я понимал только, что способ, избранный им, доказывает: он был гуманоидом. Никто, кроме гуманоидов, не вешается…
        Я посмотрел на Роско. Тот прекратил свои вычисления и теперь просто сидел, вытянув вперед ноги и неподвижно глядя в пространство. Как будто на него вдруг обрушилась какая-то ошеломляющая истина и он ее переваривал.
        Глава 27

        Сара была права: эти миры не предлагали выхода.
        Я просмотрел их все. Я спал урывками - и лишь из опасения, что, утомленный, не смогу правильно оценить увиденное. Я не спешил и потратил гораздо больше времени, чем это было необходимо.
        Какое-то время ушло на то, чтобы выяснить принцип работы колеса, при помощи которого вызывался каждый из миров. Покончив с этим, я тут же принялся за дело, ни на что больше не обращая внимания.
        Роско не отвлекал меня. Большую часть времени он отсутствовал. Мне казалось, что он бродит по городу, но о цели этих прогулок я как-то не задумывался…
        Нельзя было, конечно, утверждать, что ни в одном из миров не было той техники, которую я искал. Ведь мне был виден только небольшой кусочек каждого. Проникнув же в какой-либо из них, я почти наверняка застрял бы там окончательно. Без Хуха и летающего на колесе существа мы бы никогда не выбрались из мира барханных песков…
        Ни на одной из картинок я не увидел даже малейшего признака разумной жизни. Все они были до ужаса примитивными, эти миры. Буйство джунглей, ледяная пустота, а то и вовсе - процесс образования планетной коры.
        Некоторые из них демонстрировали мне плотную атмосферу с клубами газов, от одного вида которых я чуть не задохнулся. Были и уныло-мертвые - с громадными голыми равнинами, освещенными тусклым кроваво-красным солнцем. А один предстал в виде обугленной черноты - всего, что осталось после вспышки его светила…
        С какой целью, спрашивал я себя, были прорублены двери во все эти миры? Ведь если они предназначались для простого перемещения на другие планеты, то наверняка я не увидел бы сейчас ни шлака, ни джунглей. Двери выходили бы, скажем, на окраину города или хотя бы деревеньки… Может быть, они служили лишь для избавления от незваных гостей? Но в таком случае одного или, самое большое, дюжины таких миров было бы вполне достаточно! А тут - сотни?.. Конечно же, в этом была какая-то логика, но я уловить ее не мог. Наверное, она располагалась вне человеческой досягаемости…
        Итак, я просмотрел их - и легче мне не стало. Мне стало еще хуже, так как, принимаясь за эту работу, я питал надежду. А теперь надежда испарилась.


        Я подошел туда, где должен был гореть костер,  - но он не горел. Пепел был совершенно холодным. Роско, которого я не видел уже несколько дней, не было…
        Может, он ушел от меня? Или просто бродит, не чувствуя необходимости вернуться?
        Усевшись перед кучкой холодного пепла, я стал смотреть в темень улицы. Не конец ли это?  - подумалось мне. Или человек еще что-то может сделать?..
        Скорее всего, возможности не исчерпались. Где-то в этом городе могла отыскаться дорога или ключ к разгадке всех тайн… Где-то на этой планете, идя на восток или на запад, а может быть, на юг, но никак уж не на север,  - где-то можно было найти ответ на все вопросы… Но я не хотел ничего искать. Я не хотел даже шевелиться. Я был готов сдаться.

        - Вот и все, гном,  - сказал я…
        Это было не все, конечно. Я знал, что просто малодушничаю. Сгущаю краски. Я знал, что поднимусь и пойду, как только придет время… А пока я просто сидели жалел себя. Себя и всех остальных. Почему я жалел Смита, Тука и Сару - было непонятно. Они получили то, чего хотели…
        Снаружи мелькнула тень, черным по серому, и мне стало страшно. Я сидел и ждал нападения. У меня все-таки был меч, и хотя владел я им неважно - сразиться мог…
        Это нервы, подумал я тут же. Кто в этом пустом городе может на меня напасть? В городе, где могут двигаться только тени…
        Но эта тень двигалась слишком энергично! Свернув с дороги, она поднялась по скату к двери и…
        Я увидел перед собой Роско и очень обрадовался. Когда он подошел ближе, я поднялся ему навстречу.
        Он остановился в дверях и, тщательно артикулируя, сказал:

        - Вы пойдете со мной.

        - Роско!  - воскликнул я.  - Спасибо тебе, что вернулся! Что-нибудь случилось?
        Он постоял с минуту, вперив в меня свой глупый взгляд, а потом сказал все так же осторожно:

        - Если математика дейст…  - Тут он запнулся, но вскоре продолжил: - Была неисправность. Я устранил ее. Ее устранение пошло мне на пользу…
        Он говорил теперь гораздо лучше, но чувствовалось, что это стоит ему больших усилий.

        - Успокойся, Роско,  - сказал я,  - Не следует так напрягаться. У тебя прекрасно получается!
        Но он не собирался успокаиваться. Его переполняло то, что он должен был сказать. Оно наконец-то имело возможность вырваться наружу.

        - Капитан Росс,  - сказал он,  - Все это время я опасался. Я опасался, что никогда не решу эту задачу. На планете существуют две вещи, настолько сходные по интенсивности, что мне никак не удавалось разделить их… тих, чих, лих…

        - Ради бога, успокойся!  - воскликнул я, схватив его за руку,  - Не нужно торопиться! У тебя есть время! Я выслушаю все!

        - Благодарю вас, капитан,  - с усилием сказал Роско,  - за ваше терпение и уважение.

        - Мы проделали большой путь, Роско. Теперь мы отдыхаем. Так что не торопись. Если у тебя есть какие-то соображения насчет этой планеты - выкладывай. Тем более что у меня они отсутствуют.

        - Это структура, белая структура. Из нее сделан город, ею покрыт космодром и запечатаны корабли…
        Он остановился и молчал так долго, что я начал за него беспокоиться. Но он заговорил опять:

        - В обычном веществе связь атомов затрагивает только внешние слои, понимаете?

        - Смутно, но понимаю,  - ответил я.

        - В этом белом веществе связь простирается гораздо глубже электронных орбит… Вы улавливаете смысл?
        Я открыл рот от изумления, хотя из сказанного понял совсем мало.

        - Все силы ада,  - сказал я,  - не смогли бы разрушить эту связь.

        - Совершенно верно,  - кивнул Роско.  - Именно так и было задумано… А теперь пойдемте, капитан, если вы не против…

        - Минуточку!  - протестующе вскричал я,  - Ты еще не все сказал! Ведь речь шла о двух вещах?
        Он пристально посмотрел на меня, а потом спросил:

        - Что вы знаете о реальности, капитан?
        Это был глупый вопрос.

        - Когда-то я мог ее отличить. Теперь - не знаю…  - туманно ответил я.

        - Эта планета,  - сказал Роско,  - состоит из пластов реальностей. Здесь по крайней мере две реальности. Но может быть, и намного больше.
        Он говорил теперь свободно, хотя изредка и запинался.

        - Но как,  - спросил я,  - ты узнал все это?! Про связь и про реальность!

        - Я не знаю,  - ответил он.  - Я только знаю, что я это знаю. А теперь пойдемте, пожалуйста!
        Развернувшись, он двинулся по скату вниз. Я последовал за ним. Мне нечего было терять. Нельзя было, конечно, исключать, что все им сказанное - вдохновенная чушь, но мне ничего не оставалось, как ухватиться за эту соломинку!
        Мысль о более прочной атомной связи, несмотря на необычность, выглядела вполне здравой. Но эта многослойная реальность была совершенной ерундой…
        Выйдя на улицу, Роско повернул в сторону космодрома. Он не бормотал себе под нос и шел таким целеустремленным шагом, что я едва поспевал за ним. Он изменился - в этом не было сомнений, но не являлись ли эти изменения лишь новой фазой его сумасшествия?..
        Когда мы вышли на космодром, уже было утро. Солнце находилось в полпути от зенита, и молочно-белое поле блестело так ослепительно, что корабли едва можно было разглядеть.
        Роско двигался все быстрее, и я уже перешел на легкую трусцу. Мне хотелось спросить, к чему такая спешка, но я не был уверен, что он ответит.
        Долгое время казалось, что в своем марш-броске мы ничуть не продвигаемся вперед, но потом, довольно внезапно, городские стены отступили назад, а корабли приблизились.
        У основания нашего корабля я вскоре разглядел какое-то приспособление. Это была несуразного вида штуковина с зеркалом и тем, что я сначала принял за блок питания, а также со множеством проводов и трубок. Довольно небольшая по размерам - фута три в высоту и примерно столько же в длину и ширину,  - издалека она выглядела как куча хлама. При ближайшем рассмотрении впечатление менялось. Штуковина становилась похожей на нечто, построенное маленькими детьми из опять-таки различного хлама.
        Я смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Из всех глупостей, виденных мною когда-либо, эта была вне конкуренции… Значит, пока я в поте лица своего просматривал эти чертовы миры, умница робот носился по городу, подбирал все, что валяется,  - и вот, построил монумент…
        Роско между тем опустился на корточки и протянул руку к панели управления - той самой, которую я принял за другое.

        - А теперь, капитан,  - сказал Роско,  - если математика права…
        Он что-то нажал, что-то повернул - и замерцали стеклянные трубки, и послышался звук, подобный звуку бьющегося стекла. Белое вещество отделялось от корпуса корабля, и множество осколков падало на грунт.
        Корабль стоял свободный.
        Я замер. Я не мог шевельнуться. Дурацкая машина сработала! Непостижимо! Я не мог в это поверить! Роско не мог этого сделать! Нескладный, бормочущий Роско, которого я знал, не мог этого сделать! Все это мне только снилось…
        Роско встал и подошел ко мне. Он взял меня за плечи и посмотрел в глаза.

        - Получилось,  - сказал он,  - И с ним, и со мной. Освободив корабль, я освободил и себя. Я вновь цел и невредим. Я такой, как прежде.
        И действительно, он выглядел так, хотя я и не знал, каким он был прежде. Ему уже не было трудно говорить. Он стоял и двигался естественно - как человек, а не как лязгающий робот.

        - Мое сознание было помрачено,  - продолжал он,  - из -за всего случившегося со мной. Из-за изменений в моем мозгу, которых я не мог постичь и не знал, как использовать. Но теперь, использовав их и доказав, что они пригодны, я стал самим собой…
        Мое оцепенение прошло, и я уже изготовился бежать к кораблю, но Роско, вцепившись в плечи, не отпустил меня.

        - Хух говорил с вами о судьбе, капитан… Те, кто движет мирами, кем бы они ни были, вершат наши судьбы с безграничным разнообразием. Как еще объяснить то, что грубые удары по моему мозгу так изменили, так усовершенствовали его, дав способность понимать?..
        Я стряхнул с себя его руки.

        - Капитан,  - сказал он.

        - Да.

        - Вы ведь даже сейчас в это не верите! Вы продолжаете считать меня дурачком! Я, вероятно, был дурачком. Но сейчас - нет?..

        - Конечно нет!  - воскликнул я.  - Не знаю, как и благодарить тебя, Роско, за…

        - Не нужно благодарить, капитан. Мы ведь друзья. Вы освободили меня от кентавров. Я освобождаю вас от этой планеты. Это не может не сделать нас друзьями. Мы не раз сидели у костра. Это должно сделать нас…

        - Замолчи!  - крикнул я.  - Избавь меня от этих чертовых сантиментов! Ты как Хух! Даже хуже!
        Обогнув нелепое сооружение, я ступил на трап корабля. Роско шел следом.
        Усевшись в кресло пилота, я протянул руку и нежно погладил приборную панель.
        Наконец-то. Мы могли взлететь хоть сию же минуту. Мы могли покинуть эту планету, унося с собой секрет ее сокровищ. Каким образом их можно будет превратить в деньги
        - я еще не знал. Но знал, что найду способ. Когда у человека есть товар, он находит способ продать его.
        И это был итог?.. Я мог теперь что-то продать - и все?.. Продать еще одну планету, а также информацию, хранившуюся здесь в виде семян, деревья, улавливающие знания, маленьких грызунов, огромные ямы с зерном?..
        И это все, что здесь было? Это не все. Здесь человек мог просто исчезнуть - или растаять, как растаял Тук… Но исчезнув или растаяв - куда эти люди делись?.. Переместились ли они в другую реальность? А может быть, в другую жизнь, как это сделал Хух?..
        Здесь была другая культура - до той, что построила город. Именно эта, более ранняя, культура воздвигла храм и вырезала куклу, торчавшую сейчас из кармана моей куртки. Могла бы эта культура, если б она еще существовала, раскрыть секрет того, как человек может растаять?..
        Роско говорил о многослойной реальности. Не в ней ли все дело? И если в ней, то существует ли такая расщепленность только на данной планете? Вообще-то я считал все эти разговоры о многослойной реальности бредом, но Роско мог снова оказаться правым…
        Я хотел побыстрее убраться с этой планеты - и я мог это сделать. Мне оставалось только задраить люк и включить двигатели. Это было таким простым делом - и все же я колебался. Сидя в кресле пилота, я продолжал тупо смотреть на приборы… Почему мне не хотелось улетать?
        Из-за остальных? Ведь нас было четверо, когда мы прилетели…
        Я сидел в этом кресле и пытался быть честным с собой. Но мне было трудно быть честным…
        Тук с Джорджем были недосягаемы. Хух тоже. Не было смысла разыскивать их. Но оставалась еще Сара. До нее можно было добраться, и я мог, я все еще мог вернуть ее…
        Я вновь боролся с собой. Я чувствовал странное жжение в глазах и понимал, что это слезы.

«Сара!  - думал я,  - Зачем ты ушла туда? Почему ты не можешь вернуться и улететь вместе со мной на Землю? Почему я не могу прийти и забрать тебя?»
        Мне вспоминалась та последняя ночь, когда мы сидели у костра и она сказала, что мы могли бы поладить, не случись этой идиотской сделки… Почему глупая легенда оказалась правдой и все испортила?..
        Я вспомнил тот первый день, когда она встретила меня в холле своего дома и мы прошли в комнату, где нас ждали Тук и Джордж.
        Тук и Джордж недосягаемы… Хух тоже… И Сара. Потому что я никогда не решусь на это… Кто ещё?..
        Поднявшись с кресла, я прошел в заднюю часть кабины, открыл металлический ящик и вынул оттуда запасное лазерное ружье.

        - Мы возвращаемся, Роско.

        - Возвращаемся? За мисс Фостер?

        - Нет. За Пэйнтом.
        Глава 28

        Это было чистым безумием. Ведь речь шла всего лишь о лошадке. Пэйнт все еще лежал бы вверх качалками в своем овраге, если бы не я. Сколько раз я мог его спасать?..
        Он сказал, что хотел бы отправиться на Землю, но что он знал про Землю? Он никогда там не был! Он даже не знал, что такое Земля. И он хотел туда, пока я не сказал ему, что это такое.
        И все же я не мог стереть воспоминание о нем, медленно спускающемся по тропе и ждущем, что я позову его… Я помнил и то, как храбро вел он себя во время поединка с кентавром. Все лавры, правда, достались потом Саре, изрядно укоротившей эту схватку…

        - Я бы хотел,  - сказал Роско, шагая рядом со мной,  - разобраться наконец с этой концепцией множественно-реального. Она, несомненно, уже сидит в моей голове - но если б можно было туда заглянуть?.. Это как головоломка из миллиона кусочков, составив которую удивляешься: почему ты не видел всего этого с самого начала?..
        Было бы лучше, подумал я, если б он вернулся к бормотанию. Не так отвлекал бы. А то ведь приходится слушать - на случай, если вдруг будет сказано что-то существенное…

        - …Способность эта новая,  - не умолкал между тем Роско,  - и весьма своеобразная. Чувство окружающего - я бы так ее назвал… Независимо от того, где находишься, ты чувствуешь и знаешь все, что происходит вокруг…
        Я не обращал на него особого внимания, так как мне было о чем подумать…
        Уверенности в том, что мы уцелеем и на этот раз, быть не могло. Самым разумным было бы следующее: закрыть входной люк и оставить эту планету далеко позади. Правда, если уж я собрался разбогатеть, мне следовало набрать полный карман семян
        - чтобы тщательно их исследовать…
        А вообще-то я мог улететь с чистой совестью. Я отработал свои деньги. Цель путешествия была достигнута, и каждый получил то, что хотел.
        Много раз я готов был вернуться к кораблю, но каждый раз будто кто-то подталкивал меня широкой ладонью в спину.
        Когда мы вышли из города, там не было даже следа тех ужасных тварей, которые недавно преследовали нас. Я был почти уверен, что они станут поджидать, и почти хотел этого. Имея лазерное ружье, разделаться с ними не составило бы труда. Но никого там не было.
        Мы пошли мимо красного здания, спящего на солнце, мимо дерева, протянувшегося по земле на многие мили, и мимо зловонной ямы, окружавшей косо срезанный пень.
        Путь казался не таким длинным, как во время нашего первого путешествия. Мы шагали очень быстро, хотя никакой необходимости в этом не было.
        Ночью у костра Роско разравнивал кусочек земли и решал бесконечные уравнения, бормоча что-то - наполовину для меня, наполовину для себя. И каждый раз, когда он вот так писал и бормотал, я, сидя с ним рядом, пытался понять: почему мы здесь, а не в миллионах миль отсюда, в космосе. И однажды я понял, что виноват в этом не только Пэйнт, но и Сара. Это она тащила меня через эти пустынные мили. Это ее лицо с вечно падающим на глаза локоном, с полоской грязи, размазанной по щеке, пристально глядящее на меня, видел я в пламени костра.
        Иногда я вытаскивал из кармана куклу и сидел, уставившись на ее лицо - на это страшное, искаженное лицо - для того, возможно, чтобы заслонить другое лицо, или же в безрассудной надежде, что деревянные уста разомкнутся и я услышу ответ.


        Спустя много дней мы поднялись на гребень горы и увидели перед собой унылые всхолмленные земли, на которых нас бросили лошадки, где мы нашли гору костей и Пэйнта.
        Тропа сбегала вниз, пересекала равнину и, затейливо покрутившись, терялась среди холмов.
        Далеко впереди по тропе навстречу нам двигалась маленькая блестящая точка. Я наблюдал, недоумевая. Вскоре стало видно, что движется она резкими скачками.

        - Это Пэйнт,  - сказал Роско.

        - Но Пэйнт не вернулся бы без…  - И, не договорив, я побежал по склону вниз, размахивая руками и крича. Роско следовал за мной.
        Она увидела нас тоже и помахала в ответ - маленькая заводная кукла.
        Пэйнт мчался как ветер. Его качалки едва касались земли. Мы встретились на равнине, и как только он затормозил, на меня, как в недавние добрые времена, набросилась разъяренная Сара.

        - Ты все это сделал!  - кричала она.  - Из-за тебя я не смогла остаться там! Ты все изгадил! Как я ни старалась, мне не удалось забыть сказанное тобой и Хухом! Ты на это и рассчитывал! Ты был настолько уверен в этом, что заранее прислал мне Пэйнта!

        - Сара!  - вставил я наконец слово,  - Ради бога, будь благоразумна!..

        - Молчи! Ты все испортил! Ты разрушил все волшебство и…
        Она вдруг умолкла, и лицо ее исказилось так, будто она пыталась сдержать слезы.

        - Нет…  - выдохнула она.  - Не ты один… Все мы, с нашими мелочными спорами, с…
        Шагнув вперед, я обнял ее. Она прижалась ко мне, ненавидя, возможно…

        - Майк,  - сказала она мне в ключицу,  - у нас ничего не выйдет. Не стоит даже пытаться. Они не позволят нам сделать этого.

        - Ничего подобного! Корабль в порядке! Роско его почистил! Мы возвращаемся на Землю!

        - Если великодушный сэр бросит туда взгляд,  - сказал Пэйнт,  - он поймет, о чем речь… Нас преследуют. Они идут по нашим торопливым следам. Их становится все больше и больше.
        Я резко повернулся и увидел на горизонте огромное стадо тех самых тварей, кости которых валялись в овраге.
        Их были сотни, тысячи. Они уже не бежали - крались, отпихивая друг друга. Они не шли - текли, появляясь все в новых местах.

        - Сзади - тоже,  - сказал Роско.
        Я обернулся и увидел их на только что покинутом нами гребне.

        - Ты нашел куклу…  - сказала Сара.

        - Какую куклу?  - спросил я, думая о другом.

        - Куклу Тука,  - Она вытащила ее из моего кармана,  - Знаешь, пока она была у Тука, я так и не рассмотрела ее…
        Мягко оттолкнув Сару, я поднял ружье.

        - Здесь их слишком много!  - предупредил Роско, хватая меня за рукав.
        Я грубо вырвался:

        - По-твоему, я должен стоять и хлопать глазами?
        Они все прибывали и прибывали. Со всех сторон. Мы были в центре стада.
        Эти твари были теперь совершенно спокойны. Они знали, что могут расправиться с нами в любой момент.
        Роско вдруг упал на колени и принялся разглаживать землю.

        - Какого дьявола?!  - заорал я.
        Нас окружали монстры-людоеды - Сара любовалась куклой, робот выписывал уравнения…

        - Мир порою имеет мало смысла,  - сказал Пэйнт,  - но когда вы и я начеку…

        - Отстань!  - крикнул я, так как решал уже сугубо практические вопросы.
        Всех их достать, конечно же, было невозможно. Но большую часть - без труда. Я мог сжечь их в хрустящую корочку и отбить у оставшихся весь аппетит. Они ведь никогда не видели лазерного ружья - оттого такие храбрые…
        Но понимал я и то, что их слишком много…

        - Капитан Росс!  - звонко крикнул Роско,  - Кажется, получилось!

        - Рад за тебя,  - сказал я.
        Сара, пятясь, приблизилась ко мне вплотную. На плече ее висело ружье, а к груди она прижимала куклу.

        - Сара…  - сказал я, и у меня, как у стеснительного подростка, перехватило дыхание.
        - Сара, если мы выберемся отсюда, начнем сначала? Можем мы начать так, словно я все еще вхожу в ту самую дверь? Ты была одета в зеленое платье…

        - И ты влюбился в меня,  - продолжила она.  - А потом обидел и стал насмехаться, а я высмеивала тебя в ответ… И все расстроилось…

        - А может быть, не все?

        - Ты просто хулиган!  - сказала она.  - Ох, как я ненавидела тебя! Мне казалось, что я могу проломить тебе череп! И при этом я любила каждую минуту, проведенную с тобой…

        - Так,  - сказал я решительно.  - Когда они бросятся на нас - пригнись. Я буду стрелять во всех направлениях и так быстро, как…

        - Есть другой путь, Майк… Путь, которым воспользовался Тук… Кукла… Древняя раса сделала ее. Раса, которая понимала…

        - Вздор!  - вскричал я,  - Тук обыкновенный идиот!

        - Нет! Он все понимал! Он знал, как пользоваться куклой! Джордж тоже кое-что умел
        - даже без куклы… Хух бы понял…
        Хух… Многоногий бочонок с головой в щупальцах и тремя жизнями, исчезнувший навсегда в своей третьей фазе… Да, если б он был сейчас здесь, он бы знал…
        Едва я подумал об этом - он появился, бьющий ключом у меня в мозгу, такой, каким я узнал его в то мгновение, когда руки и щупальца сплелись и мы стали как одно существо… Все это вернулось сейчас, все это я узнал и почувствовал счастье и страх, который всегда сопутствует постижению… И я был наполовину я - наполовину Хух. Не только Хух, но и все остальные. Ведь Хух дал мне способность сливаться с разумом других… Интересен был мне и я сам - с забытыми гранями, с неизмеримыми глубинами…
        Интуиция Сары, символика куклы, философские искания Пэйнта, смысл уравнений Роско… И этот момент познания себя, когда полумертвый-полуживой я увидел пласты и время, проступившее на пластах… Теперь там было иное. Множество миров и множество уровней чувствительности, проявляющихся в определенные пространственно-временные промежутки. Подсчитать их было нельзя - можно было только увидеть и почувствовать и просто знать, что они там есть… Древние жители этой планеты знали - до того как были уничтожены садоводами,  - знали и чувствовали не до конца и вырезали на лице куклы удивление и чуть-чуть ужаса от знания… Джордж Смит знал, возможно, намного лучше, чем все остальные, а Тук, со своим парящим в вышине сознанием, был близок к истине задолго до того, как нашел куклу… В Роско знание было вколочено молотками кентавров, и он не подозревал о многом из того, что знал… И теперь все это в моем мозгу сошлось вместе…
        Кольцо ужасных тварей все сжималось - и вот в неудержимой атаке они подняли огромное облако пыли… Но все это было не опасно для нас, поскольку происходило в другом мире и в другом времени. Все, что нам понадобилось сделать,  - это маленький шажок.
        Неизвестно, каким образом, но, исполненные таинственной веры, мы все сделали этот шаг в безграничную неизвестность…


        Место напоминало гобелен и вызывало ощущение ирреальности, хотя и очень доброжелательной.
        Казалось, здесь всегда тишина и покой, и населяющие этот мир - молчуны, и лодка на воде никогда не поплывет, и деревня, река, небо, деревья, облака, люди, собачки - все это элементы произведения искусства, созданного столетия назад и не тронутого временем.
        Легкая желтизна неба повторялась отражением в воде, домики были коричневыми и красными, зелень деревьев была именно той зеленью, которую ожидаешь увидеть на ковре… И все же мы чувствовали человеческое тепло и приветливость, а также то, что, спустившись, мы навсегда там и останемся. Перспектива не огорчала.
        Мы стояли на горе над деревней и рекой и были тут в полном составе. Не было только куклы. Она осталась позади - возможно, для кого-то еще. Оружия мы тоже не взяли - ни Сара, ни я. В этот мир нельзя было приносить подобные вещи.

        - Майк,  - тихо сказала Сара.  - Вот оно - то место, которое искали мы и искал Найт. Он не нашел его, потому что не нашел куклу. Или по другой причине…
        Я привлек ее к себе, обнял и поцеловал. В глазах ее светилось счастье.

        - Мы не вернемся,  - сказала она.  - Мы не будем думать о Земле.

