Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.



Сохранить .
Уход Гарри Терлдав



        ГАРРИ ТЕРТЛДАВ
        УХОД
        Разговаривать без нужды у монахов Ир-Рухайи было не принято. Нет, отшельниками они не были — те, кто хотели сидеть на башнях подобно святому Симеону Столпнику, шли в сирийскую пустыню, а не в монастырские общины. И все же правило святого Василия предписывало хранить молчание чуть ли не весь день напролет.
        Тем не менее по монастырю разносился шепот — несмотря как на правило каппадокийского Отца, так и на время суток:
        — Персы. На Ир-Рухайю идут персы.
        Этот слух дошел и до настоятеля Исаака, хотя до него монахам пришлось бы не дошептываться, а докрикиваться. Исааку было уже за семьдесят, и его седая борода почти доходила ему до пояса. Но он занимал свою должность уже более двадцати лет, а до этого тридцать лет был простым монахом. Он узнавал о мыслях своих подчиненных еще до того, как они приходили в голову им самим.
        Исаак повернулся к своему эконому, в котором видел возможного преемника:
        — На этот раз, Иоанн, будет очень плохо. Я это чувствую.
        Эконом пожал плечами:
        — Будет так, отец настоятель, как велит Бог. — Он был вдвое моложе настоятеля, круглолиц, и всегда улыбался. Слова, которые в других устах были бы пророчеством ужаса, прозвучали как предвестие удачи.
        Однако бодрее Исаак не стал:
        — Уж не решил ли Бог с нами, христианами, покончить?
        — Персы приходили в Ир-Рухайю и раньше, — уверенно сказал Иоанн. — Приходили, разбойничали, и снова уходили. Когда их поход кончался, они возвращались к себе домой, и жизнь снова возобновлялась.
        — Я был здесь и все это видел, — согласился с ним Исаак. — Они приходили в правление молодого Юстина, и Тиберия, и Маврикия. Как ты верно заметил, они скоро уходили сами, или же их прогоняли. Но с тех пор, как этот нелюдь Фока проложил себе убийствами дорогу к трону Римской империи…
        — Ш-ш-ш. — Иоанн оглянулся по сторонам. Поблизости находился лишь один монах, копающийся на четвереньках в монастырском саду. — Никогда не известно, кто может тебя услышать.
        — Я уже слишком стар, Иоанн, чтобы бояться шпионов, — усмехаясь, сказал настоятель. Как раз в это мгновение монах в саду присел на корточки, чтобы вытереть рукавом рясы пот со своего выразительного смуглого лица. Исаак усмехнулся снова: — И разве можно себе представить всерьез, что нас предаст он?
        Засмеялся и Иоанн:
        — Вот этот? Нет, тут мне возразить нечего. С тех пор, как он к нам пришел, так только и думает, что о своих гимнах.
        — И мне не в чем его упрекнуть, ибо они есть дар Божий, — сказал Исаак. — Воистину умение так прекрасно воспевать хвалу Господу снизошло на него свыше. Ведь он не знал по-гречески ни слова, когда оставил свое жуткое язычество, чтобы стать христианином и монахом. Говорят, Роман Сладкопевец тоже был новообращенным — урожденным евреем.
        — Я думаю, некоторые из гимнов нашего брата не хуже, чем у Сладкопевца, — сказал Иоанн. — Может быть, познав Христа уже в зрелом возрасте, они любят Его еще больше.
        — Возможно, это так, — задумчиво сказал Исаак. Монах в саду вернулся к своей работе, а настоятель — к своим переживаниям: — Когда я был моложе, всем было известно, что персы — налетчики, а не завоеватели. Рано или поздно наши воины прогоняли их назад. А вот на этот раз, думаю, они пришли, чтобы остаться.
        Улыбчивое лицо Иоанна мало подходило для выражения тревоги, но сейчас она на нем проступила:
        — Может быть, ты и прав, отец настоятель. После того, как против Фоки востал полководец Нерсес, а на Нерсеса напал Герман, а Германа и Леонтия разбили персы…
        --…А Фока нарушил обещание отпустить Нерсеса, которое дал собственный брат императора, и сжег Нерсеса живьем, а Германа за поражение от персов постригли в монахи… — продолжил Исаак невеселый список римских несчастий. — В итоге наши войска представляют собой жалкий сброд. Это я о тех, которые еще не разбежались. И кто же теперь в силах прогнать воинов царя Хосрова из империи?
