Сохранить .
Глиняный бог Анатолий Днепров
        Днепров (Мицкевич) Анатолий Петрович (1919-1975) - профессиональный военный разведчик, журналист, автор научно-популярной прозы, но в первую очередь - один из ОРИГИНАЛЬНЕЙШИХ ФАНТАСТОВ нашей страны. Писатель, который с равной легкостью творил практически ВО ВСЕХ жанрах фантастики - от социального памфлета и антиутопии до классической “жесткой” научной фантастики. Писатель, предсказавший и появление “детей из пробирки”, и возникновение клонов, и “компьютеризацию сознания” - и многое, многое другое, что сейчас стало для нас вполне объективной реальностью. Однако лучшее, пожалуй, из произведений Днепрова - все-таки странная, тревожная и захватывающая повесть “Глиняный бог”…
        Перед вами - “жемчужины” творчества Днепрова.
        Читайте. Перечитывайте!
        Анатолий Днепров
        ГЛИНЯНЫЙ БОГ
        ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ
        Фантастика конца 1950-х-начала 1960-х годов нынешнему читателю может показаться довольно архаичной, но, перечитывая сейчас произведения того времени, не стоит забывать о том, что еще за несколько лет до выхода “Туманности Андромеды” (1957) Ивана Ефремова кибернетика считалась буржуазной лженаукой, а генетики подвергались физическому уничтожению.
        Именно “Туманность Андромеды” открыла дверь в фантастику целой плеяде авторов-шестидесятников. В первые несколько лет после публикации романа И. Ефремова на страницах научно-популярных журналов, ранее отдававших предпочтение фантастике “ближнего прицела”, появились десятки новых имен. Среди них был и Анатолий Днепров. В майском номере “Знание-сила” за 1958 год увидел свет его рассказ “Кораблекрушение”.
        А. Днепров (псевдоним Анатолия Петровича Мицкевича) пришел в фантастику довольно поздно, почти в сорок лет, но в этом возрасте имел поистине героическую биографию. Мало того, что он закончил Вторую Мировую войну в чине полковника и участвовал как переводчик в церемонии подписания капитуляции Германии, он еще, будучи офицером ГРУ, в качестве “штирлица” работал в штабе генерала-фельдмаршала Эрвина Роммеля в Северной Африке вплоть до перевода того в Италию. После войны Днепров предпочел военной карьере научную, а затем - журналистскую, и к моменту дебюта в НФ сотрудничал с журналом “Техника-молодежи”.
        На творчество писателя, безусловно, оказал влияние столь насыщенный и фактурный жизненный путь. Наибольший интерес, прежде всего, вызывали антивоенная тематика, политические памфлеты (о жизни за границей автор, в отличие от большинства коллег, знал не понаслышке), тема ответственности ученого за свои открытия, а также их сочетания в различных пропорциях. В центр своих произведений кандидат физико-математических наук А. Днепров всегда помещал некое удивительное изобретение, вокруг которого развивалось активное, напряженное драматическое действие (сейчас такого рода приемы именуются “драйв” и “экшн”). Человек практически во всех случаях несет, в основном, служебную нагрузку, он является проводником новаторских мыслей автора. В предисловии к своему сборнику “Пророки” (1971) Днепров пишет: “Герои и предметы научно-фантастических произведений, возможно, никогда не станут действительностью, однако, “выдумывая” их, писатель-фантаст пользуется ими лишь как средством для утверждения идей, возникающих в эпоху научной и технической революции”.
        По мере изменения интересов А. Днепрова менялись и стержневые вопросы его повестей и рассказов.
        В начале своей писательской карьеры он попытался рассказать широкому читателю о проблемах, которые может принести в мир огульно охаянная кибернетика. В рассказах “Крабы идут по острову” (1958) и “Суэма” (1958) созданные человеком механизмы в соответствии то ли с “франкенштейновым” комплексом, то ли с теорией эволюции Дарвина активно стараются убрать “слабое звено” со своего пути.
        К началу 1960-х годов внимание автора переключается на несколько иные темы: молекулярная биология и проблемы манипулирования биологическими и психобиологическими функциями человека. Этому посвящена одна из лучших повестей Днепрова - “Глиняный бог” (1963). На секретном полигоне, где-то в Сахаре, создаются кремнийорганические киборги, новая раса суперсолдат. В подобном ключе написаны повесть “Уравнение Максвелла” (1960), где мозг человека против его воли используется в качестве компьютера, а также рассказы “Ферма “Станлю” (1964) и “Трагедия на улице Парадиз” (1961), на страницах которых можно, практически впервые в отечественной фантастике, встретить описание клонов.
        Развивая тему инженерной биологии, писатель вплотную подходит к следующей проблеме - возможности целенаправленного вмешательства в сферу эмоций и сознания. Подходы его весьма разнообразны. Из рассказов “Банка без наклейки” (1964), “Голова напрокат” (1965), “Человек для архива” (1967), “Пророки” (1970) можно узнать о “нейтринной теории мышления, о химической природе памяти, об электронной природе нервного импульса”.
        Ближе к концу жизни (умер писатель в 1975 году) А. Днепров все более стал интересоваться проблемами времени. Об этом свидетельствуют и статья “Время течет вперед”, и рассказы “Там, где кончается река” (1966) и “Смешной баобаб” (1970). Времени подвластно все, в том числе человеческая жизнь. Неподвластна ему лишь память потомков. Анатолия Днепрова, его научно-фантастические и научно-популярные произведения помнят и знают до сих пор, о чем свидетельствует книга, которую вы держите в руках.
        А. Синицын, Д. Байкалов.
        ПОДВИГ
        1
        Все началось совершенно неожиданно. Олла пришла очень взволнованная, с фототелеграммой в руках.
        - Я немедленно возвращаюсь в Москву. Плазмодии отправляется через сорок минут. Через час мне нужно встретиться с Корио.
        Я удивился. Наш отпуск только начался, а что касается Корио, то он сам должен был прибыть на берег моря со дня на день.
        - Что такое стряслось? - спросил я сестру.
        - А вот послушай. “Любимая Олла, мне очень нужно с тобой повидаться. В моем распоряжении только сутки. Сегодня в двадцать два часа решается моя судьба. Корио”.
        - Это звучит, как в старых приключенческих романах, - сказал я.
        Корио - мой друг и возлюбленный Оллы. Я знаю его много лет как очень умного и уравновешенного человека. Его работы по микроструктуре энергетических полей сделали его имя известным среди ученых всей планеты. Год назад Корио получил Почетную грамоту Народов Земли второй степени и звание Ученого первого класса. Это совпало с его замечательной победой в чемпионате по игре в шахматы на стоклеточной доске.
        В скупых строках фототелеграммы я уловил нотки скрытой тревоги. Олла чувствовала тревогу значительно острее, чем я. Она торопливо начала складывать свои вещи в пакет.
        - Корио не пошлет такую телеграмму без всяких на то оснований. Если с ним все благополучно, я сегодня же вернусь, - сказала Олла. - Если же нет…
        - Что ты, милая! - воскликнул я, беря сестру за руки. - Что может с ним случиться? Болезнь? Опасность? Ну, что еще там? Я себе просто не представляю, что в наше время может случиться с человеком. Был бы он космонавтом или ракетчиком-испытателем… Он ведь физик-теоретик.
        - Корио не пошлет такую телеграмму без всяких оснований, - повторила Олла упорно. - До свидания, милый Авро!
        Она подошла ко мне и поцеловала меня в лоб.
        - До свидания. От меня пожми руку Корио. И еще - позвони мне вечером. Было бы хорошо, если бы у видеотелефона с тобой был и Корио.
        Олла улыбнулась и покинула комнату. С террасы я помахал ей рукой. Через несколько минут от Южной станции, прямо через горы умчался монорельсовый электровоз. В нем Олла отправилась на аэродром.
        После обеда я не пошел отдыхать в эрарий, а спустился на набережную посмотреть на море. Набережная была пустынна, только несколько любителей морского прибоя сидели с полузакрытыми глазами и слушали, как о бетонные стены разбиваются волны. Над морем висела сероватая дымка, сквозь которую солнце казалось оранжевым. Было очень жарко и влажно. У гранитного спуска к воде я посмотрел на гигантские термометр и гигрометр. Двадцать девять по Цельсию и восемьдесят процентов влажности. Если бы не одежда из гидрофобного материала, люди чувствовали бы себя погруженными в теплую ванну.
        Я долго стоял у двух колонн из стекла, которые одновременно являлись измерительными приборами и украшением лестницы к морю. Архитектору, создавшему этот ансамбль, удалось соединить воедино целесообразность и красоту.
        - Если так будет продолжаться, я отсюда уеду, - услышал я голос сзади.
        - А, старый ворчун Онкс! Что тебе здесь не нравится?
        Это был мой друг, Онкс Филитов. Ему никогда ничего не нравится. Его специальность - ворчать и во всем выискивать недостатки. Недаром он член критического совета Центрального промышленного управления.
        - Мне не нравится вот это. - Он показал пальцем на измерительные приборы.
        - А по-моему, недурно. Архитектор, безусловно, малый с фантазией.
        - Я о другом. Мне не нравятся показания приборов. Не знаю, как ты, а я жару переношу неважно. Особенно когда воздух больше чем наполовину состоит из водяных паров.
        Я рассмеялся.
        - Ну, тогда тебе нужно ехать отдыхать на север, например в Гренландию.
        Онкс поморщился. Не говоря ни слова, он протянул мне бюллетень Института погоды.
        - Вот, читай про Гренландию…
        Я прочитал:
        “Пятое января. Восточное побережье Гренландии - +10…”
        - Чудесно! Скоро там зацветут магнолии!
        - Не знаю, зацветут ли. Только на памяти человечества такого еще не бывало.
        Продолжая что-то бормотать, Онкс побрел вдоль набережной, то и дело вытирая платком потную шею.
        В пять часов я сдал в электронный профилакторий данные о своем самочувствии - кровяное давление, влагообмен, температура, электрокардиография и так далее - и, вместо того чтобы смотреть в телевизионном театре спортивную передачу из Нью-Йорка, возвратился в свою комнату и уселся у видеотелефона. Олла была в Москве уже шесть часов и должна была вот-вот сообщить мне все о Корио.
        Глядя на матовый экран прибора, я почему-то волновался.
        Так я просидел до ужина, не дождавшись вызова из Москвы.
        В столовой ко мне подошла Анна Шахтаева, мой лечащий врач.
        - У вас немного повысилось кровяное давление и частит сердце. Примите вот это, - она протянула мне таблетку. - Ложась спать, не забудьте включить кондиционер.
        Я посмотрел на нее с удивлением.
        - Ничего страшного, - сказала она, улыбаясь. - Это почти у всех. Из?за погоды.
        - Жарко, - сказал я смущенно и почему-то вспомнил Онкса.
        - Да. И влажно…
        Олла позвонила мне только в двадцать три часа, когда я начал дремать.
        - Что случилось? - воскликнул я, всматриваясь в лицо сестры. Оно было каким-то странным и чужим. - Что случилось, Олла? Где Корио?
        Олла жалко улыбнулась. Я видел, как дрожали ее губы.
        - Ты плачешь, милая? Ты плачешь? - закричал я.
        Я никогда не видел свою сестру плачущей. Никогда. Только в те времена, когда она была совсем-совсем маленькой. Это было невероятно! Я вообще никогда не видел плачущих людей!
        Олла отрицательно покачала головой.
        - Нет, ты плачешь! Немедленно говори, что случилось!
        - Только что я почти попрощалась с Корио, - наконец сказала Олла шепотом.
        - Он?..
        Я хотел сказать “он умер”, но сестра опередила меня.
        - Нет, он жив и чувствует себя прекрасно…
        - Он тебя не любит? Он тебя больше не любит?
        Олла опустила голову и странно улыбнулась.
        - Это все так непонятно… Я ничего не понимаю в том, что произошло…
        У меня перехватило дыхание. Если бы Олла была рядом со мной! Но она была от меня на расстоянии полторы тысячи километров, и я мог лишь беспомощно наблюдать, как она страдала.
        - Милая моя. Я тебя умоляю, расскажи все по порядку. Я должен тебе помочь. Тебе все должны помочь.
        - Мне никто не сможет помочь. Никто.
        Олла отбросила прядь волос со лба и, сжав зубы, процедила:
        - Скоро Корио не будет…
        Я ухватился за металлическую раму экрана.
        - Ведь ты же сказала, что он жив и чувствует себя хорошо…
        - Да… Но…
        Я видел, как сестра не выдержала, слезы брызнули из ее глаз, и, закрыв лицо ладонями, она исчезла из поля зрения видеотелефона. Я продолжал звать ее, кричал в трубку, грозился пожаловаться на операторов, пока, наконец, на экране не появилось строгое лицо молодой девушки, которая сказала:
        - С вашим корреспондентом очень плохо. Она не в состоянии продолжать беседу. Ее увели в лабораторию первой медицинской помощи. Эмоциональный срыв, - добавила девушка грустно, и экран погас.
        По местному телефону мне сообщили, что первый плазмодии отправляется в Москву завтра в пять утра.
        2
        Поднимаясь по трапу в самолет с плазменным двигателем, я нечаянно толкнул локтем пассажира, шедшего впереди меня. Он обернулся, и я узнал Онкса Филитова.
        - Решил покинуть юг? - спросил я безразлично, думая совсем о другом.
        - Как бы не так, - проворчал старик. - Получил телефонограмму срочно выехать в Совет.
        - Появилась необходимость что?нибудь или кого?нибудь срочно раскритиковать? - почти с раздражением спросил я. На душе у меня было очень плохо.
        - Что-то важное. Ты ведь знаешь, по пустякам из отпуска не вызывают.
        Когда мы заняли места рядом, Онкс наклонился ко мне и прошептал:
        - Я, кажется, догадываюсь, в чем дело.
        - Ну?
        - В этой проклятой погоде. Перед отъездом из Москвы у нас в совете говорили о том, что началось интенсивное таяние льдов в Антарктиде и Гренландии.
        Я вопросительно посмотрел на Филитова.
        - Это грозит большими бедствиями. Представляешь, что будет, если уровень воды в океане поднимется метра на четыре?
        - Для этого нужно, чтобы растаяли все льды Гренландии и Антарктики.
        - А если они действительно растают?
        - Не вижу оснований, - возразил я, поудобнее усаживаясь в кресле.
        Вначале заревели обычные реактивные моторы, а когда самолет поднялся на высоту около двадцати тысяч метров, были включены плазменные двигатели, и в салоне установилась тишина, рассекаемая еле уловимым свистом мощного потока ионизированного газа.
        Я то и дело поглядывал на ручной хронометр, и мне казалось, что машина приближается к Москве слишком медленно. Внизу, на необъятных просторах, земля была не белой, как обычно зимой, а грязно-серой. Таял снег, таял в январе. А над плазмодином простиралась пурпурная бездна, пронизываемая оранжевыми полосами из?за горизонта, где поднималось солнце.
        Я так и не успел попрощаться с Онксом на аэродроме. Одним из первых мне удалось вскочить в монорельсовый электровоз, который тут же помчался к центру Москвы.
        Я удивился, когда обнаружил, что моя квартира заперта. Дома никого не было.
        Я очень удивился, когда соседи сообщили мне, что Олла ушла на работу. Значит, она не могла оставаться одна. Отпуск превратился для нее в муку, и она решила вернуться к своей химии физиологически-активных полимеров…
        Я застал ее в лаборатории, в белом халате, сосредоточенно рассматривающей окраску какой-то жидкости в пробирке. Она нисколько не удивилась моему появлению. Глотнув из стакана какую-то жидкость, наверное лекарство, она произнесла спокойным бесцветным голосом:
        - Случилось большое несчастье, Авро… Несчастье, которое грозит всем нам, всем людям на Земле большими бедствиями…
        Она встала и подошла к стеллажу с книгами.
        - Вот смотри, - протянула она мне листок бумаги, на которой были нарисованы четыре линии - красная, синяя, зеленая и желтая. - Это мне оставил Корио. Он сказал, что ты все поймешь. Красная линия показывает рост среднеземной температуры по дням. Синяя - рост влажности в атмосфере. Зеленая - интенсивность ультрафиолетового излучения Солнца. Желтая - интенсивность инфракрасного излучения. Смотри, как круто кривые ползут вверх. С каждым днем активность Солнца возрастает…
        Я посмотрел на кривые. На горизонтальной оси было отложено девяносто интервалов, соответствующих девяноста дням. На вертикальной оси были показаны результаты измерений температуры, влажности и интенсивности радиации. За последние три месяца кривые круто поднялись вверх. Я с удивлением взглянул на Оллу.
        - Ты сам должен понять, что случится, если так будет продолжаться.
        Я кивнул и затем спросил:
        - А при чем здесь Корио?
        - Не торопись. Научные сотрудники из Центральной службы Солнца установили, что так будет продолжаться в течение года. За январь месяц активность Солнца увеличится еще в два раза. Начнется невиданное в истории человечества стихийное бедствие. Начнут испаряться океаны, таять льды, Земля будет окутана плотной пеленой из водяных паров, сквозь которые будут проникать лишь тепловые лучи, создавая на поверхности невыносимые для всего земного температурные условия… Будут затоплены города, порты, океаны вырвутся на просторы равнин…
        Олла склонилась над микроскопом и на мгновенье умолкла.
        - Трудно себе представить, - прошептала она, - какие будут жертвы… Смогут ли люди все это перенести… Еще никто не знает, какие меры следует предпринять. Надвигающееся бедствие застало человечество врасплох.
        Я облизал пересохшие губы и хотел было спросить, какое отношение ко всему этому имеет Корио, но теперь, перед лицом картины, которую мне нарисовала Олла, вопрос показался мне и ненужным и ничтожным.
        - А что известно о причинах повышения активности Солнца?
        - В своем движении во вселенной Солнце и вся наша планетная система попали в густое облако водорода. Яркость Солнца возрастает с каждым днем. По данным спектрального анализа, мы пересечем область максимальной плотности водорода через четыре месяца…
        Мне стало жарко, я подошел к окну. Впервые за свою жизнь я посмотрел на Солнце с ненавистью. Утреннее, оранжевое, оно казалось зловещим.
        - Я уверен, что наши ученые что?нибудь придумают.
        - Я тоже уверена. Особенно в отношении Корио. Но я его так люблю…
        Я ничего не понимал.
        - Милая Олла! Очень хорошо, что Корио решил работать над проблемой обеспечения безопасности людей от надвигающейся катастрофы. Ты еще больше будешь гордиться своим любимым, своим мужем, а я своим другом.
        В этот момент дверь лаборатории отворилась, и в ней появился Корио. Не обращая на меня внимания, он бросился к Олле. Я отошел к окну и снова стал смотреть на Солнце. Как все перепуталось всего за несколько часов. Нехорошее чувство неприязни к моему другу шевельнулось в моем сердце. Что бы там ни было, но к страданиям Оллы он имел какое-то отношение.
        Я резко повернулся к ним и грубо спросил:
        - Объясните, что происходит.
        Корио поднялся с дивана и протянул мне обе руки.
        - Здравствуй, Авро.
        - Здравствуй. Что у вас здесь происходит?
        Я заметил, что лицо его было усталое, глаза ввалились.
        - Я ничего толком не могу добиться от сестры, - сказал я мягче. - Она рассказала мне все про надвигающуюся катастрофу… Ну, а вы… ты здесь при чем?
        - Дело в том, что… как бы тебе сказать… я согласился работать в теоретической группе, которая будет разрабатывать меры и средства для предотвращения бедствия. Приказом по федерации меня уже освободили от обязанностей математика - консультанта по промышленности.
        - Ну и что же?
        - Времени на работу очень мало, - чересчур мало, не более десяти дней. Иначе будет поздно.
        - Так.
        - Ты сам понимаешь, проблема очень сложная. Ее решение требует огромного напряжения ума. Кроме того, решение должно быть абсолютно правильным, потому что за ним сразу последуют практические мероприятия, связанные с деятельностью большого числа людей, промышленности и так далее. Просчетов быть не должно. Иначе - гибель…
        - Да. Ну и что же?
        - Значит, умы, которые эти десять дней будут работать над проблемой, должны быть необыкновенными. Это должны быть гениальные ученые.
        Я с удивлением посмотрел на Корио, и мне стало смешно. Конечно, он был выдающимся ученым, но гениальным…
        - В том-то и дело, что ты прав, - угадал мою мысль Корио. - Конечно, я довольно заурядный ученый, чуть-чуть выше среднего калибра. Но беда в том, что вообще, как показали недавно выполненные исследования, на Земле не существует ученого, который бы в такой короткий срок смог переработать огромное количество научной информации и найти решение. К сожалению, сложности научных проблем, возникающих перед человечеством, растут значительно быстрее, чем интеллектуальные способности даже самых одаренных людей.
        - Для переработки научной информации можно привлечь машины.
        - Верно. Но для машин нужно составить программу.
        - И среди ученых Земли нет человека, который бы смог это сделать?
        - За такой короткий промежуток времени - нет…
        - Так что же делать?
        - Нужно создать таких ученых.
        Я остолбенел. Этого еще не хватало! За последние сто лет люди привыкли к фантастическим успехам науки. Они свыклись с полетами в космос, они больше не удивляются управляемой термоядерной реакции, они перестали восхищаться животными, выращиваемыми в искусственной среде, их больше не удивляют успехи в области экспериментальной генетики, которые позволили получить совершенно новые виды живых существ. Но создавать гениальных ученых…
        - Чушь какая?то, - пробормотал я, с подозрением глядя на Корио.
        - Я знал, что ты мне не поверишь. Я Хочу, чтобы ты и Олла пошли со мной на заседание ученого совета института структурной нейрокибернетики. Там по этому вопросу сегодня будет дискуссия. Основной докладчик-доктор Фавранов…
        Фавранов - всемирно известный ученый, специалист по нейрокибернетике и по физиологии высшей нервной деятельности человека. Я вспомнил, что несколько лет назад, выступая перед широкой публикой с научно-популярным докладом, он заявил:
        - Коммунистическое общество освободило человечество от всех материальных забот, от всякого морального гнета. На повестке дня стоит важная задача - раскрепостить гений человека. Человек имеет в себе все необходимое, чтобы стать гениальным…
        3
        Доклад доктора Фавранова был не так популярен, как тот, который я слушал несколько лет назад. В кратком введении он сообщил о наблюдениях его института над часто встречающимися случаями гениальности у детей, которая с годами угасает. Он подверг анализу это явление и сообщил, что основная его причина - многочисленные побочные и ненужные в новых социальных условиях нервные связи, которые возникли у человека в процессе многовековой эволюции. Хотя коммунизм избавил человека от борьбы за существование, от страха перед неизвестным, от заботы о жизни своего потомства, физиологическая структура его нервной системы продолжает повторять схему, которая была ему нужна тогда, когда на Земле царили волчьи законы… Необходимость в аппарате приспособления к враждебным условиям жизни исчезла при социализме, а в коммунистическом обществе ее существование является главным тормозом раскрытия гигантских творческих возможностей человека.
        - Организация нервной системы человека, доставшаяся нам по наследству, слишком несовершенна и обременительна. Мы не можем ждать, пока она изменится сама собой. Еще многие поколения людей будут чувствовать безотчетный и беспричинный страх, отчаяние, ненависть, горе, печаль. Задача науки ускорить процесс духовного совершенствования человека.
        На схемах, проектируемых на экран, Фавранов показал, какие участки центральной нервной системы современного человека являются, как он выразился, “аппендицитами”, тормозящими проявление гения человечества в области науки и искусства…
        - И вы предлагаете удалить эти “аппендициты”? - спросил Фавранова председательствовавший доктор Мейнеров.
        - Да, конечно.
        - И после этого человек обретет необходимые сейчас творческие способности?
        - Тот, кто обладает нужным комплексом знаний, будет пользоваться им более эффективно. Кто таких знаний не имеет, приобретет их достаточно легко Вы, конечно, понимаете, - добавил Фавранов, - что речь идет не о хирургическом вмешательстве. Ненужные традиционные нервные связи можно легко и безболезненно разорвать при помощи обыкновенной ультразвуковой иглы.
        Сидевшая рядом со мной Олла медленно поднялась.
        - Разрешите вопрос, доктор.
        - Пожалуйста.
        - Скажите, а не повлечет ли такая операция за собой полное изменение личности человека? Я имею в виду, не станет ли человек совсем другим?
        Фавранов ласково улыбнулся.
        - Конечно, человек станет другим. Он станет лучше, богаче, умнее. Он станет внутренне свободным. Он превратится в ничем не ограничиваемого мыслителя.
        Олла тяжело опустилась.
        - Вы понимаете, доктор Фавранов, что значит изменить личность человека? Вы чувствуете всю этическую глубину проблемы? - спросил Мейнеров.
        - Да, конечно. Человек, который первым согласится на такую операцию, совершит подвиг. Для того чтобы решиться стать совершенно другим, необходимо огромное мужество. Такие операции над людьми еще не проводились. Но мы абсолютно уверены в их безопасности, хотя у нас нет никакого экспериментального материала, который бы указывал на то, как глубоко и далеко пойдет изменение личности, как измененное “я” будет относиться к самому себе, к окружающим его людям. Анализ нервных путей и проведенные математические расчеты показывают, что его интеллектуальная работа будет неизмеримо продуктивней.
        - Друзья, - обратился к аудитории Мейнеров, - вы, конечно, понимаете, какими чрезвычайными обстоятельствами вызвана сегодняшняя дискуссия. Дело обстоит таким образом, что судьба человечества зависит от того, примем мы или не примем предложение доктора Фавранова. Нам необходима, абсолютно необходима группа ученых, которая бы нашла методы защиты нашей планеты от катастрофы. Только что мне передали, что среднеземная температура за сегодняшний день скачком поднялась еще на один градус. Мы получили огромное количество различных предложений, что нужно сделать, чтобы остановить процесс проникновения солнечной радиации на Землю. Но все эти предложения таковы, что их реализация потребует такого периода времени, после которого всякие попытки в этом направлении окажутся лишенными смысла. Я прошу вас высказаться по затронутым вопросам.
        - Давай выйдем, - прошептала Олла. - Я больше не могу.
        Мы вышли из здания института и уселись на скамейке прямо перед воротами в парк. Я знал, что Олла не уйдет отсюда, пока не увидит Корио.
        Под ногами на глазах таял снег, а в бетонированной канавке журчал ручеек. Мимо изгороди прошли какие-то женщины, и мы слышали, как одна сказала, что, “по данным института прогнозов, такая погода была триста лет назад…”
        - Ты знаешь, чего я боюсь? - не выдержав спросила Олла.
        - Да. Ты боишься, что после этого он перестанет тебя любить.
        - Или я его… Вдруг он станет совершенно чужим человеком…
        Снег под ногами совершенно растаял, и мы увидели кусок сырой земли и на ней зеленую прошлогоднюю траву.
        - Скоро здесь будет тепло, как летом, - пробормотал я.
        Облака странно клубились. За ними мелькали клочья голубого неба. Иногда на мгновенье проглядывало яркое солнце.
        - В результате разогрева земли последует резкое нарушение равновесия атмосферы. Начнутся фантастические по своей разрушительной силе грозы и штормы…
        - Это ужасно… - Это страшно… Знаешь, мне стыдно, что я… что я не хочу, чтобы Корио…
        - Я понимаю, Олла. Может быть, ты себя так чувствуешь по тем же причинам, по каким люди не могут стать гениальными.
        - Но я не могу себе представить, как я могу чувствовать себя иначе.
        - Фавранов говорит, что таких чувств просто не должно быть, что их можно и нужно ликвидировать.
        - Я не знаю, хорошо ли это. Я бы ни за что не согласилась стать другой.
        Я пожал плечами. Если стать другим только чуть-чуть, это ничего. Но если совершенно другим, то это просто не укладывалось в моей голове.
        - Конечно, это подвиг, - после долгих раздумий сказала Олла. - Подвиг, требующий не меньшего мужества и отваги, чем первый полет на аэроплане, чем первое путешествие в космос. Всегда кто-то первый, самый мужественный, должен для людей что-то совершить и своим примером увлечь других. И все же в этом есть что-то противоестественное. И в воздухе и в космосе человек остается самим собой. Здесь он никуда не девается, никуда не улетает, а становится другим.
        Она рассуждала вслух, как бы пытаясь убедить себя…
        - Кто знает, какие проблемы ждут еще своего решения для счастья всех людей на Земле. История знает много примеров, когда люди становились в полном смысле другими во имя великой идеи, - тихо сказал я.
        - Такие свойства человека, как его ум, характер, его чувства, интуиция, составляют сущность его личности, его “я”. Лиши его искусственно одного из характерных только для него элементов, и он станет другим. Я глубоко убеждена, что такое искусственное вмешательство в самую сущность человеческого “я” не правомерно и не этично.
        - Даже если это необходимо для решения жизненно важной задачи во имя всего человечества?
        Она промолчала.
        - Корио станет для людей более ценным и полезным, чем сейчас.
        - Но он будет другим, понимаешь, совершенно другим, чужим…
        - Сейчас нет чужих людей, - сказал я. - Все люди - товарищи и друзья.
        Я обнял Оллу и хотел ей сказать, что сейчас в ней говорят “аппендициты”, доставшиеся ей из глубины веков. Но я не сказал этого: к нам подошел Корио.
        Он был очень взволнован.
        - Ну что? - спросил я.
        - Решено. Я - первый.
        4
        Я, Олла и Корио не торопясь шли к институту структурной нейрокибернетики. Время еще было, и мы выбрали не самый короткий путь, а пошли вдоль набережной Москвы-реки и далее через парк. Лед на реке набух, под мостами, у быков, образовались лужи воды. На небе не было ни облачка, и солнце светило, как в теплый майский день.
        Олла, как бы боясь, что мы заговорим о предстоящих испытаниях, через которые все мы должны пройти, торопливо рассказывала о результатах своей работы над физиологически-активными химическими веществами. Ей удалось получить препараты, которые снимают чувство усталости у человека. Однако еще не установлено, безвредно ли их неограниченное применение. Во всяком случае, если окажется, что вещества не будут вредно влиять на физиологическую деятельность организма, их можно будет рекомендовать всем, кто должен за короткий срок выполнить тяжелую и сложную работу.
        Сама того не замечая, она коснулась темы, о которой все мы думали. Взглянув на Корио, Олла мгновенно умолкла.
        - Эти счастливые молодые мамаши с колясками и не подозревают, как плохо, что солнце такое яркое, - задумчиво произнес мой друг.
        - Как много людей знает о том, что сейчас происходит? - спросил я Корио.
        - Очень мало. Только сотрудники Службы Солнца и еще несколько сотен во всем мире. Бить тревогу рано, да и нет никакой необходимости. Может быть, все обойдется…
        - Ты вот сейчас идешь на операцию, которая должна сделать из тебя необыкновенно умного человека, Корио. Любопытно, сейчас, в данный момент, у тебя есть какие?нибудь идеи насчет того, чтобы остановить надвигающуюся катастрофу?
        - Конечно, есть, - ответил он. - Но все они какие-то неуклюжие и, я бы сказал, неумные. Понимаешь, они, эти идеи, все построены на основе того, что науке сейчас хорошо известно. И если их начать реализовывать, то для этого не хватит ни людских, ни материальных ресурсов Земли. Необходимо что-то принципиально новое! Решение проблемы нужно искать в чем-то совершенно неожиданном.
        - И ты думаешь, что после операции ты будешь знать, в чем нужно искать решение проблемы? - с горечью и нескрываемой иронией спросила Олла.
        - Не уверен, дорогая, доктор Фавранов говорит, что, может быть, я буду знать.
        Олла остановилась у парапета набережной и, не глядя на нас, с грустью промолвила:
        - Доктор Фавранов… доктор Фавранов… А откуда он знает, что имеет смысл ставить такой жестокий эксперимент? Может быть, все вы, кто согласился работать над проблемой, ничего не решите. Ведь не придумаете же вы чуда, в самом деле! И какими бы вы ни стали после операции, вы все равно не сможете создать за десять дней новую науку, науку о защите Земли от излучения Солнца. А с каким риском для всех вас это связано!..
        Корио возразил:
        - Я не верю, что после разрыва каких-то нервных связей в мозге чувства человека, его миросозерцание, его личность изменятся.
        В парке снег совсем растаял, и над обнаженными клумбами поднимался теплый пар. Здесь по-настоящему пахло весной, пели птицы, со всех сторон слышались детские голоса… Корио остановился и с грустью посмотрел на большую группу детей, которые играли “в дракона”. Они ухватили друг друга за талию, и весь строй извивался на лужайке, подражая старинному японскому танцу.
        - И даже если бы пришлось при этом пожертвовать самыми дорогими чувствами, разве человек, любящий других людей, это не сделал бы?
        А вот и колоннада у центрального входа в институт. Мы в нерешительности остановились. Я отвернулся и увидел, как Корио и Олла посмотрели друг на друга. У сестры на глазах блестели слезы, как будто бы наступил час расставания навечно. Я побрел в сторону, охваченный странными чувствами. Операция над моим другом произойдет через пять часов. В течение этого времени его будут исследовать и готовить. Затем его введут в необычную “операционную” - зал с большим количеством измерительных и контрольных приборов и с замечательным инструментом профессора Фавранова - “ультразвуковой иглой”, которая безболезненно разрывает тончайшие волокна нервной ткани на любой глубине, в любом месте.
        Нервные ткани, нервные волокна… Это в их сложном и запутанном лабиринте заключена вся разумная сущность человека, его внутренний мир, его взгляд во вне, его восприятия, его анализы, его чувства и настроения. Там, в глубине человеческого мозга, всегда царит полный мрак, а он видит свет. Там - мертвая тишина, а он слышит сложную гамму звуков. Сложный термостат человеческого организма поддерживает температуру в строгих пределах, а мозг чувствует жару и холод, хотя его собственная температура при этом неизменна.
        Только в последние пятьдесят лет мозг стал постигать самого себя, стал анализировать свою собственную работу, начал придирчиво изучать свои собственные функции, находя в них сильные и слабые стороны. Мозг начал критиковать себя! Он начинает восставать против своего собственного несовершенства, он начинает разрабатывать методы, как себя улучшить! Он пришел к выводу о необходимости освободить себя от пут, от бремени ненужных структур, которые возникли в процессе эволюции. Он нашел методы и средства, как это сделать. Он приказывает самому себе сделать это во что бы то ни стало!
        И кто знает, может быть, в удивительном процессе самопознания и лежит главное направление самосовершенствования человеческого мозга. Может быть, раскрепощение человеческой гениальности, прыжок в совершенно новое качественное состояние как раз лежит через процесс объективного самоанализа мозга, самоизучения, которое позволяет ликвидировать слабости и усилить силу…
        - Войдемте туда вместе, - вдруг сказал Корио.
        Он был немного бледен и взволнован. Олла старалась ни на кого из нас не смотреть. Мы поднялись к двери и вошли в холл института.
        У широкой лестницы стояла группа людей в белых халатах во главе с доктором Фаврановым. С ним беседовали несколько человек в темных костюмах, спокойные, неторопливые. Это ученые, которые должны пройти то же, что и Корио, но только после него.
        - А-а! Вот и наш герой! - воскликнул Фавранов, приблизившись к Корио. - Вы немного опоздали. Мы вас ждем.
        - Знакомьтесь, это мои друзья, - Корио представил Фавранову меня и Оллу.
        Взглянув на сестру, Фавранов слегка сощурил глаза и едва заметно улыбнулся.
        - Судя по вашему виду, вы пришли провожать своего друга чуть ли не в путешествие на далекую Галактику!
        - Напрасно вы так думаете, - слабо улыбаясь, сказала Олла. - Мы хорошо понимаем, что так надо.
        - Да, милая девушка. Вы правы. Так надо.
        Фавранов крепко пожал руку Олле.
        - Скажите, а операция займет много времени?
        - Пустяки. Всего минуты три-четыре. Больше занимает подготовка к операции. Но после Корио все будет значительно быстрее.
        Фавранов хлопнул в ладоши и громко произнес:
        - Итак, друзья, прошу внимания. Сейчас пожмите руку нашему дорогому товарищу Корио. Мы его забираем.
        Далее он обратился к ученым - геофизику Лейкерту, астрофизику Малиновскому, химику Портеллову, математику Гримзо.
        - Вам расходиться не следует. Доктор Косторский проведет вас в аналитическую лабораторию. После работы с Корио мы пригласим вас к себе. А вы, девушка, не волнуйтесь. Просто не думайте об этом, - ласково обратился он к Олле. - Если же вам будет очень тяжело, приходите ко мне. Мы вам поможем…
        “Тоже на операцию?” - подумал я и, взяв сестру за руку, буквально вытащил ее наружу.
        В январе бушевала яростная, неистовая, зловещая весна.
        5
        Через два дня, после того как мы проводили Корио, я встретил Онкса Филитова. Несмотря на свой преклонный возраст, он шагал по улице бодро и стремительно. Он заметил меня первый.
        - О, Авро, добрый день!
        - Здравствуй, старик.
        - Как погодка? - спросил он, лукаво кивнув на солнце.
        - Будь она проклята, - процедил я.