        - Мы не можем вернуться,  - сказал я,  - Отсюда нет выхода…
        Деревня и река лежали внизу, поля и леса тянулись до горизонта. Я знал каким-то образом, что этот мир бесконечен и что время здесь не движется.
        Где-то тут были Смит с Туком, а может быть, даже и Хух. Но мы вряд ли смогли бы отыскать их. Расстояния здесь были огромными, а путешествовать не хотелось.
        Ирреальность исчезла, но гобелен все же остался. Лодка с мелькающими веслами плыла по реке. Дети и собаки, вопящие и лающие, бежали нам навстречу. Жители деревни повернули к нам головы, а некоторые приветливо махали рукой.

        - Пошли знакомиться?  - предложила Сара.
        И мы все четверо спустились вниз, к новой жизни.
        ПЛАНЕТА ШЕКСПИРА 

        Глава 1

        Их было трое, а временами оставался только один. Когда случалось такое - реже, чем следовало бы,  - один уже не ведал, что их было трое, поскольку три личности странным образом сплавлялись в нем воедино. Когда трое становились одним, перемена была куда глубже простого сложения, словно бы слияние придавало им новое качество и делало целое большим, чем сумма частей. И только если трое становились одним, не ведающим, что прежде было трое, сплав трех разумов и трех личностей приближал их к цели, ради которой они продолжали существовать.
        Они были то же, что и Корабль, а Корабль - то же, что и они. Чтобы стать Кораблем, вернее, чтобы попытаться стать Кораблем, пришлось пожертвовать своими телами и, может быть, значительной долей своей человеческой сущности. А заодно, вполне возможно, и своими душами, хотя на подобное никто, и меньше всех они сами, не согласился бы. И надо заметить, что это несогласие не имело ничего общего с собственной их верой или неверием в бессмертие души.
        Они были в космосе, как и Корабль, что неудивительно, поскольку они и были Корабль. И представали столь же нагими перед безлюдьем и пустотой пространства, как и Корабль. Нагими перед концепцией пространства, которую никто не мог постичь до конца, и перед концепцией времени, в последнем счете доступной пониманию еще менее. И, как выяснилось постепенно, нагими перед производными пространства -времени, бесконечностью и вечностью, а уж эти две концепции превышали возможности любого разума.
        Столетие за столетием - и они вместе пришли к убеждению, что в самом деле хотели бы отбросить все, чем были прежде, и стать Кораблем, только Кораблем и ничем иным, кроме Корабля. Но этой заветной стадии они еще не достигли.
        Человеческая натура все еще сказывалась, память никак не гасла. Иной раз они ощущали свои прежние личности, хоть ощущения стирались и гордыня тускнела, не выдерживая щемящих сомнений: а так ли благородны были они в своем самопожертвовании, как некогда убедили себя? Коротко ли, долго ли, но они осознали
        - нет, не все разом, но один за другим,  - что преступно передергивали смысл понятий, прикрывая словечком «самопожертвование» первобытный эгоизм. В быстротечные мгновения полной откровенности с собой они осознали один за другим, что одолевающие их непрошеные сомнения могут стать для них же самих важнее самолюбования.
        А в других случаях из тьмы давно ушедших лет вновь выныривали прежние успехи и неудачи, и наедине с собой, втайне от других, каждый перебирал давние успехи и неудачи с удовольствием, в котором не посмел бы признаться даже себе. Бывали случаи, когда они, оставаясь порознь, беседовали друг с другом. Как ни постыдно (у них не было сомнений, что постыдно), они оттягивали момент окончательного слияния своих личностей в одну, возникающую через объединение трех личностей. И в секунды откровенности сознавали, что оттягивают этот момент намеренно, инстинктивно уклоняясь от полной потери индивидуальности - от потери, неизбывный ужас которой любое мыслящее существо ассоциирует со смертью.
        Однако обычно, и с ходом столетий все чаще, они были Корабль и только Корабль - и находили в том удовлетворение и гордость, а подчас и своего рода святость. Святость - качество, которое не выразишь в словах и не очертишь мыслью, поскольку оно не сводится к ощущениям или достижениям, подвластным созданию под именем
«человек»: оно, это качество, превосходит любые иные ощущения и достижения, превосходит все доступное человеку даже в высшем напряжении его нешуточного воображения. Пожалуй, святость для них была сродни тому, чтобы почувствовать себя братьями меньшими пространства и времени или, как ни странно, отождествить себя с концепцией пространства-времени, с гипотетическими основами возникновения и существования Вселенной. И когда достигалось тождество, они становились как бы близкими родственниками звезд и соседями галактик - пустота и собственная затерянность в пустоте устрашали по-прежнему, но мало-помалу входили в привычку.
        А в самые лучшие минуты, когда они подступали к конечной цели ближе всего, даже Корабль уходил из их сознания, и среди звезд оказывались они сами. Объединенный один, возникший из троих, летел сквозь пустоту, преодолевал затерянность в пустоте и больше не чувствовал себя нагим - он был полноправным гражданином Вселенной, которая отныне и навсегда стала его родиной.
        Глава 2

        И однажды Шекспир объявил Плотояду:

        - Время близится. Жизнь уходит стремительно - я ощущаю, как она уходит. Будь наготове. Твои клыки да вонзятся в плоть за мгновение до смерти. Не должно меня убивать, должно съесть меня точно тогда, когда я умираю. И уж конечно, не забудь всего остального. Не забудь ничего, что я тебе объяснял. Тебе надлежит выступить взамен людей моего племени, которых здесь нет. Как мой лучший и единственный друг, не опозорь меня в минуту расставания с жизнью…
        Плотояд припал к земле и задрожал.

        - Я не просил об этом,  - сказал он.  - Не стал бы этого делать по доброй воле. Не привык убивать старых и умирающих. Добыча должна быть полной здоровья и сил. Но как живой живому, как разумный разумному не могу тебе отказать. Ты утверждаешь, что это праведное дело - исполнить обряд в роли священника. Ты утверждаешь, что от обряда грешно уклоняться, только все мое нутро восстает против того, чтобы съесть друга.

        - Надеюсь,  - изрек Шекспир,  - мясо мое окажется не слишком жестким и без дурного запаха. Надеюсь, ты сумеешь проглотить его, не подавившись…

        - Не подавлюсь,  - пообещал Плотояд.  - Я соберу всю свою волю. Я исполню обряд как должно. Сделаю точно, как ты просишь. Последую твоим заветам до мелочей. Да будет дано тебе умереть в мире и достоинстве, в уверенности, что твой последний и самый верный друг исполнит ритуалы, связанные со смертью. Но позволю себе заметить, что это самая странная и неприятная церемония из всех, о каких я слышал на протяжении долгой и неправедной жизни. Шекспир чуть слышно хмыкнул и сказал: - Думай что хочешь.
        Глава 3

        Картер Хортон вернулся к жизни. Ему мерещилось, что он на дне колодца, наполненного туманной мглой. Он испытал мгновенный испуг и гнев, попытался освободиться от тумана и мглы и выкарабкаться из колодца. Но мгла охватывала как саван, а туман проникал в мышцы и мешал шевелиться. Тогда он утихомирился. Только разум тикал сбивчиво, искал ответа на вопрос, где он и как сюда попал,  - искал и не находил ключей к ответу. Воспоминаний не возникало вообще. Лежа неподвижно, он с удивлением обнаружил, что ему тепло и уютно. Как если бы он был здесь всегда и всегда ощущал тепло и уют, но наконец-то понял, что это такое.
        Однако сквозь тепло и уют прорвалась догадка, что время не терпит, надо срочно что-то предпринять, и он изумился, откуда она взялась. Разве недостаточно, спросил он себя, того, что есть,  - и какая-то часть подсознания завопила, что нет, недостаточно. Он сделал новую попытку выкарабкаться из колодца, стряхнуть с себя мглу и туман и опять потерпел неудачу, устав до изнеможения.

«Я ослаб,  - признался он себе,  - но почему? Почему?»
        Ему захотелось крикнуть, привлечь к себе внимание - голос не подчинился. И вдруг он обрадовался, что крика не вышло, потому что неразумно привлекать к себе внимание, пока он не окрепнет. Он же не знает, где он, и тем более не знает, кто или что рыщет поблизости и с какими намерениями.
        Он опять погрузился во мглу и туман, удобно устроился в них, довольный, что они прячут его от возможных опасностей. И чуть-чуть развеселился, когда ощутил новый гнев, тихий и настойчивый: почему это я вынужден прятаться неведомо от чего?
        Постепенно мгла и туман рассеялись, и, к его удивлению, оказалось, что он отнюдь не в колодце. Скорее, это крохотная комнатка, и ее можно рассмотреть, что он и сделал.
        С обеих сторон были металлические стены, они изгибались и сходились в каком-то футе над его головой, образуя потолок. В потолке были прорези, из прорезей выглядывали смешного вида приборы. При виде этих приборов память начала возвращаться, и прежде всего вспомнилось чувство холода. Не то чтобы ему действительно было холодно, но он вспомнил, что такое холод. И едва воспоминание коснулось его, следом волной нахлынули самые разные знания, мысли и представления.
        Скрытые вентиляторы обдували его теплом, и он понял, почему ему уютно. Уютно, потому что он лежит на толстой мягкой подстилке, уложенной на дно камеры. На дно камеры, вот именно,  - даже слова, даже специальные термины начали возвращаться к нему. Смешные приборы в прорезях на потолке - часть системы жизнеобеспечения, и если они видны, значит, он в них больше не нуждается. А если он не нуждается в них, это могло случиться лишь по одной причине: Корабль совершил посадку.
        Корабль совершил посадку, и его вывели из холодного сна - разморозили тело, ввели в кровь укрепляющие препараты, а затем, капля за каплей, тщательно отмеренные дозы высокопитательных веществ. Сделали ему массаж, обогрели, вернули к жизни. Да, вернули к жизни, как если бы он был мертв. Теперь он вспомнил, какие бесконечные дискуссии велись по этому поводу: проблему анабиоза волынили, пережевывали, терзали, крошили на осколки и дотошно пытались собрать из осколков нечто целое. Анабиоз окрестили холодным сном - разумеется, другого и ждать не приходилось, надо было найти слова легкие и приятные на слух. Но что это было на самом деле - сон или смерть? Что случалось при этом с человеком - он засыпал и просыпался? Или умирал и воскресал?
        А в общем, теперь это уже не имело значения. Умер он или заснул - теперь он был жив. «Черт бы меня побрал,  - воскликнул он про себя,  - а ведь сработало!» И только воскликнув, впервые отдал себе отчет, что кое-какие сомнения у него были - были, несмотря на все опыты с мышами, собаками и обезьянами. Были, хоть он никогда не говорил о своих сомнениях в открытую, пряча их не только от других, но и от себя самого.
        Но если он вернулся к жизни, значит, вернулись и другие! Через две-три минуты он выберется из камеры и увидит их. Наверное, они уже ждут его, и вся четверка воссоединится. Кажется, они были все вместе только вчера - как если бы провели вчетвером славный вечерок, а нынче утром проснулись после ночи без сновидений. Хоть он, конечно же, понимал, что провел в камере куда больше, чем ночь,  - возможно, целое столетие.
        Он вывернул голову набок и увидел люк с иллюминатором из толстого стекла. Сквозь стекло можно было выглянуть в комнатку с четырьмя платяными шкафчиками вдоль стены. Однако в комнатке никого не было, и тут могло быть лишь одно объяснение: остальные все еще в своих камерах. Захотелось прокричать им что-нибудь, но в конце концов он передумал. Это был бы несерьезный поступок, нарочитый, какой -то мальчишеский.
        Он потянулся к замку, нажал на ручку. Она подавалась туго, но наконец стронулась. Люк распахнулся. Протиснуть в него ноги стоило больших трудов - не хватало места толком пошевелиться. Но он справился и с этой задачей и, извиваясь всем телом, осторожно соскользнул на пол. Пол показался ледяным, да и металл камеры уже сильно остыл.
        Быстро шагнув к соседней камере, он вперился пристальным взглядом в иллюминатор - и увидел, что камера пуста, а система жизнеобеспечения втянута в потолок. В двух других камерах тоже никого не было. Он окаменел от ужаса. Ну не могли трое других, вернувшись к жизни, бросить его одного! Они бы обязательно дождались его, чтобы выйти наружу вместе. То есть он был убежден: они дождались бы его обязательно, не случись чего-то совсем непредвиденного. Что же могло случиться, что?
        Уж Элен бы дождалась его, это точно. Мэри с Томом могли бы и удрать, а Элен дождалась бы.
        Терзаемый страхами, он подошел к тому шкафчику, где на дверце значилось его имя. Повернул ручку, а потом пришлось еще и рвануть ее изо всех сил. Вакуум, созданный в шкафчике, сопротивлялся человеку, и все-таки дверца не выдержала и распахнулась с резким хлопком. Одежда висела на плечиках, внизу аккуратно в ряд выстроилась обувь. Он схватил первые попавшиеся брюки и влез в них, кое-как вбил ноги в ботинки. Распахнул дверь в шлюзовый зал и сразу понял, что и там никого, а главный люк Корабля открыт нараспашку. Оставалось подбежать к люку и выглянуть наружу.
        Трап спадал на травянистую равнину, простирающуюся влево до самого горизонта. Справа равнина сменялась неровными холмами, а по-за холмами в небо вздымался, синея вдали, мощный горный хребет. Равнина была пуста, если не считать травы, по которой под порывами ветра перебегали волны, как в океане. А холмы заросли деревьями с черной и красной листвой. В воздухе ощущался резкий освежающий привкус. Людей нигде не было.
        Он спустился до половины трапа, и никто по-прежнему не показывался. Планета оглушала пустотой. Чудилось, что пустота тянется к человеку, мечтает завладеть им. Он чуть было не крикнул: «Ау, есть здесь кто-нибудь?» - но неотступный страх и эта пустота засушили слова в гортани, и он не сумел выдавить их из себя. Его била дрожь, с каждой минутой ему становилось все яснее: произошло что-то скверное, из рук вон скверное. Картина, которую он застал после пробуждения, просто не имела права на существование.
        Резко повернувшись, он взбежал обратно по трапу и нырнул в люк.

        - Корабль!  - заорал он,  - Корабль, какого черта, что тут стряслось?
        И Корабль отозвался. Спокойные, равнодушные слова зазвучали прямо в мозгу:

«В чем дело, мистер Хортон?»

        - Что стряслось?  - повторил Хортон, теперь рассерженный более, чем испуганный. Рассерженный высокомерным спокойствием исполинского чудища - Корабля.  - Где все остальные?

«Мистер Хортон,  - ответил Корабль,  - их нет».

        - Что ты такое говоришь - их нет? На Земле нас была целая команда.

«Вы единственный»,  - сообщил Корабль.

        - Что произошло с остальными?

«Они умерли»,  - сообщил Корабль.

        - Умерли? Как это «умерли»? Они были со мной только вчера!

«Они были с вами,  - сообщил Корабль,  - тысячу лет назад».

        - Ты сошел с ума! Как это «тысячу лет назад»?

«Именно такова,  - ответил Корабль, его слова по-прежнему звучали прямо в мозгу,  - протяженность времени с тех пор, как мы покинули Землю».
        Позади себя Хортон услышал какое-то бряканье и стремительно оглянулся. Через внешний люк ввалился робот.

        - Я Никодимус,  - заявил он.
        Робот был обыкновенным домашним роботом того типа, что на Земле мог бы встретиться в качестве дворецкого или камердинера, повара или посыльного. В нем не было никакого конструкторского изыска - замызганный плоскостопый кусок старого железа, и все.

«Не стоит,  - сообщил Корабль,  - относиться к нему с пренебрежением. Мы уверены, что вы найдете его вполне эффективным».

        - Но на Земле перед отлетом…

«На Земле перед отлетом,  - сообщил Корабль,  - вы проходили тренировки с механическим чудом, в котором были тысячи деталей, легко выходящих из строя. Послать столь мудреную машину в длительную экспедицию не представлялось возможным. Слишком велики были шансы, что она сломается. А у Никодимуса просто нет частей, способных выйти из строя. Благодаря простоте конструкции он отличается очень высокой выживаемостью».

        - Приношу извинения,  - обратился Никодимус к Хортону,  - что не присутствовал при вашем пробуждении. Я выходил на небольшую разведку. Полагал, что у меня вполне достанет времени, чтобы вернуться к вам. Очевидно, укрепляющие и адаптационные препараты подействовали быстрее расчетного. Обычно на выход из холодного сна требуется довольно продолжительное время. Тем более из холодного сна столь значительной длительности. Как вы себя чувствуете?

        - Обескураженным,  - признался Хортон,  - Совершенно обескураженным. Корабль сообщил мне, что я единственный оставшийся в живых, и дал мне понять, что все остальные умерли. И еще он упомянул про тысячу лет…

«Если точно,  - сообщил Корабль,  - полет длился девятьсот пятьдесят четыре года, восемь месяцев и девятнадцать дней».

        - Данная планета,  - заявил Никодимус,  - очень приятна. Во многих отношениях напоминает Землю. Кислорода немного больше, гравитация немного ниже…

        - Прекрасно,  - резко сказал Хортон,  - после стольких лет полета мы наконец-то сели на очень приятной планете. А куда делись все другие приятные планеты? Почти за тысячу лет, двигаясь почти со скоростью света, мы должны были найти…

        - Очень много планет,  - заявил Никодимус,  - но ни одной приятной. Ни одной, где мог бы жить человек. Молодые планеты с незастывшей корой, с огромными вулканами, с полями бурлящей магмы и озерами расплавленной лавы, с бешеными облаками пыли и ядовитых паров - воды там еще нет, а кислорода совсем мало. Старые, одряхлевшие планеты на краю гибели - океаны высохли, атмосфера истончилась, а жизнь, если и была когда-то, исчезла без следа. Массивные газовые планеты, плывущие по своим орбитам, как исполинские полосатые мраморные шары. Планеты, слишком близкие к своим солнцам, выжженные радиацией. Планеты, слишком далекие от своих солнц, с ледниками застывшего кислорода и морями водорода, густого, как мокрый снег. А еще планеты, сбившиеся с верной дороги и окутавшие себя атмосферой, смертельной для всего живого. И другие планеты, хотя таких совсем немного, где жизнь чересчур обильна,  - покрытые джунглями, населенные такими прожорливыми и свирепыми тварями, что высадиться там равносильно самоубийству. Множество пустынных планет, где жизнь никогда не зарождалась и даже почва не сформировалась,  - голые
скалы, воды почти нет, а кислород связан в горных породах. Некоторые из обнаруженных планет мы облетали по орбите, на другие достаточно было бегло взглянуть. Несколько раз мы совершали посадку. Корабль располагает полной информацией и, если желаете, предоставит вам распечатку.

        - Но вот мы нашли подходящую планету. Что теперь - осмотрим ее и вернемся назад?

«Нет,  - вмешался Корабль,  - мы не можем вернуться».

        - Для чего же нас тогда посылали? Нас и все другие корабли. Все мы вылетели на поиски планет, пригодных для колонизации их человеком…

«Мы отсутствовали слишком долго,  - сообщил Корабль,  - Мы просто уже не можем вернуться. Нас не было почти тысячу лет. Если бы мы стартовали немедленно, то обратный полет занял бы еще тысячу лет. Вероятно, он был бы немного короче, поскольку мы не снижали бы скорости для осмотра планет, и все же полетное время туда и обратно составило бы без малого две тысячи лет. А на Земле, возможно, прошло еще больше, намного больше, поскольку надо учитывать фактор растяжения времени, а достоверных данных на этот счет у нас нет. Уже сейчас о нас, по всей вероятности, забыли. Конечно, должны были остаться записи, но их легко могли утратить, стереть или потерять. К моменту возвращения мы оказались бы безнадежно устаревшими, и люди не нашли бы нам применения. Ни нам, ни вам, ни Никодимусу. Мы только раздражали бы их, напоминая о неуклюжих потугах давних столетий. Никодимус и мы выглядели бы жуткими техническими уродами. Да и вы выглядели бы не лучше, хоть и на свой манер,  - варваром, явившимся из прошлого, чтоб надоедать потомкам. Вы устарели бы социально, нравственно, политически. По их меркам вы, возможно,
показались бы злобным, а то и опасным идиотом».

        - Послушай,  - запротестовал Хортон,  - ты несешь бессмыслицу. Были же и другие корабли…

«Возможно,  - согласился Корабль,  - что некоторым из них удалось обнаружить подходящие планеты вскоре после старта. В таком случае они могли благополучно вернуться на Землю».

        - А ты продолжал лететь и лететь…
        Корабль ответил:

«Мы исполняли возложенную на нас миссию».

        - Ну да, конечно, ты был занят поисками планет.

«Не планет, а одной планеты. Такой планеты, где мог бы жить человек».

        - И чтобы найти ее, тебе понадобилась почти тысяча лет.

«На поиски не было установлено определенного срока».

        - Наверное, так,  - сказал Хортон,  - Об этом мы как-то просто не подумали. Мы тогда не задумывались о многом. А о многом нам предпочитали не говорить. Скажи мне хотя бы теперь: если б ты не обнаружил эту планету, что бы ты делал?

«Мы продолжали бы поиски».

        - Даже миллион лет?

«Если понадобилось бы, даже миллион лет».

        - А теперь, хоть мы и нашли планету, мы не можем вернуться?

«Совершенно верно»,  - подтвердил Корабль.

        - Тогда за каким же чертом было ее находить?  - вспылил Хортон.  - Мы ее нашли, а Земля об этом никогда и не узнает. Настоящая правда, по-моему, в том, что тебе неинтересно возвращаться. Уж тебя-то там, на Земле, не ждет ничего хорошего.
        Корабль не дал ответа.

        - Ну скажи мне,  - Хортон сорвался на крик.  - Признайся!..

        - Вам не ответят,  - вмешался Никодимус.  - Корабль впал в гордое молчание. Вы его обидели.

        - Черт с ним, с Кораблем,  - заявил Хортон.  - Я их троих наслушался до отрыжки. Теперь ответь мне ты. Корабль сообщил мне, что трое других умерли…

        - Была неисправность,  - сказал Никодимус.  - Примерно через сто лет полета. Отказал один из насосов, и камеры холодного сна начали прогреваться. Мне удалось вас спасти.

        - Почему только меня? Почему не других?

        - Все очень просто,  - рассудительно отвечал Никодимус,  - Вы у меня числились первым. Вы были в камере номер один.

        - А если бы я был в камере номер «два», ты позволил бы мне умереть.

        - Я никому не позволял умирать. Но я мог спасти только одного спящего. Когда я это сделал, спасать других было уже поздно.

        - Значит, ты выбирал по номерам камер?

        - Да,  - подтвердил Никодимус,  - я выбирал по номерам. Разве есть лучший способ?

        - Нет,  - сказал Хортон.  - Лучшего способа, пожалуй, нет. Но когда трое из четверых умерли, у вас не возникло мысли, что надо прервать полет и вернуться на Землю?

        - Такой мысли не возникало.

        - Кто принимал решение? Надо полагать, Корабль?

        - Не было никакого решения. Никто из нас не упоминал ни о каких решениях.
        Все пошло наперекосяк, понял Хортон. Сядь кто-то сиднем и поставь себе целью завалить дело, трудись он над этой задачей со всей прилежностью и упорством, доходящим до фанатизма, все равно бы ему ни за что не добиться лучшего результата.
        Один корабль, один человек, один глупый плоскостопый робот - ну и экспедиция, прости господи! Хуже того, совершенно бессмысленная экспедиция в одну сторону. С тем же успехом, подумал Хортон, можно было вообще не стартовать. Впрочем, пришлось тут же напомнить себе: если бы не экспедиция, он лично умер бы много веков назад.
        Он попытался вспомнить других - и не смог. В лучшем случае он видел их смутно-смутно, как сквозь дымку. Образы были неясными, будто размытыми. А когда он решил представить себе их лица, хотя бы лица, опять ничего не вышло, словно у них вовсе не было лиц. Он знал заранее, что позже будет скорбеть о них - позже, но не сейчас. Сейчас они припоминались слишком слабо даже для скорби. Да и времени скорбеть сейчас не найдется - столько надо сделать, столько обдумать. Тысяча лет, повторил он себе, и нет пути назад. Потому что попасть назад можно было только на Корабле, и уж если Корабль решил, что не вернется, спорить больше не о чем.

        - А те трое?  - спросил он,  - Что с ними сделали? Похоронили в космосе?

        - Нет,  - ответил Никодимус.  - Мы нашли планету, где их никто не потревожит до конца вечности. Хотите узнать подробности?

        - Сделай одолжение, расскажи,  - попросил Хортон.
        Глава 4

        С высоты плоскогорья, где сел Корабль, поверхность планеты просматривалась до дальнего и очень резкого горизонта - мощные синие ледники замерзшего водорода, сползающие по склонам черных безжизненных скал. Солнце планеты было так отдалено, что казалось звездочкой,  - может, чуть побольше и поярче других. И все же звездочка умирала и тускнела, да и расстояние до Земли было столь велико, что у нее не было ни имени, ни хотя бы номера. На звездных картах не было даже точечки, отмечающей ее местонахождение: слабенький ее свет никогда не регистрировался на фотопластинках земных телескопов.

«Корабль,  - позвал Никодимус,  - неужели это все, что мы можем сделать?»
        Корабль отозвался:

«Больше ничего сделать нельзя».

«Мне кажется,  - настаивал Никодимус,  - жестоко оставлять их в таком захудалом месте».

«Мы искали место уединения,  - ответил Корабль,  - место достойного одиночества, где никто не отыщет и не потревожит их, не станет исследовать останки под микроскопом и не выставит в музее. Это, робот, мы должны были для них сделать, но теперь, когда сделали, мы им больше ничего не должны».
        Никодимус стоял у тройного гроба, пытаясь запечатлеть это место в памяти навечно,
        - однако, обведя взглядом всю планету, уяснил себе, что запечатлевать, в сущности, нечего. Здесь царило мертвенное однообразие: куда ни глянь, не увидишь ничего нового. А что, если, подумалось ему, это даже хорошо, что анонимность мертвецов будет еще и упрочена безвестностью кладбища?..