        Иоанн посмотрел по сторонам и понизил голос так, что Исааку пришлось наклониться к нему очень близко:
        — Может, оно и к лучшему, если они останутся. Я вот думаю, — продолжил он грустно и вместе с тем мечтательно, — а вдруг этот молодой человек, который с ними — и впрямь сын Маврикия Феодосий? Пусть за ним и стоят персы, а все же он будет лучше Фоки.
        — Нет, Иоанн. — Настоятель покачал головой с мрачной уверенностью. — Я уверен, что Феодосий мертв. Он был вместе с отцом, когда Фока их одолел. И хотя недостатков у нового императора не перечесть, но никто не сомневается в том, что уж мясник-то он превосходный.
        — Это верно, — вздохнул Иоанн. — Но в таком случае, отец настоятель, почему бы не встретить персов с радостью, как освободителей от тирана?
        — Потому что я кое?что узнал от путешественника с востока, который нашел у нас приют вчера вечером. Он из деревни близ Дары, где персы наконец решили, как они будут управлять отобранными у империи землями. Он сказал мне, что они начинают обращать тамошних христиан в несторианство.
        — Я об этом не знал, отец настоятель, — сказал Иоанн, добавив мгновение спустя: — Мерзкая ересь!
        — Персы так не думают. Персы благоволят к несторианам больше, чем ко всем другим христианам. Персы им доверяют, потому что мы, православные, довели несториан своими преследованиями до того, что они не могли больше оставаться в империи. — Исаак грустно покачал головой. — И они нередко это доверие оправдывают.
        — Что же нам тогда делать? — спросил Иоанн. — Я веры не оставлю, но, по правде говоря, я предпочел бы послужить Господу в качестве живого монаха, а не мученика. Хотя, конечно, все в руках Его. — Он перекрестился.
        То же сделал и Исаак. Его глаза блеснули:
        — Я не виню тебя, сын мой. Моя жизнь уже прожита, и я готов предстать перед Богом и Сыном Его, как только Он пожелает, но я понимаю возможное замешательство тех, кто помоложе. Некоторые для спасения жизни могут даже принять ересь и потерять душу. Поэтому я думаю, что нам следует оставить Ир-Рухайю, дабы никому не пришлось делать сей горький выбор.
        Иоанн тихо присвистнул:
        — Все настолько плохо? — Он рассеянно посмотрел на работающего в саду монаха, который как раз на мгновение прервался — но тут же под взглядом эконома вернулся к прополке.
        — Все настолько плохо, — эхом откликнулся Исаак. — Мне нужно, чтобы ты начал приготовления к нашему уходу. Я хочу, чтобы мы ушли отсюда не позже, чем через неделю.
        — Так скоро, отец настоятель? Как тебе будет угодно, конечно — ты ведь знаешь, что всегда можешь рассчитывать на мое повиновение. Куда же мы отправимся — на запад, в Антиохию, или на юг, в Дамаск? Я полагаю, ты хочешь, чтобы мы оказались в безопасности за городскими стенами.
        — Это так, но ни об одном из этих двух городов речь не идет, — сказал настоятель. Иоанн удивленно на него уставился. Исаак продолжил: — Я сомневаюсь, что Дамаск достаточно силен, чтобы выдержать надвигающуюся бурю. А Антиохия… Антиохия охвачена смутой с тех самых пор, как восстали евреи и убили патриарха, да одарит его Бог улыбкой своею. Кроме того, персы наверняка до нее дойдут, и она может пасть. Когда она пала последний раз, я был еще маленьким мальчиком — последовавшая за этим резня, я слышал, была ужасной. Я бы не хотел, чтобы мы подверглись чему?либо подобному.
        — Что же тогда остается, отец настоятель? — непонимающе спросил Иоанн.
        — Начни приготовления к путешествию в Константинополь, Иоанн. А уж если персы возьмут и Константинополь… ну, значит, пришел Антихрист и настал конец света. И такое возможно. Похоже, что я состарился не вовремя.
