Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Зарубежные Авторы / Саймак Клиффорд: " Фото Битвы При Марафоне " - читать онлайн

Сохранить .
Фото битвы при Марафоне (сборник) Клиффорд Дональд Саймак

        Серебряная коллекция фантастики
        Перед вами авторский сборник рассказов от Клиффорда Саймака - мастера жанра «гуманитарной» НФ! На сей раз речь пойдет о странных и таинственных событиях, загадках истории, инопланетных гостях и путешествиях во времени…

        Клиффорд Саймак
        Фото битвы при Марафоне
        (сборник рассказов и повестей)


        Clifford D. Simak
        THE MARATHON PHOTOGRAPH AND OTHER STORIES


                        

* * *

        Цилиндр


1

        Когда Бронсон повернул машину на ведущую к ступеням Крамден-Холла петляющую дорогу, я ощутил в окрестном пейзаже перемены, хотя и не сразу понял, какие именно.
        - Глядите-ка, пагода исчезла!  - наконец догадался я.
        - Да, снесло как-то ночью ураганом несколько лет назад,  - сообщил Бронсон.  - Уж больно она была хлипкая.
        В остальном все осталось по-прежнему. Енотов Ручей ничуть не переменился. Он спокойно располагался на своем месте и, хотя несколько обветшал, изо всех сил старался выглядеть как ни в чем не бывало.
        - Да и хорошо, что нет ее,  - продолжал Бронсон.  - Все равно она была здесь как-то не к месту. По мне, так чересчур легковесная.
        Машина подкатила к колоннаде и остановилась.
        - Заходите,  - сказал Бронсон.  - Старик Пратер вас ждет. А я поставлю машину и принесу ваши чемоданы.
        - Спасибо, что встретили. Давненько мы не виделись, Бронсон.
        - Лет пятнадцать,  - уточнил он,  - а то и все двадцать. Года нас не балуют. А вы не заглянули к нам ни разу.
        - Да,  - согласился я,  - не довелось.
        Машина отъехала, и, как только она скрылась из виду, я увидел, что был не прав. Пагода никуда не пропала; залитая закатным светом, она по-прежнему стояла на своем месте - точь-в-точь такая, какой запомнилась. Примостилась на опоясанной изгибом дороги лужайке. Возле угла пагоды тянулась к небу сосна, а под стеной шелестел листьями тис.
        - Чарльз,  - донеслось сзади,  - Чарльз, как я рад тебя видеть.
        Я обернулся и увидел ковыляющего вниз по лестнице Старика Пратера.
        Я быстро пошел навстречу, и мы немного постояли, глядя друг на друга в угасающих лучах заката. Старик Пратер почти не изменился. Пожалуй, чуточку постарел и поистрепался, но пока не горбился и держался молодцом, демонстрируя чуть ли не армейскую выправку. От него все так же исходил воображаемый запах мела. «Величественный, как и прежде, разве что с годами все черты чуточку смягчились»,  - подумал я, глядя на него.
        - Тут все как раньше,  - сказал я,  - только плохо, что пагода…
        - Эта набившая всем оскомину штука рухнула. Мы замучились разгребать обломки.
        Мы поднялись по лестнице.
        - Хорошо, что ты приехал. Вероятно, догадываешься, что у нас проблемы. Видишь ли, по телефону я не мог вдаваться в подробности.
        - Я ухватился за возможность приехать сюда. Разумеется, я сидел без дела с тех самых пор, как меня вышвырнули из Института времени.
        - Но это было два года назад. И никто тебя не вышвыривал.
        - Уже три,  - возразил я.  - И вышвырнули, причем довольно явно.
        - По-моему, обед давно готов. Лучше поторопимся к столу, а то старик Эмиль…
        - Эмиль здесь?
        - Мы еще держимся.  - Старик Пратер тихонько хихикнул.  - Бронсон, я и Эмиль. Приходят и молодые, но у них не та школа. А мы стали сварливыми. Временами даже въедливыми, особенно Эмиль. Он придирчив сверх всякой меры и может отругать, если опоздаешь к обеду или съешь меньше положенного - считает это оскорблением для своей стряпни.
        Мы добрались до двери и ступили в холл.
        - А теперь,  - предложил я,  - может, будете любезны изложить мне суть этого розыгрыша с пагодой?
        - А, так ты ее видел?
        - Ну конечно же видел. Уже после того, как Бронсон объявил, что она рухнула. Она была там в то самое время, когда вы говорили, что она развалилась. Если это замысловатая шутка, каким-то образом относящаяся к моей работе в Институте времени…
        - Это не трюк, а одна из причин твоего приезда. Поговорим об этом позже, а сейчас надо поспешить к столу, не то Эмиль будет в ярости. Кстати, я не упоминал, что парочка твоих однокашников будет обедать с нами? Леонард Эсбери - ты, разумеется, не забыл его.
        - Доктор Пратер, все эти годы я пытался не вспоминать об этом хамоватом типчике. Кто еще из выпускников попал в избранный круг участников дела о пагоде?
        - Только один человек - Мэри Холланд,  - ответил он, нимало не смутившись.
        - Та, что разбила ваше сердце, занявшись музыкой?
        - Чарльз, если ты думаешь, что она разбила мое сердце, то заблуждаешься и насчет моих занятий, и насчет целей института. Мир не может позволить себе лишиться музыки, которую творит эта девочка.
        - Итак,  - провозгласил я,  - знаменитый математик, талантливый композитор и разиня - исследователь времени. Когда речь заходит о подборе команды, вы проявляете чудеса изобретательности.
        В его глазах запрыгали веселые чертики.
        - Пойдем-ка за стол,  - усмехнулся он,  - а то Эмиль всех собак на нас спустит.

2

        Обед был хороший, простой и обильный: суп-пюре из курятины, салат и отличные ребрышки с жареным картофелем; было и неплохое вино.
        Старик Пратер довольно часто пускался в непоследовательные и помпезные рассуждения; хозяином он был хорошим, в этом ему не откажешь. Мы же почти не прерывали молчания, перекинувшись лишь несколькими словами, которые принято произносить после долгой разлуки с давними знакомыми.
        Я пристально разглядывал тех двоих, и они отвечали мне тем же, наверняка гадая, с какой это стати Старик Пратер решил пригласить и Чарльза. Что ж, вопрос вполне законный, и винить их тут не за что.
        Как я понял, Леонард Эсбери остался все тем же хамоватым типом. Его жидкие черные волосы были плотно прилизаны, на лице застыло холодное хитроватое выражение. Говорил он, почти не разжимая тонких губ. Этот ублюдок нравился мне ничуть не больше, чем прежде.
        А вот Мэри совсем другое дело. Она была симпатичной девчушкой, у нас даже было несколько свиданий - но и только, ни к чему серьезному это не привело. Зато теперь красота покинула ее, и Мэри превратилась в этакую солидную матрону. У меня даже возникло подозрение, что за написанным на ее лице умиротворением скрывается обыкновенная пустота.
        Оба они совершенно сбили меня с толку. Я забеспокоился и начал жалеть, что приехал.
        - А теперь,  - заявил Старик Пратер,  - перейдем к делу. Ибо, как я полагаю, нас собрало здесь некое дело, причем весьма спешное.
        Он вытер губы салфеткой, скомкал ее, бросил на стол и продолжил:
        - По-моему, Чарльз уже кое о чем догадывается. Едва прибыв, он заметил нечто такое, что вы оба упустили.
        Леонард и Мэри одновременно воззрились на меня. Я не промолвил ни слова: представление затеял Старик Пратер, вот пусть он и расхлебывает.
        - Весьма вероятно, что у нас есть машина времени.
        Мгновение все хранили молчание, а потом Леонард наклонился вперед и спросил:
        - Вы хотите сказать, что кто-то изобрел…
        - Прошу прощения,  - отвечал Старик Пратер,  - этого я сказать отнюдь не хочу. Машина времени свалилась в березовую рощицу у небольшого пруда позади мастерских.
        - Как это - свалилась?
        - Ну, может, и не свалилась. Вероятно, слово «объявилась» более уместно. Ее нашел Колченогий, наш садовник. Очень недалекий парень. Вы его, наверно, не знаете: он пришел всего несколько лет назад.
        - То есть вы предполагаете, что она стала видна?  - уточнила Мэри.
        - Ну да, просто стала видна. Ее можно там увидеть, хотя и не совсем отчетливо, потому что частенько она кажется несколько расплывчатой. Иногда около нее оказываются какие-то объекты, потом исчезают - мы считаем, что они просто блуждают во времени. Вокруг университетского городка появляются довольно странные миражи - пагода, к примеру.  - Он обернулся ко мне: - Похоже, эта конструкция питает слабость к пагоде.
        - Тут нашим экспертом будет Чарльз,  - с плохо скрываемой издевкой заявил Леонард.  - Это ж он у нас исследователь времени.
        Я не ответил, и в течение долгих минут вообще не было сказано ни слова. Наконец молчание стало невыносимым, и Старик Пратер попытался его нарушить.
        - Разумеется, все понимают, что нынче вечером они приглашены сюда не без причины. Мы должны как-то овладеть ситуацией, и я убежден, что каждый из вас внесет свой вклад в дело.
        - Но, доктор Пратер,  - возразила Мэри,  - об этом предмете я знаю меньше чем ничего. О времени я даже не задумывалась - разве что как об отвлеченном понятии. Я даже не ученый. Вся моя жизнь посвящена музыке, и все другие понятия меня не интересовали.
        - Именно это я и имел в виду,  - отвечал Старик Пратер,  - именно потому-то ты и здесь. Нам нужно незапятнанное, непредубежденное - я бы сказал, девственное - сознание, чтобы рассмотреть этот феномен. Нам нужен разум человека, подобного тебе, который ни разу не подумал о времени, кроме как, по твоим словам, «об отвлеченном понятии». И у Леонарда, и у Чарльза здесь имеется некоторая предубежденность.
        - Конечно, я благодарна за приглашение и, вполне естественно, заинтригована тем, что вы называете «феноменом». Но вы должны понять, что в отношении времени у меня крайне посредственные представления и возможность моей помощи в работе весьма и весьма сомнительна.
        Слушая, я осознал, что вполне с ней согласен. Наконец-то Старик Пратер умудрился облапошить самого себя. Его доводы в пользу приглашения Мэри в группу показались мне полнейшей белибердой.
        - Я тоже должен признаться,  - подхватил Леонард,  - что не уделял времени серьезного внимания. Разумеется, в математике - то есть в некоторых разделах данной науки - время является одним из факторов, и с таковым я, естественно, знаком. Но само время меня никогда не интересовало, и вам следует понять…
        Старик Пратер остановил его нетерпеливым жестом.
        - Не торопись. Сдается мне, вы чересчур торопитесь сбросить себя со счетов.  - Он повернулся ко мне: - Итак, остался только ты. Ты не сказал ровным счетом ничего.
        - Вероятно, потому что мне нечего сказать.
        - Факт остается фактом,  - настаивал он.  - Ты работал в Институте времени. При мысли об этом я прямо сгораю от любопытства. Хоть ты сможешь рассказать, о чем там шла речь. Особенно мне интересно, почему ты уволился.
        - Я не увольнялся, меня выперли, вышвырнули, дали под зад коленкой. Предпосылки проекта вам известны. Исходная и самая главная предпосылка заключается в том, что если мы выберемся за пределы Солнечной системы - если надеемся добраться до звезд,  - то должны знать о концепции пространства-времени чуточку больше, чем теперь.
        - До меня доходили кое-какие слухи об ужасном скандале,  - вмешался Леонард.  - По моим сведениям…
        - Не знаю, насколько он был ужасен,  - перебил я,  - но, как я понимаю, это был своего рода крах. Видите ли, я собирался устроить развод: отделить пространство от времени, превратив их в две отдельные сущности. Ведь, будь они прокляты, стоит немного подумать, и сразу ясно, что это два самостоятельных фактора. Но ученые столько времени болтали о пространственно-временном континууме, что он стал научным идолом. Похоже, в науке превалирует мнение, что при попытке разделить их вселенная разлетится на кусочки, что они каким-то образом слиты - дескать, сие и породило вселенную. Но если ты намерен работать со временем, так и работай с одним лишь временем, без всяких довесков. Либо ты работаешь со временем, либо - с пустым местом.
        - На мой взгляд, это философия,  - заметил Старик Пратер.
        - Вы и кое-кто еще из здешних педагогов учили нас философскому подходу. Помню, как вы говорили: «Думайте интенсивно и напрямик, и к чертям всякие выкрутасы».
        Он весьма неестественно закашлялся.
        - Сомневаюсь, что я облек данное выражение именно в такую форму.
        - Ну конечно нет, в моем исполнении это звучит несколько упрощенно. Ваши слова были куда вежливее и намного витиеватей. Никакой философии тут нет, это всего лишь здравый смысл - результат тех напряженных и незамысловатых рассуждений, к которым вы всегда нас призывали. Если ты намерен с чем-нибудь работать, то сперва разберись с чем или хотя бы выдай какую-нибудь теорию на сей счет. Разумеется, теория может быть и ошибочной.
        - Вот потому-то,  - воткнул шпильку Леонард,  - от тебя и избавились.
        - Вот потому-то от меня и избавились. Мол, это нереалистичный подход, дескать, никто этим не будет заниматься.
        Пока я говорил, Старик Пратер успел встать из-за стола, подойти к высившемуся в углу древнему комоду и вытащить из ящика какую-то книгу. Вернувшись к столу, он вручил книгу Леонарду и уселся на место.
        Леонард открыл книгу и зашелестел страницами, потом внезапно перестал листать и уставился в текст.
        - Где вы это взяли?  - Он озадаченно поглядел на Пратера.
        - Помнишь, я говорил, что благодаря машине времени появляются кое-какие объекты? Появляются и исчезают…
        - Что за объекты?  - спросила Мэри.
        - Разные, по большей части - весьма распространенные. Помнится, были даже бейсбольная бита, сломанное велосипедное колесо, ящики, бутылки, всякий другой хлам. Все появлялось поблизости от этой конструкции, но мы позволяли объектам исчезнуть, боясь подойти к ним чересчур близко. Не стоит шутить с эффектами времени - кто знает, к чему это может привести.
        - Но ведь кто-то же утащил эту книгу?  - усомнился Леонард.
        - Колченогий. Он немного туповат, но почему-то очень интересуется книгами - и вовсе не потому, что может вычитать что-нибудь понятное для себя. Особенно из этой.
        - Да уж, надо думать!  - согласился Леонард. Потом заметил мой пристальный взгляд.  - Ладно, Чарльз, слушай: это математика, совершенно новый раздел. Мне надо его изучить.
        - Из будущего?
        - Из будущего, которое наступит через двести лет,  - пояснил Старик Пратер,  - если верить дате издания.
        - А есть повод не доверять ей?
        - Абсолютно никакого,  - со счастливой улыбкой ответил он.
        - Вы не упомянули лишь об одном,  - сказал я,  - о размерах машины. Насколько она велика?
        - Если ты думаешь о контейнере, в котором мог бы поместиться пассажир, то нет - для этого она маловата. Это просто цилиндр длиной не более трех футов. Сделан из чего-то вроде металла. С обоих концов имеется нечто вроде решеток, но ни следа какого-либо механизма. Словом, по виду она совершенно не похожа на представления о машинах времени, но по результатам деятельности именно таковой и является. Во-первых, объекты то появляются, то исчезают. Во-вторых, миражи. Мы зовем их так из-за отсутствия в нашем языке более подходящего определения. Например, пагода, которая на самом деле рухнула, мелькает то там, то тут. Ходят какие-то люди - какие-то чужаки. Появятся, а потом исчезают. Возникают некие призрачные структуры - частью пребывающие в настоящем, а частью вроде бы в будущем. Должно быть, в будущем, потому что в прошлом ничего подобного здесь не было. Взять хотя бы лодку на пруду. На здешнем прудике никогда не было лодок: он для этого слишком мал. Если помните, это просто лужа.
        - Вы приняли меры, чтобы никто не слонялся в поле действия машины?
        - Поставили вокруг забор. Обычно кто-нибудь за ним присматривает, чтобы отгонять прочь приблудных посетителей. Завтра после завтрака первым делом сходим поглядеть на нее.
        - А почему не сейчас?  - поинтересовался Леонард.
        - Нет смысла. Мы почти ничего не увидим - там темно. Однако если желаете…
        Леонард отмахнулся:
        - Да нет, завтра вполне сойдет.
        - Быть может, вы ломаете голову еще над одним вопросом,  - добавил Старик Пратер,  - как она туда попала. Я уже говорил, что ее нашел садовник. Сначала я заявил, что она упала, потом поправился и сказал, что прибыла. Поправка была не вполне корректной: есть доказательства того, что машина упала - в березовой рощице некоторые ветки поломаны. Это может служить свидетельством движения цилиндра среди крон деревьев.
        - Вы сказали «упала»,  - подчеркнула Мэри.  - Упала откуда?
        - Толком не знаем, но есть определенные гипотезы на сей счет. Несколько ночей назад к западу отсюда что-то случилось. Сообщали, что в холмах рухнул самолет. Как вы, может быть, помните, это дикая пересеченная местность. Несколько человек видели, как он упал, были высланы поисковые группы, но штука в том, что никакого самолета не было! В выпуске новостей сообщалось, что наблюдатели могли счесть самолетом падающий метеорит. Совершенно очевидно, что кто-то вмешался и замял это дело. Я сделал несколько аккуратных запросов своим вашингтонским друзьям, и по всему выходит, что упал космический корабль. Не из наших - наши все наперечет. Предположение заключается в том, что это мог быть инопланетный корабль.
        - А вы решили, что машина времени свалилась с чужого космического корабля,  - подытожил Леонард.  - Он сломался и…
        - Но зачем инопланетному кораблю машина времени?  - спросила Мэри.
        - Это не машина времени,  - вмешался я.  - Это двигатель. Двигатель, использующий время как источник энергии.

3

        Уснуть я не мог и потому решил немного пройтись. Луна над восточными холмами только что взошла, и ее болезненного света едва-едва хватало на то, чтобы разогнать тьму.
        Я закрывал глаза и пытался задремать, но они открывались сами собой, и я просто глазел в потолок - а вернее, в темный прямоугольник на месте потолка.
        «Надо же,  - думал я,  - двигатель! Время в качестве топлива. Боже мой, значит, я прав!» Если эта штука в березовой роще действительно окажется двигателем, то прав был я, а все остальные заблуждались. Более того, если время можно использовать в качестве энергии, то Вселенная для нас открыта - не только ближайшие звезды, не только наша Галактика, а вся Вселенная, ее самые отдаленные уголки. Ведь если можно манипулировать временем - а использование его в качестве источника энергии свидетельствует, что такое возможно,  - то никакие расстояния нам больше не помеха и человек сможет отправляться куда только пожелает.
        Я смотрел на звезды и готов был крикнуть им: «Теперь расстояния не в счет! Пусть вы далеки, пусть ваши сестры безумно далеки, далеки настолько, что ни один лучик света, рожденного в их яростно пламенеющих недрах, не в состоянии достичь нашего взора, зато нам самим теперь под силу достичь даже самых тусклых, даже невидимых звезд!»
        Вот что я хотел крикнуть, но, конечно же, не стал. Нет смысла кричать на звезды - они слишком безлики.
        Я прошел немного вдоль дороги, а потом свернул на тропинку, ведущую к высящейся на холме обсерватории. Поглядев налево, я подумал: «Вот за этим возвышением, в березовой рощице у пруда…» Пытаясь представить лежащий в березовой роще цилиндр, я в тысячный раз задавался вопросом, то ли это, о чем я думаю.
        Когда я миновал поворот извилистой тропинки, со скамейки молча встал сидевший там человек. Я остановился, немного испугавшись его внезапного появления: я-то думал, что в такую пору смогу побыть один.
        - Чарли Спенсер?  - спросил человек.  - Неужто Чарли Спенсер?
        - Не исключено,  - ответил я.
        Лицо незнакомца скрывалось в тени, и узнать его я не мог.
        - Прошу прощения, что прервал твою прогулку. Я думал, что один здесь. Я Кирби Уинтроп - может, ты меня не помнишь?
        Я порылся в памяти, и имя тут же всплыло:
        - Ты знаешь, помню! Ты был на год или два моложе. Я частенько гадал, кем же ты стал.
        Это, разумеется, было чистейшим вымыслом; с какой стати мне о нем думать?
        - Я остался,  - сообщил Кирби.  - В здешнем воздухе есть что-то такое, что проникает в кровь. Преподаю помаленьку, но больше занимаюсь исследовательской работой. Старик Пратер затащил тебя из-за машины времени?
        - Меня и других. Что ты знаешь об этом?
        - Практически ничего - это не моя область. Я кибернетик - потому-то и остался здесь. Я часто поднимаюсь на холм, когда здесь тихо, и размышляю.
        - Когда речь заходит о кибернетике, то я тут дурак дураком.
        - Это довольно обширное поле деятельности. Я работаю над интеллектом.
        - Подумать только!
        - Над искусственным интеллектом,  - уточнил Кирби.
        - Машина может стать разумной?
        - На мой взгляд, да.
        - Ну что ж, чудесно. Желаю тебе успехов.
        Я чувствовал, что теперь, когда появился новый человек, с которым можно поговорить о работе, на Кирби напала охота почесать языком; зато у меня никакой охоты стоять и среди ночи выслушивать излияния как-то не было.
        - Пожалуй, пойду обратно,  - решил я.  - Стало холодновато. Может, теперь смогу заснуть.
        Я повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня вопросом:
        - Чарли, я хочу спросить тебя об одной вещи. Сколько раз за свою жизнь ты говорил собеседникам, что получил образование в Енотовом Ручье?
        Вопрос настолько меня ошарашил, что я вновь повернулся к нему.
        - Курьезный вопрос.
        - Может, оно и так, но все-таки - сколько?
        - Не больше, чем требовалось,  - ответил я, минуту поколебался, ожидая ответа, но он молчал, и тогда я решил подвести черту.  - Рад был повидаться, Кирби.
        И направился к дому.
        Но он снова окликнул меня:
        - Скажи, что тебе известно об истории Енотова Ручья?
        Я остановился и посмотрел на него.
        - Ничегошеньки, и даже неинтересно.
        - А вот мне было интересно, и я кое-что проверил. Ты знаешь, что сюда не вложено ни цента государственных денег? За всю его историю не было никаких субсидий на исследовательскую работу. Насколько мне известно, за ними даже не обращались.
        - В свое время были сделаны какие-то пожертвования. В восьмидесятых некий Крамден вложил сюда денежки, и Крамден-Холл назван в его честь.
        - Это так, да только никакого Крамдена не было и в помине. Кто-то вложил деньги от его имени, но никакого Крамдена на свете не было. Вообще не было людей с таким именем.
        - А кто же тогда был?
        - Не знаю.
        - Ну-у,  - протянул я,  - по-моему, теперь это роли не играет. Енотов Ручей на месте, а остальное не в счет.
        Я снова повернулся, и на этот раз он дал мне уйти.
        Я сказал, что рад был с ним повидаться, хотя никакой радости не испытывал: я ведь его почти и не помнил. Кирби был для меня просто именем, пришедшим из прошлого, я даже не помнил его лица. Кстати, он так и остался именем без лица: луна светила ему в спину, и лицо скрывалось в тени.
        А потом еще эти глупые расспросы, сколько раз я поминал Енотов Ручей да кто жертвовал на него. Чего же Кирби добивался и что его так волновало? «Во всяком случае,  - решил я,  - мне на это начхать». Я не собирался торчать тут так долго, чтобы это начало меня трогать.
        Дойдя до основания ведущей в Крамден-Холл лестницы, я обернулся и через дорогу обозрел прилизанный пейзажик, уютно приткнувшийся в ее изгибах.
        «Енотов Ручей,  - подумал я.  - Бог ты мой, ну конечно же это Енотов Ручей!» О таком месте никогда не станешь упоминать без особой нужды, потому что название звучит как-то уж слишком кондово и люди сразу начинают спрашивать, а где это да что там за школа… А ответов-то и нет. «Не слыхал ни разу,  - скажут тебе,  - а ведь такое интересное название!»
        И уж тогда не скажешь, что они не слыхали, потому что и не должны, потому что он заботливо упрятан подальше и получил свое кондовое название именно для того, чтоб ни один человек в здравом уме и твердой памяти на вздумал ехать сюда учиться. И нельзя даже сказать, что не студенты выбирают школу, а школа выбирает студентов, что для вербовки интеллектуалов отправляют специальные миссии, как другие колледжи отправляют миссии для вербовки здоровяков в футбольные команды. Вообще-то, «интеллектуалы» - это слишком уж сильно, поскольку далеко не все мы - а я тем более - были такими уж мозговитыми. Скорее от нас требовалось наличие каких-то специфических способностей, хотя никто толком не знал, каких именно - вроде особого подхода к решению проблем и некой философии, тоже несформулированной. Разумеется, кое-кто знал в этом толк, но наверняка не приглашенные в Енотов Ручей избранники. Мы так и не поняли, ни как нас отыскивали, ни кто за всем стоит. Я-то всю жизнь считал, что правительство: процесс отбора осуществлялся с какой-то увертливой скрытностью, характерной для спецслужб. Хотя, если Уинтроп не соврал,
правительство тут ни при чем.
        Конечно, далеко не все из нас устроились так благополучно, как следовало ожидать,  - взять хотя бы меня. А Мэри… Ну, Мэри, наверно, тоже. Помнится, во время учебы она проявляла такой интерес к экономике, что это огорчало Старика Пратера, да и других, наверно, тоже; а потом с экономики перекинулась на музыку, что было еще дальше от того идеала, к которому стремился колледж. Вот Леонард - другое дело. Он был одним из счастливчиков: блестящий математик, продвигающий науку из области логики в область интуиции, положивший начало многообещающему прорыву к пониманию не только устройства, но и смысла существования вселенной.
        Я немного постоял, глядя на газон и огибающую его дорогу; пожалуй, ждал, что пагода вот-вот появится, но она так и не появилась, и я ушел в дом.

4

        Машина времени выглядела именно так, как ее описал Старик Пратер. Цилиндр заклинило между березовыми стволами; обводы его были немного нечеткими, словно мерцали, но не настолько сильно, чтобы его нельзя было разглядеть. Хлама, занесенного из других времен, почти не было: только теннисный мячик да старый ботинок. А пока мы смотрели, исчез и он.
        - Перед вашим приездом,  - сообщил Старик Пратер,  - мы провели кое-какие предварительные исследования; привязали к шесту фотоаппарат и подвинули поближе, чтобы снять всю поверхность - кроме того бока, что на земле. Первый фотоаппарат пропал - если подобраться слишком близко, то можно сдвинуться во времени, что ли,  - но второй остался здесь, и на снимках мы нашли кое-что любопытное. У самой земли, за березой, есть нечто вроде регулятора.
        Старик Пратер вынул из-под мышки папку, и мы сгрудились вокруг, чтобы поглядеть на фотографии. Две из них действительно показывали что-то похожее на ручку управления - круглую заплату на металле цилиндра. На ней не было никакой маркировки, только три небольших выступа по краю - должно быть, раньше они были связаны с каким-то механизмом управления.
        - И все?  - спросил Леонард.
        - Есть еще пара зазубренных пятачков на концах цилиндра.  - Старик Пратер откопал соответствующие снимки.  - И все.
        - Должно быть, они остались на тех местах,  - пояснил я,  - где двигатель времени крепился на корабле,  - если это действительно двигатель времени и он в самом деле стоял на космическом корабле. Зазубрины появились, когда сломались крепления.
        - Я гляжу, ты в этом почти уверен,  - не без издевки сказал Леонард.
        - Только так,  - отрезал я,  - можно дать исчерпывающее объяснение случившемуся.
        - Сдается мне,  - заметил Леонард,  - нужен еще кто-то кроме нас троих. Чарли здесь единственный, кто имеет представление о том, что такое время и…
        - Мои познания на сей счет,  - перебил я,  - лишь теоретические. Я понятия не имею, как запустить подобную конструкцию, а работать с ней на ощупь нельзя. Если это двигатель времени, то сейчас он работает на холостом ходу; но мы по-прежнему не знаем, на что способна сила времени. Быть может, она не очень велика, но не исключено, что сила варьируется. Если мы начнем тыкаться и вдруг включим его на всю катушку…
        - Могу представить,  - мрачно кивнул Старик Пратер.  - Но если это случится, то лучше уж не выносить сора из избы. Не по душе мне делиться этим открытием с кем-нибудь еще, тем более с правительством. А кроме правительства, обратиться не к кому.
        - Работать было бы проще,  - вмешалась Мэри,  - если вытащить машину из рощи на открытое место, где к ней легче подступиться и можно ее вертеть.
        - Мы думали об этом,  - ответил Старик Пратер,  - но побоялись подходить слишком близко. Конечно, мы могли бы ее извлечь, но…
        - По-моему,  - сказал Леонард,  - лучше ее пока не трогать. Малейшее сотрясение может запустить механизм, и тогда… Беда наша в том, что приходится тыкаться вслепую, не имея даже понятия, что попало к нам в руки. Вот если б выключить ее - но хотел бы я знать, как это сделать. Может, диском, если допустить, что это выключатель? И потом, как к ней подобраться, чтобы повернуть его?
        - Вы сказали, что Колченогий достал книгу,  - повернулась Мэри к Старику Пратеру.  - Как он это сделал? Он что, просто подошел и взял?
        - Он умудрился зацепить ее мотыгой.
        - А может,  - предложил Леонард,  - в мастерских сумеют сладить какую-нибудь штуку для работы с этим диском? Приладят длинную ручку, чтобы дотянуться до него и зацепиться за эти пупырышки. Если у нас будет подходящий захват, то дело в шляпе.
        - Великолепно,  - согласился я,  - вот только в какую сторону крутить?
        Но я начал думать об этом слишком рано. Захват-то в мастерских сделали - по фотографиям. В первый раз он оказался чуточку маловат, во второй пришелся точка в точку, да только без толку: он все равно проскальзывал мимо бугорков на диске, словно они были смазаны маслом. В общем, ухватиться за них никак не удавалось. В мастерских неустанно совершенствовали захват, работу не прерывали даже на ночь, но и нам, и слесарям уже стало ясно - этот номер не пройдет.
        В тот же вечер за обедом мы попытались обсудить это, но разговор как-то не клеился. Слишком много оставалось открытых вопросов: недостаточно заглушить двигатель, надо еще понять, как он работает. Но как исследовать механизм, топливом для которого служит само время? Конечно, если повезет, то можно демонтировать его, тщательно фотографируя и зарисовывая каждый этап. Не исключено, его удастся даже собрать заново, но как и почему он работает, останется тайной. Можно даже разобрать его до косточки, понять назначение и взаимосвязь всех элементов - но так и не уловить принцип действия двигателей времени.
        Мы все сходились на том, что разборка будет сопряжена с опасностью. Где-то в глубине этого металлического цилиндра скрывается неизвестный фактор, столкновение с которым представляет значительную опасность. Для управления этим фактором в машину встроены датчики и регуляторы, и стоит вывести систему из равновесия, как окажешься один на один со временем - с тем фактором, который мы называем «временем». Но абсолютно никто на свете не знает, что же такое время.
        - Нам нужно что-нибудь этакое,  - сказал Леонард,  - способное изолировать время, защитить нас от него.
        - Во-во,  - согласился я,  - вот именно. Штуковина, которая подавляла бы фактор времени, чтоб нас не зашвырнуло в каменноугольный период или в то жуткое будущее, которое наступит после тепловой смерти вселенной.
        - Ну, не думаю, чтобы эти силы были настолько уж велики,  - возразил Старик Пратер.
        - Сейчас это действительно так,  - ответил Леонард,  - но Чарли полагает, что двигатель работает на холостом ходу, быть может, еле дышит. Если это и в самом деле то, что мы думаем, ему свойственна значительная мощность - ведь он перемещал космический корабль на расстояние многих световых лет.
        - Подавлять фактор времени может только нечто нематериальное,  - сказал я,  - нечто не принадлежащее к материальной вселенной. Нечто не имеющее массы, зависящей от времени. Нужен объект, не подчиняющийся времени.
        - Может, свет?  - предположила Мэри.  - Лазеры…
        Леонард покачал головой.
        - Либо время влияет на свет, либо у света свое собственное время. Он перемещается только с одной скоростью. И потом, он материален, хоть на первый взгляд и кажется бесплотным: в сильном магнитном поле пучок света отклоняется. Нам нужно нечто пребывающее вне времени и потому независимое от него.
        - Ну, тогда сознание,  - не унималась Мэри,  - мысль. Телепатический сигнал, направленный на двигатель и устанавливающий с ним некий контакт.
        - Идея подходящая,  - согласился Старик Пратер,  - но в этом отношении мы отстали на тысячи лет. Нам неведомо ни что такое мысль, ни как функционирует сознание. Да и телепатов у нас нет.
        - Ну, знаете,  - возмутилась Мэри,  - я сделала что могла: выдала пару скверных идей. Теперь ваш черед.
        - А если применить магию?  - предложил я.  - Отправимся в Африку или на Карибское море и отыщем хорошего знахаря.
        Я сказал это в шутку, но юмор до них не дошел, и все трое уставились на меня круглыми глазами, будто три филина.
        - Резонанс особого рода,  - промолвил Леонард.
        - Я понимаю, о чем ты говоришь,  - подхватила Мэри,  - но это не пойдет. Ты говоришь о шаманской музыке, а в музыке я знаток. Время является частью музыки, музыка строится на нем.
        Леонард нахмурился.
        - Я ляпнул, не подумав. Я говорю об атомах. В атомарных структурах, вероятно, нет времени. Некоторые исследователи выдвинули такую теорию. Если б мы могли подровнять атомы, выстроить их в некоем случайном…  - Он помотал головой.  - Нет, не пойдет. Сам Господь Бог не справился бы с этим, а если б и справился, то вряд ли это поможет.
        - А сильное магнитное поле?  - подал голос Старик Пратер.  - Что, если окружить двигатель сильным магнитным полем?
        - Отлично,  - сказал я.  - Вот это может помочь. Поле может изогнуть и удержать время. Да вот только создать такое поле нам не под силу…
        - А если б это и было нам по силам,  - напомнила Мэри,  - то мы все равно не смогли бы в нем работать. Ведь мы говорим о том, как управлять временем для исследования двигателя.
        - Тогда осталась только смерть,  - подытожил я.  - Уж она-то никакому времени не подвластна.
        - Что есть смерть?  - отрубил Леонард.
        - Вот уж не знаю,  - ухмыльнулся я.
        - Ума палата,  - злобно скривился он.  - Ты всегда таким был.
        - Ну-ну,  - перепугался Старик Пратер,  - не хлебнуть ли нам еще немного винца? В бутылке осталось…
        - Мы все равно топчемся на месте,  - заметила Мэри,  - так что какая разница? Смерть подходит ничуть не хуже, чем все остальное.
        Я торжественно отвесил ей шутовской поклон, в ответ она скорчила рожу. Старик Пратер скакал вокруг стола словно кузнечик, озабоченно наполняя бокалы.
        - Надеюсь,  - провозгласил он,  - ребята в мастерских выдумают что-нибудь, и мы сумеем повернуть этот циферблат.
        - А если и нет,  - сказала Мэри,  - сделаем это вручную. Вам никогда не приходило в голову, что человеческая рука намного более совершенный инструмент, чем любой другой?
        - Беда в том,  - добавил Леонард,  - что, как бы ни был хорош ваш инструмент, работать с ним все равно неудобно: мало того, что стоишь бог знает где, так еще и под совершенно невероятным углом.
        - Вручную это делать нельзя!  - запротестовал Старик Пратер.  - Там действуют эффекты времени.
        - На мелкие предметы,  - невозмутимо парировала Мэри,  - на книги, теннисные мячи и ботинки. Там нет ни одной живой твари. И ни разу не было ничего размером с человека.
        - Тем не менее я как-то не горю желанием это проверять,  - сказал Леонард.