        Нет, это было не небо. На месте неба - лишь черная нагота космоса, сбрызнутая густой россыпью незнакомых звезд. «Когда мы с Кораблем улетим отсюда,  - подумал робот,  - только эти суровые немерцающие звезды и будут тысячелетиями взирать на троих лежащих в гробу - не охранять их, а наблюдать за ними ледяным взором древних трухлявых аристократов, заведомо не одобряющих любого, кто проникнет извне в их узенький круг. Но это тоже не играет роли,  - возразил Никодимус самому себе,  - потому что на свете больше нет ничего, что могло бы повредить усопшим. Им уже нельзя повредить, как нельзя и помочь».
        И еще он подумал, что не мешало бы помолиться за них, хотя до сих пор он никогда не молился и даже не помышлял ни о каких молитвах. И он, в общем, подозревал, что молитва в устах такого, как он, окажется неприемлемой ни для людей, простертых в гробу, ни для божества, которое соизволило бы склонить свой слух к его словам, каково б оно ни было. И Все -таки молитва выглядела бы подобающим случаю жестом - робкой, неуверенной надеждой, что где-нибудь в неоглядном пространстве скрывается высший заступник.
        Но если б он решился на молитву, то что бы сказал? «Господи, мы оставляем эти создания на твоем попечении…» А дальше? Допустим, начало хорошее - а что дальше?

«Можешь попробовать прочесть ему наставление,  - вмешался Корабль.  - Попытайся внушить ему, как незаурядны эти трое, о которых ты печешься. Или проси о снисхождении к ним, отстаивай их право на снисхождение, хоть им-то теперь не нужны ни твои просьбы, ни твои доводы…»

«Ты насмехаешься надо мной»,  - сообразил Никодимус.

«Мы не насмехаемся,  - ответствовал Корабль,  - Мы превыше насмешек».

«Но надо же сказать хоть несколько слов,  - упирался Никодимус,  - Они вправе ждать их от меня. Земля вправе ждать их от меня. Ты же сам прежде жил в человеческой оболочке. Уж по такому поводу, на мой взгляд, в тебе должно бы проснуться что-то человеческое!»

«Мы горюем,  - сообщил Корабль.  - Мы скорбим. Мы опечалены. Но опечалены фактом смерти, а не тем, что оставляем мертвецов в подобном месте. Им совершенно все равно, где бы мы их ни оставили».
        Все равно надо что-то сказать, мысленно упорствовал Никодимус. Что-нибудь торжественное, официальное, какой-нибудь ритуальный текст, прочитанный внятно и в надлежащих выражениях,  - ведь они есть прах Земли, перекочевавший сюда на веки вечные. Да, по логике вещей следовало искать для них место уединенное - но невзирая на логику не надо бы бросать их здесь. Надо бы поискать другую планету, зеленую и приятную…

«Нет таких,  - сообщил Корабль,  - зеленых и приятных планет поблизости нет».

«Раз у меня не находится подходящих слов,  - обратился робот к Кораблю,  - ты не возражаешь, если я просто побуду здесь еще немного? Мы должны по меньшей мере проявить деликатность и не взлетать сию же минуту…»

«Можешь торчать там, сколько хочешь,  - согласился Корабль.  - В нашем распоряжении вечность».

        - И знаете,  - заявил Никодимус Хортону,  - я так и не нашел что сказать…
        Но тут заговорил Корабль:

«У нас гость. Спустился с холмов и ждет возле трапа. Надо бы выйти к нему. Однако будьте настороже, соблюдайте правила безопасности и захватите личное оружие. Судя по его виду, субъект препротивный».
        Глава 5

        Гость остановился футах в двадцати от нижнего края трапа и ждал не шевелясь, пока Хортон с Никодимусом спустятся к нему. Он был ростом с человека и держался на двух ногах. Однако руки, праздно свисающие по бокам, заканчивались не пальцами, а пучками щупалец. Одежды он не носил. Тело было покрыто скудной линяющей шерстью. Более чем очевидно было, что это самец. Голова представляла собой попросту голый череп. Она не ведала ни волос, ни меховой опушки, кожа туго обтягивала костный остов. Мощные челюсти выпячивались, образуя здоровенное рыло. Верхние резцы свисали почти как клыки у допотопных саблезубых тигров Земли. А длинные заостренные уши, понизу прижатые к вискам, выдавались над куполом голого черепа и стояли торчком. И каждое ухо было увенчано ярко-красной кисточкой.
        Как только они спустились до нижних ступенек трапа, странное существо возвестило голосом гулким как барабан:

        - Приветствую вас на этой хреновой планете…

        - Черт побери,  - выпалил пораженный Хортон,  - откуда ты знаешь наш язык?

        - Я усвоил язык от Шекспира,  - ответило существо.  - Шекспир обучил меня ему. Но Шекспир ныне умер, и мне его безмерно недостает. Без него я вполне безутешен.

        - Постой, ведь Шекспир жил в глубокой древности, и откуда же…

        - Отнюдь не тот, что в древности,  - ответило существо.  - Хоть он тоже не был молод, в нем жила болезнь. Шекспир утверждал, что он человек. И был весьма похож на тебя. Делаю вывод, что и ты человек, а другой, что с тобой, не человек, хоть у него имеются человеческие черты.

        - Ты прав,  - заявил Никодимус,  - Я не человек, но почти един с человеком. Я друг человека.

        - Тогда прекрасно!  - возрадовалось существо.  - То есть просто замечательно! Потому что я был этим самым другом для Шекспира. Лучший друг, какой у меня был во все времена,  - так говорил Шекспир. Мне его, несомненно, недостает. Я восхищен им чрезвычайно. У него было столько умений. Одного он не умел - выучить мой язык. Так что пришлось мне вольно-невольно выучиться его языку. Он говорил мне о больших судах, несущихся с грохотом в пространстве. Так что, услышав ваш грохот, я поспешил быстро, как мог, в надежде, что сюда пожаловали люди Шекспира.
        Хортон обернулся к Никодимусу:

        - Тут что-то не сходится. Не мог человек забраться в такую космическую даль! Конечно, Корабль валял дурака, тормозил у разных планет, и это съело порядочно времени. И все равно мы почти в тысяче световых лет от Земли…

        - А может, на Земле,  - возразил Никодимус,  - уже построены лучшие корабли, летающие во много раз быстрее скорости света? Мы барахтались в космосе, а тем временем многие корабли опередили нас. Выходит, как это ни удивительно…

        - Вы двое рассуждаете о кораблях,  - перебило существо.  - Шекспир поведал мне о кораблях, однако ему корабль был не нужен. Он прибыл через туннель.

        - Послушай,  - не выдержал Хортон, начиная сердиться,  - попытайся говорить потолковее. Что это за туннель, что ты имеешь в виду?

        - Разве тебе неизвестен туннель, проложенный среди звезд?

        - Никогда о нем не слышал,  - сказал Хортон.

        - Погодите,  - предложил Никодимус,  - попробуем вернуться назад и начать по порядку. Правильно ли я понял, что ты уроженец этой планеты?

        - Уроженец?

        - Да, я сказал - уроженец. Спрошу иначе. Ты местный? Это твоя родная планета? Ты здесь родился?

        - Ни в коем разе!  - воскликнуло существо с пылом,  - Будь моя воля, я б на этой планете помочиться побрезговал! Не задержался бы здесь на самое малое время, выпади мне шанс выбраться отсюда. Затем я и поспешал, чтоб выторговать себе возможность отбыть вместе с вами обоими, когда вам придет пора улетать.

        - Значит, ты очутился здесь так же, как Шекспир? Через туннель?

        - Разумеется, через туннель. Как бы иначе мог я сюда попасть?

        - Тогда и расстаться с планетой должно быть легче легкого. Ступай в этот самый туннель и отбывай восвояси.

        - Не могу,  - захныкало существо,  - Треклятый туннель вышел из строя. Совершенно разладился. Работает только в одну сторону. Сюда доставляет охотно, отсюда не хочет нипочем.

        - Ты же сказал, что туннель проложен среди звезд. У меня сложилось впечатление, что он ведет ко многим звездам.

        - К такому их числу, что разум не в силах сосчитать, но здесь ему требуется починка. Шекспир пытался, и я пытался, но мы не могли его поправить. Шекспир молотил по нему кулаками, пинал его ногами, кричал на него и обзывал ужасными именами. Однако туннель все равно не работает.

        - Если ты не с этой планеты,  - вмешался Хортон,  - то, может, скажешь нам, кто ты такой?

        - Охотно. Все очень просто - я Плотояд. Вы двое знаете плотоядов?

        - Это пожиратели иных форм жизни.

        - Я Плотояд,  - объявило существо,  - и очень тем доволен. Горд тем, что такова моя природа. Среди звезд живут многие, кто смотрит на плотоядов с неудовольствием и ужасом. Они ошибочно полагают, что поедать других живущих неправильно, недостойно. И даже говорят, что это жестоко, а я утверждаю, что жестокости нет. Быстрая смерть. Чистая смерть. Свободная от страданий. Куда предпочтительней недугов и старости.

        - Хорошо-хорошо,  - перебил Никодимус,  - Нет нужды продолжать. Мы не имеем ничего против плотоядных.

        - Шекспир говорил, что человек тоже плотояд. Но не настолько, как я. Шекспир делил со мной мясо тех, кого я убивал. Мог бы убивать сам, но не с такой ловкостью, как я. Я рад был убивать для Шекспира.

        - Нетрудно догадаться,  - ввернул Хортон.

        - Ты здесь один?  - спросил Никодимус.  - Здесь нет других таких же, как ты?

        - Я одинок,  - подтвердил Плотояд,  - Прибыл сюда потаенным образом. Никому о том не проболтался.

        - А этот твой Шекспир тоже прибыл сюда потаенным образом, как и ты?  - спросил Хортон.

        - Были безнравственные существа, жаждущие его отыскать, дабы обвинить в том, что он якобы нанес им вред. И он не желал, чтобы его отыскали.

        - Но теперь Шекспир умер?

        - О да, он умер, не сомневайтесь. Я его съел.

        - Что-что?

        - Только и исключительно плоть,  - сообщил Плотояд.  - Весьма старался не есть костей. И не возражаю поведать, что плоть у него оказалась жесткой и жилистой и пахла не так, как я люблю. У Шекспира был неприятный привкус.
        Никодимус поспешил вмешаться и сменить тему.

        - Мы будем рады,  - заявил он,  - пойти к туннелю вместе с тобой и посмотреть, нельзя ли его починить.

        - Вы согласны предпринять это дружбы ради?  - спросил Плотояд, вне себя от признательности,  - Я питал надежду, что вы поступите так и именно так. Вы можете починить треклятый туннель?

        - Пока не знаю,  - сказал Хортон.  - Но посмотреть можно. Я ведь не инженер…

        - Я,  - заявил Никодимус,  - могу стать инженером.

        - Черта с два,  - сказал Хортон.

        - Мы посмотрим, что можно сделать,  - повторил безумец в облике робота.

        - Значит, все решено и условлено?

        - Можешь на нас рассчитывать,  - заявил Никодимус.

        - Хорошо,  - откликнулся Плотояд.  - Тогда я покажу вам древний город и…

        - Тут есть древний город?

        - Я выразился преувеличенно,  - сказал Плотояд.  - Позволил, чтобы радость по поводу починки туннеля отвлекла меня. Может быть, не вполне город. Может быть, лишь сторожевая застава. Очень древняя, вся развалилась, но, может быть, вам интересно. Однако сейчас я должен идти. Звезда спускается низко. Когда на эту планету падает темень, лучше находиться под крышей. Счастлив встретить вас. Счастлив, что прибыли люди Шекспира. Привет и прощайте! Увижу вас утром, и туннель да починится…
        Он круто повернулся и рысцой устремился к холмам, ни разу не бросив взгляда назад. Никодимус задумчиво покачал головой.

        - Тут много загадок,  - заявил он.  - Много пищи для размышлений. Много вопросов, которые предстоит выяснить. Но сперва я должен приготовить вам ужин. Вы вышли из холодного сна достаточно давно, чтобы принять еду, не подвергая себя опасности. Добротную, питательную еду, только для начала совсем немного. Сдерживайтесь, не будьте прожорливы. Входите в норму постепенно.

        - Погоди-ка минуточку, черт тебя побери,  - сказал Хортон.  - Ты не находишь, что сперва должен мне кое-что растолковать? Чего ради, например, ты решил отвлечь меня, когда увидел, что я собираюсь расспросить это чучело о съедении человека по кличке Шекспир, кто б он на самом деле ни был? И что ты имел в виду, утверждая, что можешь стать инженером? Ты же чертовски хорошо знаешь, что никакой ты не инженер,

        - Всему свое время,  - ответил Никодимус.  - Как вы справедливо отметили, нужно объясниться. Но прежде всего вам нужно поесть, а солнце уже почти село. Вы слышали совет этого существа, что после захода солнца лучше быть под крышей.
        Хортон фыркнул:

        - Предрассудок. Бабушкины сказки.

        - Бабушкины или не бабушкины,  - заявил Никодимус,  - но пока мы не выясним все доподлинно, разумно руководствоваться местными обычаями.
        Глянув вдаль по-над морем колышущейся травы, Хортон увидел, что горизонт уже рассек солнце надвое. Травяная ширь обернулась сплошным листом мерцающего золота. На глазах Хортона солнце погружалось в это золотое сияние, и по мере погружения небо на западе приобретало болезненный лимон - но-желтый оттенок.

        - Странные световые эффекты,  - отметил он вслух.

        - Хватит, поднимайтесь на борт,  - торопил Никодимус,  - Что бы вы хотели поесть? Предлагаю протертый куриный суп с овощами - как вы к нему относитесь? А потом ребрышки с печеной картошкой…

        - Хорошее меню,  - сказал роботу Хортон.

        - Я дипломированный шеф-повар,  - ответил тот.

        - Интересно, есть такая профессия, которой ты не владеешь? Инженер и шеф-повар. И что еще?

        - О, профессий у меня много. Я могу выступать в разных качествах.
        Солнце зашло, и чудилось, что с неба течет пурпурная дымка. Дымка нависла над желтизной травы, и та немедля окрасилась под старую полированную медь. Горизонт стал черным как смоль, только на месте заката еще виднелся зеленоватый проблеск цвета молодых листьев.

        - Приятно,  - заметил Никодимус, наблюдая за игрой красок,  - очень приятно для глаза.
        Краски стремительно гасли, и с темнотой на планету спустилась прохлада. Хортон стал взбираться по трапу. Но в ту же секунду нечто навалилось на него сверху, схватило его и завладело им. Не то чтобы схватило буквально - не было ровным счетом ничего, чем бы оно могло хватать,  - и все же некая сила повязала его, обволокла и обездвижила. Он пытался бороться с этой силой, но не мог пошевелить ни одним мускулом. Вознамерился крикнуть, но гортань и язык окаменели. И внезапно он оказался нагим, ощутил себя нагим, лишенным не столько одежды, сколько всякой защиты, распростертым и вскрытым так ловко, что любой сокровенный уголок его существа оказался выставленным на всеобщее обозрение. Пришло противное чувство, что его изучают, исследуют, подвергают экспериментам, анализируют. Изучают голенького, освежеванного, распятого, чтоб исследователь мог докопаться до самой тайной его мечты, до последнего чаяния. Словно, мелькнула мысль в закоулках сознания, Бог снизошел с небес и предъявил на него права, быть может заодно определяя, чего он стоит.
        Хотелось удрать и спрятаться, натянуть содранную кожу на тело и отчаянно закутаться в ней, прикрыть ею свое распятое и разверстое убожество, сшить на живую нитку лохмотья человеческой сущности. Но бежать было немыслимо, спрятаться негде, и оставалось лишь стоять столбом и терпеть, что тебя изучают.
        Вокруг ничего не было. Ничто ниоткуда не появлялось. И все же нечто схватило его, обволокло и раздело донага - и тогда он нацелил свой разум на то, чтоб увидеть это таинственное нечто и разобраться, что же оно такое. И как только он сделал такую попытку, ему почудилось, что череп раскололся и мозг выбрался на волю, расширяясь, раскрываясь и впитывая в себя истины, каких никто из людей доселе не постигал. Потом его охватила паника: казалось, мозг расширился до того, что заполнил всю Вселенную, цепляясь шустрыми пальцами мыслей за все непознанное в мерзлом пространстве и быстротечном времени. И на мгновение, только на мгновение, он вообразил себе, что вгляделся в суть конечных целей бытия, укрытую в самых дальних пределах мироздания.
        Затем мозг съежился, кости черепа встали на место, нечто отпустило его. Он пошатнулся и не удержался бы на ногах, если бы не вцепился в перила трапа. Никодимус подскочил, поддержал, осведомился встревоженно:

        - Что случилось, Картер? Что на вас нашло?
        Хортон держался за перила мертвой хваткой, словно они оставались единственной доступной ему реальностью. Тело ломило от напряжения, однако мысль еще сохраняла остатки небывалой остроты, хоть он и сознавал, что острота постепенно тускнеет. С помощью Никодимуса ему наконец-то удалось выпрямиться. Он помотал головой, моргнул раз-другой. Краски на поверхности травяного моря снова переменились. Пурпурная дымка сгустилась в глубокий полумрак. Медный отлив травы смягчился до свинцового оттенка, а небосвод почернел окончательно. В вышине вспыхнула первая яркая звездочка.

        - Что случилось, Картер?  - повторил робот.

        - Ты что, ничего не почувствовал?

        - Что-то такое было,  - ответил Никодимус.  - Что-то пугающее. Стукнуло по мне и соскользнуло. Стукнуло не по корпусу - по мозгу. Будто кто-то замахнулся психическим кулаком, но промазал, только задел мой мозг по касательной.
        Глава 6

        Разум, что некогда был монахом, перепугался, и испуг породил честность. Исповедальную честность, уточнил он для себя, хотя никогда ни на одной исповеди не бывал он так честен, как сейчас.

«Что это?  - спросила светская дама.  - Что такое мы чувствовали?»

«Руку Бога,  - ответил он,  - Руку Бога, коснувшуюся нашего чела».

«Смехотворно,  - объявил ученый.  - Данный вывод не подкреплен ни достоверными данными, ни объективными наблюдениями».

«Какой же вывод делаете вы?» - осведомилась светская дама.

«Никакого,  - ответил ученый,  - Я взял случившееся на заметку, вот и все. Проявление какой-то силы. Возможно, это сила космического порядка. Отнюдь не связанная с данной планетой. У меня сложилось четкое впечатление, что сила не местного происхождения. Однако пока не накопится больше данных, нерационально давать ей какие-то уточняющие характеристики».

«Сущая белиберда,  - объявила светская дама,  - самая жуткая белиберда, какую я слыхивала на своем веку. Наш коллега священник был более убедителен».

«Не священник,  - поправил монах.  - Сколько раз повторял и повторяю снова. Монах. Простой монах. Самый завалящий из всех монахов…»
        И ведь это правда чистой воды, заявил он себе, продолжая честную самооценку. Он был монахом, и никем более. Ничтожнейшим монахом, ополоумевшим от страха смерти. Отнюдь не святым, каким его нарекли, а дрожащим трусом и лицемером, убоявшимся смерти,  - ведь тот, кто боится смерти, просто не может быть святым. Ибо для истинного святого смерть должна означать не конец, а обещание нового начала. А он, оглядываясь назад, знал доподлинно, что ни на миг не мог представить себе смерть иначе, чем конец и небытие.
        И, задумавшись над этим, он впервые признал то, чего не признавал никогда - по неспособности или от недостатка честности: за возможность послужить науке он ухватился именно затем, чтоб избежать страха смерти. Хотя, конечно, он понимал, что купил себе лишь отсрочку, ибо отвратить смерть нельзя, даже став Кораблем. Точнее, нельзя обрести уверенность, что смерть отвращена навсегда. Остается шанс, пусть мизерный,  - ученый и светская дама обсуждали это много веков назад, а он побоялся вступать в дискуссию и промолчал - остается шанс, что спустя тысячелетия они трое, если проживут так долго, станут чистым разумом и ничем, кроме разума. В таком случае, размышлял он, они стали бы бессмертными и вечными в самом точном значении этих слов. Но если этого не случится, им все равно предстоит взглянуть смерти в лицо, так как космический корабль, увы, тоже не вечен. Рано или поздно, по той ли, по другой ли причине, Кораблю суждено превратиться в разбитый, изношенный остов, дрейфующий среди звезд, а со временем даже остов рассыплется в пыль на космическом ветру. Однако, обнадежил себя монах и вцепился в эту
надежду, такого не будет еще долго-долго. Если не изменит удача, Корабль продержится еще очень долго, быть может несколько миллионов лет, и такого срока им троим действительно может хватить на то, чтобы стать чистым разумом,  - конечно, если чистый разум возможен вообще.

«Откуда этот всеподавляющий страх смерти?  - спросил он себя,  - К чему мне раболепствовать перед нею? Я не просто уклоняюсь от смерти, как всякий нормальный человек, а пресмыкаюсь до одержимости, избегая самой мысли о ней. Не потому ли, что я утратил веру в Бога или, быть может, еще хуже - никогда и не постигал веры? Но если так, зачем я стал монахом?»
        И уж начав предаваться честности, он дал себе честный ответ. Он избрал монашество своим занятием (не призванием, а именно занятием) оттого, что страшился не только смерти, но и самой жизни, и тешил себя надеждой, что монашество - легкая работа и к тому же укрытие от мирских тягот, которых он страшился.
        Так или иначе, в отношении легкой работы он ошибся. Монашеская жизнь оказалась отнюдь не легкой, но когда это обнаружилось, он испугался опять - испугался признать свою ошибку, испугался признаться даже себе, что погряз во лжи. И остался монахом, а по прошествии времени неведомо как (вероятно, по чистому стечению обстоятельств) заслужил репутацию монаха набожного и благочестивого и стал объектом полугордости-полузависти со стороны братьев-монахов, хотя кое-кто из них не брезговал подпустить в его адрес едкую, не приличествующую послушникам шпильку. Опять-таки непонятно почему, но с годами слух о нем ширился и достигал все большего числа людей - не потому, что он сделал нечто особенное (ибо, по правде говоря, делал он очень мало), а в силу идеи, которую он якобы отстаивал, в силу избранного им пути. Ныне, размышляя обо всем происшедшем, он спрашивал себя, не было ли тут недоразумения - его благочестивость проистекала не от набожности, как все почему-то думали, а попросту от страха и от намеренного самоуничижения, которое, в свою очередь, являлось следствием страха. Трусливая мышь, сказал он себе,
провозглашенная святой мышью именно вследствие своей трусости.
        И как ни парадоксально, он в конце концов стал Символом Веры в материалистическом мире, и некий писатель, взявший у него интервью, назвал его человеком средневековья, уцелевшим до нынешних времен. Интервью было напечатано в журнале с большим тиражом и к тому же подготовлено человеком впечатлительным, не постеснявшимся ради пущего эффекта кое-что слегка приукрасить,  - и образ, выписанный интервьюером, дал толчок к тому, что два-три последующих года вознесли его к славе: вот-де простой человек, у которого хватило душевного прозрения вернуться к основам веры и отстаивать ее от лихих наскоков гуманистической мысли.
        Он мог бы стать настоятелем, подумалось не без внезапной гордости, а то и подняться еще выше. Ощутив приступ гордости, монах сделал усилие отогнать ее - усилие слабенькое, почти символическое. Ибо гордость, рассудил он ныне, гордость и запоздалая честность - вот и все, что от него осталось. Когда прежнего настоятеля призвал Господь, монаху дали понять разными непрямыми средствами, что он может стать преемником усопшего. Но он убоялся снова, на сей раз сана и связанной с ним ответственности, и слезно просил не трогать его, оставить в простенькой келье и с простенькими обетами. Поскольку монашеский орден весьма дорожил им, прошение было удовлетворено. Хотя ныне, проникнувшись честностью, он позволил себе подозрение, возникавшее и прежде, только он подавлял свое подозрение и не формулировал в открытую. А что, если прошение было удовлетворено не потому, что орден так уж дорожил им, а потому, что знал его подноготную и понимал, что настоятель из него получится никудышный? Более того: что, если само предложение было вынужденным - о нем много писали, его восхваляли выше некуда и тем самым поставили орден
перед необходимостью хотя бы выступить с таким предложением? И что, если, едва он отказался от сана, по всему монастырю разнесся единодушный вздох облегчения?
        Страх, страх, страх. Теперь-то он сознавал, что был затравлен страхом - если не перед смертью, то перед жизнью. А может, в конце-то концов страшиться было и нечего? Всю жизнь он стращал себя - а может, не было предмета для страхов? Более чем вероятно, что в великий пожизненный страх его вогнала лишь собственная неполноценность и скудость разума.

«Я по-прежнему думаю как человек из плоти и крови,  - уличил он себя,  - а не как мозг вне тела. Плоть до сих пор цепляется за душу, и кости не истлели…»
        А ученый между тем продолжал разглагольствовать.

«В особенности надлежит воздержаться от того,  - поучал он,  - чтобы автоматически расценивать недавнее проявление как имеющее мистическую или религиозную основу».

«Просто явление природы»,  - объявила светская дама, всегда расположенная к компромиссу.

«Мы должны твердо усвоить,  - изрек ученый,  - что во Вселенной нет простых явлений. Ни одно явление нельзя отбросить походя, без обдумывания. В любом происшествии есть определенный научный смысл. Есть вызвавшая его причина, и, можете быть уверены, со временем проявятся и следствия».

«Желал бы я,  - сказал монах,  - судить обо всем с такой же уверенностью в себе».

«А я желала бы,  - объявила светская дама,  - чтоб мы вообще не садились на этой планете. Нервотрепное местечко».
        Глава 7


        - Сдерживайте себя,  - посоветовал Никодимус,  - Не ешьте слишком много. Куриный супчик, ломтик жаркого, половинку картофелины. Должны же вы понять, что ваш желудок бездействовал сотни лет. Вне сомнения, он был заморожен и не подвержен износу, но даже при этом его надо щадить и дать ему время прийти в форму. Через несколько дней вы сможете кушать, как бывало.
        Хортон пожирал еду глазами.

        - Откуда такие припасы?  - требовательно спросил он,  - Ведь, ясное дело, ты не мог приволочь их с Земли…

        - Я забыл объяснить,  - ответил робот,  - Вы, конечно, не можете этого знать. У нас на борту самая совершенная модель конвертора материи, какая существовала к моменту нашего отлета.