        — Константинополь. Всем городам город. — В голосе Иоанна слышались трепет и предвкушение. От Геркулесовых столпов до Месопотамии, от Дуная до Нубии, во всей Римской империи не было городов, равных Константинополю. Каждый мечтал увидеть его хоть раз в жизни. Иоанн запустил пальцы себе в бороду. Его глаза устремились куда-то вдаль — он задумался о том, что именно монахам потребуется сделать, дабы прибыть к месту назначения. Он так и не заметил, как Исаак удалился.
        Он вернулся от своих мыслей к действительности лишь тогда, когда монах, работавший в саду, стал уходить. Пройди он мимо эконома просто так, Иоанн бы его и не заметил. Но монах на ходу что-то напевал, и поэтому размышления Иоанна оказались прерваны.
        — Молчание, брат мой, — укоризненно сказал Иоанн.
        Монах опустил голову, тем самым прося прощения. Но не отошел он и на дюжину шагов, как принялся напевать снова. Иоанн в отчаяньи закатил глаза. Отобрать у этого монаха его музыку было практически невозможно, ибо он был ею так одержим, что не замечал того и сам.
        Не будь его гимны столь прекрасны, подумал Иоанн, слово «одержим» в устах окружающих могло бы приобрести и иной оттенок. Но никакой демон не мог послужить источником вдохновения для такого блистательного восславления Троицы и архангела Гавриила, это уж точно.
        Иоанн прекратил размышлять о напевавшем монахе. Ему надлежало побеспокоиться о других вещах, куда более важных.
        * * *
        — Номисма за этого осла, за эту воронью падаль? — Монах театрально хлопнул себя по остриженному лбу. — Золотой? Да окунет тебя Сатана в огонь и расплавленное железо за такую наглость! Уж лучше б ты, разбойник, попросил тридцать сребренников. Всего на шесть больше, зато всем было бы видно, какой ты Иуда!
        Поторговавшись некоторое время таким свирепым образом, монах в конце концов купил осла за десять сребренников, что составляло менее половины первоначально запрошенной цены. Положив звенящие милиарисии в свой денежный мешок, торговец уважительно кивнул своему недавнему противнику:
        — Ты очень ловко торгуешься, святой отец. Такого умельца я не встречал еще ни в одном монастыре.
        — Благодарю тебя. — Внезапно монах показался тихим и стеснительным человеком, а вовсе не свирепым торгашом, каким был мгновение назад. Скромно потупив глаза, он продолжил: — Я и сам когда-то был купцом, очень давно, еще до того, как нашел во Христе истину.
        Торговец рассмеялся:
        — Я мог бы догадаться и сам. — Он внимательно оглядел монаха. — Судя по произношению, я бы предположил, что ты с юга.
        — Именно так. — Монах уставился куда-то вдаль, охваченный воспоминаниями. — Я шел в первый раз с караваном в Дамаск. Я услышал монаха, проповедующего на рынке. Тогда я даже не был христианином, но мне показалось, что я услышал внутри себя голос архангела Гавриила: «Следуй!» И я последовал, и следовал все эти годы, и следую по сей день. Мой караван вернулся без меня.
        — Воистину силен оказался зов веры, святой отец, — сказал торговец и перекрестился. — Но если ты когда?нибудь пожелаешь вернуться в мир, разыщи меня. Я с удовольствием возьму тебя в дело — а доходы, которые ты несомненно принесешь, мы поделим честно.
        Монах улыбнулся, обнажив белые зубы на фоне загорело-смуглого лица и черной бороды с отдельными седыми волосками:
        — Благодарю тебя, но я доволен — более чем доволен — той жизнью, которой живу. Иншалла… — Он засмеялся над собой. — Вот, пожалуйста — все эти годы старался говорить лишь по-гречески, а воспоминания о прошлом все же сбили меня с толку. Я хотел сказать «Теу телонтос» — «дай Бог». Было б угодно Богу, я бы остался в Ир-Рухайе до конца дней своих. Но не суждено.
        — Не суждено. — Торговец посмотрел на восток. Дыма на горизонте не было — пока не было — но он уже стоял перед взором обоих собеседников. — Мне тоже придется искать новое место для обитания.
        — Да пошлет тебе Бог удачу, — сказал монах.
        — И тебе, святой отец. Если я еще буду торговать животными, то постараюсь продать их там, где тебя не будет даже поблизости.