        - О мой дорогой, нехорошо, нехорошо. Ты сквернослов. Это запрещено.
        - Послушай, Онкс. Честное слово, мне сейчас не до твоих критических замечаний. Сейчас я тороплюсь вытащить сестру из лаборатории. Она работает как исступленная. А по ночам совершенно не спит…
        - Переутомление?
        - Да.
        - Хочешь, я помогу твоей сестре? - шепотом произнес Онкс.
        - С каких это пор ты стал специалистом по человеческим душам?
        - С сегодняшнего заседания критического Совета Нейтрального промышленного управления. Авро, ты даже не представляешь, что случилось!
        Я с удивлением смотрел на Онкса, стараясь понять, что могло так изменить человека, превратить старого скептика в восторженного юнца. Он же, взяв меня за руку и отведя в сторону, доверительно прошептал:
        - Найден гениальный способ приостановить все это…
        Он показал на солнце.
        - Найден?
        - Да. И притом самый выдающийся, самый невероятный, самый…
        Я схватил Онкса за плечи и тряхнул его изо всех сил.
        - Кто нашел и что нашел?
        - Ага! Совсем другие эмоции. Я уверен, что и твоя Олла поправится, как только узнает, что произошло.
        - Рассказывай же, старик, скорее!
        - Проблема решена физиком-теоретиком Корио, который стоит во главе группы…
        - Корио! - прокричал я вне себя от радости.
        - Да. И ты знаешь, что он предложил?
        - Что?
        - Выбрасывать на ракетах на высоту пятьсот километров над поверхностью Земли обыкновенную воду!
        Я нахмурил лоб, усиленно соображая, что может дать такая операция.
        - Только что закончилась дискуссия по проблеме, и решение принято. Через час или два первые тысячи тонн воды будут на орбите.
        - Я ничего не понимаю, - пробормотал я.
        Онкс расхохотался.
        - Никто ничего не понимал. Все были загипнотизированы тысячами старых проектов. Предлагали выбрасывать порошкообразные вещества, металлы, графит, металлизированные пленки и еще черт знает что. Каждое предложение немедленно оценивалось с точки зрения промышленного и материального потенциала Земли, и все это пришлось отвергнуть. Не хватало либо требуемых материалов, либо производственных мощностей. Представляешь, сколько нужно выбросить в космос обыкновенного мела, чтобы уменьшить радиационный поток хотя бы вдвое? Миллион тонн! А сколько нужно ракет! И каждая ракета будет создавать лишь ничтожное облачко, а из них нужно составить колоссальное покрывало для Земли. Кроме того, когда Солнце вернется к прежней активности, совершенно не ясно, как все это убрать с орбиты. И вот Корио предложил воду, обыкновенную воду!
        Я все еще ничего не понимал.
        - Он подошел к проблеме совершенно с неожиданной стороны. Он рассуждал так. Закрыть Землю нужно плотно; надежно и самыми дешевыми средствами, а главное - только на определенное время. Конечно, вода - самый дешевый на Земле материал. Но что с ней будет в космосе? Вся гениальность решения заключена в выяснении механизма поведения воды там, над первым радиационным поясом Оказывается, и он это неопровержимо доказал, вода сама будет растекаться по огромным пространствам, как растекаются поверхностно-активные вещества по поверхности твердого тела. Тонна воды образует за несколько часов тончайшую пленку с фантастической площадью. А далее молекулы воды этой пленки под действием солнечной радиации будут диссоциировать на водород и кислород, которые, в свою очередь, подвергнутся ионизации, создавая области с повышенной концентрацией водородно-кислородной плазмы. Корио и его товарищи вычислили работу, которая будет затрачиваться на эти процессы, и пришли к выводу, что она может по желанию составить до семидесяти процентов излучаемой Солнцем энергии. Представляешь!
        Онкс хлопнул меня по плечу и, убегая, крикнул:
        - Пойди и расскажи обо всем своей сестре. В Промышленном управлении все знают, что она любит Корио, а он ее!
        “А он ее… Любит ли?”
        Мой взволнованный рассказ произвел на Оллу удивительное впечатление. Она улыбнулась и тихо сказала:
        - Я знала, что Корио предложит что?нибудь необычное!
        - Мы спасены, все люди Земли спасены, ты это понимаешь! - кричал я.
        Олла смотрела на меня и улыбалась. Окна нашей квартиры внезапно вздрогнули, потом еще и еще.
        - Началось! - прошептал я. - Корабли с водой пошли в космос. Проект Корио осуществляется!
        Окна продолжали вздрагивать до самого вечера и в течение всей ночи. Впервые за долгое время Олла, наконец, уснула, а я включил радио. За последними известиями последовала сводка погоды. Я слушал ее с замиранием сердца Да, рост температуры прекратился. В заключение диктор сказал:
        - В ближайшие сутки ожидается резкое понижение температуры до двух-трех градусов мороза, а затем до десяти-пятнадцати…
        Они даже и это рассчитали!
        Рано утром я тихонько оделся и вышел на улицу. С севера потянул непривычный холодный ветерок. За ночь в парке комья сырой земли затвердели, лужи покрылись тонкой корочкой льда. Утреннее небо было безоблачным, черно-фиолетовым. Воздух внезапно вздрогнул от последовательных взрывов, и я заметил, как минут через пять высоко в небе появились тонкие яркие штрихи, как от метеоров.
        Со всех концов Земли в космос выбрасывали воду.
        Я неуверенно открыл дверь Института структурной нейрокибернетики и вошел в пустой полутемный холл.
        - Вам что? - спросил молодой, человек, быстро поднявшись с кресла.
        - Вы дежурный?
        - Да. Что вам нужно?
        - Мне нужно узнать, как обстоит дело с моим другом, с Корио.
        - Его тревожить нельзя. Он работает. Он и его товарищи.
        - Как прошла операция?
        - Очень успешно. Мы сами этого не ожидали. Такой прилив творческой энергии! Невероятно!
        Глаза у молодого человека блестели.
        - Гениальный ход! Теперь мы знаем, как выпустить человеческий гений на волю! А что будет на Земле, когда все люди станут такими, как Корио!
        Я кивнул головой и вышел. Уже совсем рассвело. Я посмотрел на верхние этажи здания института и заметил, что электрический свет продолжает гореть в трех окнах. Наверное, за одним из них работает мой друг. Он совсем рядом со мной, но, может быть, теперь очень и очень далеко. Я поймал себя на том, что сейчас, когда проблема, касающаяся всей Земли, решена, я начал думать о себе, о судьбе сестры. А как же иначе? Человеческое счастье дедуктивно. От общего к частному…
        К институту подъехала машина, из нее вышел доктор Фавранов
        - Как ваша сестра? - спросил он, крепко пожав мне руку.
        - Она очень боится.
        - Я тоже, - сказал Фавранов. - Но ничего не поделаешь. Ей придется пережить этот кризис. Откровенно говоря, я не знаю, что произошло с эмоциональным миром Корио.
        Фавранов несколько секунд помолчал и затем добавил:
        - По моим наблюдениям, между интеллектуальными способностями людей и их эмоциональным миром прямой корреляции нет. Очень часто умные люди совершенно бесчувственны.
        - Когда Олла сможет увидеть Корио?
        - Сегодня вечером. Сейчас он заканчивает разработку программы запуска ракет на период до первого мая. После он будет отдыхать. Вечером я выгоню его на прогулку.
        Днем пошел снег. Вначале это были огромные сырые хлопья. Они таяли, едва коснувшись земли. Подул колючий северный ветер, и снег стал мелким и частым. В три часа дня по радио объявили, что предсказанное утром резкое понижение температуры наступит значительно раньше. В три часа снег внезапно прекратился, тяжелая свинцовая туча проплыла над городом, обнажив оранжевое небо. Крыши засияли пурпурными красками.
        - Так должно быть, - шептал я, с восхищением глядя на настоящую январскую зиму, как будто бы я никогда не видел ничего подобного.
        Я пошел в институт, где работала Олла.
        - Пойдем гулять. Смотри, какая красота.
        Она посмотрела на меня и догадалась обо всем.
        - Мне страшно.
        - Пойдем. Корио совершил подвиг. Неужели ты не способна разделить хотя бы его частичку?
        - А что, если он меня не узнает?
        - Через это нужно пройти, понимаешь?
        - Да. Пошли…
        Солнце было настоящим зимним солнцем. Оно висело низко над горизонтом, и на оранжевой пелене вытянулись синие тени. На ветвях деревьев качались комья пышного снега. В парке сновали ребятишки, появились первые снежные горки, юные лыжники барахтались в сугробах. И никто ничего не подозревал. Мы подошли к институту и остановились перед его центральным входом.
        Внезапно дверь отворилась, и из нее не вышел, а вылетел Корио. Сзади него громко хохотал человек в белом халате. Это был доктор Фавранов. Корио схватил ком снега и, смеясь, бросил им в доктора.
        - Со мной-то вам легко справиться, - сказал громко старик. - А вот попробуйте с ними.
        Он повернул Корио в нашу сторону и скрылся за дверью. Сердце у меня стучало как молот. Корио несколько секунд стоял, глядя на нас. На нем был лыжный костюм, голова с пышными светлыми волосами ничем не покрыта. Как бы спохватившись, он быстро сбежал по ступеням вниз и стал прямо перед нами. Мне казалось, что я вот-вот сойду с ума. Я не верил, что лицо Корио может иметь такое выражение. Я никогда не представлял, что человеческое лицо может быть таким одухотворенным, вдохновенным, радостным.
        - Корио, это ты? - задыхаясь, прошептала Олла. Корио бросился к ней, оторвал ее от меня и, подхватив на руки, побежал как сумасшедший.
        - Корио, Корио! - кричал я, едва поспевая за ними. Он остановился и весело посмотрел на меня.
        - Ну и смешной же ты, Авро! Только люди, потерявшие здравый смысл, пытаются догнать влюбленных!
        Я остановился, взял ком снега и начал тщательно растирать им лоб.
        Я пошел вперед прямо по снегу, туда, где парк переходил в лес. Я вдыхал упругий морозный воздух и смотрел на покрытые снегом елки, которые обрели свой вечно сказочный вид. Лес кончился, а я все шел и шел через снежное поле в зимние сумерки. Моя тень вытягивалась передо мной, и я шаг за шагом наступал на нее. Но вот меня нагнали еще две тени, и я пошел медленнее, чтобы увидеть их. Они шли вместе и жили одной жизнью. Тогда я круто свернул в сторону, чтобы уступить им дорогу.
        ГОЛУБОЕ ЗАРЕВО
        ПРОЕКТ “ОМЕГА”
        1
        Раздался оглушительный взрыв тяжелой фугасной бомбы. В небо, где под куполами парашютов пылали оранжевые ракеты, взметнулась плотная бушующая глыба. Через несколько секунд на землю обрушился град из комков земли, щепок и битого кирпича. За первым взрывом последовал второй, еще более страшный. Выпущенная на волю тупая ярость вещества безжалостно вырывала из живого тела земли куски, дробила их и развевала раскаленным ветром. Немного выше парашютов, описывая крутые дуги, проплыли два черных гиганта. Их контуры слегка мерцали в зареве пожарища. Бомбардировщики разворачивались, чтобы снова со звериным упорством рвать на части землю под собой.
        Два человека, закрыв руками голову, лежали ничком в густой траве у обочины асфальтовой дороги. Когда гул самолетов затих, они вскочили и побежали. Но вот самолеты опять приблизились, в пыльной вышине вспыхнули новые ракеты, и люди упали снова, прижались к земле и прикрыли голову руками… Еще два взрыва один за другим.
        Самолеты ушли на разворот. Двое поднялись и побежали вдоль дороги. Один из них остановился.
        - Доктор Роберто! Доктор Роберто, скорее!
        - Мюллер, я больше не могу, - простонал тот в ответ. - У меня нет больше сил… Скорее бы все это кончилось…
        Роберто устало опустился у дороги на траву.
        - Доктор Роберто, ради бога, идемте! Через несколько минут они снова начнут бомбить! - Мюллер наклонился и начал поднимать его.
        - Нет, не стоит, дорогой друг… Я останусь здесь. Пусть будет, что будет… Я уже стар…..
        - Возьмите себя в руки! Скорее! Слышите, они приближаются!..
        Роберто окаменел. Седые волосы развевались на голове, он смотрел туда, где раньше стояло здание… Теперь там с шипением взлетали дымящиеся головешки, трещали охваченные пламенем деревья. Густой оранжевый дым низко стлался по траве и скатывался вниз, к реке.
        - Мюллер, - устало произнес он. - Возьмите вот это… Я никуда не пойду. Я не могу…
        Он вытащил алюминиевый цилиндр и протянул его.
        - Что вы, доктор Роберто! - воскликнул Мюллер и попятился.
        - Берите, берите. Вы имеете на это право. Здесь вашего труда больше, чем моего… Я прошу вас об одном. Ради всего святого, что есть на свете, ради вашей матери, ради ваших детей, ради всех честных людей сделайте так, чтобы это не попало в злые руки… Только мы с вами знаем, что это такое.
        Мюллер неуверенно взял из рук Роберто цилиндр.
        - А теперь идите…
        - Без вас я никуда не пойду.
        В это время из?за леса выплыла уродливая тень бомбардировщика. Он летел совсем низко. Оба человека припали к земле. Один успел скатиться вниз, в канаву возле дороги, и в этот самый момент раздался еще один страшный взрыв. Асфальтовое полотно вздыбилось, как черный парус, развернулось и рассыпалось на тысячи кусков. Когда каменный град утих, никто не поднялся…
        Самолеты ушли… В небе медленно догорали ракеты. Опушка леса и изуродованная асфальтовая дорога были освещены неровным светом пылающих деревьев. На траве плясали кроваво-красные блики.
        Из канавы с трудом выполз человек, это был Мюллер. Пошатываясь, он подошел к тому месту, где несколько минут назад был доктор Роберто.
        Ничего… Пусто…
        Удивительное существо - человек. На его пути - пламя и смерть, воздух, пронизанный визжащим металлом, у его ног падают сраженные друзья и товарищи, а он все идет, идет…
        Сколько шагать по этой испепеленной, изуродованной земле? Можно ли после всего пережитого хранить надежду и ждать светлых дней? Вопреки опыту и самой обыкновенной логике считать, что кровопролитие и разрушения когда-то кончатся и больше не повторятся?
        Он сжимал в руках алюминиевый цилиндр с драгоценными бумагами и шел вперед, в темноту, спотыкаясь о груды вывороченного асфальта. Дорога спускалась вниз, к реке, покрытой плотным слоем дыма, который светился во тьме сиреневым светом. Было душно, першило в горле.
        Бомбардировщики давно улетели, и вокруг водворилась странная, непривычная тишина. Только сзади время от времени что-то потрескивало, иногда вспыхивали яркие языки пламени. И тогда тень Мюллера плясала на дымной пелене…
        Нести это с собой?
        Он вспомнил последние слова своего учителя: “Ради всего святого, что есть на земле…”
        А есть ли на земле что?нибудь святое?
        Он остановился и прислушался. Мертвая тишина. Только плеск воды в реке… Конец войны. Может быть, это и есть самое святое?..
        Мюллер круто повернул направо и спустился по откосу вниз. Прямо впереди чернела стена вековых деревьев, тех самых, вдоль которых доктор Роберто и он так часто прогуливались. Может, закопать их там? Нет! В наше время леса недолговечны.
        Их безжалостно истребляют, на их месте вырастают города и заводы. Мост! Вот что самое долговечное сейчас.
        Он снова взобрался на насыпь и пошел по дощатому настилу, колыхавшемуся на понтонах. В лицо повеяло сырой прохладой, на средине реки дыма уже не было, и он вздохнул полной грудью.
        Рядом был когда-то большой мост. Прямо впереди, на западном берегу, возвышался гранитный бык, за ним - второй.
        Несмотря на весеннюю теплую погоду, песок под камнем хранил зимний холод, и чем глубже Мюллер копал, тем холоднее становилось руке. Только бы никто не увидел.
        Наконец он коснулся гранита раненым плечом и вытащил из ямы окоченевшую руку. Затем он спустил туда алюминиевый цилиндр и медленно засыпал его сырым песком, сверху положил булыжник и несколько раз притопнул его ногой.
        Конец. Конец всему этому. Никогда этого не будет!..
        Он быстро зашагал на запад, не зная, что это только начало.
        2
        Полковник Семвол обосновался в старинном замке. Здесь все дышало средневековьем: остроконечные купола башен, серые, поросшие мхом и изъеденные дождями и ветрами каменные стены с едва заметными барельефами геральдических гербов, засыпанный мусором ров, причудливые арочные мосты, которые давным-давно не разводились.
        В замке было грязно, пусто и гулко. Но кабинет полковника, расположенный в одной из опочивален бывшего владельца, представлял собой контраст всему, что было вокруг.
        На необъятном письменном столе выстроилось несколько телефонов. Они связывали полковника практически с любым значительным местом на земном шаре. Два вентилятора медленно качали прозрачными мордами, направляя шуршащие потоки прохладного воздуха к креслу. Слева от кресла, в футляре из пластической массы, стоял аппарат, при помощи которого полковник мог разговаривать с любым военным - штабом. Здесь же, на стойке, непрерывно щелкал телетайп. Из узкой щели торопливо выползала бесконечная бумажная лента с буквами и цифрами. Буквы и цифры сообщали, что происходит в мире.
        Полковник Семвол, высокий худощавый мужчина, с желтоватым, гладко выбритым лицом был одет в светло-серый гражданский костюм. В течение получаса он внимательно читал ленту телетайпа, а затем, перекинув ее на приемный барабан, откинулся в кресле и задумался.
        Да, все идет так, как и следовало ожидать. В мире ликуют толпы радостных людей, позавчера был подписан документ об окончании войны, на банкетах все произносили тосты за вечный мир, клялись в вечной дружбе и любви, а сегодня… А сегодня уже началась возня вокруг трофейного оружия, начали поступать приказы и указания о консервации танков, самолетов, артиллерии, о сохранении их в полной боевой готовности. Кто-то настойчиво требовал технические данные о трофейных самолетах-снарядах, об исследованиях какой-то тяжелой воды, о научно-исследовательских институтах и лабораториях, где изучают атомы…
        Инструкции предписывали собирать и хранить как величайшую ценность книги, рукописи, чертежи, тетради, записные книжки и даже просто бумажки с записями и формулами, найденными в лабораториях.
        Но существенно было другое.
        “Ученые, - говорилось в одном секретном письме, - являются для нас важным трофеем войны. Этот трофей имеет большее значение для нашего будущего процветания, чем все материальные ценности, на которые мы имеем право”.
        Далее в письме подчеркивалось:
        “Из ученых нам необходимы прежде всего те, которые работали над исследованием атомного ядра. По имеющимся у нас данным, наиболее далеко идущие результаты в этой области были получены доктором Роберто и его сотрудниками Хейнсом, Мюллером и Родштейном. Все они работали в Отдельной лаборатории в районе Зондерштадта. Эти ученые должны быть интернированы вместе со всеми документами, оборудованием и аппаратурой”.
        Вспомнив это предписание, полковник Семвол глубоко вздохнул. Этого-то как раз и не удалось выполнить… Что он мог сделать?
        После консультации с командованием он получил приказ: “Отдельную лабораторию стереть с лица земли… Поиски названных ученых продолжать”.
        Полковник открыл ящик стола и извлек несколько аэрофотоснимков с лакированной поверхностью. Он еще раз просмотрел их: вверх, прямо на него, вздымались клубы дыма и языки пламени. Горел лес и упрятанные в нем здания и постройки. Вторая фотография. Пожар утих. Там, где была лаборатория, - рыхлое серое пятно. Вот еще одна. На месте серого пятна - огромные, как кратеры потухших вулканов, воронки.
        Нужно разыскивать людей. Конечно, они бежали. Но куда?
        Полковник поднялся с кресла и щелкнул кнопкой микрофона.
        - Комендатуру в Зондерштадте, - сказал он, и тотчас послышался громкий ответ:
        - Комендант Зондерштадта майор Инзер слушает.
        - Кто у вас там занимается беженцами? Мне нужны данные о лицах, прибывающих в ваш район…
        - Кто конкретно интересует вас, сэр?
        - Запишите. Доктор Роберто, доктора Мюллер, Хейнс, Родштейн, вообще все люди, которые работали в Отдельной лаборатории.
        - Я наведу справки и сообщу вам.
        Семвол переключил аппарат.
        - Начальника управления по перемещенным лицам.
        - Слушаю вас, - раздался голос.
        - Как у тебя обстоит дело по сбору длинноволосых, Сенди?
        - Штук семьдесят уже набрал. Большинство из них изучают историю, литературу, искусство, музыку, философию.
        - Ну, это не то, Сенди, это нам не годится. Пусть остаются философствовать здесь. Нам нужны физики, математики, химики, инженеры. Собирай этот товар. Запиши такие фамилии: доктор Роберто, доктор Хейнс, доктор Родштейн и доктор Мюллер. Если попадутся, немедленно отправляй ко мне. Не забывай самого главного: нам нужны специалисты по ядерной физике.
        - Слушаюсь.
        Полковник Семвол вышел из?за стола и несколько раз прошелся по кабинету. Подойдя к двери, он нажал едва заметную кнопку, и в комнату вошла миловидная девушка. В ней не чувствовалось ничего военного. Слегка накрашенные губы делали ее более взрослой, чем она в действительности была. Ее большие зеленые глаза выражали вопрос.
        - Лиз, вам придется переодеться, - сказал полковник, окинув ее добродушно-насмешливым взглядом.
        - Как, господин полковник? - удивленно спросила девушка.
        - Я надеюсь, вы не забыли захватить с собой гражданское платье? С сегодняшнего дня вам придется с военной формой расстаться. К нам скоро начнут прибывать почтенные ученые мужи, и мы не должны пугать их своим воинским видом. Особенно вы, - добавил он весело.
        - Что вы, полковник, какой у меня воинский вид! - воскликнула Лиз. - Но если так нужно, я немедленно переоденусь.
        Лиз повернулась и хотела выйти.
        - Кстати, вы получаете письма от отца?
        - Да, только вчера.
        - И что он пишет?
        - Он заранее вас и меня поздравляет с окончанием войны. Заранее потому, что когда он писал это письмо, война еще продолжалась. И еще он сообщил интересную новость. Его приглашают куда-то на работу… Куда - он еще сам не знает. Но приглашение он получил лично от президента фирмы “Сиенция”, от самого господина Саккоро.
        - Ого! - воскликнул Семвол, которому давным-давно было известно все, что говорила Лиз. - Саккоро кое?что да значит.
        “Саккоро кое?что да значит”, - повторил он мысленно. Недаром он, полковник Семвол, и майор Сулло и многие другие офицеры, которых после войны ожидала отставка, позаботились заранее связать свою судьбу с этим могущественным человеком. Саккоро - это куда надежнее, чем официальная военная служба, да еще когда война кончается…
        - Да. Вот, собственно, и все новости. Отец благодарит вас за то, что вы таким чудесным образом дали мне возможность посмотреть Европу.
        При этих словах девушка смущенно посмотрела на свою военную форму. В ней-то и заключался “способ посмотреть Европу”.
        - Ну, и понравилась вам Европа?
        - Да… Но мне так жалко этих людей, которые перенесли ужасную войну. Я видела столько разрушений и столько несчастья… Я просто не понимаю, почему люди могут быть так жестоки друг к другу?
        - Вы еще очень молоды, Лиз, - сказал полковник, положив руку ей на плечо. - Когда вы повзрослеете, все будет казаться вам значительно проще. Вы тогда поймете, что войны были, есть и будут, пока на земле существуют люди, говорящие на разных языках и думающие по-разному.
        - Но разве войны возникают только поэтому?
        - Есть и другие причины, но об этом как?нибудь в другой раз. А сейчас, Лиз, идите переодевайтесь.
        Когда девушка вышла, в аппарате что-то щелкнуло и раздался торопливый голос:
        - Господин полковник, докладывает комендант Зондерштадта.
        - Так, так, - сказал Семвол, быстро подходя к столу.
        - Названные вами люди: Хейнс, Родштейн и Мюллер у нас в комендатуре.
        - Хорошо! Чудесно! - воскликнул Семвол. - А доктор Роберто?
        - Его нет. Мюллер утверждает, что он был убит во время взрыва фугасной бомбы. Он говорит, нашей бомбой, полковник.
        - Убит? - громко переспросил Семвол.
        - Мюллер говорит - убит.
        - Гм-м-м, - промычал Семвол, теребя подбородок. - С этими людьми что?нибудь есть: книги, чертежи, записи?
        - Нет, ничего. Они говорят, все погибло при бомбежке.
        - Хорошо, Инзер. Организуйте для них транспорт и высылайте ко мне. Под охраной.
        - Может быть, покормить и оказать кое-какую помощь? Мюллер ранен.
        - Нет, не надо. Это будет сделано здесь.
        “Человеку не нужно давать опомниться. Пусть он голоден, раздет, болен или ранен. Никакого сострадания. Только тогда победа будет полной”, - вспомнил полковник Семвол слова одного из своих наставников в военной академии.
        3
        Автомобиль с учеными прибыл не вечером, как предполагал полковник Семвол, а поздно ночью. Он уже спал, когда к нему в спальню постучал адъютант и спросил, что делать с приехавшими.
        В это время три человека с серыми измученными лицами, в грязной истрепанной одежде, еле волоча ноги от усталости, голода и боли, вошли в огромный пустой зал в сопровождении двух солдат.
        Человек с рукой, перевязанной грязной тряпкой, подошел к широкой лестнице, ведущей на верхний этаж, и опустился на ступеньку. К нему присоединились и остальные. Они сидели молча, не глядя друг на друга, не двигаясь. Солдаты также застыли в противоположном конце зала, уподобившись каменным рыцарям.
        Через несколько минут тишина была нарушена, и под самым потолком зала эхо повторило несколько раз:
        - Господин Хейнс, прошу вас войти!
        Сидевшие на ступеньках люди встрепенулись. Они быстро обменялись словами, и от них отделился среднего роста человек в сером порванном костюме. Он торопливо подошел к двери и обеими руками поправил взъерошенные волосы.
        - Прошу вас сюда, - мягко предложил адъютант. Войдя в кабинет, Хейнс крепко зажмурил глаза. Не потому, что комната была слишком ярко освещена и его глаза, привыкшие за последние месяцы к темноте подвалов, бомбоубежищ и траншей, были ослеплены светом двух электрических ламп, заключенных в бледно-розовые абажуры. Нет, не поэтому! Хейнс просто не мог поверить, что среди руин и пепелищ, среди всего того, что военные люди привыкли называть “зоной пустыни”, в каком-то старом, пахнущем мертвечиной и тлением замке может быть такой уголок… Он открыл глаза и растерянно посмотрел на человека за письменным столом.
        - Входите, входите, господин Хейнс, - подбадривающе сказал Семвол.
        - Простите, господин э… но мои ботинки…
        - О, это ерунда, дорогой мой, - произнес полковник. С этими словами он быстро встал из?за стола, подошел к Хейнсу, взял его за руку и подвел к креслу.
        Хейнс, совершенно растерянный, примостился на уголке, судорожно сжимая борта своего пиджака.
        Семвол не сразу приступил к допросу. Он долго и пристально изучал его лицо, фигуру и бегающие, боящиеся света бледно-голубые глаза. Он наблюдал за застывшей на лице Хейнса не то виноватой, не то растерянной улыбкой.
        - Как вы себя чувствуете, господин Хейнс? - наконец спросил полковник.
        - О, превосходно, превосходно, господин э…
        - Жорж, - подсказал полковник.
        - Да, благодарю вас, господин Жорж. Я никогда не думал, что сейчас где?нибудь может быть это… - Он сделал широкий жест рукой.
        - Это? - небрежно спросил Семвол. - На это, дорогой Хейнс, имеет право любой цивилизованный человек, и особенно люди, которые создали все. Я имею в виду ученых.
        На слове “все” Семвол сделал многозначительное ударение. Доктор Хейнс поморщил лоб и произнес сухо:
        - Вы шутите, господин Жорж. Мы знаем, на что сейчас имеем право…
        - Доктор Хейнс! - воскликнул Семвол. - Неужели вы серьезно думаете, что мы собираемся мстить вам, ученым, за причиненные нам страдания? Разве вы виноваты в том, что плодами вашего труда воспользовались варвары, случайно оказавшиеся у власти? Неужели вы думаете, что и мы такие же варвары, которые будут слепо мстить людям, обогащающим человеческую культуру и цивилизацию? Если вы так думаете, то вы глубоко нас оскорбляете.
        Хейнс растерялся. Он заерзал на стуле, заволновался, заговорил срывающимся голосом:
        - Простите меня, господин Жорж, если я вас обидел. Но если вы действительно так думаете, то я вам так обязан, так обязан… Как я хотел бы что?нибудь сделать, чтобы оправдать все то, что вы о нас думаете!.. Я готов отдать все свои знания, силы, опыт…
        - Совершенно верно, доктор Хейнс, вы говорите святую истину. Именно это сейчас требуется. Нам не следует вспоминать обиды. Мы должны говорить на одном языке, на языке культурных людей, которые ненавидят войну.
        - Да, - восторженно произнес Хейнс. - Это совершенно правильно.
        - Я думаю, доктор Хейнс, что лачугу, подобную этой, - полковник небрежно обвел рукой свой кабинет, - вы приобретете значительно быстрее, чем вы думаете. Мы верим, что истинные ученые найдут свое призвание в обновленном мире…
        - Конечно, конечно…
        - Прежде чем закончить наш с вами разговор, я должен задать вам несколько вопросов, чтобы иметь представление, как вас лучше устроить. Если вы, конечно, разрешите.
        - О, да, да…
        - Вы работали в Отдельной лаборатории, руководимой доктором Роберто?
        Хейнс вздрогнул.
        - Да, - ответил он тихо, не понимая, откуда господин Жорж знает такие подробности.
        - Ваши исследования касались главным образом атомного ядра?
        - Почти… - испуганно прошептал Хейнс.
        - Почему “почти”?
        - Потому что собственно атомным ядром занимались другие лаборатории и институты, а мы пытались уйти несколько глубже…
        - Как глубже?
        - Мы занимались структурой частиц, из которых состоят атомные ядра, господин Жорж… Мы занимались структурой частиц, которые в физике называют “элементарными”.
        Семвол улыбнулся и, перегнувшись через стол, с виноватой улыбкой заметил:
        - Вы меня извините, я в этих делах неуч. Поэтому прошу вас рассказать немного подробнее. Кстати, кажется, эти исследования были объединены под шифром “Омега”?
        Хейнса охватил ужас. Его голос стал едва слышен.
        - Да, господин Жорж. Вы очень информированы… Проект “Омега” разрабатывали под руководством доктора Роберто. Дело в том, что доктор Роберто, а также некоторые другие ученые теоретически предсказали еще до войны, что частицы, которые мы привыкли называть “элементарными”, из которых построены ядра всех атомов во вселенной - протоны, нейтроны и электроны, в свою очередь имеют сложную структуру.
        - Ну и что же? Я думаю, вы занимались “Омегой” в течение войны не ради доказательства каких-то теорий, а имели перед собой вполне определенную цель?
        - Совершенно верно. Эта цель была… Эта цель была - страшное оружие войны… Слава богу, оно не было создано…
        - Вот как! - сказал Семвол, откинувшись в кресло. - И как далеко зашли ваши исследования?
        - Мне трудно судить о том, что делалось в связи с проектом “Омега”. Мне известно, что теоретическое обоснование этой работы было закончено. Была также разработана схема ускорителя для рассеивания частиц большой энергии на протонах и нейтронах. Но что было дальше, мне не известно.
        - Не известно? - удивился полковник Семвол. - Кем же вы работали у доктора Роберто, если вам не известны детали его исследований.
        Хейнс виновато улыбнулся.
        - Какую работу доверял вам доктор Роберто?
        - Большую часть времени я работал по обеспечению лаборатории нужным оборудованием. Остальное время я занимался информацией.
        - Ага, вот так, - произнес Семвол с оттенком разочарования. - Ну, и о чем вы информировали вашего шефа?
        - Я переводил русские статьи.
        - Русские статьи? Вы знаете русский язык, доктор Хейнс?
        - Да, господин Жорж. Я когда-то жил в России, вернее, не в самой России, а в стране, которая называется теперь Западная Белоруссия. Правда, все статьи, которые я переводил, относились к довоенному времени, но тем не менее они были очень содержательны. Доктор Роберто их очень высоко ценил.
        - Неужели русские тоже занимались вещами, подобными вашей “Омеге”, да еще до войны? - недоверчиво спросил полковник.
        - Ну, конечно!
        - Вот оно что, - задумчиво произнес полковник. - Теперь я попрошу вас ответить мне еще на один вопрос. Кто из ваших товарищей ближе всего был связан с работой доктора Роберто?
        - Доктор Мюллер, - ответил Хейнс. - Доктор Мюллер был самым доверенным лицом Роберто. Они всегда были вместе. Они работали в одном кабинете. Они вместе делали все расчеты…
        - Я чувствую, вы, кажется, недолюбливаете доктора Мюллера, Хейнс?
        - Вы проницательны, господин Жорж. Да. Тысячу раз да! Я никогда не верил в его лояльность.
        - Ого, Хейнс, вы, оказывается, в чем-то подозреваете своего коллегу!
        - Я выстрадал право на это, господин Жорж!
        - Ну, хорошо, я не буду больше спрашивать о том, что может затронуть ваши личные чувства. Меня интересует прежде всего дело. Что вы скажете о втором вашем сотруднике, о Родштейне?
        - Родштейн - экспериментатор. Он ставил эксперименты, которые ему приказывали делать Роберто или Мюллер. У него - золотые руки и дьявольское чутье. Роберто не любил Родштейна за его жадность к деньгам, но очень уважал за экспериментаторский талант…
        - Спасибо, господин Хейнс. Беседа с вами была очень интересна и полезна. Я ценю вашу откровенность и желание помочь нам. Сейчас я прикажу отвести вас в комнату, где вы сможете привести себя в порядок, переодеться и, естественно, поесть - вы, видимо, голодны?..
        - О, господин Жорж!
        - Не стоит, - прервал его Семвол. - Но у меня к вам будет просьба и даже, если хотите, приказ.
        - Я исполню все.
        - Мое требование очень простое: ни сейчас, ни вообще когда?либо вы не должны передавать вашим сотрудникам содержание нашей беседы.
        - О, конечно, конечно!
        - Ну, вот и все. А сейчас спокойной ночи и до свидания. Семвол приподнялся и пожал руку Хейнсу. В двери показался адъютант.
        - Отведите господина Хейнса в его комнату и позовите ко мне Родштейна.
        4
        Полковник Семвол слыл среди своих товарищей тонким психологом. Говорили, что именно благодаря этому он сделал в армии стремительную карьеру. У него было чутье, которое всегда безошибочно вело его к цели. Этим чутьем он пользовался не только для того, чтобы наилучшим образом выполнять задания высших начальников, но и для того, чтобы располагать их к себе. Он знал склад характера почти всех, с кем ему приходилось сталкиваться, а также слабости каждого, кто мог для него представлять хоть какой?нибудь интерес. Как он сам говорил в кругу своих близких друзей, “разговаривая с любым, я продумываю свою партию на десять ходов вперед”.
        И сейчас, глядя на низкорослого, непомерно толстого вверху и тонкого внизу, с лысой головой и огромными, навыкате, глазами Родштейна, он знал всю “партию” до конца. Он знал, на каком ходу он объявит мат этому сотруднику Отдельной лаборатории. Того немногого, что ему было известно из показаний Хейнса, и, главное, своего внутреннего чутья было достаточно, чтобы Семвол выбрал для игры с Родштейном самый стремительный “блиц”.
        Полковник начал грубо и бесцеремонно:
        - Сколько вы получали, работая у Роберто?
        - Три тысячи, - ответил Родштейн без тени уважения к сидящему напротив его иностранцу. Голос у него был низкий, сиплый, как у владельца пивного погреба. Его огромные глаза выражали презрение ко всему, что его здесь окружало.
        - Хотите получать в три раза больше? - спросил Семвол, не спуская глаз с Родштейна.
        - Хочу получать в пять раз больше.
        - В четыре, - поторговался Семвол.
        - Хорошо, - ответил Родштейн. - Кроме того, вы должны позаботиться о том, чтобы мне вернули мои ценности.
        - Какие там еще у вас ценности? - насмешливо спросил Семвол.
        - Те самые, которые у меня украли ваши соотечественники в Зондерштадте.
        - Если они их и взяли, то по праву победителей, - небрежно бросил полковник.
        - Мне наплевать на то, что вы победители. Я вам нужен - верните мне мое добро. Вот и все.
        Родштейн бесцеремонно повернулся к полковнику спиной и стал рассматривать стены кабинета.
        - Ладно, я прикажу вернуть вам ваши ценности. Что вы умеете делать? - спросил Семвол, внутренне возмущаясь его наглостью.
        - Все, что вам нужно. Так как вы все равно ни черта в науке не понимаете, то, наверное, по-вашему, очень многое. Коротко, я атомщик-экспериментатор. В. наше время это самая грязная и самая высокооплачиваемая работа.