        - Выходит, ты просто-напросто швырнул в воронку лопату песка?

        - Ну, не совсем так. Не столь примитивно. Но в принципе верно.

        - Погоди-ка минутку,  - опомнился Хортон,  - Тут что-то не так. Я не припоминаю никаких конверторов материи. Правда, шли разговоры о подобных устройствах и была надежда, что удастся собрать прототип, но, насколько я помню…

        - Есть определенные вещи, сэр,  - перебил Никодимус как -то слишком поспешно,  - вам неизвестные. Взять хотя бы тот факт, что после вашего погружения в холодный сон мы стартовали не сразу.

        - Ты имеешь в виду, что была отсрочка?

        - Ну да. По правде говоря, довольно значительная.

        - Черт побери, не пытайся навести тень на плетень. Что значит значительная?

        - Ну, примерно лет пятьдесят.

        - Лет пятьдесят? Почему так долго? Зачем понадобилось загнать нас в холодный сон, а потом выдерживать пятьдесят лет?

        - Торопиться с отлетом не было особой нужды,  - отвечал Никодимус.  - Расчетное время реализации проекта было столь велико - ведь до возвращения первых кораблей, нашедших пригодные для жизни планеты, должно было пройти лет двести, если не больше,  - что задержка в пять десятилетий не казалась чрезмерной, если за это время удалось бы разработать системы, увеличивающие шансы на успех.

        - Например, конвертор материи?

        - Да, конвертор - одна из таких систем. Конечно, можно бы обойтись и без него, но он из разряда удобств, увеличивающих коэффициент безопасности. Еще более важными представлялись некоторые элементы конструкции самого корабля - если бы их удалось реализовать…

        - И удалось?

        - По большей части, да,  - отвечал Никодимус.

        - Но нас никто не предупреждал ни о каких отсрочках!  - воскликнул Хортон.  - Ни нас, ни другие экипажи, проходившие подготовку вместе с нами. Если бы кто-нибудь из любого экипажа прослышал об этом, нам бы непременно шепнули словечко…

        - Вам,  - отвечал Никодимус,  - не было нужды знать об этом. В противном случае с вашей стороны могли бы последовать неоправданные и нелогичные возражения. И представлялось важным, чтоб экипажи были в полном порядке к моменту, когда корабли будут готовы взять старт. Видите ли, все вы были люди особенные. Возможно, вы помните, с какой тщательностью вас подбирали.

        - Еще бы не помнить! Бесконечные компьютерные проверки на факторы выживаемости. Измерения психологических характеристик - снова, и снова, и снова. Физические тренировки, измотавшие нас к чертовой матери. А потом нам засадили в мозги эту телепатическую хреновину, чтоб общаться с Кораблем, и это оказалось муторнее всего остального. Ясно помню - прошло много месяцев, прежде чем мы выучились обращаться с этой штукой как следует. Но к чему было затевать такие хлопоты, если потом нас засунули на хранение в морозильный шкаф? Мы могли бы просто подождать.

        - Иного выхода не было,  - сообщил Никодимус,  - вы же старели с каждым годом. При подборе экипажей одним из факторов был возраст - вы должны были уйти в полет не то чтоб молодыми, но и не слишком старыми. Посылать в космос стариков толку мало. А как только вы заснули холодным сном, то перестали стареть. Время уже не имело для вас значения - в состоянии холодного сна вы не ощущали времени. Таким образом экипажи содержались в полной готовности, и все их индивидуальные способности и умения не потускнели за годы, которые ушли на доводку технических мелочей. Корабли-то могли стартовать и сразу после того, как вас заморозили, но за пятьдесят последующих лет шансы на успех значительно выросли - и для кораблей, и для вас лично. Систему поддержания деятельности мозга довели до совершенства, какое в ваше время считалось недостижимым. Связь между индивидуальным мозгом и Кораблем стала более эффективной и чуткой, почти застрахованной от неполадок. Да и сама технология холодного сна претерпела улучшения.

        - Твой рассказ вызывает у меня двойственные чувства,  - сказал Хортон,  - Хотя догадываюсь, что для меня теперь пятьдесят лет больше или меньше - значения не имеет. Раз уж не дано дожить в своей эпохе, то, наверное, все равно, когда дожить. Сокрушаюсь я о другом - о том, что остался один. У меня, похоже, были недурные перспективы с Элен, да и двое других мне нравились. Надо думать, во мне живет еще и чувство вины за то, что они погибли, а я уцелел. Ты, по собственным твоим словам, спас меня потому, что я находился в камере номер один. Если бы не это, уцелел бы кто-то другой, а я был бы мертв.

        - Вы не должны ощущать вины,  - увещевал Никодимус.  - Если искать тут виновных, то виновен я, но я не знаю за собой вины, поскольку логика говорит мне, что я не был способен на большее и действовал на пределе возможностей, отпущенных современной техникой. А вы не принимали в этом никакого участия. Вы не могли ничего сделать и не несете ответственности за чужое решение.

        - Знаю, знаю. И все равно невольно думаю, что…

        - Кушайте суп,  - перебил Никодимус,  - А то жаркое остынет.
        Хортон съел ложку супчика и похвалил:

        - Вкусно.

        - Конечно вкусно. Я же сказал, что могу быть квалифицированным шеф-поваром.

        - Можешь быть поваром? Странная манера излагать свои мысли. Ты или повар, или не повар. А ты твердишь, что можешь быть поваром. Точно так же ты заявлял, что можешь стать инженером. Не что ты инженер, а что можешь им стать. Сдается мне, друг мой, что ты многовато на себя берешь. Чуть раньше ты прозрачно намекал, что был еще и умелым техником холодного сна.

        - Но я выражаюсь совершенно точно!  - вознегодовал Никодимус.  - Именно так и обстоит дело. Сейчас я шеф-повар, но могу быть инженером, или математиком, или астрономом, или геологом…

        - Тебе нет нужды становиться геологом. В экспедиции уже есть геолог - это я. Элен была биологом и химиком…

        - А может, когда-нибудь нам понадобятся два геолога,  - заявил Никодимус.

        - Не болтай ерунду,  - отрезал Хортон,  - Ни человек, ни робот не могут иметь сразу столько профессий, сколько, по твоим словам, ты приобрел или можешь приобрести. Каждая из них требует многих лет изучения, а пока учишь новые предметы и овладеваешь новой специальностью, волей-неволей забываешь что-нибудь из того, что знал прежде. Да больше того - ты же обыкновенный домашний робот без всякой специализации. Взгляни фактам в лицо - объем твоего мозга невелик, система реакций относительно примитивна. Корабль сказал, что тебя взяли в полет именно потому, что твоя конструкция очень проста и в тебе почти нечему выйти из строя.

        - И все это более или менее справедливо,  - согласился Никодимус,  - Я таков, как вы описали. Сбегай да принеси - я не пригоден, пожалуй, ни на что большее. Объем мозга у робота-слуги и впрямь невелик. А если у меня не один мозг, а два или три…
        Хортон швырнул ложку на стол.

        - Ты спятил! Так не бывает!

        - Нет, бывает,  - спокойно ответил Никодимус.  - У меня сейчас два мозга - прежний стандартный, тупой мозг слуги и мозг шеф-повара, а если бы я захотел, то мог бы прибавить еще один, только не знаю, какого рода мозг хорошо сочетался бы с мозгом повара. Быть может, мозг врача-диетолога, но такого мозга в комплекте не обнаружилось.
        Хортон сумел сдержать себя, хоть это стоило ему немалых усилий.

        - Давай-ка начнем сначала,  - предложил он,  - Объясняй с азов и не торопись, чтобы мой дурной человечий мозг поспевал за тобой.

        - Это все пятьдесят лет,  - заявил Никодимус.

        - Какие пятьдесят лет, черт возьми?

        - Пятьдесят лет отсрочки после того, как вас заморозили. Если люди возьмутся за дело целенаправленно, то за такой срок можно добиться многого и в теории, и на практике. Вы тренировались с весьма хитроумным роботом - с шедевром человекоподобия, самым совершенным из всех когда-либо созданных, не так ли?

        - Твоя правда,  - сказал Хортон.  - Помню его ясно, словно это было вчера…

        - Для вас,  - заметил Никодимус,  - только вчера. Что с тех пор прошла тысяча лет - для вас звук пустой.

        - Порядочный был паршивец,  - вспоминал Хортон.  - Сухарь и зануда. Знал втрое больше нашего, а умел в десять раз больше. И обожал давать нам это понять самым гнусным способом, вежливо и елейно. Так елейно, что и не подкопаешься. Да все мы в глубине души ненавидели его, мерзавца, лютой ненавистью!

        - Вот видите!  - торжествующе воскликнул Никодимус.  - Это не могло продолжаться. Создалась ситуация поистине нетерпимая. А если б его послали с вами в полет? Только подумайте о бесконечных трениях, о неизбежном столкновении характеров! Вот почему с вами я, а не он. Его оказалось невозможно использовать. Непременно нужен был смиренный олух вроде меня, робот, каким вы привыкли помыкать, не возражающий, чтоб им помыкали. Но простой смиренный олух вроде меня оказался бы неспособен без посторонней помощи прыгнуть выше собственной тупой головы - а в экспедиции возможно всякое. Вот они и напали на идею дополнительных мозгов, которые можно подключать к неповоротливому мозгу вроде моего основного.

        - Значит, у тебя есть целый короб дополнительных мозгов, которые тебе остается только включать по мере надобности?

        - Это не совсем мозги,  - пояснил Никодимус.  - Они называются «трансмоги», хоть я и не знаю почему. Кто-то мне однажды говорил, что это сокращение от слова
«трансмогрификация»[В позднем средневековье этим мудреным словом обозначали чудесные превращения, метаморфозы. (Здесь и далее примеч. пер.)] . Существует такое слово?

        - Понятия не имею,  - ответил Хортон.

        - Ну и ладно,  - заявил Никодимус,  - Короче, в моем распоряжении есть трансмог шеф-повара, трансмог врача, трансмог биохимика - в общем, идея вам понятна. И в каждом трансмоге записан полный курс соответствующего колледжа. Как-то раз я пересчитал их все, да запамятовал, сколько получилось. Дюжины две, наверное.

        - Выходит, ты и в самом деле можешь починить туннель, о котором толковал Плотояд?

  - Не поручусь,  - признался Никодимус,  - Я же не знаю, что там заложено в трансмог инженера. Есть столько видов инженерии - инженер-химик, инженер-механик, инженер-электрик…

        - По крайней мере, ты наверняка получишь общеинженерную подготовку.

        - Обязательно. Но ведь не исключается, что туннель, о котором говорил Плотояд, построили не люди. Вряд ли людям хватило бы времени…

        - А может, и хватило? У них же была почти тысяча лет, а за такой срок можно успеть очень многое. Вспомни, сколько нового наворотили за пятьдесят лет, про которые ты рассказывал.

        - Знаю. Возможно, вы правы. Возможно, они решили, что хватит полагаться только на корабли. Если бы люди полагались только на корабли, они не могли бы уже сегодня очутиться так далеко в пространстве, и…

        - Могли, если превысили скорость света. А если превысили, то дальше, может статься, нет никакого предела. Достаточно взять световой барьер - и пожалуйста, летайте себе быстрее света во сколько угодно раз…

        - Не думаю, что они сумели построить сверхсветовые корабли,  - заявил Никодимус,  - С тех пор как меня включили в проект, я наслушался разговоров на эту тему. И ни у кого не было никакой отправной точки, не было даже отдаленного представления о том, с чего начинать. Гораздо вероятнее, что люди высадились на какой-то планете, не столь отдаленной, как наша, обнаружили там один из туннелей и теперь пользуются им.

        - Ну, положим, пользуются не только люди.

        - Нет, не только. Это совершенно очевидно хотя бы по Плотояду. А сколько еще рас путешествует по туннелям, немыслимо и гадать. Но что делать с Плотоядом? Если мы не сумеем наладить туннель, он захочет лететь вместе с нами.

        - Только через мой труп.

        - Знаете, я в общем разделяю ваши чувства. Он неотесанный тип, и погрузить его в холодный сон будет серьезной проблемой. Кроме того, прежде чем рискнуть, пришлось бы изучать его биохимию.

  - Ты напомнил мне о том непреложном факте, что мы не возвращаемся на Землю. Но какая в том выгода? Может, ты знаешь, куда все-таки Корабль держит путь?

        - Нет, не знаю. Разумеется, мы обсуждали это наряду с прочими темами. Уверен, что Корабль не пытался ничего от меня утаить. У меня такое чувство, что Корабль сам толком не решил, что делать дальше. Кажется, просто лететь и лететь и осматривать все, что по дороге. Вы, конечно, отдаете себе отчет, что при желании Корабль не затруднится подслушать все, о чем мы тут говорим.

        - Меня это не беспокоит,  - отозвался Хортон.  - Сложилось так, что все мы попали сейчас в одну мышеловку. Причем ты на много больший срок, чем отпущено мне. И мне уж в любом случае придется цепляться за эту мышеловку до конца моих дней - у меня просто нет другой жизненной базы. Я в тысяче лет от дома и на тысячу лет отстал от нынешних землян. Корабль, несомненно, прав в своем утверждении, что, вернись я на Землю, я оказался бы ни к чему не годен. Конечно, я соглашаюсь с этим теоретически, а в глотке все равно встает ком. Будь со мной трое остальных, все, наверное, выглядело бы по-другому. Мной владеет чувство чудовищного одиночества.

        - Вы не одиноки,  - заявил Никодимус,  - С вами Корабль и я.

        - Да, вроде бы. Только я как-то все время забываю об этом.  - Он отодвинулся от стола,  - Ужин был превосходный. Жаль, что ты не мог отведать его вместе со мной. Как ты полагаешь, моему желудку не повредит, если я съем еще ломтик жаркого в холодном виде перед сном?

        - На завтрак,  - заявил Никодимус.  - Если пожелаете, я подам вам ломтик на завтрак.

        - Ладно, так и быть,  - согласился Хортон.  - Но меня, признаться, смущает еще одно. При такой организации, как у вас в экспедиции, зачем вам вообще человек? В эпоху, когда я проходил предполетные тренировки, иметь экипаж из живых людей казалось целесообразным. А сейчас? Ты и Корабль могли бы спокойно справиться с делом и без меня. Коль на то пошло, почему было попросту не выбросить нас на помойку? Зачем понадобилось утруждать себя и загружать нас на борт?

        - Вы стремитесь унизить себя и человечество,  - заявил Никодимус,  - Это не более чем шоковая реакция на то, что вы сегодня узнали. В самом начале казалось существенным загрузить на борт как можно больше научных и технологических знаний, и этого можно было достичь, только взяв с собой людей - носителей знаний. Правда, к моменту старта были найдены иные способы передачи знаний в виде трансмогов, превращающих даже простейших роботов вроде меня в многосторонних специалистов. Тем не менее и при этих условиях мы, роботы, лишены одного фактора - странного фактора человечности, видимо чисто биологического. Его у нас нет, и его не удалось до сих пор воспроизвести никому из конструкторов, никому из робототехников. Вы упоминали о роботе - вашем партнере по тренировкам - и о том, как вы его ненавидели. Вот что происходит, если конструкторы, совершенствуя роботов, пересекут определенную черту. Вы закладываете высокие потенциальные возможности, но человечность, уравновешивающая эти возможности, отсутствует в принципе - и роботы, вместо того чтобы все более походить на людей, становятся самонадеянными до полной
невыносимости. Вполне возможно, что так и будет всегда. Возможно, человечность - фактор, который нельзя воссоздать искусственно. Экспедицию к звездам можно бы осуществить вполне успешно с роботами и наборами трансмогов на борту, но это была бы уже не человеческая экспедиция, а ведь цель этой и всех других экспедиций - отыскать планеты, где могли бы жить люди Земли. Само собой разумеется, роботы могли бы провести наблюдения и прийти к каким-то решениям, и в девяти случаях из десяти наблюдения были бы точными и решения правильными, а в десятом случае - нет, потому что роботы глядели бы на все вокруг электронными глазами и принимали бы решения электронными мозгами, лишенными этого важнейшего фактора человечности.

        - Твоя речь утешительна,  - произнес Хортон.  - Остается лишь надеяться, что ты не ошибаешься.

        - Поверьте мне, сэр, не ошибаюсь.
        Вмешался Корабль:

«Хортон, пора бы вам на боковую. Поутру к вам заявится Плотояд, и вам надо выспаться».
        Глава 8

        Но сон не приходил.
        Он лежал на спине и пялился в темноту - и темнота низвергала на него необычность и одиночество, ощущения, которые он до этих самых минут не подпускал к себе.

«Только вчера,  - так ведь сказал ему Никодимус.  - Вы заснули холодным сном как бы только вчера, а столетия, что пришли и ушли потом, для вас звук пустой, меньше чем ничего…»

«А ведь действительно,  - подумал он с удивлением и горечью,  - я заснул как бы только вчера. А теперь я один, и остается лишь вспоминать и скорбеть». Скорбеть, лежа в темноте на планете, столь отдаленной от Земли, но для него лично явившейся в мгновение ока. Скорбеть оттого, что родная планета и люди, которых он знал вчера, скрылись в бездне времени.
        Элен мертва, подумал он. Мертва и лежит под суровым сиянием чужих звезд на неизвестной планете незарегистрированного солнца, а кругом громады ледников из замерзшего кислорода на фоне черноты космоса и первобытных скал. Скалы не подвержены эрозии, неизменны тысячами и миллионами лет, и планета в целом неизменна, как сама смерть.
        Они трое вместе - Элен, Мэри и Том. Только его не хватает, и не хватает потому, что волею судеб он оказался в камере номер один, а бестолковый, плоскостопый, придурковатый робот не додумался ни до чего другого, как руководствоваться номерами камер.

«Корабль»,  - позвал он про себя.

«Спите!» - ответил Корабль повелительно.

«Да пошел ты!  - вспылил Хортон,  - Ты не вправе меня баюкать. Ты не вправе указывать, что мне делать. Спите, учишь ты. Расслабьтесь, советуешь ты. Забудьте обо всем, подразумеваешь ты».

«Мы не советовали и не советуем забывать,  - ответил Корабль,  - Воспоминания драгоценны. До той поры, пока в вас не иссякла скорбь, держитесь за воспоминания изо всех сил. И когда вы скорбите, то знайте, что мы скорбим вместе с вами. Ведь мы тоже помним Землю».

«Но ты не хочешь на нее возвращаться. Напротив, планируешь лететь дальше. После этой планеты ты намерен лететь дальше. Что ты рассчитываешь найти? Что ищешь?»

«Узнать об этом заранее невозможно. Мы не рассчитываем ни на что».

«И я полечу с вами?»

«Разумеется,  - ответил Корабль.  - Мы одна компания, и вы неотъемлемая часть ее».

«А планета? У нас есть время осмотреть планету?»

«Спешки нет,  - ответил Корабль,  - В нашем распоряжении все время Вселенной».

«Что это мы почувствовали нынче вечером? Это толика целого? Толика неизведанного, к которому мы стремимся?»

«Спокойной ночи, Картер Хортон,  - сказал Корабль.  - Мы еще поговорим. А сейчас подумайте о чем-нибудь приятном и постарайтесь заснуть».

«О чем же таком подумать?» - спросил он себя. Приятное осталось в прошлом, там, где синее небо с проплывающими по нему белыми облаками, там, где картинный океан ласкает своими длинными пальцами картинный пляж, а тело Элен кажется белее песка, на котором она лежит. Там, где горят костры пикников и ночной ветерок шуршит в листве почти невидимых деревьев. Там, где пламя свечей отражается на белоснежной скатерти, в выставленном на стол мерцающем фарфоре и искрящемся хрустале, и играет чуть слышная музыка, и все вокруг дышит покоем и довольством.
        А здесь где-то в окружающем мраке неуклюже переступает Никодимус, стараясь не шуметь, и сквозь открытый внешний люк издалека доносятся какие-то скрипучие рулады. Наверное, насекомые, сказал он себе. Если, конечно, здесь водятся насекомые.
        Он сделал попытку думать о планете, раскинувшейся за входным люком, но оказалось, что думать о ней невозможно. Она была слишком новой и странной для того, чтобы думать о ней. Зато выяснилось, что он способен вызвать к жизни пугающую картину необъятного безмолвного пространства, отделяющего эту планету от Земли, и перед мысленным взором предстала крошечная точечка Корабля, блуждающая по подавляюще огромному ничто. Не спрашивая
        Хортона, ничто вновь преобразилось в одиночество, и он, тяжело вздохнув, повернулся на бок и зарылся в подушку с головой.
        Глава 9

        Плотояд явился, едва рассвело.

        - Прекрасно,  - возвестил он,  - Вы готовы. Мы двинемся не спеша. Идти недалеко. Перед отбытием я проверил туннель. Туннель не исправился.
        Он повел их вверх по крутому склону холма и сразу же вниз в лощину, такую глубокую и вдобавок заросшую лесом, что на дне еще не рассосалась ночная мгла. Деревья уходили ввысь, стволы в нижней части, футов на тридцать от почвы, были почти лишены ветвей. Лес в общем напоминал земной, хотя, как заметил Картер Хортон, кора выглядела чешуйчатой, а листья - скорее пурпурно-черными, чем зелеными. Под деревьями было почти голо, подлесок практически отсутствовал, лишь кое-где торчали редкие хрупкие кустики. Время от времени среди опавших ветвей перебегали крошечные верткие зверушки, но Хортону так и не выпало случая их рассмотреть.
        На склонах там и сям виднелись скальные обнажения, а когда путники перевалили следующий холм и пересекли узкий, но шумный ручей, на дальнем его берегу их поджидали настоящие небольшие утесы. Плотояд показал им расщелину, тропинка стала еще круче, взобраться наверх удалось с трудом. Утесы, как определил Хортон, были сложены из пегматита. Осадочных напластований не было и в помине.
        Расщелина вывела их на холм, который перешел в гребень повыше двух предыдущих. На верхушке были набросаны валуны, вдоль гребня бежал невысокий скальный уступ. Плотояд опустился на каменную плиту и похлопал по ее поверхности, приглашая человека сесть рядом.

        - Здесь задержимся и переведем дух,  - объявил он,  - Местность сильно пересеченная.

        - Далеко нам еще?  - поинтересовался Хортон.
        Плотояд взмахнул пучком щупалец, служившим ему рукой.

        - Еще два холма,  - объявил он,  - и мы почти пришли. Да, между прочим, уловили вы вечером Божий час?

        - Божий час?

        - Шекспир прозвал его так. Что-то спускается с небес и трогает каждого. Словно там наверху кто-то есть.

        - Да,  - подтвердил Хортон,  - мы это уловили. Ты не можешь объяснить нам, что это такое?

        - Не знаю,  - ответил Плотояд,  - мне оно не нравится. Без спроса заглядывает в нутро. Отворяет все мозги до печенок. Вот почему я покинул вас стремительно. Оно меня нервирует. Лишает сил. Но я вчера промедлил. Оно захватило меня на полдороге.

        - Выходит, ты знал заранее, что оно придет?

        - Оно приходит каждый день. Почти каждый день. Бывает иногда, хоть и неподолгу, что оно не показывается. А потом приходит опять и движется по часам дня. Нынче оно приходит вечерами. Каждый вечер на малое время позже. Движется и днем и ночью. Час меняется, хоть перемена почти незаметна.

        - И это происходило в течение всех лет, что ты здесь?

        - Всех-всех,  - подтвердил Плотояд.  - Оно не оставляет в покое.

        - Ты не догадываешься, что это?

        - Шекспир говорил, оно из космоса. Он говорил - оно вроде как далеко в космосе. Оно приходит, когда точка планеты, где мы есть, поворачивается к некой точке в дальнем пространстве.
        Пока шел разговор, Никодимус бродил по скальному уступу, то и дело наклоняясь и подбирая отдельные каменные осколки. Теперь он гордо направился к Хортону, протягивая штук пять мелких камушков.

        - Изумруды,  - объявил он,  - Освобождены выветриванием и лежат просто так на земле. В основной породе их еще больше.
        Хортон принял добычу, высыпал на ладонь и принялся разглядывать, помогая себе указательным пальцем. Плотояд пододвинулся поближе, наклонился, любопытствуя, и высказался:

        - Красивенькие камни…

        - Нет, черт побери,  - отозвался Хортон.  - Куда лучше, чем камни. Это действительно изумруды,  - Он смерил Никодимуса подозрительным взглядом,  - А ты-то откуда узнал?

        - Я взял трансмог охотника за минералами,  - ответил робот,  - Вставил трансмог инженера, но там еще оставалось место, вот я и добавил трансмог охотника…

        - Охотник за минералами, подумать только! Какого дьявола тебе понадобился такой трансмог?

        - Каждому из нас,  - степенно ответил Никодимус,  - было разрешено включить в комплект один трансмог - увлечение. Для нашего личного удовольствия. Существуют трансмоги филателиста, и шахматиста, и множество других. Но мне подумалось, что трансмог охотника за минералами…
        Хортон вернул робота к вопросу об изумрудах.

        - Ты говоришь, там еще есть?

        - Предполагаю, что здесь целое состояние. Изумрудные копи.
        Плотояд так и вскинулся:

        - Состояние?

        - Он прав,  - сказал Хортон,  - Весь холм может оказаться сплошным месторождением.

        - Эти красивенькие камни имеют ценность?

        - У моего народа имеют, и немалую.

        - Никогда не слышал ничего подобного,  - объявил Плотояд,  - Для меня звучит совершенно безумно. Всего-навсего камни, красивенькие, приятные глазу. Но что с ними делать?  - Он неспешно поднялся на ноги,  - Пора идти дальше.

        - Хорошо,  - согласился Хортон,  - Пойдем дальше.
        И вернул изумруды Никодимусу.

        - Надлежало бы осмотреть все вокруг…

        - Еще успеем,  - сказал Хортон,  - Никуда они не денутся.

        - Надо провести основательную разведку,  - настаивал робот,  - в интересах Земли…

        - Землю можно больше не принимать во внимание,  - сказал Хортон.  - Вы с Кораблем не оставили на этот счет сомнений. Что бы ни случилось, что бы мы ни нашли, Корабль возвращаться не намерен.