        — Достойный ответ настоящего мошенника, — сказал монах. Они оба рассмеялись, и монах повел осла к стойлам, которые были заполнены как никогда. Лошадей, верблюдов и ослов было видимо-невидимо. На некоторых из них поедут монахи, а остальные повезут на себе припасы, монастырские книги и другие святые принадлежности.
        На пути в трапезную в голову монаху вновь пришли слова и музыка. Обычно в последние годы подобные слова были греческими, но на этот раз снизошедшие на него мысли были выражены гортанными звуками его родной речи — возможно, из-за нахлынувших во время разговора с торговцем воспоминаний о далеком и почти уже забытом языческом прошлом.
        Иногда он сочинял гимн долго и упорно, строчку за строчкой, слово за словом, борясь с упрямыми чернилами и папирусом, пока наконец песнь не получалась именно такой, как он хотел. Он был горд песнями, написанными таким образом. Они были воистину его собственными.
        Впрочем, иногда получалось совсем по-другому — он как бы видел весь гимн сразу. И тогда хвала Господу, казалось, воспевала себя сама. Тогда перо, стремительно несущееся по страницам, было уже не слугой его собственного разума, а посредником, через которого говорил сам Бог. Именно за эти гимны монах немало прославился, и не только в Сирии. Он часто размышлял над тем, заслужил он эту славу или нет. Конечно, Бог заслужил ее куда больше. Но ведь это верно всегда и во всем, напоминал он себе.
        Именно такими были и эти новые мысли. Охватившее монаха вдохновение было просто ослепительным. Настолько ослепительным, что он зашатался и чуть не упал, не в силах устоять под его давлением. На какое-то мгновение он даже забыл, где находится — да и какое это имело значение? Слова, пронизывающие его сознание — торжественные слова — только в них был смысл, только они действительно существовали.
        И все же в происходящем участвовал также и его разум, ибо нахлынувшие мысли звучали на его родном языке. Как их выразить такими словами, которые поймут его братья-монахи и люди во всей империи? Он знал, что сделать это обязан — а иначе его не простит Бог, как не простит он себя и сам.
        В трапезной было темно, но не холодно — благодаря летней погоде и испарениям, исходящим от монахов, воздух был достаточно теплым. Монах взял краюху хлеба и чашку вина. Он ел и пил, не ощущая вкуса. Его товарищи пытались с ним заговорить, но он не отвечал. Его взгляд был устремлен вовнутрь, прикованный к чему-то такому, чего не мог видеть никто другой.
        Внезапно он вскочил и возгласил:
        — Нет Бога, кроме Господа, и Христос — Сын Его! — Это было именно то, что он хотел сказать, и произнесено это было на хорошем греческом языке. Вот только пропала та почти гипнотическая энергия, которой обладала бы эта фраза, скажи он ее на языке, знакомом ему с раннего детства. Тем не менее, как было видно, своей цели он достиг — некоторые из монахов посмотрели в его сторону, а двое из них, услышав только самое начало песни, осенили себя святым знамением — перекрестились.
        Он едва замечал окружающих. Только потом он осознал, что услышал слова Иоанна, в трепете обращенные к настоятелю Исааку:
        — Он опять одержим священным припадком.
        Ибо Иоанн был прав. Он действительно был одержим припадком — сильнее, чем когда?либо раньше. Его слова лились и лились откуда-то изнутри:
        — Он Кроток, Он Милосерден, Он отдал Своего единственного Сына, дабы спасти человека. Славен будет Господь во веки веков — Отец, Сын и Дух Святой. В какие же благословения Божьи можно не верить?
        Он продолжал и продолжал свои песнопения. Та крошечная часть его разума, которая в восславлении Господа не участвовала, благодарила Бога за пожалованный ему дар, который был почти равен способности говорить на незнакомых языках. Иногда он говорил по-гречески с трудом — особенно когда разговор касался мирских дел. И тем не менее сейчас он находил нужные слова легко и просто — снова и снова. Это случалось и раньше, но не в такой степени.
        — Нет Бога, кроме Господа, и Христос — Сын Его! — Закончив теми же словами, что и начал, монах остановился, глядя по сторонам и медленно приходя в себя. Его колени задрожали, и он опустился обратно на скамью. Он ощущал себя опустошенным, но достигшим триумфа. Единственная известная ему аналогия была совершенно не монашеской — он чувствовал себя так, как если бы только что познал женщину.