5

        И все-таки мы попробовали - у нас просто не было другого выхода.
        Выходившие из мастерских инструменты не приносили толку, а бросить машину времени в березовой роще мы просто не могли. Она по-прежнему работала: за время наших наблюдений появились и вновь исчезли разбитые наручные часы, потрепанный блокнот и старая фетровая шляпа. А еще на прудике, никогда не знавшем ни единого суденышка, ненадолго появилась лодка.
        - Я всю прошлую ночь провел над этим трудом по математике,  - сообщил Леонард,  - в надежде отыскать что-нибудь полезное для нас, но так ничего и не нашел. Разумеется, там есть кое-какие новые и любопытные идеи, но ко времени они не имеют ровным счетом никакого отношения.
        - Можно выстроить вокруг нее прочный забор,  - предложил Старик Пратер,  - и оставить все как есть, пока не решим, что делать.
        - Чушь,  - отрезала Мэри.  - Господи помилуй, зачем нам забор? Только и делов, что пойти туда и…
        - Нет,  - ответил Леонард.  - Нет, так нельзя. Мы не знаем…
        - Мы знаем,  - парировала она,  - что он может перемещать мелкие объекты, но ничего увесистого ни разу не появилось. И все предметы были неодушевленными. Ни кролика, ни белки. Даже мышки - и той не было.
        - А может, мыши там не водятся,  - оживился Старик Пратер.
        - Чепуха! Мыши есть везде.
        - А пагода?!  - возразил Леонард.  - Во-первых, она не так уж близко от машины, а во-вторых, весьма массивна.
        - Зато неживая!  - стояла на своем Мэри.
        - Помнится, вы упоминали какие-то миражи,  - повернулся я к Старику Пратеру,  - в которых были здания и люди?
        - Да,  - ответил тот,  - но они выглядели призрачными.
        - Боже мой, если б я был уверен, что Мэри права! Может, машина действительно не оказывает влияния на живых существ?
        - Знаешь ли, это чудовищный риск,  - возразил Леонард.
        - Да что с тобой?  - спросила Мэри.  - Никак не пойму, что с тобой творится. А, кажется, поняла. Ты никогда не рискуешь, не так ли?
        - Никогда. Это лишено всякого смысла. Щенячья возня.
        - Вот то-то и оно. У тебя компьютер вместо мозгов. Куча махоньких математических уравнений, заменяющих тебе жизнь. Ты не такой, как мы. Я вот рискую, и Чарли тоже рис…
        - Ладно,  - вмешался я,  - хватит спорить, я сам все сделаю. Вы говорите, что пальцы лучше всех инструментов,  - значит, так и сделаем. Скажите только, в какую сторону вертеть.
        - Нет, это должна сделать я,  - схватила меня за руку Мэри,  - Ведь это я все затеяла, мне и расхлебывать.
        - А почему бы вам обоим,  - по-хамски, нагло выговорил Леонард,  - не вытянуть по соломинке, чтобы решить, кто пойдет?
        - А вот это славная идея,  - одарила его улыбкой Мэри,  - но только не обоим, а всем троим.
        Старик Пратер все пытался что-нибудь чирикнуть, и теперь наконец его прорвало:
        - Это будет пределом глупости! Скажете тоже, соломинки! Ни за что. Не позволю. Но раз уж вы собираетесь тянуть соломинки, то их должно быть четыре.
        - Не пойдет,  - отрезал я.  - Если мы втроем застрянем во времени и быстро умчимся в неведомые края, то кто-то должен будет все объяснить, а вы прекрасно подходите на эту роль. Вы все прекрасно объясняете. За многие годы вы хорошо напрактиковались.
        Разумеется, это было чистой воды безумие. Если б мы потратили на обсуждение хоть тридцать секунд, то наверняка бросили бы это дело, но рассуждать мы не стали. Во-первых, все это застало нас врасплох, а во-вторых, каждый вложил в этот проект что-то от себя лично - и отступать было поздно. Конечно, Леонард мог бы отказаться, но ему мешала гордыня; если б он сказал: «Нет, я не участвую»,  - на том бы все и кончилось, но это было бы равнозначно признанию в трусости, а уж такого он себе позволить не мог.
        Правда, обошлось без соломинок: мы положили в шляпу Старика Пратера три листочка бумаги, помеченные цифрами 1, 2 и 3.
        Единица досталась Мэри, двойка - Леонарду, так что я оказался третьим.
        - Ну, вот и порядок,  - сказала Мэри.  - Я попробую первая. Если учесть, что это моя инициатива, то все справедливо.
        - К чертям справедливость!  - возразил я.  - Скажите мне только, в какую сторону крутить - если вообще этот диск крутится.
        - Чарльз,  - чопорно произнесла Мэри,  - ты всегда был шовинистом, но ты прекрасно знаешь, что я от своих прав не отступлюсь.
        - Господи ты боже мой!  - воскликнул Леонард.  - Да пусть себе идет первой! Она же все знает наперед.
        - Я по-прежнему против,  - раздраженно заявил Старик Пратер,  - но, вопреки мне, вы провели жеребьевку. Я умываю руки. Я здесь ни при чем.
        - Браво,  - одобрил я.
        - Я поверну по часовой стрелке,  - решила Мэри.  - В конце концов, именно так…
        - Откуда такая уверенность?  - перебил Леонард.  - Только потому, что у людей принято…
        Но тут - я даже не успел ее задержать - Мэри стрелой рванула в березовую рощицу и склонилась над диском управления. Я зачарованно следил за каждым ее движением, а она охватила диск пальцами и повернула. Я отчетливо увидел, как он провернулся.
        Итак, она была права: человеческая рука лучше всех инструментов. Но не успел я додумать эту мысль до конца, как Мэри исчезла, а вокруг цилиндра вдруг забурлил поток различных предметов, на мгновение выскакивающих из глубин времени - из прошлого и из будущего - и тут же продолжающих путешествие в будущее или в прошлое. На моих глазах появились и исчезли карманный приемник, рубашка довольно крикливой расцветки, рюкзак, пара игрушечных кубиков, очки, дамская сумочка и - храни нас Господь!  - кролик.
        - Она повернула не туда!  - прокричал я.  - Он перешел в рабочий режим!
        Леонард быстро сделал шаг вперед, задержался, медленно сделал еще шаг. Я подождал еще мгновение, но он не шелохнулся. Вот тогда я протянул руку и оттолкнул его в сторону. В следующий момент я был уже в роще и тянул руку к диску, ощущая, как выступы впиваются в кожу, а в мозгу бьется только одна мысль: «Против часовой, против, против, против…»
        Я не помню, как поворачивал диск, но внезапно покрывающий землю хлам пропал, а вместе с ним и цилиндр.
        Я медленно выпрямился и прислонился спиной к березе.
        - Ч-черт, куда подевался двигатель?  - спросил я и обернулся, чтобы взглянуть на остальных, но их и след простыл.
        Я стоял в роще, и меня била дрожь. Все было как прежде: стоял тот же солнечный день, роща выглядела как всегда, пруд тоже не изменился, хотя теперь на берегу лежала небольшая двухвесельная лодка.
        Увидев ее, я вздрогнул, а потом выпрямился и напрягся, чтобы унять дрожь. Мой разум понемногу неохотно смирялся с тем фактом, верить в который так не хотелось.
        «Интересно, удалось мне заглушить двигатель или Леонарду все-таки пришлось доделывать это?» - подумал я и тут же понял, что удалось, потому что ни Леонард, ни Старик Пратер на это не пошли бы.
        Теперь меня интересовало, куда и когда пропал цилиндр, где теперь Мэри и откуда взялась лодка?
        Я пошел вверх по склону, по направлению к Крамден-Холлу, по пути пристально вглядываясь в окружающий пейзаж в поисках изменений. Но если они и были, то настолько незначительные, что я ничего не высмотрел. Я вспомнил, что на протяжении многих лет Енотов Ручей практически не менялся. Он спокойно располагался на своем месте и хотя несколько обветшал, но изо всех сил старался выглядеть как ни в чем не бывало, прикрываясь защитным слоем старой краски.
        Студентов поблизости не было. Когда я подходил к петляющей дороге, один из них столкнулся со мной чуть ли не нос к носу, но не обратил на меня ровным счетом никакого внимания. Под мышкой у него была стопка книг, и, судя по виду, он куда-то торопился.
        Я поднялся по ступенькам и вошел в тихий сумрак холла. Поблизости никого не было, хотя слышались чьи-то шаги.
        И тогда я неожиданно почувствовал себя чужаком, словно пришел сюда не по праву. Прямо напротив меня был кабинет Старика Пратера. Уж у него-то найдется ответ, свой я здесь или нет, а найти ответ казалось мне очень важным.
        Но все здание было пронизано какой-то зябкостью, которая пришлась мне совсем не по душе. Вдобавок теперь, когда шаги утихли, к зябкости присоединилось еще и безмолвие.
        Я собирался уйти отсюда, но потом раздумал, и в тот момент, когда я повернулся обратно, из дверей кабинета Старика Пратера вышел человек. Он направился через холл мне навстречу, а я застыл на месте, толком не зная, на что решиться. Мне не хотелось уходить, и в то же время я страстно желал, чтобы человек взял да и не заметил меня, хотя, конечно же, он давно меня увидел.
        Это ощущение выпадения из времени, понял я, всего лишь ощущение выпадения из времени, о котором мы столько болтали в минуты досуга в Институте времени. Если человек совершит путешествие во времени, будет ли он чувствовать себя не на своем месте? Ощутит ли изменение временных рамок? Чувствует ли человек время? Является ли определенное местоположение во времени элементом личной среды обитания?
        Свет в холле был очень тусклым, а лицо приближающегося не отличалось ничем выдающимся: заурядный стереотип, одно из лиц, принадлежащих одновременно тысячам разных людей и так слабо различающихся меж собой, что не спутать их трудно. В конечном итоге эти лица сливаются в одну безликую маску.
        Подойдя поближе, человек замедлил шаги и спросил:
        - Чем могу служить? Вы кого-нибудь ищете?
        - Пратера,  - ответил я.
        И тут его лицо внезапно переменилось - теперь на нем было написано смешанное выражение страха и удивления. Он остановился и уставился на меня.
        - Чарли?  - с сомнением спросил он.  - Вы Чарли Спенсер?
        - Именно так, а теперь давайте вернемся к вопросу о Пратере.
        - Старик Пратер умер.
        - А вы кто такой?
        - Вы должны меня помнить. Я Кирби Уинтроп. Теперь я вместо Пратера.
        - Быстро управился. Я видел тебя всего лишь прошлой ночью.
        - Пятнадцать лет назад,  - уточнил Кирби.  - Мы встречались на холме обсерватории пятнадцать лет назад.
        Его слова немного ошарашили меня, но внутренне я уже был к этому готов, хотя всерьез еще не думал, не позволял себе думать. Если уж говорить честно, то я испытал облегчение, что дело кончилось только пятнадцатью годами, а не веком.
        - А что с Мэри? Она еще не показывалась?
        - Тебе, наверно, лучше сперва чего-нибудь хлебнуть, а мне-то уж точно. Пойдем выпьем.
        Он взял меня под руку, и мы вместе пошли через холл к кабинету.
        В приемной Кирби сказал сидевшей там девушке:
        - Если будут звонить, меня нет ни для кого.  - И ввел меня в кабинет.
        Чуть ли не силой усадив меня в стоявшее в углу глубокое мягкое кресло, он подошел к небольшому бару, расположенному под окном.
        - Что ты предпочитаешь, Чарли?
        - Если есть, то немного шотландского.
        Он вернулся с двумя стаканами, вручил один мне и уселся напротив.
        - Ну, теперь можно и поговорить. Но сперва хлебни глоток. Знаешь, все эти годы я вроде как ждал твоего появления. То есть не то чтобы ждал, когда ты появишься, а просто было интересно, появишься или нет.
        - Боялся моего появления.
        - Ну, может, и не без того, но не очень. Разумеется, я несколько смущен, но…
        Он оборвал фразу на полуслове. Я отхлебнул шотландского и напомнил:
        - Я спрашивал о Мэри.
        - Она не появится,  - покачал он головой.  - Отправилась в противоположном направлении.
        - Ты имеешь в виду - в прошлое?
        - Точно. Поговорим о ней чуть позже.
        - Я смотрю, конструкция пропала. Я заглушил ее?
        - Заглушил.
        - Я все думал, может, Леонард или Старик Пратер…
        Он пожал плечами:
        - Леонард - вряд ли. Не тот случай. А Старик Пратер… Ну, видишь ли, Пратер этим никогда не занимался. Он вообще никогда ничем не занимался, всегда держался в сторонке. Он оставался только наблюдателем - таков был стиль его жизни; в этом и заключалась его функция. В его распоряжении были люди, выполнявшие его…
        - Понял,  - перебил я.  - Значит, вы его уволокли. Где он теперь?
        - Он? Ты имеешь в виду двигатель?
        - Вот именно.
        - В данный момент в корпусе астрофизики.
        - Я что-то не припоминаю…
        - Просто он новый. Это первый новый корпус в учебном городке за последние пятьдесят лет. Да еще космодром.
        Я приподнялся в кресле, затем снова сел.
        - Космодром?..
        - Чарли, мы побывали в системе Центавра и на 61-й Лебедя.
        - Кто - мы?
        - Именно мы. Институт Енотова Ручья.
        - Значит, он работает?
        - Как зверь.
        - Звезды…  - произнес я.  - Боже мой, мы достигли звезд! Знаешь, когда мы встретились той ночью на холме… В ту ночь я готов был кричать звездам, что мы идем им навстречу. И что же вы там нашли?
        - В Центавре - ничего. Там просто три звезды. Это, конечно, любопытно, но планет нет, даже в виде обломков: планетная система так и не сформировалась. В Лебеде планеты есть, целых двенадцать штук, но приземлиться некуда: одни являются метановыми гигантами, на других еще не закончился процесс формирования коры, а одна так близко от своего солнца, что там лишь зола да пепел.
        - Значит, другие планеты все-таки существуют.
        - Да, миллионы, миллиарды солнечных систем. По крайней мере, мы так считаем.
        - Ты все время говоришь «мы». А как насчет остальных? Что думает правительство?
        - Чарли, ты не понял - этим открытием владеем только мы, и больше никто.
        - Но…
        - Понимаю. Они пытались, но мы ответили «нет». Не забывай, что мы частный институт. Сюда не вложено ни гроша из федеральных денег, или денег штата, или любых других…
        - Енотов Ручей,  - выдавил я, задохнувшись от такой неожиданной перспективы.  - Добрый старый Енотов Ручей, всегда полагавшийся только на самого себя…
        - Пришлось разработать систему безопасности,  - самодовольно продолжал Кирби.  - Весь участок буквально опутан самыми разными сенсорами, детекторами и охраной. Это влетает в копеечку.
        - Ты сказал, что двигателя здесь нет. Значит, вы смогли построить другие.
        - Без проблем. Мы разобрали его на детали, зарисовали их, измерили и сфотографировали. Зарегистрировали все до последнего миллиметра. Мы можем построить сотни таких двигателей, да только…
        - Ну?
        - Мы не знаем, как он работает, так и не уловили принцип.
        - А Леонард?
        - Леонард умер, уже много лет назад. Покончил жизнь самоубийством. Но я не уверен, что даже если бы он был жив…
        - Еще одно. Вы не решились бы возиться с двигателем, если бы не нашли способ изолироваться от эффекта времени. Мы со Стариком Пратером потыкались вокруг этой…
        - Разум,  - кратко ответил Кирби.
        - То есть как это - разум?
        - Ну, помнишь наш ночной разговор? Я сказал, что создаю…
        - Разумную машину!  - воскликнул я - Ты это хотел сказать?
        - Да, именно это. Искусственный интеллект. В ту ночь я почти завершил работу.
        - Значит, Мэри была на верном пути. В тот вечер за обедом она сказала: «Мысль». Телепатическая мысль, нацеленная на двигатель. Видишь ли, вещь должна быть нематериальной. Мы напрочь вывихнули мозги, но так ни к чему и не пришли, хотя догадывались, что какой-нибудь изолятор должен существовать.
        И я умолк, ожидая, пока информация как-то уляжется в сознании.
        - Правительство наверняка подозревает,  - наконец промолвил я,  - откуда у вас этот двигатель - из разбившегося космического корабля.
        - Да, корабль был, и они заполучили достаточно данных, чтобы в конце концов понять, как он был устроен. Отыскали и немного органической материи - достаточно, чтобы получить отчетливое представление о пассажирах. Правительство, разумеется, подозревает, что был и двигатель, хотя не уверено в этом. А мы не признались в находке. По нашей версии, мы его просто изобрели.
        - Но ведь они с самого начала должны были догадаться, что затевается нечто странное,  - заметил я.  - Хотя бы потому, что мы с Мэри пропали и это надо было как-то объяснить. Не столько из-за меня, сколько из-за Мэри, которая кое-что значила на этом свете.
        - Мне стыдно признаться…  - Кирби действительно выглядел несколько смущенным.  - Мы ничего такого не говорили, но постарались обставить все так, чтобы казалось, будто вы убежали на пару.
        - Вот за это Мэри вряд ли сказала бы вам спасибо.
        - Что бы там ни было,  - заметил он в свое оправдание,  - в студенческие годы вы с ней встречались.
        - Ты говорил, что Мэри отправилась в прошлое. Откуда вы знаете об этом?
        Он немного помолчал, но потом все-таки ответил вопросом на вопрос:
        - Помнишь нашу ночную беседу?
        - Мы говорили о твоей разумной машине,  - кивнул я.
        - Не только. Я говорил, что человека по имени Крамден на свете никогда не было, что пожертвования приходили от кого-то другого, но приписывались несуществующему Крамдену.
        - И какое это имеет отношение к нашему вопросу?
        - Об этом вспоминал Старик Пратер. Он рассказывал мне о вашем споре, закончившемся то ли вытягиванием соломинок, то ли бумажек из шляпы, или чем-то в этом роде. Леонард был против. Говорил, что заглушать двигатель подобным образом большой риск. А Мэри соглашалась, что это риск, и твердила, что любит рисковать.
        Он запнулся и взглянул на меня. Я покачал головой.
        - Все равно не улавливаю. Какое это имеет значение?
        - Ну, позже оказалось, что она настоящий игрок - и притом удачливый при игре ва-банк. Она выиграла на бирже целое состояние. С той поры о ней почти никто не слыхал. Она себя не афишировала.


        - Постой-постой! Она интересовалась экономикой. Прослушала несколько курсов и читала какие-то труды. Интересовалась экономикой и музыкой. Меня всегда удивляло, что она избрала именно этот институт…
        - Точка в точку. Я и сам часто раздумывал об этом по ночам, и вот оно как обернулось. Ты представляешь, каких дел может натворить человек вроде Мэри да с ее подготовкой, если его забросить на сто лет назад? Ориентируется в экономической структуре, знает, что покупать, когда войти в дело и когда выйти. Конечно, не во всех деталях, а в общем, благодаря знанию истории.
        - Это твои предположения или факты?
        - Есть и факты, хотя и не очень много. Всего несколько, но их вполне достаточно для квалифицированной оценки.
        - Итак, малышка Мэри Холланд залетела в прошлое, сколотила себе состояние, пожертвовала его на Институт Енотова Ручья…
        - Более того. Разумеется, был сделан первоначальный взнос, с которого все и началось. А затем, пятнадцать лет назад, почти одновременно с появлением машины времени, пошли дополнительные пожертвования, находившиеся на депозите нью-йоркского банка на протяжении многих лет с распоряжением о выплате в указанное время. Довольно кругленькая сумма. На этот раз было указано и имя пожертвователя: Женевьева Лэнсинг. По тем скудным сведениям, которые мне удалось собрать, это была эксцентричная старуха, великолепная пианистка, никогда не игравшая на публике. А эксцентричной ее считали за то, что в те времена, когда никто об этом даже не задумывался, она была твердо убеждена, что в один прекрасный день люди полетят к звездам.
        Я промолчал, он тоже не вымолвил больше ни слова, а лишь тихо встал, извлек из бара бутылку и снова наполнил стаканы.
        Наконец я заерзал.
        - Она знала. Знала, что на постройку космического корабля и космодрома потребуются дополнительные вложения.
        - На это они и пошли. И назвали корабль «Женевьева Лэнсинг». Мне ужасно хотелось назвать его «Мэри Холланд», но я не осмелился.
        Я допил виски и поставил стакан на стол.
        - Вот что, Кирби. Ты не мог бы принять меня на денек-другой? Мне надо как-то освоиться. Боюсь, что сразу мне будет не по себе.
        - Мы в любом случае не сможем тебя отпустить. Нельзя допустить, чтобы ты вернулся. Не забывай, вы с Мэри Холланд удрали пятнадцать лет назад.
        - Но не могу же я вечно торчать здесь! Если ты считаешь, что так нужно, я возьму другое имя. Думаю, что спустя столько лет меня никто не узнает.
        - Чарли, тебе не придется просто торчать здесь. У нас есть для тебя работа. Быть может, из всех живущих на свете эту работу можешь выполнить только ты.
        - Не представляю…
        - Я же говорил, что мы можем строить двигатели времени. Мы можем использовать их, чтобы путешествовать к звездам, но не знаем принципа их работы. Мириться с этим нельзя. Работа выполнена меньше чем наполовину. Все только начинается.
        Я медленно встал.
        - Значит, все-таки теперь Енотов Ручей и я навеки неразлучны.
        Он протянул мне руку:
        - Чарли, мы рады, что ты нашел свой дом.
        Пока мы трясли друг другу руки, я вдруг понял, что вовсе не обязан всю жизнь торчать в Енотовом Ручье: когда-нибудь я отправлюсь к звездам.