        - Почему же самая грязная? - усмехнулся Семвол.
        - Потому, что мы работаем на массовое убийство людей.
        - И вас не мучают угрызения совести? - иронически спросил Семвол.
        - Не больше, чем вас, - ответил Родштейн. - Мы работаем, чтобы убивать русских, они работают, чтобы убивать нас. Вот и вся логика. Пока тебя не убили, нужно накопить денег, чтобы построить надежное противоатомное убежище.
        - А я думал, что вы просто скряга! Оказывается, вы собираетесь построить персональное убежище! - рассмеялся полковник.
        Родштейн подошел вплотную к письменному столу, навалился на него всем телом и прохрипел:
        - Только богатые кретины вроде вас, шеф, тратят деньги на автомобили, загородные виллы и на драгоценности для алчных любовниц. Вы ведь не понимаете, что при атомном взрыве все это становится обыкновенным горючим. Я же на свои деньги, когда наступит время, построю в одном укромном местечке земного шара нору собственной конструкции, залезу в нее и буду наблюдать, как вы станете испаряться. После того, как ваши вонючие тела в виде пыли и радиоактивных газов будут развеяны в ионосфере, я выползу наружу, соберу все то, что еще можно будет называть людьми, и каждый день буду вдалбливать в тупые головы оставшегося человечества прописные истины: наука - это подлость, цивилизация - глупость, техника - преступление, книги - самоубийство. Короче говоря, я позабочусь о создании на земле такого золотого века, которого заслуживает и к которому стремится современное человечество.
        - Не слишком ли пессимистично, Родштейн? - воскликнул Семвол. - Ведь то, что вы предсказываете, возможно только в том случае, если “Омега” будет разработана обеими сторонами?
        - А вы думаете, что русские будут ждать, пока “Омегу” разработаете вы? - спросил Родштейн с удивлением учителя, который обнаружил, что ученик не знает давно пройденного урока.
        - А почему вы думаете, что они ее разработают раньше нас?
        - Потому, что они раньше начали, шеф. Наш фюрер кое в чем недооценивал русских. Вы, кажется, повторяете его ошибки.
        Семвол поморщился. Второй раз сегодня упоминают о каких-то русских работах, аналогичных “Омеге”, и вторично говорят, что они начаты раньше.
        - Оставим пока философию и вернемся к делу, - сказал полковник. - Что вы скажете о Мюллере?
        - Талантливый физик и вдобавок дурак.
        - Почему дурак?
        - В ядерных делах он разбирается лучше любого, кто в них замешан. А дурак потому, что верит, будто его исследованиями воспользуются для какого-то всеобщего блага. Я надеюсь, что разговор с вами заставит его поумнеть.
        - Так. Все, Родштейн. Вы можете идти. Будем считать, что договор между нами заключен. О ваших ценностях не беспокойтесь. Их вернут.
        Родштейн вышел из кабинета, не попрощавшись.
        5
        Мюллер и Семвол изучали друг друга очень долго. Мюллер разглядывал полковника как исследователь, как будто перед ним находилось представляющее научный интерес живое существо с другой планеты. От его взгляда не ускользнули ни слегка растрепанные после сна седые волосы, ни полированные ногти. От этого пристального взгляда полковнику стало неловко, и он на мгновенье утратил привычную уверенность в себе.
        В этом молчаливом поединке взглядов Семвол выступал в роли покупателя, пытающегося за внешней оболочкой вещи угадать ее внутреннюю ценность. Казалось, Мюллер был отрешен от своего тела и весь состоял только из большой красивой головы, наполненной драгоценным веществом.
        Именно эта умная голова и путала полковника. Как ни силился Семвол мысленно проникнуть в душу державшегося с достоинством ученого, он ничего не мог в нем разгадать, кроме того, что он чертовски умен.
        “Черт его знает, - подумал Семвол, - если я продумываю партию на десять ходов вперед, не способен ли Мюллер опередить меня на все двадцать?”
        Семвол решил начать с “психологической разведки”. Он спросил, слегка улыбаясь:
        - Вам, по-видимому, господин Мюллер, пришлось перенести много неприятностей в годы войны?
        - Не больше, чем другим, господин полковник Семвол, - ответил Мюллер.
        “Ого! Ход конем! Откуда он знает мое имя и то, что я полковник?” - как молния, пронеслось в мозгу у Семвола. На мгновенье он растерялся. Мюллер улыбнулся широко и открыто.
        - Вы удивляетесь, откуда я знаю ваше звание и ваше имя? Я просто слышал, как о вас говорили солдаты, сопровождавшие нас сюда.
        “Проклятые болтуны. Вот и военная тайна в наше время!”
        - Но я надеюсь, они не говорили, что с вами будет беседовать именно полковник Семвол? - сухо спросил полковник.
        - Нет, они действительно этого не говорили. Но они очень красочно вас описали. Один из них сказал, что ваша голова напоминает старую тыкву, на которую для смеха наклеили немного седых волос.
        Семвол совсем растерялся, не зная, как продолжать разговор. Но, глядя в искрящиеся весельем глаза Мюллера, начал сперва тихонько, потом все громче и громче смеяться.
        - Вот и законспирировался! - воскликнул он. - Ну, ладно, доктор Мюллер, уж если дело обстоит так, будем знакомы, я действительно полковник Семвол. Только, ради бога, никому об этом не говорите!
        Последние слова Семвол произнес таким тоном, будто он и Мюллер - старые друзья, между которыми могут быть свои секреты.
        - Хорошо, я об этом никому не скажу, - сказал Мюллер.
        Семвол был доволен. Он решил, что ситуация не ушла из?под его контроля и что ход Мюллера был удачно, даже с пользой для дела, нейтрализован. Ему казалось, что он завоевал доверие ученого.
        - Знаете, Мюллер, я чертовски рад, что война кончилась и я имею возможность сбросить с себя надоевшие чины и звания. Я по натуре человек гражданский и предпочитаю носить вот это, - полковник дернул за полу пиджака.
        - Да-а-а, - протянул Мюллер задумчиво. - Вот уже два дня, как войны нет.
        - Два дня человечество ликует и наслаждается водворившейся над миром тишиной, - поддержал его Семвол.
        - А зачем, господин полковник, ваши самолеты бомбили Отдельную лабораторию в ночь накануне окончания войны? - вдруг спросил Мюллер.
        “Черт бы его побрал!”
        Нахмурив брови, Семвол сказал:
        - Это была ужасная ошибка. Авиационное подразделение получило приказ, в котором были перепутаны даты. Командир авиационного звена отдан под военно-полевой трибунал…
        - Жалко, - произнес Мюллер.
        - Командира звена?
        - Нет, лабораторию. Я думал, она станет центром исследований по…
        - О, вы об этом? Кстати, я как раз вас и вызвал для того, чтобы предложить вам работу именно в той области, которой вы себя посвятили… Что касается лаборатории, то будьте уверены, мы предложим вам такую лабораторию, о которой вы и не мечтали…
        - Собственно, для моей работы лаборатории не нужно, господин Семвол. Я теоретик. Моя лаборатория - это письменный стол, стопка бумаги и хорошая библиотека…
        - У вас, господин Мюллер, будет все это, и даже больше. Поверьте мне, что мы понимаем, какие условия нужно создать ученому-теоретику. Мы сделаем все, чтобы вы могли продолжать работу над “Омегой”.
        - Скажите откровенно, полковник Семвол, а для чего вы хотите продолжать работу над “Омегой”?
        - Мы хотим использовать силы природы на благо человечества, - воскликнул Семвол, вскакивая из?за стола. - К черту войны! Хватит! Люди устали от войн!
        Семвол несколько раз взволнованно прошелся по кабинету. Мысленно он прикидывал, не переиграл ли.
        Семвол выжидал, какова будет реакция Мюллера. Но реакции никакой не последовало. Мюллер молчал, следя за ним глазами. “Переиграл, - думал Семвол, - наверное, переиграл!”
        - Время войн, господин Мюллер, кончилось! - снова патетически воскликнул он. - Да и возможны ли они сейчас? Вот вы, ученый, один из немногих, кто понимает потенциальные возможности современной науки. Можете ли вы представить себе войну в эпоху, когда будет решена проблема “Омега”?
        Мюллер поморщился. Он внимательно обвел глазами кабинет полковника, как-то странно посмотрел на все предметы, находившиеся на столе, на мебель вокруг, и на самого полковника и едва слышно произнес:
        - Все это исчезнет. Пепел… Нет, газ… Страшнее - плазма.
        Полковник тоже понизил голос и продолжал взволнованно:
        - Да… Вот к чему привели человечество. Трудно сказать, что это - благодеяние или проклятье. Вы говорите - газ, плазма. Это хорошо! Но ведь кто-то останется в живых! Кто-то случайно может избежать мгновенного уничтожения. Это может быть ваш отец или моя жена, или маленькая дочка вашего друга. Обожженный человек медленно бредет по раскаленной пустыне. Он слеп, изранен, отравлен. Он передвигается по ядовитой земле, в отравленном тумане совершенно один, один, безо всякой надежды на помощь и спасение. Вы, Мюллер, представляете себе, что значит ждать неизбежной смерти в одиночестве, в пустыне?
        - Представляю, - прошептал ученый и схватился левой рукой за грудь. Его глаза расширились и уставились на полковника.
        - Вы ранены? - заторопился Семвол.
        Мюллер виновато улыбнулся.
        - О, нет… То есть чуть-чуть. В правое плечо… это пустяки. Но то, что вы говорите, напоминает мне, как однажды…
        - Что?
        Ученый сжал зубы и сказал твердо:
        - Однажды я пережил это страшное чувство обреченности и безнадежности… Так для чего вы хотите продолжать работу над “Омегой”?
        - Разве вы не догадываетесь? Потоки даровой энергии! Полеты к звездам! Моря в пустынях! Небывалый расцвет цивилизации! Изобилие и счастье! Ведь все это в “Омеге”, не так ли? Но здесь, на вашей разрушенной родине, ничего сейчас не добьешься. Нужно время, время… И терять его нельзя. Вот поэтому мы и приглашаем вас в готовую, прекрасно оборудованную лабораторию. Лучшую в мире. А когда ваша страна сможет… Тогда вы вернетесь, в любой момент.
        - Я хочу сказать, - заговорил наконец Мюллер, - что прежде, чем соглашусь продолжать работу над “Омегой”, я должен иметь гарантию, что она не будет использована для новой войны… Я хочу иметь гарантию для себя. Я не хочу в будущем сидеть на скамье подсудимых в качестве военного преступника.
        - Да-а-а, - неопределенно произнес Семвол, лихорадочно думая, как лучше продолжить разговор. - Ну а в каком виде вы хотели бы иметь такую гарантию?
        - В очень простом. Все мои исследования и все исследования моих будущих товарищей должны беспрепятственно печататься во всех научных журналах. Никакой секретной науки, все исследования ученых должны быть достоянием всех людей.
        Полковник задумался. Он понимал, что не мог поступить с Мюллером так, как он это сделал с Хейнсом и Родштейном. Здесь была слишком серьезная игра. Нужно было немедленно что-то отвечать…
        - Хорошо, Мюллер. Я согласен…
        - В таком случае, полковник Семвол, - Мюллер встал и улыбнулся, - в таком случае - вот вам моя рука.
        Ученый крепко пожал руку Семвола.
        - А теперь вас проведут в вашу комнату и пришлют врача.
        Мюллер вздрогнул.
        - Только, умоляю вас, не нужно врачей. От одного их вида мне становится плохо. Лучше пусть принесут мне бинт и теплую воду. Я сам о себе позабочусь.
        - Хорошо. Доброй ночи.
        Когда Мюллер удалился, полковник вызвал Лиз. Она вошла с небольшим блокнотом и карандашом в руках.
        - Вы не уснули, девочка? - весело спросил ее Семвол. - Сегодня мы хорошо с вами поработали. Вы видите, какой это интересный народ. Я вас попрошу, как только выспитесь, перепечатайте запись. Беседу с Хейнсом сделайте в трех экземплярах. Часть пленки, на которой эта беседа записана, срежьте и вместе с копией стенограммы отправьте майору Сулло. Туда же мы отправим и самого Хейнса.
        - А кто такой майор Сулло?
        - Такие люди, как Хейнс. по его части, - уклончиво ответил Семвол.
        - А что будет с Мюллером и Родштейном?
        - Этих, по-видимому, можно будет использовать по назначению, - сказал полковник как бы в раздумье…
        - В качестве трофеев?
        - Что? Ах, трофеи! Святая наивность. Идите лучше спать, Лиз.
        Когда Семвол вышел, девушка приблизилась к столу, и нажала кнопку на панели магнитофона. Затем из ящика письменного стола она извлекла катушку с магнитной записью беседы. Захватив ее, она погасила свет и бесшумно вышла из кабинета.
        6
        Старый военный крейсер “Малоэ” пересекал океан, неся в своей утробе несколько тысяч тонн научного оборудования и несколько десятков ученых и специалистов, в том числе доктора Мюллера и доктора Родштейна. А в это время доктор Хейнс знакомился со своей новой жизнью в Европе, в одном из крохотных селений в Баварских Альпах, на берегу большого голубого озера.
        Хейнс не сразу разобрался в своем новом положении. В день приезда мужчина в гражданской одежде, но в форменной военной фуражке, с огромными солнечными очками, которые закрывали верхнюю часть лица, дал ему толстую тетрадь с пронумерованными страницами и приказал написать автобиографию, начиная с самого рождения. На сочинение Хейнсу понадобилось три дня.
        Окончив писать автобиографию, Хейнс сообщил об этом человеку в солнечных очках. Тот взял тетрадь и снова появился через сутки. Он заявил, что работой доволен и что хотел бы уточнить несколько деталей. Не может ли он, Хейнс, вспомнить улицу и номер дома, в котором жил он и его родители в маленьком городке в Западной Белоруссии, до ее присоединения к Советскому Союзу? Хейнс сделал добавление, удивляясь, почему этих людей могут интересовать такие мелочи. Он ждал, что ему скажут что?нибудь о его будущей научной работе.
        Однажды к нему пришел все тот же очкастый господин и дал ему еще одно литературное задание: написать все, что ему известно о русских работах, имеющих отношение к проекту “Омега”. “Началось!” - решил про себя Хейнс и с жаром принялся за работу.
        Он подробно и, по возможности, популярно изложил содержание работ русских специалистов по ядерной физике, статьи, которые он переводил на немецкий язык для доктора Роберто. Он указал, что еще в 1939 году русские физики произвели расчет критической массы Урана. Он упомянул об экспериментальных исследованиях русских ученых, наблюдавших самопроизвольное деление ядер тяжелых химических элементов задолго до Отто Ганна. И особо остановился он на любопытных ядерных частицах мезонах, которые были открыты в космических лучах лабораторией на Кавказе.
        Когда его записка была прочитана, к нему явился “хозяин” этой таинственной организации, майор Сулло.
        Это был низенького роста мужчина с весьма тощим телом и с непомерно широкими плечами и длинными руками. Сзади он напоминал гориллу. Ходил он, покачиваясь из стороны в сторону, низко опустив руки. Самым страшным у Сулло было лицо. Оно как бы состояло из двух частей. Нижняя часть представляла крохотное, почти детское личико с маленьким носом, ртом и подбородком, собранными вместе в недоразвитый комок. Над близко поставленными колючими глазами нависала вторая часть - огромный, уродливой формы череп, выдвинутый вперед, поросший жидкими рыжими волосами, сквозь которые виднелось розовое темя. Волосы почти сливались с редкими бровями, так что лба у майора фактически не было. Когда он говорил, медленно, с трудом произнося каждое слово, из его крохотного ротика выталкивались звуки, похожие не то на кваканье лягушки, не то на спазматическое икание.
        Сулло, казалось, наслаждался тем, что Хейнс боялся его уродства. Он нарочно придвигался к нему близко или внезапно наклонялся вплотную к его лицу и улыбался какой-то отвратительной улыбкой.
        - Из всего, что мы прочитали, нам стало ясно, что вы нам подойдете, - сказал Сулло.
        - Я очень рад, господин майор.
        - Мы тоже, - сказал Сулло, продолжая улыбаться и жевать.
        - Что же теперь я должен делать, господин майор? - спросил Хейнс, глядя в сторону.
        - Учиться, господин Хейнс, - ответил Сулло.
        - Разве моих знаний недостаточно? - спросил Хейнс сдавленным голосом.
        Сулло снова наклонился к нему и прошипел:
        - Нет.
        Хейнс отшатнулся. Он сидел в неестественном положении, запрокинув голову и изогнув спину.
        - Придется учиться многому.
        - Вы хотите использовать меня на работе, аналогичной той, которую я выполнял у Роберто?
        - Не совсем. Нам это не нужно.
        С этими словами Сулло встал и, не оглянувшись, вышел из комнаты.
        На следующий день в долину пришел автобус с пятью пассажирами в гражданской одежде. Их сопровождали двое военных. Хейнс выбежал из дому и пошел к ним навстречу. Однако один военный поднял руку и дал знак, чтобы он не приближался.
        О Хейнсе все забыли. Чтобы убить время, он сидел на камне возле озера и смотрел то на коттедж с новыми поселенцами, то на перевал. Однажды к нему пришел фотограф и несколько раз его сфотографировал.
        Настоящий кошмар в жизни Хейнса наступил после того памятного дня, когда снова появился Сулло и начал говорить, подчеркивая каждое слово:
        - Нам, Хейнс, нечего играть с вами в прятки. Мы знаем, кто вы такой. Мы знаем, что кроме своей научной, так сказать, деятельности, вы занимались и другой деятельностью. Все ваши доносы на сотрудников лаборатории доктора Роберто в наших руках. Это был бы очень хороший материал для обвинения. Нам также известны и некоторые ваши операции в Западной Белоруссии во время оккупации. Этим могут заинтересоваться русские. Не правда ли, вам будет приятно с ними встретиться?
        Хейнс онемел.
        - В вашем положении необходимо быть весьма лояльным и покорным, да, именно покорным, - продолжал Сулло. - Иначе дело для вас кончится плохо. Кстати, только за участие в работе Отдельной лаборатории ваши друзья Мюллер и Родштейн, которых мы сочли нужным передать русским, повешены. Их даже не судили.
        - Повешены? - прошептал Хейнс. В желудке у него похолодело, будто туда влили жидкого воздуха.
        - Да, мой дорогой. Их преступление по сравнению с вашими - невинная шутка…
        - Что я должен делать… - прошептал умоляюще Хейнс, схватив Сулло за рукав. - Скажите мне, что я должен делать, и я буду делать все! - Он весь затрясся.
        - Пока вы с нами, вам ничто не угрожает. Если вы станете с нами сотрудничать, вас ждут почести и награды. Но вам будет нелегко. Как ни странно, но самое для вас безопасное - поехать в Россию.
        - Что?! - в ужасе закричал Хейнс. - Поехать в Россию!
        - Да, - Сулло гадко улыбнулся. - Пожалуйста, не пугайтесь. В качестве первого задания я вам предлагаю забыть ваше имя и фамилию и свыкнуться с другой. Вот здесь все написано.
        Сулло протянул Хейнсу бумажку, которую тот взял дрожащими руками.
        Когда майор вышел, Хейнс долго еще сидел, ничего не соображая. Потом схватился за голову и начал громко всхлипывать.
        РОЗА И МАРИЯ
        1
        - Джин, идем выкупаемся, пусть Кроу подежурит у телефона.
        Джин Стокинк и Хуан Родорес вышли. Из двери и окон времянки на глубокий песок ложились резко очерченные полосы света. Отойдя несколько метров от дома, оба совершенно потерялись в темноте. Они шли на едва слышный шорох моря.
        - Если этот остров назвали Лас Пальмас только из?за этих двух пальм на берегу, то я уверен, что открывший его испанец обладал огромным воображением, - проворчал Стокинк. Уж очень его раздражала пустота вокруг.
        - Говорят, что раньше их было здесь много. Потом их вырубили.
        - И ты говоришь, что всех туземцев отсюда выселили?
        - Да, Саккоро предложил им перебраться либо на остров Пуэрто Рондо, или еще южнее, на острова Сойд. Вчера на рейде Сардонео стоял большой пароход, на который погрузили последних островитян.
        Они приблизились к берегу моря, и стало прохладнее. Глаза привыкли к темноте. На черном небе виднелись редкие звезды и на их фоне величавые силуэты двух пальм. Кто-то когда-то эти две одинокие пальмы назвал Роза и Мария. Они, эти пальмы, были известны на всех островах, их знали в “столице” архипелага, в деревушке Падре на острове Овори. Часто вместо “Лас Пальмас” говорили “Роза-Мария”.
        Они не сразу разделись, а положив полотенца, сели рядом и уставились в густую черноту моря.
        - Не понимаю, что его могло там задержать, - произнес Стокинк. - Это так не похоже на Френка.
        - Приедет, - сказал Родорес уверенно. - Еще не было ни одного случая, чтобы Френк не сдержал слова.
        - Он, говорят, талантливый парень.
        - А ты думаешь, профессор Фейт берет к себе всякую мелюзгу? У старика на талант чутье!
        - Фейт, говорят, держится весьма независимо. Кто-то слышал, как он орал на самого Саккоро. Ты знаешь, что сказал Фейт господину Саккоро? Он процитировал ему слова великого Эйнштейна, обращенные к фашистам: “Вам не нужен головной мозг. Вам вполне достаточно спинного”.
        Приятели рассмеялись, сбросили одежду и вошли в море. Они долго шли по мягкому, тающему под ногами песку, постепенно погружаясь в теплую воду.
        - Здесь и плавать-то негде. Банка тянется на тридцать километров на север, и глубина моря не превышает трех-четырех метров.
        - Да, это так, - сказал Родорес, - именно поэтому Саккоро и купил эти острова. Мелководье очень облегчает связь и особенно прокладку силовых линий. Ты ведь знаешь, что лаборатории, особенно космотроны, будут жрать огромное количество электроэнергии… Электростанция строится на Овори. Оттуда энергия пойдет на Куэлло и на нашу Розу-Марию. Больше всего к нам, потому что космотроны будут установлены на Лас Пальмас.
        - А почему этот исследовательский центр решили строить не на континенте? - спросил Стокинк.
        - Потому что это - частный исследовательский центр, личная собственность Саккоро! Здесь все принадлежит ему, от песка и воды до наших мозгов.
        Вдруг тишину ночи прорезал далекий гул вертолетных винтов.
        - Идет! - воскликнул Родорес. - Я же сказал, что прилетит!
        Рассекая воду, молодые люди быстро пошли к берегу, оставляя за собой на поверхности моря две темные дорожки. Когда они добрались до берега, низко над землей показался силуэт небольшого вертолета.
        - Хелло, Френки, - закричали трое, увидев спускающегося по легкой лестнице парня в белом костюме. - Хелло, старина! Мы чуть было не сдохли от нетерпения, ожидая тебя здесь.
        - Погодите, ребята, меня тискать! Кроу, марш в кузов машины, вытащи ящик с пивом и еще кое?что.
        Кроу кинулся в вертолет, а Френк в сопровождении Родореса и Стокинка вошел в домик.
        - Нагадили, подлецы, - беззлобно сказал Френк, обводя критическим взглядом насквозь прокуренную комнату.
        - Френк, это нервы… - начал оправдываться Родорес.
        - Скорее женитесь на тиранических женщинах, они приведут ваши нервы в порядок.
        Он открыл бутылку пива и выпил прямо из нее, Хотя он и устал, а его слегка сощуренные глаза покраснели от бессонницы, настроение было превосходное. В нем было что-то мальчишеское и задорное. Особенно приятно было его лицо. Овальное, смуглое, с прямым красивым носом, с пухлыми, как у маленьких мальчишек, губами. Улыбка тонкая, слегка ироническая. Френк принадлежал к той категории людей, у которых, казалось, не могло быть врагов. Даже в университете богатые и заносчивые студенты относились к нему с уважением. Все считали за честь завоевать его дружбу. Ему никто никогда не решался намекнуть на его довольно “среднее” происхождение: его родители были бедные фермеры.
        Правда, Френка Долори не только любили за его доброе лицо и открытую душу. Многие его просто боялись. Боялись его острого языка, а также не очень больших, но весьма сильных кулаков.
        - Френк, вываливай новости! - воскликнул Кроу.
        - Я не знаю точно, сколько лет мы здесь проработаем. Но мне точно известно, что нам предстоит заниматься самой современной физикой на самом современном оборудовании под руководством такого гиганта, как профессор Фейт. И еще я узнал, что для работы у нас законтрактовали каких-то ученых немцев.
        Последние слова Френк произнес как бы по секрету. Действительно; слова “по секрету” здесь более чем уместны. История научных исследований на островах архипелага Лас Пальмас не одно десятилетие оставалась бы в секрете от всего человечества, если бы… Впрочем, об этом дальше.
        2
        В мире, где все продается и покупается, отношения между наукой и власть имущими складываются на чисто коммерческой основе. Наука предлагает повышение прибылей, производительности труда, политического и военного влияния, а также личное могущество. Взамен ей платят чистоганом. Развращенные деньгами и мещанскими идеалами ученые предлагают себя, не заботясь о том, как и для каких целей будут использованы результаты их работы.
        Охота за этим товаром приняла грандиозные масштабы, а сам товар и впрямь решил, что наступила великая эра расцвета науки и культуры.
        Это было одно из самых драматических заблуждений в истории науки, а заигрывания с учеными - одна из самых коварных ловушек, которая была поставлена продажным миром для тех, кто мыслил и анализировал. Будущие историки с сарказмом станут упоминать имена многих выдающихся ученых, поддавшихся буму в связи с созданием “мозговых трестов”.
        Пролетаризации науки способствовало еще одно объективное обстоятельство. Наступило время, когда ученые не могли работать так, как Галилей или Ньютон. Век великих открытий на основе наблюдений за падающим яблоком или за нагретым куском металла кончился. Крохотные научные лаборатории годились лишь для любительства, для “хобби”, для приятного времяпрепровождения, без всякой надежды сделать какое?либо ценное открытие.
        Настоящая, “большая” наука создавалась в гигантских исследовательских центрах и институтах, с их колоссальными ускорителями ядерных частиц, вычислительными машинами, сложным электронным оборудованием и дорогостоящими материалами. Все это могли иметь только те, у кого были деньги.
        Саккоро принадлежал к наиболее опасной в современных условиях категории богачей-одиночек, которые пытались купить науку и научную мысль для усиления и расширения своего собственного, личного могущества.
        Саккоро - это прежде всего миллиарды, это тонны драгоценностей, это собственные банки и заводы, собственные острова, территории, аэродромы и фермы. Одно имя этого человека повергало в смятение мещан. О нем говорили полушепотом, а его юристы и адвокаты чувствовали себя истинными творцами закона.
        В пятьдесят с лишним лет Ричард Саккоро как-то встретился со своим сыном Онто.
        Онто рассказал ему, что он кончает университет и получит степень бакалавра наук.
        - Чему же ты учишься в университете? - спросил безразлично отец.
        - Всему понемногу. Главным образом ядерной физике. Ты ведь знаешь, это сейчас так модно…
        - Знаю, но не понимаю, почему. Я слышал, что после термоядерных штук там больше делать нечего.
        - В ядерной физике еще заложены самые невероятные возможности для могущества, которое человек может приобрести.
        Ричард Саккоро оживился.
        - О каком могуществе ты говоришь?
        - О самом непосредственном, я бы сказал, физическом. Овладев третьим видом ядерной энергии, человек мог бы стать богом в буквальном смысле этого слова. Теория предсказывает, что можно в кармане носить силу, достаточную для того, чтобы взорвать весь земной шар…
        - Ну, это ты хватил, - воскликнул с недоверием Саккоро старший.
        - Ничуть. До сих пор, когда говорили о ядерной энергии, подразумевали деление ядра урана или синтез гелия из тяжелого водорода. Это очень громоздко и неудобно. Сейчас наметился новый путь получения несметного количества энергии. С помощью аннигиляции вещества…
        - Ну?ка, ну?ка, расскажи поподробнее…
        Онто Саккоро сбивчиво рассказал отцу все, что знал об аннигиляции и антиматерии. Ричард задумался. Он не очень-то доверял познаниям своего сына, но то, что он услышал, его взволновало. Сразу же после посещения Онто он позвонил в один из своих информационных центров и попросил, чтобы ему для консультации прислали компетентного ученого по вопросам современной ядерной физики. К нему прислали профессора Фейта.
        То, что ему изложил профессор Фейт, еще больше взбудоражило его воображение. Он вдруг решил, что, может быть, именно он, Ричард Саккоро, должен стать тем, кто, завладев третьим видом ядерной энергии, положит конец сумятице и неразберихе нынешнего мира…
        Вначале это была только неоформившаяся мысль, затем она постепенно превратилась в навязчивую идею, за которой скрывался страшный, фантастический план.
        В конце концов, думал он, если он умрет просто так, над его могилой в лучшем случае поставят какое?нибудь величественное надгробье. Человечество и тем более история скоро забудут, что жил на свете когда-то Ричард Саккоро… Он никак не мог примириться с тем, что он умрет, а жизнь, молодая, цветущая, здоровая, будет продолжаться.
        После рассказов профессора Фейта Саккоро ночи напролет лежал без сна и видел в темноте страшные картины гибели и разрушения. Они должны начаться в тот самый момент, когда перестанет биться его сердце.
        Странным образом фантастические кошмары ассоциировались с бессмысленностью прожитой жизни, посвященной непрерывному накоплению богатств. Внешний блеск, слава, всеобщее преклонение и страх, тщеславие, буйные оргии и безумные траты - все то, что люди его круга называют “большой жизнью” - стали тускнеть перед тем, что он, Саккоро, действительно мог бы сделать при помощи науки. Он вдруг с болезненной остротой почувствовал, что итог прожитой жизни нельзя выразить ни в оставляемом после смерти капитале, ни в сопоставлении приятно и неприятно прожитых минут.
        Ах, если бы он подумал об этом раньше! Может быть, он уже сейчас владел бы нечеловеческим могуществом и сокрушительной силой!
        Но он еще успеет! Он не так еще стар! Он успеет!
        Так возник научно-исследовательский центр на островах в Атлантическом океане…
        3
        Строительство исследовательского центра Саккоро завершилось в то самое время, когда весь мир, как потревоженный улей, гудел от волнения. Успехи в самых различных областях науки и техники были фантастическими и, казалось, достигли пределов возможного.
        После длительного периода исследований наконец был запущен первый энергетический реактор, работающий на основе термоядерного синтеза. Глубоко под землею было упрятано покорное миниатюрное “солнце”. Топливом для ядерных станций стала обыкновенная вода.
        После этого стали поговаривать о том, что истинным ученым в физике делать больше нечего, потому что здесь все раскрыто, исследовано, закономерности найдены и переданы в инженерные и технологические справочники. Многие ученые-ядерщики стали “менять специальность”, уходя работать в область космической астрономии, кибернетики, биофизики, медицины.
        И тем не менее ядерная физика еще не сказала своего последнего слова…
        Это началось еще на зареXXстолетия, когда Эйнштейн написал свою знаменитую формулу эквивалентности массы и энергии. Смысл этой формулы длительное время был неясен, потому что она выводилась из самых общих представлений о пространстве и времени… Формула Эйнштейна получалась автоматически, “сама собой”, без каких?либо специальных предположений о структуре вещества. Великие ученые того времени интуитивно предположили, что уравнение эквивалентности может быть проверено на реакциях, происходящих в атомном ядре.
        Но деление и синтез ядер - это только частные случаи превращения материи. Эйнштейновская формула вовсе не утверждала, что она применима лишь в этих частных случаях. Ведь в формуле Эйнштейна масса - это любая масса, а не только масса урана или масса водорода. Формула гласит, что любое вещество при каких?то, пока не известных, условиях может стать источником энергии.
        Что это за условия? Могут ли такие условия быть осуществлены на Земле? А если да, то будет ли это страшной катастрофой или началом эры действительно безграничного господства человека над Вселенной?
        Подкупающая простота формулировки закона манила к себе горячие головы ученых, не удовлетворенных частными случаями его применения.
        Тайна несколько прояснилась, когда вдруг в семье ядерных частиц была обнаружена совершенно четкая категория так называемых античастиц. Позитроны, антипротоны, антинейтроны…
        Постепенно, вначале только в умах наиболее смелых теоретиков, а потом и в сознании экспериментаторов и уж, конечно, в головах писателей-фантастов родилось представление об антимире, который, наверное где-то существует и который, хотя бы в миниатюре, можно создать на Земле…
        Профессор Фейт принадлежал к той категории наиболее смелых физиков, которые понимали, что за законом эквивалентности массы и энергии скрыто нечто большее, чем хорошо известные и тщательно проверенные частные случаи ядерных превращений.
        - Прежде чем физическая идея становится понятной и доступной для широкого круга людей, должно пройти минимум полстолетия… - говорил он Френку. - Такие законы, как закон эквивалентности, для своего осмысления требуют значительно большего времени. И вы знаете, почему? Потому что его фундаментальность потонула в океане частных проверок.
        - Значит, вы верите в существование антимира, в весь тот фантастический бред, который напридумывали популяризаторы и писатели? - удивился Френк.
        - Я верю, что дело не такое уж и простое, как это пытаются изобразить люди, мало знакомые с современной физической теорией. Удивительная симметрия законов природы часто заставляет меня думать, что в силу необходимости, а может быть, и чистой случайности, мы вынуждены рассматривать только одну сторону медали…
        Когда на Лас Пальмас запустили оба космотрона и во встречных пучках, разогнанных до энергии в десятки тысяч миллиардов электроновольт, стали наблюдать массовое рождение античастиц, то и тогда профессор Фейт не очень хорошо себе представлял, как из этих крохотных античастиц создать весомый кусок антивещества…
        - Ну?ка, Френк, у вас более живое и смелое воображение. Пораскиньте?ка мозгами и подумайте, как нам сотворить, ну, хотя бы антиводород…
        Фейт очень любил Френка еще с университета и изо всех ученых, работающих у Саккоро, он считал его самым талантливым. Несмотря на большую разницу в годах - более двадцати пяти лет, - Фейт и Долори были друзьями в самом настоящем смысле этого слова. Этому в некоторой степени способствовала нежная дружба между Лиз и Долори. Фейт добродушно посматривал на свою дочку и на Френка и про себя решил, что брак Лиз и Френка столь же неизбежное “явление природы”, как и аннигиляция частицы и античастицы.
        4
        Профессор Фейт и его молодой друг были так увлечены работой над проблемой создания антивещества, что совершенно перестали замечать, что происходит на островах. Вдвоем допоздна они просиживали то в пультовой космотрона, то в оптической лаборатории, то у вычислительной машины, которая обрабатывала результаты экспериментов. Френк работал лихорадочно, с увлечением, иногда до самозабвения. Когда он придумал магнитную камеру для антиводорода, все решили, что он спятил с ума. Он бегал по всем лабораториям, обнимал и целовал всех подряд, рассказывал веселые истории и анекдоты или писал математические уравнения и в тысячный раз объяснял, как должна действовать его магнитная камера. Он так увлекся своей идеей, что рассказал о ней торговцу табачного киоска на набережной.
        - Все же как хорошо в наше время быть ученым, господин Долори, - сказал старик, прослушав удивительный и совершенно непонятный рассказ Френка. - И где это только у вас в голове все помещается?
        - Здесь, старина, здесь! - говорил Френк, ударяя себя ладонью по лбу.
        - Скажите, пожалуйста, господин Долори, а почему на острова приехали военные?
        - Кто?
        - Военные люди… Я, правда, не очень разбираюсь в чинах, но мне кажется, что это какие-то генералы…
        Френк удивился. Нет, он не видел на островах генералов. Действительно, почему они здесь?
        - И много их приехало? - спросил Френк, как бы проснувшись. Впервые за долгое время он вдруг осознал, что вокруг него течет жизнь, что на острове он не один…
        - Право, не знаю, но я видел пять или шесть человек военных…
        - Странно, - сказал Френк.
        Он быстро зашагал по набережной к вилле профессора Фейта.
        Профессора он застал за чтением свежих научных журналов. Вместо ответа на приветствие он пристально посмотрел на своего молодого друга и очень выразительно сказал:
        - Мне за вас очень влетело…
        - За что?
        - За вашу болтливость… - Фейт горько улыбнулся. - Нашлись люди, которые в вашей радости усмотрели угрозу нашему приоритету.
        Френк вспыхнул.
        - Ну, знаете! Если будет все повторяться, как с атомной энергией - эта идиотская секретность, подозрительность, взаимное недоверие, то…
        - То что?
        - То я не понимаю, для чего мы занимаемся научными исследованиями.
        Профессор подошел к Френку.
        - А не кажется ли вам, что мы с вами оторвались от жизни и потонули в вычислениях и опытах? Вот новые номера “Физического обозрения”. В них нет и намека на наши статьи. А ведь мы отправили их три месяца назад.
        Покопавшись в ящике, он достал большой пакет и протянул его Френку.