        Он редко вспоминал о жене, покинутой им так же, как и все остальное, когда он оставил мир ради монастыря. Он мысленно поинтересовался, жива ли она — лет ей было куда больше, нежели ему. Обуреваемый чисто человеческой гордыней, он также поинтересовался, вспоминает ли о нем она. Будучи предельно честен, он в этом усомнился. Они вступили в брак не по любви, а по воле родителей. Для нее этот брак был не первым. И уж наверное не последним.
        Прикосновение чьей-то руки привело его в чувство полностью.
        — Этот гимн был великолепен, — сказал Иоанн. — Я считаю, что мне несказанно повезло, ибо я его услышал.
        Монах скромно опустил голову:
        — Ты слишком добр ко мне, отец эконом.
        — Я так не думаю. — Немного поколебавшись, Иоанн продолжил: — Я верю… я молю Бога о том, чтобы ты мог свои слова записать, дабы те, кому не посчастливилось здесь сегодня находиться, смогли все же познать воспетые тобою истину и величие.
        Монах засмеялся — именно так, подумал он, как засмеялся бы над какой?нибудь ерундой после совокупления с женою:
        — Не бойся, отец эконом. Слова, произнесенные мною, записаны у меня в сердце. Они меня не покинут.
        — Да будет так, как ты говоришь, — сказал ему Иоанн.
        Однако эконом ему явно не верил. Чтобы его успокоить, монах спел новый гимн снова, на сей раз не в виде бурного потока сознания, а как старую и хорошо известную песнь.
        — Как видишь, отец эконом, — сказал он, закончив, — что мне пожаловал Господь, самый Великодушный, то не пропадет.
        — Теперь уже я присутствовал при двух чудесах, — сказал Иоанн и перекрестился. — Сначала я услышал твою песнь в первый раз, а потом услышал ее заново, и не заметил никакой разницы, ни единого измененного словечка.
        Монах мысленно сравнил оба исполнения своего гимна.
        — А разницы никакой и не было, — уверенно сказал он. — Я мог бы в этом поклясться перед самим Христом, который всему Судья.
        — Передо мной клясться не надо, я тебе верю, — сказал Иоанн. — И все же, я полагаю, предел есть всему, даже чудесам. А посему я возлагаю на тебя следующую обязанность — немедленно иди в келью для переписчиков, и не покидай ее, пока не сделаешь три копии своего гимна. Одну оставь себе, другую дай мне, а третью — кому?нибудь из братьев по собственному усмотрению.
        Монах в первый раз в жизни осмелился ослушаться эконома:
        — Но, отец эконом, мне не следует терять так много времени, которое я мог бы использовать для приготовлений к нашему путешествию.
        — Отсутствие одного монаха большого значения иметь не будет, — твердо сказал Иоанн. — Делай, что я тебе говорю — и тогда мы привезем в Константинополь не только наши бренные тела, но и сокровище на все времена, заключающееся в твоих словах, исполненных мудрости и благочестия. Вот почему я повелеваю тебе написать три копии — если случится самое худшее, и персы, упаси Боже, нас догонят, то и тогда, может быть, хоть одна из копий попадет в город. Обязана попасть, я думаю. Эти слова слишком важны, чтобы подвергнуться забвению.
        Монах подчинился:
        — Тогда пусть будет так, как ты говоришь. Я неверно понял, почему ты хочешь, чтобы я написал гимн три раза. Я думал, это просто в честь Отца, Сына и Духа Святого.
        К удивлению монаха, Иоанн ему поклонился:
        — Ты просто святой, ибо думаешь только о духовном. Однако я, будучи экономом, должен принимать во внимание также и заботы мира сего.
        — Ты слишком непомерно меня хвалишь, — возразил монах. Он вспыхнул под своей смуглой кожей, вспоминая о том, как только что думал не о мире грядущем, а о своей жене.
        — Ты просто сама скромность, — только и ответил на это Иоанн. Он снова поклонился, после чего монах засмущался еще больше. — А теперь извини, но у меня еще полно работы. И не забывай, что я жду от тебя три разборчивые копии. Вот тут никаких извинений и отговорок я не приму.
        Монах сделал последнюю попытку:
        — Пожалуйста, отец эконом, позволь мне работать сейчас, а писать потом, когда мы будем в безопасности. Уж наверное мои братья возненавидят меня за то, что они изо всех сил работают, а я бездельничаю.