        - Вы говорите непостижимо для меня,  - вставил Плотояд.

        - Извини нас,  - успокоил его Хортон.  - Просто небольшая шутка, понятная нам двоим. Не стоит и объяснять.
        Они спустились с холма, пересекли еще одну лощину, потом полезли на новый склон. Передышек больше не было. Солнце поднялось выше и отчасти растопило лесную мглу. Становилось тепло.
        Плотояд двигался вроде бы неуклюже, но шаг его был удивительно быстр и легок. Хортон пыхтел, стараясь не отставать, а Никодимус замыкал шествие. Но на робота Хортон не оборачивался, все его внимание было сосредоточено на идущем впереди: он напряженно соображал, что это все-таки за существо. Дикарь и неряха, на сей счет не может быть двух мнений, но норовистый, нацеленный на убийство и потенциально опасный. Пока что держится достаточно дружелюбно, болтает без конца про своего сердечного друга Шекспира, но держи ухо востро. Вроде бы никаких признаков, что он может изменить добродушию и утратить хорошее настроение. И нет сомнения, что к этому человеку, Шекспиру, дикарь был привязан вполне искренне - а ведь не постеснялся признаться, что сожрал Шекспира. Тревожно. Совершенная загадка, что Плотояд не распознал ценности изумрудов. Кажется невероятным, что разум, каков бы он ни был, неспособен догадаться о стоимости драгоценных камней. Если только нет культур, полностью равнодушных к украшениям.
        Они вскарабкались еще на один холм и стали спускаться, но не в лощину, а в чашеобразную впадину, опять-таки окруженную со всех сторон холмами. И вдруг Плотояд остановился так резко, что Хортон, шедший за ним по пятам, налетел на него.

        - Вот,  - указал Плотояд куда-то,  - Отсюда можно увидеть. Мы почти добрались.
        Хортон взглянул в предложенном направлении, но не разглядел ничего, кроме леса.

        - То, белое?  - спросил Никодимус.

        - Именно,  - радостно откликнулся Плотояд.  - В белизне все и дело. Я держу его чистым и белым, соскребаю траву, что норовит вырасти меж камней, отмываю от пыли. Шекспир называл его греческим. Поведай мне, сэр, или ты, робот, что значит
«греческий»? Я спрашивал у Шекспира, однако он смеялся в ответ. Качал головой и твердил, что это долгая история. Мне кажется иногда, он сам не знал ответа. Просто повторял слово, от кого-то услышанное.

        - Греческий - от имени земного народа, который назывался «греки»,  - сказал Хортон,
        - Греки добились величия много-много веков назад. Здания, построенные в стиле, какой они предпочитали тогда, именуют греческими. Но это очень общее выражение. У греческой архитектуры много особенностей.

        - Построено просто,  - объявил Плотояд,  - Стена, крыша и дверь. Вот и все. Но добротное жилище, должен вам сказать. Не пропускает ни ветра, ни дождя. Ты его еще не видишь?  - Хортон покачал головой,  - Скоро увидишь. Мы прибудем очень скоро.
        Они спустились с холма на дно чаши, и тут Плотояд остановился опять. Показал на тропинку.

        - В эту сторону домой. А в эту, не более двух шагов, к роднику. Желаешь испить доброй водицы?

        - Не откажусь,  - сказал Хортон,  - Марш был утомительный. Не так уж далеко, но все время вверх-вниз.
        Родник бил прямо из склона. Вода собиралась в промоине, выточенной в камне, и стекала по каплям через край, образуя маленький ручеек.

        - Ты пьешь первым,  - предложил Плотояд.  - Ты мой гость. Шекспир учил, что гость получает все первым. Я был гостем Шекспира. Он явился сюда до меня.
        Хортон опустился на колени и, наклонив голову, коснулся губами воды. Она была такой холодной, что обжигала горло. Потом он сел на корточки, а Плотояд встал на четвереньки, припал к воде и принялся не пить, а лакать - как лакал бы кот, подхватывая воду языком.
        А Хортон, сидя на корточках у родника, впервые по-настоящему оценил мрачную красоту окружающего леса. Деревья казались мощными и темными невзирая на яркий солнечный свет. Они не были хвойными и все же напоминали о темных сосновых лесах северных окраин Земли. Вокруг родника и вверх по склону, с которого только что довелось спуститься, росли кустики не более трех футов в высоту, зато броского кроваво-красного цвета. Ни с того ни с сего подумалось, что до самой этой минуты он не замечал ни на одном из растений ни цветов, ни плодов. Он взял эту странность на заметку и решил, выждав момент, навести справки.
        Наполовину одолев подъем по тропинке, он разглядел наконец дом, который давно и безуспешно показывал Плотояд. Дом стоял на бугре посреди небольшой прогалины. И действительно показался Хортону греческим, хоть он никак не был знатоком ни греческой, ни какой-либо иной архитектуры. Маленький дом жестких и простых линий, почти коробочка. Ни портика, ни малейшего изыска - четыре стены, гладкая неукрашенная дверь да крыша с пологими скатами, конек не слишком высоко.

        - Шекспир жил здесь, когда я прибыл,  - сообщил Плотояд.  - Я поселился вместе. Мы жили счастливо здесь. Планета не лучше старой задницы, но счастье светит нам изнутри.
        Они вышли на прогалину и подошли к дому тесной группой. До двери оставался десяток футов, когда Хортон поглядел вверх и неожиданно увидел деталь, прежде не примеченную: линялая ее белизна терялась на фоне белого камня. Теперь он застыл, пораженный ужасом. Над дверью был прикреплен оскаленный человеческий череп.
        Плотояд перехватил его взгляд.

        - Шекспир приветствует нас,  - сообщил он.  - Это череп Шекспира.
        Рассматривая череп зачарованно и боязливо, Хортон обратил внимание, что у Шекспира не хватало двух передних зубов.

        - Трудно было прибить Шекспира там, наверху,  - повествовал Плотояд,  - Плохое для него место, кость выветривается и крошится, однако так он просил. Череп над дверью, учил он меня, кости в мешках повесить внутри. Я выполнил все, как он сказал, хоть задача была прискорбной. Я делал так вопреки себе, но из чувства долга и чувства дружбы.

        - Шекспир сам просил тебя сделать это?

        - Разумеется. Неужели ты думаешь, что я дерзнул бы сам?

        - Право, не знаю, что и думать.

        - Обычай смерти,  - сообщил Плотояд,  - Съесть его точно тогда, когда он умирает. Исполнить обряд в роли священника, сказал он. Я сделал, как он велел. Обещал не подавиться и не подавился. Собрал всю волю и съел, какого бы дурного вкуса он ни был, до последнего хрящика. Обгрыз кости тщательным образом, чтобы на них ничего не осталось. Было больше, чем я хотел. Живот чуть не лопнул, а я ел и не прервался ни на мгновение, пока он не кончился совсем. Сделал все как полагается. Сделал со всей праведностью. Не опозорил своего друга. Я был его другом, единственным на планете…

        - А что, может быть,  - объявил Никодимус,  - Человечество подчас возрождает специфические обычаи. Друг поглощает друга в знак преданности и уважения. Доисторические племена практиковали ритуальный каннибализм - лучшему другу или великому человеку оказывали особую честь тем, что его поедали.

        - Но то доисторические племена,  - возразил Хортон,  - Никогда не слышал, чтобы в нынешнюю эпоху…

        - Миновала тысяча лет,  - напомнил Никодимус,  - с той поры, как мы были там, на Земле. Время более чем достаточное для развития любых самых странных верований. Возможно, доисторические племена знали что-то, чего мы не знаем. Возможно, в ритуальном каннибализме была своя логика, и за последнюю тысячу лет ее открыли заново. Даже если логика извращена, в ней могут быть привлекательные черты.

        - Ты говоришь,  - встревожился Плотояд,  - что у твоей расы нет такого обычая? Тогда я не понимаю…

        - Тысячу лет назад не было, а сейчас, возможно, и есть.

        - Тысячу лет назад?

        - Мы покинули Землю тысячу лет назад. Даже не исключается, много раньше, чем тысячу лет назад. Нам неизвестна математика растяжения времени. Может статься, прошло много больше, чем тысяча лет.

        - Но ни один человек не живет тысячу лет!

        - Верно, но я спал холодным сном. Мое тело было заморожено.

        - Заморожено - значит мертвое.

        - Нет, не мертвое, если заморозить умеючи. Когда-нибудь я объясню подробнее.

        - Вы двое не думаете обо мне плохо оттого, что я съел Шекспира?

        - Разумеется, нет,  - ввернул Никодимус.

        - Прекрасно, что нет,  - объявил Плотояд,  - А то бы вы не взяли меня с собой, когда вам придет пора улетать. Самое сокровенное мое желание - удалиться с этой планеты скороспешно, как только сумею.

        - А вдруг нам удастся починить туннель?  - напомнил Никодимус.

        - Если да, ты сможешь покинуть планету по туннелю.
        Глава 10

        Туннель был десять футов на десять - квадрат зеркальной тьмы, врезанный в небольшую скалу, которая выдавалась вверх из скального же основания совсем неподалеку от греческого домика, чуть ниже по склону. Между домиком и этой скалой бежала тропа, протоптанная до камня и даже, казалось, углубленная в самый камень. Когда-то в прошлом здесь, по-видимому, ходили много и часто.

        - Когда он работает,  - Плотояд указал жестом на зеркальную тьму,  - он не черный, а ослепительно белый. Войдешь в него, и второй шаг выведет куда-нибудь в другое место. Теперь идешь, а он пихается. Нельзя подойти. Там ничего нет, а все равно пихается.

        - Но при пользовании туннелем,  - сказал Хортон,  - я имею в виду, если он работает и может куда-то вывести, как определить, куда именно он выведет?

        - Определить никак нельзя,  - ответил Плотояд,  - Когда -то, может быть, путник заказывал, куда ему надо, но не сейчас. Вон там, рядом,  - он помахал щупальцами,  - есть такой механизм, контрольный ящик называется. Когда-то, может быть, с помощью ящика выбирали нужное направление, а сейчас никто не помнит, как с ним обращаться. Только ведь это на самом деле не важно. Не понравилось там, где высадился, шагай назад в туннель и попадешь в другое место. Может, не с первого раза, но всегда попадешь куда-нибудь, где понравится. Я бы рад убраться отсюда куда угодно.

        - Звучит не вполне логично,  - заявил Никодимус.

        - Конечно нелогично,  - подхватил Хортон,  - Должно быть, вся система пошла наперекосяк. Никто в здравом уме не станет строить неизбирательную транспортную сеть. Этак понадобятся века и века, чтоб добраться до места назначения,  - если тебе повезет и ты доберешься до него вообще.

        - Хорошо зато,  - безмятежно заметил Плотояд,  - для того, кто хотел бы уклониться от неприятностей. Никому, и даже тебе самому, неведомо, куда занесет. Погоня видит, как ныряешь в туннель, ныряет следом, а он берет и доставляет их в другое место, нежели тебя.

        - Ты знаешь это по опыту или строишь догадки?

        - Полагаю, догадки. Кто может знать про то достоверно?

        - Вся система несостоятельна,  - заявил Никодимус,  - если она действует наудачу. Это не путешествие. Это азартная игра, и туннель всегда выигрывает.

        - Но этот туннель никуда не ведет,  - плакался Плотояд.  - Я не привередничаю, куда попасть. Куда угодно, подальше отсюда. Пламенная моя надежда, чтобы вы починили туннель и он забрал бы меня хоть куда-нибудь.

        - Подозреваю,  - сказал Хортон,  - что туннель построили тысячи лет назад, а потом забросили и оставили на несколько веков без присмотра. Перестали ремонтировать, вот он и сломался.

        - Однако это не главное,  - объявил Плотояд,  - Главное - возможно ли для вас починить его?
        Никодимус пододвинулся к контрольному устройству, расположенному у кромки туннеля и утопленному в скалу заподлицо.

        - Не знаю, выйдет ли,  - признался Никодимус.  - Не могу даже прочесть показания приборов, если это приборы. Некоторые выглядят так, будто ими можно управлять, но это тоже не наверняка.

        - Почему бы не попробовать и не посмотреть, что получится?  - предложил Хортон.  - Вреда это точно не принесет. Хуже, чем есть, не будет.

        - Тоже не могу,  - пожаловался Никодимус,  - Не могу до них дотронуться. Похоже, они прикрыты каким-то силовым полем. Толщиной оно, может, с папиросную бумагу, но кладу пальцы на приборы, вернее, думаю, что кладу, а контакта нет. На самом деле я до них не дотрагиваюсь. Чувствую их под пальцами, а притронуться не могу. Будто их покрыли скользкой смазкой.  - Он поднял руку и пристально оглядел ее,  - Но тут и смазки никакой нет…

        - Треклятая штука работает лишь на прибытие,  - скулил Плотояд,  - А должна работать и на прибытие, и на отъезд…

        - Держи себя в руках,  - бросил Никодимус.

        - Ты по-прежнему думаешь, что сумеешь справиться?  - обратился к роботу Хортон.  - Ты сказал, тут силовое поле. Смотри, еще взорвешься. Что ты вообще знаешь о силовых полях?

        - Ничего,  - весело сообщил Никодимус.  - До настоящей минуты я не знал даже, что они существуют. Просто взял и назвал их так. Термин возник у меня в голове сам собой. Я не знаю, что он означает.
        Он достал коробку с инструментами, положил ее наземь и, опустившись на колени, принялся раскладывать ключи и приспособления на скальной тропе.

        - Это вещи для того, чтоб его чинить!  - возликовал Плотояд.  - У Шекспира не было таких вещей. Нет у меня треклятых инструментов, говорил он.

        - Очень бы ему помогло, если б они у него и были,  - заявил Никодимус.  - Мало их иметь, надо еще знать, как ими пользоваться.

        - А ты-то знаешь?  - съязвил Хортон.

        - Вы чертовски правы, я-то знаю,  - заявил Никодимус,  - Я включил трансмог инженера.

        - Инженеры не пользуются инструментами. Ими пользуются рабочие, а не инженеры.

        - Не раздражайте меня,  - заявил Никодимус.  - Довольно мне взглянуть на инструмент и взять его в руки, и мне сразу же все понятно.

        - Ну не могу я смотреть на эту чепуху!  - воскликнул Хортон.  - Я лучше уйду. Плотояд, ты упоминал о развалинах какого-то города. Пойдем-ка осмотрим их.
        Плотояд разволновался.

        - А если ему потребуется помощь? Может быть, кто-то должен подавать ему инструменты. Или понадобится моральная поддержка…

        - Понадобится не просто моральная поддержка,  - заявил робот.  - Понадобится удача большими дозами, и озарение свыше тоже не повредит. Ступайте, осматривайте свой город.
        Глава 11

        Даже при самом пылком воображении назвать это городом было нельзя. Дюжины две зданий, и ни одного большого. Продолговатые каменные постройки имели барачный вид. Располагались они примерно в полумиле от домика, украшенного черепом Шекспира, на невысоком взгорке над стоячим прудом. Меж постройками росли густые кусты, а кое-где и деревья. Отдельные деревья угнездились так близко к стенам, что сдвинули или развалили кладку. По большей части постройки совсем утонули в зарослях, и все же там и сям змеились тропинки.

        - Шекспир прорубил тропинки,  - пояснил Плотояд,  - Он постигал и исследовал, а кое-что приносил домой. Немного и иногда. Когда что-то захватывало его внимание. Он говорил, не подобает тревожить мертвых.

        - Мертвых?

        - Видимо, я выражаюсь чрезмерно и неестественно. Правильнее сказать, ушедших, тех, что удалились. Хотя это тоже звучит неправильно. Можно ли потревожить тех, что удалились?

        - Постройки все одинаковые,  - отметил Хортон,  - Мне они напоминают бараки.

        - Бараки - слово, какого я не постигаю.

        - Дома, где ютилось много людей.

        - Ютилось? Это значит - они тут жили?

        - Верно. Когда-то здесь жили какие-то люди. Торговая фактория, скорее всего. Бараки и склады.

        - Здесь не с кем торговать.

        - Ну хорошо, пусть это были следопыты, охотники, рудокопы. Тут есть изумруды, которые нашел Никодимус. Планета может быть богата залежами драгоценных камней или золотоносным песком. Или пушными зверями…

        - Никаких пушных зверей,  - уверенно заявил Плотояд,  - Только мясные звери. Горстка слабосильных хищников. Ничего, способного внушить страх.
        Несмотря на белизну камня, использованного для кладки, постройки производили убогое впечатление, словно строились просто лачуги. Не приходилось сомневаться, что в свое время здесь расчищали поляну,  - лес пробирался на бывшую поляну, теснил ее, и все-таки поодаль деревья стояли более плотной стеной. А постройки, пусть убогие, возведены были основательно, прочно.

        - Их строили на века,  - заметил Хортон,  - Это не было временное поселение, или, по меньшей мере, его не считали таковым. Странно, что домик, где поселились вы с Шекспиром, поставлен отдельно от остальных. Можно, по-моему, допустить, что он служил сторожевой будкой, чтобы не спускать глаз с туннеля. А эти бараки - вы их обследовали?

        - Только не я,  - заявил Плотояд,  - Они меня отвращают. В них что-то противное. Небезопасное. Войти туда, как угодить в ловушку. Я бы не поборол опасения, что ловушка замкнется за мной и я никогда не выйду наружу. А Шекспир любопытствовал и лазил, к моему беспокойству. Выносил всякие маленькие штучки и восторгался. Хотя, я говорил уже, трогал он очень мало. Повторял, что надлежит оставить для других, которые разбираются.

        - Для археологов?

        - Таково слово, что я искал. Оно неудобное для языка. Шекспир говорил, постыдно портить до археологов. Они познают многое разное там, где мы не познаем ничего.

        - Но ты же упоминал…

        - Маленькие штучки исключительно. Легкие на подъем и, возможно, ценные. Он говорил, негоже отворачиваться, когда состояние плывет в руки.

        - А думал Шекспир о том, что здесь было раньше?

        - Мысли об этом возникали у него часто. Главным образом он спрашивал после тяжких раздумий, не было ли устроено здесь место для злоумышленников.

        - Исправительная колония?

        - Чтоб он применял такие слова, мне не припоминается. Однако он предполагал место, где держат тех, кого в других местах не хотят. Он думал гадательно, не работал ли этот туннель всегда в одну сторону. Никогда в обе стороны, но только в одну. Чтобы кого послали сюда, тот не мог вернуться.

        - А что, предположение имеет смысл,  - сказал Хортон,  - Хоть это и не обязательно. Если туннель забросили в далеком прошлом, он был долгое время без надзора и постепенно сломался. Ты говорил, что, войдя в туннель, ты не знал, куда попадешь, и что двое вошедших подряд могут очутиться в разных пунктах,  - но так не должно быть. Создавать транспортную сеть, действующую без определенной системы, нецелесообразно. При подобных условиях не похоже, что нашлось бы много желающих пользоваться туннелями. Чего я никак не возьму в толк, так это одного: вам-то с Шекспиром зачем вздумалось лезть в туннель?

        - Туннели привлекают тех и только тех,  - жизнерадостно заявил Плотояд,  - кому на все наплевать. Тех, кто лишен выбора и согласен попасть в места, куда никто бы в здравом уме не сунулся. Однако все туннели без исключения ведут на планеты, где можно жить. Где есть воздух дышать. Где не слишком жарко и не слишком холодно. Ни одной такой, где сразу умрешь. Но много планет никчемных. Много планет, где нет никого, а то и никогда не было.

        - У тех, кто создавал туннели, наверное, были причины проложить их на много планет, в том числе и на те, которые ты называешь никчемными. Интересно бы выяснить, что это за причины.

        - Ответа нет ни у кого,  - заявил Плотояд,  - только у тех, кто придумал туннели. Они ушли. Они теперь где-то или нигде. Никому не ведомо, кто они были и где их искать.

        - Но ведь некоторые миры, куда ведут туннели, населены? Населены людьми, я имею в виду…

        - Это воистину так, если есть склонность смотреть на людей широко и не слишком волноваться от их вида. На многих туннельных планетах того и гляди беда. На самой последней, где мне выпало быть перед этой, беда пришла очень скоро, и весьма большая.
        Они неспешно шли по тропинкам, вьющимся меж строениями. И зашли в тупик, тропинка уткнулась в непролазно густой чащобник. Впрочем, нет: она доводила до двери в одно из зданий.

        - Войду,  - решил Хортон и добавил, обращаясь к Плотояду: - Если не хочешь со мной, подожди снаружи.

        - Подожду непременно,  - ответил тот.  - Когда я внутри, у меня ползает по спине и прыгает в животе.
        В здании была темень. А еще сырость, затхлость и озноб, пробирающий до костей. Хортон напрягся, ощутив потребность бежать, вынырнуть вновь на солнечный свет. Все вокруг было чужеродным - это не определялось точно, но чувствовалось. Словно он попал куда-то, куда не имел права попадать, вторгся во что-то, чему следовало оставаться во мраке на веки вечные.
        Поставив ноги как можно тверже, он усилием воли заставил себя остаться, хоть по спине все отчетливее бежали мурашки. Глаза мало-помалу привыкли к темноте, из нее проступили контуры предметов. У стены справа высилось деревянное сооружение, которое не могло быть ничем иным, кроме шкафа. Сооружение обветшало от времени - Хортон не сомневался, что толкни - и обрушится. Дверцы держались на запоре с помощью каких-то деревянных кнопок. Подле шкафа стояла скамья на четырех подпорках, тоже деревянная, с большими трещинами по верху. На скамье виднелось нечто вроде глиняного горшка с треугольным сколом на горловине, возможно кувшин для воды. С другого бока на скамью был поставлен сосуд наподобие вазы, и это уж точно была не глина. Материал был похож на стекло, хотя лежащая повсюду мелкая пыль не давала судить об этом с уверенностью. Неподалеку от скамьи торчал еще один предмет, по всем признакам стул. Четыре ножки, сиденье, наклонная спинка. На спинке висел кусок ткани, формой напоминающий шляпу. А на полу перед стулом лежало, по всей вероятности, блюдо - овал керамической белизны - и на нем кость.
        Некое существо, сказал себе Хортон, сидело на этом стуле с блюдом на коленях - сколько же лет прошло?  - сидело и ело мясо, быть может, обгладывало кость, держа ее в руках или в конечностях, заменяющих руки, и под боком у существа был кувшин с водой, а может, даже с вином. Покончив с костью или съев столько, сколько ему хотелось, существо опустило блюдо на пол и - почему бы нет?  - откинулось на спинку стула и удовлетворенно похлопало себя по набитому брюху. Потом оставило блюдо с костью на полу и ушло, но почему -то не вернулось. И никто не вернулся, а блюдо осталось.
        Хортон застыл в полумраке, завороженно глядя на скамью, стул и блюдо. Чувство чужеродности частично улетучилось: ему открылся кусочек прошлого существ, которым, каков бы ни был их облик, были присущи какие-то элементы человечности, не исключено, общие для всей Вселенной. Может, существо решило устроить себе легкий ужин на сон грядущий - но что случилось после этого легкого ужина?
        Стул, чтобы сидеть на нем, скамья, на которую можно поставить кувшин, блюдо, на котором держали мясо,  - а ваза? Что можно сказать о вазе? Круглая колба с длинным горлышком и широким устойчивым дном. Пожалуй, скорее бутылка, чем ваза, решил Хортон.
        Сделав шаг вперед, он потянулся за вазой, но нечаянно задел шляпу, висящую на спинке стула,  - если это была шляпа. При первом же прикосновении она распалась. В воздухе поплыло невесомое облачко пыли.
        Нащупав вазу-бутылку, Хортон поднял ее и заметил, что на круглой колбе вырезаны какие-то картинки и символы. Крепко взял вазу за горлышко, поднес ее поближе к лицу и стал вглядываться в отделку. Первым в глаза бросилось диковинное существо: оно стояло внутри какой-то загородки с островерхой крышей, увенчанной шариком. Ни дать ни взять, подумал он, как если бы существо забралось в жестяную кухонную коробку, например для чая. А само существо - можно ли считать его гуманоидным или это просто животное, поднявшееся на спичкообразные задние лапы? У него была только одна передняя конечность и тяжелый хвост, задранный вверх под углом к прямостоящему телу. Вместо головы был гладкий пузырь, от которого отходили шесть совершенно прямых линий - три налево, две направо и одна вертикально вверх.
        Поворачивая бутылку (или все-таки вазу?) туда-сюда, он разглядел и второстепенные подробности гравировки. Одна под другой шли две горизонтальные черты, связанные друг с другом частоколом вертикальных черточек. Если это здания, тогда вертикальные черточки, быть может, обозначают столбы, подпирающие крышу? Вокруг виднелось множество закорючек и наклонных овалов, а также короткие ряды меток неправильной формы - возможно, слова на неизвестном языке. А что может означать башня, на верхушке которой расположены три фигуры, смахивающие на лисиц из древних земных легенд?
        Снаружи, с тропинки, раздался зычный зов Плотояда:

        - Хортон, у тебя все в порядке?

        - В полном порядке,  - откликнулся Хортон.

        - Я терзаюсь за тебя. Пожалуйста, выходи. Пока ты остаешься там, я снедаем беспокойством.

        - Ладно,  - сказал Хортон,  - выхожу, не беспокойся.
        Бутылку он не бросил и вышел наружу, держа ее в руках.

        - Ты нашел образчик для интереса,  - отметил Плотояд, поглядывая на трофей с опаской.

        - Да, погляди-ка,  - Хортон поднял бутылку и медленно повернул ее, показывая со всех сторон,  - Здесь изображена какая-то форма жизни, хотя трудно сказать определенно, что это такое.

        - Шекспир находил похожие. Тоже с разными пометами, но не точно такими же. Он тоже мыслил с недоумением и долго, что это есть.

        - Может, это изображение людей, которые жили здесь.

        - Шекспир говорил также, однако уточнил суждение, что это лишь мифы о людях, которые здесь были. Пояснил он мне, что мифы означают расовые воспоминания, события, какие память нередко ошибочно полагает случившимися в прошлом.  - Тут Плотояд беспокойно пошевелился, добавив: - Пошли бы мы назад. Мой живот рычит и требует насыщения.