        Поющий колодец

        Открытый всем ветрам, начисто выметенный и вылизанный их дыханием гребень возносился к самому небу - словно и камни, и даже земля потянулись, приподнялись на цыпочки в тщетной попытке прикоснуться к недостижимому голубому своду. Отсюда открывались дальние горизонты, и даже ястребы, неустанно кружившие в поисках добычи над речной долиной, парили где-то внизу.
        Но суть заключалась не в одной лишь высоте: над этой землей незримо витал дух древности, напоив воздух ароматом времени и ощущением родства с шагающим здесь человеком, будто этот грандиозный гребень обладал собственной личностью и мог поделиться ею с пришельцем. И ощущение этой личности пришлось человеку как раз впору, оно окутывало душу словно теплый плащ.
        Но в то же самое время в глубине памяти идущего продолжало звучать поскрипывание кресла-качалки, в котором горбилась маленькая сморщенная старушка. Несмотря на возраст, энергия не покидала ее, хотя годы иссушили и согнули некогда стройный стан, превратив его обладательницу в крохотное изможденное существо, почти слившееся со своим креслом. Ноги старой дамы покачивались в воздухе, не доставая до пола, как у забравшегося в прадедушкину качалку ребенка, и тем не менее она ухитрялась качаться, не останавливаясь ни на секунду. «Черт побери,  - удивлялся Томас Паркер,  - как ей это удается?»
        Гребень кончился; пошли известняковые скалы. Отвесным обрывом вздымаясь над рекой, они сворачивали к востоку, огибали крепостным валом речную долину и ограждали гребень от ее глубин.
        Обернувшись, Томас поглядел вдоль гребня и примерно в миле позади увидел ажурные контуры ветряка, обратившего свои огромные крылья на восток - вслед человеку. Заходящее солнце превратило крутящиеся лопасти в серебряный вихрь.
        Ветряк обязательно побрякивает и громыхает, но сюда его тараторка не доносилась из-за сильного западного ветра, заглушающего своим посвистом все остальные звуки. Ветер неустанно подталкивал человека в спину, трепал полы его незастегнутого пиджака и обшлага брюк.
        И хотя слух Томаса был заполнен говором ветра, на дне его памяти по-прежнему поскрипывало кресло, раскачивающееся в комнате старого дома, где изящество прошлых времен неустанно ведет войну с бесцеремонным вторжением настоящего, где стоит камин из розового кирпича с выбеленными швами кладки, а на каминной полке - старинные статуэтки, пожелтевшие фотографии в деревянных рамках и приземистые вычурные часы, отбивающие каждую четверть; вдоль стен выстроилась кряжистая дубовая мебель, на полу - истоптанный ковер. Эркеры с широкими подоконниками задрапированы тяжелыми шторами, материал которых за многие годы выгорел до неузнаваемости. По стенам развешаны картины в массивных позолоченных рамах, а в комнате царит глубокий сумрак, и невозможно даже угадать, что же там изображено.
        Работница на все руки - компаньонка, служанка, ключница, сиделка и кухарка - внесла поднос с чаем и двумя блюдами; на одном высилась горка бутербродов с маслом, на другом разложены небольшие пирожки. Поставив поднос на столик перед качалкой, служанка удалилась обратно в сумрак таинственных глубин древнего дома.
        - Томас,  - надтреснутым голосом сказала старая дама,  - будь любезен, налей. Мне два кусочка, сливок не надо.
        Он неуклюже встал с набитого конским волосом стула и впервые в жизни принялся неловко разливать чай. Ему казалось, что следует проделать это грациозно, с изяществом и этаким шармом галантности,  - но чего нет, того нет. Он пришел из иного мира и не имеет ничего общего ни с этим домом, ни со старой дамой.
        Его сюда вызвали, и притом весьма категорично, коротенькой запиской на похрустывающем листке, от которого исходил слабый аромат лаванды. Почерк оказался куда более уверенным, чем можно было предполагать,  - каждая буква полна изящества и достоинства, привитых старой школой каллиграфии.
        «Жду тебя,  - значилось в записке,  - 17-го после полудня. Необходимо кое-что обсудить».
        В ответ на этот долетевший с расстояния в семьсот миль призыв прошлого Томас погнал свой громыхающий, потрепанный и облупившийся фургончик через полыхающие осенним пожаром красок холмы Старой Англии.
        Ветер цеплялся за одежду и подталкивал в спину, крылья ветряка крутились вихрем, а внизу, над рекой, виднелся маленький темный силуэт парящего ястреба. «И снова осень,  - подумалось Томасу,  - как и тогда. И снова уменьшенные перспективой деревья в речной долине. Только это иная река и другие деревья».
        На самом гребне не выросло ни единого деревца - если, конечно, не считать небольших садиков вокруг прежних усадеб. Самих усадеб уже нет: дома или сгорели, или рухнули под напором ветра и прошедших лет. Наверно, давным-давно здесь шумел лес, но если он и был, то больше века назад пал под ударами топора, чтобы уступить место пашне. Поля сохранились, однако уже десятки лет не знают плуга.
        Стоя у края гребня, Томас глядел назад, на пройденный за день путь. Он прошагал многие мили, чтобы исследовать гребень, хотя и не понимал зачем; все это время его будто гнала какая-то нужда, до нынешнего момента даже не осознаваемая.
        Его предки жили на этой земле, измеряли шагами каждый ее фут, находили здесь стол и кров, завещали ее своим потомкам и знали так, как не дано познать за несколько коротких дней. Знали - и все-таки покинули, гонимые некой неведомой напастью. Вот это как раз и странно. Что-то здесь явно не так. Сведения на сей счет, достигшие ушей Томаса, чрезмерного доверия не внушали. Да нечего тут опасаться, наоборот, этот край располагает к себе. Он привлекает и близостью к небесам, чистотой и свежестью ветра, и ощущением родства с землей, с камнями, с воздухом, с грозой… Да, пожалуй, с самим небом.
        Здесь остались следы его предков - последних ходивших по этой земле до него. Многие миллионы лет по гребню бродили неведомые, а то и невообразимые твари. Этот край не менялся чуть ли не со времен сотворения мира; он стоял как часовой - оплот постоянства среди вечно меняющейся земли. Его не вздыбили перипетии горообразования, не утюжили ледники, не заливали моря - многие миллионы лет стоял он сам по себе, не меняясь ни на йоту, и лишь неизбежное выветривание едва уловимо коснулось его облика мягкой кистью.
        Томас сидел в появившейся из прошлого комнате, а напротив покачивалась в скрипучем кресле старая дама. Даже прихлебывая чай и деликатно покусывая миниатюрный бутерброд с маслом, она не останавливала своего покачивания ни на миг.
        - Томас,  - старческим надтреснутым голосом сказала старушка,  - для тебя есть работа. Ты обязан ее сделать, только тебе это по плечу. Результат чрезвычайно важен для меня.
        Подумать только, чрезвычайно важен - и не для кого-нибудь, а именно для нее! И притом совершенно все равно, будет ли этот результат важен или не важен хотя бы для еще одного человека. Ей важно, а на остальное плевать.
        Решительный настрой старой дамы в качалке оказался настолько забавным, что затмил старомодную неуместность этой комнаты, этого дома и этой женщины.
        - Да, тетушка? Какая работа? Если я с ней справлюсь…
        - Справишься,  - отрубила она.  - Нечего разыгрывать умника. Она вполне по силам тебе. Я хочу, чтобы ты написал историю нашей семьи, точнее, нашей ветви генеалогического древа Паркеров. Паркеров в мире много, но меня интересуют лишь прямые предки. На побочные линии внимания не обращай.
        - Н-но, тетушка,  - запинаясь от удивления, возразил Томас,  - на это могут уйти годы.
        - Твои занятия будут оплачены. Раз уж ты пишешь книги на другие темы - почему бы не написать историю семьи? Только-только вышла в свет книга по палеонтологии, над которой ты корпел не меньше трех лет. А до того были труды по археологии - о доисторических египтянах, о караванных путях древнего мира. Ты писал даже о древнем фольклоре и суевериях, и, если хочешь знать, более глупой книжонки я в жизни не читывала. Ты с оттенком пренебрежения называешь свои труды научно-популярными, но тратишь на них уйму времени и сил, беседуешь со множеством людей, роешься в пыльных архивах. Мог бы постараться и ради меня.
        - Но такую книгу никто не издаст, это никому не интересно.
        - Мне интересно,  - резко проскрипела она.  - К тому же речь об издании и не идет. Мне просто хочется знать, Томас, откуда мы вышли, что мы за люди,  - словом, кто мы такие. Твою работу я оплачу, я настаиваю на этом условии. Я тебе заплачу…  - И она назвала сумму, от которой Томас едва не охнул. Такие деньги ему и не снились.  - И плюс накладные расходы. Ты обязан тщательно записывать все свои затраты.
        - Но, тетушка, это можно сделать куда дешевле,  - вкрадчиво возразил он. Ясное дело, старушка выжила из ума и перечить не стоит.  - Например, нанять специалистов по генеалогии. Выяснение семейных историй - их хлеб.
        - Я нанимала,  - фыркнула дама,  - и предоставлю результаты в твое распоряжение. Это облегчит задачу.
        - Но раз ты уже…
        - Их изыскания внушают мне подозрения. Там не все чисто, то есть мне так кажется. Они очень стараются угодить, отрабатывая свой гонорар, и польстить заказчику. Стремятся подсластить пилюлю, Томас. Взять хотя бы поместье в Шропшире, о котором они толкуют,  - что-то я сомневаюсь в его существовании, очень уж это слащавое начало. Я хочу знать, имелось ли таковое на самом деле. Далее. В Лондоне жил купец - говорят, торговал скобяными изделиями. Мне этого мало, хочу знать о нем больше. Даже сведения, собранные здесь, в Новой Англии, кажутся не очень ясными. И еще одно, Томас: не упомянут ни один конокрад, ни один висельник. Если таковые имелись, я хочу знать о них.
        - Но зачем, тетушка? К чему столько хлопот? Если эта книга и будет написана, ее никогда не издадут. О ней будем знать лишь ты да я. Я отдам тебе рукопись, и этим все закончится.
        - Томас,  - сказала она,  - я старая слабоумная маразматичка, и в запасе у меня лишь несколько лет слабоумия и маразма. Не заставляй меня прибегать к мольбам.
        - Меня не надо умолять. Мои руки, моя голова и моя пишущая машинка работают на того, кто платит. Просто мне непонятно, к чему это.
        - Тебе незачем понимать. Я своевольничала всю жизнь - уж позволь мне и напоследок чудить по-своему.
        И наконец дело доведено до конца. Долгая череда Паркеров привела Томаса на этот высокий, продуваемый всеми ветрами хребет с громыхающим ветряком и рощицами вокруг заброшенных усадеб, с давным-давно не паханными полями и чистым родничком, рядом с которым так уютно приткнулся фургончик.
        Остановившись у скал, Томас поглядел вниз, на каменную осыпь склона, кое-где перемежавшуюся небольшими рощицами белостовольных берез. Некоторые валуны на осыпи были размером с добрый амбар.
        Странное дело, если не считать садов на месте жилья, никакие деревья, кроме берез, здесь не растут; да и осыпь - единственная на весь гребень. Если бы ледники заходили сюда, появление валунов можно было бы списать на их счет, но дело в том, что в ледниковый период прошедшие весь Средний Запад грозные ледовые поля остановили свое продвижение севернее здешних мест. По каким-то неведомым доселе причинам льды щадили этот край, на много миль окрест сделавшийся оазисом покоя; они огибали его с двух сторон и снова смыкались на юге.
        «Должно быть,  - решил Томас,  - раньше там был выход скальной породы, ныне превращенной выветриванием в каменную осыпь».
        И он стал спускаться по склону к поросшей березами осыпи - просто так, без всякой цели.
        Вблизи валуны выглядели ничуть не менее внушительно, чем с вершины. Среди нескольких крупных камней было разбросано множество мелких осколков, видно отколовшихся под действием морозов и вешних вод, не без помощи жарких лучей солнца.
        «Грандиозная площадка для игр,  - улыбнулся Томас, пробираясь среди валунов, перескакивая через трещины и осторожно преодолевая промежутки между ними.  - Детская фантазия сразу же нарисует здесь замки, крепости, горы…»
        Веками среди камней накапливались принесенная ветром пыль и опавшая листва, образуя почву, в которой пустили корни многочисленные растения, в том числе и стоявшие в цвету астры и золотарник.
        Посреди осыпи виднелось подобие пещеры: два больших валуна смыкались своими верхушками в восьми футах от земли, образуя нечто вроде наклонных сводов тоннеля футов двенадцати длиной и шести шириной. Посреди тоннеля высилась груда камешков. Должно быть, какой-то малыш много лет назад собрал и спрятал их здесь как воображаемое сокровище.
        Подойдя туда, Томас наклонился и зачерпнул горсть камешков, но, коснувшись их, понял, что камни-то не простые. На ощупь они казались скользкими, будто отполированными, и чуточку маслянистыми.
        С год или чуть более назад в каком-то музее на Западе - кажется, в Колорадо, а может, и нет - ему впервые довелось увидеть и подержать в руках такие камешки.
        - Гастролиты,  - пояснил бородатый хранитель,  - зобные камни. Мы полагаем, что они содержались в желудках травоядных динозавров, но не исключено, что и всех динозавров вообще. Точно не известно.
        - Вроде тех, что находят в зобу у кур?
        - Вот именно. Куры склевывают мелкие камешки, песок и кусочки ракушек, чтобы те помогли им в пищеварении,  - ведь куры глотают корм, не разжевывая. Камушки в зобу берут на себя роль зубов. Есть вероятность, надо сказать - весьма высокая, что динозавры поступали подобным же образом, проглатывая камни. Эти камни они носили в себе, тем самым шлифуя их, всю жизнь и после смерти…
        - Но откуда жир? Маслянистое ощущение?
        - Неизвестно.  - Хранитель покачал головой.  - Может, это жир динозавров, впитанный камнями за годы пребывания в желудке?
        - А никто не пытался его снять, чтобы выяснить, так ли это?
        - По-моему, нет,  - ответил тогда хранитель.
        И вот теперь, здесь, в этом тоннеле или как его там,  - груда зобных камешков.
        Присев на корточки, Томас отобрал с полдюжины камешков покрупнее, размером с куриное яйцо, чувствуя, как в душу исподволь закрадывается древний атавистический страх, уходящий корнями в столь глубокое прошлое, что давно должен бы и вовсе позабыться.
        Много миллионов лет назад - быть может, целых сто миллионов - сюда приполз умирать то ли больной, то ли раненый динозавр. С той поры плоть его исчезла, кости обратились в прах, и лишь груда камешков, таившихся в чреве доисторического чудовища, отметила место его последнего упокоения.
        Зажав камни в кулаке, Томас присел на корточки и попытался мысленно воссоздать разыгравшуюся когда-то драму. Здесь, на этом самом месте, дрожащий зверь свернулся клубком, стремясь забиться от опасности как можно глубже в каменную нору, подвывая от боли, захлебываясь от слабости собственным дыханием. Здесь он и умер. А потом пришли мелкие млекопитающие, чтобы суетливо утолить свой голод плотью погибшего исполина…
        «А вроде бы здешние края не назовешь страной динозавров,  - подумал Томас.  - Здесь не увидишь охотников до раскопок, приехавших в поисках любопытных окаменелостей». Разумеется, динозавры жили и тут, но не было геологических потрясений, которые могли бы похоронить их и сберечь останки для грядущих исследователей. Но если останки все-таки где-то захоронены, то они в полной сохранности - ведь сокрушающие все на своем пути ледники не могли ни разрушить, ни укрыть их толстым слоем земли, как это случилось со многими реликтами.
        Зато здесь, среди валунов, уцелело место последнего приюта одного из ушедших навеки существ. Томас попытался представить, как это исчезнувшее существо выглядело при жизни, но не преуспел в этом. Динозавры очень разнообразны; окаменелые останки некоторых из них дошли до нас, но многие нам и не снились.
        Он сунул камешки в карман пиджака, выполз из тоннеля и зашагал обратно. Солнце совсем опустилось, и зубчатый силуэт холмов далеко на западе рассекал сияющий диск почти пополам. Ветер перед сумерками совсем стих, и гребень затаился в настороженной тишине. Ветряк приглушил свое громыхание и лишь тихонько постукивал при каждом обороте лопастей.
        Не дойдя до ветряка, Томас свернул вниз, к устью сбегавшего к реке глубокого оврага, где возле родника под сенью раскидистого осокоря белел в наступающих сумерках его фургончик. Лепет пробивающихся из склона струй был слышен уже издали. В лесу ниже по склону раздавалось попискивание устраивающихся на ночлег птиц.
        Томас раздул почти угасший костер, приготовил ужин и сел у огня, думая о том, что настала пора уезжать. Работа сделана: он проследил долгий путь Паркеров до конца, до этого самого места, где вскоре после Гражданской войны Нэд Паркер решил основать ферму.
        Поместье в Шропшире действительно существовало - заодно Томас выяснил, что лондонский купец торговал шерстью, а не скобяными изделиями. Конокрадов, висельников, предателей - вообще каких-либо мерзавцев - в роду не обнаружилось. Паркеры оказались простыми трудягами, не способными ни на возвышенные, ни на низкие поступки, потихоньку влачившими заурядное существование честных йоменов и честных торговцев, возделывавших свои небольшие участки и вступающих в мелкие сделки. В конце концов они все-таки преодолели океан и прибыли в Новую Англию - но не в числе пионеров, а среди поселенцев. Кое-кто из Паркеров принял участие в Войне за независимость, но ничем не отличился. Та же участь постигла и участников Гражданской войны.
        Естественно, попадались и заметные, хоть и не выдающиеся, исключения, например Молли Паркер, позволявшая себе чересчур вольные высказывания в адрес кое-кого из соседей и приговоренная за свой длинный язык к позорному стулу. Или Джонатан, осужденный на ссылку в колонии за недомыслие и безнадежные долги. Имелся и некий Тедди Паркер, вроде бы церковнослужитель (тут сведения несколько расплывчаты), затеявший долгую и мучительную тяжбу со своим собственным прихожанином по поводу спорных прав церкви на пастбище.
        Но все эти персонажи не стоили и упоминания, оказавшись едва заметными пятнышками на безупречно чистом знамени племени Паркеров.
        Пора уезжать. Путь семьи Паркеров - по крайней мере, путь прямых предков Томаса и его престарелой тетушки - пройден и выверен вплоть до этого высокого гребня. Найдена прежняя усадьба: дом сгорел много лет назад, и местоположение жилища отмечено лишь погребом, успевшим за десятилетия заполниться различным хламом. Томас осмотрел ветряк и постоял у поющего колодца, хотя колодец так и не спел.
        «Пора»,  - думал он без всякого энтузиазма, чувствуя странное нежелание уходить куда-то прочь от этих мест, словно должно произойти еще что-то, словно можно узнать нечто новое,  - хотя, конечно, все это глупости.
        Быть может, он просто влюбился в этот высокий, насквозь продуваемый холм, подпал под то же неуловимое очарование, что в свое время и прапрадед? Томасу вдруг показалось, что он наконец отыскал то единственное место на земле, куда всю жизнь звало его сердце, и ощутил привязанность к этой земле, видимо, восходившую к его корням и питаемую ими.
        Но это же нелепость. Он ничем не связан с этим местом, а голос тела, подхлестываемого какими-то фокусами биохимии, всего лишь заблуждение. Можно задержаться еще на денек-другой, отдав тем самым должное чувству привязанности, а там оно и само пройдет, и здешние чары утратят всякое волшебство.
        Он сдвинул угли в кучу и подбросил дров. Дерево дружно занялось, и вскоре костер весело полыхал. Откинувшись на спинку походного кресла, Томас уставился во тьму, за пределы освещенного огнем круга. Там затаились какие-то тени, выжидательно замершие силуэты - конечно, это всего лишь куст, сливовое деревце или заросли орешника. Восточный небосвод озарился, предвещая восход луны. Пришедший на смену вечернему затишью ветерок зашелестел листвой осеняющего бивак раскидистого осокоря.
        Томас попытался сесть поудобнее. Лежащие в кармане пиджака зобные камни больно впились в бок.
        Он сунул руку в карман, вытащил гладкие камешки и разложил на ладони, чтобы получше рассмотреть их в свете костра. Поблескивая в сполохах костра, камни на вид и на ощупь напоминали бархат. Речная галька никогда не бывает такой. Поворачивая камешки с боку на бок, Томас обнаружил, что все углубления и вмятинки отполированы ничуть не хуже, чем остальная поверхность.
        Речная галька полируется под воздействием песка, когда вода омывает ее или катит по дну. Зобные же камни получили свой блеск благодаря трению друг о друга под напором крепких мускулов желудка динозавра. Должно быть, был там и песок - ведь неразборчивый динозавр выдергивал растения из песчаного грунта и заглатывал их вместе с налипшими комочками почвы и песчинками. И год за годом камни подвергались непрерывной полировке.
        Заинтересованный Томас продолжал медленно поворачивать камни свободной рукой, и вдруг на одном из них вспыхнул яркий блик. Стоило повернуть его обратно, и блик вспыхнул снова - на поверхности была какая-то неровность.
        Убрав два других камня в карман, Томас наклонился вперед и занялся пристальным изучением оставшегося камня, поднеся его к свету и повернув так, чтобы неровность была хорошо освещена. На поверку она походила на строку текста, вот только письмена оказались весьма диковинными, да и нелепо полагать, будто во времена глотавших камни динозавров могла существовать письменность. Разве что недавно, этак с век назад, кто-нибудь… Да нет, чепуха. Оба объяснения никуда не годятся.
        Зажав камень в ладони, он отправился в фургончик, пошарил в ящике стола и отыскал небольшую лупу. Затем зажег керосиновую лампу, поставил ее на стол и в ярком свете поднес к письменам увеличительное стекло.
        Пусть и не письмена, но что-то все-таки было выгравировано, и штрихи выглядели такими же заплывшими и гладкими, как и остальная поверхность. Так что люди тут ни при чем. Появиться естественным образом гравировка тоже не могла. Мерцание лампы мешало разглядеть письмена во всех подробностях: там было что-то наподобие двух треугольников - один вершиной кверху, другой вершиной книзу,  - соединенных посередке кудреватой линией.
        Разглядеть доскональнее оказалось просто невозможно. Гравировка (если это все-таки она) была настолько тонкой и мелкой, что детали оставались неразличимыми даже под лупой. Может, более мощная лупа открыла бы взору еще что-нибудь, но таковой в багаже Томаса не нашлось.
        Оставив камень на столе, Томас вышел наружу и, уже спускаясь по лесенке, ощутил какую-то перемену. Он тут же замер. И прежде во мраке прорисовывались черные тени - заросли орешника и мелких деревьев, но теперь тени стали крупнее и пришли в движение. К сожалению, зрение было не в состоянии выявить определенные формы, хотя порой и улавливало какое-то движение.
        «Это просто безумие,  - твердил он себе,  - нет там ничего. В крайнем случае корова или бычок». Ему говорили, что нынешние владельцы земли порой отпускают скотину на вольный выпас, а по осени сгоняют ее в загоны. Но за время прогулок по гребню Томас не встретил ни одного животного, а оно непременно дало бы о себе знать. Кроме того, прохаживаясь вокруг, оно стучало бы копытами и сопело, обнюхивая листья и траву.
        Вернувшись к костру и усевшись в кресло, Томас поднял палку и поправил развалившиеся поленья, а затем устроился поудобнее, уверяя себя, что слишком давно живет кочевой жизнью, чтобы позволить тьме будить воображение,  - но уверения цели не достигли.
        Пусть за кругом света ничто не шевелилось - вопреки его самоуверениям и напускному спокойствию во тьме все равно ощущалось некое присутствие. Словно вдруг в мозгу проснулось какое-то новое, доселе неведомое и ни разу не проявлявшееся чувство. Удивительно, как много неожиданных способностей и возможностей еще скрывает человеческий мозг.
        А огромные черные силуэты продолжали потихоньку передвигаться, вяло переползая на дюйм-другой и останавливаясь - постоянно на периферии зрения, у границы светлого круга, за пределами видимости.
        Томас замер. Мышцы его одеревенели, натянутые нервы вибрировали как струны, напряженный слух пытался уловить хоть один выдающий их звук, но силуэты двигались беззвучно, да и само их движение можно было лишь ощутить, а не увидеть.
        Новое, неведомое доселе чувство подсказывало, что в темноте кто-то есть, в то время как разум всеми силами протестовал против такого предположения. Все это бездоказательные выдумки, твердила рациональная часть сознания. Доказательства и не нужны, возражала другая часть, есть просто знание.
        Тени все надвигались, сбиваясь в кучу, ибо прибывали во множестве, двигаясь без единого звука, с предельной осторожностью, и брошенная во тьму щепка легко попала бы в них.
        Но Томас не стал ничего бросать, оцепенев в кресле. «Я их переупрямлю,  - мысленно повторял он.  - Я их переупрямлю. Ведь это мой костер, моя земля. Я имею полное право оставаться здесь сколько захочу».
        Пытаясь разобраться в своих чувствах, он не обнаружил в себе паники, отнимающего разум и силу ужаса - хотя честно признал, что все-таки напуган. А заодно - вопреки собственным утверждениям - усомнился в своем праве находиться здесь. Развести костер ему никто не может запретить, ибо это чисто человеческая привилегия, огнем пользуется лишь человек. А вот земля - дело другое. Претендовать на нее вполне могут иные владельцы, обладавшие ею с древнейших времен по праву первенства.
        Костер прогорел. Над горизонтом взошла почти полная луна, озарившая окрестности неярким, мертвенным сиянием, и в этом призрачном свете стало видно, что вокруг кострища никого нет. Однако, вглядевшись пристальнее, Томас сумел различить некое подобие подвижной массы в росшем внизу лесу.
        Ветер усилился, издалека донеслась тараторка ветряка. Оглянувшись через плечо, Томас попытался разглядеть его, но света было слишком мало.
        Напряжение понемногу отпускало, и Томас в недоумении принялся гадать: «Что же, черт возьми, произошло? Фантазию мою буйной не назовешь, духов я никогда не вызывал. Нет сомнений, произошло нечто непонятное - но как это истолковать?» В том-то и загвоздка - никаких толкований он давать не собирался, предпочитая, как и раньше, оставаться независимым наблюдателем.
        Зайдя в фургончик, он взял там бутылку виски и вернулся к огню, не утруждая себя поисками стакана. Затем вытянулся на стуле и, взяв бутылку за горлышко, поставил ее на живот, кожей ощутив прохладное круглое донышко.
        И тогда ему вспомнился разговор со старым негром, состоявшийся как-то раз в глуши Алабамы. Они сидели на покосившемся крылечке ветхого опрятного домика, под сенью ветвей падуба, защищавшего двор от жаркого послеполуденного солнца. Старик удобно расположился в кресле, покручивая палку между ладонями, так что ее крючкообразная рукоятка безостановочно вращалась.
        - Ежели вы намерены написать свою книгу, как оно следует быть,  - говорил чернокожий старик,  - вам не следует останавливаться на нечистом. Напрасно я это говорю, да раз уж вы обещали не упоминать моего имени…
        - Ни в коем случае,  - подтвердил Томас.
        - Я был проповедником долгие годы и за это время узнал о нечистом очень многое. Я сделал его козлом отпущения, я запугивал им людей. «Ежели будете скверно себя вести,  - говаривал я,  - то он, дух нечистый, поволочет вас за ноги по длинной-предлинной лестнице, а ваши головы будут биться о ступени, а вы будете вопить, рыдать и молить о пощаде. Но он, дух нечистый, не обратит на ваши мольбы никакого внимания, не станет даже слушать - просто протащит по лестнице да и швырнет в геенну». Нечистый прекрасно укладывается у них в головах, они год за годом слышат о нечистом, знают, каков он собой, и знакомы с его манерами…
        - И был какой-нибудь толк?  - поинтересовался Томас.  - В смысле, от запугивания дьяволом.
        - Кто его знает. Сдается мне, что да. Порой. Не всегда, но порой помогало. Словом, стоило постараться.
        - Но мне-то вы сказали, что надо глядеть глубже, не останавливаясь на нечистом.
        - Вам, белым, этого не понять, а у нас, у моего народа, это в крови. Вы ушли чересчур далеко от джунглей. А мы всего несколько поколений как из Африки.
        - То есть…
        - То есть оно значит, что вам надобно вернуться. Назад, во времена, где людей вообще не было. Назад, в древние эпохи. Нечистый - это христианское воплощение зла. Ежели хотите, это зло добропорядочное, бледная тень настоящего, седьмая вода на киселе по сравнению с ним. Он достался нам из Вавилона да Египта, но даже вавилоняне и египтяне забыли, а то и не знали, что есть зло настоящее. Нечистый, скажу я вам, лишь жалкая кроха идеи, его породившей, смутный отблеск зла, какое ощущали давние люди. Не видели, а то и есть, что ощущали - в те дни, когда высекали первые каменные топоры да носились с идеей огня.
        - Так вы утверждаете, что зло существовало и до человека? Что духи зла не являются порождением нашей фантазии?
        Старик чуточку кривовато, не теряя серьезности, усмехнулся:
        - И почему это люди возлагают всю ответственность за зло лишь на себя?
        Томас вспомнил, как приятно провел тот вечер, посиживая на крыльце в тени падуба, болтая со стариком и потягивая бузинное вино. Эта беседа не единственная, были и другие - в разное время, в разных местах, с разными людьми. И рассказы этих людей привели к написанию короткой и не очень убедительной главки о том, что образцом для создания духов зла, которым поклонялось человечество, послужило зло первородное. Как ни странно, раскупалась книга хорошо, ее все еще переиздают. Все-таки она стоила потраченных сил; но удачнее всего то, что удалось выйти сухим из воды и безболезненно выкрутиться. Ведь сам Томас не верил ни в черта, ни в дьявола, ни во что иное - хотя многие читатели не подвергали их существование ни малейшему сомнению.
        Угли дотлевали, бутылка изрядно опустела. Луна поднялась по небосклону, и ее свет смягчил резкие контуры окружающего пейзажа. «Ладно,  - решил Томас,  - завтрашний день проведу здесь - и поеду. Работа тетушки Элси завершена».
        Оставив стул у костра, он отправился спать и, уже засыпая, снова услышал поскрипывание тетушкиной качалки.
        Наутро, позавтракав, он снова отправился на гребень к усадьбе Паркеров, рядом с которой во время своего первого обхода окрестностей задержался лишь ненадолго.
        Возле погреба рос могучий клен. Томас палкой разворошил суглинок - под ним обнаружился слой углей, делавший почву похожей на чернозем.
        Неподалеку виднелись заросли розмарина. Сорвав несколько листиков, он растер их между пальцами, ощутив сильный запах мяты. К востоку от погреба доживали свой век несколько уцелевших яблонь. Ветки их были изломаны ветром, но деревья еще ухитрялись плодоносить, давая мелкие, похожие на дички, яблоки. Томас сорвал одно и впился в него зубами. Рот наполнился забытым вкусом - теперь таких яблок уже не найдешь. Отыскались в саду и грядка ревеня в полном цвету, и несколько засыхающих кустов роз, покрытых дожидающимися зимних птиц алыми ягодами, и заросли ирисов, разросшихся столь густо, что клубни выпирали на поверхность.
        Остановившись возле ирисов, Томас огляделся. Давным-давно, больше века назад, его предок, пришедший с войны солдат, построил усадьбу: дом, амбар, курятник, конюшню, закрома, овин и еще что-то - и поселился здесь, чтобы стать землепашцем, пожил сколько-то лет, а потом вдруг бросил землю, впрочем, как и остальные жители гребня.
        На пути сюда, странствуя по прихоти крохотной чудаковатой старушки, сидящей в поскрипывающей качалке, Томас остановился в небольшом поселке Пестрый Лесок, чтобы узнать дорогу. Два сидящих на скамейке перед парикмахерской фермера поглядели на него то ли с немым недоверием, то ли с беспокойством.
        - Гребень Паркера?  - переспросил один.  - Неужто вам надо на гребень Паркера?
        - По делу,  - пояснил Томас.
        - На гребне Паркера не с кем делать дела. Там никто не бывает.
        Но Томас не уступал, и они в конце концов сдались.
        - На самом-то деле там один гребень, только он разделен пополам. Езжайте от поселка на север, там увидите погост. Не доезжая до погоста, сверните налево и окажетесь на Военном гребне. Дальше держитесь по верху. Некоторые дороги отворачивают, а вы езжайте по макушке гребня.
        - Вы говорите о Военном гребне, а мне нужен гребень Паркера.
        - Да все едино. Как Военный гребень кончится, пойдет гребень Паркера. Он проходит высоко над рекой - спросите там по пути.
        Так что Томас двинулся на север и, не доезжая до кладбища, свернул налево. Дорога по гребню была далеко не первоклассной - просто проселок. То ли ее не мостили, то ли мостили очень давно, а потом бросили, так что от асфальта почти ничего не осталось. Вдоль дороги тянулись приткнувшиеся к гребню мелкие фермерские хозяйства: сбившиеся в кучку полуразрушенные домики, окруженные скудными, истощенными полями. Завидев автомобиль, фермерские псы с лаем бросались в погоню.
        Милями пятью дальше встретился человек, извлекавший почту из ящика, и Томас подъехал ближе.
        - Я ищу гребень Паркера. Не скажете, далеко еще?
        Мужчина сунул три или четыре полученных письма в задний карман комбинезона, подошел к обочине и остановился у машины, вблизи оказавшись крупным, ширококостным человеком. Его морщинистое обветренное лицо покрывала недельная щетина.
        - Почитай приехали,  - ответил он.  - Мили три будет. Но скажите, незнакомец, зачем он вам?
        - Хочу просто поглядеть.
        - Не на что там глядеть,  - покачал головой фермер.  - Нет там никого. А раньше люди были, с полдюжины ферм. Жили, возделывали землю, да только уж давным-давно, лет шестьдесят, а то и поболее будет. Потом все куда-то перебрались. Землю кто-то купил, да не знаю кто. Некоторые держат здесь скотину - по весне покупают ее на Западе, пасут здесь до осени, потом сгоняют и откармливают зерном на продажу.
        - Вы уверены, что там никого?
        - Ни единой души. Раньше были. То же и с домами. Ни жилья, ни строений. Некоторые сгорели. Должно быть, детишки со спичками баловались. Наверное, думали, что так и надо. Гребень пользуется дурной славой.
        - В каком смысле дурной славой? При чем тут дурная?..
        - Взять хотя бы поющий колодец. Хотя лично я не знаю, при чем тут колодец.
        - Не понимаю. Первый раз слышу о поющем колодце.
        - Это колодец старика Нэда Паркера,  - рассмеялся фермер.  - Он поселился там в числе первых. Вернулся с войны и купил землю. Задешево - ветеранам Гражданской продавали земли правительства по доллару за акр, а в те времена вся здешняя земля была правительственной. Нэд мог купить за тот же доллар за акр жирную ровную землю в прерии Блэйка, милях в двадцати отсюда, но он был не из таковских. Он знал, чего хочет. Ему нужно было, чтобы дрова были под рукой, чтобы неподалеку бежал ручей, чтобы поблизости была охота и рыбалка.
        - Насколько я понимаю, здесь с этим не сложилось?
        - Очень даже сложилось, если не считать воды. Там был большой родник, на который он рассчитывал, но выпало несколько засушливых лет, и родник начал иссякать. Он так и не иссяк, но Нэд напугался, что вдруг такое случится. Родник бьет и по сей день, но Нэд был такой человек, что не хотел, чтоб засуха застала его врасплох. И надумал пробурить колодец. На самом верху гребня, боже ты мой! Нашел буровика и приставил его к делу. Наткнулись на водоносный пласт, но воды было мало. Уходили все глубже и глубже, но все без толку, пока буровик не сказал: «Нэд, единственный способ найти воду - это углубиться до уровня реки. Но дальше каждый фут обойдется в доллар с четвертью». Ну, в те времена доллар с четвертью был порядочной суммой, но Нэд уже убухал в этот колодец столько денег, что велел продолжать. Так что буровик продолжил. О таких глубоких колодцах никто и не слыхивал. Народ приходил только для того, чтобы поглядеть, как бурят. Это рассказывал мне дед, а ему - отец. Добравшись до уровня реки, они нашли массу воды. Этот колодец никогда бы не пересох, но вот как качать воду? Поднять ее надо было ужасно
высоко. Тогда Нэд купил самый большой, самый тяжелый, самый мощный ветряк из всех, какие бывают. Ветряк обошелся в целое состояние, но Нэд не жаловался. Ему нужна была вода, и он ее получил. В отличие от большинства ветряков с этим проблем не было - его выстроили на века. Ветряк и сейчас там, и все работает, хотя воду больше не качает: привод насоса много лет как сломался. Та же история с механизмом управления пропеллером, то бишь с рычагом, который тормозит лопасти, так что теперь он крутится без остановки и усмирить его нет никакой возможности. Тарахтит без смазки все громче и громче. Рано или поздно все ж таки замолкнет - сломается, да и все тут.
        - Вы говорили, что колодец поет, а рассказали обо всем, но только не об этом.
        - Ну, это курьезная штука. Порой он поет. Если встать на платформе над скважиной, чувствуется поток воздуха. По слухам, когда этот сквозняк был сильным, то колодец вроде как гудел. Говорят, он и теперь гудит, хотя сам я толком не знаю. Кое-кто утверждал, что он гудит при северном ветре, но и тут поручиться не могу. Сами знаете, у людей всегда готов ответ по любому поводу - есть им что сказать или нет. Насколько я понимаю, те, кто говорит, что колодец поет при северном ветре, объясняют это тем, что сильный ветер с севера дует прямиком на обращенные к реке скалы. В этих скалах есть уходящие под гребень пещеры и трещины, и вроде бы некоторые трещины выходят прямиком в колодец, а там воздух мчится вверх по скважине.
        - По-моему, это немного притянуто за уши,  - заметил Томас.
        Фермер поскреб в затылке.
        - Ну, не знаю, врать не буду. Это все со слов старожилов, а их уж нет: перебрались отсюда много лет назад. Вдруг сорвались со своих мест, да только их и видели.
        - Все разом?
        - И тут я не в курсе, но навряд ли. Не могли ж они уехать все скопом? Сперва одна семья, за ней другая, а там и третья, пока не разъехались все. Это ж было давным-давно, теперь никто и не упомнит. Никому не ведомо, почему они сорвались. Знаете, ходят странные рассказы, то есть не совсем рассказы, а просто всякие разговоры. Кто его знает, что там было,  - насколько мне известно, никого не убили и не ранили, просто всякие странности. Скажу вам, молодой человек, что без крайней нужды я на гребень Паркера не ходок, да и все мои соседи тоже. Никто не скажет толком почему, да только не пойдем.
        - Буду осторожен,  - пообещал Томас.
        Хотя, как оказалось, осторожничать было незачем - наоборот, стоило выехать на гребень, как нахлынуло необъяснимое чувство родины, будто вернулся в край детства. Гребень вздымался над окрестностями, словно выступающий позвоночник земли, и, шагая по нему, Томас ощущал, как охватывает его влияние личности этого края, облекая душу будто теплый плащ, и одновременно вопрошал себя, может ли земля обладать личностью.
        Как только проходивший по Военному гребню проселок миновал последнюю ферму и начался гребень Паркера, дорога тут же превратилась в заросшую травой тропу, напоминающую, что когда-то здесь ездили повозки и ходили люди. Вдали ажурным силуэтом замаячил ветряк, с легким тарахтением махавший лопастями под дуновениями ветерка. Проехав мимо, Томас остановил фургончик и немного побродил по склону, пока в устье оврага не наткнулся на по-прежнему живой родник, потом вернулся к машине и отогнал ее с дороги вниз, под росший у родника осокорь. Это было лишь позавчера, и отъезд можно отложить еще на денек.
        Теперь, у ирисовой полянки, Томас огляделся и попытался представить, как все это выглядело раньше, увидеть окрестности глазами предка, вернувшегося с войны и заполучившего собственный надел. Должно быть, тогда еще водились олени - ведь старик бредил охотой, а дело было еще до великого пожара в начале 1880-х, погубившего множество дичи. Были и волки - сущий бич для овец, которых в те дни держал каждый уважающий себя хозяин, а среди кустов изгороди посвистывали цесарки, тоже имевшиеся в каждом доме. И очень возможно, что по двору бродили еще и павлины, гуси, утки и куры. В конюшне били копытами добрые кони, которые тогда играли важную роль в хозяйстве. Но прежде всего предметом гордости хорошего землевладельца были ухоженные амбары, сытые стада, пшеничные и кукурузные поля, молодые сады. «Интересно, а каков был из себя старина Нэд Паркер, деливший свое время между домом и мельницей?» - гадал Томас. Должно быть, плотным и кряжистым, как водится у Паркеров, стариком с армейской выправкой, ведь он провоевал четыре года. Ходил он, вероятно, заложив руки за спину и высоко подняв подбородок, чтобы не
упускать из виду предмет особой своей гордости и почитания - ветряк.
        «Дедушка,  - мысленно воскликнул Томас,  - так в чем же дело?! Ради чего это все? Быть может, тобой владело то же ощущение родства с этой землей, какое владеет мной? Трогала ли твою душу открытость этого высокого, продуваемого всеми ветрами гребня, чувствовал ли ты обаяние его личности, ныне чарующее меня? Значит, оно существовало и тогда? Но раз так - а это наверняка так,  - почему же ты покинул этот край?!»
        Ответа, разумеется, он не дождался - да он и не рассчитывал. Теперь ответить уже некому. Но даже задавая эти вопросы, Томас знал, что здешняя земля буквально пропитана информацией и содержит ответы на все - достаточно лишь суметь раскопать. Тут таится сокровищница знаний - надо лишь найти правильный подход. Этот древний край накапливал и запоминал все, не меняясь ни капли, пока века проносились над ним, как мимолетные тени бегущих облаков. С незапамятных времен стоял он над рекой словно часовой, подмечая все происходящее.
        В речных заводях плескались квакающие амфибии, вокруг тихо паслись стада динозавров и бегали хищные одиночки, охотившиеся на мирных травоядных, носились буйные титанотерусы и величаво выступали мамонты и мастодонты - тут было на что полюбоваться и отложить в памяти.
        Старый негр призывал оглянуться, отступить в стародавнее прошлое, когда не было на земле человека,  - в первобытные времена. Быть может, в те дни каждому благочестивому динозавру следовало в знак почитания своего первобытного бога проглотить камень, покрытый магическими письменами?
        «Ты сошел с ума,  - одернул себя Томас.  - У динозавров не было богов. Только человек обладает разумом, позволяющим творить богов».
        Покинув полянку, он медленно зашагал вверх по холму в сторону ветряка, по бесследно исчезнувшей тропе, проложенной более века назад старым Нэдом Паркером.
        Ветряк неторопливо помахивал лопастями, отзываясь на утренний ветерок. Чтобы рассмотреть его целиком, Томасу пришлось высоко задрать голову. «Забрался под небеса,  - подумал он,  - выше всех на свете».
        Платформа колодца была сложена из тесаных дубовых бревен. Годы и дожди источили их поверхность, превратив ее в рыхлую труху, но вглубь гниение не пошло, и платформа оставалась все такой же солидной и прочной, как в первый день. Томасу удалось отковырнуть небольшую щепочку, но под ней оказалась твердая древесина. Эти бревна выдержат еще не один век.
        Стоя рядом с платформой, Томас вдруг обратил внимание, что колодец звучит. Звук ничем не напоминал пение - скорее, негромкий стон, словно у дна постанывало спящее животное, будто где-то далеко от поверхности земли таился некто живой, будто в толще скал билось огромное сердце, а в огромном мозгу проносились неведомые видения.
        «Это сердце и мозги доисторических динозавров или их богов,  - подумал он и тут же одернул себя.  - Опять за старое?! Не можешь избавиться от ночного кошмара с динозаврами?» Должно быть, находка зобных камней оказала более сильное впечатление, чем казалось поначалу.
        Говоря по сути, это полнейшая нелепость. Сознание динозавров было настолько смутным, что его не хватало ни на что, кроме инстинктов самосохранения и продления рода. Но здравый смысл не в силах был одолеть овладевшее Томасом алогичное убеждение в собственной правоте. Да, конечно, мозгов у них было маловато, но, быть может, существовал какой-то иной, дополнительный орган, отвечавший за веру?
        И тут же Томаса охватила ярость на себя за столь неуклюжие выдумки - подобные идеи под стать ничтожному, впавшему в детство фанатику какого-нибудь культа.
        Он развернулся и стремительно зашагал обратно той же дорогой, что и пришел, ошарашенный неожиданным оборотом собственных мыслей. «Этот край оказывает на человека странное воздействие своей открытостью, близостью к небу и своей личностью, будто он обособлен от остальной земли и стоит сам по себе»,  - думал Томас, одновременно гадая, не это ли заставило фермеров уехать.
        Весь день он бродил по гребню, проходя милю за милей, заглядывая в укромные уголки, забыв о прежнем собственном недоумении и ярости, забыв даже о вызвавшем их странном предчувствии и даже напротив - радуясь этой странности и потрясающему ощущению свободы и единства с небом. Занимающийся западный ветер порывисто цеплялся за одежду. Окружающий ландшафт казался удивительно чистым, но не свежевымытым, а словно никогда не знавшим грязи, оставшимся незапятнанным и светлым со дня творения. Казалось, липкие руки мира не касались его.
        Встречая зияющие погреба других домов, Томас почти благоговейно осматривал окрестности, отыскивая кусты сирени, распадающиеся во прах остатки исчезнувших оград, все еще сохранившиеся следы протоптанных когда-то тропинок, ведущие теперь в никуда, вымощенные плоскими известняковыми плитами крылечки и дворики. По этим фрагментам он, как реставратор, воссоздавал образы живших здесь семей, вероятно, разделявших его чувства по отношению к этой земле - и все-таки покинувших ее. Пробовал на вкус ветер, высоту и стерильную древность и пытался отыскать в них ту ужасную составную часть, которая заставила людей бежать отсюда - но нашел не ужас, а лишь грубоватую невозмутимость и спокойствие.
        И снова ему вспомнились дама в скрипучей качалке, и чаепитие в старом доме в Новой Англии, и крохотные бутерброды с маслом. Несомненно, она слегка помешана, другого и быть не может - иначе откуда такое страстное желание узнать подробности семейной истории?
        О ходе своих изысканий Томас ей не докладывал, лишь время от времени весьма официально извещал письмом, что все еще работает. Историю Паркеров тетушка узнает лишь тогда, когда возьмет в свои костлявые руки манускрипт. Несомненно, там она найдет кое-что удивительное для себя. Да, в роду не было ни конокрадов, ни висельников - зато были другие персонажи, которые вряд ли заставят ее гордиться подобным родством, если только она ищет зацепку для гордыни. В этом Томас уверен не был. В числе прочих Паркеров в начале девятнадцатого века жил торговавший патентованными средствами лекарь, вынужденный спасаться бегством из многих городов, когда вскрывалось его собственное невежество и недоброкачественность его снадобий. Были и работорговец, и парикмахер из городка в Огайо, бежавший с женой баптистского проповедника, и головорез, отдавший концы в жаркой перестрелке в одном скотоводческом городке на Дальнем Западе. И это племя странных Паркеров завершилось человеком, прорубившим колодец и выпустившим на волю порождение античного зла. В этом месте Томас оборвал себя: «Ты же не можешь поручиться за это, не имеешь
даже малейшего основания для каких-либо умопостроений, просто поддавшись влиянию здешних мест».
        Когда Томас вернулся к фургончику, солнце уже садилось. Весь день он провел на гребне и не желал больше задерживаться. Завтра в дорогу, оставаться смысла нет. Может, тут и таятся ценные находки, да только одному человеку отыскать их не под силу.
        Под ложечкой сосало: во рту у него маковой росинки не было с самого завтрака. Угли совсем прогорели, костер пришлось разводить заново, и поужинать удалось лишь во время ранних осенних сумерек. Несмотря на усталость после дневных блужданий, спать не хотелось, и Томас продолжал сидеть без движения, прислушиваясь к звукам надвигающейся ночи. Восточный горизонт озарился светом восходящей луны, а среди возвышающихся над речной долиной холмов перекликались две совы.
        Потом он решил все-таки встать и сходить в фургончик за бутылкой - там еще оставалось немного виски, самое время докончить. Завтра можно купить другую, если захочется. В фургончике он зажег и поставил на стол керосиновую лампу и в ее свете увидел зобный камень, лежавший на том самом месте, где был оставлен вчера ночью. Взяв камень, Томас повертел его, отыскивая едва заметные письмена, и поднес поближе к глазам в смутной надежде, что вчера принял мелкий дефект за след резца. Но письмена были на прежнем месте. Породить подобные знаки не в состоянии никакая игра природы. «Интересно,  - подумал Томас,  - может хоть кто-нибудь на свете расшифровать эту надпись?» И тут же ответил себе: «Вряд ли». Ведь письмена эти - что бы они ни означали - вырезаны за миллионы лет до того, как на земле появилось хоть отдаленное подобие человека. Сунув камень в карман пиджака, он захватил бутылку и вернулся к костру.
        И ощутил тревогу, тяжелым облаком повисшую в ночи. Странно, ведь уходя в фургончик, он ничего не заметил, но за время короткого его отсутствия что-то переменилось. Внимательно осмотрев окрестности, Томас уловил за пределами круга света какое-то движение, но успокоился, решив, что это всего лишь раскачиваемые ветром деревья. Да, перемена действительно произошла: с севера задул сильный штормовой ветер. Листья осокоря, возле которого приткнулся фургончик, залепетали мрачную песнь бури. С вершины гребня послышалось громыхание ветряка - и еще какой-то звук. Вой - вот что это было. Колодец запел. Вой доносился лишь временами, но, по мере того как Томас вслушивался в его переливы, звук становился все более громким, насыщенным и ровным, без перебоев и пульсаций, словно гудение органной трубы.
        И теперь за границами светлого круга действительно кто-то двигался - слышен был тяжелый топот и глухие отзвуки, будто во тьме бродили неуклюжие гиганты. Отнести это движение на счет воображения или раскачивающихся деревьев стало уже невозможно. Подскочив с кресла, Томас оцепенел, озаряемый сполохами костра. Бутылка выпала из рук, но он, ощутив всплеск паники, не стал наклоняться. Несмотря на все его самообладание, нервы и мускулы предельно напряглись, охваченные древним атавистическим страхом перед неведомым, перед топотом во тьме, перед жутким воем колодца. Пытаясь собрать волю в кулак, он злобно закричал - не на тени, а на себя самого, остатками логики и рассудка всколыхнув неописуемую ярость на терзающий его сверхъестественный ужас. Затем ужас смыл плотину логики и рассудка, Томаса охватила не поддающаяся обузданию паника, он вслепую рванулся к фургончику, запрыгнул в кабину и трясущейся рукой нащупал ключ зажигания.
        Мотор завелся с полоборота, и в свете фар Томас увидел нечто вроде нелепо тыкающихся друг в друга горбатых силуэтов, хотя и на этот раз они могли оказаться лишь видением. Если они и существовали на самом деле, то лишь в виде теней, более плотных, чем остальные.
        Второпях захлебываясь воздухом, Томас выжал сцепление, задним ходом погнал машину полукругом, пока не оказался лицом к вершине гребня, и переключился на обычный ход. Четырехколесный привод сделал свое дело, и машина, медленно набирая скорость, покатила вверх - в сторону ветряка, где всего несколько часов назад было тихо и спокойно.
        Ажурная конструкция четко прорисовывалась на фоне залитого лунным светом небосклона. Отблеск восходящей луны на крутящихся лопастях превратил их в сверкающие клинки. И все звуки перекрывал пронзительный вой колодца. В самом деле, небритый фермер ведь говорил, что колодец поет только при северном ветре.
        Фургончик выскочил на едва заметную в свете фар дорожку; Томас рывком вывернул руль, чтобы не проехать мимо нее. До ветряка оставалось не более четверти мили, и меньше чем через минуту он останется позади, а впереди будет уютный безопасный мир. Ибо гребень принадлежит иному миру, он стоит особняком - отмежевавшийся от окружения, выхваченный из хода времени дикий край. Быть может, именно это придает ему особое очарование, отсекая тревоги и беды реального мира и оставляя их где-то позади. Но в противовес он должен таить в себе нечто ужасающее, давным-давно стершееся из памяти остального мира.
        Сквозь лобовое стекло казалось, что ветряк как-то преобразился, утратив свою монументальность, зато обретя взамен плавность линий,  - более того, он словно ожил и затеял неуклюжую пляску, не лишенную, однако, своеобразного изящества.
        Самообладание понемногу возвращалось - во всяком случае, мышцы больше не сковывал парализующий страх и паника уже не отнимала разум. Через несколько секунд ветряк останется позади, вой колодца постепенно затихнет в отдалении, и весь этот кошмар, созданный и усиленный не в меру разыгравшимся воображением, забудется сам собой - ведь ветряк не может быть живым, а значит, и горбатых силуэтов тоже нет…
        И тут Томас понял, что все далеко не так просто. Это не игра воображения: ветряк действительно жив, видение не может быть таким отчетливым и подробным. Опоры ветряка были буквально увешаны, скрыты копошащимися, карабкающимися фигурами, разглядеть которые не представлялось никакой возможности: они сбились в такую плотную массу, что ни одна не была видна целиком. Вид у них был настолько отпугивающий, омерзительный и жуткий, что Томас задохнулся от накатившей волны ужаса. Внизу, у колодца, тоже роились огромные горбатые твари, вперевалку шагавшие ему наперерез.
        Забыв обо всем на свете, он чисто инстинктивно вдавил педаль газа чуть ли не в пол. Машина вздрогнула и рванула вперед, прямо в гущу сгрудившихся тел. «Идиот,  - мелькнуло в мозгу,  - я же врежусь в них». Надо было попытаться объехать этих уродов, но теперь уже поздно: паника сделала свое черное дело. Теперь ничего не поправишь.
        Мотор задергался, чихнул и заглох. Машина прокатилась еще немного и рывком остановилась. Томас торопливо схватился за ключ зажигания. Мотор прокрутился и чихнул, но не завелся. Темные бугры сгрудились вокруг, расталкивая друг друга, чтобы посмотреть на человека. Не видя глаз, он тем не менее ощущал направленные на себя взгляды, в отчаянной спешке пытаясь завести машину. Но на этот раз двигатель даже не чихнул. «Залило, сволочь, бензином»,  - подсказал Томасу уголок сознания, пока еще не захлебнувшийся страхом.
        Оставив в покое зажигание, Томас откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как на душу нисходят леденящий холод и оцепенение. Страх ушел, паника рассеялась - остались лишь холод и оцепенение. Распахнув дверцу, он осторожно ступил на землю и зашагал прочь от машины. Осаждаемый чудищами ветряк нависал над головой, массивные горбатые фигуры преграждали путь, раскачивая головами - или тем, что их заменяло. Чувствовалось, как подергиваются хвосты, хотя никаких хвостов видно не было. От осаждающих были свободны лишь стрекотавшие на ветру лопасти ветряка.
        - Пустите, я пройду,  - громко сказал Томас, шагая вперед.  - Дайте дорогу. Пустите, я пройду.
        Его медленные шаги будто подстраивались под какой-то ритм, биение одному ему слышного барабана. И тут же он с удивлением понял, что подстраивается под ритм поскрипывания кресла-качалки из старого дома в Новой Англии.
        «Больше ничего не поделаешь,  - нашептывало подсознание,  - по-другому нельзя. Стоит побежать - и тебя, визжащего и вопящего, повергнут во прах. Только спокойствием можно сохранить человеческое достоинство».
        Он шагал медленно, но ровно, подлаживая шаги под неспешное, равномерное поскрипывание кресла-качалки и повторяя:
        - Дайте дорогу. Я существо, пришедшее вам на смену.
        И сквозь пронзительный вой колодца, сквозь стрекот крыльев ветряка, сквозь поскрипывание кресла словно донесся их ответ:
        «Проходи, чужак, ибо у тебя амулет, который мы давали нашему народу. Ты обладаешь символом веры».
        «Но это не моя вера,  - подумал он,  - и не мой амулет. Это не повод оставлять меня в покое. Я не глотал зобных камней».
        «Но ты брат,  - отвечали они,  - тому, кто сделал это».
        И они расступились, открывая ему проход и уступая путь. Томас не смотрел ни налево, ни направо, делая вид, что их вообще нет, хотя и знал, что это не так: воздух был напоен тухлым болотным запахом этих тварей. Их присутствие ощущалось повсюду, они тянулись к человеку, словно хотели коснуться его и приласкать, как кошку или собаку, но все-таки воздерживались от прямого контакта.
        Пройдя меж сгрудившихся вокруг колодца теней, он продолжал шагать вперед, оставив их за собой, покидая в глубинах времени. Они остались в своем мире, а Томас шагнул в свой - шагнул неторопливо, чтобы это не сочли бегством, и все же чуточку быстрее, чем прежде,  - и оказался на дороге, делившей гребень Паркера пополам.
        Сунув руку в карман пиджака, он ощутил под пальцами маслянисто-гладкую поверхность зобных камешков. Поскрипывание качалки хотя и стало гораздо тише, но звучало в мозгу по-прежнему, заставляя подлаживаться под свой ритм.
        «Они назвали меня братом,  - думал он.  - Они назвали меня братом. Так оно и есть. Все твари, живущие на земле, братья и сестры, и, если мы пожелаем, каждый может носить при себе символ нашей веры».
        А вслух обратился к динозавру, давным-давно умершему среди груды валунов:
        - Брат, я рад нашей встрече, рад, что нашел тебя. И с радостью унесу с собой символ твоей веры.