        — Это не безделье, — строго сказал Иоанн. — Ты служишь Господу, как и они. Ты исполняешь мои повеления, как и они. Только злым глупцам это может быть не по нраву, а злые глупцы будут иметь дело со мной. — Эконом грозно выпятил челюсть.
        — Да, они будут делать то, что ты им скажешь, отец эконом, — сказал монах. И верно, кто бы дерзнул ослушаться Иоанна? — Но только из повиновения, а не из убеждения, если ты понимаешь, что я имею в виду.
        — Я знаю, что ты имеешь в виду, — сказал, усмехаясь, эконом. — Как бы я мог занимать такую должность, не зная подобных вещей? Однако в данном случае ты неправ. Никто из тех, кто слышал твой гимн в трапезной, даже не посмотрит на тебя искоса. Все они будут счастливы не меньше меня, что эта песнь сохранилась.
        — Надеюсь, что ты прав, — сказал монах.
        Иоанн снова засмеялся:
        — Как это я могу быть неправ? Я же эконом, в конце концов. — Он хлопнул монаха по спине. — А теперь иди и докажи мою правоту сам.
        Монах исполнил данное ему повеление с заметной неохотой. К его удивлению, Иоанн не ошибся. Хотя он и сидел в келье переписчиков один, но время от времени монахи, несущие мимо кельи какой?либо груз, останавливались, прислоняли свою ношу к стене, просовывали голову в дверь и произносили что?нибудь одобрительное.
        Слова соскальзывали с его пера без малейшего усилия — как он и говорил Иоанну, они были воистину записаны в его сердце. Он счел это еще одним свидетельством того, что посредством этого гимна через него говорит сам Бог. Иногда бывало, что перо и папирус казались ему обузой — слова, звучавшие в его мыслях просто божественно, в написанном виде выглядели совсем не так изящно. А бывали и такие случаи, когда перо в его руках вообще не могло найти нужных слов, и тогда на бумаге выходило вовсе не то, что он задумал, а лишь жалкое и неуклюжее подобие его возвышенных мыслей.
        Но сегодня было совсем не так. Закончив первую копию, самую главную из трех, он сравнил ее с той песнью, которую недавно спел. Слова гимна на папирусе были все так же чисты и совершенны, как и в тот момент, когда их даровал ему Господь. Он склонил голову в знак благодарности.
        Он взял новый папирус и начал вторую копию, а там и третью. Обычно при переписывании глаза его возвращались к оригиналу через каждые несколько слов. Сейчас он не взглянул на первую копию почти ни разу. Сегодня он в этом не нуждался.
        Он не был изящным каллиграфом, но его почерк был достаточно разборчивым. После стольких лет в Ир-Рухайе ему уже казалось естественным даже писать слева направо.
        Зазвенел колокол, зовущий к вечерней молитве. Монах с удивлением заметил, что струящийся в окно свет окрасился в розоватые цвета заката. Займи его труд больше времени, пришлось бы зажечь лампу. Он потер свои глаза, в первый раз заметив, насколько они устали. Может, ему и следовало зажечь лампу. Впрочем, о таких вещах он не беспокоился. Он мог бы писать и в полной темноте — его поддержал бы своим светом Дух Святой.
        Взяв с собой три копии гимна, он направился в часовню. Монах знал, что Иоанн будет доволен — ведь он завершил свой труд за один день. До ухода из Ир-Рухайи оставалась еще масса дел.
        * * *
        Ревели ослы. Фыркали лошади. Верблюды стонали, как будто их мучили. Исаак знал, что все они вели бы себя точно так же, будь у них на спинах соломинки, а не тюки с корзинами. Настоятель стоял снаружи монастырских ворот, наблюдая за выходящими оттуда монахами и вьючными животными.
        Из-за этого ухода на него словно навалилась вся тяжесть прожитых им лет. Он редко ощущал свой возраст, но Ир-Рухайя была ему домом на протяжении всей его взрослой жизни. Не так-то просто взять и вычеркнуть из жизни более полувека.
        Исаак повернулся к Иоанну, который, как обычно, стоял от настоятеля по правую руку.
        — Да настанет день, — сказал Исаак, — когда персов выгонят обратно на родину их, и братья наши смогут вернуться сюда в мире и спокойствии.