        - Вот они… сегодня вернули. Они не ушли дальше почтового отделения на острове Овори.
        - Странно…
        Френк растерянно вертел в руках толстый пакет.
        - Нет, не странно. Мы с вами и не предполагали, что здесь давно организована цензура, личная цензура господина Саккоро…
        - Но это же черт знает что! - вспылил Долори. - Ведь когда мы начинали работу, условия были совсем другие. Наука есть наука и…
        - Да, да, да… Я все помню. Но вот сейчас стало известно, что аналогичной проблемой, и не безуспешно, занимаются русские. Знаете, кто у них руководит работами? Профессор Котонаев, тот самый, который несколько лет назад опубликовал ряд блестящих статей по релятивистской квантовой электродинамике…
        - Очень хорошо! Значит, у нас есть достойный соперник, и мы можем с ним помериться силами!
        - Ох, Френк! Дело куда сложнее, и нам нужно с вами крепко подумать. А пока что господин Саккоро приказал мне, чтобы я запретил вам рассказывать о ваших успехах первому встречному-поперечному.
        Френк опустился в кресло.
        - А военные?..
        - Ну, положим, это только бывшие военные, выряженные в балаганную форму вооруженных сил Лас Пальмас. Они-то и прибыли сюда по приглашению Саккоро, чтобы навести порядок. Наши исследования должны сохраняться в тайне.
        - Тайна? Что за чепуха? Какая это тайна, если об этом знает любой грамотный физик! Ядерные исследования даже в нашей области давным-давно никакая не тайна!
        - Тем не менее они настаивают на сохранении тайны.
        - Но ведь мы работаем не в правительственном, а в частном исследовательском центре. Для чего, затеяв такое дело, Саккоро понадобилось играть в какие-то тайны!
        - Саккоро говорит, что ему было бы очень приятно обогнать русских. Это, говорит он, предмет его, если хотите, личного тщеславия.
        - Звучит не очень убедительно.
        - Вот именно, Френк. Поэтому-то нам и нужно с вами хорошенько присмотреться и обо всем подумать.
        5
        Из всех иностранцев, работавших у Саккоро, на острове Лас Пальмас разрешили жить только одному - Родштейну. Во-первых, как экспериментатор он всегда должен был находиться вблизи своих установок, а во-вторых, учитывая его беспринципность и жадность к деньгам, почему-то считали, что он надежный человек, не сбежит, потому что ему хорошо платят.
        Когда начали изготавливать первые ловушки для антиводорода, Родштейн под руководством Долори переналадил линейные ускорители так, чтобы обеспечить рождение наибольшего числа гиперонов. При очень высоких энергиях гипероны превращались в целый каскад антинуклонов. Реакция протекала в миллиардные доли секунды, и было мало надежды на то, что антинуклоны успеют “слипнуться” в ядра элементов, более тяжелых, чем водород. Пока техники устанавливали счетчики и камеры, Френк и Родштейн обдумывали новые эксперименты.
        Пояснял свои идеи Родштейн нехотя, лениво, выдавливая из себя хриплые невнятные слова.
        Френк к этому привык и всегда слушал его с огромным вниманием.
        - Род, вас не тянет домой? - спросил Френк, когда они во всех деталях обсудили предстоящую серию опытов.
        - Тянет, - ответил Родштейн. - Я люблю сушу и ненавижу сумасшедшее солнце и водяную пустыню.
        - Мне говорили, что вы собираетесь отправиться в джунгли и начать строительство личного противоатомного убежища.
        - Собираюсь. Будьте уверены, вас не приглашу.
        Френк беззлобно улыбнулся.
        - У вас навязчивая идея. Вы ведь знаете, сколько хороших перемен произошло в мире.
        - Перемены, перемены… Не очень-то верю я в эти перемены.
        - Вы думаете, государства нарушат свои торжественные обязательства?
        - Нет, не нарушат. Атомные и термоядерные атаки объявлены вне закона, во-первых, потому, что пораженную территорию невозможно будет оккупировать. Во-вторых, атмосфера будет так загажена, что на земле сдохнет все живое. В-третьих, тащить термоядерную махину даже на межконтинентальной ракете бессмысленно, так как современная противоракетная техника ликвидирует носитель с его грузом в тот самый момент, когда он оторвется от земли. Я абсолютно уверен, что именно по этим соображениям ядерная война не предвидится.
        - Так, значит, вы согласны?..
        - Нет, не согласен. Я знаю, что на земле время от времени появляются гитлеры. Просвещенные обыватели, вроде вас и вашего профессора Фейта, разрешают этим шизоидам пробираться к власти. А у параноиков начинает, как раковая опухоль, разбухать идея возвыситься над всем человечеством, завладеть всем миром и командовать судьбой каждого человека…
        - Бред, Родштейн! Нынешнее общество де позволит, чтобы такое произошло.
        - Не позволит? Знаете, я как-то думал, за что так по-хамски олимпийские боги расправились с Прометеем, который украл у них огонь и подарил его людям? Он забыл, что среди миллионов людей, которые будут пользоваться огнем для того, чтобы согреться и сварить себе пищу, обязательно найдется несколько десятков идиотов, которые, воспользовавшись огнем, причинят людям больше бед и страданий, чем люди сами себе добра… Прометей был просто недальновидным политиком.
        Френк возразил:
        - Конечно, уроды есть. Но хороших людей больше. Они-то и не разрешат уродам стать поджигателями…
        - Это в том случае, если поджигатель как сумасшедший бегает с факелом в руках и сует его под крыши… Такого, действительно, можно поймать и остановить. Но если маньяк умен и хитер, а его могущество умещается в кармане?
        Френк улыбнулся и снисходительно похлопал Родштейна по плечу.
        - Вы, оказывается, фантазер, Род!
        - Зато у вас нет никакой фантазии. Вы знаете физику, а вот цели, ради которой вы трудитесь, у вас нет.
        - Я верю в разум…
        - А кто не верит? Во все времена истории люди верили в разум… И тем не менее войны были.
        Родштейн встал из?за стола и, бормоча себе под нос “разум, разум”, вышел из кабинета.
        Долори на секунду представил себе все многомиллиардное население земного шара, против которого выступает один человек - желто-серый старец Саккоро, и ему стало смешно. Чушь!
        6
        Дверь ему открыла Лиз. Она стояла стройная, теплая, обворожительная.
        - Ты здесь, Лиз! Боже, как неожиданно!.. И ни слова предупреждения!
        - Я решила сделать вам сюрприз. Вам, господин Долори и своему милому отцу, профессору Фейту.
        Он порывисто обнял ее.
        - Отца дома нет, - прошептала она и крепко прижалась к нему.
        - А теперь расскажи, где ты была? - наконец спросил он, когда они сели на диван.
        - Френк, я была всюду. Ездила, как сумасшедшая, из одного конца страны в другой для того, чтобы хоть на минуточку забыть тебя. Мне это иногда удавалось, но не очень часто. Ты ведь знаешь, я предприняла это путешествие только для того, чтобы не отвлекать тебя от работы.
        - Вот как? - удивился он. - Кто же тебя надоумил?
        - Как всегда, мой мудрый всезнающий профессор Фейт. Перед моим отъездом у нас с ним был серьезный разговор. Длинный и очень скучный, со ссылками на античных классиков, на Фрейда и Павлова, на Ньютона и Лейбница, в общем, на все те источники, в которых говорится о благотворном и неблаготворном влиянии женщины на творческий процесс, который происходит у всех мужчин вот здесь.
        Она хлопнула Френка по лбу.
        - Ну, знаешь, я обязательно поговорю с твоим папой. Кстати, ты не знаешь, где он сейчас?
        - Знаю. Он сейчас на острове Овори у самого господина Саккоро-старш его.
        - Он его вызвал?
        - Профессор Фейт сам потребовал аудиенции. Он говорит, здесь на островах произошли какие-то странные события. Да я и сама это заметила. Представляешь, перед посадкой в вертолет домой, на Овори меня подвергли самому настоящему обыску! И знаешь, кто этим делом там заправляет? Старый урод, которого я знаю еще с войны. Тогда он был майором. Его фамилия Сулло.
        - Кстати, здесь еще один твой знакомый военных лет, Джеймс Семвол.
        - Я знаю. Похоже на то, что они решили в миниатюре воспроизвести свою старую организацию! Зачем вся эта комедия?
        Френк вспомнил разговор с Родштейном.
        - Если бы только комедия. Впрочем, я уверен, что профессор сумеет поставить все точки над “и”. А пока забудем все это, Лиз!
        Стало совсем темно. Разговор затих. Они просидели бы так до самого утра, если бы около двенадцати ночи внезапно не открылась дверь.
        - Папа, это ты? - воскликнула Лиз.
        - Да. Френк здесь?
        От неожиданности Френк вздрогнул. Уж очень резок был голос профессора.
        Вспыхнула люстра. Профессор Фейт быстро пересек гостиную, уселся в кресло.
        - Я только что от Саккоро. То, что мне удалось узнать, привело меня в бешенство.
        - В чем дело, профессор?
        - Прежде всего, он заставил меня ждать около получаса. Как будто я какой-то мальчишка. Негр слуга сказал мне, что господин Саккоро ведет важную беседу с военными господами. Из кабинета гуськом потянулась компания, выряженная в идиотскую одежду наших “вооруженных сил”. Я влетел в кабинет совершенно разъяренный. Он сидел за письменным столом. “Я вас слушаю, Фейт, - промычал он. - Только короче. Через час ко мне придут”. - “Хорошо, короче, так короче. Я хочу знать лишь одно: что происходит на островах? Почему здесь появились военные? Почему расставлены часовые? Почему моей дочери учинили обыск? Почему?” Он меня прервал, спросив: “У вас еще много “почему?” - “Пока достаточно!” - Я буквально задыхался от гнева. - “Потому, профессор Фейт, что я так хочу”.
        - Он вам так и ответил? - воскликнул Френк.
        - Буквально. Я даже потерял дар речи. Я хотел было еще что-то сказать, но он в этот момент встал и зловещим голосом начал спрашивать меня: “Почему вы работаете так медленно? Почему до сих пор не получен главный результат? Почему русские нас во всем обгоняют? Почему вы не загружаете должным образом иностранцев? Например, этого Мюллера, которого мне так расхваливал Семвол?”
        Представляете мое положение? Я не выдержал и просто заорал: “Наука и научные исследования - это не изготовление башмаков на конвейере! Ваши “почему” лишены смысла. Потрудитесь ответить на мои вопросы. Иначе вам придется подыскивать другого руководителя для продолжения исследований”. Он сказал: “А я сейчас об этом как раз и думаю”.
        В вертолете я тщательно обдумал этот разговор. Мне начинает казаться, что здесь пахнет авантюрой, может быть, даже хуже… Я чувствую, что мне срочно нужно вылететь на континент и рассказать обо всем кому следует.
        - Папа, милый, я начинаю бояться… Лучше не нужно на континент. Ведь если Саккоро… О, не нужно, прошу тебя!
        - Чего ты испугалась? Должны же люди знать, что здесь делается.
        К профессору подошел Френк.
        - Не нужно торопиться, профессор. Работа в последнее время действительно застопорилась. Нужны какие-то новые идеи относительно производства и хранения антивещества.
        Фейт опустил голову на руки и уставился в пол:
        - Почему бесится Саккоро?
        - Просто потому, что он хочет быть первым.
        Желая отвлечь профессора от тревожных мыслей, Френк заметил:
        - А насчет Мюллера Саккоро, пожалуй, прав. Перед ним нужно поставить более серьезные задачи. Кстати, я даже не знаком с ним лично. Пожалуй, нужно будет в ближайшие же дни с ним встретиться.
        - Как хотите, - неопределенно сказал Фейт. - Я чертовски устал, поэтому хочу вас покинуть. Спокойной ночи.
        ИНСТИТУТ ПРИКЛАДНОЙ ФИЗИКИ
        1
        Молчанов и Самарский были единственными сотрудниками экспериментального отдела, которые посещали семинар профессора Соколова. Иногда они ходили и на семинар Котонаева, но, несмотря на блестящее изложение, остроумие и красоту теоретических построений, они чувствовали в молодом ученом что-то от позерства. Решая сложные теоретические задачи, он прежде всего заботился о том, чтобы показать, как он может их решить.
        У Соколова все было иначе. Говорил он монотонно, глуховатым голосом, редко отрывался от доски и только иногда посматривал на аудиторию, чтобы убедиться, что его понимают. Любопытно, что и Котонаев и Соколов обладали острым чутьем на тех, кто терял нить рассуждений. Котонаев, безошибочно определив непонимающего, обычно говорил так:
        - Если вы, товарищ Разумное, в состоянии еще что?нибудь понять, я могу, пожалуй, повторить.
        При этом он бросал торопливый взгляд на часы и делал едва заметную брезгливую гримасу.
        Обнаружив хоть тень непонимания, Соколов медленно поворачивался к доске и, выбрав чистый участок, писал на нем старые формулы и уравнения:
        - Это действительно трудновато… Постарайтесь понять, что здесь мы должны нормировать функцию с учетом вот этой спинорной матрицы…
        Но самым интересным в семинаре Соколова было другое. После окончания основного доклада он не торопился уходить, как Котонаев. Он присаживался за столом, тщательно вытирая руки, дружелюбно улыбался.
        - Ну, а теперь про жизнь… Теории на сегодня хватит.
        Эту, неофициальную часть семинарских Занятий молодежь института называла “квантовой теорией жизни”. Здесь говорить можно было всем, не стесняясь ни своих недостаточных специальных знаний, ни своего малого жизненного опыта.
        Однажды после семинара, когда все стали расходиться, Соколов подошел к Молчанову и Самарскому и сказал:
        - Будьте добры, останьтесь еще на несколько минут.
        Ребята молча сидели за столом и наблюдали, как профессор Соколов тщательно вытирал доску, не оставляя на черной поверхности линолеума ни одной буквы, ни одного значка.
        - Я вот о чем… Вы, кажется, посещаете и семинар Валерия Антоновича?
        - Да, - ответил Коля.
        - Мне, право, не очень удобно вас просить. Дело вот в чем… Я как-то совершенно случайно зашел в аудиторию после его семинарского занятия. Меня немного смутило одно обстоятельство… Люди разошлись, а доска с записями Валерия Антоновича так и осталась. Правда, на ней было написано очень мало… Но вы понимаете…
        Он смутился еще больше, как бы почувствовав, что слишком серьезно говорит о ерунде. Затем он заговорил быстро и взволнованно:
        - Если бы кое-кому там, на той стороне, сказали, что здесь, в Рощине, на доске профессор Котонаев написал вот такое уравнение… И еще оставил, две-три цифры… Честное слово, не нужно быть гением, чтобы догадаться, что к чему.
        Он порывисто подошел к молодым ученым.
        - Борьба идет за научные идеи, за мысли, за формулы, за решения! Кто быстрее мыслит, кто быстрее, и точнее решает - тот выигрывает!
        Помолчав, Соколов добавил:
        - Все страны мира пришли к заключению, что использование атомной и термоядерной энергии для войны - величайшее безумие. Существующие договоры между государствами скреплены подписями и печатями. Но являются ли эти договоры обязательными для тех, кто считает себя собственником своих научных исследований в новой, неизведанной области? Для тех, кто не считается ни с чужим, ни со своим государством? Вот почему я так беспокоюсь…
        Соколов отошел в сторону и посмотрел на ребят.
        2
        Он любил этот узкий коридорчик с крутой лесенкой, перекинутой через место соприкосновения двух гигантских ускорителей. Кто-то из институтских шутников красным карандашом написал на железобетонной стене: “Прохожий, остановись! Здесь разыгрывается драма Вселенной!” А внизу, уже синим карандашом, было дописано: “Диагноз: мания величия”. Эти надписи были сделаны давно, и их никто не стирал. В шутливых коротких фразах заключалась философия труда сотрудников института: “Вы делаете большое дело. Но не зазнавайтесь”. Всякий раз, когда Молчанов проходил по этому коридорчику, он замедлял шаг, и его воображение сразу устремлялось в глубину массивной бетонной стены, где во время работы ускорителей сталкивались две страшные силы.
        “Метод встречных пучков” - так скромно и невыразительно назывался метод синтеза звездного вещества.
        Что там происходило? Какие чудовищные силы себя проявляли? Какие неведомые законы природы давали рождение десяткам новых осколков мироздания, которые метались в черной пустоте миллиардные доли секунды и затем безвозвратно исчезали?
        Мезоны, гипероны, антипротоны, странные частицы - хаос фантастического микромира, как ослепительный фейерверк, вспыхивал и угасал. За микроскопические доли бесконечного потока времени десятки умных приборов улавливали все, что можно было уловить, и с холодной беспристрастностью рассказывали исследователю о давным-давно происшедшей катастрофе.
        Нельзя было без волнения проходить в этом месте, потому что здесь находилась модель самой Вселенной. Николаю всегда казалось, что если бы наносекунды растянуть в миллионы лет и заглянуть в камеру, где два встречных потока врезаются друг в друга, то он смог бы увидеть всю Вселенную, все звезды и туманности, планеты и галактики. Может быть, весь наш мир и возник в результате вот такого, но в миллиарды раз более мощного столкновения чего-то с чем?то? Сколько фантастических романов было написано о полетах к звездам, романов, от которых веет то леденящим холодом пустоты, то испепеляющим жаром пылающих гигантов. Но так ли все это и вообще может ли человеческий ум, его воображение, здесь, на Земле, в окраинной области Млечного Пути, достоверно воссоздать миры, находящиеся за пределами досягаемого?
        Конечно, мы доберемся до звезд! Залог тому - эти бесконечные микроскопические звезды, вспыхивающие по нашей воле здесь, в глубоком вакууме. Сбудется мечта наших фантастов, как бы ни пытались нам помешать те, кто хотел бы свернуть гений человеческий с пути мира и большого человеческого счастья.
        Звезды будут досягаемы! И эта уверенность еще больше волновала Молчанова, когда он проходил по узкому коридорчику…
        “Прохожий, остановись!”
        Нет, здесь разыгрывается не только драма Вселенной. И, наверное, не столько драма, сколько полная искрящегося радостного пламени оптимистическая трагедия, так часто неизбежная на бесконечном пути развития пытливого человеческого разума.
        Николай останавливался на мостике и подолгу смотрел вниз, в железобетонный пол, силясь представить себе, что происходит под ним. Здесь он забывал все - все свои неудачи, обиды, усталость, несправедливость… Он смотрел на серый бетон, сквозь него видел черную пустоту вакуумной камеры, и ни разу его мысли не коснулись ничего, кроме звезд…
        Здесь было прохладно, тихо, вентилятор гнал свежую струю воздуха. На перилах, на небольшом щитке, всегда горела зеленая лампочка, что означало: здесь можно постоять. Кто-то предвидел, что это как раз и есть то самое место, где каждый ученый задумывается над судьбой своего труда и над судьбой труда своих товарищей.
        Задолго до начала работы космотронов вспыхивала красная лампочка. Она как бы напоминала, что час раздумий окончился и пора приниматься за работу.
        Звезды, звезды, звезды… Сколько их вспыхивает там, в пустоте камеры! Сколько их во Вселенной!
        3
        - Никогда не видела никого более скучного, чем твой Самарский, ворчала Нонна Кириллина. - Хоть бы раз в кино пригласил.
        - Перестань болтать! Я гляжу на тебя и совершенно не понимаю, как ты угодила в физики, да еще в ядерщики. Тебе бы в маникюрши.
        Николай прилаживал на столике микрофотометра очередную пластинку. Он не выносил болтовни этой девчонки, полной рыжеватой блондинки с хитрыми глазами, которая приехала сюда из какого-то периферийного университета.
        - Николка, - как ты думаешь, мы успеем до старости получить хоть полкило антижелеза?
        - Ты что, забыла? - чуть было не выругался Молчанов.
        - Ах, да! Конспирация! Ну, ладно, полкило икса? Успеем?
        - Замолчи, Нонка!
        На стене вспыхнуло красное табло: “Приготовиться!” Оно загорается за десять минут до включения космотронов. К этому моменту все электронные приборы успевают прийти в стабильный режим.
        - Николка, а верно, что наш приборчик жрет энергию, которой хватило бы для суточного освещения всей Москвы? - шепотом спросила Нонна.
        - Да.
        - А нельзя сделать, чтобы поэкономнее…
        - Нет.
        - Просто думать лень… Наверное, можно.
        - Смотри за счетчиком и не болтай. Господи, вот на мою голову…
        - Не на твою, а на Сашкину.
        Николай хотел ей ответить что?то, но в это время лаборатория начала наполняться все возрастающим гулом, как будто бы приближалась гроза, страшная, неотвратимая, потрясающая все до основания…
        Несмотря на специальные инженерные меры, стены лаборатории дрожали, дребезжали стекла. Световой зайчик фотометра потерял свою четкость, и яркая точка расплывалась в крохотный кружок.
        - На какой энергии работаем? - спросил он Кириллину.
        - Четыреста миллиардов… Сегодня они поставили ловушки для антипротонов.
        - Чтобы после загнать их в линейный?
        - Да. Первый опыт по слипанию…
        Сегодня проверялась схема Котонаева. Он рассчитал, при каких энергиях антинуклоны будут слипаться в ядра антидейтерия. Это первый шаг… А впереди - половина периодической системы. Молчанов почувствовал, что “икс” чудовищно недостижим.
        Может быть, Нонна не такая уж и глупая, как кажется?
        С увеличением энергии гул постепенно нарастал.
        - Семьсот бэв, - прошептала Нонна. - Ты знаешь, Николай, мне иногда становится страшно… Ого, началось!
        - Что?
        - Появились тяжелые частицы… На выходе линейного ускорителя…
        Перед девушкой стоял счетчик, проградуированный по атомным весам. Сюда от автоматического масс-спектрометра приходили данные о составе антивещества…
        - Атомные числа? - спросил Николай.
        - Один, два, три, есть четыре…
        - Гелий? Альфа, вернее, анти-альфа?
        - Наверное…
        - Ты записываешь?
        - Да… И автоматическая регистрация…
        Гул скачком превратился в рев, как от могучих моторов турбореактивного самолета.
        - Ой, тринадцать! Появилось тринадцать!
        - Антиазот?
        - Наверное…
        Стоп! Все смолкло, только стекла вздрогнули еще несколько раз… Эксперимент окончен. Он длился всего пять минут.
        Молчанов оторвался от фотометра. Пока ему еще ничего не было известно. Где-то там, далеко в павильоне, стояла пузырьковая камера, сквозь которую проходил совершающий развертку световой луч. Здесь оптическая система вырисовывала на фотографической пластинке все, что происходило в камере. Только после проявления можно будет сказать, что же там происходило.
        Он осторожно вытащил кассету и пошел в фотолабораторию.
        - Можно, я с тобой? Мне хочется посмотреть…
        Николай в нерешительности остановился. Впрочем, пусть идет…
        Приглушенный красный свет. Прямо под фонарем кювета, наполненная свежим проявителем. На дне - автоматически поднимающийся столик. На столике проведена жирная черная линия. Как только она станет видна сквозь пластинку, процесс можно заканчивать.
        Во время проявления Николай и Нонна склонились над кюветой, внимательно всматриваясь в медленно возникающие черные треки. Их щеки почти соприкасались, но они этого даже не замечали.
        - Смотри, какие здесь жирные…
        - Точно. Это - тяжелые ядра. А вот и взрыв! Какая вспышка!
        - Жуть, правда?
        - Да. Не сопи мне в ухо. Вот еще один жирный трек, в несколько раз толще этого!
        Николай присвистнул.
        - Черт возьми! А взрыва нет! Значит, ядро вылетело за пределы камеры.
        Проявочный столик подпрыгнул, зашипела вода. Через секунду пластинка, плавно опустилась в новый раствор.
        До конца дня они просидели молча. Он под микроскопом рассматривал треки, а она записывала в тетрадь данные масс-спектрометра. Ему было очень приятно, что Нонна не болтает. Он любил, чтобы его никто не тревожил, когда он углубляется в изучение фотографий таинственного мира, который уже давным-давно исчез…
        4
        Весть о том, что во встречных пучках синтезировались ядра тяжелых антиэлементов, быстро стала достоянием ведущих ученых института. Этому событию было посвящено особое заседание ученого совета, на котором все искренне поздравляли Котонаева, его теоретиков. Было высказано много различных предложений относительно дальнейших исследований.
        Результаты оказались столь обнадеживающими, что никто не подозревал, что настоящие трудности только начинаются. Как часто первые успехи научного исследования маскируют непреодолимые барьеры и препятствия!
        На ученом совете молчали только два человека: профессор Соколов и Саша Самарский. Соколов понимал, что сейчас, когда людей охватил такой энтузиазм, было бы нетактично вносить в умы сумятицу и неуверенность, тем более, что уже в институте кое-где начали поговаривать, что “наступил кризис идей”…
        Самарский думал о недавнем очень странном разговоре с инженером-вакуумщиком Алексеем Гржимайло.
        - Самарский, я хочу вам что-то сказать, - начал Гржимайло неуверенно. - Вот уже несколько дней ходит по территории института один парень. Ходит себе и ходит, какой-то новенький.
        - Как это так?
        - Очень просто. Он попадался мне несколько раз. Скуластый, небольшого роста. В сером свитере. Лето, а он в свитере…
        - Ну и что?
        - Я подумал, что он из механического отдела. Там всегда текучка. Но вот захожу я как-то вечером в теоретический сектор. Смотрю - дверь в кабинет Котонаева открыта. Заглянул - сидит этот парень. Перед ним блокнот, и он списывает что-то с доски. Формулы какие?то. Он посмотрел на меня поверх очков (он в таких толстенных очках) и как гаркнет: “Что вам здесь надо?” Я опешил. Решил - не механик, а новый теоретик или что?нибудь в этом роде…..
        - И что было дальше?
        - Ничего. Я ушел.
        - А дежурного вы спросили?
        - Нет.
        - Почему?
        Гржимайло недоуменно пожал плечами.
        - Как-то неудобно было. Да и какое я имею отношение к теоретическому сектору…
        Самарский задумался. Невысокий, скуластый, в очках, в сером свитере. Что-то не помнил он такого.
        - А после вы его встречали?
        - Нет…
        И вот сейчас идет бурное заседание ученого совета, а он, Самарский, смотрит в огромное окно и почему-то с тревогой вспоминает то, что рассказал ему инженер Гржимайло.
        5
        Они вошли в громадный павильон, где стоял ускоритель. Они бывали здесь часто, но днем, во время работы, здесь всегда что-то гудело, стучало, скрежетало, и шум мешал осмотреться вокруг и почувствовать грандиозность сооружения.
        Сейчас, при ярком электрическом освещении, огромный молчаливый зал походил на цирковую арену, подготовленную для фантастического представления. Сверху над ним нависало ажурное кружево металлических переплетений. Оно поддерживало стеклянный купол, балконы и антресоли, заставленные приборами, щитами и приборными досками. Внизу, возле расположенных по кругу бетонных колонн, изгибалась тороидальная камера ускорителя высотой в два человеческих роста. Камеру здесь называли ласково - “баранка”.
        Если подняться на металлическую площадку над ускорителем, то на противоположной стороне арены можно заметить скрывающееся в полумраке прямоугольное бетонное сооружение, за которым виднелась еще одна керамическая труба. Она проходила сквозь толстую стену цирка и попадала в двухэтажную пристройку. С противоположной стороны туда входила такая же труба от второго ускорителя. В этом двухэтажном доме пучки ядерных частиц встречались. Там-то и разыгралась самая большая “ядерная трагедия”, которую только можно было себе представить.
        - Ну и приборчик, - благоговейным шепотом произнес Терехин, обводя восхищенным взглядом зал. - Этакая штука, видимо, стоит не одну копеечку.
        - На нее денег не жалко, - заметил Гржимайло. - При помощи нее наши специалисты собираются создать новое вещество.
        Терехин посмотрел на инженера с удивлением.
        - А я думал, что вещества делаются другим способом. В школе на уроках химии я видел, как из двух веществ делается третье. Там все это происходило в пробирке или в колбе. Не верится, что для получения нового вещества нужно строить такую махину. Здесь, насколько я понимаю, расщепляют атомное ядро.
        - Ну вот! - воскликнул Гржимайло и засмеялся. - Ядро давным-давно уже расщепили. Здесь дело не в расщеплении, а в получении нового вещества. Только я не знаю, что это за вещество.
        Они по мостику прошли над тороидом, спустились в центр здания и приблизились к инжектору.
        - Это здесь, - сказал Гржимайло. - Кулагин говорил, что течет третий вентиль.
        Согнувшись, механик и инженер подползли под электромагнитом и оказались возле бронзовой двери, прижатой к раме четырьмя огромными никелированными гайками.
        - Что нужно делать? - спросил Терехин.
        - Сейчас мы откроем камеру и посмотрим, не растрескалась ли вакуумная прокладка. Возможно, внутрь камеры попал кусок резины, и она газит. Из?за этого два дня машина не работает.
        Они стали молча отвертывать гайки. Затем Терехин потянул ручку двери.
        - Включи боковой свет, - попросил Гржимайло.
        Терехин щелкнул рубильником.
        - Вроде все в порядке, - сказал Терехин, заглядывая внутрь.
        - Все, да не все. Смотри, на кольце вмятина. Может быть, течь именно здесь.
        - Тут можно положить замазку из сплава. А мне кажется другое. Смотри, противоположная стенка камеры на месте сварного шва немного прогнулась. Может быть, там есть трещина?
        Они влезли внутрь камеры и стали внимательно разглядывать сварной шов.
        - Что вы здесь делаете? - вдруг услышали они голос за своей спиной.
        Оба резко обернулись и увидели дежурного - инженера Абрамова.
        - Добрый вечер, Василий Анисимович! Вот, с вентилем что-то не в порядке, - произнес Терехин. Гржимайло продолжал рассматривать камеру изнутри.
        - Как вы собираетесь действовать?
        - Вот сейчас немного повозимся, что можно, сделаем, а потом включим для пробы насосы.
        - Ну, хорошо. Только перед включением насосов позвоните мне. Я приду посмотреть.
        - Хорошо, товарищ начальник, - ответил Гржимайло, не глядя на дежурного.
        Тот бесшумно обошел камеру, нагнулся и исчез под башмаком электромагнита.
        - Между прочим, очень неприятный тип, - заметил Терехин и влез в камеру. Там он достал из кармана небольшой пузырек с жидкостью и, намочив в ней фланелевую тряпку, протер сварной шов.
        - Ну и камера. Целая квартира. И подумать только, из нее за пять минут выкачивают весь воздух, - сказал он, освещая шов ультрафиолетовыми лучами портативной лампы. Шов ярко засиял желтым светом.
        - Ага. Вот, есть. Трещина! - воскликнул он.
        Действительно, вдоль шва ярко светилась, узкая полоса.
        - Ну, это просто. У тебя есть паста? - спросил Гржимайло.
        - Нет. Оставил в мастерских, - ответил, растерянно Терехин.
        Гржимайло посмотрел на механика и улыбнулся:
        - Ворона! Идешь на работу без замазки.
        - Да я сейчас сбегаю, мигом, - заторопился механик.
        - Мигом. Легко сказать. Бежать почти полкилометра.
        - Я быстро. В два счета.
        Терехин вернулся только минут через пятнадцать. К его удивлению, дверь в павильон оказалась, запертой, и на его стук никто не отозвался.
        Перед ним выросла фигура вахтера в брезентовом плаще.
        - Вы Терехин? - спросил вахтер.
        - Да, - растерянно ответил механик. - Вот, бегал за материалом, а тут заперлись.
        - Медленно бегали, - сказал вахтер. - Ваш начальник, наверное, все исправил и ушел домой.
        Терехин оторопел.
        - А насосы запускали?
        - Этого я не знаю…
        Ничего не понимая, Терехин направился к проходной. Он решил, что действительно ходил в мастерскую очень долго. Неудобно получилось. Инженеру пришлось делать его, механика, работу. Но даже если так? Почему он не подождал минут пять? И разве можно проверить вакуум за такой короткий срок? Качать нужно было бы минимум минут двадцать.
        В проходной он взял телефонную трубку и позвонил на насосную станцию.
        - Курилин? Что это ты так мало качал?
        - Сколько потребовали, столько и качал, - ответил Курилин. - Мое дело маленькое.
        Терехин домой шел медленно, думая, как нехорошо поступил Гржимайло. Дома он быстро уснул, не подозревая, что в тот вечер произошло страшное событие.
        6
        Антивещество, с горечью думал Николай, странная штука! Может быть, где-то во Вселенной его так же много, как обычного вещества в нашем мире. Может быть, за пределами Метагалактики существуют целые вселенные, в которых все состоит из антивещества! А здесь, на Земле, для того чтобы получить всего несколько антинуклонов, приходится строить гигантские установки на миллиардные мощности… Природа дорого берет за то, чтобы раскрыть свои сокровенные тайны. Сотни миллиардов электронвольт для того, чтобы экспериментатор любовался невиданной материей миллиардную долю секунды! Он не видит античастиц. Он видит лишь их тень, их следы в форме прямых линий в толстых фотографических эмульсиях, линий, которые вдруг кончаются и разбиваются на множество других линий, расходящихся в разные стороны. Эти крохотные черные звезды - свидетели катастроф, разразившихся в таинственном микромире античастиц.
        Миллиардная доля секунды! Черт возьми, для того ли мы живем и трудимся, чтобы любоваться зрелищем, протекающим в миллионы раз быстрее, чем мысль? Для этого ли в институтах собрались сотни талантливых и умных людей, чтобы устроить себе феерический и дорогостоящий спектакль - смотреть, как рождаются и гибнут античастицы? “Кладбище антипротонов”, - вспомнил Николай слова Самарского, сказанные по поводу одной из проявленных фотопластинок. Действительно, никто никогда не видел античастиц, но зато любой мог любоваться кладбищем, где они захоронены.
        Николай тяжело опустился за письменный стол и крепко сжал голову руками. Перед глазами проплывали странные видения. Звезды, звезды, звезды. Тысячи черных звезд на проявленных эмульсиях. Сколько он их пересмотрел за последние дни! Глаза болели от того, что он дни напролет прижимал их к окуляру микроскопа. И в поле зрения только звезды, звезды…
        Неужели нельзя проклятые микросекунды растянуть? Неужели нет способа сохранить антивещество на длительное время, посмотреть на него, каково оно? Вот так, чтобы оно лежало в виде глыбы металла или как кристалл. Посмотреть бы на антикварц или антизолото, или антижелезо! Как укротить эту беспокойную могучую силу и создать небольшой кусочек антимира здесь, на Земле?
        Звезды, звезды, звезды… От них и от мыслей, связанных с ними, мозг разрывался на части.
        Он представил себе античастицу в виде ослепительно яркой звездочки, которая влетает из ускорителя в сосуд, из которого выкачан весь воздух. Она завертелась по кругу вначале быстро, затем все медленнее и медленнее, и вот, наконец, остановилась, повисла в пространстве, вся сияющая, ослепительная… А затем она начала медленно падать вниз под действием силы тяжести. “Все тела притягиваются друг к другу.”, - послышался голос школьного учителя.
        Античастица медленно падает. Наконец, она касается стенки и взрывается, как фейерверк.
        Опять звезда…
        МЮЛЛЕР
        1
        Френк давно хотел встретиться с Мюллером, но как-то бессознательно откладывал встречу. Знакомясь с его расчетами и теоретическими построениями, он сразу почувствовал в этом незнакомом ему человеке огромную интеллектуальную силу, ту силу физика-теоретика, перед которой обычно преклоняются даже самые блестящие экспериментаторы.
        Сам незаурядный теоретик, Френк ощутил себя мальчишкой по сравнению с не знакомым ему Мюллером. Масла в огонь подливал Родштейн.
        - Ну, как? - обычно спрашивал он сиплым пропитым голосом, заглядывая через плечо Френка, когда тот читал тетради Мюллера.
        - Гениально. Гигант! Невероятно!
        - Кушайте на здоровье, - говорил Родштейн и, зло хихикая, уходил к своей аппаратуре.
        Это “кушайте на здоровье” и удерживало Френка от встречи с Мюллером.
        И вот однажды в воскресный вечер он все же решил встретиться с Мюллером. Он долго слонялся по берегу моря и наконец подошел к причалу. Часовой одобрительно кивнул, и Френк, усевшись за руль моторного катера, отправился на остров Сардонео.
        Когда он подъезжал к берегу, его немного лихорадило. С трудом сдерживая волнение, он полез за сигаретами и обнаружил, что забыл их в лаборатории. Это несчастье совершенно повергло его в панику, так как он знал, что теперь никакими средствами ему не удастся скрыть свое волнение.
        - Где живет доктор Мюллер? - спросил он у часового на другой стороне пролива.
        Тот кивнул в сторону одноэтажных домов.
        - Сигареты у тебя есть, парень? - спросил Френк.
        - На посту не разрешается. Оставляем в караульном помещении.
        К дому он шел медленно, обдумывая, как он начнет разговор с Мюллером. Все обычные обращения казались ему глупыми и вульгарными. А тут еще эти проклятые сигареты…
        Ноги как-то сами, без участия сознания, несли Френка к дому. У двери он остановился и посмотрел на освещенное окно.