        Фото битвы при Марафоне

        Не пойму, зачем я излагаю это на бумаге. Я профессор геологии, и для такого ученого сухаря мое занятие должно являть собой верх бессмысленности, пустую трату ценного времени, которое стоило бы провести в работе над давно задуманным, но часто откладываемым в долгий ящик трудом о докембрии. Кстати сказать, ради этого мне и дали полугодичный академический отпуск, болезненно сказавшийся на моем банковском счете. Будь я писателем, я мог выдать свою повесть за плод фантазии, но зато получил бы шанс предъявить ее вниманию публики. Или хотя бы, не будь я черствым и бездушным профессором колледжа, можно было выдать эти записки за отчет о реальных событиях (собственно говоря, так оно и есть на самом деле) и отправить их в какой-нибудь из так называемых информационных журналов, заинтересованных лишь в голой сенсации и делающих упор на поиски затерянных сокровищ, летающие тарелки и прочее,  - и опять-таки с изрядной вероятностью, что рукопись увидит свет и хотя бы самые тупоголовые читатели примут мой рассказ на веру. Но солидному профессору не пристало писать для подобных изданий, и если я отступлю от этого
правила, то смогу в полной мере испытать осуждение академической общественности. Разумеется, можно прибегнуть к различным уловкам; к примеру, публиковаться под вымышленным именем и менять имена персонажей, но, если бы даже эта идея не отталкивала меня (а это имеет место), толку все равно было бы мало: слишком многие знают эту историю хотя бы частично - следовательно, легко могут вычислить и меня.
        Несмотря на вышеперечисленные аргументы, я полагаю, что все-таки обязан изложить случившееся. Белый лист, исписанный моими закорючками, может в какой-то степени сыграть роль исповедника и снять с моей души груз не разделенного ни с кем знания. А не исключено, что я подсознательно надеюсь при более или менее последовательном изложении событий наткнуться на то, мимо чего прошел прежде, а заодно отыскать оправдание своим действиям. Читателям этих строк (хотя таковые вряд ли найдутся) следует сразу же уяснить себе, что я практически не понимаю побудительных мотивов, толкающих меня на осуществление этой глупой затеи. И тем не менее, если я собираюсь когда-нибудь дописать книгу о докембрии, придется сперва все-таки дописать этот отчет. Пусть призрак будущего пребывает в покое, пока я блуждаю в прошлом.
        Никак не могу решить, с чего начать. Я осознаю, что мои статьи в академических журналах никоим образом не годятся в качестве образца, но, насколько я понимаю, любая литературная работа должна хоть в какой-то степени подчиняться логике, а значит, изложение следует вести по порядку. Так что, пожалуй, лучше всего начать с медведей.
        Это лето выдалось для медведей нелегким. Ягода не уродилась, а желуди не созреют до самой осени. Медведи ищут съедобные корни, в поисках личинок, муравьев и прочих насекомых роются в трухлявых колодах, трудолюбиво и с отчаянием откапывают какую-нибудь ничтожную мышку или суслика или без особого успеха пытаются добыть в ручье форель. Некоторые, подгоняемые голодом, перебрались из лесов поближе к человеческому жилью или рыщут в окрестностях санаториев, по ночам выходя из логова, чтобы совершить набег на мусорные контейнеры. Это вызвало большой переполох. Двери и окна на ночь запирают, задвигают засовами и закрывают ставнями. Мужчины старательно начищают и смазывают оружие. Не обошлось, разумеется, и без стрельбы, жертвами которой пали тощий мишка, бродячий пес и корова. Отдел фауны Государственного департамента по делам заповедников издал столь характерный для закоренелой бюрократии тяжеловесный и многословный циркуляр, в котором рекомендуется медведей не трогать, так как они голодны, а следовательно, раздражены и могут представлять опасность.
        Через день-другой после выхода циркуляра смерть Стефана подтвердила правильность этих рекомендаций. Стефан был сторожем Вигвама - охотничьего домика среди холмов, всего в полумиле от нашей хижины. Мы с Невиллом Пайпером выстроили ее не меньше двенадцати лет назад, приезжая сюда из университета и работая по выходным, так что, несмотря на ее скромные габариты, на строительство ушло два года.
        Будь я мастером пера - тут же углубился бы в детали строительства, а заодно попутно приплел бы все необходимые сведения. Но статьи по геологии, предназначенные для ученых журналов, не приучают к изяществу стиля, так что подобные выкрутасы с моей стороны будут выглядеть неуклюже и тяжеловесно. Будет лучше, если я не стану путаться, прервусь на этом и сообщу все, что знаю о Вигваме.
        Собственно говоря, ни мне, ни другим почти ничего о нем не известно. К примеру, Дора уже не первый год испытывает глубокое негодование по отношению к редким посетителям Вигвама только за то, что не может ничего о них выведать. Надо сказать, что Дора заправляет «Торговым Постом» (не правда ли, неожиданное название для старомодного универсального магазинчика, стоящего у развилки дорог по пути из долины в холмы?). О приезжих она знает наверняка только то, что они приезжают из Чикаго, хотя всякий раз ухитряются миновать «Торговый Пост» как-то незаметно. Дора знает почти всех летних обитателей холмов; по-моему, она с годами привыкла считать их собственной семьей, знает их по именам, знает, где и на что они живут, плюс еще кое-какая причитающаяся сюда любопытная информация. Например, ей известно, что я уже не первый год пытаюсь написать книгу, и она прекрасно осведомлена, что Невилл не только прославился как знаменитый специалист по истории Древней Греции, но и широко известен в роли фотографа-пейзажиста. Она ухитрилась раздобыть три или четыре альбома размером с журнальный столик, в которых
использованы снимки Невилла, и показывает их всем посетителям, наперечет знает все награды, присужденные ему за серию фоторабот об астрах. Ей известно о его разводе, о повторной женитьбе, оказавшейся ничуть не более удачной, чем первая. И хотя ее познания не грешат чрезмерной точностью, зато в обилии деталей им не откажешь. Дора осведомлена, что я ни разу не женился, и попеременно то подвергает меня гневной и сокрушительной критике, то проникается ко мне сочувствием. Так и не пойму, что же бесит меня больше - ее гнев или ее сочувствие. В конце концов, нечего совать всюду свой нос, но она ухитряется быть любой дыре затычкой.
        Если говорить о техническом прогрессе, то здешние холмы сильно отстали. Нет ни электричества, ни газа, нет даже почты и телефона, так что роль последних выполняет «Торговый Пост». Эта роль да еще бакалея и прочие мелкие товары превратили его в своеобразный пуп земли для летних жителей. Если вы намерены прожить здесь хоть какое-то время, то без почты не обойтись; что до телефона - то ближайший находится в «Торговом Посту». Разумеется, это не очень удобно, но большинство приезжих не придает этому значения, ведь они оказались здесь именно в поисках убежища от внешнего мира. Многие живут не дальше нескольких сотен миль отсюда, хотя некоторые приезжают с самого Восточного побережья. Как правило, эти гости летят до Чикаго, пересаживаются на «Стремительную Гусыню» до Сосновой Излучины, милях в тридцати от холмов, а остаток пути одолевают на прокатных автомобилях. «Стремительная Гусыня» принадлежит «Северным авиалиниям», местной компании, обслуживающей небольшие городки на пространстве четырех штатов. Техника у них древняя, зато на компанию можно положиться: самолеты, как правило, поспевают к сроку, а
процент аварийности на этой трассе - самый низкий на Земле. Для пассажира есть лишь один риск: если над какой-нибудь посадочной площадкой окажутся скверные погодные условия, пилот даже не станет пытаться приземлиться; он просто пропустит этот пункт назначения. На посадочных полосах нет ни иллюминации, ни радиовышек, так что в случае бури или тумана пилот предпочитает не испытывать судьбу; быть может, именно этим и объясняется низкая аварийность. О «Стремительной Гусыне» ходит множество добродушных анекдотов, по большей части не имеющих под собой реальной почвы. Например, в Сосновой Излучине никому ни разу не приходилось прогонять оленя с посадочной полосы, чтобы самолет мог сесть. Лично я за эти годы проникся к «Стремительной Гусыне» глубокими чувствами - не за доставку, ведь я ни разу не летал на ней, а за строгую регулярность полетов над нашей хижиной. Скажем, когда я во время рыбалки слышу приближающийся звук мотора, то опускаю удочку и наблюдаю за ее пролетом, так что со временем привык поджидать ее появления, будто боя часов.
        Я вижу, что меня занесло не туда,  - ведь я собирался рассказать о Вигваме.
        Вигвам назвали так за то, что из всех летних резиденций среди холмов он оказался самым большим или, во всяком случае, самым претенциозным. Кроме того, как выяснилось, и появился раньше всех. О Вигваме рассказал мне Хемфри Хаймор, а не Дора. Хемфри - кряжистый старик, гордо носящий звание неофициального летописца округа Лесорубов. На жизнь он кое-как зарабатывает малярными и обойными работами, но первым и основным занятием для него остается история. Он докучает Невиллу при каждом удобном случае и жутко огорчается, что Невилл не в состоянии проявить хоть какое-нибудь любопытство к истории чисто местного масштаба.
        Хемфри рассказал мне, что Вигвам был выстроен чуть более сорока лет назад, задолго до того, как у остальных проснулся интерес к здешним холмам и желающие выстроить летнюю резиденцию хлынули сюда. Тогдашние жители этих мест сочли строителя Вигвама слегка чокнутым: здесь не было ничего достойного внимания, кроме нескольких ручьев с форелью да какой-никакой охоты на тетеревов - впрочем, иной год и последних было совсем мало. Сюда очень далеко добираться, а земля, разумеется, бросовая - рельеф чересчур неподходящий для пашни, лес так густ, что пастбище тоже не получится, а порубка невыгодна из-за трудностей с вывозом древесины. Так что владеть здешней землей - все равно что платить налоги за пустое место.
        И тут появляется безумец, готовый выложить кучу денег не только за возведение Вигвама, но и за постройку пятимильной трассы, ведущей к нему через эти кошмарные холмы. Далее Хемфри, несколько раз при удобном случае излагавший мне эту историю, не забывал упомянуть о самом возмутительном для летописца обстоятельстве - никто так и не узнал имени безумца. Насколько известно, он ни разу не появился здесь во время строительства. Все работы выполнялись подрядчиками, а связь с ними осуществлялась по почте какой-то адвокатской конторой. Хемфри считает, что контора эта находится в Чикаго, но и тут у него уверенности нет. Неизвестно и то, навещал ли владелец Вигвам хоть однажды; посетители появляются там время от времени, но никто ни разу не видел ни их приезда, ни отъезда. Они не приходят в «Торговый Пост» ни за покупками, ни за почтой, ни для телефонных переговоров. Закупку всего необходимого и прочую работу по дому делал Стефан. Он вроде бы исполнял обязанности сторожа, хотя и это остается под вопросом. Звали его Стефан, и точка - никакой фамилии, просто Стефан.
        - Будто он чего скрывает,  - говаривал Хемфри.  - Сам ничего не скажет, а задашь вопрос напрямик - вечно выкрутится и уйдет от ответа. Обычно, когда спросишь, человек называет свою фамилию, а Стефан - ни в коем случае.
        Во время нечастых вылазок из Вигвама Стефан пользовался «Кадиллаком».
        - Большинство мужчин охотно говорят о своих автомобилях,  - отмечал Хемфри,  - а «Кадиллаки» нечасто попадаются в этих краях, так что многие интересовались, задавали вопросы.
        Но Стефан не желал говорить даже о «Кадиллаке». Словом, для Доры и Хемфри этот человек был сплошной головной болью.
        Хемфри рассказывал, что на постройку дороги до Вигвама ушло несколько месяцев, при этом он пояснял, что сам в это время находился в другой части округа и не придавал Вигваму особого значения. Однако несколько лет спустя поговорил с сыном подрядчика, строившего дорогу. Сначала ее сделали для грузовиков, доставлявших стройматериалы, но к концу строительства колеса машин совсем разбили ее, так что был выдан еще один подряд на приведение дороги в первоклассный вид.
        - Наверное, хорошая дорога понадобилась для «Кадиллака», у них с самого начала был «Кадиллак». Не этот, конечно; я даже не знаю, сколько их тут переменилось.
        У Хемфри всегда имеется история про запас, его буквально распирает от желания что-нибудь рассказать, от какой-то патологической жажды общения, и повторы его нимало не смущают. В основном списке у него две любимые темы: во-первых, разумеется, загадка Вигвама - если таковая имеется; сам Хемфри убежден, что да. А во-вторых - затерянный рудник. Если он существует, то руда наверняка свинцовая - в этом районе множество месторождений свинца, но Хемфри нипочем этого не признает; в его устах свинец обращается в чистое золото.
        Насколько я понимаю, байка о затерянном руднике пошла задолго до того, как Хемфри проведал о ней и принял в свой арсенал. Появление подобной истории отнюдь не удивительно; трудно найти такую местность, где не ходили бы легенды о хотя бы одном затерянном руднике или несметном сокровище. Это всего лишь безобидные местные сказки, порой довольно симпатичные, но люди, как правило, в глубине души осознают, что это выдумка, и не очень-то им доверяют. Однако Хемфри принял все за чистую монету и начал неутомимо выискивать какие-нибудь следы и намеки, взахлеб посвящая каждого подвернувшегося слушателя в результаты своих изысканий.
        В то июльское утро, когда все и началось, я как раз подъехал к «Торговому Посту», чтобы купить немного бекона и захватить почту. Невилл собирался на вылазку, чтобы я наконец смог засесть за рукопись, но в этот день после нескольких суток дождливой погоды выглянуло солнце, а надо сказать, Невилл все это время чуть ли не заклинал небо ради нескольких часов ясной погоды, чтобы отснять цветущую полянку розовых венериных башмачков невдалеке от ведущего к Вигваму моста. Он уже провел там дня три под дождем, слоняясь с фотоаппаратом вокруг полянки, в результате чего вымок до нитки, зато принес снимки. Снимки получились, как всегда, великолепные - но при свете солнца результат был бы еще лучше.
        Когда я уходил, вся его аппаратура была разложена на кухонном столе, а ее владелец решал, что взять с собой. В вопросах выбора аппаратуры Невилл очень привередлив - впрочем, как и большинство заинтересованных в своем деле фотографов. У него скопилось немыслимое количество различных приспособлений, и, как я понимаю, каждый предмет служит для своих специфических целей. По-моему, выдающимся фотографом его сделали именно взыскательность и богатая коллекция аппаратуры.
        Приехав в «Торговый Пост», я застал там Хемфри, сидевшего в одиночестве на одном из стульев, выстроенных в кружок вокруг установленной в центре торгового зала холодной печурки. По его виду сразу можно было заключить, что наш летописец поджидает очередную жертву, и у меня не хватило духу его разочаровать. Купив бекон и захватив почту, я подошел и сел рядом.
        - По-моему, я говорил вам,  - не теряя времени на пустую болтовню, перешел он прямо к сути дела,  - о затерянном руднике.
        - Да, мы беседовали о нем несколько раз.
        - Значит, вы припоминаете главную нить - что его вроде бы открыли двое дезертиров из форта Кроуфорд, скрывавшихся среди холмов. Случиться это должно было в 1830-х или около того. Как следует далее, рудник был открыт в пещере, то есть была пещера, а в пещере - выход рудной жилы. Как я понял, очень богатой.
        - Чего я не могу взять в толк: если даже они и нашли жилу, то зачем взялись ее разрабатывать. Ведь там свинец, не так ли?
        - Так,  - неохотно признал Хемфри.  - Наверное, свинец.
        - Теперь рассмотрим сопряженные с его добычей проблемы. Я полагаю, руду надо было плавить, отливать в чушки, затем вывозить чушки на вьючных животных - и все это под угрозой попасться на глаза армии.
        - Пожалуй, вы правы, но в находке рудника есть что-то волшебное. Вы только подумайте, как увлекательно отыскать сокровища недр! Даже если и нельзя их добыть…
        - Ладно, вы изложили свою точку зрения, и я готов ее принять.
        - Ну, тем более что они толком ничего и не добывали. Начали было, но потом что-то случилось, и они свернули дело. Скрылись и больше не показывались. Вроде бы перед этим они сказали кому-то: рубили, мол, деревья, чтобы перекрыть устье пещеры, а бревна забросали землей. Как вы понимаете, чтобы спрятать ее от посторонних глаз - должно быть, рассчитывали когда-нибудь вернуться и начать разработку. Я часто гадаю: если оно действительно так - отчего же они не вернулись? Знаете, Эндрю, по-моему, теперь у меня есть ответ. И не только ответ, а первое по-настоящему серьезное доказательство, что это не выдумка. Более того: пожалуй, я даже могу установить личность неизвестного доныне человека, пустившего гулять по свету эту историю.
        - Что, появились новые сведения?
        - Да, и по чистой случайности. Люди знают, что я интересуюсь здешней историей, и часто приносят мне свои находки: письма, к примеру, или вырезки из старых газет и все такое, сами понимаете.
        Я кивнул: мол, в самом деле. Его рассказ заинтриговал меня, но Хемфри все равно продолжал бы и заставил меня выслушать все до конца, даже если бы я отбивался обеими руками.
        - Позавчера человек из западной части округа принес мне дневник, который нашел в старом сундуке на чердаке. Дом строил еще его дед, лет сто с лишком назад, и с той поры там проживало только их семейство. Человек, принесший дневник,  - нынешний владелец участка. Судя по всему, дневник вел его прадед, отец основавшего ферму человека. Этот прадед в молодости несколько лет держал «Торговый Пост» у Кикапу, торгуя с сауками и фоксами, все еще населявшими тот район. Дело шло ни шатко ни валко, но на жизнь ему хватало, да и промысел выручал. Дневник охватывает период с 1828 года по 1831-й, то есть около трех лет. Отмечен каждый день - хоть строчкой, да отмечен. А порой его автор исписывал по нескольку страниц, обобщая события последних недель, которые прежде обозначил лишь мимоходом, а то и вовсе опустил…
        - Но рудник-то он упомянул?  - спросил я, начиная терять терпение. Если Хемфри не столкнуть с накатанной колеи, он может проговорить весь день.
        - Ближе к концу. По-моему, в августе тридцать первого, точно не помню. Однажды вечером на «Пост» в поисках ужина и ночлега забрели двое мужчин - я так понимаю, дезертиры. Наш летописец уже успел соскучиться по белым людям, и я заключаю, что ночь они провели за выпивкой. Гости не были настроены молоть языком, но чуток перебрали и разговорились. Разумеется, они не сказали, так, мол, и так, мы дезертиры, но незадолго перед тем командование форта обратилось к владельцу «Поста» с просьбой высматривать их, так что он и сам обо всем догадался. Впрочем, с военными он был не в ладах, помогать властям не собирался, и дезертиры могли бы спокойно во всем сознаться; вместо того они рассказали о руднике, и вполне достаточно, чтобы понять - пещера где-то неподалеку. Та часть их рассказа, в которой говорится о том, как они бревнами загораживали вход в пещеру, дошла до нас практически в неискаженном виде.
        Зато другая часть рассказа забылась - причина их бегства. В пещере скрывалось что-то страшное, заставившее их обратиться в бегство. Они даже не стали приближаться, чтобы выяснить, что же там такое. Эта штуковина тикала - лежала там и тикала, но не равномерно, как часы, а вроде как случайно,  - рассказывали дезертиры,  - будто пыталась заговорить с ними. То ли предупреждала, то ли угрожала. Должно быть, это было жутковато, и они вылетели из пещеры как ошпаренные, но, оказавшись под открытым небом, немного пришли в себя и застыдились своей пугливости, так что двинулись обратно. Стоило им ступить в пещеру, как эта штука снова затикала - и это довершило дело. Не следует забывать, что случилось это более века назад, когда люди были куда более суеверными, нежели нынешние, и сверхъестественные явления страшили их намного больше. Мне вспоминается утонченный ирландский джентльмен, проживавший неподалеку от фермы моего отца. Когда ему было уже за семьдесят, я был еще ребенком, так что историю о кладбищенском призраке слышал не из его уст - позднее ее неоднократно пересказывал мой отец. Однажды ночью наш
сосед проезжал на своей любимой повозке мимо кладбища, находившегося всего в нескольких милях от его дома, и вдруг увидел что-то вроде призрака в белом саване. С той поры, если ночь застигала его на пути домой, то, проезжая мимо кладбища, он нахлестывал лошадь что есть сил, чтобы миновать его на полном скаку.
        - Значит, услышав тиканье во второй раз, дезертиры решили бросить рудник?  - решил я повернуть его поближе к теме.
        - Ну да, вроде бы - дневник довольно путаный. Сами понимаете, его автора великим писателем не назовешь. Синтаксис оставляет желать лучшего, а уж правописание так хромает, что требует изрядных способностей к расшифровке. Во всяком случае, похоже, что второй раз оказался решающим. Странно другое: раз уж они были так напуганы, то почему угробили столько времени на маскировку входа в пещеру?
        Тут грохнула дверь, и я оглянулся - это был Невилл, остановившийся на пороге. В его спокойной позе не было ничего необычного, если не считать некоторой скованности.
        - Дора,  - обратился он к владелице магазина,  - будьте добры, наберите номер шерифа.
        - Шерифа?!  - привстал я.  - Зачем тебе шериф?
        Но он не ответил, продолжая говорить с Дорой:
        - Скажите ему, что Стефан из Вигвама мертв. Похоже, погиб от лапы медведя. Лежит у моста по эту сторону Вигвама. У моста через Оленебойный ручей.
        На этот раз подскочил Хемфри:
        - А он точно мертв?
        - Почти наверняка. Конечно, я его не трогал, но горло у него разодрано, да и шея вроде бы сломана, а вокруг медвежьи следы. Земля у ручья после дождей совсем мягкая, и следы очень отчетливы.  - Невилл повернулся к накручивающей диск Доре.  - Пойду обратно. По-моему, не стоит оставлять его без присмотра.
        - Медведь уже не вернется,  - заметил Хемфри.  - Он, несомненно, оголодал, но раз уж не съел сразу…
        - И тем не менее я возвращаюсь. Не по-человечески оставлять его там дольше, чем требуется. Ты не хочешь ко мне присоединиться, Энди?
        - Разумеется.
        - Я подожду шерифа,  - решил Хемфри.  - Когда он подъедет, я остановлю его машину и прибуду вместе с ним.
        Мы с Невиллом опередили шерифа на полчаса. Оставив машины у обочины, пешком спустились к мосту и увидели Стефана, лежавшего всего в нескольких ярдах от ручья.
        - Давай-ка сядем здесь,  - предложил Невилл.  - Все равно мы ничего не сделаем, так и нечего затаптывать следы. В общем-то, и так ясно, что произошло, но шериф вряд ли будет доволен, если мы тут натопчем.
        Отыскав пару подходящих валунов, мы сели. Невилл глянул на небо - оно опять затягивалось тучами.
        - Плакали мои снимки. А эти цветы продержатся еще лишь денек-другой. Кроме того…  - Тут он прикусил язык, будто собирался мне что-то рассказать, но на полпути раздумал.
        Я не стал ничего спрашивать. Быть может, одна из причин нашей давней дружбы - умение не задавать лишних вопросов. Вместо того я сказал:
        - В омуте под мостом водится отличная форель. На днях займусь ею. Перед приездом мне удалось раздобыть несколько новых мушек для нахлыста - может, сработают.
        - Мне надо в университет,  - невпопад сообщил Невилл.  - Если смогу, уеду вечером. В крайнем случае, завтра утром.
        - Ты же собирался остаться на неделю-другую,  - удивился я.
        - Обстоятельства изменились,  - кратко пояснил он.
        До приезда шерифа мы болтали о пустяках. Глядя на тело Стефана у ручья, я вдруг заметил, что он стал как-то мельче, чем мне казалось при его жизни. Стефан лежал навзничь, и по его лицу ползали насекомые. Горла с нашего места было не видно, но листья и лесной суглинок покрывали алые брызги еще не успевшей свернуться и потемнеть крови. Я попытался разглядеть медвежьи следы, о которых упоминал Невилл, но до тела было слишком далеко.
        Шериф оказался добродушным полнеющим здоровяком. По виду он напоминал типичного провинциального шерифа из какого-нибудь телесериала, но вел себя совершенно не так. Речь его была негромкой и ненавязчивой. Шериф неуклюже спустился к берегу, а за ним следовал Хемфри.
        - Должно быть, вы мистер Пайпер,  - кивнул шериф Невиллу.  - По-моему, мы уже встречались несколько лет назад. А вы мистер Торнтон. Вот с вами мы, кажется, незнакомы. Насколько мне известно, вы геолог.
        Мы пожали друг другу руки, потом он опять обратился к Невиллу:
        - Вы просили Дору позвонить. Она сказала, что это вы нашли тело.
        - Я отправился фотографировать цветы,  - пояснил тот,  - и по пути наткнулся на него. Было совершенно очевидно, что он мертв, и я ни к чему не прикасался. Вокруг масса медвежьих следов.
        - «Скорая» подъедет с минуты на минуту,  - сказал шериф.  - Пойдемте поглядим.
        И мы спустились, хотя смотреть там было не на что. Зрелище, конечно, было ужасное, но с уходом жизни тело будто съежилось и стало таким маленьким и незначительным, что почти не шокировало. Пышная зелень берез и сосен, лепет ручья и торжественное молчание леса уравновешивали факт человеческой смерти и сводили его значение к минимуму.
        - Ладно,  - заметил шериф,  - пожалуй, стоит его осмотреть. Терпеть этого не могу, но ничего не поделаешь - работа есть работа.
        Склонившись над телом, он приступил к обыску. Обшарив карманы пиджака и рубашки, приподнял труп, чтобы добраться до задних карманов брюк, но так ничего и не нашел.
        - Ну и дела.  - Он выпрямился и озадаченно обвел нас взглядом.  - Ничегошеньки. Ни бумажника, ни документов, даже складного ножа нет. Большинство мужчин носят складные ножи. Такое в моей практике впервые. Даже у вонючего старого бродяги, испустившего дух в каком-нибудь грязном переулке, непременно есть что-нибудь при себе: старое письмо, поблекшее измятое фото в память о прошлом, какая-нибудь бечевочка, шнурок, нож - ну хоть что-то! А тут ничего, ни клочка мусора.  - Он покачал головой.  - Как-то в голове не укладывается - ведь не может же быть, чтобы у человека не было абсолютно ничего!  - Тут шериф перевел взгляд на Невилла.  - А вы не прошлись у него по карманам, а? Да нет, конечно же, нет. Сам не знаю, зачем спросил.
        - Вы правы,  - кивнул Невилл.  - Я его не трогал.
        Мы вернулись на дорогу, и тут наш блюститель законности и правопорядка сыграл с Хемфри скверную шутку. Пожалуй, он поступил справедливо, ведь тот вертелся здесь не по праву.
        - По-моему, надо заглянуть в Вигвам,  - предложил шериф.
        - Сомневаюсь, что там кто-то есть,  - возразил я.  - Последние пару дней никто не показывался, даже Стефан.
        - Во всяком случае, заглянуть надо - просто на случай, если там окажется кто-нибудь. Я полагаю, Хемфри согласен задержаться здесь и указать дорогу «Скорой».
        Естественно, Хемфри был несогласен, но возразить не смел. Надо же, такой шанс заглянуть в Вигвам, а то и попасть внутрь - и его сбрасывают со счетов! Надо отдать ему должное - из затруднительного положения Хемфри вышел с определенной долей изящества, любезно пообещав дождаться «Скорой».
        Вигвам приметен своей массивностью даже издалека, хотя и наполовину скрыт деревьями и зеленой изгородью,  - но истинные его размеры можно осознать, только въехав на дорожку, ведущую к стоящему особняком гаражу с «Кадиллаком». Дело в том, что холм, к склону которого приткнулся дом, возвышаясь над ним, своей величиной как бы подавляет Вигвам, и лишь при взгляде с дорожки становится ясно, насколько Вигвам велик.
        Когда мы подъехали к дому и остановились, шериф выбрался из своей машины и сказал:
        - Самое смешное, что за все это время я здесь впервые.
        Мне пришло в голову то же самое. Время от времени, проезжая мимо и видя Стефана, я жестом приветствовал его, но ни разу не остановился. Иногда и Стефан махал рукой мне в ответ, но нечасто.
        Дверь гаража была распахнута, и «Кадиллак» стоял на своем месте. Сам гараж выглядел как-то странно, но я никак не мог понять, в чем дело, пока внезапно не осознал, что, помимо машины, там ничего нет. Этот гараж избег участи большинства гаражей, быстро превращающихся в склады ненужных вещей.
        От дорожки к дому вели выложенные из плит ступени. Перед террасой располагалась узкая полоска ровной земли. Газон украшали пляжные зонты веселых расцветок, выглядевшие притом довольно уныло: их изодранное ветром полотно давно выгорело на солнце, утратив первоначальный цвет.
        Никто не показывался. Более того, отовсюду здесь веяло запустением. Ощущение было такое, будто никто не жил здесь с самого момента постройки, будто все сорок лет дом простоял пустой, понемногу ветшая от времени и непогоды, не дав приюта ни одной живой душе. Не понимая, что со мной происходит, я все-таки не мог отделаться от этих странных мыслей, наверняка зная, что заблуждаюсь - ведь Стефан проводил тут немало времени, а порой наезжали и гости.
        - Ну,  - решил шериф,  - по-моему, пора подойти к двери и узнать, есть ли кто дома.
        В голосе его прозвучала неуверенность. Да я и сам чувствовал себя здесь неуверенно, будто нежеланный гость, заявившийся на званый обед, где все приглашенные наперечет. Многие годы неведомые обитатели этого дома трепетно берегли свое право на одиночество - и вдруг врываемся мы, бесцеремонно нарушаем их драгоценное уединение да вдобавок выставляем в качестве повода недавнюю трагедию.
        Шериф протопал по ступеням, остановился перед дверью и постучал. Не дождавшись ответа, начал колотить кулаком - по-моему, чисто рефлекторно; он не хуже моего чувствовал, что тут ни единой души. Не добившись успеха и на этом этапе, большим пальцем нажал на ручку двери, и та легко распахнулась.
        - Эй, есть кто живой?  - просунувшись в двери, позвал шериф и тут же, не дожидаясь ответа, вошел.
        За дверью находилась большая комната. Можно было бы назвать ее гостиной, да только таких больших гостиных я не видел ни разу в жизни. Пожалуй, назову ее салоном - это слово подходит лучше. Обращенные к дороге окна были задернуты плотными шторами, и в комнате царил полумрак. Повсюду в беспорядке стояли стулья и кресла, а у стены напротив окон высился чудовищный камин. Но все это промелькнуло у меня где-то на периферии сознания, ибо мое внимание сразу же поглотил странный объект, стоявший в самом центре салона.
        Шериф неторопливо подался вперед, шаркая ногами, и проворчал:
        - А это еще что за чертовщина?
        Под этим изящным определением выступал прозрачный куб, установленный на платформе примерно в футе от пола. На месте его удерживала рама, вроде бы металлическая. Внутри куба без всякой поддержки располагались зеленые ленточки наподобие тех, которыми размечают границы футбольного поля. Ленты всевозможной длины - от очень коротких до очень длинных - пересекались под разными углами, некоторые даже извивались зигзагами. А среди них были беспорядочно разбросаны светящиеся синие и красные точки.
        Шериф остановился возле куба, пристально глядя внутрь, и негромко спросил:
        - Мистер Пайпер, вы хоть раз видели что-либо эдакое?
        - Ни разу.
        Я присел на корточки и занялся внимательным изучением куба, отыскивая хоть какие-нибудь признаки идущих к светящимся точкам проводов. Никаких проводов не было и в помине. Я потыкал пальцем и ощутил что-то твердое, но не стекло, стекло бы я сразу узнал. Я попробовал в нескольких местах - везде одно и то же.
        - Ну и какие выводы, мистер Торнтон?  - поинтересовался шериф.
        Я не нашел ничего умнее, чем ляпнуть:
        - Это не стекло.
        Внезапно положение одной из синих точек изменилось, но не плавно, а единым скачком, настолько быстро, что уследить просто невозможно. Только что она была здесь и вдруг оказалась в другом месте, в трех или четырех дюймах от прежнего.
        - Ого,  - удивился я,  - да эта чертовщина работает!
        - Наверное, какая-нибудь игра,  - неуверенно пробормотал шериф.
        - Трудно сказать,  - возразил Невилл.  - Нет никаких оснований для определенных умозаключений.
        - Пожалуй. В общем, курьезная штуковина.  - Шериф подошел к окну и начал возиться со шторой.  - Впущу немного света.
        Я не двинулся с места, продолжая наблюдать за точками, но они больше не двигались.
        - Я бы сказал, четыре фута,  - подал голос Невилл.
        - Что четыре фута?
        - Ящик. Куб, четыре на четыре. Каждое ребро - четыре фута.
        - Похоже на то,  - согласился я.
        Шериф наконец раздвинул шторы, и комнату залил дневной свет. Я встал с корточек и огляделся - вид у салона был заброшенный. На полу ковер, повсюду стулья и кресла, диваны и журнальные столики у стен, канделябры с оплывшими свечами, камин, но ни картин на стенах, ни статуэток на каминной доске - вообще никаких мелочей, только мебель.
        - Вид такой,  - заметил Невилл,  - будто переезд так и не закончился.
        - Ладно,  - сказал шериф,  - пора за работу. Давайте поищем хоть какую-нибудь путеводную ниточку: бумаги, квитанции, телефонный справочник - да что угодно! Должны же мы знать, кого уведомить о смерти Стефана.
        На обыск всего дома много времени не потребовалось - все остальные комнаты выглядели такими же запущенными, как салон. Только необходимая мебель, и все. Ни бумажки, ни пуговки - ровным счетом ничего.
        - Невероятно,  - пожал плечами шериф, когда мы вышли на улицу.
        - И что теперь?  - полюбопытствовал я.
        - Узнаю в окружной регистрационной палате имя владельца.
        Домой мы вернулись только к полудню. Я собрался жарить яичницу с беконом и уже выложил бекон на сковородку, когда Невилл остановил меня:
        - Не суетись. Поедим чуть позже. Мне надо тебе кое-что показать.
        Голос его подрагивал от напряжения, и это меня встревожило: за все время нашей дружбы такое случилось впервые.
        - Невилл, в чем проблема?
        - Вот в этом.  - Он сунул руку в карман пиджака, извлек полупрозрачный кубик дюймов четырех высотой и положил его на кухонный стол.  - Погляди-ка внимательно и скажи, что ты об этом думаешь.
        Я поднял кубик и озадаченно взвесил на ладони: он оказался тяжелее, чем я ожидал.
        - Осмотри его,  - подсказал Невилл,  - загляни внутрь. Поднеси к глазам и загляни, иначе ничего не увидишь.
        Вначале я и в самом деле ничего не увидел, но когда поднес кубик к самым глазам, то разглядел в нем что-то вроде сцены древней битвы. Фигурки были крохотные, но выглядели совсем как живые и даже цветом ничуть не отличались от настоящих. Кубик оказался произведением искусства, и тот, кто его изготовил, был истинным мастером своего дела.
        Да притом там заключались не только фигурки воинов, но и пейзаж - битва разыгрывается на плоской равнине, вдали виднеется водная гладь, а чуть правее - холмы.
        - Великолепно,  - восхитился я.  - Где взял?
        - Великолепно?! И больше тебе сказать нечего?
        - Впечатляет, если так тебе более по душе. Но ты не ответил. Где ты это достал?
        - Кубик лежал рядом с телом Стефана. Скорее всего, был у него в кармане пиджака, а медведь разодрал карман.
        Я протянул кубик Невиллу.
        - Непонятно, зачем носить такую вещь при себе.
        - Вот именно! Точно так же подумал и я. И выглядит кубик странно - на пластик не похоже, и стекло тут ни при чем. Ты обратил внимание?
        - Да. А если вдуматься, то и на ощупь он какой-то не такой. Вроде твердый, но ощущения твердой поверхности под пальцами нет. Как у того большого куба в Вигваме.
        - Подумать только,  - сказал Невилл,  - в тот самый момент, когда я столкнулся с человеческой гибелью, когда перед моим потрясенным взором лежал еще не остывший труп, меня вдруг заинтересовал валявшийся рядом кубик. Все-таки какой неожиданной может оказаться реакция на шок! Должно быть, в таких случаях человек бессознательно переключает внимание на какой-нибудь посторонний предмет, не имеющий прямого отношения к причине шока, но и не совсем далекий от нее. Наверное, таким образом подсознание стремится ослабить воздействие нахлынувших разом чересчур сильных потрясений, способных нарушить рассудок. А если осознание происходит мало-помалу, то человек удерживается в норме. Ну, не знаю, я недостаточно хорошо разбираюсь в психологии, чтобы судить об этом, то есть совсем в ней не разбираюсь. Словом, тут кубик, там Стефан, я гляжу на кубик и мне вопреки логике кажется, что кубик гораздо важнее. Впрочем, это можно понять, ведь Стефан все эти годы оставался для меня скорее объектом, нежели субъектом. Он не успел обзавестись в моих глазах личностью - просто некто, способный махнуть рукой издали, не
проронивший за всю свою жизнь почти ни слова. Мы даже носом к носу ни разу не столкнулись.
        Энди, может, это покажется тебе странным, да я и сам чуточку удивлен, потому что до сих пор не разобрался в чувствах, овладевших мною при виде бездыханного тела. Ну, словом, взял я этот кубик - а делать этого все-таки не следовало - и начал вертеть в руках, пытаясь понять, что это за штуковина, и тут заметил, как внутри мелькнуло что-то яркое, поднес к глазам - и увидел то же, что и ты. И с того самого момента для меня не могло быть и речи о возврате кубика на место. Впервые в жизни пережил я такое потрясение. Меня бросило в холодный пот, я затрясся как осиновый лист…
        - Но чего это ради, Невилл? Ну да, это работа мастера, удивительное произведение искусства, но…
        - Ты что, не узнаешь?
        - Что, картинку в кубике? А с какой это стати я должен ее узнать?
        - А с такой, что это фото Марафонской битвы!
        Я невольно охнул:
        - Фото из Марафона?! Да с чего ты взял? Невилл, ты просто рехнулся.
        - Все очень просто: я узнал Марафонскую равнину. Ты разве забыл, что два года назад я провел там три недели на полевых изысканиях? Я там жил, бродил взад-вперед по полю боя, стараясь проникнуться ощущением события, и добился этого. Я пешком прошел всю линию фронта, прошел по пятам удирающих персов. Я пережил эту чертову битву, Энди! Порой, замерев в молчании, я даже различал вопли сражающихся воинов.
        - Но ты назвал эту штуку фотографией! Никакая это не фотография. Еще не сделан такой фотоаппарат, чтобы…
        - Разумеется, но взгляни-ка сюда.  - Он снова вложил кубик мне в руки.  - Посмотри еще раз.
        Я так и сделал.
        - Там что-то не так, как надо. Никакой воды, хотя раньше вдали виднелось какое-то озеро.
        - Это не озеро, а Марафонская бухта. А теперь ты видишь или холмы, или дальний лиман. А битва на месте.
        - Один холм,  - уточнил я,  - и притом не очень высокий. Черт побери, что это за штучки?
        - А теперь переверни и посмотри еще раз.
        - На этот раз вдали болото, что-то вроде заболоченной низинки. И сухое речное русло.