        — И да возглавишь ты это возвращение, отец настоятель, воспевая хвалу Господу, — сказал Иоанн. Глаза эконома не упускали ворот из виду ни на мгновение. Как только оттуда выходил очередной человек с животным, Иоанн ставил новую галочку на длинном свитке папируса, который держал в руках.
        Исаак покачал головой:
        — Я слишком старое дерево для пересадки. Любая другая почва будет мне чужой. Мне больше не расцвести нигде.
        — Чепуха, — сказал Иоанн. Однако уверенности в его голосе не было, как он ни пытался ее изобразить. Его коробила собственная непочтительность по отношению к настоятелю, и к тому же он опасался, что Исаак знает, о чем говорит. Он надеялся, что его начальник был неправ, и мысленно взмолился, чтобы так оно и было.
        — Как скажешь. — Голос настоятеля звучал успокаивающе. Это он нарочно, подумал Иоанн. Исаак знал, что сейчас у Иоанна и без того было достаточно поводов для беспокойства.
        Процессия продолжалась. В конце концов она завершилась — почти триста монахов поплелись на запад в надежде и страхе.
        — Все ушли? — спросил Исаак.
        Иоанн изучил свой список, теперь весь уставленный галочками. Он нахмурился:
        — Неужели забыл отметить?
        Он закричал, задавая вопрос ближайшему монаху в колонне. Монах покачал головой. Вопрос быстро добрался от конца колонны к началу, после чего в обратном направлении примчался отрицательный ответ.
        Иоанн глянул на неотмеченное имя и что-то пробормотал себе под нос.
        — Опять где-то сочиняет новый гимн, — заворчал он, обращаясь к Исааку. — Очень хорошо — в любой другой день, но только не в этот. Если позволишь… — Он пошел обратно в теперь уже заброшенный монастырь.
        — Да, иди за ним, — сказал Исаак. — Будь к нему добр, Иоанн. Когда на него нисходит божественный дар, он забывает обо всем остальном.
        — Знаю, видел, — кивнул Иоанн. — Но сегодня у нас нет времени даже на это, если мы хотим остаться в этом мире, дабы Бог снизошел со Своими дарами и на нас.
        Вход в покинутую монахами Ир-Рухайю был подобен взгляду на труп друга — нет, подумал Иоанн, на труп матери, ибо монастырь кормил его и хранил от напастей не меньше, чем это делали настоящие родители. Иоанн услышал во дворике лишь свист ветра, увидел небрежно распахнутые и оставленные такими навсегда двери. Он чуть не разрыдался.
        Он поднял голову. Нет, он слышал не только ветер. Где-то среди брошенных зданий пел монах. Он тихо пел для себя одного, как бы пробуя слова на вкус.
        Иоанн нашел его у пустых стойл. Монах стоял к нему спиной, так что эконом, даже приближаясь, смог расслышать лишь кусочки нового гимна. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Иоанн об этом пожалел. Эта песнь казалась дополнением к той, которую монах совсем недавно исполнил в трапезной — однако вместо хвалы Господу она повествовала об ужасах ада, да так подробно, что по спине Иоанна пробежал холодок.
        — А неверных и еретиков поразит молния. Поднимутся сердца их и задушат их же. Схватят их демоны за ноги и волосы. Будут пить они кипящую воду, и… — Монах внезапно прервался и удивленно подпрыгнул, почувствовав на своем плече руку Иоанна.
        — Пойдем, брат Муамет, — мягко сказал эконом. — Персов не задержат даже твои песни. Все уже ушли, только тебя и ждем.
        На какое-то мгновение ему показалось, что монах его даже не замечает. Однако затем лицо Муамета прояснилось.
        — Благодарю тебя, отец эконом, — сказал он. — Когда Господь одарил меня этим гимном, я забыл о времени. — На его лице вновь промелькнуло отвлеченное выражение, повергнувшее Иоанна в трепет. — Я думаю, что смогу восстановить ход мыслей и потом.
        — Хорошо, — сказал эконом, не кривя при этом душой. — Но сейчас…
        --…Сейчас я пойду с тобой, — закончил за него Муамет. Шаркая сандалиями по пыльной земле, они вместе вышли из монастырских ворот и отправились в долгий путь к Константинополю.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к