        - Мой тоже,  - признался Хортон.

        - Имею мясо. Убитое только вчера. Составишь ты мне компанию съесть его?

        - С удовольствием,  - отозвался Хортон.  - У меня есть припасы, но не столь замечательные, как мясо.

        - Мясо еще не очень тухлое,  - объявил Плотояд,  - Завтра пойду убивать опять. Люблю мясо свежим. Потребляю тухлое только по крайней нужде. Полагаю, ты подвергаешь мясо воздействию огня, в точности как Шекспир.

        - Да, я люблю мясо приготовленным.

        - Сухой древесины в достатке, дабы развести огонь. Сложена возле дома, только поджечь. Топка перед домом. Ты ее, полагаю, видел.

        - Да, конечно, я видел на дворе место для костра.

        - А тот, другой? Он тоже потребляет мясо?

        - Он вообще не ест.

        - Непостижимо,  - объявил Плотояд.  - Каким же образом держит он свою силу?

        - У него есть так называемая батарея. Она снабжает его пищей иного рода.

        - Думаешь, твой Никодимус не исправил туннель моментально? Там, около, ты как будто предполагал так.

        - Думаю, что починка может занять определенное время,  - сказал Хортон,  - У Никодимуса не было представления, как устроен туннель, и никто из нас не в состоянии ему помочь.
        Они шли обратно по извилистой тропинке, когда Хортон спросил:

        - Откуда так несет? Словно рядом дохлятина, если не хуже…

        - Это пруд,  - пояснил Плотояд,  - Ты должен был заприметить его.

        - Да, заметил по дороге сюда.

        - Запах совершенно невыносимый,  - объявил Плотояд,  - Шекспир именовал это место
«Вонючий Пруд».
        Глава 12

        Хортон сидел на корточках у огня, надзирая за куском мяса, шипящим на углях. Плотояд, расположившись по другую сторону костра, вгрызался в ломоть, зажатый в щупальцах. Рыло его было испачкано кровью, она ручейками сбегала по шее.

        - Ты не возражаешь?  - справился Плотояд,  - Мой живот страдал чрезвычайно, требуя пропитания.

        - Нисколько не возражаю,  - отозвался Хортон,  - Мой собственный живот получит пропитание через минуту.
        Предвечернее солнце пригревало спину. Жар костра бил в лицо, и Хортон ощутил позабытую радость и комфорт походного лагеря. Костер горел прямо перед фасадом белоснежного домика, со стены весело скалился череп Шекспира. В тишине отчетливо слышалось, как бормочет ручей, бегущий от родника.

        - Когда справимся с едой,  - объявил Плотояд,  - я покажу тебе вещи Шекспира. Я их упаковал бережно. Ты заинтересован их посмотреть?

        - Конечно,  - ответил Хортон.

        - Во многих отношениях,  - продолжал Плотояд,  - Шекспир был назойливый малый, хоть мне он нравился очень. Никогда не уверен, нравился я Шекспиру или нет, хоть полагаю, что да. Мы жили в мире. Работали вместе ладно. Беседовали подолгу. Рассказывали друг другу о многом и разном. Однако я чувствовал неустранимо - он потешается надо мной, хотя зачем ему потешаться, не постигаю. Полагаешь ли ты, Хортон, что я смешной?

        - Ни в коем случае. Тебе, наверное, померещилось.

        - Можешь ли ты сообщить мне, что значит «треклятый»? Шекспир постоянно говорил так, и я впал в привычку вслед за ним. Но никогда не постигал смысла. Вопрошал его, а он не объяснял. Только смеялся надо мной, глубоко внутри себя.

        - У этого слова нет какого-то особого смысла. Обычно нет. Его применяют для выразительности, не придавая этому значения. Просто присловье такое. К тому же в большинстве своем люди пользуются этим словом нечасто. Некоторые пользуются, но большинство воздерживается и вспоминает это слово только при эмоциональной нагрузке.

        - Тогда оно ничего не значит? Всего лишь фигура речи?

        - Совершенно верно.

        - Когда я говорил о магии, он обозвал ее треклятой дурью. Выходит, он не имел в виду особенную разновидность дури?

        - Нет, он имел в виду дурь вообще.

        - Ты тоже полагаешь магию дурью?

        - Я не готов к ответу. Честно говоря, никогда особенно об этом не задумывался. По-моему, если применять магию легкомысленно, она может стать дурью. А возможно, магия - это то, чего вообще никто не понимает. Ты что, веришь в магию? Или даже занимаешься магией?

        - Мой народ разработал за много лет великую магию. Иногда она помогает, иногда нет. Я говорил Шекспиру: давай сложим наши две магии, может быть, вместе они откроют туннель. Тогда он и обозвал магию треклятой дурью. Сказал, нет у него никакой магии. Сказал, магии вовсе нет на свете.

        - Подозреваю,  - заявил Хортон,  - что он выступил предубежденно. Нельзя порицать то, о чем ничего не знаешь.

        - Да,  - согласился Плотояд,  - мой Шекспир вполне мог поступить так. Хоть я и полагаю, он мне лгал. Полагаю, у него была магия. Он имел вещь по имени «книга» и говорил - Шекспирова книга. Книга могла беседовать с ним. Что это, как не магия?

        - Мы называем это чтением,  - пояснил Хортон.

        - Он брал книгу, и она с ним беседовала. Потом он беседовал с ней. Наносил на нее мелкие метки специальной палочкой, которую имел с собой. Я спрашиваю, что он делает, а он только ворчит. Он всегда ворчал мне в ответ. Это значило оставить его в покое и не докучать.

        - Ты сохранил его книгу?

        - Я покажу тебе ее позже.
        Бифштекс поспел, и Хортон принялся за еду.

        - Вкусное мясо,  - похвалил он.  - Что за зверь?

        - Не такой большой,  - отвечал Плотояд,  - Нетрудно убить. Не пробует сражаться. Убегает, и все. Однако лакомый. Много мясных зверей, а этот самый вкусный из всех.
        По тропинке тяжело взобрался Никодимус, прижимая к себе ящик с инструментами.

        - Опережаю ваши вопросы,  - объявил робот,  - Я его не починил.

        - Однако дело продвинулось?  - осведомился Плотояд.

        - Не знаю,  - честно ответил Никодимус,  - Думаю, что догадываюсь теперь, как отключить силовое поле, хоть окончательно я ни в чем не уверен. По крайней мере, стоит попробовать. Главным образом я пытался разобраться, что там, за этим силовым полем. Я делал всевозможные зарисовки, вычертил несколько схем, чтоб получить хотя бы примерное представление, как эта штука устроена. Пожалуй, у меня появились кое -какие соображения, но все они ни к чему, если я не сумею отключить поле. И я, конечно, могу заблуждаться и вообще и в частностях.

        - Но ты не опустил руки?

        - Нет, я продолжу свои попытки.

        - Это хорошо,  - объявил Плотояд и проглотил последний кусище истекающего кровью мяса. Потом добавил: - Спущусь к роднику умыться. Я неряшливый едок. Желаешь, я подожду тебя?

        - Нет,  - отказался Хортон,  - Я умоюсь потом. Видишь, я же съел пока только полбифштекса.

        - Вы да извините меня, пожалуйста,  - произнес Плотояд, поднялся и вприпрыжку понесся по тропке вниз. Человек и робот остались сидеть, провожая его глазами.

        - Как прошел день?  - поинтересовался Никодимус.
        Хортон пожал плечами:

        - Отсюда чуть к востоку есть что-то вроде покинутой деревни. Каменные постройки, совсем заросшие кустарником. Судя по всему, там никто не живет уже много веков. Никакого намека ни на то, почему они были здесь, ни на то, почему ушли. Шекспир, по словам Плотояда, считал, что тут была исправительная колония. Если так, ловко придумано. Раз туннель не работает, не надо волноваться, что кто-нибудь сбежит.

        - А Плотояд не знает, что это были за люди?

        - Не знает. И по-моему, ему наплевать. Он лишен подлинной любознательности. Все, что его интересует,  - это настоящий момент. Кроме того, он боится. Прошлое, по -видимому, пугает его. Мое предположение, что они были гуманоидами, но не обязательно людьми в нашем понимании. Я заходил внутрь одной из построек и нашел там что-то вроде бутылки. Сперва я подумал, что это ваза, но скорее все-таки бутылка.
        Пошарив подле себя, Хортон нашел бутылку и вручил Никодимусу, Робот долго вертел ее в руках.

        - Грубая работа,  - изрек он.  - Картинки способны дать лишь приблизительное представление о действительности. Трудно сказать, что они изображают. А эти значки похожи на письменность…

        - Верно,  - кивнул Хортон,  - и все-таки у них зародилось понятие об искусстве. Что можно расценивать как отличительный признак культуры на подъеме.

        - Все равно,  - заявил Никодимус,  - с изощренной технологией туннелей этот уровень несопоставим.

        - Я не собирался утверждать, что они те самые, кто построил туннели.

        - А Плотояд больше не заикался о том, что присоединится к нам, когда мы будем улетать?

        - Нет. Очевидно, он уверен, что ты сумеешь починить туннель.

        - Лучше ему, пожалуй, этого не говорить, но вряд ли. В жизни не видел такой путаницы на контрольной панели.
        На тропинке показался Плотояд, возвращающийся вперевалку.

        - Теперь я чистый,  - возвестил он,  - Вижу, что ты закончил еду. Понравилось мясо?

        - Мясо восхитительное,  - сказал Хортон.

        - Завтра будет свежее мясо.

        - Пока ты будешь охотиться, мы закопаем то, что осталось,  - сказал Хортон.

        - Нет нужды закапывать. Сбросьте в пруд. Только зажмите плотнее нос, когда пойдете сбрасывать.

        - Ты всегда так поступаешь?

        - Точно,  - подтвердил Плотояд.  - Легкий способ разделаться. В пруду есть пожиратель объедков. Может быть, он счастлив, когда я прихожу и бросаю.

        - Ты видел этого пожирателя?

        - Нет, однако мясо исчезает. Мясо обычно плавает. А если бросить в пруд, не плавает никогда. Значит, его пожрали.

        - А может, потому пруд и воняет? От твоего мяса?

        - Не так,  - возразил Плотояд,  - Вонь всегда одинаковая. Даже перед тем, как бросаешь мясо. Шекспир был здесь до меня и мяса вовсе не кидал. Однако пруд, говорил он, воняет с тех пор, как он прибыл впервые.

        - У стоячей воды может быть запашок,  - сказал Хортон,  - но чтоб такой скверный…

        - А что, если это не совсем вода?  - заявил Плотояд,  - Она гуще воды. Течет как вода, выглядит как вода, но не такая жидкая, как вода. Шекспир обозвал ее супом.
        Длинные тени от стены деревьев на западе подползли к костру, потянулись дальше. Плотояд нахохлился, глянул на солнце, прищурясь.

        - Божий час близится,  - объявил он.  - Пошли бы мы вовнутрь. Под крепкой каменной крышей его можно стерпеть. Не то что на открытом месте. Все равно чувствуется, но камень не пропускает худшего.
        Убранство домика Шекспира было незатейливым. Пол выстилали каменные плиты. Потолок отсутствовал, единственная комната простиралась вверх до крыши. В центре комнаты стоял большой каменный стол, а по стенам на уровне колен шел каменный уступ. Плотояд счел необходимым пояснить:

        - Для сидения и для спанья. А также чтобы класть вещи.
        В дальней части комнаты уступ был заставлен кувшинами и вазами, диковинками, напоминающими статуэтки, и другими безделушками, для которых при первом знакомстве не находилось названия.

        - Из города,  - пояснил Плотояд.  - Предметы, выбранные Шекспиром в городе. Примечательные, возможно, но ценности мало.
        На краю стола торчала оплывшая свеча, припаянная к камню своими собственными слезами.

        - Дает свет,  - пояснил Плотояд.  - Шекспир смастерил ее из жира убитого мной мяса, дабы заниматься с книгой. Иногда она беседует с ним, иногда он берет магическую палочку и беседует с ней.

        - Ты говорил,  - напомнил Хортон,  - что я могу на нее взглянуть.

        - Не подлежит сомнению,  - откликнулся Плотояд,  - Может быть, ты объяснишь ее мне. Расскажешь, что она и зачем. Я просил Шекспира многократно, однако объяснения, какие он избирал, не говорили мне ничего. Я сидел и погибал от жажды понять, а он не снисходил никогда. Скажи мне, пожалуйста, хоть одно. Почему ему был надобен свет беседовать с книгой?

        - Это называется «читать»,  - сказал Хортон.  - Книга беседует с помощью нанесенных на ней значков. Свет нужен, чтобы разглядеть эти значки. Чтобы книга заговорила, значки должны быть четко видны.

        - Странные странности,  - заявил Плотояд, недоверчиво качая головой,  - Вы, люди, странное племя. Шекспир странный. Всегда смеялся надо мной. Не снаружи смеялся, а внутри. Мне он нравился, но смеялся. Насмехался с целью показать, что он лучше меня. Смеялся по секрету, однако давал мне знать, что смеется.
        Шагнув в угол, он подобрал мешок, выделанный из звериной шкуры. Зажал в щупальцах и встряхнул - в мешке что -то зашуршало и сухо скрипнуло.

        - Его кости!  - выкрикнул Плотояд.  - Ныне он смеется лишь своими костями. Даже кости смеются. Прислушайтесь и услышите их смех,  - Он тряхнул мешок сильно, со злобой.  - Слышите смех? Слышите?
        Ударил Божий час.
        Это было по-прежнему чудовищно. Невзирая на толстые каменные стены и крышу сила воздействия почти не уменьшилась. Хортон ощутил, что его вновь распластали и раздели донага для изучения,  - нет, на сей раз не столько для изучения, сколько для поглощения, и, хоть он барахтался что было мочи, пытаясь остаться самим собой, он был побежден и слился с тем, что навалилось на него. Он чувствовал, как растворяется в неодолимой сущности, становится ее частью, и, когда осознал, что противиться невозможно, постарался переступить через унижение - еще бы не унижение, если тебя против воли делают частью чего-то неведомого,  - и провести собственное расследование, понять наконец, чьей же частью он стал. И на миг ему почудилось, что это удалось: на один быстротечный миг поглотившая его сущность, частью которой он стал, казалось, растянулась бесконечно и вобрала в себя всю Вселенную, все бывшее когда-либо в прошлом и имеющее быть в будущем, демонстрируя ему последовательность, демонстрируя логику и отсутствие логики, намерение, причину и цель. И в тот же миг его человеческий разум восстал против соучастия в таком
познании, пораженный и даже оскорбленный тем, что подобное мыслимо, что можно не только показать всю Вселенную, но и познать ее. Разум и тело съежились и поникли, предпочитая не познавать.
        Как долго это длилось, Хортон определить бы не смог. Он безвольно висел в тисках неведомого, а оно, очевидно, поглотило не только его, но и самое чувство времени, словно умело управлять временем на свой манер и ради собственной выгоды. Мимолетно подумалось, что, если уж сущность умеет манипулировать временем, устоять против нее не сможет никто и ничто: ведь время - самый неуловимый фактор во всем мироздании.
        Рано или поздно все кончилось, и Хортон, к собственному изумлению, обнаружил, что скрючился на полу, прикрыв голову руками. Пришлось Никодимусу поднимать его, ставить на ноги, выпрямлять. Осерчав на свою беспомощность, он оттолкнул робота и, добравшись с грехом пополам до каменного стола, отчаянно вцепился в столешницу.

        - Вам опять было плохо,  - участливо заметил Никодимус.
        Хортон потряс головой, пытаясь прояснить мысли.

        - Плохо,  - признался он,  - Так же плохо, как и раньше. А тебе?

        - Тоже как раньше,  - заявил Никодимус,  - Скользящий психический удар, и все. Можно сделать вывод, что это воздействует резче на биологический мозг.
        Как сквозь туман Хортон различил реплику Плотояда.

        - Что-то там, наверху,  - провозгласил тот,  - сильно интересуется нами.
        Глава 13

        Хортон раскрыл книгу на титульной странице. Самодельная свеча чадила у его локтя, отбрасывая неверный мерцающий свет. Пришлось склониться над самой страницей. Шрифт был незнакомым, а слова какими-то не такими.

        - Что там?  - осведомился Никодимус.

        - Как будто Шекспир,  - ответил Хортон.  - Чего еще можно было ожидать? Но правописание иное. Странные сокращения. И некоторые буквы выглядят иначе. Вот погляди для примера. «Полное собрание сочинений Уильяма Шекспира». Могу прочесть эти слова только так. Ты согласен со мной?

        - Дата публикации не обозначена,  - подметил Никодимус, заглядывая Хортону через плечо.

        - Позже нашего времени, по всей вероятности,  - ответил Хортон.  - Язык и правописание с годами меняются. Даты нет, но напечатано в Ло… Ты можешь разобрать это слово?
        Никодимус склонил голову ниже.

        - В Лондоне. Нет, не в Лондоне. Где-то еще. Никогда не слышал про такое место. Возможно, вовсе не на Земле.

        - По крайней мере, мы знаем, что это Шекспир,  - сказал Хортон.  - Вот откуда и кличка. Он присвоил ее себе в шутку.
        Плотояд проворчал с другой стороны стола:

        - Шекспир был весь полон шуток…
        Хортон перевернул страницу. Следующая, изначально пустая, была густо заполнена карандашными строчками. Он сгорбился над книгой, разгадывая их смысл. Сразу бросилось в глаза, что писавший придерживался той же грамматики и словоупотребления, что и на титульной странице. Буква за буквой, слово за словом, Хортон разобрал первые несколько строк, переводя написанное как бы с иностранного языка:
«Если вы читаете это, то вполне вероятно, что вам уже довелось столкнуться с несусветным чудищем, Плотоядом. В подобном случае умоляю вас не доверять злополучному сукину сыну ни на одно мгновение. Я знаю, что он таит намерение убить меня, но сперва я сыграю с ним последнюю шутку. Тому, кто знает, что так или иначе вот-вот умрет, последняя шутка дастся легко. Ингибитор - тормозящий препарат, что был у меня с собой,  - почти кончился, и, как только не останется ни грана, злокачественный процесс возобновится и вновь начнет пожирать мой мозг. И покуда меня не обессилила последняя смертельная боль, я выносил убеждение, что гораздо легче умереть в челюстях слюнявого чудища, чем в слабости от нестерпимых страданий…»


        - Что он пишет?  - спросил Никодимус.

        - Никак не пойму,  - ответил Хортон,  - Трудно разобрать…
        И оттолкнул книгу.

        - Он беседовал с книгой,  - решил напомнить Плотояд,  - при помощи магической палочки. И никогда не сообщал мне, о чем беседует. Ты ведь тоже не скажешь мне, правда?  - Хортон покачал головой,  - Умелое вы племя, люди. Ты человек, в точности как он. Что один говорит значками от палочки, другой способен узнать.

        - Но есть еще фактор времени,  - высказался Хортон.  - Прежде чем прибыть сюда, мы провели в пути без малого тысячу лет. А может, и много больше, чем тысячу. За тысячу лет или даже скорее значки, оставляемые пишущей палочкой, могут сильно измениться. Да и начертание значков в данном случае оставляет желать лучшего. У него дрожала рука.

        - Ты попытаешься сызнова? Великое любопытство снедает узнать, что сообщил Шекспир, в особенности обо мне.

        - Я продолжу свои попытки,  - пообещал Хортон.
        И опять подвинул книгу к себе.
«…от нестерпимых страданий. Он притворяется, что испытывает ко мне великую приязнь, и играет свою роль столь убедительно, что требуются значительные аналитические усилия, чтоб распознать его подлинные настроения. Раскусить его непросто, вначале надо понять, что он за существо, ознакомиться с его родословной и с мотивами поступков. Постепенно, очень медленно я осознавал и осознал, что он и впрямь является тем, чем кажется и чем хвалится,  - не только убежденным мясоедом, но и хищником не в меньшей мере. Убийство для него не только образ жизни, но и влечение, и религия. Он не единственный в своем роде - вся его культура зиждется на искусстве убийства. По малым долям мне удалось, живя с ним совместно, развить в себе довольно проницательности, чтобы воссоздать историю его жизни и воспитания. Если вы спросите его самого, он, несомненно, скажет вам гордо, что происходит из расы воинов. Но это не вся правда. Даже среди своего племени он существо особенное, с их точки зрения,  - сказочный герой или по меньшей мере вот-вот станет сказочным героем. Задача всей его жизни, насколько я понимаю (а я убежден, что
понимаю правильно),  - путешествовать с планеты на планету и на каждой бросить вызов самому опасному зверю из всех там имеющихся, одолеть его и убить. Почти как легендарные североамериканские индейцы прежней Земли, он ведет символический счет противникам, которых убил. Насколько я понимаю, он уже достиг результата, наивысшего в истории своей расы, и упоенно мечтает стать чемпионом всех времен, величайшим убийцей среди соплеменников. Что это ему даст, я не знаю точно, могу только догадываться,  - возможно, бессмертие в расовой памяти, право быть увековеченным в племенном пантеоне…»


        - Ну что там?  - спросил Плотояд.

        - Что тебе?

        - Книга теперь беседует с тобой. Ты водишь пальцем по строчкам.

        - Ничего,  - отболтался Хортон.  - Ничего особенного. Преимущественно молитвы и заклинания…

        - Однако так я и знал,  - проскрежетал Плотояд,  - Так я и знал! Он обозвал мою магию треклятой дурью, а сам предавался собственной магии. Он не упоминает меня? Ты уверен, он меня не упоминает?

        - Пока что нет. Может быть, дальше…
«Но на этой мерзкой планете он оказался в ловушке вместе со мной. Как и мне, ему никогда не попасть на другие планеты, где он мог бы выслеживать самые могущественные виды, сражаться с ними и, к вящей славе своей расы, уничтожать их. Вследствие чего я улавливаю, и отчетливо, что в умонастроении великого воина тихо зреет отчаяние, и не сомневаюсь - скоро, как только иссякнет всякая надежда на иные миры, он решит включить последней строкой в список своих побед и меня, грешного, хотя, Бог свидетель, убить меня не такое уж достижение, ибо он безнадежно сильнее меня. Я старался как мог косвенно внушить ему, что я противник слабый и не стоящий усилий. Я полагал, что именно в моей слабости единственный мой шанс на выживание. Однако ныне я понял, что ошибался. Вижу, повседневно вижу, как им завладевают безумие и отчаяние. Если это продолжится, то знаю заведомо - однажды он меня убьет. Когда его безумие, как увеличительное стекло, обратит меня во врага, достойного его внимания, он на меня набросится. Какую это сулит ему выгоду, не стану и гадать. Вроде бы мало толку убивать, если его соплеменники не получат, не
смогут получить о том известия. Но у меня создалось впечатление, не ведаю как и почему, что даже в нынешнем его положении, когда он затерян среди звезд, убийство станет известно и будет отпраздновано иными представителями его расы. Сие превосходит мое понимание, и я оставил попытки даже примерно понять, как это возможно.
        Он сидит за столом напротив меня, покуда я пишу, и оценивает меня, разумеется прекрасно сознавая, что я никак не объект, достойный ритуального убийства, и тем не менее стараясь настроить себя на веру, что я являюсь таковым. Однажды он преуспеет, и наступит мой последний час. Но я его одолею. Я припас туза в рукаве. Он и понятия не имеет, что во мне уже притаилась смерть и мне осталось совсем недолго. Я созрею для смерти раньше, чем он подготовит себя к убийству. А поскольку он сентиментальный болван - все убийцы сентиментальные болваны,  - я уговорю его на убийство как бы во исполнение священного обряда, по собственной моей просьбе, с разъяснением, что он единственный, кто способен выполнить сие в качестве последнего жеста сострадания. И таким образом я выиграю двояко: использую его, дабы сократить неизбежную мучительную агонию, и украду у него последний подвиг, поскольку убийство из милосердия ему не засчитается. Удар, нанесенный мне, останется вне списка его побед. Скорее уж я одержу победу над ним. И когда он убьет меня из милосердия, я буду смеяться ему в лицо. Ибо это и только это - победа
полная и окончательная. Для него убийство - для меня издевка. Таков между нами последний расчет».

        Хортон оторвался от текста, поднял голову и долго сидел ошеломленный. Этот человек
        - безумец, сказал он себе. Это холодное, даже ледяное, концентрированное безумие, что куда хуже безумия буйного. Шекспир был не столько безумен рассудком, сколько безумен душой,

        - Итак,  - заметил Плотояд,  - он наконец-то упомянул меня.

        - Да, упомянул. Он заявил, что ты сентиментальный болван.

        - Звучит не очень-то ласково.

        - Это,  - разъяснил Хортон,  - выражение великой привязанности.

        - Ты уверен в том?  - спросил Плотояд.

        - Совершенно уверен,  - ответил Хортон.

        - Стало быть, Шекспир и впрямь любил меня.

        - Нимало не сомневаюсь, что впрямь любил,  - ответил Хортон.
        И вновь обратившись к книге, перелистал ее. «Ричард III», «Комедия ошибок»,
«Укрощение строптивой», «Король Джон», «Двенадцатая ночь», «Отелло», «Король Лир»,
«Гамлет». Все они, все шекспировские пьесы одна за другой. И на полях, на полупустых страницах, там, где пьесы подходили к концу,  - неразборчивые каракули.