        - Это река Харадра, точнее, два ручья. Летом они пересохли, и в сентябре, во время битвы, их русла были сухими. Ты смотришь в ту сторону, куда удирали персы. Посмотри направо - там сосны.
        - Похоже.
        - Они растут на песчаной полосе между морем и лиманом. Персы вытащили свои корабли на берег, но отсюда их не видно.
        Я положил кубик на стол.
        - Ну и в чем тут юмор?  - Меня начала одолевать злость.  - Что ты пытаешься доказать?
        - Да говорю же, Энди,  - едва ли не с мольбой воскликнул Невилл,  - ничего я не пытаюсь доказать! В этом кубике - фотография Марафонской битвы, состоявшейся почти двадцать пять веков назад. Не знаю, кто и как ее сделал, но абсолютно уверен, что это фото. Ты же знаешь, я не люблю поспешных суждений и пока не добьюсь полной уверенности - не говорю. Я изучил фото гораздо пристальнее, чем ты. Когда ты уехал на «Торговый Пост», я решил не садиться за руль и пройтись до моста пешком - тут всего с полмили пути. Утро было чудное, не грех и прогуляться. Ну вот, а наткнувшись на Стефана, вынужден был вернуться за машиной. И вот тут, повинюсь, решил чуточку подзадержаться. Понимал, что должен ехать на «Торговый Пост», но этот кубик раздразнил мое любопытство. Я догадывался, что это такое, хотя и был не настолько уверен, как теперь. И потом, получасом раньше, получасом позже - для Стефана роли уже не играло. Так что у меня было достаточно времени для изучения фотографии при помощи увеличительного стекла. Погоди-ка.  - Он порылся в кармане и извлек оттуда лупу.  - На, посмотри сам. При увеличении картинка
становится яснее, и эти фигурки - не подделка и не ловкая имитация. Это люди из плоти и крови. Посмотри на выражения их лиц. Обрати внимание, какое обилие деталей.
        Он не соврал - при увеличении детали проступили гораздо отчетливее. Лица воинов оказались вполне человеческими, их бороды не были ни наклеены, ни нарисованы. У одного из греческих гоплитов, разинувшего в крике рот, не хватало переднего зуба, а из ссадины на скуле сбегала струйка крови.
        - Наверняка где-то существует проектор,  - сказал Невилл,  - не знаю, как называется этот аппарат на самом деле… Ставишь кубик в него, и сцена воспроизводится в мельчайших подробностях - будто ты вдруг оказался в пылу сражения. Битва в самом разгаре, остановленная в тот навеки застывший миг, когда сделан снимок…
        - Таких проекторов не бывает,  - возразил я.
        - Равно как и фотоаппаратов подобного рода. Эта фотография не только трехмерна, но и сделана со всех сторон. Посмотри с одной стороны - увидишь море, с другой - увидишь лиман. Поверни на триста шестьдесят градусов - и увидишь вокруг себя именно то, что творилось в тот самый краткий миг, когда она сделана.
        Я положил кубик и лупу на стол и сказал:
        - Послушай, Невилл, ты говорил, что она выпала из кармана Стефана. А теперь ответь, откуда она взялась у него?
        - Не знаю, Энди. Сначала надо понять, кто же такой Стефан. Расскажи, что ты о нем знаешь. Расскажи, что знаешь об остальных посетителях Вигвама.
        - О Стефане я не знаю ровным счетом ничего. То же касается и остальных. Да и ты осведомлен ничуть не более - как, впрочем, и любой из наших знакомых.
        - Ты вспомни, сколько времени потратил шериф, но не нашел ничего - ни портмоне, ни клочка бумажки. А как же можно жить без карточки социального страхования? Пусть у человека нет других документов, удостоверяющих его личность, но…
        - Может, он не хотел, чтобы его личность удостоверяли, и потому не носил с собой ничего такого.
        - Мне в голову пришло то же самое. А как быть с Вигвамом? Там-то ведь тоже не было никаких документов.
        До этого я стоял у стола, но тут я сел.
        - Ну так, может, настала пора выложить наши предположения на сей счет? Если кубик действительно является фотоснимком, то это означает, что некто, обладающий более совершенной техникой, чем мы, отправился в прошлое и сфотографировал битву. Дойти до нас из той эпохи фото не могло - во времена Марафонской битвы даже самая примитивная фотография никому и не снилась. И нашему современнику снимок в кубике не по плечу. Итак, напрашивается два вывода: имеется возможность путешествий во времени, и путешествие это осуществил некто из будущего, когда развитие техники сделало трехмерную фотографию обычным делом.
        - Вот тебе и ответ, Энди,  - кивнул Невилл.  - Но ни один пребывающий в здравом уме физик и мысли не допустит, что путешествия во времени осуществимы. Да если они и станут в будущем возможны - что путешественникам делать в нашем времени? Тут нет для них ничего привлекательного.
        - Здесь у них тайное укрытие,  - предположил я.  - Сорок лет назад, когда Вигвам строился, в этих холмах было довольно безлюдно.
        - Меня вот что приводит в недоумение - запустение в Вигваме. Если бы ты путешествовал во времени, то наверняка привозил бы домой какие-нибудь находки, чтобы украсить ими каминную полку.
        - Быть может, это лишь временное убежище, где можно порой переждать денек-другой.
        Невилл потянулся за кубиком и увеличительным стеклом.
        - И еще одно мне не дает покоя: я должен был отдать находку шерифу.
        - Чего это ради?  - удивился я.  - Он и так в полнейшем недоумении, а это запутало бы его еще больше.
        - Но ведь это вещественное доказательство.
        - Доказательство чего, черт побери?! Это же не убийство! Причина смерти Стефана совершенно очевидна, в ней нет ничего загадочного, так что и доказывать нечего.
        - Значит, ты не станешь винить меня за желание оставить кубик у себя? Я понимаю, что это не моя вещь и прав у меня на нее никаких.
        - Если хочешь знать, то у тебя больше прав на этот снимок, чем у всех остальных. Четыре публикации в «Эллинистическом научном вестнике», и все о Марафонской битве…
        - Только три. Еще одна касалась доисторической Дунайской магистрали - некоторые найденные там бронзовые изделия имеют отношение к Трое. Порой я даже жалею об этой статье - по-моему, я залез в чужую область.  - Он сунул кубик в карман.  - Ну, мне пора - хочу попасть в университет до сумерек. В моей картотеке сотни цветных слайдов, сделанных на Марафонской равнине; хочу провести сравнительный анализ, а заодно рассмотреть снимок с большим увеличением, чем позволяет лупа.  - Он помедлил.  - Энди, не хочешь составить компанию? Вернемся через несколько дней.
        - Надо браться за работу,  - покачал я головой.  - Если я не напишу эту проклятую книгу и на этот раз, то не напишу ее никогда.
        Невилл зашел в свою спальню и вернулся с портфелем.
        Остановившись на пороге хижины, я взглядом проводил его удаляющуюся машину. Сегодня Невилл проведет ночь без сна, потому что, едва переступив порог кабинета, набросится на свое марафонское фото. Удивительно, как быстро я привык к мысли, что этот кубик - фотографическое изображение Марафонской битвы. Я не мог не поверить Невиллу. Кому ж еще судить, как не ему,  - во всем мире едва сыщется полдюжины таких специалистов по персидской военной кампании 490 года до нашей эры, как Невилл Пайпер. Раз уж он сказал «Марафон» - значит, Марафон, и нечего перечить.
        Я вышел на крыльцо и уселся в кресло, глядя на раскинувшиеся со всех сторон холмы. Конечно, мне не следовало сидеть без дела - черновики и недописанные главы уже наполнили не только портфель, но и коробку из-под виски. Часть материала набросана весьма вчерне, но часть нуждается лишь в доработке и окончательной отделке. У меня в запасе целая пачка чистой бумаги, пишущая машинка почищена и смазана, а я сижу на крыльце и глазею в пространство.
        Я никак не мог заставить себя сесть за работу: все не выходила из головы участь Стефана и остальное тоже - и его пустые карманы, и кубик, и запустение в Вигваме, где не нашлось ничего, кроме той невероятной конструкции, которую шериф счел своеобразной игрой. Я был совершенно уверен, что это не игра, но, убей меня бог, не сказал бы, что это такое.
        И вот я сидел, тупо уставившись в никуда, пытаясь собрать воедино фрагменты этой головоломки. Мне лень было пошевельнуться. Погрузившись в раздумья, я вполуха слушал шелест сосен на ветру, пронзительный стрекот вспугнутого бурундука, визгливые вопли сойки.
        А потом до моего слуха донесся еще один звук - отдаленный рокот мотора, с каждой секундой становившийся громче и громче: полуденный рейс «Стремительной Гусыни», направлявшейся на север после остановки в Сосновой Излучине. Я покинул кресло и спустился во двор, ожидая, когда самолет покажется над вершинами деревьев. Самолет наконец показался, но летел ниже обычного, и я подумал было, что он не в порядке, но, помимо небольшой высоты полета, все выглядело вполне нормально. Самолет просто летел по горизонтали или понемногу набирал высоту, но только под таким углом, что это было незаметно. А затем, когда он уже летел прямо надо мной, произошло что-то необычное - самолет вдруг вошел в крен, завалившись на одно крыло, при этом мне показалось, что он довольно явно содрогнулся. Накренившись, он завихлял из стороны в сторону и вроде бы начал терять высоту, но над самыми вершинами деревьев выправился и снова начал подъем.
        Все произошло настолько быстро, что я ничего толком не разглядел, однако у меня сложилось впечатление, что он на что-то наткнулся - хотя на что можно наткнуться в полете? Я где-то читал, что порой авиакатастрофы случаются от столкновения с птичьими стаями, но там было написано, что это почти всегда происходит над взлетно-посадочными полосами. И хотя «Стремительная Гусыня» летела ниже обычного, для птиц она все равно находилась слишком высоко.
        Я поглядел вниз, а потом бросил взгляд вверх, уж и не помню почему - наверное, просто так,  - и тут же увидел в небе над собой черную точку. Она увеличивалась прямо на глазах: должно быть, какой-то предмет кувырком падал мне на голову. Он выглядел точь-в-точь как чемодан, и я даже подумал, что с самолета вывалился чей-то багаж. Но потом мне пришло в голову, что вышвырнуть чемодан в полете почти невозможно, а если бы открылся багажный люк, то падающих предметов было бы гораздо больше.
        Теперь эти рассуждения кажутся нелепостью, но когда я смотрел на кувыркающуюся в воздухе штуковину, то ничего нелепого в них не находил.
        В первый момент мне показалось, что она свалится прямо мне на голову, и я даже отступил на пару шагов, но потом разобрал, что точка падения будет находиться ниже по склону.
        Эта штуковина рухнула, по пути обломав ветки клена, на землю с глухим звуком. За несколько секунд до падения я все-таки разглядел, что это не багаж. Сразу не разберешь, что именно, но по виду она напоминала седло. Я просто не поверил своим глазам: если уж зашла речь о падающих с неба предметах, то седло будет стоять в списке последним.
        Услышав звук падения, я ринулся вниз по склону и там, в сухом овражке у дороги, нашел его. Это действительно оказалось седло, хотя и не похожее ни на одно из виденных мною прежде. Зато стремена и сиденье были на своем месте, а спереди возвышалось что-то вроде луки. Седло чуточку поцарапалось, но почти не пострадало при падении на толстый слой опавшей листвы. В луке - или как ее там - красовалась глубокая вмятина.
        Седло оказалось довольно тяжелым, но я кое-как закинул его на плечо и с пыхтением начал карабкаться обратно к хижине. Там я сбросил его на крыльцо и сам повалился сверху, чтобы отдышаться. Придя немного в себя, я осмотрел находку - никакого сомнения, это именно седло. Сиденье просторное и удобное, длина стремян вполне соответствует росту нормального человека. Лука несколько превосходила размер луки обычного седла, особенно в ширину, а на ее плоской макушке виднелось что-то наподобие кнопок управления. По форме же лука напоминала продолговатую коробку. Сиденье покрывала высококачественная плотная кожа, а под ней прощупывалось что-то твердое - наверное, металл; но в обивке я не обнаружил ни единой прорехи, так что проверить это предположение было невозможно. Спереди к луке были приторочены две закрытые седельные сумки.
        Я присел на корточки рядом с седлом; руки у меня так и чесались открыть сумки, но я отложил это на потом, стараясь отогнать внезапную мысль - не то чтобы я вовсе хотел от нее избавиться или проигнорировать, но надо было дать ей немного оформиться.
        «Давай рассуждать логично,  - твердил я себе.  - Для начала изложим имеющиеся факты. Во-первых, имеется седло, это факт,  - его можно осмотреть и пощупать. Далее, оно свалилось прямо с неба, и это тоже факт,  - я сам видел, как оно падает. Свалилось оно после довольно своеобразного маневра “Стремительной Гусыни” - лучше назовем это наблюдением, нежели фактом».
        Все казалось совершенно очевидным: седло болталось в небе, и на него напоролась пролетавшая мимо «Стремительная Гусыня». В результате столкновения седло свалилось с небес на землю. Но тут я себе напомнил, что последнее утверждение может оказаться довольно спорным. Седло наверняка свалилось с небес, но вовсе не обязательно, что причиной падения был самолет. Разумеется, вероятность велика, но и только.
        Вопросы в моем сознании так и роились, а вслед за ними напрашивались ответы, но я отодвинул и те и другие на задний план и занялся осмотром седельных сумок. С виду они были совершенно пусты, но это еще ничего не означало. Было бы хоть что-то - мне многого и не требуется, хоть какую-нибудь зацепку. Зацепку, которая бы чем-то подтвердила пульсирующий в моем мозгу один грандиозный ответ.
        Я глубоко вздохнул и открыл первую сумку - ничего. Во второй тоже. Пусто, как раньше в карманах у Стефана и в комнатах Вигвама.
        Я встал, на подгибающихся ногах дотащился до кресла и рухнул в него, стараясь не глядеть в сторону лежавшего на полу седла.
        Неужели это машина времени, портативная машина времени?  - рокотало в моем мозгу. Садишься в седло, возносишься в воздух, а там включаешь его и оказываешься в любом времени, где только пожелаешь. Но, черт его дери, такое невозможно! Даже если закрыть глаза на неосуществимость путешествий во времени, имеется еще дюжина очевидных возражений. Даже просто думать об этом - и то безумие. «Но скажи-ка,  - с издевкой не унималась какая-то иррациональная часть моего сознания, о которой я даже не подозревал,  - скажи-ка тогда, откуда в небе взялось седло?»
        Я опустился на четвереньки и занялся тщательным, дюйм за дюймом, осмотром седла - вероятно, в надежде наткнуться на табличку вроде «Техасская кожевенно-седельная корпорация, Хьюстон» или какую-нибудь иную зацепку - но не нашел ничего. Не было ни тиснения, ни ярлыка, указывающего на происхождение седла. Чувствуя, как мурашки бегают по коже, я подхватил седло, затащил его в хижину, швырнул в своей спальне на дно одежного шкафа и поскорее захлопнул дверь. Затем, уже на полдороге к крыльцу, вернулся к шкафу и набросил на седло ради маскировки пару старых брюк и свитер. Потом вернулся на крыльцо и сел в кресло, прекрасно понимая, что должен браться за книгу, но не находя в себе сил на это. Попытался понаблюдать за птицами, бурундуками и прочей лесной мелочью, но не проникся к ним особым интересом. Рыбалка меня тоже не привлекала. Какое-то время спустя я приготовил яичницу с беконом, поел и снова вернулся на крыльцо.
        Часа в три заехал шериф.
        - Все впустую,  - сообщил он, поднимаясь на крыльцо и усаживаясь рядом.  - Я поднял сведения: Вигвам принадлежит чикагской юридической фирме. Документы у них, налоги платят тоже они, наверное, и владеют Вигвамом они же. Я позвонил туда и наткнулся на автоответчик. Подумать только: автоответчик в полвторого дня! С чего бы это адвокатской конторе прибегать к услугам автоответчика в такое время? Не могли же они все уйти в суд или одновременно отправиться в отпуск. Ну даже если так - хоть секретарша-то должна была остаться, чтобы отвечать на звонки!
        - Может, в этой фирме только один владелец, он же и работник.
        - Не похоже,  - хмыкнул шериф.  - Она называется «Джексон, Смит, Дилл, Хоэн и Эклюнд». Девице на автоответчике потребовалось добрых полминуты, чтобы изречь это. Она прямо пропела его - должно быть, иначе подобное название никак не одолеть. Кстати, а где Пайпер?
        - Ему пришлось вернуться в университет.
        - Он не говорил, что намерен вернуться.
        - Просто к слову не пришлось. Он знал, что придется вернуться, уже несколько дней назад. А что, не следовало?
        - Да нет, почему же. Насчет гибели Стефана нет никаких сомнений. А вы, случаем, не помните его фамилии?
        - Никогда и не знал.
        - Ну, тогда вроде все. Немного не по себе оказаться с трупом на руках, когда даже не знаешь его фамилии, тем более что он прожил здесь столько лет. Я заехал по пути в Вигвам - там по-прежнему никого.
        Шериф провел у меня еще около часа. По его поведению было заметно, как ему не хочется возвращаться в поселок, в опостылевший кабинет. Мы поболтали о рыбалке, и он пообещал на днях заехать и порыбачить со мной на пару в Оленебойном ручье. Еще мы говорили о тетеревах: я сказал, что в этом году их порядком, и мы предались воспоминаниям о прежних деньках, когда на холмах еще рос женьшень. Наконец шериф распрощался и уехал.
        Я прослушал по радио сперва шестичасовые, а потом десятичасовые новости, но о столкновении «Стремительной Гусыни» с неизвестным объектом при вылете из Сосновой Излучины ничего сказано не было. Потом я отправился в постель, без особой надежды уснуть - возбуждение все еще не покидало меня,  - но уснул почти тотчас же: день выдался нелегкий, и я чувствовал себя выжатым как лимон.
        После завтрака я решил двинуться на рыбалку. На мосту через Оленебойный ручей стояла женщина. Проезжая мимо Вигвама, я пристально его осмотрел - дом по-прежнему казался заброшенным, но женщину я видел впервые и тут же решил, что эта костлявая блондинка из числа посетителей Вигвама. Одета она была в ярко-желтые шорты и узенький желтый лифчик, который, впрочем, прекрасно справлялся со своей ролью, потому что прикрывать там было почти нечего. Волосы ее были зачесаны назад, падая на плечи небольшим конским хвостиком. Прислонившись к перилам, женщина смотрела в омут. Когда я остановил машину за поворотом и пошел в ее сторону, она обернулась. Лицо оказалось таким же костлявым, как и фигура,  - скулы и подбородок едва не протыкали кожу, так что лицо казалось чуть ли не заостренным.
        - Это здесь вы его нашли?  - с ходу спросила она.
        - Это не я его нашел, но лежал он действительно здесь, практически под мостом.
        - Стефан был дурак.
        - Я его не знал,  - ответил я, удивляясь ее тону. В конце концов, он ведь покойник.  - Вы с ним дружили?
        - Он ни с кем не дружил, весь отдался своему дурацкому хобби.
        - Ни одно хобби не бывает дурацким, если что-нибудь дает человеку. Один мой знакомый собирает спичечные этикетки.  - Нет у меня таких знакомых, но я подумал, что это неплохой пример бессмысленного хобби.
        - У него что-нибудь было? Лежало что-нибудь в его карманах?
        Как ни странно прозвучал этот вопрос, я все-таки ответил:
        - Ничего, никаких документов. Неизвестно даже, кто он такой.
        - Нет, почему же, очень даже известно,  - возразила она.  - Все знают, что он Стефан. Больше никто ничего не знает, да больше и незачем знать.
        Позади послышались шаги, и я резко обернулся: к нам подходил мужчина.
        - Анжела, ты же знаешь, тебе не следует быть здесь. Что с тобой творится? Ты опять пьяна? Тебя же предупреждали, что пора с этим кончать.  - Он повернулся ко мне.  - Прошу прощения, она вас, верно, потревожила.
        - Ни в малейшей степени,  - отозвался я.  - Мы просто беседовали, и притом о весьма любопытных вещах.
        Он был чуть ниже меня ростом и, наверное, чуть тяжелее. Круглое розовощекое лицо обрамляли коротко подстриженные волосы. Довершали картину клетчатая ковбойка, синие джинсы и тяжелые рабочие ботинки.
        - Мы говорили о Стефане,  - подала голос женщина, явно стремясь смутить его и радуясь такой возможности.  - О Стефане и его дурацком хобби.
        - Но вам-то что до его хобби?  - повернулся клетчатый ко мне.
        - Очень даже многое. Оно кажется мне весьма любопытным.
        - Пошли в дом,  - приказал он Анжеле.
        Она сошла с моста, остановилась рядом с ним и посмотрела на меня:
        - Увидимся.
        - Надеюсь,  - откликнулся я, но не успел ничего добавить, как мужчина ухватил Анжелу за руку, развернул на месте и повлек по направлению к Вигваму, даже не попрощавшись.
        Многое из их перепалки осталось для меня непонятным, хотя я и догадывался, что все вертится вокруг хобби Стефана; быть может, кубическая фотография оно самое и есть? Похоже, что моя догадка верна, однако Анжела назвала хобби дурацким, а сфотографировать Марафонскую битву - идея отнюдь не дурацкая.
        Да, о многом бы мне хотелось с ними переговорить! Как и откуда они узнали о смерти Стефана, как и откуда попали в Вигвам? Обычно посетители Вигвама прилетали в Сосновую Излучину, а Стефан заезжал за ними на «Кадиллаке». Должно быть, на этот раз они наняли машину - да и потом, какое это имеет значение? Если подумать, то никто не видел, как Стефан встречает гостей в Сосновой Излучине; мы просто негласно это подразумевали. Я ломал голову над этим, одновременно чувствуя отвращение к себе за то, что интересуюсь подобными глупостями; пожалуй, становлюсь таким же любопытным пронырой, как Дора.
        Вытащив и собрав спиннинг, я натянул болотные сапоги и спустился к омуту под мостом.
        В этом омуте водится крупная форель, но я никак не мог настроиться на рыбалку, потому что мысли о трупе Стефана, лежавшем вчера на берегу, не выходили из головы. Время от времени я непроизвольно бросал взгляды через плечо на место, где он находился.
        В конце концов я покинул омут и побрел вдоль ручья - на мелких участках прямо по воде, а в местах поглубже выбираясь на берег. Покинув сцену вчерашней трагедии, я смог сосредоточиться на деле и сумел на быстринке у небольшой заводи подцепить порядочный экземпляр речной форели, но не успел вовремя подсечь, когда еще одна крупная рыбина - наверное, радужная - яростно метнулась из-под берега. Второй заброс по той же траектории ничего не дал - должно быть, во время первой поклевки рыба ощутила крючок и вовсе не хотела испытать его на себе. Я забрасывал удочку еще и еще, но клева больше не было. Спустившись по ручью на несколько сотен футов, я наконец подцепил одну - чуть больше предыдущей.
        Выбравшись на берег и усевшись на трухлявую колоду, я начал раздумывать, стоит ли продолжать рыбалку, пусть и не очень удачную, но принесшую рыбину. Для ужина этого достаточно, а в хижине на столе ждет книга о докембрии. Уходить не хотелось. Я бы еще побыл здесь - не столько ради рыбалки, сколько ради того, чтобы держаться подальше от дома и от ожидающей там работы. Вот тут-то я и усомнился, что когда-нибудь допишу эту книгу, что вообще хочу ее написать. Черт побери, из-за нее мне дали академический отпуск, и довести дело до конца просто необходимо, но я продолжал предаваться жалобным раздумьям, не в силах тронуться с места.
        Потом мне вспомнилась найденная Невиллом полянка венериных башмачков; надо будет взглянуть на них по пути. Конечно, мне это вовсе ни к чему, но еще несколько дней - и венерины башмачки отцветут, и тогда на них уже не посмотришь. Но я просто продолжал сидеть, не двигаясь с места,  - во-первых, весьма смутно представляя, где венерины башмачки растут; судя по словам Невилла, найти их довольно легко. Однако я оставался, где был.
        Потом я гадал, что заставляло меня сидеть на этой трухлявой колоде - ведь я мог продолжить рыбалку, вернуться в машину или отправиться искать венерины башмачки, но не стал. И вот в результате пишу этот отчет, когда должен работать над книгой.
        Прежде чем я продолжу, следует пояснить, что Оленебойный ручей расположен в глубоком, поросшем лесом овраге в ложбине между двумя круто смыкающимися холмами. Русло ручья пролегло в песчанике, но чуть выше находятся пласты известняка, хотя чаще всего деревья скрывают их от взора.
        По ту сторону ручья какая-то зверушка шелестела прошлогодней листвой, я посмотрел туда и через несколько секунд разглядел затеявшую этот переполох белку. Белка рылась и принюхивалась, видимо, в надежде отыскать завалявшийся с осени орех, но, почувствовав мой взгляд, в панике заскакала вверх по холму и, резко вильнув вправо, заскочила под нависающий наподобие пещерки каменный козырек. Таких пещерок среди холмов множество; они возникают вследствие эрозии вкраплений мягких пород, над которыми образуют крышу более твердые пласты.
        Я спокойно смотрел на эту пещерку, и через несколько минут белка выглянула снова. Посидела, вытянувшись столбиком и озираясь, а затем снова рванула вверх по склону, по сырой земле над пещеркой, где недавние дожди смыли часть грунта.
        Я проводил зверька взглядом и тут чуть выше по холму углядел нечто необычайное. Мои глаза сразу же отметили и зафиксировали это, но до сознания образ докатился с задержкой: из земли торчал конец бревна, точнее, даже концы двух бревен, и над верхним из них почва немного ввалилась, а над углублением виднелся очередной известняковый козырек.
        Я буквально окаменел. Мое сознание бунтовало против возможности чего-то подобного; скорее всего, это не в меру разыгравшееся воображение. Но в памяти грохотали слова, сказанные Хемфри Хаймором лишь вчера: «Они заложили устье пещеры бревнами и забросали их землей, чтобы спрятать рудник от чужих глаз».
        «Безумец,  - твердил я себе,  - законченный шизик, точь-в-точь как Хемфри. Невозможно, сидя на трухлявой колоде, вдруг взять да и открыть легендарный рудник». Но как я ни старался отогнать эту мысль, она не отступала.
        Чтобы заняться хоть чем-нибудь, я сложил спиннинг и сунул катушку в карман. «Все очень просто,  - повторял я,  - давным-давно свалилась пара деревьев, и со временем их занесло землей и листьями». Однако чем больше я на них смотрел, тем менее вероятным представлялось подобное предположение. Хотя бревна были достаточно далеко, мне казалось, что я могу разглядеть следы топора на их комлях.
        Чтобы покончить с неопределенностью, я перешел ручей и начал взбираться наверх. Продвижение шло медленно - склон был очень крут, и мне пришлось хвататься за траву и кусты, чтобы облегчить восхождение. Добравшись до пещерки, где пряталась белка, я остановился, чтобы отдышаться. Пещерка оказалась несколько больше, чем казалось снизу: груда старых листьев частично загораживала вход, отчего он и казался менее широким. Ровное дно было испещрено белыми пятнами птичьего помета и старыми перьями. Должно быть, это укрытие столетиями давало приют хохлатому тетереву или перепелу; впрочем, перепелов теперь практически не стало. У дальнего края пещерки была небольшая осыпь, по виду совсем свежая; через несколько лет произойдет еще один обвал, и пещерки не станет. Бедный тетерев, он лишится такого чудесного укрытия от ветра и непогоды.
        Отдышавшись, я вновь двинулся вверх, добрался до бревен и опустился рядом с ними на колени. Да, никаких сомнений, это рудник. Мокрая от недавних дождей древесина совсем прогнила, но на их торцах до сих пор виднелись следы топора. Не в силах поверить собственным глазам, я провел по ним рукой - и вот, пока я водил ладонью туда-сюда по гнилому бревну, что-то вдруг затикало.
        У меня внутри все похолодело, я сжался и закостенел, будто ожидал удара по голове, хотя в самом звуке ничего угрожающего не чувствовалось; наоборот, тиканье казалось довольно мягким, прямо-таки дружеским, но здесь ему явно было не место. Теперь развеялись последние сомнения: я нашел тот самый рудник, ведь именно тиканье ввергло в ужас и прогнало рудокопов.
        Я поднялся, на мгновение ощутив овладевшее мной неразумное, но могучее желание бегом броситься вниз, чтобы оказаться как можно дальше от этой тикающей штуковины. Желание не уходило, но я сумел с ним совладать, постепенно приходя в чувство. А затем я погнал себя, погнал в самом буквальном смысле, заставляя ноги передвигаться вопреки оцепенению, подгоняя их сознательным усилием,  - на несколько футов вверх, к углублению в почве повыше бревен. Углубление оказалось не таким уж маленьким, и я опустился на колени, чтобы обследовать его. Дна видно не было. Опустив лицо в отверстие, я ощутил неземную темноту и холод; пещера находилась прямо у меня под ногами, а из отверстия неслась отчаянная, возбужденная трещотка щелчков.
        - Ладно тебе, ладно,  - сказал я,  - успокойся. Я за тобой вернусь.
        Не знаю, зачем я это сказал,  - слова вырвались как-то сами собой, словно контроль над ситуацией взяла какая-то обособленная часть моего мозга и ответила возбужденно тикавшей и щелкавшей штуковине.
        Я выпрямился. День был жарким, но меня бил озноб. Потребуется лопата, какой-нибудь лом - отверстие придется увеличивать - и, конечно, фонарик.
        Едва я отошел, как щелчки участились, будто пленник пещеры умолял меня не покидать его.
        - Все в порядке, я вернусь, обещаю.
        Не прошло и часа, как я вернулся с лопатой, фонарем, своим геологическим молотком и бухтой веревки. Не найдя ничего похожего на лом, я прихватил кирку, которой мы с Невиллом долбили ямы для свай фундамента хижины.
        Едва я ступил на склон холма, как штуковина в пещере застрекотала, но на этот раз как-то удовлетворенно, будто радовалась моему возвращению. За время отсутствия я изрядно поспорил с собой на ее счет. «Ты ведешь себя как полный дурак,  - твердил я.  - Ты позволил себе влипнуть, поверить в невероятную фантазию, которой и на свете-то нет. Когда ты действовал в порыве бездумного чувства, под впечатлением момента, это еще можно было простить - шок и никакого здравого смысла. Но теперь-то пора порассуждать взвешенно! Есть время пораскинуть умом, и теперь совершенно очевидно, что в пещере не может таиться живое существо, обладающее личностью. Тот, кто там тикал больше века назад и тикает по сей день, не может пережить столько лет. Это либо механизм, либо легко объяснимый природный феномен. Стоит найти причину, и будешь поражен, как не додумался до этого сразу же».
        Следует признать, что пока я костерил себя подобным образом, то как-то не вдумывался в промелькнувшую мимоходом идею насчет механизма. Должно быть, я просто уклонялся от напрашивающихся следом вопросов: где, кто и с какой целью сделал этот механизм и как тот оказался в пещере?
        Словом, я решил, что надо убрать бревна, увеличить вход, спуститься в пещеру и посмотреть на все собственными глазами. Не обошлось, конечно, и без страха, но у меня было право на страх. Подумывал я и о том, чтобы позвать с собой Хемфри (вот у кого полное право присутствовать там), шерифа или даже того ублюдка из Вигвама, но не решился, с удивлением отметив, что хочу сохранить дело в секрете. Должно быть, боялся оказаться в дураках и стать посмешищем всей округи.
        Итак, я занялся делом: немного раскопал землю вокруг бревен, вогнал между ними острие кирки и навалился на нее. Нижнее бревно поддалось неожиданно легко, так что я обхватил его руками и вытащил. А вытянуть верхнее было уже делом техники. Под вторым бревном виднелось третье, но оно не стоило усилий: вход и так стал достаточно широким.
        Посветив фонариком в пещеру, я увидел, что ее пол всего в трех футах.
        Тиканье продолжалось и во время моей работы, но я не обращал внимания. Должно быть, просто привык, а может, сознательно старался игнорировать его.
        Я бросил кирку и лопату в пещеру, а затем скользнул следом. Приземлившись, осветил пещеру изнутри и был удивлен тем, что она оказалась довольно тесной - футов десять в ширину, примерно половину этого в длину, а над головой оставалось не более трех футов пространства. Здесь было сухо: пещера располагалась достаточно высоко, а склон довольно крут, так что вода сбегала к ручью, не просачиваясь внутрь.
        Направленный в глубь пещеры луч фонарика высветил следы разработок, затеянных рудокопами более века назад. У стены громоздились две кучи обломков тонкослойного известняка.
        Тиканье доносилось из глубины пещеры, и я осторожно, шаг за шагом двинулся туда, ощущая, как шевелятся волосы на голове. Эта штуковина оказалась в самой глубине - торчала из взломанного рудокопами пласта камня. Стоило мне ее увидеть, как я невольно осел на пол пещеры и уставился на находку. Отвага покидала меня.
        Собственно говоря, бояться было нечего - эта штука была неживой; грубо говоря, просто механизм, закованный в скале и видневшийся лишь частично.
        Снаружи выступало что-то вроде тупого конца цилиндра дюйма четыре в диаметре, а окружали его иззубренные края трещины, вскрывшейся, когда рудокопы потревожили пласт камня, в котором покоился цилиндр.
        Вот в том-то и загвоздка - он врос в камень!
        Торец цилиндра все тикал.
        - Да заткнись ты!  - буркнул я в сердцах, чувствуя не только страх, но и досаду. Кто-то меня разыгрывает, но кто - мне нипочем не догадаться.
        Снаружи послышался шорох осыпающихся камней и земли - у входа в пещеру кто-то стоял…
        - Какого черта вы меня выслеживаете?  - воскликнул я.
        - Простите, что напугал,  - отозвался некто.  - Поверьте, я не хотел, но мне кажется, что вы нашли предмет наших розысков.
        Голос показался знакомым, и я сразу узнал гостя - это был мужчина, приходивший из Вигвама, чтобы увести женщину по имени Анжела.
        - Ах, да это вы,  - с нескрываемым неудовольствием протянул я.
        - Торнтон, давайте договоримся. Нам нужна ваша находка.
        Он прошел через пещеру и остановился передо мной. Цилиндр несколько раз возбужденно щелкнул и затих.
        - Дайте-ка взглянуть,  - попросил незнакомец, присаживаясь рядом на корточки.
        Я вновь направил фонарик на стену, и торец цилиндра засверкал в его луче.
        - Имя-то у вас есть?  - поинтересовался я.
        - Разумеется. Меня зовут Чарльз.
        - Лады, Чарльз. Значит, штуковина вам нужна. Для начала вы мне расскажете, что это такое, но будьте чертовски аккуратны, если решите соврать. Со своей стороны могу вам поведать, что она вросла в камень. Видите? Это значит, что известняк оседал прямо на нее. Вы понимаете, что из этого следует?
        Он сглотнул, но не ответил.
        - Ладно, я вам скажу, хоть вы и не поверите. Перед вами известняк, образовавшийся на дне Ордовикского моря четыреста миллионов лет назад, а это значит, что и находке примерно столько же. Она упала в море, когда известняк формировался, и была заточена в нем. А теперь говорите, что это.
        Но он не ответил на вопрос, решив зайти с другой стороны.
        - Вы знаете, кто мы такие?
        - Представляю.
        - И не станете об этом распространяться?
        - Вряд ли. Начать хотя бы с того, что мне никто не поверит.
        - Значит, запираться бессмысленно.
        - Абсолютно. Видите ли, седло у меня, а Марафонское фото - у Невилла.
        - Какое фото?
        - Марафонское. Марафон - место битвы, состоявшейся почти две с половиной тысячи лет назад. Фото выпало из кармана Стефана, и Невилл нашел его, когда наткнулся на тело.
        - Вот оно, значит, как…
        - Да, именно так, и если вы считаете, что можете прийти и требовать мою находку…
        - Да нет, никто ее у вас не требует, никто не отбирает. Мы выше этого. Видите ли, мы цивилизованные люди.
        - Ага, еще как цивилизованные!
        - Послушайте,  - чуть ли не с мольбой воскликнул он,  - мне нет смысла таиться. Был такой народ - вы говорите, четыреста миллионов лет назад - значит, тогда они и жили…
        - Какой еще народ? Четыреста миллионов лет назад не было никаких народов.
        - Да не здесь, не на Земле, а на другой планете.
        - А вы откуда знаете?
        - Мы нашли эту планету.
        - Мы? Кто это «мы»?
        - Я, Анжела, Стефан, другие такие же. Остатки человечества. Но Стефан был на нас не похож. Он был атавистическим типом.
        - Вы несете какую-то чушь! Выходит, вы из будущего?
        Это безумие. Безумие - задавать подобные вопросы таким тоном, словно речь идет о чем-то вполне заурядном.
        - Да,  - подтвердил он.  - Мы из другого мира. Вы бы не узнали ни его, ни людей в нем.
        - Я узнаю вас. Вы точно такой же, как и другие, и ничем не отличаетесь от остальных моих знакомых.
        Он взглянул с видом величайшего снисхождения.
        - Торнтон, подумайте: вот если бы вы отправились во времена варваров, неужто оделись бы в пиджак и брюки? И стали бы говорить на английском языке двадцатого столетия?
        - Да нет, конечно. Я бы закутался в волчью шкуру и изучил бы… Ах, ну да, так и есть - варварский язык.
        - Термин чисто условный. Если я вас оскорбил…
        - Ни в малейшей степени,  - ответил я, стараясь сохранять объективность. Если он действительно сильно отдален от нас во времени, то я могу казаться ему варваром.  - Вы рассказывали о найденной планете.
        - Она сгорела - ее солнце стало Новой. Вся вода испарилась, почва обратилась в золу и прах. Так вы говорите, полмиллиарда лет?
        - Почти.
        - Вполне возможно. Теперь звезда стала белым карликом, времени было вполне достаточно. На планете жили разумные существа. Мы нашли…
        - Вы имеете в виду себя лично? Вы видели эту планету…
        - Нет, не я,  - покачал он головой.  - Никто из моих современников ее не видел. Это было тысячу лет назад.
        - За тысячу лет могло случиться многое…
        - Да, разумеется. За тысячу лет многое забылось. Многое - но не это. Это мы помним хорошо, это не миф. Видите ли, за все время полетов в космос это единственный встреченный нами след разума. На этой планете были города - пусть не совсем города, но постройки были. Разумеется, не уцелело ничего, кроме камней, из которых они были выстроены. Камни по-прежнему уложены друг на друга, как в день постройки. Естественно, не обошлось без разрушений - вероятно, следствие землетрясений. Никакого выветривания - там больше нет ветров: вместе с водой исчезла и атмосфера.
        - Ближе к делу,  - грубо оборвал я,  - все это, разумеется, чудесно и весьма увлекательно…
        - Вы мне не верите?
        - Пока не знаю. Продолжайте…
        - Сами понимаете, люди исследовали руины весьма тщательно и с большим вниманием. До какого-то момента результаты не обнадеживали - руины почти ничего не могли поведать. А потом наконец отыскали резной камень…
        - Как это?
        - Ну, камень-послание. Плиту, на которой высечено обращение в будущее.
        - Только не говорите, что нашли камень и тут же прочли послание.
        - Там не было слов или символов, только рисунки. У вас есть подходящее слово - что-то вроде смешных рисунков.
        - Комиксы,  - подсказал я.