        Вот здесь рождается то, чем мы, как пауки, питаемся. Чужие мысли.
        Он постучал.
        - Разрешите войти? - спросил Френк чужим голосом и приоткрыл дверь.
        В комнате он увидел человека возле радиоприемника. Из приемника, доносилась тихая музыка. Она показалась Френку знакомой. Бетховен, вспомнил он. Сердце его на мгновенье сжалось.
        - Я вам не помешал? - спросил он громче.
        Мюллер вскинул голову и взглянул на Френка. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга.
        - Вы меня извините. Я приехал сюда к одному, э-э, приятелю и забыл сигареты… Чертовски захотелось закурить. Вспомнил, что вы живете здесь. Я Френк Долори.
        - А, входите, входите, - Мюллер улыбнулся и поднялся со стула.
        Френк прошел в комнату, подошел к радиоприемнику и зачем-то повернул ручку громкости.
        - Бетховен? - спросил он.
        - Да. Героическая симфония.
        - Напоминает вам родину?
        - Да, - ответил Мюллер просто.
        Несколько минут они молча слушали музыку. Френку показалось, что Мюллер совершенно о нем забыл.
        - Вы знаете, мне показалось, что я уже когда-то вас видел.
        - Так обычно говорят, когда хотят познакомиться с девушкой, - произнес Мюллер чуть насмешливо.
        - Вы мне не верите?
        - Нет, почему же, верю. Впрочем, какое, это имеет значение?
        “Конечно, он считает меня одним из шайки Семвола”, - с горечью подумал Френк.
        - Кстати, вы хотели закурить. Сигареты на письменном столе в соседней комнате, - сказал Мюллер, не отрываясь от приемника.
        Музыка становилась громче и величественнее.
        Френк встал и прошел в соседнюю комнату.
        Несколько секунд он стоял перед письменным столом, заваленным бумагами и книгами. Они были освещены резким кругом яркой настольной лампы. Под пепельницей он увидел листок бумаги, исписанный его собственной рукой. Это была формулировка очередной задачи.
        - Мне не очень нравится, как вы ставите задачи. Сразу чувствуется, что у вас не европейская школа.
        Френк резко повернулся и увидел в ярко освещенном прямоугольнике двери Мюллера.
        - Чем вам не нравятся мои формулировки? - спросил он.
        - Мелочной конкретностью. Вы, наверное, думаете, что чем больше вы сужаете задачу, тем легче ее решить.
        Френк на минуту задумался.
        - В теоретической физике в подавляющем большинстве случаев значительно проще разобрать более общую задачу, а затем из нее получить частное решение. Вот, например, здесь. Смотрите…
        - Верно, - пробормотал Френк, быстро пробегая глазами стройные ряды уравнений и формул. - Вы правы. Это действительно методологический недостаток нашей математической школы. А может и больше - нашей узко коммерческой философии.
        - Не знаю, относится ли это к вашей философии. Меня это сейчас не интересует.
        - Напрасно, - прервал его Френк. - Если вы хотите доискаться причин, почему мы (он постыдился сказать “я”) так ставим теоретические задачи, вы должны смотреть на вещи более глубоко.
        - Я просто не подозревал, что у вас существует особый подход к решению проблем.
        - Увы, это так, - произнес Френк и вдруг снова почувствовал себя перед этим высоким голубоглазым блондином бестолковым мальчишкой, наделенным незаслуженной властью. Ему мучительно захотелось, чтобы Мюллер не думал о нем ничего плохого.
        - Вам здесь удобно работать и… жить? - спросил он.
        - А вам? - спросил Мюллер. - Вы ведь тоже, кажется, здесь не дома.
        - Ну, я… - начал Френк. - Я привык…
        - А я тем более. Я пережил войну и привык решать под бомбежкой дифференциальные уравнения в частных производных.
        - Нет, право, может быть, вам чего?нибудь недостает? - настаивал Френк.
        - Если хотите, да, - ответил Мюллер очень просто и вышел в комнату, где через динамик приемника вырывались финальные аккорды Героической симфонии Бетховена.
        - Чего?
        - Общества умных и порядочных людей.
        - Разве среди ваших товарищей здесь нет умных и порядочных людей?
        - Умные есть. Порядочные встречаются тоже, но очень редко. Более того, те, кто наделен этим качеством, его скрывают. Говорят, оно сейчас не модно.
        - А разве не все умные люди порядочны? - спросил Френк.
        - Увы, нет. - Мюллер улыбнулся. - Разве вы еще не сделали этого элементарного, но важного открытия?
        - Я просто над этим не задумывался.
        - Значит, вам легко живется, - сказал Мюллер и повернул ручку радиоприемника. Тот умолк. - Вы любите Бетховена?
        - Иногда. Когда я учился в университете, мне приходилось играть в джазе. Идемте, я хочу с вами кое о чем проконсультироваться.
        Склонившись над письменным столом, они до двух часов ночи писали уравнения, рисовали графики, подсчитывали эффективные сечения реакций. Они то с жаром спорили, то приходили к соглашению и вместе смеялись над своими заблуждениями.
        - С этим можно возиться до бесконечности! - весело воскликнул Френк. - Скажу вам откровенно, голова у вас работает отлично. Это правда.
        - Ради бога, не завидуйте. Может быть, поэтому я сюда и попал.
        - Черт возьми, а ведь верно! Да ладно. В конечном счете, большая физика - увлекательная вещь.
        - Хорошо. Возьмите сигарет на дорогу.
        2
        - Ваш теоретик не дает того, что нам нужно, - объявил Семвол, когда Френк вошел к нему в кабинет.
        - Ого, вы начинаете вникать в существо теоретической физики? Вам ли судить, делает или не делает теоретик то, что мне нужно?
        Френк уселся на край стола и посмотрел на Семвола сверху вниз.
        - Я утверждаю, Долори, он или не такой талантливый, как вы думаете, или просто хитрит. - Сколько времени прошло с тех пор, как вы поставили ему задачу рассчитать способ или метод, или как вы его там на своем собачьем языке называете, хранения антивещества?
        Френк слез со стола. Немного помолчав, он сказал:
        - Около месяца назад.
        - И что он сделал?
        - Многое.
        - Что конкретно он предлагает? Нам не нужны теории, нам нужны камеры.
        - Пока ни один из рассмотренных случаев не дает желаемого результата. Хранилища получаются неустойчивыми.
        - Н-да… Может быть, он действительно не знает, как это сделать, или… Впрочем, сейчас все станет ясно.
        Он протянул Френку большой желтый листок бумаги, перегнув его пополам.
        - Читайте то, что внизу. Остальное вас не касается. Френк взглянул, и на его лице изобразилось крайнее изумление.
        - А теперь рассказывайте, что значит вся эта тарабарщина, - потребовал Семвол повеселевшим голосом. Френк громко присвистнул.
        - Здорово! А какого дьявола здесь такая огромная магнитная проницаемость? Стоп. Да ведь такая проницаемость у железа! При чем тут железо!
        - При чем, Френк, тут железо? - наклонившись через стол, спросил его Семвол.
        - Одну секунду. Это уравнение описывает динамическое состояние ферромагнитного вещества в периодическом магнитном поле с учетом силы тяжести…
        - Ну и что? - спросил Семвол, не сводя глаз с удивленного лица Френка.
        - Где продолжение расчета?
        - Это все, Френк, - сказал Семвол. - Это все, что нам пока удалось выудить. Вам это что?нибудь говорит?
        - Будь я проклят, если в этих двух строчках не заложена здравая мысль! Ведь хранение может быть обеспечено не статическими, а динамическими полями! Разновесные орбиты в циклических ускорителях, устойчивые колебания под действием периодических сил…
        - Значит, есть люди поумнее вашего Мюллера, - с издевкой заметил Семвол.
        Френк очнулся от изумления и резко спросил:
        - Где вы это взяли?
        - Это вам подарок от наших русских соперников, - ответил Семвол.
        - Подарок? - растерялся Френк.
        - Ну-ну, не совсем. Во всяком случае, именно эти две строчки были написаны на черной доске в большой физической аудитории одного института. Их написал доктор Котонаев! Эти строки были написаны в связи с обсуждением задачи хранения антивещества.
        Френк вытаращил глаза.
        - Значит, там, у Котонаева, ваши шпионы!..
        - О, не кричите так громко! При чем тут шпионы? Ведь мы же не украли доклад доктора Котонаева. Это просто невозможно. Нам достались всего две строки какой-то тарабарщины. И, как я сейчас вижу, их оказывается вполне достаточно, чтобы сдвинуть вас и вашего Мюллера с мертвой точки. Не так ли?
        - Вы украли у русских идею! - запальчиво воскликнул Френк. - Это нечестная игра! Вы держите там, в институте, шпиона. Вы…
        - Садитесь, Френк, и успокойтесь. Этот человек, так сказать, шпион, сидит и собирает крохи. Он выбирает только самое важное. Для этого он должен быть специалистом. Он передает эти крохи сюда, к нам. И вот здесь-то и начинается настоящая работа. Это, Френк, исследовательская, я бы сказал, научно-исследовательская работа.
        - И все равно…
        - Пример с этими уравнениями, - продолжал Семвол, не обращая внимания на Френка. - Простому смертному они ничего не говорят. Но стоило их показать специалисту, вам, и сразу раскрылась их огромная ценность. К счастью, в науке во всем мире применяются одни и те же обозначения. Это облегчает работу нашей разведке…
        - Послушайте, Семвол, вы говорите “наша разведка”. Неужели вы действительно дошли до того, что стали шпионить даже за наукой? Неужели вам мало пакостить в военных делах, в промышленности, в политике?
        - Боже, я никогда не подозревал, что вы такой младенец! Да разве вы не понимаете, что военное дело, промышленность, наконец, политика - все это результат научного прогресса! Шпионаж в науке - это дальняя разведка. Зная науку противника сегодня, мы можем предсказать его экономику, промышленность и военный потенциал на годы вперед.
        Френк внезапно ощутил реальность того, о чем говорил Семвол. “Научная теория - это модель будущей жизни, выраженная в символах”, - вспомнил он слова профессора Фейта. Как он был глубоко прав! Имея в руках такую модель, легко воссоздать настоящую и будущую действительность. Так вот в чем смысл этой “разведки Семвола”!
        Френк еще раз глянул на две строки дифференциальных уравнений и на магнитную восприимчивость, обведенную красным кружком. Ему стало не по себе.
        Он встал и хотел было покинуть кабинет. Семвол преградил ему путь.
        - Так мы не выяснили вопрос. Почему Мюллер не додумался до всего этого? - он потряс листком бумаги.
        - Потому что он - Мюллер, а тот, кто до этого додумался, умнее Мюллера.
        - Вы уверены?
        - Абсолютно, - подтвердил Френк.
        - Хорошо, если это так. В таком случае изложите Мюллеру новые соображения насчет хранилища. Конечно, не говорите ему, что это из России. Пусть идея как бы исходит от нас, вернее, от вас, Френк.
        3
        Он сидел в кафе и крупными глотками пил холодный кофе. Было уже за полночь, но Френк забыл о времени, потому что его голова была занята мыслями, которые так неожиданно нахлынули после разговора с Семволом.
        Он всегда думал, что расчеты, сведения, цифры и факты, систематизированные и аккуратно занесенные на карточки, - результат тщательной обработки научных журналов, монографий и докладов. И вдруг оказалось, что среди всего этого богатства имеются ворованные мысли.
        Теперь он мучительно вспоминал все свои собственные или казавшиеся ему собственными открытия и удачи и с ужасом заметил, что они свершались после того, как он добрый час-полтора покопается в картотеке! Где-то есть прямое решение, где-то лишь намек, кто-то обронил неоформившуюся догадку, кто-то исправил ошибку в чужих вычислениях…
        Он поежился от мысли, что, может быть, им самим ничего и не придумано, ничего не открыто и что он всего лишь компилятор, а настоящего научного мышления у него нет и никогда не будет…
        Френк не заметил, как в кафе вошла Герда Кьюз. С этой певицей из местного мюзик-холла он встречался раз или два в компании подвыпивших друзей-физиков. Она была чертовски красива, но даже по стандартам “атомного века” слишком вульгарна…
        - Добрый вечер, Долори, - произнесла она, садясь за столик. На ней было изрядно помятое вечернее платье и от нее пахло вином. - Мне тоже чашку холодного кофе, - приказала она официанту, - с коньяком. Да перестаньте смотреть сквозь меня, - тряхнула она Френка за плечо. - Неужели я вам не нравлюсь?
        - Вы? Как сказать… Временами.
        - Замечательно! Вы знаете, молодые женщины бесятся, если на них не обращают внимания. Неужели я хуже Лиз?
        - Вы красивее Лиз, но вы хуже нее.
        Герда закурила.
        - Я это знаю, Френк. И мне это очень неприятно…
        - Все зависит от вас.
        - От меня? О нет, от меня уже ничего не зависит. Все зависит теперь от вас, как вы там называетесь, от физиков, от ученых, будьте вы прокляты.
        Френк улыбнулся.
        - Что это вы вдруг ополчились на физиков?
        - Как будто бы вы не знаете! А кто уничтожил несколько сотен тысяч людей при помощи адской бомбы? А разве вы, лично вы, Френк, не придумываете сейчас такое, за что люди расплатятся миллионами жизней?
        - Герда, вы слишком мрачно смотрите на вещи. Сейчас мы стоим на грани такого, после чего можно приниматься за строительство настоящего Эдема.
        Кьюз посмотрела на него исподлобья и расхохоталась.
        - И все-то вы врете. Остальные говорят совсем другое. Знаете, как мне говорят? “Не ломайся, милочка, все равно завтра мы превратимся в космическую пыль”. Вот как говорят. Ну, а раз в пыль…
        - Вы просто дура, обыкновенная слабовольная дура.
        - Спасибо. Мне с детства говорили, что я дура. Но только вы врете. Кстати, я недавно выступала на Сардонео. В первом ряду я заметила высокого блондина с огромными детскими глазами. Он чем-то напоминает вас. Вы не знаете, кто это?
        - Его фамилия Мюллер. Он очень толковый парень.
        Они заказали еще по чашке кофе с коньяком.
        Герда наклонилась близко к Френку и, скривив презрительно губы, сказала:
        - А ведь действительно среди вашей братии есть дрянь, Френк. Настоящие скоты, хотя и называются учеными.
        - Не называйте их, пожалуйста, учеными. Ученые скотами быть не могут. Это все публика, которая подделывается под ученых, потому что сейчас это модно и выгодно.
        - Если бы вы знали, как с вами приятно поговорить. Как будто попадешь в другой мир, хороший, чистый… Такой, каким он мне казался, когда я была маленькая…
        Они долго молчали. Официант дремал в углу на стуле. За стойкой, громко сопя, спал бармен.
        - С вами даже молчать приятно. Какая счастливая Лиз… Так вы говорите, этот голубоглазый блондин и есть Мюллер?
        - Что он вам дался?
        - Я в него просто влюбилась, потому что люблю вас, - сказала она, не переставая смеяться. Ее захмелевшие глаза ярко блестели из?под ресниц. - А Онто делает гадость по отношению к Мюллеру.
        - Какую же гадость сделал Онто?
        Герда поднялась из?за столика и устало потянулась. - Вы меня проводите домой, Френк?
        - Провожу.
        Она тяжело опиралась на его руку. Они вышли на набережную. В ярком кругу света стоял часовой, а рядом с ним, расталкивая на волнах друг друга, покачивались лодки. С востока дул влажный прохладный ветерок.
        - Правда, Френк, я вас очень люблю. А вы меня нет.
        - Не могу же я любить сразу нескольких женщин.
        - А почему другие могут? - она захныкала, аж капризная девчонка.
        - Потому, что они никого не любят. Какую гадость сделал Онто по отношению к Мюллеру?
        - А, чепуха. Вы меня все равно не любите.
        Френк видел, что она сильно захмелела.
        - Ну, люблю, люблю, Герда.
        - Поцелуйте меня.
        Он коснулся губами ее щеки.
        - Онто записал на магнитофон голос Мюллера.
        - Голос Мюллера? - удивился Френк.
        - Да. Он пел какие-то свои песни, а Онто записал. Он мне так и сказал: “Хочешь послушать, как поют физики-теоретики?” Я сказала, что хочу. Он и включил пленку. Я спросила, что это за артист. А он сказал: “Дружок Френка Мюллер”. И стал смеяться над Мюллером, потому что у него такой плохой голос… Я рассердилась и убежала.
        - Мюллер только пел или говорил что?нибудь?
        - Только пел. Очень плохо, Френк. Хуже, чем я, - ответила Герда заплетающимся языком. Она повисла на его руке и еле передвигала ноги. Он с трудом дотащил её до дверей квартиры.
        На следующий день он поехал на остров Сардонео. Громко, чтобы те, кто записывал разговоры, не пропустили ни одного слова, он приказал Мюллеру:
        - К черту пока реактор. Нужно вот это!
        - Задача номер 330? Гм… О! - Мюллер замолк на полуслове.
        В тетради Долори вместе с формулировкой задачи лежала записка, в которой огромными буквами было выведено:
        “Не орите! Все, что вы говорите, поете, слушаете по радио, а также все наши разговоры с вами подслушиваются и записываются”.
        - Вам ясно? - спросил он Мюллера официальным голосом.
        - Да.
        - Выполняйте. Это нужно срочно.
        4
        Френк обдумал схему хранилища для антижелеза. Оставались некоторые детали, которые требовали специального расчета.
        В один из дней, когда в главном павильоне ремонтировали компрессорные установки и ускорители не работали, он снова отправился на Сардонео. Мюллер встретил его громкими веселыми приветствиями.
        Они уселись рядом за письменный стол и вооружились карандашами.
        - Итак, вопрос с хранением, кажется, можно решить, - сказал Френк глухим голосом.
        - Правда? И именно поэтому у вас такая постная физиономия? Или вы просто хорошо играете роль скромного труженика науки!
        “Я действительно такой и есть”, - подумал Френк, но сказал совсем другое.
        - Проектируя ловушки для антивещества, мы с вами исходили только из статических полей, заведомо зная, что хранилища будут нестабильны.
        - Не только это, Френк. Я рассмотрел задачу о динамической устойчивости античастиц на циклических орбитах. Собственно, здесь нет ничего нового по сравнению с классическим рассмотрением циклотрона.
        - Да, но мы пришли к выводу, что такой метод хранения будет неудобен, потому что так можно хранить не вещество, а антинуклоны.
        Мюллер кивнул головой, внимательно глядя на Френка.
        - Вот здесь-то и есть, оказывается, одна возможность.
        - Какая?
        - Нужно создавать ядра химических элементов и снабжать их позитронными оболочками. Другими словами, нужно изготовить из них антиатомы.
        Мюллер засмеялся.
        - Теоретически это нехитрое дело. Но как только появятся электрически нейтральные антиатомы, вы с ними ничего не сможете сделать. Вашим непреодолимым врагом будет сила тяжести.
        Френк лукаво улыбнулся. Хотя мысли принадлежали не ему, он ими восхищался вдвойне, потому что даже Мюллер не мог сразу найти решение.
        - Все зависит от того, какие антиатомы мы будем синтезировать.
        - Любые, - ответил тот и встал из?за стола. - Разве только вам удалось придумать вещество, которое не обладает массой.
        - Наоборот, это вещество обладает массой и сравнительно высоким атомным весом.
        - Каким? - удивленно спросил Мюллер.
        - Пятьдесят шесть.
        - Пятьдесят шесть? Черт возьми, да ведь это железо!
        - Да, железо.
        - Ну и что же? Что вы с ним будете делать дальше?
        - Железо - ферромагнетик, с высокой магнитной проницаемостью. Оно легко намагничивается в магнитном поле.
        Мюллер нахмурил брови.
        - Ну…
        - Действие магнитного поля будет большое, а главное, управляемое.
        - Вы предлагаете антижелезо подвесить в статическом магнитном поле?
        - Нет, это неустойчивый вариант. Наоборот, его нужно заставить совершать колебания под действием периодического магнитного поля. Тяжесть будет постоянной составляющей. Вот уравнение колебаний.
        Френк написал на листке бумаги уравнение.
        Этого было достаточно. Мюллер выхватил листок бумаги и лихорадочно продолжал писать. Несколько минут в комнате было слышно лишь порывистое дыхание и скрип его карандаша.
        Когда решение уравнения было найдено, Мюллер восхищенно посмотрел на Френка.
        - Решение устойчиво. Кусок железа действительно можно подвесить в вакууме! Вы гений, Долори!
        Френк отодвинулся в сторону. На его лице появилась болезненная гримаса. Он нерешительно покачал головой.
        - Дорогой мой Френк, да ведь вы придумали такую чудесную штуку!
        Френк взял лист бумаги и медленно написал на нем:
        “Ничего не говорите. Это придумал не я”.
        - А вы уверены, что решение действительно устойчиво? - спросил он Мюллера, не сводя с него глаз. Мюллер стоял с полуоткрытым ртом.
        - Да, да… То есть, конечно, уверен. Давайте возьмем для проверки вариацию по координате и найдем минимум потенциальной энергии…
        На том же листе он написал:
        “А кто?”
        “Русские. Это выудили у доктора Котонаева”.
        “Выудили? А как это попало к вам?”
        “Это украдено”.
        Мюллер сильно потер лоб. Губы сжались в тонкую линию.
        “Я к этому воровству не имею никакого отношения. Мне просто передали и назвали источник”.
        - Да, решение действительно устойчиво, - сказал Мюллер.
        Голос у него был сдавленный, хриплый. Он написал:
        “Вы уверены, что это украдено у русских?”
        - Давайте проварьируем решение по скорости, - сказал Френк.
        “Абсолютно. Там у них есть шпион”.
        - Черт возьми. Решение действительно устойчиво по всем параметрам. Я теперь представляю, как нужно сделать ловушку.
        “Это скверно. Но вы не должны никому говорить о том, что я вам сообщил”, - написал Френк.
        “Будьте спокойны. Об этом никто не узнает”, - написал Мюллер и молча пожал руку Френку.
        - Хорошо. Даю вам три дня срока. Мне нужно следующее: энергии античастиц, при которых идет синтез антижелеза, и также значение и конфигурация полей.
        - Ясно, господин Долори, - сказал Мюллер, все еще сжимая руку Френка. - Расчет будет выполнен.
        - До свидания.
        - До свидания, господин Долори.
        После ухода Френка Мюллер долго смотрел на листок бумаги с их молчаливым разговором. Затем он чиркнул спичкой и сжег его…
        Воровство чужих научных идей. Подслушивание разговоров!..
        У Мюллера по спине пробежал холодок, колючий озноб от внезапно нахлынувших воспоминаний об Отдельной лаборатории. Все это ему знакомо. Он вспомнил, как его предупреждал доктор Роберто:
        - Не говорите так громко. Вас могут услышать и…
        Или:
        - Вы знаете, что я случайно обнаружил в рабочей тетради Хейнса? Сочинение на тему “Психологический анализ политических взглядов доктора Мюллера”! Будьте осторожны.
        Мюллер знал, что Хейнс, возглавляя информационную работу в лаборатории, часто возился с какими-то пленками и фотокопиями и, переводя материалы с русского языка на немецкий, громко прищелкивал языком и повторял:
        - Ну, за этот кусочек я отхвачу железный крест.
        Хейнс получил два железных креста… И он, Мюллер, как-то не задумывался, за что именно…
        И вот теперь история повторяется здесь, далеко в океане.
        А что, если проект “Омега” имеет совсем другое назначение?
        “Это может быть ваш отец или моя жена, или маленькая дочка вашего друга… Вы, Мюллер, представляете, что значит ждать неизбежной смерти в одиночестве, в пустыне?”
        С тех пор прошло много времени, и полковник Семвол очень изменился. Он больше не проклинает войну. При встречах с Мюллером говорит: “Веселенькое было время!”
        И вот теперь новое распоряжение Френка. Кстати, что это за задача 330? Он развернул тетрадь.
        - Нет! Никогда… Ради всего святого на земле!
        5
        Это была торопливо написанная записка.
        “Я не могу больше молчать. Я все взвесил и продумал. Я должен лететь на континент. В больнице они держали меня умышленно. Если со мной что?нибудь случится - это будет однозначное доказательство того, что мои предположения верны. Френк, будьте начеку. Берегите Лиз. Все зависит только от вас. Фейт”…
        Весть о том, что вертолет, на котором профессор покинул Овори, не прибыл на континентальную базу, мгновенно облетела остров. Все только и говорили о странном исчезновении ведущего ученого.
        Френк не отходил от Лиз, которая лежала в кровати в бреду.
        Телефоны молчали. Или отвечали бесцветные голоса второстепенных лиц, которые, конечно же, ничего не знали о судьбе профессора Фейта.
        Уже поздно вечером Френк решился на последний звонок. Он попросил соединить его с квартирой Саккоро, предварительно назвав свое имя. После длительной паузы на противоположном конце провода спросили:
        - Это Френк Долори?
        - Да.
        - Саккоро. Я примерно знаю, по какому поводу вы мне звоните. Последняя информация вот какая: вертолет из?за неисправности мотора вынужден был сесть на воду. Однако при этом забыли задраить нижний люк… Удалось спастись только одному человеку…
        - А остальные?.. Я имею в виду прежде всего профессора Фейта.
        - Пошли ко дну… Очень жаль, очень жаль, Долори. Для нас это колоссальная потеря.
        Френк закусил губу.
        - Передайте мои самые искренние соболезнования дочери профессора. Попытайтесь, Долори, использовать ваше особое влияние для того, чтобы она почувствовала, что она не одна… Передайте также ей, что никаких материальных затруднений она испытывать не будет, мы решили оставить за ней полностью содержание профессора. Это наша скромная благодарность за то, что он сделал для науки.
        - Спасибо, господин Саккоро. Однако…
        - Я вас прошу, ни на секунду не замедляйте темпа исследований. С сегодняшнего дня проект “Омега” переименовывается в проект “Фейт”, и временным руководителем этой работы мы назначаем вас.
        - Меня?..
        - Да, вас, Долори… Не вешайте носа. Нет в мире ни одной потери, которая стоила бы того, чтобы отказаться от труда на благо миллионов…
        “Какая фальшь! Боже! И я всему этому верил…”
        Чтобы разоблачить ложь, Фейту пришлось заплатить жизнью. Слишком дорогая цена, думал Френк. Если люди начнут расплачиваться за ложь такой ценой, вскоре не останется ни одного честного человека…
        ЧУЖИЕ СЛЕДЫ
        1
        Труп Гржимайло нашли на седьмой день после исчезновения. Кто-то предложил открыть бронзовый люк вакуум-камеры космотрона и посмотреть, что сделали Гржимайло и Терехин во время вечерней работы. Тяжелая крышка почему-то не отвинчивалась. Сразу все почувствовали неладное. Открыв соседний люк, следователь вместе с экспертами и представителями института влезли внутрь. Наконец из люка торопливо выполз следователь Василий Каримов, а затем… затем появилась голова мумии, ее тонкое сморщенное тело с болтающимися, как плети, высохшими руками и ногами…
        - Вот вам и ваша масс-спектрометрия, - произнес Каримов, оглядывая испуганные и недоуменные лица сотрудников, которых ему прислало руководство для технической помощи. - Кто говорил, что в масс-спектрометр все время лезет органика?
        Саша Самарский подумал: “Вот что может произойти с человеком в космосе”. Кошмарная картина преступления стала проясняться: когда Гржимайло работал внутри тороида, кто-то захлопнул люк, после чего могучая насосная станция начала выбирать из камеры воздух…
        - Хитро придумано, - сквозь зубы процедил Каримов. - Тонко, научно, бесшумно…
        Он продолжил, лишь когда пришел доложить о первых результатах следствия полковнику Базанову:
        - Это пока только самые предварительные наметки. Мне кажется, что преступник, убивший Гржимайло, в павильон космотрона и не заходил и оттуда не выходил…
        - Что же он, до утра где-то прятался?
        - Конечно, не прятался. Территорию института он покинул минут через десять после своего злодеяния.
        Базанов внимательно посмотрел на следователя.
        - Вы когда?нибудь были внутри “баранки”? Нет? - продолжал Каримов. - До сегодняшнего дня я тоже не бывал внутри таких машин. Я буквально ошалел, когда увидел, что там, внутри, можно не то что гулять, но даже ездить на велосипеде. Огромнейшее помещение. Простор. Равномерно искривленный металлокерамический пол…
        - Да, а как пол?.. Там ведь, насколько я знаю, должна быть идеальная чистота…
        - Конечно же, первое, что я увидел внутри камеры - следы на полу. Они идут к тому месту баранки, где она соединяется со вторым космотроном. Им придется долго драить и чистить внутренние стенки, пока не будет восстановлена вакуумная гигиена!
        - А куда же ведут следы? Давайте разберемся, - сказал Базанов. - Нарисуйте мне, пожалуйста, схему сочленения обоих космотронов… - Каримов тщательно начертил схему, проставив все размеры. - Да, размерчики! Действительно, можно ездить на велосипеде.
        - Я думаю, нет необходимости еще раз бродить по камерам, - сказал Каримов, глядя на эскиз. - Если мы там побываем, работа, которая у них и так застопорилась, задержится еще больше. Это, насколько я понимаю, форвакуумные рубашки и вентили. Они такие же, как и на первом ускорителе. И двери наружу расположены симметрично. Смотрите, сразу за вторым павильоном находится гараж. Знаете, как я представляю себе примерную картину того, что произошло с Гржимайло?
        Когда Терехин ушел за замазкой, Гржимайло остался в камере и продолжал свою работу над трещиной. Так вот, как только Гржимайло остался один, преступник внезапно появился из темноты, прямо из трубы, и ударил его по голове ключом, тем самым, при помощи которого он открыл люк первого космотрона. Потом он закрыл дверь в павильон, втащил Гржимайло подальше внутрь баранки, завинтил люк изнутри и отправился обратно. Покинул баранку он так же, как и вошел, тщательно задраив люк. Потом он позвонил на насосную станцию и сообщил, что можно начинать вакуумные испытания. Я узнал мощность этих насосов. Три минуты и… все.
        - Надо выяснить главное: за что он убил Гржимайло.
        - Да, этого мы пока не знаем… Может, за то, что он видел его в теоретическом кабинете?..
        2
        Преступление в институте прикладной физики не давало покоя Базанову, занимало все его мысли. Вот и сегодня - не успел он утром усесться за свой стол, как тут же потянулся к материалам экспертизы, которые еще вчера принес ему Каримов.
        В это время открылась дверь и торопливо вошел Горшков.
        - Вот, - положил он на стол полоску бумаги.
        Базанов быстро пробежал глазами по напечатанному на машинке тексту. Лицо полковника сделалось напряженным, он машинально взял сигарету и начал разминать ее.
        - Как вам нравится? - спросил Горшков.
        - Да, н-не очень… Когда это получили?
        - Вчера, поздно вечером. Мы прочитали и долго спорили - ребята никак не могли понять вот это словечко. Мне кажется, несерьезное слово в таком важном шпионском донесении. Вот смотрите: “Удалось выудить следующие два уравнения Котонаева об антижелезе”, - громко прочитал Горшков. - И все. Дальше эти уравнения. Почему “выудить” - непонятно.
        Оба задумались. Вдруг лицо Горшкова прояснилось, и он быстро заговорил:
        - Товарищ Базанов! Может, это намек на связь! Ведь мы не знаем, как этот человек получил свои сведения из института, как он связывается со своими сообщниками.
        Базанов нахмурился, потом засмеялся.
        - Ну, батенька, и фантазия же у вас! Удить-то можно только в воде. А самая близкая вода от института - болотце Комар, пять километров.
        По дороге домой Базанов не переставал думать о непонятном слове в сообщении.
        После ужина Базанов прошел в кабинет и достал толковый словарь русского языка. Он открыл его на слове “удить” и стал внимательно вдумываться во все его значения. Чем больше он читал, тем больше убеждался, что ни одно из значений к тексту телеграммы не подходит.
        Недовольно посапывая, он разделся и лег. Несколько минут он ворочался с боку на бок, а затем тронул жену и спросил:
        - Лена, ты спишь?
        - Почти, а что?
        - Сколько лет ты знаешь Рощино?
        - Господи, да что это на тебя нашло? Ты ведь знаешь. С самого рождения.
        - Скажи, в Комаре рыба водится? Караси какие?нибудь или плотва?
        - Ты совсем спятил. Спи, пожалуйста, уже второй час…
        - Нет, ты мне скажи, есть там какая?нибудь рыба?
        Елена Антоновна широко раскрыла глаза и посмотрела в темноту.
        - Водилась. Когда-то там было очень много карасей. Рощинские мальчишки вытаскивали их из ила руками. Особенно в засушливые годы.
        - Хорошо, - сказал Базанов.
        - Что хорошо?
        - Что там водятся караси.
        3
        - Теперь нет никакого сомнения в том, что человек, убивший Гржимайло, тот самый, который списал с доски уравнение профессора Котонаева.
        Василий Каримов подробно рассказывал Базанову о ходе следствия. Полковник лишь изредка перебивал его замечаниями и вопросами.
        - Вы интересовались, кто был на том семинаре?
        - Интересовался. Были все, кроме Молчанова и Самарского. В этот вечер они что-то обсуждали у профессора Соколова. Говорят, что-то очень важное…
        - Важное. А скажите, пожалуйста, что у них не важное? В этой сумасшедшей ядерной физике все важное - каждая буковка, каждая стрелочка, каждая черточка. Значит, говорите, ни Самарского, ни Молчанова на семинаре не было?
        - Нет.
        - Жаль. Тогда доска не осталась бы невытертой. Существуют же еще люди, которые не понимают, что их идеи - это не их личная собственность, а общественная. Взять, например, Котонаева. Кстати, как он вас принял?
        - Хорошо принял. Посадил и вежливо сказал: “Только, будьте добры, побыстрее, а то у меня через семь минут…”
        - Все ясно. Стопроцентный Котонаев! Вы ему намекнули, что доску нужно вытирать?
        - С этого я начал…
        - Ну, а он?
        - Он сказал, что, наверное, после рабочего дня имело бы смысл вытирать и все то, что находится в мозгах.
        Базанов невесело усмехнулся…
        4
        Профессор Соколов дома ядерной физикой не занимался. Любой другой наукой, но не ядерной физикой. Это правило он соблюдал для “самосохранения”, чтобы не выродиться в узкого специалиста.
        Его библиотека поражала всех обилием редких книг, монографий и журналов. Если к нему приходили знакомые, он с хитроватой улыбкой, достав из своих книжных завалов томик, многозначительно стучал по нему пальцем и говорил:
        - Вот, добыл еще штучку…
        “Штучка” оказывалась книжкой Реми Шовена о жизни и нравах насекомых, или Джексона “Мозг как вычислительная машина”, или какое?нибудь заумное философское сочинение вроде Геллнера “Слова и вещи”…
        Мало кто знал, что одним из самых частых посетителей его дома был Коля Молчанов. Могло показаться удивительным, что человеку с эрудицией и опытом Алексея Владимировича было интересно проводить время с таким молодым собеседником. И тем не менее для этого были причины. Однажды Соколов обмолвился:
        - В моем возрасте можно поражать знаниями, но не идеями.
        В другой раз эту формулу он переиначил:
        - Знания делают мышление консервативным, но добротным. Недостаток знаний и опыта имеет свою прелесть: он восполняется смелостью гипотез и выводов. Правда, их нужно всегда тщательно проверять.
        Сегодня разговор между Николаем и Алексеем Владимировичем не клеился. Они углубились в чтение.
        - Алеша, Александр Андреевич к тебе пришел, - сообщила жена Соколова.
        В кабинет вошел Базанов. Он постоял у двери в нерешительности.
        - Бог мой, быть тебе миллионером! - Соколов пошел навстречу Базанову. - Сколько не виделись, дружище? Совсем забывать меня стал. Как жизнь, Александр Андреевич?
        - Ничего… - Базанов запнулся. - Трудная.
        Он смущенно улыбнулся. Потом махнул рукой, мол, была не была:
        - До того трудная, что пришел к тебе за… как бы это лучше сказать, за советом или консультацией.
        - Як твоим услугам. А Колю Молчанова…
        - Да ну, что ты. Пусть останется. Вот, хотел бы я послушать ваше мнение, как, используя современные физические способы, можно из одного пункта в другой передать, скажем, письмо… Вообще-то это не письмо, а скорее коротенькая записочка…
        Соколов чувствовал, что Базанов не может раскрыть им полностью суть дела, и невольно думал не над его вопросом, а над тем, что ему нужно переслать.
        - Знаете, на островах Полинезии туземцы сообщаются при помощи барабанного боя…
        - Понимаю, - оживился Соколов. - Ну, что же, можно передать сообщение акустическим путем. Помните американскую кинокартину, в которой шпионы передавали сообщения при помощи джазовой музыки?
        - Отпадает, - решительно заявил Александр Андреевич.
        Соколов кашлянул. Он всегда кашлял, когда вдруг что-то становилось очень понятным. Покашлял и замолк.