        - Он беседовал с книгой то и дело,  - вспоминал Плотояд,  - Почти каждый вечер. А иногда в дождливую погоду и днем, если не выходил из дому…

«Все хорошо, что хорошо кончается», страница тысяча тридцать восемь, нацарапано на левом поле:
«Пруд воняет сегодня скверно как никогда. Это запах зла. Не просто плохой запах, но порочный и пагубный. Словно пруд живой и сочится злом. Словно в глубинах своих он прячет некую величайшую непристойность…»


«Король Лир», страница тысяча сто сорок три, на сей раз на правом поле:
«Я нашел изумруды, высвобожденные выветриванием из породы, примерно в миле от родника. Лежали себе на земле и ждали, когда их подберут. Набил ими карманы. Не могу понять, зачем утруждал себя. Вот я богат, только это здесь ни черта не значит…»


«Макбет», страница тысяча двести семь, нижнее поле:
«В домах сокрыто нечто. Его еще предстоит обнаружить. Загадка, на которую следует найти ответ. Не ведаю, какова она, но ощущаю, что она есть…»


«Перикл», страница тысяча триста восемьдесят один, на нижней половине листа, которая осталась незанятой, потому что пьеса завершилась:
«Мы заблудились в безмерности Вселенной. Мы утратили родину, и нам теперь некуда податься или, что еще хуже, слишком много мест, куда мы могли бы податься. Мы затеряны не только в безднах нашей Галактики, но и в безднах наших рассудков не в меньшей мере. Покуда люди держались одной планеты, они знали, где они. Пусть для измерения расстояний у них была просто-напросто палка, а для предсказания погоды - лишь большой палец, смоченный собственной слюной. Но ныне, даже когда мы воображаем, что знаем свое местонахождение, мы затеряны все равно: либо нам неведом путь обратно домой, либо во многих случаях у нас нет дома, куда стоило бы возвращаться.
        Где бы ни был наш дом, нынешние люди, хотя бы интеллектуально, неисправимые странники. Даже если мы при случае склонны называть какую-то планету домом, даже если сохранилась горстка людей, которая вправе называть своим домом Землю, родины у нас теперь нет. Человечество расколото на частички, разбежавшиеся по звездам, и упорно продолжает разбегаться по звездам. Нас раздражает прошлое нашей расы, а многих раздражает и настоящее - мы оставили себе одно-единственное направление, в будущее, и оно уводит нас от родины еще дальше. Мы как раса - неизлечимые странники, мы не желаем быть привязанными ни к чему, а потому нам и не на что опереться, и настанет день, неизбежно настанет для каждого из нас, когда мы осознаем свое заблуждение: мы вовсе не свободны как ветер, мы скорее потеряны как раса, утратившая родину. И только когда мы вызываем память предков и пытаемся понять, где мы были раньше и почему, мы отдаем себе в полной мере отчет в масштабах нашей утраты.
        Оставаясь на одной планете, и даже в одной Солнечной системе, мы могли психологически почитать себя центром Вселенной. Ибо у нас были ценности, пусть ограниченные с нынешней точки зрения, но они, по крайней мере, создавали систему критериев, внутри которой мы жили и перемещались. Ныне эта система раздроблена, наши ценности столь много раз расщеплены новыми освоенными мирами (ибо каждый новый мир либо навязывал нам иные ценности, либо лишал нас каких-то прежних, за которые стоило бы держаться), и в результате у нас не осталось самой основы, чтобы строить и отстаивать свои суждения. У нас ныне просто нет масштаба, на который можно бы наложить наши потери и стремления. Даже бесконечность и вечность стали понятиями, толкуемыми в существенных своих чертах по-разному. Некогда мы использовали науку, дабы упорядочить место, где мы живем, придать ему определенный образ и смысл,  - ныне мы в замешательстве, поскольку узнали так много (хотя всего лишь частичку истин, достойных узнавания), что уже не можем соотнести принятые человечеством научные постулаты с обозримой Вселенной. Вопросов у нас ныне больше,
чем когда-либо прежде, и куда меньше шансов найти ответ. Мы, возможно, провинциальны, не найдется никого, кто посмел бы это отрицать. Однако многим, не только мне, должно было прийти в голову, что именно провинциализм давал нам комфорт и известное чувство безопасности. Любая жизнь зачинается в окружении много более обширном, чем жизнь сама по себе, но на протяжении двух-трех миллионов лет любая жизнь ознакомится с окружением довольно, чтоб уживаться с ним. А вот мы, оставив Землю, презрев планету-мать ради дальних и более ярких звезд, расширили наше окружение до беспредельности, и нам уже не дано этих миллионов лет. Мы так спешили, что времени у нас не осталось совсем…»

        Запись оборвалась. Хортон захлопнул книгу и оттолкнул ее в сторону.

        - Ну и что?  - спросил Плотояд.

        - А ничего,  - ответил Хортон,  - Сплошные заклинания. Я их, в сущности, не понимаю.
        Глава 14

        Хортон лежал у костра, завернувшись в спальный мешок. Никодимус шатался туда-сюда, подбрасывая дрова в огонь, и его черный металлический панцирь посверкивал в отблесках пламени красными и голубыми искорками. Вверху ярко сияли незнакомые звезды, а где-то у родника какая-то тварь горько жаловалась на жизнь.
        Он устроился поудобнее, ощущая, как к нему подползает сон. Закрыл глаза, но не слишком крепко, и стал спокойно ждать минуты, когда сон подползет вплотную.

«Картер Хортон»,  - раздался в мозгу зов Корабля.

«Слушаю»,  - откликнулся Хортон.

«Я ощущаю присутствие разума»,  - сообщил Корабль.

«Плотояд?» - осведомился Никодимус, присевший у огня.

«Нет, не Плотояд. Мы узнали бы Плотояда, поскольку встречались с ним ранее. Его мыслительная система не являет собой ничего исключительного и не слишком разнится с нашей. Это присутствие разнится. Оно сильнее, проницательнее, острее, оно очень отлично, но смазанно и неотчетливо. Словно этот разум старается укрыться и не привлекать к себе внимания».

«Близко?» - осведомился Хортон.

«Близко. Рядом с местом, где находитесь вы».

«Тут никого нет,  - заверил Хортон,  - Поселение покинуто. Мы никого не видели за целый день».

«Если оно в укрытии, вы и не могли его видеть. Будьте настороже».

«А может, это пруд?  - предположил Хортон,  - Может, кто-то живет в пруду? Плотояд предполагает, что живет. И пожирает мясо, которое он взял себе в привычку туда швырять».

«Может быть,  - согласился Корабль.  - Кажется, Плотояд говорил, что в пруду не вода, а что-то больше похожее на суп. Вы не подходили близко к пруду?»

«Он воняет,  - ответил Хортон,  - К нему не подойдешь».

«Мы не можем засечь этот разум прицельно,  - продолжал Корабль,  - знаем только, что он где-то в вашем районе. Не слишком далеко от вас. Возможно, в укрытии. Избегайте риска. Оружие у вас при себе?»

«Разумеется, при себе»,  - заверил Никодимус.

«Это правильно,  - одобрил Корабль,  - Не теряйте бдительности».

«Хорошо,  - ответил Хортон.  - Спокойной ночи, Корабль».

«Минуточку,  - произнес Корабль.  - Еще один вопрос. Когда вы читали книгу, мы старались следовать за вами, но не сумели разобрать все до слова. Этот Шекспир - не древний драматург, а друг Плотояда,  - что вы думаете о нем?»

«Человек,  - ответил Хортон,  - Вне всякого сомнения, человек. По крайней мере, череп у него человеческий и почерк неподдельно человеческий. Но в нем жило безумие. Возможно, вызванное злокачественной опухолью, по всей вероятности, раком мозга. Он пишет об ингибиторе, видимо антираковом о том, что препарат кончается и, как только кончится, ему суждена смерть в страшных мучениях. Потому он обманом вынудил Плотояда пойти на убийство, потешаясь над дикарем при этом».

«Потешаясь?»

«Он потешался над Плотоядом беспрерывно. И давал тому понять, что потешается. Плотояд часто говорит об этом, так как был глубоко уязвлен и обида запала в память. Поначалу мне подумалось, что этот самый Шекспир был просто паршивец с комплексом неполноценности, желающий во что бы то ни стало, не подвергая себя опасности, потешить свое дурное самолюбие. А можно ли придумать для этого лучший способ, чем втайне издеваться над другими, поддерживая в себе иллюзию мнимого превосходства над ними? Так я, повторяю, предполагал поначалу. Теперь я думаю, что этот Шекспир просто помешался. Он подозревал Плотояда, внушал себе, что тот намерен его убить. И в конце концов убедил себя, что Плотояд рано или поздно с ним расправится».

«А сам Плотояд? Что вы думаете о нем?»

«Он нормален,  - ответил Хортон,  - Большого зла не причинит».

«Никодимус, а ты что думаешь?»

«Согласен с Картером. Он не представляет собой угрозы для нас. Да, я собирался сообщить вам - мы нашли изумрудные копи».

«Мы знаем,  - заявил Корабль.  - Открытие взято на заметку. Хотя подозреваем, что оно нам ни к чему. В настоящий момент нас не интересуют изумрудные копи. Впрочем, раз уж вы их обнаружили, на всякий случай прихватите с собой ведерко изумрудов. Нельзя ручаться, что где-нибудь когда -нибудь они нам не пригодятся».

«Будет выполнено»,  - заверил Никодимус.

«А вот теперь,  - смилостивился Корабль,  - спокойной ночи, Картер Хортон. Никодимус, стой бдительно на вахте, пока он не проснется».

«Я так и намерен сделать»,  - заверил Никодимус.

«Спокойной ночи, Корабль»,  - беззвучно сказал Хортон.
        Глава 15

        Никодимус тряс Хортона, пока тот не проснулся.

        - К нам посетительница!
        Хортон подскочил и стал выбираться из мешка. Он долго тер замутненные сном глаза, не в силах поверить тому, что увидел. Буквально в двух шагах от него, подле костра, стояла женщина. На ней были желтые шорты, белые ботинки, достигающие середины голени. И больше ничего. На одной из грудей была вытатуирована темно-красная роза. Женщина казалась высокой и гибкой, как ива. Талию охватывал пояс, а с него свисало оружие странного вида. На плечо был наброшен рюкзачок.

        - Пришла по тропинке,  - сообщил Никодимус.
        Солнце еще не взошло, но первые лучи рассвета уже озарили планету. Утро выдалось мягкое, сырое и нерешительное.

        - Если вы пришли по тропинке,  - сказал Хортон не слишком внятно, полупроснувшись,
        - значит, вы прибыли по туннелю?
        Она восторженно захлопала в ладоши.

        - Как замечательно!  - воскликнула она.  - Вы тоже говорите на старшем языке! Какое удовольствие встретить вас двоих! Я изучала ваш язык, но до самого этого дня мне ни разу не выпало случая им воспользоваться. Я всегда догадывалась, а теперь отдаю себе отчет, что произношение, какому нас учили, потускнело с годами. Я удивилась, но и была довольна, когда робот заговорил на этом языке, однако я не могла и надеяться, что встречу других…

        - Странно звучат ее речи,  - подметил Никодимус.  - Плотояд выражается таким же языком, а он перенял язык от Шекспира…

        - От Шекспира?  - переспросила женщина,  - Шекспир был древний…
        Никодимус, ткнув пальцем вверх, показал на череп.

        - Познакомьтесь с Шекспиром, вернее с тем, что от него осталось.
        Женщина взглянула в указанном направлении и опять захлопала в ладоши:

        - Какое очаровательное варварство!

        - Вот именно,  - буркнул Хортон.
        Она была худощава почти до костлявости, но в худобе как бы просматривался оттенок аристократизма. Серебряные волосы были туго зачесаны назад и собраны небольшим узлом на затылке, что подчеркивало худобу еще более. Глаза были пронзительно-голубые, а губы тонкие, блеклые и без следа улыбки. Даже когда она радостно хлопала в ладоши, улыбка не возникала. Хортон поневоле задумался: а способна ли она улыбаться вообще?

        - Вы путешествуете в диковинной компании,  - заявила она Хортону.
        Хортон оглянулся. Из домика показался Плотояд, со сна помятый до смешного. Он потянулся, задирая руки высоко над головой, и зевнул, продемонстрировав свои клыки во всей красе.

        - Сейчас приготовлю завтрак,  - решил Никодимус,  - Вы голодны, мадам?

        - Умираю от голода,  - ответила женщина.

        - Мясо у нас есть,  - ввернул Плотояд,  - хоть и не свежеубитое. Поспешаю приветствовать тебя в нашем лагере. Называй меня Плотояд.

        - Но плотояд - это нечто неодушевленное,  - возразила она.  - Это классификация, а не имя собственное.

        - Он плотояд и гордится этим,  - заверил Хортон.  - Так он себя и прозвал.

        - Шекспир наименовал меня так,  - сообщил Плотояд,  - Раньше я имел иное имя, но оно ныне не играет роли.

        - Меня зовут Элейн,  - сказала она,  - и я рада познакомиться с вами.

        - А меня Хортон,  - отозвался Хортон,  - Картер Хортон. Можете звать меня Картер, или Хортон, или и так и эдак.
        Он выкарабкался наконец из мешка и встал.

        - Плотояд упомянул мясо,  - сказала она,  - Не мог же он иметь в виду живую плоть?

        - Именно ее он и имел в виду,  - сказал Хортон.
        Плотояд стукнул себя в грудь,

        - Мясо хорошо для всех,  - заявил он,  - Оно движет кровь и кости. И взбадривает мышцы.
        Она слегка содрогнулась.

        - У вас нет ничего, кроме мяса?

        - Можно устроить что-нибудь еще,  - сказал Хортон,  - Из наших походных запасов. Только пища в основном обезвоженная и, боюсь, не слишком вкусная.

        - Ну ее к черту,  - сказала Элейн,  - Поем с вами мяса. Это же чистый предрассудок, что я воздерживалась от него столько лет.
        Никодимус, заходивший ненадолго в домик Шекспира, появился с ножом в одной руке и куском мяса в другой. Отрезал от куска толстый ломоть, вручил Плотояду. Тот не медля присел на корточки и принялся рвать мясо зубами. По рылу, как обычно, потекла кровь. Хортон не мог не отметить выражение ужаса, мелькнувшее на лице гостьи.

        - Наше мясо будет не сырое, а приготовленное,  - заверил он. Подошел к штабелю дров для костра и, усевшись, приглашающе похлопал по соседнему полену,  - Присоединяйтесь ко мне. А Никодимус будет кухарничать. Это займет определенное время.  - И добавил повелительно, обращаясь к роботу: - Ты бы прожарил ее порцию хорошенько. Мне тоже пожарь, но с кровью.

        - Тогда я начну с ее доли,  - заявил Никодимус.
        Поколебавшись, Элейн все же приблизилась к поленнице и, устроившись рядом с Хортоном, сказала:

        - Знаете, это самая странная ситуация, с какой я сталкивалась когда-либо. Человек и робот, разговаривающие на старшем языке. Плотоядный, также владеющий им, и человеческий череп, прибитый над порогом. Вы двое, наверное, с одной из отсталых планет…

        - Нет,  - ответил Хортон,  - мы прямиком с Земли.

        - Быть того не может,  - отозвалась она,  - Никто не прибывает прямо с Земли. И сомневаюсь, чтобы даже там старший язык был сегодня еще в ходу.

        - Но мы прилетели прямиком. Вылетели давно, более чем…

        - Никто не вылетал с Земли вот уже более тысячи лет,  - перебила она.  - Земля не оснащена для дальних путешествий. Послушайте, с какой скоростью вы летели?

        - Почти со скоростью света. С несколькими короткими остановками.

        - А вы лично? Вы, наверное, спали?

        - Разумеется, спал.

        - Если скорость была почти равна световой,  - сказала она,  - тогда точно сосчитать невозможно. Мне известно, что проводились расчеты, предварительные математические расчеты, но они в лучшем случае были черновыми и приблизительными. И практика полетов со скоростью света была не столь длительной, чтобы получить достоверные данные о растяжении времени. Межзвездных кораблей, движущихся со скоростью света или около того, было отправлено совсем немного, а вернулось назад еще меньше. И прежде чем они вернулись, были найдены другие, лучшие способы дальних странствий. А старушка Земля тем временем потерпела полный экономический крах да и ввязалась в войны - нет, не в какую-нибудь всеобщую войну, а во множество подлых мелких войн,
        - и земная цивилизация постепенно разрушилась. Старушка по-прежнему на месте. Оставшееся население, возможно, мало-помалу вновь карабкается наверх. Никто толком не знает, и никому нет до этого дела, никто не хочет больше возвращаться на Землю. Вижу, что для вас все это - совершенная новость.

        - Совершеннейшая,  - подтвердил Хортон.

        - Значит, вы отбыли на одном из первых световых кораблей.

        - На одном из самых первых. В 2455 году. Или что-нибудь в этом роде. Может статься, в самом начале XXVI века. С полной точностью сказать не могу. Нас погрузили в холодный сон, а потом была задержка вылета.

        - Вас оставили в резерве.

        - Вероятно, у вас это теперь называется именно так.

        - Мы не полностью уверены,  - сказала она,  - но предполагается, что мы живем ныне в
4784 году. По существу, точности нет и здесь. История каким-то образом вся перепуталась. Я имею в виду историю человечества. Есть ведь много других историй помимо земной. Была эпоха всеобщего смятения. Затем настала эпоха рассредоточения в пространстве. Когда появился относительно недорогой космический транспорт, никто, если он мог уехать, уже не хотел оставаться на Земле. Не требовалось больших аналитических способностей, чтобы догадаться, что ожидает Землю. Никому не хотелось оказаться в западне. Потом в течение многих-многих лет записи почти не велись. Те записи, что существуют, возможно, ошибочны, другие утрачены. Как вы теперь догадываетесь, человечество переживало кризис за кризисом. Не только на Земле, но и в космосе. Далеко не все колонии выжили. А были выжившие, но впоследствии по тем или иным причинам не сумевшие войти в контакт с другими колониями, и их тоже сочли потерянными. Некоторые потеряны до сих пор - потеряны или погибли. Люди устремились в космос во всех направлениях, в большинстве своем не имея определенных планов, просто надеясь, что рано или поздно сыщется планета, где они
смогут обосноваться. Притом двигались они не только в пространстве, но и во времени, а временных факторов до конца не понимает никто. Мы, во всяком случае, не понимаем. При таких условиях легче легкого прибавить век-два или, напротив, утратить столетие-другое. Так что даже не просите меня, я не смогу точно сказать, какой ныне год. А история? С ней еще хуже. У нас нет истории, есть только легенды.
        Иные легенды, вероятно, историчны, но нам не дано судить, какая легенда исторична, а какая нет…

        - И вы прибыли сюда по туннелю?

        - Да. Я вхожу в команду, которая составляет карту туннелей.
        Хортон глянул на Никодимуса - тот, наблюдая за мясом, присел у костра - и спросил:

        - Ты что, ничего ей не сказал?

        - Мне не выпало случая,  - принялся оправдываться Никодимус,  - Она не дала мне слова молвить. Она была так возбуждена оттого, что я умею говорить, по ее выражению, на старшем языке…

        - О чем он должен был мне сказать?  - поинтересовалась Элейн.

        - Туннель закрыт. Им нельзя пользоваться.

        - Но он же доставил меня сюда!

        - Он доставил вас сюда. Но не доставит вас обратно. Он вышел из строя. Работает как улица с односторонним движением.

        - Но это же невозможно! Там есть контрольная панель…

        - Знаю я о контрольной панели,  - заявил Никодимус,  - Над ней и работаю. Пытаюсь починить.

        - И как успехи?

        - Не слишком,  - признался Никодимус.

        - Мы в западне,  - вставил Плотояд,  - если только треклятый туннель не починится…

        - Возможно, я смогу в этом помочь,  - сказала Элейн.

        - Если сможете,  - подхватил Плотояд,  - заклинаю вас применить все свои способности. Таил я надежду, что, ежели туннель не починится, я смогу улететь на корабле с Хортоном и роботом, но обдумал сызнова, и мне уже так не хочется. Сон, про который мне объяснили, связанный с замораживанием, страшит меня. Не испытываю желания быть замороженным.

        - Мы тоже об этом тревожились,  - заверил Хортон.  - Никодимус знает толк в замораживании. У него есть трансмог техника холодного сна. Но он знает толк лишь в замораживании людей. А у тебя могут быть отличия от людей, иные биохимические реакции. И у нас нет приборов, чтобы выяснить твою биохимию.

        - Стало быть, это исключено,  - заключил Плотояд.  - Так что туннель обязан починиться.
        Хортон посмотрел на Элейн и сказал:

        - А вы не выглядите слишком обескураженной…

        - О, я полагаю, что обескуражена в достаточной мере. Но не в обычаях моего народа сетовать на судьбу. Мы принимаем жизнь как она есть. И в хорошем и в плохом. Мы знаем заранее, что предстоит и то и другое.
        Плотояд, покончив с едой, попятился, обтирая окровавленное рыло щупальцами.

        - Иду охотиться,  - объявил он.  - Принесу домой свежее мясо.

        - Подожди, пока мы поедим,  - предложил Хортон,  - и я пойду с тобой.

        - Лучше нет,  - отказался Плотояд,  - Ты распугаешь мне дичь.  - Он потопал прочь, затем обернулся,  - Можешь сделать одно и только одно. Можешь выбросить старое мясо в пруд. Однако зажми хорошенько нос, когда будешь выбрасывать.

        - Как-нибудь справлюсь,  - заверил Хортон.

        - Ну и превосходно,  - отозвался Плотояд и бесшумно удалился на восток по тропинке, ведущей к заброшенному поселению.

        - Как вы на него напоролись?  - спросила Элейн,  - И кто он, собственно, такой?

        - Он ждал нас, когда мы совершили посадку. Понятия не имеем, кто он и что он. Заявляет, что оказался здесь в западне вместе с Шекспиром.

        - Шекспир, по крайней мере судя по черепу, был человеком.

        - Да, но мы знаем о нем едва ли больше, чем о Плотояде. Хотя, может статься, узнаем больше. У него с собой был полный Шекспир, и он заполнил всю книгу своими каракулями, используя поля и незаполненные страницы. Любое местечко, где сохранилось хоть немного белой бумаги.

        - И вы прочитали его каракули?

        - Частично. Осталось еще много нечитаного.

        - Мясо готово,  - объявил Никодимус.  - Однако у нас лишь одна тарелка и один набор столового серебра. Вы не возражаете, Картер, если я передам их в распоряжение леди?

        - Вовсе нет,  - сказал Хортон,  - Управлюсь руками.

        - Тогда условлено,  - объявил Никодимус.  - Отбываю к туннелю.

        - Как только поем,  - сказала Элейн,  - приду поглядеть, как у тебя дела.

        - Хотелось бы,  - честно признался робот,  - Пока что я не могу понять там ровным счетом ничего.

        - Да ведь все очень просто!  - воскликнула Элейн.  - Там две панели, одна побольше, другая поменьше. Меньшая управляет защитным полем большей, контрольной панели.

        - Нет там никаких двух панелей,  - объявил Никодимус.

        - Но они должны быть!

        - Прекрасно, что должны, но там их нет. Там одна панель, закрытая силовым полем.

        - И следовательно,  - сообразила Элейн,  - это не просто неполадка. Кто-то закрыл туннель сознательно.

        - Мне это и самому пришло в голову,  - сказал Хортон.  - Закрытый мир. Но почему закрытый?

        - Надеюсь,  - заявил Никодимус,  - нам не приведется это выяснить на собственной шкуре.
        И с этими словами подобрал свой ящичек с инструментами и отбыл.

        - Но это же вкусно!  - воскликнула Элейн, обтирая жир с губ.  - Мой народ не потребляет мяса. Хотя мы знаем, что есть такие, кто потребляет, и презрительно считаем их варварами.

        - Все мы тут варвары поневоле,  - отрезал Хортон.

        - Что вы такое говорили о холодном сне применительно к Плотояду?

        - Плотояд ненавидит эту планету. Хочет любой ценой убраться отсюда. Вот почему он так страстно желает, чтобы туннель открылся. А если не откроется, он выразил желание отправиться с нами.

        - С вами? Ах да, у вас же есть корабль. Или я неверно поняла?

        - Есть. Неподалеку отсюда, на плато.

        - Где это?

        - Всего-то несколько миль.

        - Значит, вы намерены улететь отсюда. Могу я осведомиться куда?

        - Будь я проклят, если знаю,  - ответил Хортон.  - Это по части Корабля. Корабль утверждает, что вернуться на Землю мы не можем. Кажется, мы отсутствовали слишком долго. Корабль боится, что если бы мы вернулись, то выглядели бы безнадежно устаревшими. Что земляне не захотели бы нас принять, мы бы их только раздражали. Да и из вашего рассказа следует, что возвращаться нам нет никакого резона.

        - Корабль боится…  - повторила Элейн.  - Вы говорите о корабле так, словно это человек.

        - В известном смысле так оно и есть.

        - Но это же смешно! Могу понять, что с течением времени у вас развилось чувство привязанности к кораблю. Люди всегда одушевляли свои машины, оружие и приборы, однако…

        - Черт побери,  - перебил Хортон,  - ничего вы не поняли. Корабль действительно личность. Вернее, три личности. Три человеческих разума…
        Пальцами, заляпанными жиром, она ухватила его за руку.

        - Повторите, что вы сказали. Повторите помедленнее.

        - Три разума. От трех разных людей. Связанные с Кораблем воедино. Теоретически предполагалось…
        Отпустив руку Хортона, она воскликнула:

        - Значит, это правда! Это не легенда! Значит, такие корабли были на самом деле…

        - Да, черт возьми! И даже не один, а несколько. Правда, не знаю, сколько именно.

        - Я уже упоминала о легендах. О том, что невозможно различить, где легенда, а где история. О том, что нельзя быть уверенным ни в одном историческом факте. И это одна из легенд - корабли, которые были отчасти людьми, отчасти машинами.

        - Тут нет ничего особенного,  - заверил он.  - То есть, конечно, это было удивительное достижение. Но вытекающее из наших технологических традиций. Сплавить механику и биологию - замысел на грани возможного. И в обстановке наших дней он был этически вполне приемлем.

        - Легенда обернулась былью,  - произнесла Элейн.

        - Мне, признаться, забавно, что меня причисляют к легендам.

        - Да не вас лично, а вашу одиссею в целом. Нам это представлялось недостоверным, знаете, из разряда россказней, которым нельзя поверить до конца.

        - Вы говорили, что найдены лучшие способы дальних странствий.

        - Да, найдены иные способы. Сверхсветовые корабли, основанные на новых принципах. Однако расскажите мне о себе. Вы, конечно, не были единственным живым членом экипажа. Никто не стал бы отправлять корабль с командой из одного человека,

        - Были трое других, но они погибли. Несчастный случай, как мне сказали,

        - Сказали? Вы ничего не знали об этом?

        - Я же спал холодным сном,  - напомнил Хортон.

        - Значит, если мы не сумеем починить туннель, у вас на борту найдется свободное место?