        - Вот именно, комиксы. В комиксах была поведана история. Народ этой планеты знал, что их звезда станет Новой. Они уже летали к звездам, но еще не были в состоянии переселить всех жителей планеты. Но что хуже, они не сумели найти пригодную для жизни планету. По-моему, они были очень похожи на нас, их жизнь основывалась на тех же соединениях - кислород и углерод. Но внешне выглядели не так, как мы, они были насекомыми - многоногие и многорукие. Вероятно, во многих отношениях они были приспособлены намного лучше нас. Они понимали, что с ними покончено, пусть и не со всеми до единого. Вероятно, они еще надеялись отыскать пригодную для жизни планету, чтобы выжили хоть немногие. Сохранилось хотя бы семя вида - если бы повезло. Но лишь семя, а не цивилизация. Культура погибла бы. Оказавшись на другой планете, где выживание становится проблемой, сохранить культуру невозможно. Культура была бы забыта, и немногие выжившие утратили бы достояние тысячелетий ее развития. А им казалось важным сохранить хотя бы основы своей культуры, чтобы она не исчезла бесследно для остальных обитателей галактики. Они стояли
перед угрозой культурной смерти. Вы можете представить, насколько ужасна подобная перспектива?
        - Как и любая смерть. Смерть есть смерть - будто кто-то выключил свет.
        - Не совсем. Культурная смерть несколько отличается от остальных видов смерти. Мы боимся не самой гибели, а утраты личности. Страх, что тебя вычеркнут из памяти. Многие люди спокойно встречают смерть, потому что знают, что славно пожили. Они сделали или отстояли некое дело, чем и заслужили память потомков. Они, видите ли, не совсем утрачивают личность, когда уходят из жизни. И если это важно для отдельного индивидуума, то для народа важно тем более. Человеку не так уж трудно свыкнуться с мыслью о неизбежности собственной смерти, но с необходимостью смерти всего человечества, с фактом, что однажды людей не станет, примириться просто невозможно.
        - Кажется, я понял,  - кивнул я. Подобное ни разу не приходило мне в голову.
        - Итак, раса жителей этой планеты вот-вот погибнет и предпринимает меры к сохранению своей культуры. Они вскрывают ее основы и постулаты и размещают их в капсулах…
        Я вздрогнул от удивления и указал на увязший в камне цилиндр:
        - Вы подразумеваете вот это?
        - Надеюсь,  - чересчур спокойно и чересчур уверенно сказал он.
        - Да у вас просто не все дома. Сперва вы верите в эти сказки…
        - Капсул было много. Указывалось даже число, но поскольку мы не смогли расшифровать их систему счисления…
        - Должно быть, они рассылали их наугад, просто запуская в пространство.
        - Они нацеливали их на звезды,  - покачал он головой.  - Принимая в расчет уровень развития их техники, большинство капсул должно было достигнуть цели. Они просто делали ставку на то, что хоть одна достигнет обитаемой планеты и станет достоянием каких-либо разумных существ, у которых хватит любознательности…
        - Капсулы сгорели бы при входе в атмосферу.
        - Не обязательно. Развитие их техники…
        - Четыреста миллионов лет назад ваша драгоценная планета находилась в противоположном конце галактики.
        - Конечно, мы не знаем точных сроков, но по нашим расчетам их звезда и наше Солнце были где-то недалеко друг от друга. Их галактические орбиты сходились.
        Я собрался в комок, стараясь думать последовательно, но голова буквально разрывалась от мыслей. Поверить в рассказанное невозможно - но вот он, закованный в камень цилиндр…
        - А вот насчет щелчков,  - словно перехватив мои мысли, сказал Чарльз,  - нам и в голову не приходило. Должно быть, они включаются, когда вблизи капсулы появляется биологический объект, удовлетворяющий определенным требованиям. Собственно говоря, мы и не ожидали вот так наткнуться на капсулу.
        - А чего же вы ждали? Насколько я вас понял, вы разыскивали именно ее.
        - Ну, не совсем разыскивали - просто надеялись обнаружить сведения, что кто-то в прошлом ее уже нашел. Скажем, нашел и уничтожил или потерял. Или, возможно, извлек хоть часть ее информации, а потом забыл, потому что она не вписывалась в рамки человеческого мышления. Да, разумеется, мы не теряли надежды однажды обнаружить ее в каком-то потайном месте - к примеру, в маленьком музее, в кладовке или на чердаке старинного дома, а то и в руинах древней часовни.
        - Но для чего отправляться за этим сюда, в прошлое? Ведь и в ваше время…
        - Вы не понимаете одного: в наше время почти ничего не сохранилось. От прошлого уцелело очень немногое. Прошлое не вечно - ни в материальном, ни в интеллектуальном смысле. Интеллектуальное прошлое подвергается деформации и искажениям, а материальное, воплощенное в предметах и архивах, подвергается постепенному уничтожению и распаду или просто теряется. И если под словом «сюда» вы подразумеваете данное место и время, то здесь мы почти ничего не делаем. Если воспользоваться вашей терминологией, то Вигвам - рекреационная зона, место отдыха и развлечений.
        - Но чем же тогда объяснить, что вы потратили столько лет на ее поиски? Столько поисков без особой надежды на успех?
        - Тут речь шла о более серьезных вещах. Находка капсулы инопланетян, это… у вас есть соответствующее выражение… Ах да: находка капсулы - это суперприз. Мы всегда были наготове, в своих исследованиях всегда чутко ловили любой намек, который указал бы, что она существует или существовала в прошлом. Но мы не все время…
        - Вы упомянули об исследованиях. И какого же черта вы исследуете?
        - Историю человечества, что же еще? Я полагал, вы и сами об этом догадались.
        - Да где уж мне… Я-то думал, у вас шкафы ломятся от книг по истории и надо лишь прочитать их.
        - Я же говорил, что от прошлого уцелело немногое. После ядерных войн огромная часть планеты откатывается назад, к варварству, а прошлое списывается в расход, и то немногое, что уцелело, отыскать становится очень трудно.
        - Значит, ядерные войны были… А мы уж надеялись, что человечество до этого не дойдет. Не скажете ли…
        - Нет. Не могу.
        Мы присели на корточки и посмотрели на капсулу.
        - Значит, вам она нужна?
        Он кивнул.
        - Если удастся ее извлечь в целости и сохранности,  - уточнил я.
        Капсула негромко, дружелюбно тикала.
        - Держите,  - распорядился я, протягивая ему фонарь и снимая с пояса геологический молоток. Чарльз принял фонарь и осветил капсулу, а я занялся осмотром скалы, потом сообщил: - Кажется, нам повезло. Прямо под капсулой проходит подошва пласта, начинается прослойка. Известняк - порода непредсказуемая. Порой ложится тонкими пластами, так что его можно расщеплять, как фанеру, а порой пласты настолько толстые, что только рубить.
        Под ударами молотка нижняя прослойка легко крошилась; я перевернул молоток, чтобы воспользоваться заостренным его концом, и потюкал по шву.
        - Дайте-ка кирку.
        Размахнуться было негде, но мне удалось вогнать заостренный конец кирки глубоко в скалу. Шов разошелся, кусок камня отщепился и вывалился. Капсула открылась вдоль всего нижнего края, и освободить ее аккуратными ударами по скале проблемы не составляло. На вес этот восемнадцатидюймовый цилиндр оказался тяжелее, чем можно было предположить.
        Чарльз положил фонарь на землю и нетерпеливо протянул руки.
        - Ну-ну, не торопитесь, мы еще не договорились.
        - Можете оставить себе седло.
        - Оно и так у меня, и отдавать я его не собирался.
        - Мы вам его починим, даже обменяем на новое. А заодно научим им пользоваться.
        - Не годится, мне и здесь хорошо. Здешние нравы я знаю, а если отправляешься в другие времена, то, пожалуй, беды не оберешься. А вот если есть еще фотографии вроде Марафонской… Скажем, пару сотен снимков на избранные темы.
        Чарльз в отчаянии схватился за голову.
        - Да откуда?! Мы не делаем таких снимков!
        - А Стефан делал.
        - Ну как вам объяснить?!  - воскликнул он.  - Стефан - урод, вырожденец. Он упивался насилием и кровью, потому-то мы и держали его здесь. Он сидел тут взаперти, и к полевой работе его не допускали. А он при удобном случае потихоньку удирал и делал то, что вы называли фотографиями. У них есть название…
        - Голограммы,  - подсказал я.
        - Да, наверное. Аппарат на основе лазера. Решение включить Стефана в команду было ошибкой. Нам приходилось его прикрывать. Мы не можем ни одобрить его действия, ни сообщить о них - тут замешана честь команды. Мы пытались поговорить с ним по душам, мы его умоляли, но все напрасно - он настоящий психопат. Просто чудо, как он ухитрился прикинуться нормальным и добиться включения в команду…
        - Психопаты на выдумку хитры.
        - Теперь вы поняли?  - с мольбой в голосе спросил Чарльз.
        - Смутно. Вы сторонитесь насилия, вид крови вас отпугивает. И тем не менее изучаете историю, а история - штука жестокая и редко обходится без крови.
        Он содрогнулся:
        - Мы с этим уже столкнулись. Но несмотря на отвращение, приходится принимать в рассмотрение и это. Но нам-то это удовольствия не доставляет, а Стефан насилием наслаждался и притом был прекрасно осведомлен, что мы думаем по этому поводу. Боялся, что мы уничтожим его фотографии, и прятал их. Но если мы их найдем, то непременно уничтожим.
        - Значит, вы их искали?
        - Повсюду, но не нашли ни одного тайника.
        - Выходит, они где-то поблизости?
        - Весьма вероятно. Однако если вы носитесь с идеей отыскать изображение, оставьте ее. Вы же сами говорили, что психопаты на выдумку хитры.
        - Говорил. В таком случае сделка не состоится.
        - Вы что, хотите оставить капсулу себе?!
        Я кивнул и сунул цилиндр под мышку.
        - Но зачем?!  - воскликнул он.  - Чего ради?
        - Раз капсула представляет ценность для вас, то пригодится и нам,  - ответил я, мысленно вопрошая себя, что это я затеял - стою тут на полусогнутых в пещерном руднике и спорю с человеком из будущего по поводу какого-то дурацкого цилиндра из нечеловеческого прошлого?!
        - Вы не сумеете извлечь информацию, находящуюся в этом цилиндре,  - сказал он.
        - А вы-то сами сможете?
        - У нас больше шансов. Полной уверенности, разумеется, нет, но шансов больше.
        - Я полагаю, вы надеетесь обнаружить сокровища каких-то нечеловеческих знаний, какие-то новые культурные концепции, основанные на нечеловеческих ценностях, надеетесь столкнуться с массой новых идей, лавиной новых воззрений, часть из которых может органически войти в вашу культуру, а часть - нет?
        - Вы попали в самую точку, Торнтон. Даже если вы сумеете извлечь из капсулы информацию - как вы ею воспользуетесь? Не забывайте, что она частично, а то и полностью противоречит вашему нынешнему мировоззрению. А если там говорится, что права человека и в теории, и на практике главенствуют над правом собственности? Да, конечно, теоретически права человека пользуются некоторым приоритетом и теперь, это даже закреплено законодательством,  - но вот как насчет практики? А если вы узнаете, что национализм обречен, и получите рецепт его ликвидации? Что, если истинный патриотизм - всего лишь дикая чушь? Это я не к тому, что в капсуле должна содержаться информация по поводу прав человека. По моему мнению, там много такого, что нам и не приходило в голову. Вот подумайте: как сегодняшнее общество - именно ваше сегодняшнее общество - отнесется к столь явному отклонению от считающихся общепринятыми норм? А я вам скажу: эти знания проигнорируют, спрячут под сукно, будут высмеивать и презирать, пока не сведут к нулю. Если вы намерены отдать капсулу своим людям, с равным успехом можете разбить ее о камни.
        - А как насчет вас? Откуда такая уверенность, что вы сами употребите ее содержимое во благо?
        - У нас нет иного выхода. Если бы вы видели Землю моего времени, то поняли бы, что иного выхода у нас нет. Ну да, мы летаем к звездам и путешествуем во времени - но при всем при том по-прежнему висим на волоске. Да, мы найдем применение сокровищам капсулы, мы найдем применение чему угодно, лишь бы спасти человечество от гибели. Мы конечный итог тысячелетий безрассудства, именно вашего безрассудства. Как по-вашему, почему мы растрачиваем свои жизни, отправляясь в прошлое исследовать историю? Ради собственного удовольствия? Или в погоне за приключениями? А я скажу вам - нет, нет и нет! Мы просто надеемся уяснить себе, где и когда человечество пошло не той дорогой. Мы рыщем в надежде отыскать утраченные знания и найти им лучшее применение, чем нашли вы. Мы просто вымирающее племя, роющееся на свалках, оставшихся нам от предшественников.
        - Вы хнычете, вы полны жалости к себе самим.
        - Пожалуй, что так. Извините. Мы изменились. Мы ушли от вашего реализма куда дальше, чем вы ушли от варварства. Каменные лица и презрение к эмоциям безнадежно устарели, как и культ грубой силы, царивший за пару тысяч лет до вас. Человечество стало иным. Нас лишили всего, раздели донага. Мы давным-давно уяснили, что не можем позволить себе насилие, кровопролитную экономическую конкуренцию и национальную гордыню. Мы не такие, как вы. Я не говорю, что мы стали лучше, просто мы отличаемся от вас, и наше мировоззрение отличается от вашего. Если нам хочется плакать - мы плачем, если хочется петь - поем.
        Я не проронил ни слова.
        - А если вы оставите капсулу себе,  - вновь заговорил он,  - что вы с ней сделаете - не ваше общество, а вы лично? Кому вы ее отдадите, кому расскажете о ней? Кто согласится выслушать ваш рассказ? А сумеете вы стерпеть почти нескрываемое недоверие и смех? Вам придется дать какие-то объяснения - видимо, пересказать то, что я вам изложил. Сможете ли вы после этого взглянуть в лицо своим коллегам и студентам?
        - Полагаю, что нет,  - ответил я.  - Нате, заберите эту чертову штуковину.
        Он торопливо принял капсулу.
        - Огромное вам спасибо. Вы заслужили нашу благодарность.
        Внутри у меня все оборвалось, мысли путались. «Боже мой,  - думал я,  - держать в руках вещь, способную перевернуть мир,  - и отдать ее просто так!»
        - Если вы зайдете в дом,  - предложил он,  - я найду чего-нибудь выпить.
        - Идите вы к черту!  - отозвался я.
        Он сделал было шаг к выходу, но снова обернулся:
        - Не могу просто взять и уйти. Я прекрасно понимаю ваши чувства. Я наверняка не нравлюсь вам, и, честно сказать, мне тоже до вас дела нет. Но вы оказали нам огромную, пусть и невольную услугу, и я испытываю глубочайшую благодарность. Помимо всего этого, мы просто люди. Торнтон, прошу вас, позвольте мне роскошь быть порядочным по отношению к вам.
        Я буркнул что-то невразумительное, однако встал, собрал инструменты и последовал за ним.
        Когда мы пришли в Вигвам, Анжела полулежала в кресле, а на столике рядом стояла бутылка виски. Увидев нас, Анжела с трудом стала на ноги и помахала полупустым стаканом, расплескивая спиртное на ковер.
        - Не обращайте на нее внимания,  - попросил Чарльз.  - Она просто расслабляется.
        - Черт, а ты на моем месте не расслабился бы?  - буркнула она.  - Столько месяцев выслеживать и таскаться за Вийоном по всем парижским борделям пятнадцатого века…
        - Вийон,  - полувопросительно повторил я.
        - Ну да, Франсуа Вийон. Вы о нем слыхали?
        - Да, слыхал. Но зачем…
        - Спроси у главного умника,  - указала она на Чарльза.  - Это он у нас все выдумывает. Он сказал, этот человек опередил свой век. Мол, найди этого Вийона, гения, опередившего время. Дескать, в его веке гениев было мало. Мол, почерпни у него мудрости, выведай, каков он на самом деле. И вот я его нахожу, а это всего лишь грязный поэтишко, ворюга, волокита и дебошир. Люди прошлого - толпа похотливых ублюдков, и ваши современники ничуть не лучше своих предшественников. Все вы - толпа похотливых ублюдков.
        - Анжела,  - оборвал ее Чарльз,  - мистер Торнтон - наш гость.
        Она резко обернулась:
        - А ты - где был ты, когда я продиралась сквозь смердящий и развратный средневековый Париж?! Сидел в уютной монастырской библиотеке где-то на Балканах, этакий святоша, да еще и высокомерный вдобавок ко всему, рылся там в старых пергаментах в поисках едва уловимых намеков на следы чего-то этакого, хотя прекрасно знал, что этого никогда не было.
        - Но, дорогая моя,  - возразил он,  - это существует.  - И положил цилиндр на стол около бутылки.
        Она уставилась на предмет и после паузы произнесла:
        - Значит, ты ее нашел, мерзавец, и теперь можешь вернуться и царить над всеми, доживая остаток жизни в роли того самого гада, который наконец нашел капсулу. Одна польза от всего этого: команда избавится от тебя, и то ладно.
        - Заткнись,  - бросил Чарльз,  - это не я ее нашел, а мистер Торнтон.
        Она перевела взгляд на меня:
        - И откуда же вы про нее узнали?
        - Я рассказал,  - пояснил Чарльз.
        - О, просто великолепно! Значит, он знает и о нас?
        - Он и так знал. Мне кажется, и мистер Пайпер тоже. Они нашли один из кубиков Стефана, а когда самолет сбил припаркованное седло Стефана, оно упало во двор мистера Торнтона. Дорогая, эти люди отнюдь не глупы.
        - Вы очень любезны,  - кивнул я ему.
        - Да и шериф тоже,  - добавила она.  - Он тут приходил вынюхивать вместе с этими двумя.
        - Вряд ли шериф осведомлен,  - ответил я.  - Он не знает ни о кубике, ни о седле. Он видел только вон то сооружение и решил, что это какая-нибудь игра.
        - Но вы-то знаете, что не игра?
        - Я не знаю, что это.
        - Это карта,  - объяснил Чарльз.  - Показывает, где и когда мы находимся.
        - И все остальные, посмотрев на нее или другую такую же, знают, где остальные. Вот это мы,  - указала Анжела.
        Мне это казалось совершенно бессмысленным. Непонятно, зачем им такая карта и как она работает.
        Анжела подошла ко мне и взяла за руку.
        - Смотри вниз, в ее центр. Давай подойдем ближе и посмотрим в центр.
        - Анжела,  - окликнул Чарльз,  - ты же знаешь, что это запрещено.
        - Боже милосердный, ему ведь причитается! Он нашел этот вонючий цилиндр и отдал тебе.
        - Послушайте,  - вмешался я,  - не знаю, что происходит, но увольте меня от этого.  - И попытался выдернуть руку, но Анжела не отпускала, впиваясь ногтями в мою кожу.
        - Ты пьяна, ты снова пьяна и не соображаешь, что мелешь.  - По тону Чарльза чувствовалось, что он ее боится.
        - Да, пьяна, но уж не настолько. Достаточно пьяна, чтобы стать чуточку гуманней. Достаточно пьяна, чтобы стать чуточку великодушней.  - И приказала мне: - Вниз. Смотри вниз, в центр.
        И тогда я, господи помилуй, посмотрел в центр этого дикого сооружения. Должно быть, я надеялся этим ей угодить и тем положить конец неловкой ситуации. Но это лишь предположение, теперь я уж не помню, чего это ради посмотрел туда. Позже я даже гадал, не ведьма ли она, потом спросил себя, что такое ведьма, совсем запутался в поисках определения и остался ни с чем - но это было позже, а не в тот момент.
        Словом, я поглядел туда, но не увидел ничего, кроме клубящегося тумана, только туман был не белый, а черный. Мне он чем-то не понравился, было в его кружении что-то пугающее, я хотел было отступить назад, но не успел сделать и шага, как черный туман будто взорвался и поглотил меня.
        Реальный мир остался где-то позади, я словно лишился тела, превратившись в чистое сознание, повисшее в черноте вне времени и пространства, среди всеобъемлющей пустоты, где не было места ни для чего, кроме моего с Анжелой сознания.
        Ибо она была по-прежнему рядом со мной, даже среди этой черной пустоты, и я по-прежнему ощущал ее ладонь в моей, но, даже чувствуя прикосновение, понимал, что это не рука, ведь ни у меня, ни у нее рук не было. И стоило мне мысленно произнести это, как я сразу же понял, что ощущаю не ладонь, а присутствие Анжелы, эссенцию ее бытия, понемногу проникавшего в мое, словно мы перестали быть отдельными личностями, каким-то неведомым образом слившись в единое целое, сделавшись настолько близкими, что утратили собственную индивидуальность.
        Я ощутил, как рвется из груди крик, но не было ни груди, ни рта, так что крикнуть я не мог, несмотря на зреющую во мне панику. Куда девали мое тело, получу ли я его обратно? И тут же Анжела подвинулась ближе, словно хотела меня утешить, и действительно мысль, что она рядом, успокаивала. Вряд ли она заговорила со мной или вообще что-либо делала, но я каким-то образом понял, что нас здесь двое и места хватит только для нас двоих. Ни страху, ни даже удивлению здесь не место.
        А затем черная пустота отступила, но тела не вернулись. Мы по-прежнему были бестелесными существами, зависшими над кошмарным пейзажем: внизу раскинулась голая равнина, темными, блеклыми волнами уходившая в сторону зубчатых гор. Это продлилось не более мгновения, и разглядеть пейзаж было невозможно, будто изображение на миг включили и тут же выключили. Я успел лишь бросить взгляд.
        И снова мы зависли в пустоте, и Анжела обняла меня - окружила со всех сторон. Ощущение было очень необычным, ведь ни у нее, ни у меня не было рук и тел для объятий. Ее прикосновение было не просто утешительным, как в прошлый раз, а я всей душой, всем разумом и памятью тела стремился из этой черной пустоты к другой живой душе. Я невольно потянулся к ней, проникая в нее, сливаясь и растворяясь в ней. Наши души, наши разумы, наши тела стали одним целым. В тот момент мы познали друг друга куда ближе, чем это кажется возможным, мы объединились. В этом ощущении было что-то сродни интимной близости, только намного более сильное - именно такого соединения ищут, но не достигают в интимном контакте. Это полнейшее соединение длилось и длилось, достигнув вершины. Экстаз все не кончался и, наверное, мог бы длиться вечно, если бы не копошившийся в уголке моего отчасти сохранившего позицию наблюдателя сознания грязный вопросишко, а как бы это было с кем-нибудь другим, а не с этой сучкой Анжелой.
        Скепсис сделал свое дело: волшебство развеялось. Пустота ушла прочь. Мы снова стояли в Вигваме, рядом со странным аппаратом, все еще держась за руки. Выпустив мою ладонь, она обернула ко мне свое побледневшее от ярости лицо и сказала ледяным тоном:
        - Запомни это. Больше ни с одной женщиной такое не повторится.
        Стоявший на прежнем месте Чарльз подхватил почти пустую бутылку и издал понимающий, оскорбительный смешок:
        - Я обещал вам выпивку. Пожалуй, сейчас самое время.
        - Да, пожалуй.
        Я направился к нему, а он взял стакан Анжелы и стал его наполнять.
        - Стаканов у нас не хватает. Но в сложившихся обстоятельствах вы вряд ли будете возражать.
        И тут я ему врезал прямо по физиономии. Он этого не ожидал, и когда увидел кулак, то уклониться не успел. Удар пришелся прямо по зубам, и он рухнул как подрубленный, выронив бутылку и стакан. Те покатились по ковру, разливая виски.
        После удара мне сразу полегчало: я хотел ему вмазать с самого начала, когда впервые встретился с ним утром. Поразительно, как недавно на самом деле это было.
        Чарльз не пытался встать - то ли не сумел, то ли отключился. С равным успехом он мог отдать концы.
        Развернувшись на месте, я пошел к двери, открыл ее и оглянулся. Анжела стояла там, где я ее оставил, и, встретив мой взгляд, даже не шелохнулась. Я попытался сообразить, что можно сказать на прощание, но в голову не пришло ничего путного. Ладно, сойдет и так.
        Моя машина стояла на дорожке, солнце клонилось к горизонту. Я глубоко вздохнул - вероятно, бессознательно стремясь смыть липкий запах тумана пустоты, хотя, признаться честно, никакого запаха там не было.
        Сев в машину и взявшись за руль, я вдруг заметил, что костяшки правой руки кровоточат, промокнул кровь о рубашку и разглядел явственные следы зубов.
        Вернувшись в хижину, я поставил машину, поднялся на крыльцо и уселся в кресло - просто так, без всякого дела. Пролетела, направляясь на юг, «Стремительная Гусыня». В кустах за домом суетились малиновки. Воробей чириканьем провожал зарю.
        Когда совсем стемнело и показались светлячки, я вошел в дом и приготовил ужин, но после еды вернулся на крыльцо. Голова понемногу начинала работать, хотя мысли еще путались.
        У меня перед глазами, как живое, стояло видение, неотвязное воспоминание, след мимолетного взгляда, брошенного на тот темный, тусклый пейзаж. Как ни кратка была моя встреча с ним, видение не отступало, прочно отпечатавшись в памяти,  - я отыскивал в нем все новые и новые подробности, детали, о которых даже не подозревал, более того, готов был присягнуть, что ничего подобного не видел. Из-за своей черноты равнина казалась гладкой, но теперь я понял, что это не совсем так: там виднелись какие-то темные всхолмления, да кое-где возносились зазубренные острия - остовы разрушенных зданий. А еще я знал - или понимал,  - отчего равнина выглядит такой черной. Это угольная чернота материковой скалы, сплавившейся и застывшей чудовищным памятником тому моменту, когда земля и лежащие под ней скалы смешались, мгновенно растекаясь жидкой лавой в пламени всепожирающего пожара.
        Это будущее. Никаких сомнений, Анжела показала мне будущее - то будущее, из которого эти стервятники разлетелись по всем столетиям, рыщут по неведомым временам, чтобы отыскать не только то, что ведали их далекие предки, но и то, что было случайно обнаружено или открыто, но не познано. Хотя, если вдуматься, чем эдаким отличился, к примеру, Вийон? Ну да, он поэт, превосходный средневековый поэт, опередивший свое время, но в то же самое время вор и босяк.
        Что мы проглядели в Вийоне, что проглядели мы во многих других событиях и людях? В чем заключалось то особое значение, которое прошло мимо наших умов, но которое распознали и теперь выискивают в черных пустынях будущего наши отдаленные потомки? Они вернулись к нам и роются на свалках нашей истории, высматривая то, что мы по недомыслию отшвырнули прочь.
        Ах, если б мы только могли поговорить с ними, если бы они согласились поговорить с нами,  - но, увы, это невозможно. А виной всему их высокомерие и наша неспособность стерпеть их плохо скрываемое пренебрежение. Как если бы современный радиоастроном отправился пообщаться с древневавилонским астрологом. И тут и там между участниками беседы зияет пропасть - они отличаются друг от друга не столько объемом познаний, сколько самим мировоззрением.
        Безотказный козодой, каждый вечер исправно отмечающий начало сумерек, завел свое заунывное оханье. И вот, слушая эти мирные звуки, я отдался во власть исходящего от леса покоя. «Забуду обо всем,  - твердил я себе,  - сотру все из памяти напрочь. В конце концов, мне надо дописать книгу, и нечего терзаться по поводу того, что произойдет бог весть сколько тысячелетий спустя».
        И знал, что заблуждаюсь,  - такое не забывается. Слишком уж многое осталось недосказанным, чтобы просто закрыть глаза на случившееся. А еще, должно быть, слишком многое поставлено на карту. Хотя указать, что именно, я бы не сумел - найдены ответы не на все вопросы, даны не все разъяснения, недосказан рассказ. А отыскать ответы можно только в одном-единственном месте.
        Итак, я спустился с крыльца и сел в машину. Вигвам был погружен во тьму, на мой стук никто не ответил; я нажал на ручку, и дверь распахнулась. Войдя в дом, я молча стоял во тьме - по-моему, в полной уверенности, что там никого нет. Через некоторое время глаза привыкли к темноте, и я осторожно двинулся вперед, стараясь не цепляться за стулья. Под ногой что-то хрустнуло, я застыл в полушаге и разглядел изувеченные остатки карты времен. Нашарив в кармане коробок, я чиркнул спичкой, и при ее слабом огоньке стало видно, что куб разбит - должно быть, кто-то изрядно потрудился над ним с кувалдой или булыжником.
        Спичка догорела и обожгла мне пальцы. Не видя смысла задерживаться, я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Теперь у жителей холмов появится еще одна загадка, о которой можно вволю посудачить. Взять хотя бы карту времен - когда ее найдут, разговоров хватит минимум на год. Однако настоящей тайной останется вопрос о том, что же случилось с посетителями Вигвама, исчезнувшими как-то летом, бросив в гараже новенький «Кадиллак». Сумма неуплаченных налогов будет понемногу расти, пока кто-нибудь не уплатит их, и тогда Вигвам приобретет нового владельца и новое название - но на легенде это никак не скажется. Год за годом ее станут пересказывать на «Торговом Посту», с каждым пересказом история будет обрастать все более красочными подробностями, и со временем Вигвам приобретет славу проклятого места.
        В лесу перемигивались светлячки, а добропорядочный козодой все так же вздыхал по ту сторону лощины. Ничего не попишешь - я сделал, что мог. Утешая себя этой мыслью, я вернулся в хижину, не в силах отделаться от ощущения полнейшего краха, а еще осознания, что лишился единственного шанса добиться хоть чего-нибудь. Вот и все, пиши пропало. Так что лучше уж засесть за рукопись в надежде, что работа поможет забыть о случившемся - а если не забыть, то по крайней мере забыться, пока воспоминания не утратят первоначальную свежесть.
        И я старался. Целых три дня. Собрал волю в кулак и даже кое-что написал. Потом перечитал, разорвал и написал все заново. Второй вариант оказался ничуть не лучше предыдущего.
        Сидя за кухонным столом, я пытался сосредоточиться на работе, но седло в шкафу будто поддразнивало меня. Тогда я вытащил его из шкафа, поволок вниз и спихнул в глубокий овраг, но и это ничуть не помогло - оно зазывало меня и оттуда. Пришлось слезть в овраг, выволочь его обратно и снова швырнуть в шкаф.
        Продукты кончились, вынудив меня поехать в «Торговый Пост». Хемфри сидел снаружи. Наклонив стул так, что тот опирался на задние ножки и прислоненную к стене здания спинку, Хемфри создал себе подобие кресла. Я купил все необходимое, взял подписанное Невиллом письмо и пару часов просидел рядом с Хемфри, слушал его болтовню о руднике. Говорил только Хемфри, я же не вставил ни словца из страха невольно проговориться и хоть косвенно дать ему понять о своей осведомленности.
        Письмо было коротким. Невилл явно писал в спешке. «Уезжаю в Грецию, надо снова повидать Марафон».
        Вернувшись домой, я собрал все свои наброски и черновики, сунул их в портфель и отправился удить рыбу. Если я способен увлечься рыбалкой, значит, еще не все потеряно - проведу конец лета за этим занятием и как-нибудь оклемаюсь. Но рыбалка долго не продлилась.
        Я добыл уже три довольно крупные рыбины, когда дошел до того места, где присел тогда на колоду и заметил торчащие из земли торцы бревен.
        Я вновь вошел в ручей и поглядел вверх, на холм. Вон там по склону промчалась белка и нырнула в пещерку, а невдалеке от пещерки зиял вход в рудник.
        И тут мой рассудок преподнес мне неожиданный сюрприз. При взгляде на эту пещерку до меня вдруг дошло одно непонятное, едва уловимое обстоятельство. Оно с самого начала таилось в моем подсознании, до сей поры оставаясь незамеченным. После я ломал голову, почему не прозевал его, почему оно не осталось скрытым, почему компьютер в моем мозгу все-таки извлек его на белый свет.
        Помнится, в пещерке виднелись перья и белесый помет находивших в ней укрытие птиц, а у дальнего края была небольшая осыпь. Осыпь-то и привлекла мое внимание - должно быть, я подсознательно отметил нечто существенное, но в тот раз был так возбужден, что отложил рассмотрение на потом.
        И вот сейчас мне вдруг стало ясно, что козырек пещерки состоит из известняка, а осыпь - из зеленого сланца. Этим зеленым сланцем усыпано все ложе ручья - это просто гладкие обломки мягкой породы, принесенные сюда водой с равнины Декоры, расположенной на известковых отложениях. Так что сланец вовсе не осыпался - его туда принесли намеренно.
        Хоть это и кажется невероятным, но, скорее всего, именно в тот момент я понял, в чем дело. Невероятная ситуация неминуемо породила невероятную гипотезу.
        Рассудок взбунтовался. «К черту!  - думал я.  - Сыт по горло»,  - одновременно осознавая, что все равно погляжу, иначе места себе не найду. Неопределенность будет вечно преследовать меня. По-моему, в тот момент я даже надеялся, что наткнусь на обломки известняка, а вовсе не сланца.
        Но, подойдя поближе, убедился в правоте подсознания - это были именно гладкие, обкатанные водой куски сланца. А под кучкой камней были спрятаны два принадлежавших Стефану фотокубика.
        Сидя на корточках и разглядывая предметы, я вспомнил слова Чарльза: «Он просто психопат. Сделал свое грязное дело и спрятал кубики, так что мы не смогли их найти».
        Как ни странно, я не мог вспомнить, какие именно слова тот употребил. Назвал ли он Стефана психопатом, а дело грязным или использовал другие, но очень сходные по смыслу слова? Вот насилие он упоминал, это точно,  - но в его устах этот термин заменял некое более емкое понятие, раскусить которое мне не по зубам. Но суть его реляций, разумеется, сводилась к одному: продемонстрировать глубину разверзшейся между нашими временами пропасти.
        Я попытался вообразить, как современный работник службы социального обеспечения мог бы объяснить смысл сострадания к обездоленным римскому патрицию, оперировавшему лишь категориями хлеба и зрелищ. Сравнение, конечно, довольно слабое, ведь пропасть между работником социального страхования и патрицием гораздо уже, чем расстояние между мной и Чарльзом.
        И вот я сижу за кухонным столом, а передо мной стопка исписанных листов. Рукопись подходит к концу. Рядом стоят два кубика. Меня не покидает удивление перед слепым стечением обстоятельств, направлявших меня прямо к ним. А еще я не без горечи удивляюсь необходимости в одиночку нести груз истины, не имея возможности поделиться ни с кем даже словом, доверяясь лишь бумаге, в тишине и тайне ради собственной безопасности (хотя и начинаю думать, что это меня не спасет).
        И еще меня удивляет отсутствие во мне какого бы то ни было сострадания к этим людям будущего: ну не могу я считать их детьми наших детей, нашими отдаленными потомками. Отчего я не могу пожелать им добра? Не знаю, не понимаю и ничего не могу с собой поделать - словно они чужаки, словно они так же чужды мне, как и те существа, которые отправляли к звездам цилиндры; но чужими их сделало не расстояние, а время.
        Теперь о кубиках.
        Конечно, я не историк, но почти уверен, что в первом запечатлена коронация Карла Великого на трон властителя Западной империи. Карл - если это действительно он - просто грубое животное, головорез, с первого же взгляда внушающий инстинктивную неприязнь. А проводит церемонию Лео III - маленький суетливый человечек, на которого происходящее производит гораздо более сильное впечатление, чем на будущего императора.
        Разумеется, уверенности у меня нет, но целый ряд факторов заставляет меня предполагать, что в этом фото изображены Карл Великий и Лео. В контексте истории именно эта коронация должна привлечь внимание человека, отправляющегося в прошлое, а если точнее - привлечь внимание человека нашего времени. Со Стефаном ни в чем нельзя быть уверенным - если его мышление и мировоззрение похожи на мировоззрение его современников, то один бог ведает, зачем он вообще что-то делал. С другой стороны, он сфотографировал Марафонскую битву - а это наводит на мысль, что он думал примерно в том же направлении, что и мы, и делает понятным его так называемый психоз. Быть может, современники считали его невротиком из-за явно атавистической натуры?
        Слабое утешение. Уж лучше бы атавизм был тут ни при чем. Будь у меня такая уверенность, второй кубик не внушал бы мне таких опасений.
        Теперь я жалею, что так и не собрался свести знакомство со Стефаном. Как оказалось, его никто и не знал толком. Многие годы мы жили бок о бок, удосуживаясь лишь помахать ему рукой при встрече. Ну да, характер у него был непростой - Хемфри говорил, что из Стефана слова клещами не вытянешь. И все же всем нам стоило приложить побольше усилий.
        Теперь я пытаюсь мысленно воссоздать его образ, представить, как он крадется через лощину, чтобы спрятать кубики. Должно быть, смерть застигла его по дороге к тайнику, когда Стефан хотел схоронить марафонское фото. И у меня зреет парадоксальное предположение, что он сыграл над нами какую-то жуткую могильную шутку, сам навел нас на свой тайник, намеренно погибнув прямо под мостом, чтобы я или кто-нибудь другой легко нашел спрятанные кубики. Тогда две фотографии достоверных исторических событий должны вызвать доверие к третьей. Это, конечно, безумие, но в крайних обстоятельствах люди думают вопреки логике. Должно быть, заблуждаюсь все-таки я, изо всех сил отыскивая повод не придавать значения третьему снимку.
        На снимке показано распятие. Крест совсем невысок - ноги распятого не достают до земли всего пару футов. Запястья приколочены к перекладине гвоздями, ноги согнуты в коленях. Вдали виден древний город. Рядом со скучающим видом опираются о копья с полдюжины безмолвных солдат - насколько я понимаю, это римские легионеры, приставленные к кресту для охраны порядка во время казни. Кроме солдат, почти никого - небольшая группка притихших зрителей. Под крестом, обнюхивая его, стоит тощий пес.
        На кресте нет никакой таблички с издевательской надписью. Чело распятого не увенчано терновым венцом. Крест лишь один, крестов с разбойниками рядом нет. И никакой торжественности момента.
        Но все-таки, все-таки… Стефан снял момент Марафонской битвы, увековечил для потомков тот немаловажный рождественский день, доказав, что обладает острым чутьем историка, причем историка современного, а не будущего. Если он настолько прав в двух случаях, то почему же должен заблуждаться в третьем? Ну да, распятие применялось часто, это наказание для рабов и преступников - словом, для отверженных и презренных. Но историческим значением обладает лишь одно-единственное. Мог ли Стефан его прозевать? Хочется верить, что так, но, увы, скорее всего, он прав.
        Но что меня огорчает, наполняя душу бездонным холодом,  - это заурядность происходящего. Обыденная смерть. Солдаты ждут, когда жертва отдаст концы и можно будет заняться чем-нибудь более приятным. Остальные просто ждут конца, безропотно и смиренно; владычеству и силе Рима не может противостоять никто.
        Но все-таки я считаю, что если событие происходило именно так, таким оно и должно остаться, таким оно и должно быть поведано нам. Из этого грустного и ничтожного события христианство может почерпнуть такую силу, какой никогда не даст ему вся символика воображаемой славы.
        Голова жертвы свесилась на грудь, но если повернуть кубик - не увидеть его будет невозможно.
        И заглянув ему в лицо, я все пойму - не потому, что узнаю. Мы не знаем, каким он был, до нас дошли только плоды фантазии стародавних художников, и не все они сходятся между собой. Нет, я узнаю его по глазам, по какому-то особому выражению лица.
        И еще мне не дает покоя седло. Интересно, можно ли его починить? Можно ли заставить его снова заработать? Сумею ли я с нуля разобраться в управлении?