        - Стуком каким?нибудь… Через стену, или… Нет? Гм. Странный случай, действительно…
        Базанов печально вздохнул. Его широкое скуластое лицо стало грустным. И тут в разговор вмешался Молчанов:
        - Есть еще оптический способ. Световыми сигналами.
        Базанов внимательно посмотрел на Колю и снова покачал головой. “Господи, да какая же у них адская работа…” - подумал Соколов.
        - Тогда гидроакустический метод…
        - Какой, какой? - Базанов привстал.
        - Гидроакустический. Звук очень хорошо распространяется в воде. Все гидролокаторы на этом принципе работают.
        Базанов встал и медленно подошел к Коле.
        - Какая же вы умница!
        - Угадал? - Коля по-мальчишески заерзал на стуле, и лицо его засияло.
        - Угадал! Ей богу, угадал…
        5
        Космотроны начали работать в новом режиме, и вскоре всем стало ясно, что если следовать по пути, предложенному Котонаевым, то даже один грамм антижелеза придется изготавливать несколько лет. Лет! В институте об этом знали только директор профессор Львов и профессор Хлебников. Они консультировались с руководящими физиками института, и мнение было одно: нужно срочно строить новые, еще более, мощные приборы. А это значит, не только приборы, но и силовые установки и, может быть, целые энергоцентрали…
        На обеих консультациях профессор Котонаев был раздраженным, вспыльчивым, кричал, что его заставляют заниматься черновой работой, что ему не доверяют.
        - Энергия, приборы, проволока и все остальное меня не касается. Думайте сами! Раз нужно антижелезо, значит, необходимо организовать его производство. Это не мое дело.
        - Валерий Антонович, посмотрите на проблему другими глазами. Живем-то мы на земле, с земными трудностями и с земными возможностями. Я уверен, что мы, случайно напав на факт рождения тяжелых антиядер во встречных пучках, решили, что это - единственный метод. Наверное, существуют какие-то другие…
        - Ну, что ж, может быть. Что до меня, то мне картина предельно ясна. Физика явления вытекает с железной логикой из наших уравнений…
        - Не только наших, - мягко подсказали ему.
        - Конечно, несколько человек в мире релятивистскую квантовую механику хорошо…
        Увидев открытую неприязнь к себе со стороны присутствующих, он осекся и нехотя сказал…
        - Ладно, я подумаю еще…
        То, что он предложил, не изменило существа процесса, хотя и несколько улучшило его. Небольшой успех удался за счет очень напряженной работы находившейся под его руководством теоретической группы. Институтская вычислительная машина была передана ему в полное распоряжение, и многие сотрудники потеряли возможность в течение рабочего дня выполнять текущие расчеты. Они перешли на ночную работу. Эксперименты ставились десятками и сотнями, но под какими бы углами ни встречались пучки протонов, ничего радикально нового не происходило. Было ясно, что эффективность производства антижелеза упирается в энергетику приборов.
        К этому времени были созданы первые магнитодинамические ловушки, и группе Самарского наконец удалось впервые в земных условиях получить несколько микрограммов антижелеза.
        Неземная крупинка металась в сложном электромагнитном поле и, как показывали приборы, постепенно таяла. Нужен был очень высокий вакуум, нужны были сосуды из материала, который бы совершенно не испарялся, и никто не знал, как ко всему этому подступиться.
        6
        Аэродром, с которого Коля Молчанов и Базанов должны были вылететь в свою необычную командировку, находился далеко за Рощином.
        Самолет был обыкновенный “кукурузник”, а пилотировал его совсем молодой паренек, почти мальчишка. Он указал на места сзади себя и передал два кожаных шлема. Перед самым стартом он спросил:
        - Значит, мошкару травить будем?
        Коля Молчанов удивленно посмотрел на парня и удивился еще больше, когда услышал суровый базановский голос:
        - Да, давно пора.
        Летели на небольшой высоте, не более ста метров. Вскоре показался институт, за ним железнодорожное полотно и еще дальше озеро Комар.
        - Я вас, Коля, очень прошу внимательно осмотреть озеро и речку с точки зрения того разговора, который у нас был у Соколова.
        Самолет три раза облетел озерко, по требованию Базанова один раз совсем низко и полетел на восток, вдоль речушки, которая тоже называлась Комар, крохотная, уютная речка, с поросшими густой травой заболоченными берегами. Русло было почти прямое.
        Пролетев километров пять, они оказались над небольшой деревянной плотинкой, за которой виднелся пруд и постройки колхоза. Через плотнику струйкой сбрасывалась бирюзовая вода.
        - Теперь обратно.
        Молчанов догадался, почему Базанов решил повторить маршрут в обратном направлении. Дело в том, что километрах в трех от плотины, прислонившись к иве, у самого берега сидел человек.
        - Ниже, совсем низко, а у дерева поверните в сторону луга и там начинайте рассыпать парижскую зелень.
        Летчик так и сделал. Николай заметил, что человек на берегу поднял голову и посмотрел вверх. За самолетом потянулся густой зеленый хвост. Порошок плавно оседал на болото.
        - То же самое в обратном направлении… - скомандовал Базанов.
        Летчик выполнил приказ. Теперь было видно, что человек поднялся на ноги, сворачивал удочки. Во время третьего захода самолета рыболов уже шагал к плотине.
        Самолет рассыпал парижскую зелень еще минут пятнадцать и, наконец, повернул к аэродрому.
        Только в автомобиле Базанов спросил:
        - Скажите, Коля, можно вдоль этой речки гидроакустическим методом передавать сообщения?
        - Конечно, можно. До самой плотины. Дальше нельзя.
        - Добро. Придется полетать над этой местностью еще денька два…
        - Не понимаю, при чем здесь мошкара?
        - А при том, что без парижской зелени полеты покажутся подозрительными.
        - Кому?
        - Ну, например, рыбакам, которые удят рыбу.
        ТРЕВОГА
        1
        Книга была в мягкой фиолетовой обложке, без титула. Только перевернув обложку, можно было прочитать:
        “Дж. Стейнли Холл. Старение”.
        Саккоро в длинном мохнатом халате и в восточных сандалиях шагал по мягкому ковру. Он читал:
        “Когда человек стар, очень стар и привык к жизни, очень трудно умирать. Я думаю, что молодые люди принимают идею умирания более легко и, может быть, с большей охотой, чем старики. А когда человек знает, что смерть близка, и не может уже больше в этом сомневаться, то его душой овладевает глубокая печаль”.
        Саккоро остановился. На его желтом, изрезанном тонкими морщинами лице заиграла злая улыбка. Он бросил книгу.
        Печаль? Совсем не то слово. Я чувствую себя как приговоренный к казни, знающий свой день и час. Может быть, кто?нибудь и чувствует печаль. Пусть. Наверное, есть такие, которым больше ничего не остается, как чувствовать печаль. Но только не я! Я никакой печали не чувствую. У меня зависть. И ненависть к тем, кто останется жить, к тем, кто еще не родился. И особенно к тем, кто твердит, будто на земле жизнь будет вечно…
        Он откинулся на диван и потер руки.
        Молодые люди принимают идею умирания с большей охотой? Вот и хорошо. Я их ненавижу, и я им дам возможность легко умереть. О, это будет совсем легкая смерть! Вспышка - и все! Они все умрут, не успев сообразить, что произошло! Только скорее бы… Я тоже исчезну, но я опять молод, потому что живу этим сладким, счастливым ожиданием…
        В комнату бесшумно вошел Джаллаб и спросил:
        - Господин Саккоро, вам принести кофе?
        - Что? Ах, это ты, - Саккоро болезненно поморщился. - Нет, не нужно. Впрочем, принеси, но не кофе, а джин. Бутылку джина и лимонный сок.
        Он пил мелкими глотками, закрыв глаза, откинувшись на спинку дивана.
        Не открывая глаз, он шептал:
        - Это будет так. Совсем маленький самолетик, ну, просто крошка, поднимется в воздух и понесет через океан то, о чем не будет знать даже летчик. Какую-то пустяковинку, коробочку. Просто подарок кому-то там… В коробочке будет это! В ней будет смерть и часы, отстукивающие последние минуты жизни планеты… Все будет рассчитано до секунды. Я буду знать точно час и минуту… О, мне хорошо известна эта новейшая военная выдумка: “Мертвые мстят живым!” На той стороне Земли солнечный пожар зальет города и селения, континенты вспыхнут, как облитые бензином ковры, и языки пламени поднимутся до самых высоких облаков. И когда уже все живое будет развеяно раскаленным ветром, раскроются недра, автоматы раздвинут подземные хранилища, и тысячи, а может быть, и больше, таких же посылок со смертью полетят на эту сторону земного шара! “Мертвые мстят живым!”
        Он представлял себе голубое зарево над планетой, в мыслях парил над бушующим океаном неземного огня и чувствовал себя великим и безжалостным мстителем, карающим Землю…
        Он выпил еще и вдруг почувствовал острую боль в сердце.
        - О, вот оно, проклятое напоминание, - прошептал он, поднимаясь. - Напоминание о том, что еще не все сделано… Нужно торопиться, торопиться, иначе будет поздно…
        2
        Совещание открыл Семвол.
        - Мы рады поздравить доктора Долори с первыми крупными успехами. Наконец мы начали реальное производство этого замечательного вещества. Будьте добры, скажите, сколько его у нас сейчас?
        - Что-то около грамма, - ответил Долори и вопросительно посмотрел на Родштейна. Тот утвердительно кивнул головой. Именно Родштейн налаживал ускорители и ловушки для антижелеза.
        - Если это количество выразить в энергии, то сколько получится?
        - Десять в двадцать первой эрга… - ответил Френк.
        Семвол виновато улыбнулся. Цифра ровным счетом ничего ему не говорила. Сол Кроу лениво пояснил:
        - Энергия, достаточная, чтобы вскипятить примерно миллион кубометров воды…
        Из угла комнаты вышел крохотный пожилой человечек и представился:
        - Я генерал Дортмунд, в отставке. Простите, но кипячение воды нас пока не очень интересует. Интересно знать, что будет, если этот кусочек анти… как вы его называете, антиферрума просто… взорвать. В какую сторону полетят калории?
        “Неужели Родштейн прав? Неужели Фейт был прав? Неужели они действительно…”
        Френк закусил губу.
        - Куда полетят калории, я не знаю. Да и зачем это знать? Мы изготавливаем антиферрум для реакторов нового типа. Я думаю, очень легко сделать реактор управляемый…
        - Да, да, конечно, - перебил его Дортмунд. - Но мы должны это знать на случай, если вдруг… если случайно этот дьявольский антиферрум не удержится в ловушке и коснется стенок.
        Френк сразу понял, что Дортмунд нагло врет.
        - Вы хотите знать, как при взрыве распределится энергия в пространстве? - Френк говорил очень медленно, выговаривая каждое слово. - Я вас понимаю. Я вас очень хорошо понимаю. Так вот, господин бывший генерал. Какова конфигурация взрыва, я не знаю. А что касается безопасности хранения антиферрума, то она гарантирована.
        Семвол понял, что разговор пошел не по тому руслу и что генерал без достаточного такта задает вопросы.
        - Что нужно сделать, Френк, чтобы увеличить производительность машин?
        - Нужна большая энергия.
        - Какова производительность сейчас?
        - Примерно полграмма в месяц.
        Дортмунд снова вмешался в разговор. Теперь он обращался не к Долори, а к Стокинку и Кроу.
        - А можно теоретически рассчитать конфигурацию взрыва?
        - На кой черт? На кой черт, я вас спрашиваю? - закричал Френк. - Уж не думаете ли вы планировать военные операции, где необходимо учитывать и конфигурацию взрыва?
        Снова в разговор вмешался Семвол.
        - Френк, мы должны думать о безопасности острова, о его жителях, о вас, Френк, о вашей невесте… Одним словом, пусть Мюллер повременит с реактором и займется решением этой задачи. Подумайте хорошенько, и вы поймете, что постановка вопроса своевременна.
        Когда они покинули виллу Семвола, его догнал Джин Стокинк.
        - Ей богу, ты корчишь из себя дурака. Неужели ты не понимаешь до сих пор, куда клонится дело? Ну и пусть… Этого не остановишь…
        Глядя на Френка с нескрываемым презрением, Родштейн сказал:
        - Этот сопляк, который ничего в жизни не знает, просто боится подумать. До его мозгов еще не дошло, что, взявшись за такую работу, он фактически продал душу дьяволу.
        На этот раз Френк посмотрел в глаза старому толстяку умоляюще.
        Они разошлись у стены ускорителя. За ней раздавался глухой гул.
        3
        Роза и Мария… Безлунная ночь с редкими звездами на черном небе. Френк вытащил из нагрудного кармана запасную сигарету и закурил. Облокотившись о ствол Розы, он несколько раз вдохнул горьковатый дым.
        Так он стоял с закрытыми глазами, слушая едва уловимый плеск морских волн и чувствуя, как вздрагивал подмытый ствол пальмы от этих почти не ощутимых прикосновений океана к ее корням.
        Френк встрепенулся. До его слуха донесся легкий шорох песка.
        - Лиз!
        - Это я, Френки!
        Френк побежал между песчаными холмами ей навстречу…
        - Идем к Розе и Марии. Я люблю слушать, как бормочет море, - прошептала Лиз.
        - Вот мы снова здесь вместе с тобой, - сказала Лиз, вытягиваясь на теплом песке. - Только такие сумасшедшие физики, как ты, не видят в этом ничего значительного.
        Френк наклонился и в темноте нашел ее губы.
        - Френки, очень хорошо с тобой. Я последнее время постоянно мечтаю о том, чтобы мы были всегда вдвоем, а вокруг тишина, голубое море, белые чайки в безоблачной синеве и на берегу наши дети… Наши с тобой, Френки… - Лиз крепко прижалась к нему.
        Френк едва дышал и, казалось, вот-вот в нем что-то взорвется, и он забудет все на свете… Но где-то глубоко, в самых затаенных уголках его души всплыли неясные образы уродливых чудовищ, ползающих на четвереньках, поднимающих головы вверх к солнцу, которого они не увидят…
        - А что, если у нас родятся дети-уроды? - прошептал он.
        Лиз вскочила на ноги. В тишине, едва нарушаемой легким плеском воды, было слышно, как порывисто она дышала.
        - Что ты говоришь, Френки?
        - Нет, ты отвечай прямо! А что будет, если у нас будут рождаться уроды? Дети с двумя головами, с одной ногой, обросшие шерстью, гермафродиты…
        - Боже мой, перестань! Умоляю тебя, перестань, Френк.
        Она опустилась на песок и тихонько заплакала. Френк закурил. Тишину прорезал дробный стук насосов на компрессорной станции. Ему стало очень жалко Лиз.
        - Прости меня, я не могу отделаться от мыслей, которые вселились мне в голову после статьи в “Биологическом обозрении”… Наука всегда несла людям счастье… Когда я был мальчишкой, я думал, так будет всегда…
        - Я об этом думала, Френк. Почему у нас все время говорят о том, что вы, современные физики, принесли человечеству несчастье? И почему, когда здесь у нас говорят о русских ученых, подчеркивают, что все свои открытия они стремятся приспособить для того, чтобы люди жили более счастливо? Неужели их физики не такие, как вы?
        - Они такие же, как и мы. Но… одно и то же открытие можно превратить в добро и зло…
        …После долгого молчания Френк спросил:
        - Лиз, а ты бы согласилась быть женой убийцы?
        - Боже мой, что с тобой, Френки?
        - Ты отвечай… Для меня это очень важно…
        - Убийцы? Конечно, нет. Боже, тысячу раз нет, если бы это был даже ты, Френк! Неужели тебя заставляют… О, этого не может быть… Ты никогда не согласишься!
        Лиз снова прижалась к нему, часто вдыхая прохладный соленый воздух. Откуда-то набежал легкий порыв ветра, и листья Розы и Марии зашелестели.
        - Мне страшно, Френк. Мне кажется, что сегодня мы видимся последний раз.
        Море зашевелилось, в городке завыла сирена - мотоциклисты объезжали здания ядерного центра.
        - Не надо, Лиз, - сдавленным голосом прошептал Френк. - Если бы я не любил тебя так, как я люблю… Лучше уйдем отсюда… Уйдем.
        Они встали и пошли через песчаные дюны. Они шли, прижавшись друг к другу. И то, что они ощущали теплоту друг друга и чувствовали дыхание друг друга, казалось им самым большим счастьем. И еще с этого момента они поняли, что большое человеческое счастье должно быть как-то завоевано, иначе его не будет.
        4
        Френк резко поднялся с постели, отдернул штору и через окно посмотрел на асфальтовую дорогу и дальше, на море. Оттуда доносился глухой рокот прибоя, а если внимательно вглядеться в темноту, можно было увидеть светящиеся голубоватым светом пенистые волны, накатывающиеся на песчаный пляж. На фоне голубого мерцания медленно двигался силуэт часового с автоматом в руках… Он олицетворял тревогу и недоверие, царившие в мире. Он напоминал, что среди людей все еще господствуют страх и вражда.
        Этажом ниже, в квартире Родштейна, стенные часы пробили три. Родштейн любил эти часы и часто говорил Френку, что при каждом бое он просыпается и сладко потягивается. Френк представил себе этого толстого немца с виртуозными руками. Сейчас он вытянул свои короткие ноги и сладко зевнул. Счастливый человек! Его не мучают никакие вопросы. У него есть хоть и примитивная, но все же философия. А какая философия жизни у тебя, Френк?
        Ночью людям в голову приходят самые неожиданные идеи. А что, если разбудить Родштейна? Френк натянул на себя халат, спустился по ярко освещенной лестнице и постучал в дверь.
        - Кто там и что нужно?
        - Род, это я, Френк.
        Дверь отворилась, и он увидел Родштейна в длинной ночной сорочке.
        - Я всегда думал, что вы психопат и рано или поздно плохо кончите. Входите.
        - Спасибо за правду, Род. Меня разбудил бой ваших часов. Я решил посмотреть, как вы потягиваетесь в постели…
        Родштейн, не отвечая Френку, пошел в глубь квартиры, на ходу поворачивая выключатели. В квартире Родштейна царил безнадежный, пропитанный сигарным дымом беспорядок.
        - Садитесь, - сказал Родштейн, указывая Френку на диван. - Что будете пить?
        - Что угодно.
        - У меня есть замечательный ром. Хотите крепкого чаю с ромом? Я сейчас заварю.
        - Хорошо. Признаться, хочу.
        Родштейн зашаркал туфлями и скрылся на кухне.
        - Я, между прочим, придумал, как лучше эвакуировать газ из инжектора, - сказал Родштейн.
        Френка всегда восхищала особенность немца говорить о самых интересных вещах сонным, будничным тоном.
        Родштейн налил два стакана очень крепкого чаю и влил в каждый из них по стопке рома.
        - Пробуйте. По-моему, здорово.
        Френк жадно хлебнул сладковато-горькой горячей жидкости.
        - Ну, как? - спросил Родштейн.
        - Хорошо. Мне повезло, что вы мой сосед. Плохо, когда соседи трезвенники.
        - Когда вы обзаведетесь детьми, вам будет все равно, кто у вас соседи.
        - Род, а вы верите в бога? - спросил Френк.
        - Типичный вопрос полуночника. Во время бессонницы в голову приходят идиотские мысли.
        - Все равно. Скажите, вы верите в бога?
        Родштейн пожевал кончик спички.
        - Нет, не верю, - сказал он.
        - Почему?
        - Потому что я не знаю, для чего он нужен. С меня достаточно того, что в природе все подчинено строгим законам.
        - А вам не кажется, что кто-то эти законы установил?
        - Нет, не кажется. Если бы их устанавливал какой-то высший разум, они были бы значительно умнее. Я не могу согласиться с мыслью, что высший разум, бог, создал людей для того, чтобы они посвящали свою жизнь поискам средств убивать друг друга. Здесь нет логики.
        - Когда вы говорите о логике, вы имеете в виду нашу, человеческую логику. А может быть, есть другая, высшая логика, - сказал Френк. - Может быть, логика во втором начале термодинамики: хаос должен восторжествовать. Для торжества великого хаоса нужен примитивный человеческий разум. Вы поняли?
        - Ерунда. Логику мы не придумываем. В нашу голову ее вложила природа.
        Френк пожал плечами и выпил несколько глотков чая. Потом вдруг спросил:
        - Как вы думаете, страшно умереть?
        Родштейн перестал пить.
        - Вам, Френк, нужно хорошенько отдохнуть. Почему вы об этом думаете?
        - Не знаю, не знаю. Может быть, просто потому, что мы так часто смотрим на нашу смерть, которая непрерывно колеблется там, в этих проклятых магнитных ловушках. Иногда я думаю, что было бы, если бы кто?нибудь взорвал электростанцию на Овори или просто выдернул рубильник, который подает энергию на наш остров.
        - Послушайте, Френк. Я не знаю, к чему вы затеяли этот разговор. Мне только известно, что не стоит взрывать электростанцию на Овори. Ведь рубильник, питающий ловушки, в нашей лаборатории. Если у вас в мозгу завелись такие мысли, лучше откажитесь от работы. После разговора с вами мне не очень нравится, что вы хозяин рубильника, который питает хранилища с антивеществом.
        Френк засмеялся.
        - Вы трусите, Род?
        - Нисколько. Я не верю, что вы когда?нибудь решитесь выдернуть рубильник. Вы слишком сильно любите жизнь и свою Лиз. Влюбленные всегда трусы.
        - У вас странная логика, Род, - сказал Френк немного подумав. - То вы выражаете опасение, что я хозяин ловушек с антивеществом, то вы дразните меня тем, что я влюбленный трус.
        - Выпейте, Френк, - сказал Родштейн. - Выпейте и перестаньте болтать чепуху. Я уверен, что завтра утром вы будете смеяться над собой. Вы встретитесь с Лиз и начнете мечтать о коралловом острове в Тихом океане…
        - А что скажут другие люди? - вдруг спросил Френк. - Вы бы хотели быть проклятым миллионами людей?
        Родштейн встал.
        - Советую вам взять отпуск. Совершите путешествие. Пусть Лиз забеременеет. И только после этого возвращайтесь к работе.
        Френк тоже встал.
        - Я подумаю. Может быть, я так и сделаю.
        И Френк поднялся в свою квартиру и несколько минут смотрел в окно. Яркий электрический свет освещал асфальтовую дорогу и участок берега, огороженный колючей проволокой. На той стороне ограды стоял солдат с автоматом и смотрел в его сторону.
        ТУМАН НА ПЕРЕКРЕСТКЕ
        1
        Открытия планировать невозможно. Если бы можно было составить план совершения открытий, то как бы сложен он ни был, над ним стоило бы потрудиться.
        Открытия, как правило, стоят вне столбовой дороги науки. Очень часто современнику они кажутся мелкими и незначительными, и на них просто никто не обращает внимания.
        После того как открытие сделано, оно переходит в стадию “разработки”, из него извлекают все, что можно извлечь, из него делают все возможные прямые и косвенные выводы, оно становится на магистральный путь науки и постепенно теряет свою новизну. Его используют на практике.
        Профессор Котонаев заблуждался, считая вполне достаточными для создания антивещества уже известные в науке данные. Тысячи опытов по рождению античастиц гипнотизировали и создавали иллюзию легкости проблемы. Котонаев настаивал, и в Рощине было решено взять крепость приступом.
        Так было со многими проблемами прикладной физики. Все было логично и одновременно неверно. Неверно из?за неполноты человеческих знаний и, может быть, из?за самой логики, в которой всегда есть положения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть. В этих случаях нужны новые, ранее не известные факты, требуется новое открытие.
        Микроскопические доли антижелеза, получаемого в рощинском институте, упорно рассасывались. Удалось примерно на порядок увеличить производительность космотронов, но это не спасло положения. Измерения, которые провела Нонна Кириллина, показали, что скорость рассасывания антивещества растет пропорционально его количеству.
        Нонна и Николай Молчанов сидели в лаборатории и неподвижно смотрели на прямую линию скорости аннигиляции антижелеза. Красная линия выносила страшный приговор проделанной работе. Десятки тысяч приборов, десятки грандиозных зданий и сооружений, миллионы киловатт энергии - все напрасно!
        Напрасно ли? А может быть, так и нужно? Может быть, иначе нельзя! Разве открытия планируются? Разве можно было так просто, сидя за письменным столом и делая вычисления, предвидеть все это?
        - Так что же теперь делать? - спросила Нонна. - Знаешь, мне хочется плакать…
        Молчанов невесело улыбнулся.
        - Конечно же, не реветь. Нужны новые идеи…
        - Котонаев вдолбил нам в голову свой план, и теперь, кроме него, ничего нет. Встречные пучки вытеснили все. Мне иногда кажется, что для решения проблем, вроде нашей, лучше не знать этого метода или, во всяком случае, все забыть и начать на пустом месте. Очень трудно отделаться от привычного образа мышления, особенно, когда знаешь, что так думает каждый, кто здесь работает.
        Профессор Соколов вошел неслышно и некоторое время тоже рассматривал прямую линию в рабочей тетради Кириллиной. Николай и Нонна растерянно и с надеждой посмотрели в его усталые глаза.
        - Вы только не сердитесь на профессора Котонаева, - тихо сказал Соколов. - Он сделал все, что мог. Ему и его группе сейчас тяжелее всех. Котонаев - замечательный физик, выдающийся ученый. Но мы не вправе требовать от него, как впрочем и от всякого ученого, чтобы он все предвидел.
        - Но кто-то же виноват! - не выдержав, воскликнула Нонна.
        - Никто не виноват! В науке всегда так. Есть проблемы, которые не решаются известными методами.
        Молчанов понял, что необходимо что-то делать, что-то срочное, немедленное, что угодно, только не сидеть вот так, сложа руки.
        2
        В мире, достигшем небывалой возможности концентрировать в небольшом объеме фантастическую энергию, некогда абсурдная идея о единоличном властелине приобрела устрашающее значение. Один богатый маньяк или группа маньяков могут с дьявольским упорством готовить гибель миллионам.
        Однако для производства самого ничтожного количества антивещества необходимо создать столь грандиозные сооружения, приборы и аппараты, черпать такие колоссальные массы обычного топлива, что фактически невозможно ничего упрятать от глаз всевидящего и внимательного мира. Антивещество нельзя приготовить тайком, в подвале дома или в заброшенном сарае. Оно не может быть побочным продуктом какого?нибудь невинного исследования, которое используют в качестве маскировки. Вот почему, несмотря на соблюдение всех законов “священной и неприкосновенной” собственности территории, где обосновался исследовательский центр Саккоро, анализы ученых, случайные высказывания очевидцев, наблюдения моряков вскоре позволили всему миру узнать, чем занимаются на островках архипелага.
        Не ясны были только успехи. А это волновало людей, возбуждало протесты, массовые демонстрации с требованиями немедленно направить к Саккоро инспекционную группу.
        А пока решения поэтому вопросу “формулировались”, “уточнялись” и “согласовывались” в комиссиях, комитетах и подкомитетах, на островах шла лихорадочная работа. О ней можно было судить по непрерывному потоку нефтеналивных судов, которые покидали разные порты мира с одним и тем же пунктом назначения: остров Овори, Саккоро. Именно там день и ночь ревели электрогенераторы, питавшие два огромных спаренных ускорителя.
        Львов поежился от этих мыслей и снова взялся за телефон. Прежде чем набрать номер Котонаева, он опять на минуту задумался. Что скажет теперь Валерий Антонович?
        Через распахнутое окно врывалось веселое лето. Улицы городка были такие мирные и солнечные, и просто не верилось, что над ним и над тысячами других городов сгущаются темные тучи.
        - Прошу Вас, Алексей Владимирович, прийти ко мне, - сказал Львов по телефону.
        Директор института прикладной физики был взволнован.
        Сегодня газеты сообщили еще об одной отсрочке формирования инспекционной группы, и тут же корреспонденты указывали, что за последнее время количество покупаемой Саккоро нефти почти удвоилось.
        Неужели там добились успеха? Этот хищник Саккоро?..
        Когда пират чувствует силу, он не обращает внимания на договоры. Что они ему?
        Взглянув на залитые солнцем разноцветные крыши домов, на заполненный людьми бульвар, на весь этот жизнелюбивый, спокойно-суетливый мир, он почувствовал гнев, злость на того, кого никогда не видел в лицо и кто представлялся ему внезапно ожившим скелетом, самой смертью, пытающейся увлечь за собой все это.
        Котонаев вошел без стука. Профессор сгорбился и потускнел в последние дни, как-то осел, стал меньше ростом. Он молча подошел к письменному столу и протянул руку. Рука была вялая и тяжелая.
        - Подождем минуточку. Сейчас приедет профессор Соколов. А вот и он! Входите, входите, Алексей Владимирович! - воскликнул Львов и тут же осекся. Почему он так обрадовался, увидев Соколова? Это было уже нетактично. - Присаживайтесь поближе, товарищи, - сказал он официальным тоном. - Есть очень важный разговор. Я должен знать ваше мнение.
        Ученые придвинули стулья к столу, но уселись поодаль друг от друга. Директор института сухо произнес:
        - Дела плохи. У Саккоро, очевидно, полным ходом идет производство антижелеза.
        - Ну и как? - с усмешкой спросил Соколов.
        - По-видимому, у них не исчезает, не аннигилирует…
        - Не может быть!
        - Представьте себе, может. Ускорители там работают полным ходом, день и ночь. Что скажете вы, Алексей Владимирович?
        Профессор Соколов взглянул на своего коллегу.
        - Валерий Антонович прав. Этого не может быть. Антижелезо обязано рассасываться…
        - Почему вы так думаете? - спросил Львов.
        - Я снова все пересчитал на основе последних экспериментальных данных. Мы были на неверном пути…
        - Я тоже пересчитывал, - подтвердил Соколов.
        - Вы все пересчитали, но ведь там, у них, антижелезо не исчезает. Иначе зачем бы они гоняли свои ускорители непрерывно?! Понимаете, что это значит?
        - Этого не может быть, - продолжал настаивать Котонаев.
        Львов тяжело опустился в кресло.
        - Постарайтесь продумать это еще не на основе ваших расчетов.
        Котонаев взглянул на Соколова.
        - Если они повторили то, что сделали мы, то у них ничего не должно получиться, как и у нас.
        - А если они что?нибудь придумали этакое… В общем, какое?нибудь усовершенствование?
        - Сама идея порочна. Она никуда не может привести.
        Эти слова Котонаева звучали почти как приговор самому себе.
        3
        Две недели подряд теоретические семинары не проводились ни у Котонаева, ни у Соколова. Участники регулярно приходили в кабинеты, садились, ждали и молча расходились.
        Когда в ловушке “растаяла” последняя крупинка антивещества, Александр Самарский, которого называли “лордом-хранителем антивещества”, громко выругался и, сильно хлопнув дверью, ушел из лаборатории. Он долго бродил по опустевшей территории института в поисках Николая Молчанова. Никто не знал, куда запропастился его товарищ, и тогда он отправился в теоретический сектор.
        Паушев аккуратно рисовал интегралы.
        - Что ты считаешь? - спросил Самарский безразличным тоном.
        Семен глубоко вздохнул.
        - Пифагор говорил, что мир - это гармония чисел. Черта с два. Мир это жуткая неразбериха. Какая тут гармония! Одна эргодическая гипотеза чего стоит. Видал! Это - интеграл Лебега. И как только Гиббс без интеграла Лебега додумался до эргодической гипотезы? Гений!
        - Итак, тупик, - мрачно констатировал Самарский.
        - Что ты сказал?
        - Тупик, я говорю, неизвестно, куда дальше идти…
        - Послушай, лорд-хранитель. А известно ли тебе, что тупиков в природе нет. Она, природа, как огромный лес. Что-то вроде джунглей. Иди куда хочешь, не запрещается. Но умей выбрать дорогу. А тот, кто ищет, тот всегда найдет…
        Не отрываясь от интегралов, Семен запел песенку. Самарский бездумно смотрел на его карандаш, который медленно, лениво выписывал формулы. Саша собрался уже уходить.
        - Постой! Ты ведь спросил, что я вычисляю? Разве тебя это уже не интересует?
        - Интересует.
        Семен обвел уравнение карандашом и облегченно вздохнул.
        - Что это?
        - Ерунда. Решение проблемы “Рассвет”. Это и есть истинное решение. Ха-ха-ха! Котонаев умрет от зависти! Кто, этот болван Паушев, Сенька, рыжий? Не может быть! Это ему кто-то подсказал. Саша, ты свидетель. Я здесь один и допер до всего самостоятельно. Ведь правда, что я здесь один из всей теоретической группы? Окончательный результат получен при тебе. Запомни, Сашенька, эту формулу. Она выражает не что иное, как вероятность заселения метастабильных состояний ядер элемента “Икс” нуклонами.
        Семен откинулся на спинку стула и сладко потянулся.
        - Дал бы пятерку, чтобы увидеть лицо Котонаева, когда он узнает, до чего я додумался!
        Лицо Паушева стало серьезным.
        - Вот что, лорд-хранитель. Так и быть, чтобы ты не мучался…
        - А я и не мучаюсь.
        - …чтобы ты не мучался, я тебе раскрою страшную тайну. Только - между нами! И поклянись, что ты сейчас не побежишь к директору и не скажешь, что у тебя родилась гениальная идея.
        - Да будет тебе, Сенька! Ну, вываливай свою идею.
        - Клянись!
        Паушев встал, подошел к Самарскому и торжественно поднял сразу обе руки.
        - Клянусь! - гаркнул Самарский.
        Семен подошел к двери кабинета и повернул ключ. Потом на цыпочках подошел к письменному столу.
        - Постреляем, только тихо… Сашенька, а что если формулу Эйнштейна прочитать шиворот-навыворот, предварительно разделив и правую и левую стороны на квадрат скорости света. Вот так. Это тебе что?нибудь говорит?
        - Это известно любому школьнику.
        - Вот именно, лорд.
        Голос у Паушева был ласковым и предельно ехидным.
        - Мы все время ломились не в ту дверь. Бараний эффект. Одного барана кидают за борт, остальные бараны совершенно добровольно, из солидарности, не моргнув глазом, следуют за ним.
        Самарский нахмурился.
        - Кого ты считаешь бараном?
        - Сейчас это неважно. Он уже за бортом. Нужно спасать стадо. Так вот, вы, то есть мы, до сегодняшнего дня думали, что ищем способ массу превратить в энергию. А это в земных условиях - чушь!
        - То есть?..
        Паушев вдруг запнулся. Его глаза скосились в сторону, он прислушался. Тихонько подойдя к двери, он приложил к ней ухо. Лицо его застыло.
        - Ты что? - спросил его Самарский.
        Семен виновато улыбнулся.
        - Сашенька, прости, но я тебе больше ничего не скажу…
        Самарский вытаращил глаза. С ума он сошел, что ли? Семен продолжал виновато улыбаться, а его руки лихорадочно собирали со стола бумаги.
        - Видишь ли, Саша, я не могу… Не могу тебе ничего рассказать. Дело в том… Да ты и сам знаешь… У нас в институте…
        Самарский начал догадываться. Ему тоже стало немножко жутко.
        - У нас в институте, говорят, завелся… Это, конечно, смешно. А кто знает? Главное, его ищут… Так что ты уж меня прости…
        Оба они на цыпочках подошли к двери, бесшумно отворили ее и выглянули в коридор. Там никого не было.
        4
        - Ну?ка, покажите, что они тут сообразили?
        Базанов повертел удочку в руках, растянул вложенные одно в другое звенья, вытянул ее на всю руку и сказал:
        - Не пойдет.
        - То есть?.. - растерялся Молчанов. - Здесь все, как вы сказали.
        - Слишком шикарная. Здесь с такими удочками сроду никого не видали. Если про эту удочку узнают мальчишки из колхоза, тебе от них не будет отбоя. Мы ее реконструируем. Ведь, насколько я понимаю, все дело в леске и вот в этом поплавке?
        - Да. И в этой коробочке. Здесь магнитная запись…
        - Отлично. Мы вырежем палку из орешника и присобачим эту технику к ней. Господи, до чего же научные люди отрываются от жизни! Они думают, если требуют удочку, то ее нужно сделать как для выставки.
        Николай поехал в пригородный лес и вырезал длинный неуклюжий прут.
        Дома он до полуночи возился с новым удилищем, тщательно замазал грязью едва заметную тонкую плетеную проволочку. Сердце Николая сжималось в ожидании того, что он может “выудить”…
        Здесь, у этой одинокой ивы на речке Комар, начиналась тонкая, как паутина, ниточка, которая тянется далеко, далеко. Один неверный шаг, и она оборвется! Сейчас абсолютно важно, чтобы она не оборвалась.
        - Для ориентировки имейте в виду следующее, - сообщил ему Базанов. - Человек работает в колхозе сторожем. Работа у него ночная. Поэтому он и может днем удить рыбу. Поняли?
        - Понятно.
        - Вот посидите и поудите с ним рядом рыбку. Хорошо?
        Молчанов шагал по мокрой траве, обходя озеро. Было очень прохладно в это августовское утро, но он не чувствовал прохлады. Он шагал, как заправский рыбак, помахивая удочкой и банкой с червями.