        - Для вас - да,  - ответил Хортон,  - И для Плотояда, наверное, тоже - в том случае, если придется решать, взять ли его с собой или бросить здесь. Но не могу не признаться, что рядом с ним мне как-то неспокойно. И еще его загадочная биохимия…

        - Не знаю, как и быть,  - сказала она.  - Если не будет другого выхода, то лучше уж мне, пожалуй, улететь с вами, чем остаться здесь навсегда. Планета не кажется слишком обворожительной.

        - У меня такое же чувство,  - согласился Хортон.

        - Однако улететь с вами - значит оставить мою работу. Вы, должно быть, недоумеваете, что мне понадобилось в туннеле.

        - Просто не успел спросить. Вы упоминали, что составляете карту туннелей. В конце концов, это меня не касается.
        Она рассмеялась:

        - Тут нет ничего секретного. И ничего таинственного. Наша команда наносит туннели на карту, вернее, пытается наносить.

        - Но Плотояд утверждает, что они действуют бессистемно.

        - Это потому, что ему о них не известно ровным счетом ничего. Возможно, ими пользуются многие существа, лишенные знаний, и для таких туннели действуют бессистемно. Робот сказал, что там только одна панель?

        - Верно сказал. Одна-единственная продолговатая коробка. Выглядит действительно как контрольная панель. С какой - то зашитой поверху. Никодимус полагает, что панель защищена силовым полем.

        - Обычно коробок две. Чтобы выбрать место назначения, вы прежде всего вводите в действие первую панель. Для этого нужно засунуть пальцы в три отверстия и нажать на три выключателя. Тогда ваше так называемое силовое поле исчезнет, и можно, дотронувшись до главной панели, выбрать кнопку маршрута. Снимете пальцы с первой панели, и защитное поле восстановится. Чтобы добраться до главной панели, надо обязательно вначале воспользоваться малой панелью. Потом, когда маршрут выбран, можно войти в туннель.

        - Но как определить, куда попадешь? Там что, есть символы, подсказывающие, на какую кнопку нажать?

        - В том-то и сложность. Никаких маршрутных символов нет, и вам неизвестно, куда вас занесет. Наверное, у строителей туннелей был какой-то способ определять место назначения. Была определенная система, позволяющая заказывать точный маршрут, но, если она и была, нам не удалось ее обнаружить.

        - Выходит, вы нажимаете кнопки наобум?

        - Идея заключалась в том,  - разъяснила Элейн,  - что хоть туннелей много, а маршрутов в каждом из них еще больше, ни то ни другое число не может быть бесконечным. Если странствовать достаточно долго, очередной туннель непременно выведет на планету, где уже довелось бывать. А если при этом точно записывать, какая кнопка нажата перед тем, как войти в туннель, и если такие записи ведет достаточное число людей, и если оставлять копию записи на каждой панели перед тем, как отправиться дальше, с тем чтобы коллеги по команде увидели их, случись им последовать тем же путем… Я объясняю сбивчиво, но вам должно быть ясно, что рано или поздно, после многих проб и ошибок, вероятно, удастся установить соответствие маршрутов и кнопок.
        Хортон не мог побороть скепсиса:

        - Похоже на очень долгую затею. И случалось вам хоть раз попасть на планету, где вы уже были?

        - Пока еще нет.

        - И сколько вас всего? Я имею в виду - в составе команды?

        - Точно не скажу. В нее все время добавляют новых и новых участников. Вербуют и добавляют. Это считается как бы патриотичным. Если, конечно, в ком-то из нас сохранился патриотизм. Убеждена, что слово означает отнюдь не то, что в прежние времена.

        - Но как вы доставите собранные сведения на базу? Или в штаб, или куда там вы должны их доставить… Если, допустим, вам удастся выяснить что-то стоящее…

        - Вы, видимо, не уловили. Некоторые из нас, а быть может, многие, не вернутся никогда - ни со сведениями, ни без них. Мы знали, когда брались за эту работу, чем рискуем.

        - И вас это, кажется, вовсе не волнует.

        - Нет, почему же, волнует. Меня, по крайней мере, волнует. Но работа важная. Разве непонятно, насколько важная? Большая честь, что тебе разрешили включиться в поиск. Разрешают не каждому. Есть требования, которым надо соответствовать, чтобы получить разрешение…

        - Например, уметь наплевать на то, вернешься ли домой.

        - Вовсе не это,  - сказала Элейн,  - а чувство самодостаточности, развитое настолько, чтобы человек сохранил себя, куда бы его ни занесло, в какой бы ситуации он ни очутился. Чтобы для поддержания личности ему не нужен был непременно отчий дом. Чтобы ему хватало для этого самого себя. Чтобы он не зависел рабски от какой-то определенной обстановки или родственных уз. Вам понятно, о чем я?

        - Кажется, начинаю улавливать.

        - Если мы составим карту туннелей, если установим, как туннели связаны друг с другом, их можно будет использовать осмысленно. А не просто нырять в них вслепую, как ныне.

        - Но Плотояд воспользовался туннелями. И Шекспир. Вы утверждаете, что надо выбрать место назначения, даже если не имеешь понятия о том, что именно выбираешь…

        - Нет-нет, можно пользоваться туннелями совсем без выбора. Можно, за исключением туннеля на этой планете, просто войти и махнуть куда получится. При таком использовании туннели действуют и впрямь бессистемно. Хотя мы предполагаем, что, если назначение не задано, бессистемность не случайна, а как бы запрограммирована. Пользуясь туннелями таким образом, три путника подряд - а может, и сто подряд - никогда не прибудут в одно и то же место. Мы склонны думать, что это сделано специально, чтоб отвадить непосвященных.

        - А сами строители туннелей?
        Элейн покачала головой:

        - Никому ничего не известно. Ни кто они были, ни откуда взялись, ни как эти туннели строились. Ни малейшего представления о принципах, лежащих в их основе. Кое-кто считает, что создатели туннелей до сих пор живут себе где -нибудь в Галактике и в той ее области используют свои туннели сами. А тут у нас лишь беспризорные участки туннельной сети, часть древней транспортной системы, которая больше не нужна. Как заброшенная дорога, по которой не ездят, потому что она ведет куда-то, куда уже нет желающих попасть, куда давным-давно нет смысла стремиться.

        - А нет сведений о том, что за существа были эти строители?

        - Есть, но мало. Понятно, что у них были руки. Руки как минимум с тремя пальцами или конечности с какими-то иными манипуляторами, соответствующими по меньшей мере трем пальцам. Их должно быть не меньше трех, чтоб управляться с контрольной панелью.

        - И все? Больше ничего не известно?

        - То тут, то там,  - сказала Элейн,  - мне попадались изображения. Рисунки, резьба по дереву, гравировка. В старых зданиях, на стенах, на керамике. Изображения разных форм жизни, но один вид, отличный от других, присутствует повсеместно.

        - Погодите-ка,  - попросил Хортон. Поднялся с поленницы и, сбегав в домик Шекспира, принес бутылку, найденную накануне. Передал бутылку Элейн и спросил: - Вы не о таких существах?
        Она медленно повертела бутылку в руках и наконец указала пальцем.

        - Вот оно.  - Палец уперся в существо, стоящее внутри кухонной банки.  - Только здесь оно изображено плохо. И под непривычным углом. На других изображениях можно увидеть тело подробнее, различить больше деталей. Например, эти штуки, торчащие у него из головы…

        - Мне они напоминают антенны, какие древние земляне ставили для приема телевизионных сигналов,  - сказал Хортон,  - А может статься, это что-то вроде короны…

        - Это антенны,  - заверила Элейн.  - Я совершенно уверена, это биологические антенны. Возможно, своеобразные органы чувств. Голова похожа на пузырь. И на всех изображениях, какие я видела, были головы-пузыри. Ни глаз, ни ушей, ни рта, ни носа. Может, эти органы существу просто не нужны. Может, антенны были способны принимать все необходимые ему чувственные сигналы. Тогда и головы могли оставаться просто-напросто пузырями, подставками для антенн. И еще хвост. Здесь не разберешь, но хвост у него пушистый. А остальная часть тела - не только здесь, но и на всех изображениях, какие мне попадались,  - представлена всегда без всяких подробностей, так сказать, тело вообще. Конечно, нельзя ручаться, что они выглядели именно так. Вся картинка может оказаться символической и не более того.

        - Художественный уровень низкий,  - дополнил Хортон,  - Грубый и примитивный. Вас не посещала мысль, что те, кто мог придумать туннели, должны были бы создать и лучшие изображения самих себя?

        - Я тоже задумывалась об этом,  - ответила Элейн,  - Но можно допустить, что картинки рисовали и не они. Может, у них самих понятие об искусстве просто отсутствовало? Может, картинки созданы иным народом, более отсталым в своем развитии? И к тому же этот народ мог не зарисовывать прямые впечатления, а иллюстрировать мифы. Разве исключено, что мифы о строителях туннелей живут в значительной части Галактики и являются общими для многих народов, для разных вариантов расовой памяти, пронесенной сквозь века?
        Глава 16

        Пруд испускал ужасающую вонь, но по мере того как Хортон приближался к нему, вонь вроде бы уменьшалась. Первое слабое ее дуновение было много тошнотворнее, чем ощущение на самом берегу. А может, предположил Хортон, запах хуже всего как раз тогда, когда он рассеивается и слабеет? Может, здесь, где вонь должна бы стоять сплошняком, ее дурнотность подавляется и маскируется другими, невонючими, компенсирующими запахами?
        Теперь он заметил, что пруд куда обширнее, чем показалось на первый взгляд сверху, от развалин. Поверхность стелилась ровненько, без морщинки. Береговая линия была совершенно чиста - ни кустик, ни тростинка, ни какая-либо сорная травка на нее даже не посягали. Да и как посягнешь на сплошной гранит, который лишь кое-где прикрыт мелкими ручейками песка, снесенного с холмов дождями? Очевидно, пруд заполнил какую-то чашу, выемку в скальных обнажениях. И поверхность тоже была чиста под стать берегу. Не плавало на ней ни мусора, ни пены, которых можно бы ждать в стоячей воде. Похоже, что в глубине пруда не могла существовать никакая растительность, а возможно, и вообще ничто живое. Но, несмотря на чистоту, пруд не был прозрачным. Казалось, он таит в себе некую темную хмарь. Он выглядел не синим и не зеленым, а почти черным.
        Хортон замер на скальном берегу, сжимая в руке остатки мяса. В самом пруду и в принявшей его чаше сквозила какая -то невнятная угрюмость, граничащая с меланхолией, если не с испугом. Гнетущее местечко, сказал себе Хортон, хоть и не лишенное своеобразного обаяния. Здесь бы съежиться и думать думы, мрачные, болезненно-романтические. Художнику, вероятно, место показалось бы достойным того, чтобы запечатлеть на полотне не просто горное озеро в крутых берегах, а и навеваемое им ощущение одиночества, отрешенности, разлуки с реальностью.

«Мы заблудились. Мы затеряны»,  - так начал Шекспир длинное рассуждение в конце
«Перикла». Он писал в аллегорическом смысле, но здесь, едва ли в миле от домика, где он корпел над книгой при неровном свете самодельной свечи, обитала та самая затерянность, какую он хотел передать. Он вообще написал точно, этот странный человек из иного мира. Здесь, у пруда, Хортон почувствовал с полной ясностью: люди действительно заблудились, заблудились непоправимо. Корабль, Никодимус да и он сам, вне сомнения, затерялись в безбрежности невозвращения, но ведь из того, что рассказала Элейн у костра, явствовало, что остальное человечество затерялось не менее безнадежно. Не затерялись, быть может, только те, пусть их была горстка, кто все еще жил на Земле. Как бы ни обнищала нынешняя Земля, она по-прежнему оставалась их родным домом.
        Впрочем, если задуматься хорошенько, можно допустить, что Элейн и другие разведчики туннелей затеряны несколько иначе, чем все остальные. Затеряны в том смысле, что понятия не имеют, куда их занесет, на какую планету,  - и ничуть не затеряны, поскольку и не нуждаются в определении своего точного местонахождения, их самодостаточность развилась до такой степени, когда они не испытывают потребности ни в знакомой обстановке, ни в себе подобных. Эти странные люди переросли потребность иметь свой дом. Но тот ли это путь, спросил себя Хортон, стоит ли добиваться победы над чувством затерянности ценой утраты потребности в собственном доме?
        Подступив к самому краю воды, он швырнул мясо далеко, как только мог. Оно упало со всплеском и тут же исчезло, словно пруд принял его в дар, обволок и забрал, всосав в глубину. От места всплеска пошли концентрические круги, но берега не достигли. Рябь была подавлена. Она пробежала какое -то расстояние, а потом измельчала и прекратилась, и пруд вернулся к безмятежному покою, к черной своей разглаженности. Будто, мелькнула у Хортона мысль, пруд ценил безмятежность и не выносил длительного беспокойства.
        Настала пора уходить. Он выполнил то, зачем пришел, и настала пора уходить. Однако он не ушел, а остался. Словно что-то шептало ему: «Не уходи», словно по неведомой ему самому причине приличествовало потянуть время. Как самый решительный человек может засидеться у постели умирающего друга, тайно желая уйти, чувствуя себя неуютно в присутствии подступающей смерти - и все же не уходя из опаски, что уйти слишком рано значило бы предать старую дружбу.
        Он выпрямился и осмотрелся. Слева нависал взгорок, где располагался заброшенный поселок. Однако с точки, где стоял Хортон, поселка было не разглядеть - дома прятались за деревьями. Прямо за прудом стелилась, по-видимому, болотная топь, а справа виднелся конический холм, или курган, которого он до сих пор не замечал: вероятно, с обрыва у края поселка курган отчетливо не просматривался.
        Курган поднимался, по примерной оценке, футов на двести над поверхностью пруда. Симметричный конус, издали почти идеальный, сужающийся к острой вершине. Чем-то конус напоминал вулкан, хотя Хортон понимал заведомо, что вулканом тут и не пахнет. Гипотезу, что это вулканический холм, он отверг не задумываясь и все же не мог бы определить почему. Там и сям к конусу прицепились одинокие деревца, а больше на кургане не было ничего, кроме поросли, отдаленно схожей с травой. Глядя на это образование, Хортон лишь озадаченно морщил лоб: на планете, повторял он себе, просто не было видимых геологических факторов, способных объяснить феномены такого рода.
        Вновь обратив внимание на пруд, он припомнил слова Плотояда: это не совсем вода, это больше похоже на суп, гуще и тяжелее, чем вода. Подошел к самой кромке, присел на корточки, осторожно коснулся поверхности пальцем. Она слегка сопротивлялась, словно сила поверхностного натяжения была выше обычной во много раз. Палец не погрузился в жидкость, а вдавился в нее, и то не сразу. Хортон нажал решительнее - палец наконец одолел сопротивление. Погрузив следом всю ладонь, он вывернул ее лодочкой и медленно поднял. Теперь жидкость лежала в ладони, но даже не думала просачиваться сквозь неплотно сжатые пальцы, как просачивалась бы вода. Она оставалась вроде бы цельным куском. Бог ты мой, подумал Хортон, надо же - цельный кусок воды!
        Хотя теперь-то он и сам понял, что это не вода. Странно, мелькнула мысль, что Шекспир не узнал о ней ничего, кроме того, что она похожа на суп. А может, и узнал. Записей в книге было не счесть, а он, Хортон, прочел пока лишь несколько абзацев. По словам Плотояда, Шекспир обозвал жидкость супом, однако она ничуть не напоминала суп. Она была гораздо теплее, чем можно было себе представить. И тяжелее, хоть это еще надо доказать - хорошо бы ее взвесить, но где взять весы? На ощупь она казалась скользкой. Как ртуть, хоть это конечно же была и не ртуть - в чем, в чем, а в этом можно было не сомневаться. Повернув ладонь, он позволил жидкости стечь - и ладонь оказалась сухой. Жидкость не была влажной!
        Ну невероятно, сказал он себе. Жидкость теплее воды, тяжелее, с высоким коэффициентом сцепления, а главное - не влажная. Может, у Никодимуса найдется подходящий трансмог - да нет, черт с ним, с Никодимусом! У робота есть задание, а как только с заданием будет покончено, они уберутся отсюда, с этой планеты, в космос, к другим планетам, а скорее, просто в пространство, где нет никаких планет. Тогда он будет себе спать холодным сном, и его не станут больше будить. Но и такая перспектива вроде бы не слишком испугала его, хотя по логике вещей и должна бы пугать.
        Наконец-то - и, наверное, впервые - Хортон согласился признать то, что ощущал душой, по-видимому, с самой посадки. Планета была никчемной. Плотояд высказался на сей счет откровенно с первой минуты знакомства - хреновая планета. Не страшная, не опасная, не отталкивающая, просто не годная ни на что. И уж, разумеется, не такая, где хотелось бы поселиться и жить.
        Он попытался обосновать свой вывод, но нет, для подобного вывода вроде бы не было явных, поддающихся перечислению причин. В основе вывода была интуиция, подсознательная психологическая реакция. Возможно, вся беда сводилась к тому, что планета слишком походила на Землю - на неопрятную, халтурно вылепленную Землю. Он лично ждал от чужой планеты, что она будет чужой, а не бледной плохонькой копией Земли. Вероятно, любая другая планета была бы более приемлемой, потому что более чужой. Надо бы расспросить об этом Элейн - она-то уж должна знать. Не странно ли, подумал он, что, выйдя из туннеля, она сразу же направилась по тропинке. Не странно ли, что именно на этой планете пересеклись две человеческие жизни - и даже не две, а три, если не забывать Шекспира. Судьба покопалась в мешке с сюрпризами и наворожила им троим очутиться здесь на коротком отрезке времени - столь коротком, что они встретились или, применительно к Шекспиру, почти встретились и уж во всяком случае оказали влияние друг на друга. Элейн сейчас у туннеля с Никодимусом. Вскоре он присоединится к ним, но сперва, наверное, надо обследовать
конический курган. Как обследовать, зачем, чего ожидать от такого обследования - ответить ни на один из вопросов он бы не смог. Но почему -то казалось важным поглядеть на курган поближе. Не потому ли, мелькнула догадка, что тот торчал поразительно не на месте?
        Он поднялся на ноги и не спеша пошел по краю пруда, направляясь к кургану. Солнце поднялось уже довольно высоко по восточному небосводу, начало пригревать. Небо было бледно-голубым, без единого облачка. Еще подумалось: интересно, какая погода господствует на этой планете? Надо бы спросить Плотояда - тот прожил здесь достаточно долго, чтоб не затрудниться с ответом.
        Обойдя пруд, Хортон добрался до подножия конуса. Склон оказался таким крутым, что пришлось опуститься на четвереньки и ползти, судорожно хватаясь за подобие травы, чтобы, не дай бог, не скатиться вниз. И все-таки на половине подъема пришлось притормозить: дыхание стало напряженным до свиста. Растянувшись на склоне во весь рост и вцепившись в почву, чтобы не соскользнуть, он вывернул голову и посмотрел на пруд с высоты. Отсюда пруд выглядел не черным, а синим: зеркальная черная гладь отражала голубизну неба. Хортон дышал так тяжело, что ему мерещилось - курган дышит вместе с ним или, быть может, в толще кургана мерно бьется чье-то исполинское сердце.
        Так и не отдышавшись, он снова встал на четвереньки и в конце концов вскарабкался на вершину. Ее венчала маленькая ровная площадка, откуда было легко убедиться, что курган в самом деле представляет собой правильный конус. По всей окружности склон вздымался под тем же самым углом, что и на стороне, какую Хортон выбрал для восхождения.
        Он уселся на площадке, скрестив ноги, и, всмотревшись по-над прудом в противоположный берег, различил на гребне кладку заброшенного поселка. Впрочем, контуров отдельных построек было не разглядеть, как он ни старался: любой намек на прямые линии терялся в гуще зарослей. Чуть левее виднелся домик Шекспира. От кухонного костра к небу тянулась струйка дыма, но вокруг никого не было. Плотояд, вероятнее всего, еще не вернулся со своей охотничьей прогулки. Туннель из -за неровностей почвы не просматривался отсюда совсем.
        Сидя и размышляя, он машинально потянул на себя пучок травяного покрытия. Несколько травинок выдернулось - на корнях налип ил. Ил, отметил Хортон про себя, вот это смешно! Откуда здесь взяться илу? Достав складной ножик, он щелкнул лезвием и, потыкав в грунт, вырыл неглубокую ямку. Ил, сплошной ил. Можно ли заподозрить, что курган целиком сложен из ила? Что в незапамятную эпоху древняя болотная топь вспучилась наподобие гигантского донного пузыря, топь высохла, а пузырь остался на веки вечные? Обтерев лезвие, он сложил ножик и засунул обратно в карман. Интересно бы, если б хватило времени, разобраться в геологическом строении этих мест. Но, по правде сказать, чего ради? На это потребуются недели, если не месяцы, а он вовсе не расположен застревать здесь на столь долгий срок.
        Поднявшись на ноги, Хортон осторожненько спустился с кургана.
        У туннеля он обнаружил Элейн вместе с Никодимусом. Она присела на камень и следила за тем, как робот трудится. В руках Никодимус держал зубило и молоток. Вокруг контрольной панели уже наметилась борозда.

        - Наконец-то вы вернулись,  - сказала Элейн, заметив Хортона.  - Что вас так задержало?

        - Обследовал кое-что.

        - В городе? Никодимус рассказал мне про город.

        - Нет, не в городе. Да это никакой и не город.
        Никодимус повернулся к Хортону, не выпуская зубила и молотка, и пояснил:

        - Хочу отделить панель от скалы. Если получится, попробую залезть в механизм и разобраться в нем с тыльной стороны.

        - Все, чего ты добьешься,  - сказал Хортон скептически,  - это перервешь провода.

        - Там нет проводов,  - возразила Элейн.  - И вообще ничего столь примитивного, как провода.

        - А может,  - продолжил Никодимус,  - если я высвобожу панель, то сумею отковырять защитную покрышку.

        - Какую покрышку? Ты же говорил - там силовое поле.

        - Не знаю я, что там такое,  - признался Никодимус.

        - Делаю вывод,  - сказал Хортон,  - что второй коробки не оказалось. Той, которая управляет защитой.

        - Не. оказалось,  - подтвердила Элейн,  - и, значит, кто-то вмешивался в конструкцию. Кто-то не пожелал, чтобы эту планету можно было покинуть.

        - По-вашему, планета закрыта?

        - Видимо, так. Возможно, когда-то на других туннелях были какие-нибудь знаки, предупреждающие, что селектором, выводящим на эту планету, пользоваться не следует. Но знаки давно стерлись, или они там есть, а мы не знаем, как их искать.

        - Если бы вы и нашли их,  - вставил рассудительный Никодимус,  - то наверняка не сумели бы прочитать.

        - Верно,  - согласилась Элейн.
        В этот момент на тропинке бесшумно возник Плотояд.

        - Я прибыл со свежим мясом,  - возвестил он.  - Как вы тут управляетесь? Разрешили вы эту задачу?

        - Нет,  - бросил Никодимус и вернулся к работе.

        - Долговато вы копошитесь,  - заметил Плотояд.
        Никодимус стремительно обернулся.

        - Не висни у меня на шее!  - вспылил он.  - Ты меня понукаешь с тех самых пор, как я взялся за эту работу. Ты со своим дружком Шекспиром слонялся тут годами, не делая ни черта, а теперь тебе хочется, чтобы мы пустили систему в действие за какой-нибудь час или два…

        - Но вы обеспечены инструментами,  - захныкал Плотояд.  - Обеспечены инструментами и обладаете навыками. Шекспир не располагал ни тем ни другим, я тем паче. Казалось бы, с инструментами и навыками…

        - Слушай, Плотояд,  - вмешался Хортон,  - мы никогда не говорили тебе, что справимся. Никодимус пообещал, что попробует. Гарантий тебе никто не давал. Прекрати вести себя так, будто мы нарушаем данное тебе обещание. Никто не обещал тебе ничего.

        - Возможно, лучше бы,  - предложил Плотояд,  - испробовать магию? Три магии, сложенные воедино. Мою магию, твою магию и,  - он указал щупальцем на Элейн,  - ее магию…

        - Магия не поможет,  - отрезал Никодимус.  - Если эта самая магия вообще существует на свете.

        - Магия существует, нельзя усомниться,  - заявил Плотояд,  - Сие не подлежит обсуждению,  - И вдруг обратился за поддержкой к Элейн: - Разве ты не подтвердишь это?

        - Я видела магию,  - сказала она,  - или то, что выдавали за магию. Иногда она как будто срабатывала. Конечно, не всякий раз.

        - Чистая случайность,  - изрек Никодимус.

        - Нечто большее, чем случайность,  - возразила Элейн.

        - Послушайте,  - вмешался Хортон,  - почему бы нам не убраться отсюда и не дать Никодимусу возможность делать, что он считает нужным? Если,  - добавил он, обращаясь к роботу,  - ты не считаешь, что тебе понадобится помощь…

        - Помощь мне не понадобится,  - заявил Никодимус.

        - Давайте пойдем осмотрим город,  - предложила Элейн.  - Умираю от желания его увидеть…

        - Только сперва заглянем в наш лагерь и прихватим фонарик,  - откликнулся Хортон. Потом запоздало справился у Никодимуса: - У нас ведь есть фонарик, не правда ли?

        - Есть,  - ответил Никодимус.  - В походном мешке.

        - А ты пойдешь с нами?  - спросил Хортон у Плотояда.

        - С вашего разрешения, нет. Город - то место, что бередит мне нервы. Я останусь здесь. Роботу будет со мной веселее.

        - Только держи рот на запоре,  - предупредил Никодимус.  - Даже не дыши на меня. И не подавай советов.

        - Я буду вести себя,  - пообещал Плотояд смиренно,  - словно меня здесь нет.
        Глава 17


«Что была моя жизнь?  - спросила себя светская дама. И ответила честно: - Ее заполняли заседания всяческих комиссий и комитетов. И ведь была пора, когда даже нынешняя экспедиция представлялась мне просто очередным общественным начинанием. Я твердила себе тогда: вот еще один комитет, призванный побороть страх перед экспериментом, на который я дала согласие. Комитет, призванный выразить суть эксперимента в обыденных и понятных (прежде всего мне самой) слов