        Примечание редактора. Данная рукопись найдена после исчезновения Эндрю Торнтона, в его портфеле, вместе с черновиками книги, над которой он работал. Полиция пришла к заключению, что он, вероятно, забрел в чащу, где и убит медведем, так что найти его тело будет практически невозможно. Расстроенное состояние его ума, проявившееся в рукописи, делает эту гипотезу весьма вероятной. Об исчезновении Торнтона сообщил его друг, Невилл Пайпер, по возвращении из Греции. Упомянутое в рукописи седло не обнаружено да и вряд ли когда-либо существовало. Доктор Пайпер, ныне после ряда новых находок занятый работой над книгой о Марафонской битве, категорически отрицает наличие так называемой Марафонской фотографии.



        Грот танцующих оленей


1

        Поднимаясь по крутой тропе, которая вела к пещере, Бойд слышал, как Луи играет на свирели. Собственно говоря, снова приходить сюда никакой необходимости не было: работа закончена, все измерено, нанесено на схемы, сфотографировано, вся доступная информация с места раскопок уже собрана. Это касалось не только рисунков. Археологи обнаружили в пещере обожженные кости животных; угли давно погасшего костра; небольшой запас разноцветной глины, из которой художники изготовляли свои краски; ремесленные поделки; отрубленную кисть человеческой руки (почему ее отрубили и оставили в пещере, где спустя столько тысячелетий она найдена учеными?); лампу из песчаника с выдолбленным углублением, куда вставлялся клок мха и заливался жир: мох служил фитилем и давал художнику немного света… Так сложились обстоятельства, что местечко Гаварни - возможно, благодаря использованию новейших методов исследования - стало одним из наиболее важных открытий в истории изучения наскальной живописи. Пусть найденное не настолько впечатляет, как, скажем, обнаруженное в Ласко, но оно дает гораздо больше ценнейших сведений.
        Да, никакой необходимости приходить сюда снова не было, и все же Бойда не отпускало странное беспокойное чувство, устойчивое ощущение, что он чего-то не заметил в спешке и увлечении, о чем-то забыл. Впрочем, говорил Бойд себе, может быть, все это игра воображения, и, увидев пещеру еще раз (если там действительно найдется нечто такое, что вызывало это ощущение, другими словами, если за беспокойством и в самом деле кроются какие-то упущения), он мгновенно поймет, что беспокойство связано с мелочью, что это обманчивое, пустое впечатление, возникшее неизвестно почему, чтобы потерзать его напоследок…
        И вот он снова взбирается по крутой тропе с геологическим молотком на поясе и большим фонарем в руке. Взбирается и слушает свирель Луи, который устроился на небольшой каменной террасе у самого входа в пещеру, на той самой террасе, где он жил, пока продолжалась работа. В любую погоду Луи оставался там, в своей палатке, готовил на переносной плитке и исполнял назначенную самим собой роль сторожа, охраняющего пещеру от непрошеных гостей, хотя таких было немного: несколько любопытных туристов, случайно услышавших о раскопках и протопавших значительное расстояние в сторону от основного маршрута. Жители долины, лежавшей внизу, их совсем не беспокоили - этих людей археологические находки на склоне горы волновали меньше всего на свете.
        Бойд знал Луи уже давно. Десять лет назад тот появился на раскопках пещер, которые ученый вел милях в пятидесяти от этих мест, и остался с группой на два сезона.
        Луи взяли рабочим, но он оказался способным учеником, и со временем ему стали поручать более ответственные задания. Спустя неделю после начала раскопок в Гаварни он появился в лагере и сказал:
        - Я узнал, что вы здесь. Для меня найдется какая-нибудь работа?
        Свернув по тропе за скалу, Бойд увидел, что Луи сидит, скрестив ноги, перед своей потрепанной палаткой и наигрывает на свирели.
        Именно наигрывает, потому что музыка у него получалась примитивная, простая. Едва ли это вообще музыка, хотя Бойд признавался себе, что в музыке он совсем не разбирается. Четыре ноты… В самом деле четыре?.. Полая кость с удлиненной щелью, куда дуют, и два высверленных отверстия вместо клапанов.
        Решив как-то поинтересоваться у Луи, что это за инструмент, Бойд сказал:
        - Я никогда не видел ничего похожего.
        - Такое в здешних местах не часто увидишь,  - ответил Луи.  - Разве что в дальних горных деревнях.
        Бойд сошел с тропы, пересек поросшую травой террасу и сел рядом с Луи. Тот перестал играть и положил свирель на колени.
        - Думал, ты уехал,  - сказал Луи.  - Остальные-то уже два дня как отбыли.
        - Решил заглянуть сюда в последний раз,  - ответил Бойд.
        - Не хочется уезжать?
        - Пожалуй, да.
        Под ними бурыми красками осени стелилась долина. Небольшая речушка блестела на солнце серебряной лентой. Красные крыши домов вдоль реки выделялись яркими пятнами.
        - Хорошо здесь,  - произнес Бойд.  - Снова и снова ловлю себя на том, что пытаюсь представить, как все это выглядело во времена, когда создавались рисунки. Видимо, примерно так же. Горы едва ли изменились. Полей в долине не было - только естественные пастбища. Кое-где деревья, но не очень много. Охота богатая. Хорошие угодья для травоядных… Я даже пробовал представить себе, где люди устраивали стойбища. Думаю, там, где сейчас деревня.
        Он оглянулся на Луи. Тот все еще сидел со свирелью на коленях. Уголки губ его чуть сместились вверх, словно он улыбался каким-то своим мыслям. На голове у Луи прочно сидел черный берет. Круглое гладкое лицо, ровный загар. Коротко подстриженные черные волосы, расстегнутый ворот голубой рубашки. Молодой еще человек, сильный, и ни единой морщинки на лице.
        - Ты любишь свою работу?  - спросил Луи.
        - Я ей предан. Так же, как и ты,  - сказал Бойд.
        - Но это не моя работа.
        - Твоя или не твоя, ты хорошо ее выполняешь,  - сказал Бойд.  - Хочешь пройтись со мной? Бросить последний взгляд?
        - У меня кое-какие дела в деревне.
        - Ладно. А я, признаться, тоже думал, что ты уже уехал,  - переменил тему Бойд,  - и очень удивился, услышав твою свирель.
        - Скоро уеду,  - ответил Луи.  - Через день-другой. Причин оставаться, в общем-то, никаких, но, как и тебе, мне тут нравится. А торопиться некуда - никто меня не ждет. И несколько дней ничего не решают.
        - Можешь оставаться сколько захочешь,  - сказал Бойд.  - Теперь ты тут единственный хозяин. Через какое-то время, правда, правительство наймет сюда смотрителя, но правительство, как ему и полагается, спешить не будет.
        - Наверное, мы больше не увидимся…
        - Я на два дня ездил в Ронсесвальес,  - продолжил Бойд,  - в то самое место, где гасконцы перебили в 778 году арьергард Карла Великого.
        - Знаю.
        - Мне всегда хотелось там побывать, но вечно не хватало времени. Часовня Карла Великого стоит в развалинах, но мне говорили, что в деревенской церкви все еще служат мессы в память об убитых паладинах. Ну а вернувшись из поездки, я не удержался и решил снова заглянуть в пещеру.
        - Я рад,  - сказал Луи.  - Мне хотелось предложить кое-что, если я еще не надоел…
        - Ну что ты, Луи…
        - Тогда, может быть, мы пообедаем напоследок вместе? Например, сегодня вечером. Я приготовлю омлет.
        Бойд хотел было пригласить Луи пообедать с ним в деревне, но передумал:
        - С удовольствием, Луи. Я принесу бутылку хорошего вина.