        Вода в речушке бежала к озеру еле заметными волнами. Изредка тишину нарушали лопающиеся пузыри болотного газа. Несколько раз прямо из?под ног в воду бросались перепуганные лягушки, опытные ныряльщики. Все было до того близко и до того знакомо, что просто не верилось, что в этой спокойной и мелкой речке могло происходить что-то чужое и тревожное.
        А вот показалась и одинокая ива. На востоке посветлело, и она четко выступала на фоне розовеющего неба. Когда-то вдоль всего берега росли такие ивы, но они были очень старые и их подгнившие стволы уже не могли держать тяжелые кроны над водой. Теперь на берегу остались лишь сырые трухлявые пни.
        Не доходя до ивы, Николай остановился, присел у такого пня и начал разматывать леску. Он наживил на крючок червяка и забросил его в воду.
        Почти сразу же поплавок нырнул под воду, и Николай что есть силы дернул. Первая добыча! На крючке болталась небольшая рыбешка. Он снял ее и бросил в плетеную сетку, которую заранее укрепил на берегу-Через несколько минут снова резкий клев, и опять добыча, на этот раз рыбешка покрупнее. Лов начался чертовски удачно, более удачно, чем ему хотелось бы. Он то и дело забрасывал удочку, и рыба не заставляла себя долго ждать.
        - Как ловится, молодой человек?
        Было уже совсем светло, но солнце еще не взошло. Перед Николаем стоял тот самый старик, Калым.
        Николай улыбнулся и кивнул в сторону плетеной сетки. Старик молча подошел к ней и посмотрел на рыбу.
        - Мелочи. Неинтересно. Вы приспустите грузило поближе ко дну. Там иногда ходит щука. Щука стоит того, чтобы ее подождать.
        Николай кивнул, рассматривая лицо человека - старческое, усталое, с оттопыренной нижней губой.
        - А разве здесь бывают щуки? - спросил Николай.
        - Еще какие! Я давеча за полтора часа поймал целых три, две маленькие и одну килограмма на полтора Вот такая, бестия!
        Калым отмерил на своей удочке сантиметров тридцать.
        - Советую и вам поближе ко дну. Здесь глубина около трех метров.
        С этими словами рыбак пошел к своей иве. Николай искоса наблюдал, как он разматывает свою удочку. Ему показалось, что перед тем, как забросить крючок, старик что-то спрятал в карман.
        Молчанов нащупал у себя в кармане крохотный магнитофон и щелкнул кнопкой. Он увидел, как старик уселся поудобнее, привалившись спиной к стволу дерева.
        Выполняя совет старика, Николай повозился с грузилом и, сделав вид, будто наживил крючок, забросил его пустым.
        “Теперь никакого клева не будет. Или, может быть, будет самый удачный клев…”
        Для приличия Коля несколько раз вздергивал удочку вверх и нарочно по-рыбацки ругался.
        - Сорвалась, проклятая…
        - Не торопитесь. Подсекать нужно коротко и резко. Вот так!
        И снова крупная трепыхающаяся рыбина на траве. Николаю стало даже завидно.
        Солнце постепенно поднялось, стало припекать и старик начал собирать снасти.
        - Пора домой. Сейчас клева больше не будет. Да и разморило после дежурства. Спать хочется.
        Он подошел к Николаю и долго смотрел на неподвижный поплавок.
        - Да-а-а, - протянул он. - Напрасно я вам посоветовал приспустить грузило. Ловили бы плотвичку. Вы завтра сюда придете?
        - Н-не знаю… Если так будет ловиться, то вряд ли. Он положил удочку на траву, а сам повалился на спину. Только бы не заметил старик тонкого волоска проволоки, который тянулся к нему в карман…
        - Пошли, что ли? - обратился к нему Калым.
        - Да нет, поваляюсь немного. Уж очень хорошо солнышко греет…
        - Ну, как хотите. До свидания.
        “Не торопитесь домой. И вообще никогда не торопитесь…” - вспомнил он наставления Базанова, который будто предвидел, что после первой рыбалки Николаю захочется не идти, а бежать…
        ПРОЗРЕНИЕ
        1
        Хуан Родорес оторвал глаза от окуляров и устало посмотрел на Френка.
        - Мы здорово постарели за эти годы, Френк. Помнишь, как это началось? Энтузиазм, энергия, лихорадка… Мы сами помогали бетонщикам строить вот этот подвал. Нам казалось, что мы строим золотые ворота в рай или, во всяком случае, триумфальную арку, ведущую к земле обетованной…
        Френк уперся кулаком в подбородок и смотрел, как Хуан медленно зашагал по кафелю. У него были мягкие, вялые шаги, как у старого, измученного жизнью человека. В последнее время на него находили приступы меланхолии, и он начинал философствовать.
        - Знаешь, я решил уйти с этой работы, - вдруг сказал Хуан.
        - Уйти? Куда?
        - Конечно, пока не кончится контракт, острова я оставить не могу. А сменить место работы я решил. Я не хочу в этом участвовать, Френк. Мне противно и иногда… страшно. Я часто вспоминаю летчика, который сошел с ума после того, как сбросил атомную бомбу на японцев.
        Как бы стряхнув наваждение, Родорес объяснил по-деловому.
        - Ты ведь знаешь, я не ядерщик, а радиофизик. Пока здесь нужно было создавать нужные тебе генераторы и волноводы, я был у дела. А сейчас все это позади. Делать мне здесь нечего.
        У Френка сжалось сердце. Наверное, вот так, как Родорес, его постепенно покинут все его старые друзья, и он останется совсем один… Значит, он решил покинуть ядерную лабораторию! У Френка тоже часто появлялась такая мысль, но он вспоминал посмертную записку профессора Фейта и еще французскую пословицу: “Если не ты, то кто? Если не сейчас, то когда?”
        Родорес как бы угадал его мысли.
        - И я, и ты, Френк, и многие честные физики в молодости были идеалистами и считали для себя счастьем быть на острие науки. Мы тогда не понимали, что это действительно острие и что рано или поздно его форма проявится во всей своей отвратительной реальности. Мы сами того не заметили, как из исследователей превратились в наемных чернорабочих, бездумно изготавливающих нечто гнусное… Ты, наверное, давно не слушал радио и не знаешь, что делается в мире. Как часто упоминается в эфире наш остров и фамилия Фейта, и твоя, и моя. О нас говорят все, от рядовых ораторов на уличном митинге до юристов из международного суда. Понимаешь, что это значит?
        Френк криво улыбнулся. Пассивное сопротивление? Увиливание от ответственности? Нет, это не в его натуре…
        - Боишься суда?
        - Нет, я боюсь гибели, боюсь нелепой смерти из?за чьего-то безумия. А если так будет продолжаться - смерть неминуема.
        Родорес подошел к кварцевому баллону в углу лаборатории.
        - Вот, Френк, ты загнал ее в эту ловушку. Но никто на свете не может поручиться, что она оттуда не вырвется.
        2
        “Нужно действовать! Решительно и немедленно…” Решение созрело окончательно и теперь казалось настолько безупречным и простым, что он даже удивился, что не пришел к нему раньше. Он стал задумчивым, молчаливым, рассеянным. Его товарищи знали, что у Френка так всегда перед очередной блистательной научной идеей.
        Ослепительно ярким ранним утром он вскочил с постели, принял холодный душ, наскоро проглотил яичницу и выбежал на набережную. Он чувствовал себя, как хорошо тренированный спортсмен перед соревнованиями.
        - Бьюсь об заклад, скоро на Овори и на Лас Пальмас снова заговорят о господине Долори, - улыбаясь, сказал ему продавец сигарет.
        Раскуривая сигаретку, Френк кивнул головой.
        - Думаю, на этот раз обо мне будут говорить далеко за пределами нашего архипелага!
        Он направился к переправе на Сардонео. На этот раз в нем не было робости и смущения, он был убежден, что решил задачу, которая по плечу только Мюллеру. С сегодняшнего дня они на равной ноге!
        Мюллера он застал дома.
        - Привет, Петер! Какого черта вы торчите в своей конуре в такой день? Предлагаю вам поездку на лодке.
        Мюллер поднял на него удивленные глаза и быстро нацарапал на клочке бумаги:
        “С чего это?”
        - Я терпеть не могу жары, - сказал он небрежно.
        “Это очень важно. Захватите с собой тетрадь с задачей номер 330”.
        “Бумаги выносить не разрешается”.
        “Я суну их в карман”.
        - Впрочем, - продолжал Мюллер, - как хотите. Если я вам не надоел, я могу вас сопровождать.
        Они быстро прошли к лодочной станции.
        - Дальше трех километров заплывать нельзя, - предупредил их на причале часовой.
        - Убирайся к черту. Сегодня я здесь хозяин, понял?
        Когда они отъехали от берега метров на двести, Мюллер спросил:
        - Что с вами, Френк? Такое впечатление, будто вы находитесь под действием наркотика.
        - Вроде этого. Вы решили задачу о распределении взрыва?
        - Нет, - ответил Мюллер твердо.
        - Я не верю, что вы ее не решили.
        - Ваше дело.
        - Садитесь за весла и гребите медленно. Так, чтобы ваша спина закрывала поселок. Я посмотрю тетрадь.
        Они поменялись местами. Френк стянул с себя рубаху и снял брюки, как бы собираясь загорать, и вытащил из кармана тетрадь. Тишину нарушали только легкие всплески весел. Жара становилась все сильнее.
        - Вы делали не то, что требуется, - наконец произнес Френк со злостью.
        - Я решил то, что мог, - ответил Мюллер.
        - Нет. Мне-то вы очки не вотрете. Вы повторили вывод формулы для баланса энергии. Почему?
        - Ради упражнения. Мне нравится этот вывод, - сказал Мюллер иронически.
        - Ради бога, не злите меня. Скажите, почему вы не хотите решить задачу, которую я вам предложил?
        - Значит, не могу, - ответил Мюллер.
        - Можете, можете тысячу раз. Я в этом уверен!
        Мюллер пожал плечами и ничего не ответил. Несколько минут они плыли молча.
        - Если вы скажете мне уравнение конфигурации взрыва и закон распределения энергии в активной зоне, я обещаю отплатить вам очень полезным советом.
        На слове “очень” Френк сделал ударение.
        - Я в советах не нуждаюсь, - произнес Мюллер насмешливо. - Можете поручить эту задачу любому другому теоретику или решить ее самостоятельно. Мне она не под силу.
        - Садитесь на корму. Дайте погребу я. Да снимите же вы свое барахло! Пусть на берегу думают, что мы загораем.
        Они снова поменялись местами, и Мюллер нехотя стянул с себя брюки и рубашку.
        - Снимайте и майку, - приказал Френк. - Мы искупаемся с лодки. Это будет очень естественно.
        Мюллер скупо улыбнулся. В его огромных голубых глазах появилось не то смущение, не то тревога.
        - У меня очень чувствительная к солнцу кожа. Я могу обгореть.
        По сравнению с шоколадно-черным телом Френка, руки и ноги немца были молочно-белыми.
        - Слушайте, Петер, да ведь на вас тошно смотреть! Неужели вы ни разу за все время не загорали?
        Мюллер покачал головой. На Френка напало мальчишеское озорство. Он положил весла на борта лодки и, продолжая смеяться, воскликнул:
        - Я сейчас вас раздену и выброшу в море!
        - Да не дурачьтесь же вы, Френк. Ради бога, оставьте меня в покое. Вы, и правда, ведете себя, как пьяный…
        - Ну и пусть! Пусть те, кто наблюдает за нами с берега, думают, что мы с вами два болвана, разыгравшиеся на морском воздухе!
        Мюллер судорожно вцепился в руки Френка, а тот силился стянуть с него майку.
        - Да что вы за чудак? Марш на солнце! Марш в воду! Я ведь знаю, вы отлично плаваете.
        Сильные руки Френка потащили майку вверх. Он хохотал, как сумасшедший.
        - Вам обязательно нужно загореть! Не сопротивляйтесь, иначе я…
        Перед его глазами мелькнуло что-то красное, как кровь, и в этот самый момент Мюллер молниеносно перевернулся через голову и прыгнул в море…
        Френк застыл с открытым ртом. Мюллер был в воде и, держась за корму лодки, громко дышал.
        Они смотрели друг другу в глаза.
        - Что у вас на груди? - прошептал Френк.
        - Ничего. Рана…
        - Рана? Странная рана. Покажите.
        - Нет, - прошептал Мюллер.
        - Покажите! Иначе я…
        - Тогда одному из нас придется кормить акул, - сказал Мюллер.
        В сознании Френка снова промелькнула красная полоса на белоснежной груди Мюллера, и он увидел, что это была не просто полоса, а ряд букв, больших кроваво-красных букв… У Френка была фотографическая зрительная память. Он прочел, что было написано кроваво-красными буквами на груди у Мюллера: “Коммунист”.
        - Кто это вас? - прошептал Френк.
        - Не ваше дело…
        - Это мое дело. Теперь многое стало ясно.
        - Тогда плывите к берегу и докладывайте обо всем своему начальству. Я подожду вас здесь.
        Френк понял, что он и не собирается вылезать из воды.
        - Я ничего никому не скажу, если вы сообщите мне уравнение взрывной волны.
        - Ого! - произнес Мюллер тоном человека, которому больше нечего терять. - Вы дорого платите за удовлетворение вашего тщеславия. Только от меня вы решения не получите. Я не хочу быть соучастником убийства.
        - А если я вам скажу, что и я не хочу?
        - Тогда зачем вам это уравнение? Ваша совесть будет чиста, если это уравнение скажет им кто?нибудь другой.
        - А ваша совесть чиста? Вы скрывали, что вы… Эта надпись…
        - Вы, Френк, мальчишка. Я горжусь этой надписью, и именно потому не скажу вам уравнение.
        Френк замолчал. Увидев, что Мюллер решительно поплыл в открытое море, он крикнул:
        - Не делайте глупости, Мюллер! Черт с ним, с вашим уравнением. Приблизительно я и без вас знаю, что должно получиться при взрыве. Пожалуй, этого мне будет достаточно. Я просто не хотел…
        - Что вы не хотели, Френк?
        - Я просто не хотел, чтобы пострадали невинные люди…
        Мюллер вернулся и взялся за борт лодки.
        - Что вы задумали?
        - Это не ваше дело. Вползайте сюда и едем на берег.
        - Право, Френк, о чем вы думаете? - в голосе Мюллера послышалась тревога.
        Френк ничего не ответил. Мюллер влез в лодку. Он снял майку и стал выжимать из нее воду. Френк тупо смотрел на его грудь.
        - Это было очень больно?
        - Да, очень.
        - Где это вас?
        - На моей родине. У фашистов на этот счет хороший опыт.
        - Вы кричали?
        - Не помню, наверное, да, - ответил Мюллер и деловито натянул влажную майку. - А теперь поплыли к берегу.
        Долори греб очень медленно.
        - Мне нужно уравнение распределения взрывной зоны лично для себя.
        - Если я вам скажу это уравнение, что тогда? - просил Мюллер.
        - Я обещал дать вам хороший совет.
        - Хорошо. Слушайте. Это - лемниската.
        - Параметры?
        Мюллер назвал три цифры.
        - Спасибо. Теперь слушайте меня. Уезжайте в Европу. Чем скорее, тем лучше.
        Мюллер расхохотался.
        - Вы шутите, Френк! Вы говорите так, как будто для меня поездка в Европу все равно, что для вас на Лас Пальмас!
        Френк перестал грести и в упор посмотрел на Мюллера.
        - Придумайте что угодно, но найдите предлог немедленно выехать. Скажите, что вы там забыли что?нибудь очень важное для нашего дела. Скажите, что доктор Роберто не умер и вы знаете, где он живет, придумайте.
        Мюллер ничего не ответил. Он оделся и стал смотреть на приближавшийся берег.
        Когда они вышли из лодки, солдат с биноклем сказал:
        - Ну и здорово вы выкупали того немца, господин Френк!
        - Его стоило выкупать. Он этого стоит… - рассеянно буркнул Долори. Подойдя к квартире Мюллера, он остановился.
        - Я уверен, что наши палачи не хуже ваших.
        Мюллер молча пожал ему руку. Войдя к себе, он уселся в кресло и глубоко задумался. Потом подошел к телефону и попросил квартиру полковника Семвола.
        3
        “Наконец?то, - думал Семвол, садясь в быстроходный катер. - Сейчас что?нибудь выяснится. Может, он нашел решение…”
        Он вошел в квартиру Мюллера шумно и весело.
        - Добрый день, старина, добрый день, наш ученый гигант!
        - Увы, полковник, далеко не гигант. - Мюллер смущенно подал Семволу кресло. - Я решил вам признаться…
        - О, подождите! Я чувствую, вы сразу хотите говорить со мной о каком-то деле, которое, наверное, заведомо меня не интересует. Дайте отдышаться. Такая жара.
        Посопев немного, он сказал:
        - Если, старина, у вас есть что?нибудь выпить, то я не откажусь, - сказал он, стараясь быть как можно проще и как можно дружественнее. В действительности же он лихорадочно думал, что могло бы значить это “не гигант”…
        Мюллер налил рюмку коньяку и подождал, пока Семвол высосал ее маленькими глотками.
        - Итак, я слушаю вас, старый ученый волк, - сказал Семвол. - Вываливайте, что у вас…
        - Дело в том, господин полковник, что у меня нет ничего…
        - Ну, это вы скромничаете. Я знаю, что в такой голове, как ваша, задачи долго не задерживаются. Итак, давайте решение задачи 330.
        - Я не могу ее решить, - проговорил Мюллер.
        - Не можете? - воскликнул Семвол.
        - Нет, не могу. Да и вообще мне здесь создали не совсем заслуженную славу. До настоящего момента я пользовался тем, что в мою голову когда-то вложил доктор Роберто. Все задачи, которые были здесь мною решены, уже решались. Их решил Роберто еще там, в Германии… И проблема, которая сформулирована в задании 330, уже решена.
        - Господи, так какого черта вы морочите мне голову. Давайте пить коньяк и радоваться! - воскликнул пораженный Семвол.
        - Я с большим удовольствием разделю вашу радость после того, как решение будет в наших руках, - торопливо вставил Мюллер.
        - В наших руках? А в чьих же руках оно сейчас?
        - Сейчас в ничьих.
        Семвол резко откинулся на спинку стула и пристально стал смотреть на Мюллера, пытаясь понять, что он говорит… Он был сбит с толку.
        - Я вас не понимаю.
        - Когда еще существовала Отдельная лаборатория, там, в Зондерштадте, Роберто взялся за решение именно этой проблемы. Роберто обладал гигантской интуицией, и он рассчитал форму взрыва при соединении вещества с антивеществом…
        - А вы? Разве вы не участвовали в этой работе?
        - Нет. Я настаивал на том, чтобы не терять времени на такой лишенный плоти теоретический труд.
        Мюллер замолчал. Семвол смотрел на него с откровенным подозрением. Он уже представлял, сколько понадобится усилий, чтобы проверить слова Мюллера.
        - Что было дальше?
        - В тот день, когда мы, то есть я и доктор Роберто, бежали от вашего воздушного налета, мой учитель вдруг почувствовал слабость и сел на обочину дороги. У него был с собой последний расчет, его теория взрыва, спрятанная в алюминиевый цилиндр…
        Как ужаленный, Семвол вскочил с места.
        - Где же он?
        - По просьбе доктора Роберто я его закопал… Я дал ему клятву это сделать, и сделал…
        При мысли, что такие важные расчеты лежат где-то в земле длительное время, у Семвола задрожали руки. Может быть, там уже нет никакой дороги, может быть, все перекопано, может быть, алюминиевый цилиндр с драгоценными бумагами найден и попал в чужие руки…
        - В каком месте вы его закопали, где? - заорал он, сжимая кулаки.
        - Это трудно объяснить… На восточном берегу реки. Там была одна тропинка, по которой доктор Роберто любил ходить… И еще ель, старая развесистая ель. Я закопал документы под ней…
        - Что же делать, что делать?! Рассказывайте подробно, где вы закопали эти бумаги! Все, до последней мелочи.
        - Боюсь, мне будет нелегко восстановить в памяти детали. - Мюллер встал. - Полковник, я хочу предложить вам один вариант. Эти документы смогу найти только я. Если там что?нибудь за это время переменилось, то все равно я узнаю и лес, и тропинку, и ель. Узнаю среди тысяч других тропинок и елей…
        - Вы хотите, чтобы мы вас туда отпустили? - еще более пораженный спросил Семвол.
        Мюллер горько улыбнулся.
        - Я понимаю, вы мне не верите. Но один я ничего и не смогу сделать. Пусть меня сопровождают ваши люди.
        Семвол схватился за подбородок и стал яростно его растирать. Он понимал, что сейчас перед ним стоит трудная задача. Может быть, Мюллер хочет бежать. Может быть, он говорит правду. Да и вообще, мало ли что может скрываться за тем, что он сейчас услышал!
        - Мюллер, я не верю ни одному вашему слову. Мне кажется, что вы хитрите. Мне нужны доказательства, или вам будет плохо.
        - Я хочу представить доказательства, полковник, - твердым голосом сказал Мюллер. - Недалеко от того места закопаны и мои бумаги, мои расчеты… Но только я закопал их на западном берегу реки. Я могу дать вам их совершенно точный адрес…
        - Говорите!
        - Там, где был наведен понтонный мост, раньше стоял большой каменный. Во время войны его разбомбили. Оставались гранитные быки, по два на восточном и на западном берегу. Если идти к мосту с запада, то у основания второго гранитного быка, справа, можно увидеть участок, замощенный камнем, для того, чтобы во время паводков песок не размывало. Нужно вытащить из грунта камень у самой вершины, ближе к берегу… На глубине сантиметров пятидесяти лежит алюминиевый цилиндр с моими бумагами…
        Семвол несколько секунд таращил на Мюллера налитые кровью глаза. Не сказав больше ни слова, он вышел.
        НОННА
        1
        “Рыболовный сезон” Николая Молчанова закончился с первыми заморозками. Они наступили сразу, неожиданно, превратив сырые болотные кочки в твердые камни, обросшие желтой щетиной.
        Ежась в телогрейке, он пришел на свое место и впервые не застал там старика…
        Полковник сидел за столом перед яркой настольной лампой.
        Он повернулся к Николаю:
        - Итак, ваша миссия окончена. Послушайте, что вам удалось выудить. Не думайте, что это будет какая?нибудь приятная музыка. Но вы ее прослушайте, и очень внимательно.
        В кабинет вошел Каримов и, не говоря ни слова, поставил на стул какой-то прибор и воткнул вилку в розетку.
        “Там, там… там, там, там… там…”
        Звуки, которые неслись из аппарата, были очень странные в то же время очень знакомые. Молчанов стал мучительно вспоминать, где и когда он их слышал. Необычные, и вместе с тем повседневные, и даже надоедливые удары…
        “Там, там… там, там, там, там…”
        Удары следовали один за другим с короткими и длинными паузами.
        “Там, там…”
        - Понимаете? - спросил Базанов.
        Коля покачал головой.
        - Вроде под водой звонит колокол…
        Базанов с улыбкой посмотрел на Каримова.
        - Сделайте погромче.
        Теперь удары звучали на весь кабинет. И все же это был не колокол, а что-то совсем другое…
        - Где вы живете? - спросил Базанов.
        - Как где, в квартире…
        - Какое там отопление?
        - Паровое…
        - Ну?..
        - Ремонтируют трубы! - воскликнул Николай. - Точно. Когда стучат по трубам, раздается такой звук!
        Базанов утвердительно кивнул.
        Так вон оно что! Кто?то, выстукивая по трубе, передавал сообщения!
        - Слушайте внимательно. Старый прием в новом оформлении. Водопроводная сеть для звука вроде телефонной сети.
        - Если так, тогда можно…
        - Да, - прервал Базанов. - Можно, но трудно. Мы нашли трубу, которая выходит в озеро Комар. Проследили ее до стен института. И тем не менее пока не установили, откуда ведется передача. Контролировать все трубы вашего сложного водного хозяйства практически невозможно, тем более, что для передачи он может воспользоваться водопроводной или канализационной трубой в любом месте института.
        - Как же быть?
        - Слушать внимательно, если вдруг услышим что?нибудь подобное в институте, то…
        2
        Вдоль тротуаров неслись тучи пожелтевших листьев, земля в скверах подернулась сединой, прохожие торопились скорее скрыться в домах. Профессор Соколов, придерживая шляпу рукой и наклонив низко голову, шагал вдоль главной улицы Рощина. Он никогда не был в квартире Котонаева. Он шел нехотя, помимо своей воли, как идет человек к зубному врачу. Просто не было другого выхода.
        Соколов охотно беседовал с коллегой в стенах института, но там все касалось только дела, а разговор в домашних условиях предполагал какую-то степень интимности, которой Соколов больше всего боялся.
        Немного задыхаясь, профессор остановился возле большой дубовой двери, на которой висела бронзовая табличка: “Котонаев”. Он нажал кнопку звонка.
        - Оставьте почту в ящике направо, - услышал, он резкий голос Котонаева.
        - Это не почта, Валерий Антонович. Это я, Соколов…
        Короткая пауза.
        - Алексей Владимирович?
        - Да.
        - Боже мой! Одну секунду, я приведу себя в порядок. Или нет, заходите.
        Щелкнула задвижка, и дверь распахнулась.
        - Проходите, Алексей Владимирович, я сейчас! Идите прямо в кабинет!
        Котонаев в пижаме скрылся за боковой дверью, а Соколов прошел в кабинет.
        В нем все было по-современному. Вместо письменного стола - легкий секретер. На выдвинутой полке стояла портативная машинка. Книги расположились на подвесных полках, удобных и красивых. Их было немного и, видимо, не здесь находилась главная библиотека ученого. Низенькая тахта, скромное, но изящное кресло, несколько легких стульев.
        Соколов обратил внимание, что за стеклом секретера стоял необычный портрет Альберта Эйнштейна. Великий старик в грубой шерстяной кофте писал на доске формулы, поддерживая рукой брюки. Знакомая львиная грива, растрепанные усы…
        Соколов долго всматривался в трагически-мудрые морщины великого ученого, который всю жизнь бился над раскрытием таинственной гармонии мироздания.
        - Любопытный портрет, не правда ли, Алексей Владимирович? Мне его подарили в Принстоне.
        - Замечательный. Добрый день!
        Ученые пожали друг другу руки. Соколов заметил, что улыбка у Котонаева не столь веселая, сколь виноватая.
        Валерий Антонович начал говорить первым:
        - Вы знаете, то, что сделал Эйнштейн в области создания единой теории поля, не так уж и бессмысленно, как некоторые пытаются утверждать. Сейчас я собрал все его последние работы и обнаружил в них ряд интересных мыслей. Просто старику не хватило времени.
        - Вы занимаетесь теорией поля?
        - Да. Это чертовски увлекательная вещь. Мне кажется, что эйнштейновский детерминизм не лишен глубокого физического смысла.
        Котонаев говорил быстро, как бы боясь, что Соколов его прервет. Он даже не поинтересовался, зачем пришел его коллега.
        - Помните, Нильс Бор говорил, что будущая физическая теория должна быть сумасшедшей, и он отверг идеи Гейзенберга из?за их слишком примитивного безумия. Читая работы Альберта, я пришел к выводу, что в переводе на наш язык высказывание Бора нужно понимать так: будущая физическая теория должна быть очень нелинейной. Эйнштейновские уравнения чертовски линейны, а это значит, что и он не мог избавиться от наваждения рассматривать явления ядерной физики изолированно от Вселенной. А что говорил Фред Хойл? Неразбериха в мире элементарных частиц исчезнет, если мы сумеем связать законы ядерных превращений с законами Вселенной. Чертовски грандиозно, не правда ли?
        - Очень…
        - Это одно целое, единое! Нужно найти связующее звено. Смотрите, Алексей Владимирович, что мне удалось показать.
        Он раскрыл лежавшую на тахте папку с исписанными листами бумаги.
        - Мне удалось показать, что можно построить функции, которые плавно описывают сильное, слабое, электромагнитное и гравитационное взаимодействия. Если мы возьмем уравнение Клейна-Гордона…
        Соколов засмеялся и поднял обе руки вверх.
        - Избавьте меня от Клейна-Гордона! До них я едва-едва успел добраться!
        Котонаев умолк на полуслове.
        - Я плохой дипломат, Валерий Антонович, - начал сдержанно Соколов. - Поэтому я прямо начну с дела, вернее, с одного вопроса. Почему вы практически оставили работу в институте?
        Котонаев, конечно, ждал этого вопроса. Но он ответил не сразу. Он закусил нижнюю губу, заложил руки за спину и прошел в дальний угол кабинета. Там он остановился, повернулся к Соколову и спросил:
        - Почему вы меня об этом спрашиваете?
        - Просто потому, что не могу понять, как в такой момент вы можете оставить работу.
        - Оставить? - Котонаев театрально засмеялся. - Вам ли об этом спрашивать, Алексей Владимирович!
        - Понимаю. Обиделись, что не вы руководите окончанием “Рассвета”. Предполагаю, что вы пока не понимаете, почему не вы, а я. Понимаю, вам очень обидно…
        - Нет, нисколько, - сказал Котонаев. - Откровенно говоря, в первый момент мне действительно стало обидно. А после я пришел к выводу, что так даже лучше. За всякой прикладной белибердой и техническими расчетами я начал забывать настоящую, большую физику.
        - И вы занялись общей теорией поля?
        - Да, общей теорией поля.
        - По-вашему, это согласуется с вашими обязанностями перед обществом?
        - Вполне. Общая теория поля - сегодня задача номер один.
        Соколов подошел к портрету Эйнштейна и, показав на него, сказал:
        - Он тоже занимался общей теорией поля. Не год и не два, а сорок лет. А когда в воздухе запахло войной, он написал президенту Соединенных Штатов Америки, что нужно немедленно заниматься атомной бомбой, или, говоря вашим языком, прикладной белибердой.
        - Он не писал письма, ему предложили его подписать. Писали другие.
        - Его подпись стоит многих томов некоторых сочинений. Он был стар и слаб. Но он был за то, чтобы атомная бомба не попала в злые руки. Это был вопрос его совести.
        - Бомба все равно попала в злые руки.
        Соколов вздрогнул.
        - Мне не нравится ваша аналогия, Валерий Антонович.
        - Мне не нравится ваша. Вы рассматриваете только первую половину истории. А я - всю историю в целом.
        Соколов и Котонаев уставились друг на друга. Для Соколова сейчас раскрылось еще что-то новое и более глубокое, чем он предполагал. Обычно живое и моложавое лицо Котонаева стало морщинистым и каменным. Нет, он не был таким молодым, как казался! Скорее, он был стар, слишком стар…
        - Жизнь устраивает нам экзамены, Валерий Антонович. Жестокие, беспощадные экзамены. На самом первом вы провалились. Вы не знаете, что такое личное и что такое общественное. И вы не понимаете роли ученого в современном обществе, у нас и там…
        - Куда ж мне, я ведь беспартийный.
        Соколов лихорадочно застучал вальцами по столу и сдавленным голосом произнес:
        - Это чувствуется. Во всем. Впрочем… - Он подошел к Котонаеву вплотную. - Об этом разговоре знаем только мы с вами. Я не верю, что вы так думаете. В вас говорит личная обида, мелкая и ненужная. Подумайте хорошенько, как вы себя будете чувствовать, если первыми это сделают они. Если народ узнает, что в наше поражение вы внесли хоть микроскопическую толику, вас забросают камнями. “Рассвет” касается всего человечества, и камней может оказаться очень много… Я вас жду в институте. До свидания.
        3
        - Николка! Молчальник! - воскликнула Нонна и бросилась ему навстречу. - Наконец-то прибыл. Без тебя все остановилось. От безделья онемели мозги. Скукота, как на лекции о любви и дружбе. В камерах ускорителей летают мухи. Их называют космомухи!
        Он осторожно освободился от ее объятий.
        - Неужели все правда?
        - Ну, может быть, мухи в камерах и не летают и даже не дохнут. Но, честно говоря, Николка, в атмосфере идейный вакуум. Я никогда не думала, что физики, как лакмусовая бумажка. Стоит гениальным руководителям скиснуть, как все начинают синеть.
        - Ну, а чем все это время занималась ты? Между прочим, лакмус от кислоты краснеет, - поправил ее Молчанов.
        Она подошла к какой-то развороченной ламповой схеме и небрежно ткнула в нее пальцем.
        - Вот. Смонтировала новый логарифмический усилитель. И вот еще привела в порядок счетчик, не знаю, пригодится ли… И еще…
        - Что еще?
        - Думала о тебе…
        Николай пропустил это мимо ушей. Она всегда такая, эта Нонна…
        Он посидел за своим столом, поднялся и подошел к окну. Волейбольная площадка была засыпана грязным снегом, за ней виднелись черные кустарники. Унылый, безжизненный пейзаж… У самой ограды возвышалось здание механического корпуса и высокая башня, в которой были водокачка и трансформаторная станция. Ограда проходила по кромке глубокого оврага. Летом его склоны зарастали дикой малиной, ежевикой и крапивой. Во время обеденного перерыва девчонки ходили туда собирать малину.
        Он посмотрел внимательно на Нонну. Она немного похудела, лицо не выглядело таким круглым, как раньше, а глаза… Действительно, как это раньше он не замечал ее глаз? Большие, светло-серые и честные-пречестные… Как у совсем маленького ребенка.
        - Можно, я теперь буду работать с тобой?
        - Это необходимо согласовать с директором, ты ведь другую работу ведешь.
        - Очхор!
        И она убежала.
        Молчанов задумался и не заметил, как возвратилась Нонна.
        - Пляши! Львов разрешил мне работать с тобой даже вечером.
        - Разрешил? Зачем?
        - Чтобы тебя развлекать. Чтобы ты не засыпал. Чтобы тебе было приятно!
        Николай схватился за телефонную трубку, но девушка прямо перед его глазами развернула зеленую книжицу, ночной пропуск точь-в-точь, как у него.
        - Вот так, товарищ научный руководитель. Прошу дать мне задание. К вашим экспериментам я допущена.
        “Ну и девчонка! Вот настырная! Представляю, как она насела на беднягу Львова”.
        - Сейчас никаких заданий. Рабочий день кончился. А завтра…
        - Нет. Я решила начать с сегодняшнего дня. Так сказать, втягиваться постепенно.
        Он пожал плечами.
        - Тогда заканчивай свой логарифмический усилитель.
        - А ты?
        - Господи! Я пойду в фотолабораторию. Испытаю новые эмульсии.
        - Очхор!
        Из фотолаборатории он вышел в десятом часу вечера, когда за окнами было совсем темно. Как он и думал, Нонна сидела за своей схемой и, уткнув нос в пуховый платок, дремала. Николай подошел к шкафу и начал потихоньку одеваться. Нонна вздрогнула и подняла голову.
        - Коль, ты куда?
        - Пойду, пройдусь. Подышу свежим воздухом…
        - Можно мне с тобой?
        - Знаешь, дорогая, сиди. Я хочу побродить один…
        - А-а-а, - сказала она. - Только не задерживайся, а то мне одной страшно!
        Николай резко хлопнул дверью.
        В лицо ударил холодный ветер. Он бросил в лицо сухую пыль вперемешку с мелким снегом.
        Асфальтовая дорожка обрывалась сразу за волейбольным полем, и дальше тянулась тропинка, едва заметная среди кустарников. Она была засыпана снегом, и на нее падал свет сильных фонарей, установленных на крыше.
        Сухие ветки кустов раскачивались на ветру и терлись друг о друга, где-то о лист бумаги ударяли песчинки.
        Тишина, беспокойная, ветреная тишина…
        Он прошел мимо водокачки и дальше вдоль ограды туда, где стояли складские помещения. Ограда была из колючей проволоки, и прямо за ней темнел глубокий овраг.
        Здесь тоже было тихо, но в шорохе веток и в шелесте ветра Николай уловил еще какой-то звук. Да, он вспомнил, что на - дне оврага протекал небольшой ручеек.
        Он двинулся дальше, к кирпичным продолговатым сараям и вдруг замер. До его слуха донеслось еле слышное: “Там-там-там… там… там…”
        Он перестал дышать, повернулся и прислушался. “Там, там… там…”
        Быстрыми, пружинистыми шагами он пошел обратно. С каждой секундой знакомые ему звуки становились все громче и громче. Они были очень тихие, но его слух, настроенный на эти звуки, усиливал их, и они, казалось, звучали на весь мир: “Там, там… там, там…”
        Сомнений не было, стук доносился со дна оврага! Он тихонько перелез между колючими проволоками, подошел к краю. “Там, там… там, там, там…”
        Ничего не видно. Серые склоны оврага скрывались за плотной стеной кустарника, и внизу была густая мгла. Спускаться вниз? Нет, нельзя. Дрогнет ветка, сорвется случайный камень, и все погибло…
        “Не нужно торопиться, не нужно торопиться”, - говорил он сам себе.
        А если это последняя передача? Если случай больше не представится, и он уйдет? Безнаказанно, неизвестный, непойманный?