2

        Направив фонарь на стену пещеры, Бойд наклонился, чтобы получше разглядеть камень. Нет, ему не привиделось. Он оказался прав. Здесь, именно в этом месте, стена действительно была не сплошная. Камень растрескался на несколько кусков, но так, что это было почти незаметно. Обнаружить трещины можно было лишь случайно, и если бы он не смотрел прямо на них, не искал их, проводя лучом света по стене, Бойд тоже ничего бы не нашел. Странно, подумал он, что никто другой не заметил трещин, пока группа работала в пещере.
        От волнения он задержал дыхание, чувствуя себя при этом немного глупо, потому что находка в конце концов могла оказаться пустой и никчемной. Может быть, камень просто растрескался от холода и влаги. Хотя нет, конечно, здесь не должно быть таких трещин…
        Он отцепил от пояса молоток, переложил фонарь в другую руку и, направив луч света в нужное место, всадил острый конец молотка в одну из трещин. Сталь легко ушла в камень. Бойд слегка потянул рукоятку в сторону, и трещина стала шире. Когда же он нажал посильнее, камень выдвинулся из стены. Бойд положил молоток и фонарь на землю, ухватился за камень обеими руками и вытащил его. Под ним лежали два других, но они вынулись так же легко, как и первый. Бойд убрал еще несколько глыб, потом встал на колени и посветил в открывшийся ему лаз.
        Туда вполне мог заползти взрослый человек, но некоторое время Бойд никак не мог решиться. Одному это делать небезопасно. Если что-то случится, если он застрянет, если камни сместятся и его придавит и завалит, некому будет прийти на помощь или, по крайней мере, прийти на помощь вовремя. Луи вернется к своей палатке и будет ждать, но когда Бойд не появится, скорее всего, решит, что это либо наказание за слишком фамильярное приглашение, либо просто проявление невнимания или даже презрения - чего еще ожидать от американца? Он никогда не догадается, что Бойд застрял в пещере.
        Однако это - последний шанс. Завтра уже нужно будет ехать в Париж, чтобы успеть на самолет. А здесь такая загадка, которую просто нельзя оставить без внимания. Этот тоннель может привести к чему-то важному, иначе зачем так старательно маскировать вход? Кто и когда это сделал? Наверняка очень давно. В наше время любой, кто нашел вход в пещеру, сразу заметил бы наскальные рисунки, и о находке стало бы известно. Тоннель замаскировал, должно быть, человек, который не понимал важности этих рисунков или считал их делом вполне обычным.
        Такую возможность, решил Бойд, упускать нельзя. Нужно лезть. Он закрепил молоток на поясе, подобрал фонарь и пополз в тоннель.
        Футов сто или чуть больше тоннель шел прямо. Там едва хватало места для ползущего человека, но кроме этого - никаких сложностей. Затем совершенно неожиданно тоннель кончился. Бойд лежал на животе, направляя луч фонаря вперед, и напряженно вглядывался в гладкую стену, преградившую ему путь.
        Очень странно. С какой стати будет кто-нибудь закладывать камнями вход в пустой тоннель? Конечно, Бойд мог пропустить что-то важное, но он полз медленно и все время держал фонарь перед собой, и если бы по дороге обнаружилось нечто необычное, то наверняка бы это заметил.
        Потом ему в голову пришла новая мысль, и, чтобы проверить догадку, он начал медленно поворачиваться на спину. И, направив луч света вверх, получил ответ на свой вопрос - в потолке тоннеля зияла дыра.
        Бойд осторожно сел, затем поднял руки и, ухватившись за выступы камня, подтянулся вверх. Поворачивая фонарь из стороны в сторону, он обнаружил, что дыра ведет не в новый тоннель, а в маленькую, около шести футов в любом направлении, куполообразную камеру. Стены и потолок у камеры были гладкие, словно когда-то, в давнюю геологическую эпоху, когда вздымались и опадали эти горы, навечно застыл в твердеющем расплавленном камне пузырек воздуха.
        Проведя лучом света по стенам камеры, Бойд судорожно втянул в себя воздух: все стены были украшены цветными изображениями животных. Прыгающие бизоны. Лошади, бегущие легким галопом. Кувыркающиеся мамонты. А в самом низу по кругу танцевали олени. Они стояли на задних ногах, держась друг за друга передними, и грациозно покачивали из стороны в сторону рогами.
        - Боже милостивый!  - пробормотал Бойд.
        Словно диснеевские мультфильмы каменного века…
        Если это действительно каменный век. Может быть, совсем недавно в грот забрался какой-нибудь шутник и разрисовал его стены? Бойд обдумал это предположение и отверг. Насколько он мог судить, никто в долине - и во всей округе, если уж на то пошло,  - не подозревал о существовании пещеры до тех пор, пока несколько лет назад на нее не наткнулся пастух, который разыскивал заблудившуюся овцу. Маленький вход в пещеру, по всей видимости, уже несколько веков до этого скрывался за густыми зарослями кустарника.
        Да и выполнены рисунки были так, что в них чувствовалось что-то доисторическое. Из-за отсутствия перспективы все они выглядели плоско, как и положено выглядеть доисторическим рисункам, фон тоже отсутствовал: ни линии горизонта, ни деревьев, ни трав или цветов, ни облаков, ни даже намека на небо. Хотя, напомнил себе Бойд, любой человек, хоть немного знакомый с пещерной живописью, мог знать обо всех этих особенностях и старательно их воспроизвести.
        Конечно, такие шутливые рисунки совсем не характерны для тех времен, но изображения животных все равно производили впечатление подлинной доисторической живописи. Вот только кто, какой пещерный человек мог нарисовать резвящихся бизонов или кувыркающихся мамонтов? Здесь, в пещере, что они исследовали, наскальные рисунки были абсолютно серьезны (хотя это и не везде так). Консервативная по форме, честная попытка передать животных такими, какими их видел художник. Никакой легкомысленности, даже ни одного отпечатка испачканной в краске руки, какие часто встречаются в других пещерах. Людей, работавших здесь, еще не коснулось растлевающее влияние символизма, проникшего в доисторическую живопись, очевидно, гораздо позже.
        Так кто же этот шутник, что в одиночку забирался в крохотную потайную пещеру и рисовал своих забавных зверей? Без сомнения, одаренный художник с безупречной техникой исполнения.
        Бойд пролез через дыру и присел, согнувшись, на каменной площадке фута два шириной, которая охватывала дыру по кругу. Встать в полный рост было негде. Видимо, большинство рисунков художник сделал, лежа на спине и протягивая руку к изогнутому потолку.
        Скользнув по площадке лучом фонаря, Бойд заметил что-то на противоположном краю, вернул луч и поводил фонарем взад-вперед, чтобы получше разглядеть предмет - что-то, скорее всего, оставленное художником, когда он закончил работу и покинул грот.
        Наклонившись, Бойд пристально вглядывался, пытаясь понять, что это такое. Предмет напоминал лопатку оленя. Рядом лежал кусок камня.
        Бойд осторожно продвинулся по площадке. Да, он был прав. Это действительно лопатка оленя. На плоской поверхности остались комочки какого-то вещества. Может быть, краска? Смесь животных жиров с глиной, которую доисторические художники употребляли в качестве краски? Он поднес фонарь ближе. Так и есть: по поверхности кости, служившей палитрой, была размазана краска, рядом лежали нерастертые комочки, заготовленные художником, но так и не использованные. Краска высохла, окаменела, и на поверхности ее остались какие-то следы. Бойд наклонился ближе, почти к самой палитре, и увидел, что это - отпечатки пальцев, некоторые совсем глубокие. Словно подпись того древнего, давно уже умершего художника, который работал здесь, согнувшись в три погибели и подпирая плечами каменные своды так же, как сейчас Бойд. Он протянул было руку, чтобы потрогать палитру, и тут же ее отдернул. Конечно, символично желание коснуться предмета, которого касалась рука художника, творца, но слишком много веков их разделяют.
        Он направил свет фонаря на небольшой камень рядом с лопаткой. Лампа. Выдолбленное в куске песчаника углубление для жира и клочка мха, который должен служить фитилем. И жир, и мох давно истлели, исчезли, но на краях углубления все еще сохранялась тонкая пленка сажи.
        Закончив работу, художник оставил свои инструменты, оставил даже лампу - может быть, еще коптящую - с последними остатками жира. Оставил все и в темноте выполз через тоннель. Наверное, ему и не нужен был свет. Он слишком хорошо знал дорогу на ощупь, не один раз, должно быть, забираясь в грот и выбираясь обратно, поскольку рисунки на стенах отняли у него довольно много времени, может быть, несколько дней.
        Итак, он все оставил, выбрался из тоннеля, потом закрыл вход камнями, замаскировал его и ушел, спустившись в долину, где его заметили разве что пасущиеся на склонах животные - оторвались от еды, подняли головы, провожая человека взглядом, и снова уткнулись в траву.
        Но когда все это произошло? Возможно, после того, говорил себе Бойд, как была украшена рисунками сама пещера. А может, много позже, когда эти рисунки потеряли свое значение для тех, кто здесь жил. Одинокий художник, вернувшийся, чтобы воплотить свои тайные замыслы в укрытом от глаз людских гроте. Пародия на помпезные, исполненные магического значения рисунки в главной пещере? Протест против их строгого консерватизма? Или, может быть, это улыбка художника, всплеск жизни, радостный бунт против мрачности и однонаправленности охотничьего колдовства. Бунтарь, доисторический бунтарь. Интеллектуальный бунт? Или просто его взгляд на мир немного отличался от принятого в то время?
        Но это все - о доисторическом художнике… А как поступить ему самому? Обнаружив грот, что он должен делать дальше? Конечно же, он не может просто повернуться спиной и уйти, как сделал художник, бросивший здесь палитру и лампу. Без сомнения, это очень важная находка. Новый, неожиданный подход к пониманию разума доисторического человека, новая сторона мыслительных процессов наших предков, о которой никто даже не догадывался…
        Оставить все как есть, завалить пока вход в тоннель, позвонить в Вашингтон, потом в Париж, распаковать багаж и остаться еще на несколько недель, чтобы поработать с находками. Вернуть фотографов и всех остальных членов группы. Работать так работать. Да, сказал Бойд себе, так, видимо, и нужно поступить…
        В луче света мелькнул еще один небольшой предмет, лежавший за каменной лампой и не замеченный раньше. Что-то белое…
        Пригнув голову, Бойд продвинулся ближе, шаркая ногами по каменной площадке.
        За лампой лежал кусок кости, возможно, из ноги небольшого травоядного животного. Бойд протянул руку, подобрал ее и, поняв наконец, что это такое, замер в полнейшем недоумении.
        В руке у него оказалась свирель, родная сестра той самой, что Луи постоянно носил в кармане куртки еще в пору, когда они впервые встретились много лет назад. Такая же щель вместо мундштука и два круглых отверстия. Наверное, в тот далекий день, когда художник закончил свои рисунки, он сидел здесь, сгорбившись, при свете мерцающей лампы и негромко играл сам для себя такие же простые мелодии, какие Луи наигрывал каждый вечер после работы.
        - Боже милостивый,  - произнес Бойд, словно и в самом деле обращаясь к Всевышнему,  - этого просто не может быть!
        Так он и сидел там, замерев в неудобной позе и пытаясь прогнать настойчивые, тяжелые, как удары молота, мысли. Но мысли не уходили. Стоило Бойду отогнать их чуть-чуть в сторону, как они стремительно возвращались и захлестывали его, словно волны…
        В конце концов он вырвался из оцепенения, в котором держали его собственные догадки, и принялся за работу, заставляя себя выполнять необходимые действия.
        Стянув с плеч штормовку, он осторожно завернул в нее костяную палитру и свирель. Лампу оставил на месте. Затем спустился в узкий тоннель и пополз, старательно защищая сверток от ударов. Оказавшись в пещере, Бойд заложил вход в тоннель, тщательно подгоняя камни друг к другу, потом собрал с пола пещеры несколько горстей земли и размазал ее тонким слоем по камням, чтобы замаскировать вход.
        На каменном уступе рядом с пещерой никого не было: Луи ушел по своим делам в деревню и, видимо, еще не вернулся.
        Оказавшись в отеле, Бойд первым делом позвонил в Вашингтон. В Париж он решил не звонить.

3

        Осенний ветер гонял по улицам последнюю октябрьскую листву. Над Вашингтоном светило бледное солнце, то и дело скрывавшееся за облаками.
        Джон Робертс ждал его на скамейке в парке. Они молча кивнули друг другу, и Бойд сел рядом.
        - Ты здорово рисковал,  - сказал Робертс.  - Если бы таможенники…
        - Я не особенно беспокоился на этот счет,  - перебил его Бойд.  - У меня есть один знакомый в Париже, и он уже долгие годы занимается контрабандой, переправляя в Америку всякие вещи. Специалист в своем деле. И он кое-чем был мне обязан. Что ты узнал?
        - Возможно, больше, чем тебе захочется услышать.
        - Попробуй.
        - Отпечатки пальцев совпадают,  - сказал Робертс.
        - Тебе удалось снять отпечатки с краски, оставшейся на палитре?
        - Идеальные образцы.
        - Через ФБР?
        - Да. Это было непросто, но у меня там есть друзья.
        - А возраст?
        - Тоже не проблема. Самым сложным оказалось убедить того человека, что это совершенно секретно. Он все еще сомневается.
        - Но он не будет болтать?
        - Я думаю, не будет. Без доказательств никто ему не поверит. Это похоже на сказку.
        - Ну?
        - Двадцать две тысячи. Плюс-минус триста лет.
        - И отпечатки пальцев совпадают? На бутылке и на…
        - Я же говорил тебе, что совпадают. Но теперь, будь добр, скажи мне, каким образом человек, который жил двадцать две тысячи лет назад, мог оставить отпечатки пальцев на бутылке, изготовленной в прошлом году?
        - Это долгая история,  - ответил Бойд.  - И я не уверен, что мне следует ее рассказывать. Кстати, где ты держишь палитру?
        - В надежном месте,  - сказал Робертс.  - В очень надежном. Но могу вернуть тебе и палитру, и бутылку по первому же требованию.
        Бойд поежился:
        - Пока не надо. Я не знаю, когда они мне понадобятся. Может быть, никогда.
        - Никогда?
        - Знаешь, Джон, мне надо все это обдумать.
        - Черт, вот ерунда какая!  - произнес Робертс.  - Получается, никому это не нужно. Никто не осмелится хранить и выставлять эти вещи. Люди из Смитсоновского института к ним и близко не подойдут. Я не спрашивал, и они ничего еще не знают, но я просто уверен. Если не ошибаюсь, есть ведь какие-то законы о тайном вывозе изделий из страны…
        - Да, есть,  - ответил Бойд.
        - А теперь и сам ты от них отказываешься.
        - Я этого не говорил. Просто пусть они пока побудут у тебя. Место надежное?
        - Вполне. А теперь…
        - Я же сказал, это долгая история. Но постараюсь не очень растекаться. Короче, есть один человек… Баск. Он появился у нас в лагере десять лет назад, когда я занимался раскопками в пещерах…
        Робертс кивнул:
        - Я помню эту экспедицию.
        - Так вот, он попросил работу, и я его взял. Он довольно быстро вник в суть дела и почти сразу освоил нужные приемы. Стал ценным помощником. С местными рабочими это часто случается. Они словно чувствуют, где кроется их древняя история. А когда мы начали работу в Гаварни, появился снова, и я, признаться, был рад его видеть. У нас сложились, можно сказать, дружеские отношения. В последний мой вечер перед отъездом он приготовил восхитительный омлет - яйца, помидоры, зеленый перец, лук, сосиски и ветчина домашнего копчения. Я прихватил бутылку вина.
        - Ту самую?
        - Да, ту самую.
        - И что дальше?
        - Он играл на свирели. На костяной свирели. Маленькая такая пищалка. И не бог весть какая музыка…
        - Там была свирель…
        - Это другая. Того же типа, но другая. Они почти одинаковые. Одна лежала у живого человека в кармане, другая - рядом с палитрой в гроте… И в нем самом тоже было что-то необычное. Ничего такого, что бросалось бы в глаза, но тем не менее я постоянно замечал всякие странные мелочи. Раз, потом другой. Порой с большими интервалами… Иногда даже забываешь, что привлекло внимание в первый раз, и трудно связать свои наблюдения. Чаще всего у меня возникало впечатление, что он слишком много знает. Какие-то мелкие подробности, которые вряд ли мог знать человек вроде него. Или что-то такое, чего вообще не может знать никто. В разговоре проскальзывали разные мелочи, а он этого, видимо, даже не замечал… И его глаза… Раньше я не осознавал. Только потом, когда нашел вторую свирель и начал задумываться обо всем остальном. Однако я говорил о глазах. Так вот, выглядит он молодо, этакий никогда не стареющий молодой человек, но глаза у него очень старые…
        - Том, ты говорил, что он баск.
        - Да, верно.
        - Я когда-то слышал, что баски - это, возможно, потомки кроманьонцев.
        - Есть такая теория. И я об этом думал.
        - Может быть, этот твой друг - настоящий кроманьонец?
        - Я тоже начинаю склоняться к этой мысли.
        - Но сам подумай: двадцать тысяч лет!
        - Да, понимаю,  - сказал Бойд.

4

        Свирель Бойд услышал еще у подножия тропы, которая вела к пещере. Неровные, словно обрываемые ветром звуки. Вокруг поднимались на фоне глубокого голубого неба Пиренеи.
        Пристроив бутылку вина под мышкой понадежнее, Бойд начал подъем. Внизу лежали красные крыши деревенских домов в окружении увядающих коричневых красок осени, захвативших долину. Сверху все еще доносилась музыка, звуки то взлетали, то опадали, повинуясь порывам игривого ветра.
        Луи сидел, скрестив ноги, у своей потрепанной палатки. Увидев Бойда, он положил свирель на колени, но продолжал сидеть. Бойд опустился на траву рядом с ним и вручил Луи бутылку. Тот принялся вытаскивать пробку.
        - Я узнал, что ты вернулся,  - сказал он.  - Как прошла поездка?
        - Успешно.
        - Значит, теперь ты знаешь,  - произнес Луи.
        Бойд кивнул:
        - Я думаю, ты сам хотел, чтобы я узнал. Почему?
        - Годы становятся все длиннее,  - ответил Луи,  - а ноша тяжелее. Мне одиноко, ведь я один.
        - Ты не один.
        - Одиноко потому, что никто меня не знает. Ты первый, кто узнал меня по-настоящему.
        - Но ведь это ненадолго. Пройдет сколько-то лет, и снова никто не будет о тебе знать.
        - Хотя бы на время мне станет легче,  - сказал Луи.  - Когда ты уйдешь, я снова смогу взвалить на себя эту ношу. И еще…
        - Да. Что такое, Луи?
        - Ты сказал, что, когда тебя не станет, снова не будет никого, кто обо мне знает. Означает ли это…
        - Если ты хочешь узнать, расскажу ли я кому-то еще, то нет, не расскажу. Если ты сам этого не захочешь. Я уже думал о том, что может с тобой случиться, если миру станет о тебе известно.
        - У меня есть кое-какие способы защиты. Без них я вряд ли прожил бы так долго.
        - Какие способы?
        - Всякие. Давай не будем об этом.
        - Пожалуй, это действительно меня не касается. Извини. Но есть еще один момент… Если ты хотел, чтобы я узнал, зачем такие сложности? Если бы что-нибудь пошло не так, если бы я не нашел грот…
        - Сначала я надеялся, что грот не понадобится. Я думал, ты и так догадаешься.
        - Я чувствовал, что здесь что-то не так. Однако все это настолько невероятно, даже дико, что я не доверился бы собственным догадкам. Ты же сам знаешь, насколько это невероятно, Луи. И если бы я не нашел грот… Это ведь чистая случайность.
        - Если бы ты его не нашел, я просто подождал бы еще. Другого раза, другого года или кого-нибудь другого. Какого-то иного способа выдать себя.
        - Ты мог бы просто сказать мне.
        - Ты имеешь в виду - прямо так?
        - Вот именно. Я бы тебе не поверил, конечно. По крайней мере сразу.
        - Как ты не понимаешь? Я не мог сказать тебе прямо. Скрытность уже давно моя вторая натура. Один из способов защиты, о которых я говорил. Я бы не смог заставить себя признаться ни тебе, ни кому другому.
        - Но почему ты выбрал меня? Почему ты ждал все эти годы, пока я не появлюсь?
        - Я не ждал, Бойд. Были и другие. В разные времена… Ничего из этого не выходило. Ты же понимаешь, я должен был найти человека достаточно сильного, чтобы он мог взглянуть правде в глаза, а не шарахаться от меня с дикими криками. Я знал, что ты выдержишь.
        - Тем не менее мне потребовалось какое-то время, чтобы обдумать то, что я узнал,  - сказал Бойд.  - Я, видимо, уже свыкся с новыми фактами, принял их, но едва-едва. Ты как-нибудь можешь объяснить свое положение, Луи? Почему ты так отличаешься от всех нас?
        - Не имею понятия. Даже не догадываюсь. Одно время я думал, что есть другие, подобные мне, искал их. Но никого не нашел. И теперь уже не ищу.
        Луи вытащил пробку и передал бутылку Бойду.
        - Ты первый,  - сказал он твердо.
        Бойд поднес бутылку к губам, сделал несколько глотков, потом вручил ее Луи. Глядя, как тот пьет, Бойд невольно задумался: неужели он действительно сидит тут и спокойно разговаривает с человеком, который прожил, оставаясь всегда молодым, двадцать тысяч лет? При мысли о неоспоримости этого факта ему снова стало не по себе, но факт оставался фактом. Анализ лопатки и небольшого количества органического вещества, сохранившегося в краске, показал, что их возраст двадцать две тысячи лет. Никаких сомнений в идентичности отпечатков пальцев в краске и на бутылке тоже не было. Еще в Вашингтоне он спросил специалистов, надеясь обнаружить доказательства фальсификации, можно ли воссоздать древнюю краску, которой пользовались доисторические художники, чтобы затем оставить на ней отпечатки пальцев и подбросить в грот. Ему ответили, что это невозможно, потому что любая подделка красителя обязательно обнаружилась бы при анализах. Но ничего такого они не нашли. Красящему веществу исполнилось двадцать две тысячи лет, и ни у кого не было на этот счет никаких сомнений.
        - Ладно, кроманьонец,  - произнес Бойд,  - расскажи, как тебе это удалось. Как может человек оставаться в живых так долго? Ты, разумеется, не стареешь, и тебя не берет никакая болезнь. Но, насколько я понимаю, ты не защищен от насилия или несчастных случаев, а в истории нашего мира масса всяческих бурных событий. Как можно двести веков подряд ускользать от роковых случайностей и человеческой злонамеренности?
        - На заре моей жизни,  - сказал Луи,  - случалось, что я бывал близок к смерти. Довольно долго я просто не понимал, чем отличаюсь от всех прочих. Разумеется, я жил дольше и дольше оставался молодым. Но осознавать это я начал, видимо, только тогда, когда стал замечать, что все люди, которых я знал раньше, уже умерли, причем умерли давно. Именно тогда я понял, что отличаюсь от остальных. И примерно в то же время на это обратили внимание другие люди. Ко мне начали относиться с подозрением. Кое-кто с ненавистью. Люди решили, что я какой-то злой дух, и в конце концов мне пришлось бежать из своего племени. Я превратился в вечно скрывающегося изгнанника. И вот тогда-то я и начал изучать принципы выживания.
        - И что это за принципы?
        - Не высовываться. Не выделяться. Не привлекать к себе внимания. Ко всему относиться осторожно. Не быть храбрецом. Не рисковать. Оставлять грязную работу другим. Никогда не вызываться добровольцем. Таиться, бежать, скрываться в случае опасности. Отрастить толстую непробиваемую шкуру: тебе должно быть наплевать, что думают другие. Отбросить все благородные помыслы и любую ответственность перед обществом. Никакой преданности племени, народу или стране. Ты живешь один, сам, для себя. Ты всегда наблюдатель и ни в коем случае не участник. Ты все время с краю, никогда - в центре. И ты настолько сосредоточиваешься на себе, что со временем начинаешь верить, будто тебя не в чем обвинить, будто твой образ жизни - единственно разумный, будто ты живешь, как и должен жить человек… Ты ведь не так давно был в Ронсесвальесе?
        - Да. Когда я упомянул о поездке туда, ты сказал, что слышал об этих местах.
        - Слышал! Черт побери, я был там в тот самый день, 15 августа 1778 года. Разумеется, я был наблюдателем, а не участником. Трусливый, никчемный человечек, который тащился за отрядом благородных гасконцев, победивших Карла Великого. Гасконцы! Как же! Это для них слишком красивое имя. Самые обыкновенные баски - вот кто они такие! Сборище негодяев, каких свет не видывал. Баски бывают благородными людьми, но только не эта банда. Вместо того чтобы сразиться с франками лицом к лицу, они спрятались в горах и завалили могучих рыцарей камнями в ущелье. Но их интересовали, конечно, не рыцари, а обоз. Они не собирались воевать или мстить за причиненное зло. Просто хотели ограбить богатый обоз. Хотя им это не пошло на пользу.
        - Почему?
        - Так уж вышло,  - сказал Луи.  - Они понимали, что основная часть армии франков вернется, если арьергард не догонит ее в скором времени, а им это совсем не улыбалось. Короче, они поснимали с рыцарей доспехи и дорогую одежду, золотые шпоры, кошельки с деньгами, погрузили все это на телеги и дали деру. Потом, отъехав на несколько миль, забрались далеко в горы и спрятались в глубоком каньоне, где, как им казалось, они будут в безопасности. Даже если бы их нашли, у них там получилось нечто вроде форта. Полумилей ниже того места, где они устроили лагерь, каньон сужался, резко забирая в сторону. Там произошел мощный обвал, и образовалась настоящая баррикада, ее могла бы горстка людей удерживать против целой армии. К тому времени я уже был далеко. Я чувствовал, что вот-вот произойдет что-то скверное. Это еще одна из сторон искусства выживания. У тебя развивается какое-то особое чувство, и ты способен заранее предсказывать неприятности. О том, что случилось в ущелье, я узнал гораздо позже.
        Луи поднес бутылку к губам и сделал еще глоток, потом передал ее Бойду.
        - Не томи,  - сказал тот.  - Что было дальше?
        - Ночью,  - продолжил Луи,  - разразилась буря. Одна из тех внезапных свирепых бурь, что случаются в здешних местах летом. А тогда начался еще и жуткий ливень. Мои храбрые гасконцы погибли все до одного. Вот и плата за храбрость.
        Бойд сделал глоток, опустил бутылку и прижал ее рукой к груди.
        - Ты знаешь вещи,  - сказал он,  - которых не знает никто. Может быть, никто никогда и не задумывался о том, что случилось с гасконцами, которые разбили нос Карлу Великому… Видимо, тебе известно множество ответов на другие загадки. Боже, это как живая история. Ты ведь, наверное, не всегда жил здесь?
        - Временами я отправлялся странствовать. Не сиделось на месте, многое хотелось увидеть. И кроме того, я просто должен был кочевать: если я оставался в каком-то одном месте надолго, люди начинали замечать, что я не старею.
        - Ты пережил Черную Чуму,  - произнес Бойд.  - Видел римские легионы. Сам слышал рассказы о завоеваниях Аттилы. Следил за Крестовыми походами. Ходил по улицам древних Афин…
        - Афины мне почему-то никогда не нравились,  - сказал Луи,  - зато я прожил какое-то время в Спарте. И Спарта, я тебе скажу, действительно того стоила.
        - Насколько я понимаю, ты образованный человек… Где ты учился?
        - Однажды в Париже, в четырнадцатом веке. Потом в Оксфорде. После этого - в других местах. Под разными именами. Так что, если кто попытается проследить мою жизнь по университетам, которые я посещал, ничего не выйдет.
        - Ты мог бы написать книгу,  - сказал Бойд,  - и она побила бы все рекорды по числу проданных экземпляров. Ты стал бы миллионером. Одна книга - и ты миллионер!
        - Я не могу позволить себе стать миллионером, потому что не могу быть на виду, а миллионеры слишком заметны. Кроме того, я не стеснен в средствах. И никогда не был стеснен. Для человека с моей биографией всегда найдутся только ему известные клады, и у меня есть несколько собственных тайников. Так что я вполне обеспечен.
        «Конечно же, Луи прав,  - подумал Бойд.  - Он не может стать миллионером. Не может написать книгу. Ни в коем случае он не может позволить себе стать известным или хоть каким-то образом заметным. В любой ситуации он должен оставаться совершенно неприметным, безликим. Принципы выживания, говорил он. И это органическая их часть, хотя далеко не все. Луи упомянул искусство предвидеть неприятности, способность предчувствовать. Кроме того, нужны и мудрость, и смекалка, и определенная доля цинизма, которая приобретается человеком с годами, и опыт, и умение разбираться в характерах, и знание внутренних побуждений человека, и понимание власти - любой власти: экономической, политической, религиозной… Да полно, человек ли он? Или двадцать тысячелетий превратили его в какое-то высшее существо? Может быть, он уже сделал тот шаг, что вынес его за пределы человечества, в ряды существ, которые придут нынешнему человеку на смену?»
        - Еще один вопрос,  - сказал Бойд.  - Как появились эти «диснеевские» рисунки?
        - Они были выполнены позже других,  - ответил Луи.  - Но кое-какие из ранних рисунков в пещере тоже сделал я. Например, медведь, который ловит рыбу,  - мой. Я давно знал о гроте. Нашел его когда-то случайно, но никому не говорил. Так, безо всяких причин. Просто люди иногда оставляют для себя такую вот ерунду, чтобы казаться самим себе позначительнее. Я, мол, знаю что-то такое, чего ты не знаешь… Глупая забава… Но позже я вернулся, чтобы расписать грот. Рисунки в пещере были такие серьезные, строгие… Столько в них вкладывалось этого глупого колдовства. А мне казалось, что живопись должна дышать радостью. Когда племя ушло из этих мест, я вернулся и расписал грот просто для собственного удовольствия. Как тебе, кстати, эти рисунки, Бойд?
        - Отличные рисунки. Настоящее искусство,  - ответил Бойд.
        - Я боялся, что ты не найдешь грот, а помочь тебе никак не мог. Однако я знал, что ты заметил трещины в стене, потому что наблюдал за тобой, когда ты смотрел в ту сторону. Я надеялся, что ты вспомнишь об этом. И рассчитывал, что ты найдешь отпечатки пальцев и свирель. Все это, конечно, просто удачное совпадение. Я ничего не планировал, когда оставил в гроте свои вещи. Свирель, конечно, выдавала меня сразу, и я надеялся, что ты по крайней мере заинтересуешься. Хотя здесь, у костра, ты ни словом не обмолвился о находке, и я решил, что шанс упущен. Но когда ты припрятал и унес с собой бутылку, я понял, что мой план сработал… А теперь самый главный вопрос. Ты собираешься оповестить мир о рисунках в гроте?
        - Не знаю. Мне нужно будет подумать. А как бы тебе хотелось?
        - Я, пожалуй, предпочел бы, чтобы ты этого не делал.
        - Ладно, не буду,  - сказал Бойд.  - По крайней мере какое-то время. Что-нибудь еще я могу для тебя сделать? Тебе что-нибудь нужно?
        - Ты сделал самое для меня главное,  - сказал Луи.  - Ты узнал, кто я. Или что я. Сам не понимаю почему, но это для меня очень важно. Видимо, тревожит полная безвестность. Когда ты умрешь,  - а это, я надеюсь, случится еще не скоро,  - на свете снова не будет никого, кто знает. Но память, что один человек знал и, более того, понимал, поможет мне продержаться века… Подожди минутку, у меня кое-что для тебя есть…
        Он поднялся, забрался в палатку, потом вернулся и вручил Бойду листок бумаги. Своего рода топографический план.
        - Я тут поставил крестик,  - сказал Луи.  - Чтобы пометить место.
        - Какое место?
        - Место неподалеку от Ронсесвальеса, где ты найдешь сокровища Карла Великого. Телеги с награбленным добром смыло потоками воды и пронесло вдоль каньона. Но они застряли на повороте, у той каменной баррикады, о которой я говорил. Ты там их и найдешь, очевидно, под толстым слоем галечника и нанесенного мусора.
        Бойд оторвал взгляд от карты и вопросительно взглянул на Луи.
        - Дело стоящее,  - сказал Луи.  - Кроме того, это еще одно доказательство в пользу моего рассказа.
        - Я поверил тебе, и мне не нужно больше доказательств.
        - Все равно. Это не помешает. А теперь пора уходить.
        - Как «пора уходить»? Нам еще очень о многом нужно поговорить.
        - Может быть, позже,  - сказал Луи.  - Время от времени мы будем встречаться. Я об этом позабочусь. Но сейчас пора уходить.
        Он двинулся по тропе вниз, а Бойд остался сидеть, провожая его взглядом. Сделав несколько шагов, Луи обернулся.
        - Мне постоянно кажется, что пора уходить,  - произнес он, как будто поясняя.
        Бойд встал, но, не трогаясь с места, продолжал смотреть вслед удаляющейся фигуре. Ощущение глубочайшего одиночества вызывал у него уже один вид этого человека. И вправду самого одинокого человека на всей Земле.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к