        Николай лихорадочно соображал, что ему делать, а стук металла о металл продолжался…
        Как он туда спускается? И обо что он стучит?.. Ах, да, там водосточная труба…
        Вдруг все прекратилось. Молчанов долго вслушивался, и до его ушей доносился лишь шорох ветвей и шипение песка…
        Он сделал шаг к краю оврага и замер. Вскоре он услышал, как затрещали ветки и как кто-то шумно и грузно поднимался наверх, прямо к нему. Тот, кто поднимался, вовсе не заботился, чтобы делать это незаметно. Наоборот, он шел напролом, и вдобавок распевал вполголоса старинную русскую песню.
        Николай оторопел. Это было за пределами его понимания. Он стоял и не мог сдвинуться с места, и только когда незнакомая темная фигура с ведром в руках, кряхтя и тяжело дыша, вынырнула из?за кустарников, он быстро выхватил из кармана электрический фонарь и направил острый луч света в лицо незнакомцу.
        А дальше он смутно помнит, что было. Перед его глазами вспыхнул огромный огненный шар, могучее кроваво-красное пламя, которое почти с материальной силой ударило его в лицо, ослепило, обожгло. Послышались проклятия, затем грузное падение вниз, треск ломающихся веток и шумный всплеск воды…
        Когда он очнулся, то услышал возле себя много голосов, среди них знакомые. Он силился увидеть, что происходит, и не мог. Ему показалось, что ему все снится, он попытался перевернуться на бок, чтобы отделаться от кошмара, и в это время кто-то коснулся его лица и сказал:
        - Николка, осторожно…
        Это был голос Нонны.
        - Нонна, почему темно? Зажги свет… Я ничего не понимаю…
        - Свет горит, Коля… - медленно произнесла девушка. - Доктор, что с ним?
        Он почувствовал, что над ним кто-то склонился.
        - Вы меня видите? - спросил незнакомый женский голос.
        - Нет, - прошептал он. - Не вижу… Разве я…
        - Завяжите ему глаза. Немедленно, - приказала женщина.
        Ему подняли голову, и заботливые руки наложили ему на глаза повязку.
        - До утра пусть останется здесь, - сказал доктор. - Сейчас везти его не следует. Вы будете дежурить?
        - Да, - ответила Нонна.
        - Хорошо, оставайтесь. У него ничего особенного. Нервный шок. Спокойной ночи…
        Когда дверь захлопнулась, Николай приподнялся на локте и спросил:
        - Кто здесь?
        - Я, - ответила Нонна.
        - Ты можешь мне объяснить, что произошло?
        - После, после. Главное, он далеко не ушел.
        - Кто?
        - Тот, кого ты хотел опознать. Он тебя ослепил, бесшумно и верно ослепил.
        - Ослепил?
        - Да. Лазер, хороший карманный рубиновый лазер…
        - Значит, я…
        - Боже, какие вы, мужчины, неосторожные! Если бы я знала… Я бы никогда не позволила тебе выйти одному.
        Она положила свою руку ему на лоб.
        - Неужели я…
        - Ни о чем не думай, прошу тебя. Постарайся уснуть. Так тебе приятно?
        Он почувствовал, как ее теплая щека прижалась к его щеке.
        - У тебя щека влажная. Ты плачешь? Нонна, почему ты плачешь?
        - Молчи, глупенький. Молчи…
        4
        Он лежал тихо-тихо. На его бледном лице не шевелился ни один мускул, пухлая белоснежная повязка закрывала глаза. Чтобы его не потревожить, Нонна сняла туфли и ходила по комнате в одних чулках. На полке с книгами тикали часы, на кухне шипел газ. Она теперь знала, что Николай очень любит кофе.
        Спит он или не спит? Одна рука под головой, вторая вытянута вдоль одеяла.
        Она села совсем рядом и стала рассматривать его лицо. В который раз… Вчера вечером она дала ему в руку электрическую бритву и с чисто женским удивлением наблюдала, как его почерневшее лицо начало светлеть. Сейчас в полумраке раннего утра его щеки опять потемнели…
        Вот он шевельнул рукой. Может быть, он не спит, а о чем-то думает? Трудно отличить человека спящего от погруженного в глубокие мысли. А если он думает, то о чем?
        Доктор Лаврентьев сказал, что у него ожог сетчатки.
        Страшно или нет?
        - Кто знает. Раньше в практике глазных болезней такое встречалось очень редко. Современная цивилизация постоянно ставит перед медициной все новые и новые проблемы. Лучевая болезнь, химические токсикозы, множество новых заболеваний легких. И теперь вот это. Наверное, врачам-окулистам в связи с изобретением лазеров придется серьезно заняться проблемой восстановления сетчатки, разрушенной светом…
        Уходя, доктор Лаврентьев остановился в прихожей.
        - Методы разрушения человеческого организма разрабатываются быстрее, чем методы его восстановления. В будущем человеческом обществе такого быть не должно.
        То, что сказал Лаврентьев, звучало не очень утешительно. Сам Николай не задал ни одного вопроса. Как будто его судьба его не интересовала. Или он заранее с ней примирился. Он нехотя приподнимался, с глаз снимали повязку, и он покорно открывал глаза.
        “Так видите?” - “Нет”. - “А так? А если нажать?” - “Да нет же!”
        В этом “Да нет же!” прозвучали горечь, раздражение и досада одновременно.
        Когда доктор ушел, он взял Нонну за руку и тихонько ее пожал.
        - Мой отец, - сказал он, - во время второй мировой войны был офицером связи и был прикомандирован к американской армии. Как-то на фронте в Италии он повстречался с солдатами, которые несли на носилках своего раненого товарища. У того в зубах была сигарета, и когда он вздыхал, то дым выходил наружу из правого легкого, развороченного миной. Впереди шел батальонный священник и бормотал молитву. Когда они остановились, раненый солдат выплюнул сигарету и сказал: “Отец! Не молись за меня. Молись за тех, кто еще живой…”
        Помолчав, Николай добавил:
        - Храбрый был солдат. Мудрый…
        Неужели Николай сейчас думает об этом? Или спит?
        Вдруг он шевельнулся и приподнял голову. Нонна быстро подошла к нему.
        - Что тебе, милый?..
        - Ты еще здесь?
        - Да. Что тебе нужно?
        - Ничего… Я просто вспомнил…
        - Разве ты не спал?
        - Не знаю. Может быть, и спал.
        Она взяла руку Николая и нагнулась над ним так, что их щеки соприкоснулись.
        - Ты хотел мне что-то сказать. Что ты вспомнил?
        - Да… Понимаешь, когда мы начали работать над “Рассветом”, я долго думал над задачей, мне уже тогда показалось, что мы ее неправильно сформулировали…
        - То есть?..
        - Все, в том числе и я, понимали задачу так: нужно наладить производство антивещества.
        - Верно.
        - Нет, неверно. Очень даже неверно.
        Николай сел, облокотившись о спинку кровати.
        - Дело в том, что создание антивещества не имеет никакого отношения к энергетике. Мы никогда таким способом не получим никакого выигрыша в энергии. Наоборот… Затратив в космотронах какое-то количество энергии, мы получим количество антиматерии значительно меньше эйнштейновского эквивалента. КПД производства ничтожное…
        - Ты все время об этом думал?
        - А о чем же я должен думать?
        Нонна склонилась над ним совсем низко, а потом тихонько положила голову ему на колени. Он нисколько не удивился, и его тонкие пальцы заскользили по ее золотистым волосам…
        - Короче говоря, мы не создавали энергию. Мы просто ее консервировали в форме антижелеза…
        - Да…
        Николай смущенно засмеялся…
        - Может быть, это идиотская идея, но она пришла мне в голову сразу же после того, как он ударил меня по глазам световым лучом… Ты слушаешь?
        Она кивнула головой, спрятав лицо в одеяло.
        - Если речь идет о том, чтобы консервировать энергию, то зачем обязательно создавать антивещество? Почему не воспользоваться принципом квантового генератора?
        - Перестань, я прошу тебя, - прошептала Нонна. Но он ее не слушал.
        - Конечно, обычные лазеры для этого не годятся. В них можно упрятать лишь мизерное количество мощности. Кроме того, эта мощность не может долго храниться. Трудно зарядить рубиновый стержень, скажем, во Владивостоке и перевезти энергию в Москву. Один шальной квант света, и все вылетит наружу… Индукционное излучение… Но я думаю, задача разрешима… Скажем, если понизить температуру и спектр теплового излучения сдвинуть далеко в длинноволновую часть…
        - Боже мой! И ты все время об этом думал?
        - Нет, Нон, ты послушай! А какие существуют препятствия для создания лазеров, консервирующих энергию на ядерном уровне, а? Уверяю тебя, никаких! Я в связи с этим вспомнил эффект Мессбауэра… Честное слово, можно идти этим путем! Нужно только продумать… Гм, любопытно! Наши космотроны еще могут пригодиться…..
        Нонна подняла голову и в упор посмотрела в запрокинутое лицо Николая: на губах довольная улыбка, и кажется, на глазах нет никакой повязки, и он видит что-то чудесное, такое, чего никто не видел.
        Она больше не слышала, что он говорит. Она скорее чувствовала, чем понимала. Какой-то новый путь, новая лазейка в лабиринте науки, неожиданная тропинка, найденная такой дорогой ценой. Она смотрела на него счастливыми глазами и видела только губы и складки возле губ, и двигающийся подбородок, и решительные кивки головой, и смелые движения рук.
        Блестящая импровизация, прилив научного вдохновения, когда совершаются неожиданные открытия, делаются смелые шаги через барьеры и пропасти…
        Они боялись пошевелиться, он и она… Напряженно вслушивались в ставшую необычной тишину, и дышали очень тихо, чтобы ее не нарушить…
        - Хочешь кофе?
        - Да, милая…
        - Осторожно, он горячий.
        - Дай мне в руки, я справлюсь…
        - Нет, лучше открой рот… Вот так… Ты мне позволишь тебя поить и кормить?
        Он тихонько засмеялся и поцеловал ее в лоб.
        - Неужели ты думаешь, что я уйду на пенсию?
        - Конечно, нет!
        Она крепко прижалась к нему.
        - Я хотел тебе сказать…
        Она зажала ему рот рукой.
        - Ш-ш-ш! Ничего не говори! Если бы ты знал, какая я счастливая!
        - Но я…
        - Ни слова! Говори о квантовых генераторах, говори об эффекте Мессбауэра, говори о звездах, о Вселенной, об антижелезе. О чем угодно, только не об этом…
        Но он больше не говорил о ядерных лазерах. Перед ним внезапно встала совершенно новая, огромная проблема, о которой он раньше никогда не думал.
        КОНТРАТАКА
        1
        В аэропорту не было никаких формальностей. Паспорт с надписью “Электроконцерн Саккоро” обладал магическим действием.
        Их поджидал небольшой потрепанный автомобиль устаревшей модели, но с отличным мотором. Это Мюллер определил сразу, как только машина тронулась.
        Знакомые асфальтовые дороги с липами на обочинах. Дороги неширокие, но прямые, без ухабов и выбоин. За липами простирались пожелтевшие поля, из?за начавших терять листву высоких деревьев вырисовывались красные кирпичные постройки ферм, сараев и загонов для скота…
        Мюллер приоткрыл окно. В лицо пахнул прохладный осенний воздух, такой, которого он не знал уже много лет и который сейчас показался ему таким родным. Он думал, что привык к морю и пескам, к легкому запаху рыбы и гниющих водорослей. Но нет!
        Отсутствие времен года и неизменные картины тропиков больше напоминают собрания шедевров искусства в музее, которыми приятно любоваться, но с которыми тяжело жить всю жизнь…
        Многие годы, проведенные на островах, сделали его малоподвижным и вялым, пассивным и медлительным. Ему все чаще приходила в голову мысль, что из всех самых мучительных и тяжких испытаний, выпавших на его долю, “свободная” жизнь в чужих краях была самым страшным испытанием.
        И вот сейчас, когда прохладный осенний ветер трепал его седеющие волосы, щекотал ноздри и гладил по щекам, он ожил! Он поежился от приятного, сладостного прилива энергии и воли, от того, что сейчас может произойти что-то неизвестное и неожиданное, когда нужно быстро принимать решение и быть готовым к отчаянной схватке…
        Вот они, знакомые добротные поселки, дома из традиционного красного кирпича, улицы, крепкие каменные ограды, сложенные из гранитных глыб.
        Еще тогда, перед войной, он жил в одном из таких поселков вместе с доктором Роберто. До организации Отдельной лаборатории было еще далеко, и они часами бродили по таким улицам и по асфальтовым дорогам, соединявшим одинокие кирпичные острова.
        Роберто говорил:
        - Да, человек - общественное животное. Но как далеко простирается его врожденный коллективизм? Не кажется ли вам, мой юный коллега, что социальные инстинкты людей действуют лишь до той поры, пока отдельному индивидууму нужна помощь коллектива? Как только он получает от общества все, что необходимо для обособленной жизни, он от него бежит?
        Был дождливый день, на улицах городка было безлюдно и казалось, будто старинные коттеджи съежились от порывов осеннего ветра. Они чем-то напоминали дремлющих злых собак, уткнувших носы в теплоту своей рыжей шерсти. Сам вид этих фундаментальных, построенных на века кирпичных домов как бы подтверждал рассуждения Роберто. Но для Мюллера это был не аргумент.
        - Все дело в энергии, - продолжал Роберто. - Хлеб, шерстяные костюмы и полупроводниковые приемники можно делать из земли и воздуха. Была бы энергия. Я предвижу такое время, когда энергию мощной электростанции можно будет носить в кармане. И, конечно, естественным направлением научного творчества будет разработка методов создания миниатюрной цивилизации вот для такой кирпичной крепости.
        - Если вы так говорите, то я смею утверждать, что вы понимаете современную цивилизацию просто как сумму хороших и удобных предметов. Вы ее сводите к хлебу, костюмам, теплу и свету, автомобилю и коттеджу на берегу моря.
        - Не я так понимаю цивилизацию, а они.
        - А почему вы думаете, что когда наступит время карманной энергетики, люди будут такими, как они, а не как вы?
        - Потому что их больше!
        Мюллер рассмеялся:
        - Мой дорогой учитель! Всего десять тысяч лет тому назад земля в основном была заселена дикарями…
        Роберто нахмурился и посмотрел на Мюллера исподлобья.
        - Когда я был помоложе, я читал книжки одного большого ученого… Умные сочинения. Математически отточенная логика. Он тоже рассматривал общество в историческом плане… Но я слишком стар, чтобы ждать тысячу лет… Меня волнует прежде всего то, что будет через год, два, пять.
        Через год после этого разговора началась вторая мировая война…
        Вон ее медленно затягивающиеся раны…
        Деревьев на обочине было мало, и там, где они росли, виднелись мелкие выемки, прикрытые желтыми стеблями повалившегося бурьяна. В открытом поле торчал кусок красной кирпичной стены, тоже поросший травой, а возле нее несколько бетонных надолб, и за ними почти сравнявшаяся с поверхностью земли зигзагообразная полоса.
        - Знакомо? - вкрадчиво спросил Сулло. Мысли Мюллера прервались, и он сразу почувствовал себя не на родине, а на поле боя, на фронте!
        - О, да, конечно! Родные места!
        - Родные?
        Сулло пожевал жвачку.
        - Вы знаете, какой поселок мы сейчас проехали?
        - Конечно, - ответил Мюллер. - Кессель.
        - А какой будет следующий?
        - Карлсдорф…
        За длинным деревянным столом сидело трое. Перед ними были какие-то бумаги и географическая карта. Выражение их лиц было безразличным и усталым. Здесь было очень накурено. При появлении гостей они не встали и не поздоровались. Только один из них, высокий и черноволосый, отодвинулся в сторону от того места, где стояли два пустых стула. Казалось, будто Мюллер и Сулло только на минуту вышли, и сейчас вернулись обратно, чтобы продолжить совещание. Мюллер подумал: “Величайшее чудо - современная связь. Это сборище подготовлено и четко функционирует, хотя его участники разделены десятками тысяч километров!”
        - Все готово? - спросил Сулло.
        - Да, - ответил черноволосый.
        - Кто пойдет с нами?
        - Скарт. Он знает это место.
        Широкоплечий моложавый парень Скарт нехотя поднял голову.
        - Мне все ясно. Пусть профессор отдыхает. Они привыкли ночью спать, - добавил он иронически. - А сегодня режим придется нарушить…
        - Пошли, - скомандовал Сулло.
        Мюллер понял, что ни в какие детали предстоящей операции его посвящать не будут. Он - вещь, которую повезут, понесут, если будет нужно - уничтожат…
        “Действительно, нужно отдохнуть. И выспаться”.
        Он начал раздеваться, как вдруг дверь распахнулась и в нее буквально влетел запыхавшийся Сулло.
        - Первый цилиндр уже распотрошили там. Скажите, ваше второе хранилище там, на том берегу, тоже набито никому не нужной чепухой?
        Мюллер оторопел.
        - А почему?.. Думаю, что нет…
        - Смотрите!..
        Сулло вышел. По телу у Мюллера разлился холодок. Он, волнуясь, соображал, к чему эти вопросы? Почему так внезапно?
        Он с тоской посмотрел на старинный коричневый шкаф в углу, где наверху стоял пыльный бюст Гете. Поэт хитро улыбался и спрашивал:
        Не я ль тебя надолго исцелил
        От тягостной хандры воображенья?
        Мюллер улыбнулся в ответ и быстро уснул.
        2
        План Скарта поражал своей наглостью. Место для перехода границы было выбрано нарочно самое открытое и неудобное. Плоские, лишенные растительности берега, широкая река, на противоположном берегу - новый ярко освещенный городок Зеллингер. Был воскресный вечер, и с той стороны доносилась музыка.
        Скарт сел за весла и начал грести. Руль держал Сулло.
        Скарт греб сильно и уверенно, как будто совершал вечернюю лодочную прогулку. С каждым взмахом весел нос лодки высоко подпрыгивал.
        - Вы не забыли, что нужно говорить? - шепотом спросил Скарт. - Мы иностранные туристы. Наняли лодку в Зондерштадте и решили посмотреть восточный берег. Граница? А мы не знали. Неужели не разрешается? Удивительно! В таком случае просим дать нам возможность вернуться. Вот и весь разговор. Но я думаю, что он не состоится.
        Скарт снова налег на весла.
        Лодка достигла средины реки и теперь шла вдоль берега. Там был городской парк. Электрические фонари стояли прямо на набережной, и свет беспокойно плескался в холодной воде. Мюллер хорошо видел набережную, деревянные боны и большой лодочный причал.
        - Просто, как чайник, - хихикнул Скарт, когда нос лодки коснулся причала. Но где же Симка?
        Они стали подниматься по пологой лестнице вверх. Вдруг погас свет. Потухли все фонари, электричество погасло и в окнах домов. Скарт усмехнулся.
        - Все идет, как по нотам. Пошли скорее.
        Они прошли мимо ресторана. Звучала танцевальная музыка, из темных окон доносились громкие голоса и смех.
        - Странно, Симка нас не встречает. Ага, вот кто?то…
        Они пошли медленнее. Сулло шел за Мюллером почти вплотную, иногда твердый и острый предмет, спрятанный в кармане пиджака, задевал Мюллера за бок…
        - Нет, это не Симка, - прошептал Скарт.
        Высокий широкоплечий силуэт посреди дороги. Лица не было видно, только огонек сигаретки краснеет в темноте.
        - Откуда дует ветер? - спросил густой, хриплый бас.
        Трое остановились как вкопанные.
        - Откуда дует ветер? - повторил бас.
        - Ветер дует с запада, - произнес Скарт. - Где Симка?
        - Печет пироги. Он на месте. Возвращаться будем другим путем.
        Скарт кивнул головой. Они вышли из парка и прямо на мостовой увидели большой грузовик с фургоном. Скарт остановился.
        - Почему грузовик?
        - “Опель” там… На нем вы поедете на север. Здесь нельзя…
        - Не нравится мне это… - сказал Сулло.
        - Как хотите, - сказал бас. - Можете возвращаться, пока темно. Свет зажгут через десять минут.
        - Хорошо, поехали, - решительно сказал Скарт. - Как твое имя?
        - Вилли.
        - Вот что, Вилли, ты сядешь в фургон с этим господином, - он тронул Сулло за руку, - а я и этот господин поедем в кабине шофера.
        Мюллер слушал все это с видимым безучастием. Он силился представить себе дальнейшие события.
        Мюллер сидел между шофером и Скартом. Тот приоткрыл окно и положил локоть на подоконник. Когда грузовик поехал по асфальтовым улицам города, Скарт замурлыкал песенку.
        Городок кончился, машина пересекла небольшое поле и углубилась в рощу. Здесь дорога была неасфальтированная, заброшенная, заросшая бурьяном.
        Внезапно машина резко затормозила и остановилась. Рука Скарта молниеносно оказалась в кармане.
        - В чем дело? - спросил он.
        - Куда теперь? Здесь развилка.
        - Ваша очередь командовать, профессор.
        - Налево, поближе к реке.
        Они ехали очень медленно, и Мюллер слышал, как низкие ветки деревьев царапали о брезентовый фургон.
        - У вас отличная память, профессор, - сказал Скарт и закурил. - Сколько лет прошло с тех пор?
        - Два десятка с лишним…
        Скарт присвистнул.
        - И после этого вы еще помните дорогу?
        - Еще бы. Здесь было бомбоубежище. Осторожно, шофер, сейчас будет ров…
        Действительно, машина наклонилась и начала медленно спускаться.
        - Отличная память. Просто позавидуешь! - восхищался Скарт. - И вы помните даже дерево?..
        Мюллер слегка пожал плечами.
        - Нужно подъехать к тому месту, где была лаборатория. А там я сориентируюсь, - сказал он.
        - И все же вы молодчина, профессор, - продолжал восхищаться Скарт. - Я думал, что вы этакий пугливый и слабонервный интеллигент… С такими всегда много возни. Как с худой бочкой, из которой течет масло…
        Мюллер ничего не ответил.
        Лес сразу кончился, и впереди, совсем близко, заблестели огни в окнах многоэтажных зданий. А совсем рядом, за поляной, виднелась черная полоса асфальтовой дороги. Она спускалась вниз, к реке. Это была та самая дорога. Перед глазами Мюллера вспыхнула страшная картина: пылающие деревья, два огромных бомбардировщика и обессиленный доктор Роберто на обочине…
        - Это было здесь, - сказал он хриплым голосом. - Выйдем…
        Они вышли. Мюллер медленно побрел по опушке, по сырой увядшей траве, всматриваясь в сырую землю… Он никогда не предполагал, что за это время здесь вырастет новый город с большими домами, полными света и жизни. Город начинался совсем рядом, сразу за асфальтовой дорогой. Вот она, неистребимая жизнь!
        За ним гуськом шли Скарт, Сулло, а в самом конце громадный, широкоплечий Вилли. Мюллер отлично понимал, что сейчас всякое неверное движение, любой подозрительный шаг неумолимо и неизбежно станет для него последним. Его провожатые не скрывали от него своей решимости покончить с ним, если только появится хоть тень подозрения. Это были прекрасно обученные профессиональные убийцы, для которых смерть давным-давно стала привычным ремеслом и источником существования.
        Он остановился и с тоской посмотрел на светящиеся окна высоких современных домов. За этими окнами жили люди, мужчины и женщины. В своих квартирах, вместе со своими детьми, они были там и не подозревали, что совсем рядом с ними и во имя их жизни один человек, далекий, незнакомый, сейчас, сию минуту, делает осторожные шаги по краю пропасти. И даже если его уничтожат и завтра найдут его труп, то и тогда никто из них не узнает, кто он и почему здесь оказался.
        - Итак? - услышал он за своей спиной.
        “Неужели я ошибся, и мои соотечественники стали такими беспечными, что не заметили нас?” - подумал Мюллер.
        - Здесь должна быть тропинка в лес, - сказал он глухо. Сердце сильно стучало.
        Сулло зашагал рядом с Мюллером. Было слышно, как он чавкает, жуя свою вечную жвачку. Мюллеру стало жутко.
        - Еще далеко? - спросил Скарт.
        - Нет. Шагов сто.
        Они услышали, как по асфальту зашуршали колеса автомашины и как она плавно остановилась.
        - Ага, Симка. Я знаю его “Опель”. Пошли быстрее.
        Тропинка совсем заросла, и Мюллер раздвигал ветки руками. Они были мокрые, холодные и колючие.
        - Тише, - пригрозил Скарт. - Ломаете сучья, как бегемот.
        Они вышли на небольшую полянку.
        - Так, теперь сюда. Пятьдесят шагов на восток.
        Мюллер тяжело дышал, хотя они прошли всего несколько десятков метров. Тишина была зловещей и безмолвной. Иногда сверху на лицо ему падали тяжелые капли.
        - Пятьдесят шагов прошли, - прошептал Скарт.
        Мюллер остановился. Кромешная сырая тьма и тревожное безмолвие.
        Один среди хищников…
        - Ага, вот, - сказал он наобум, показывая на высокое дерево.
        - Это не ель, это липа, - заметил Сулло.
        - Черт возьми, действительно. Должна быть ель.
        В темноте его взор блуждал, чтобы найти хоть какую?нибудь ель…
        - А не та? - услышал он голос Вилли.
        Среди кустарников возвышалось развесистое дерево.
        - Да! - почему-то обрадовался Мюллер.
        “В моем распоряжении еще десять шагов…”
        По боку царапнуло что-то острое. Все понятно, господин Скарт…
        - Копайте здесь, - прошептал Мюллер, задыхаясь.
        - Нет, копайте вы. Так сподручнее, - сказал Скарт.
        Сулло стал перед ним, Скарт сзади, Вилли слева…
        Лопата вонзилась в тугой дерн.
        - Быстрее. Машинам нельзя здесь торчать, долго. Ш-ш…
        Все замерли. Среди веток послышалось легкое шуршание.
        - Ветер. Копайте быстрее.
        Глаза привыкли к темноте, и Мюллер отчетливо видел, что Сулло стоял с пистолетом в руке, а Скарт держал длинный нож. “Неужели конец!..”
        Лопата вдруг уперлась в толстый корень. Он постучал по нему. Подошел Вилли и небольшим топориком одним махом перерубил его.
        - За такое время ваш клад не мог зарасти, - прохрипел Скарт. - Что-то мне не верится, что здесь что?нибудь есть…
        - Точно здесь…
        Мюллер сжал зубы и начал яростно выбрасывать из ямы щепки.
        - Тише. Не сопите так…
        И вдруг! Перед самым лицом раздался выстрел, и он увидел пистолет в руках Сулло, вывернутый чьей-то рукой вверх. Мюллер невольно прикрыл рукой глаза. Сзади кто?то, наверное, Скарт, икнул, затем глухой удар, и он икнул еще раз и тяжело повалился.
        - Вилли, осторожно. Их нужно взять живыми, - услышал Мюллер громкий голос.
        3
        Жизнь на острове Лас Пальмас замерла. Под предлогом рождественских праздников Саккоро предложил всем жителям не только Лас Пальмас, но и Куэлло и Сардонео отправиться далеко на юг, на Пуэрто Рондо - небольшой райский остров с буйной девственной растительностью, золотистыми берегами и теплыми лагунами.
        Френк поднялся очень рано и отправился к морю. На острове не было ни одного человека. Даже часового у причала не оказалось.
        После купания он отправился на восточный берег острова, где за высокой стеной находилось футбольное поле. Сюда доставят ампулу с антижелезом и взорвут ее в присутствии Саккоро.
        Не доходя до огороженной площадки, Френк решительно махнул рукой и повернул обратно.
        У входа в бетонированный бункер он увидел первого человека. Молодой парень в форме “войск Саккоро” охранял вход. При виде Френка он улыбнулся, козырнул и отошел в сторону, чтобы пропустить его. На мгновенье Френк задумался, глядя на часового.
        Центральная лаборатория была упрятана глубоко в бетонированном подвале. Рядом с ней находилось хранилище антижелеза. В магнитных ловушках накопилось около сорока граммов этого страшного металла. Шарообразные комки, рожденные из хаоса сталкивающихся нуклонов, совершали стремительные колебания в цилиндрических бутылках из кварца. Они были безопасны до той поры, пока к электромагнитам подводился электрический ток. Сложная система блокировки обеспечивала непрерывную подачу электроэнергии в хранилище, и все было устроено так, что при любой мыслимой аварии электромагниты продолжали работать. Для безопасности было смонтировано несколько каскадов аккумуляторных станций, которые в случае необходимости включались мгновенно.
        Прежде всего нужно было отсоединить эти аварийные аккумуляторные станции…
        Френк открыл тяжелую металлическую дверь и с изумлением застыл на пороге. Лаборатория была залита светом, а у входа в аккумуляторную сидел… Онто Саккоро. При виде Френка он вскочил на ноги и отложил журнал.
        Несколько секунд они молча разглядывали друг друга.
        - Вот уж не ожидал! - воскликнул Френк. - Почему здесь в такую рань?
        Онто замялся. Затем кивнул на железную дверь, за которой находились магнитные ловушки, сказал:
        - Пришел помочь тебе приготовиться… Ведь сегодня у тебя нет помощников.
        - Понятно.
        Френк лихорадочно думал, что делать. Кабель от аккумуляторных станций проходил в бетонной стене, и доступ к нему был замурован. Лишь в одном месте, известном только Френку, стенка была тонкой, всего в несколько сантиметров. Ее нужно было продолбить. Присутствие младшего Саккоро сильно усложняло дело…
        Френк подошел к большому титановому прессу и включил рубильник. Он нажал кнопку, и многотонная махина бесшумно опустилась на стальную плиту.
        - Это для чего? - спросил Онто.
        “Я должен на него разозлиться. Иначе ничего не выйдет…”
        - Подай мне вон тот осциллограф.
        Онто поднес металлический ящик и поставил его на стол рядом с прессом. Он раскручивал кабель и искоса наблюдал за Френком, а тот еще несколько раз нажал кнопку, как бы желая убедиться, что пресс работает безотказно.
        Как избавиться от молодого Саккоро? И тут он вспомнил Лиз! Ага, теперь, кажется, он сможет разозлиться!
        Он остановился и спросил:
        - Ну, как твоя семейная жизнь?
        Онто пожал плечами.
        - Сегодня я не затевал бы этого разговора.
        - И все же?
        - Ты знаешь, игра была честной…
        Действительно, игра была честной. Френк про себя отметил, что он не питает к этому парню никакой злости.
        Онто и Лиз, Лиз и Онто! Ведь это такая ерунда по сравнению с тем, что он задумал… И все же ему нужно разозлиться.
        - Подай мне вон тот рулон бумаги. На нем схема.
        - Знаешь, не читай им лекции. Они тупы и все равно ничего не поймут, - посоветовал Онто.
        Френка тронула его прямота. Как от него избавиться, если он не питает к нему никакой неприязни?
        - Лиз - хорошая женщина, - сказал Френк, вешая схему на доску.
        Он очень хотел разозлиться на Онто из?за Лиз, но у него ничего не получалось.
        Время подползало к девяти утра. Через час сюда начнут съезжаться…
        - Признайся, ты ее у меня отбил, - сказал Френк не очень уверенно.
        - Нет. Она сама пришла ко мне. Я ей как-то намекнул, что если ты от нее откажешься, она может прийти ко мне. Так оно и случилось…
        - Все готово. Можно отдохнуть.
        Они сели напротив друг друга. Френк заметил в глазах Онто едва уловимую тревогу. В бетонном бункере было тихо, как в склепе. Сюда едва доносился шум трансформаторов из хранилища.
        - Страшно? - спросил Френк.
        - Почему ты спрашиваешь?
        - Вот мы сидим с тобой рядом, а там, за стенкой, сорок граммов мгновенной смерти.
        Онто вытащил сигаретку и закурил.
        - Ты очень изменился, Френк, за последние дни. Постарел, - сказал он, выпуская густые клубы дыма.
        - Когда каждый день находишься рядом с этим, постареешь… Где сейчас Лиз?
        - Что она тебе далась? Уехала со всеми на Рондо.
        Френк снова подошел к прессу. Опять то же бесшумное, мгновенное движение многотонной титановой болванки вверх и вниз.
        Что делать, что делать?
        - Тебя что-то беспокоит? - сказал Онто. Голос у него был глухой и тревожный.
        - А тебя?
        Онто замялся. Его глаза беспокойно забегали вдоль стен лаборатории.
        Руки его лихорадочно шарили по карманам в поисках зажигалки. Сигарета потухла. Наконец ему удалось найти зажигалку, он раскурил сигарету и глубоко затянулся. Затем его как прорвало:
        - Я не хочу умирать! Ты понимаешь? Я боюсь. Я не знаю, как это случится, но я уверен, что ты задумал именно это. Молчи и не говори ни слова. Когда ты прогнал Лиз, мне стало все ясно. Я хотел тебя убить. Да. Однажды ночью я шел за тобой по пятам. Но я не был уверен. Я не хочу умирать, Френк. Я знаю, что мой старик страшный человек. И ты знаешь это. Я из другого теста, другое поколение. Я не знаю, каким я буду в его возрасте. Но сейчас я не хочу, понимаешь, не хочу!
        Голос у него дрожал, глаза блуждали, его трясло.
        - Что я могу сейчас сделать? Ты знаешь, почему я пришел сюда так рано? Я хотел убить тебя. Да, смотри, - он вытащил из кармана маленький никелированный браунинг. - На, возьми… Я не могу им воспользоваться… Я просто не уверен, прав ли я. А если не прав? Или, вернее, может быть, ты прав и твое решение единственно верное. Убивать тебя бесполезно, потому что этим ничего не остановишь. Слишком далеко все зашло. А эти твои бутылки с проклятым веществом… Господи, что будет! Неужели ты сегодня…
        Его глаза стали совершенно безумными, и рука медленно потянулась к браунингу.
        Френк опередил его.
        - Скажи, ты действительно задумал это? Скажи только правду! Умоляю тебя. Ты ведь нарочно потребовал, чтобы все уехали на Рондо! Все, кроме самых главных. Ты хорошо знаешь, что было бы, если бы ты отдал проклятое вещество им? Они уже наняли трех летчиков. Огромные, бесшабашные парни. Смертники. Пьют и гуляют на Овори. Они готовы к вылету… Скажи, что мне делать, что. делать? Пусть я трус и ты презираешь меня, но я не хочу испаряться с вами вместе! Понимаешь, не хочу! Френк, скажи, что мне делать?..
        Френк встал. Онто был бледен и весь трясся. Боже, какой жалкий он был сейчас.
        - Убирайся отсюда, - наконец, прошептал Френк. - Убирайся немедленно!
        Онто попятился к выходной двери.
        - Стой! - крикнул Френк. - Я провожу тебя до причала. Я не очень-то верю, что у тебя хватит решимости даже убежать.
        Какое ослепительное солнце! Ни единого облачка на небе…
        - Ты поедешь с этим парнем, - сказал Френк, указывая на часового.
        В ответ он услышал только лязг зубов. Онто сгорбился и торопливо зашагал к причалу.
        - Пошли, - сказал Френк часовому. - Ты проводишь господина Онто на остров Пуэрто Рондо.
        - Да, - бросил Онто. - Я успею, Френк, мы успеем?..
        - Если поторопитесь, успеете.
        Онто перескочил через борт лодки, за ним влез ничего не понимавший часовой. Френк отцепил лодку от причала. Застучал мотор. Онто взглянул на него вытаращенными невидящими глазами.
        - Прощай, Френк… О, будь ты проклят!..
        Его часы показывали половину десятого. Ждать оставалось тридцать минут.
        Он вернулся в бетонный бункер и принялся долбить стену рядом с железной дверью. Кабель в нише он перерезал ножом…
        После этого он открыл хранилище и подошел к кварцевой бутыли, заключенной в массивный железный кожух. Ловушка была тяжелой, и он едва дотащил ее до пресса. За ней волоклись провода в резиновой изоляции.
        Он положил ловушку с антижелезом так, чтобы ее ось уходила в океан… Он знал форму взрыва, и теперь мог побеспокоиться о том, чтобы никто не пострадал… Ни Лиз, ни другие…
        Теперь все. Распределительный щит с рубильниками стоял прямо у бетонной стены. Если выключить питание, электромагниты прекратят действовать, и дьявольский металл упадет на стенки сосуда. Если рубильник не выключать, то же самое получится при нажатии кнопки пресса. Круг замкнулся. Это произойдет в любом случае.
        Зазвонил телефон.
        Он неуверенно снял трубку.
        - Алло, алло! - услышал он знакомый женский голос. - Френка Долори!
        Боже, этого еще не хватало! Лиз!
        - Алло! - настойчиво требовала она. - Соедините меня немедленно с Долори!
        - Я соединила, - послышался бесстрастный голос телефонистки.
        - Френк, ты меня слышишь?
        - Да, - сказал он.
        - О, Френк! Как хорошо, что я с тобой связалась. Я немедленно выезжаю к тебе!
        - Что? Ты с ума сошла! Ни в коем случае!
        - Я выезжаю. Немедленно. Родштейн сказал…
        - Ни в коем случае! К тебе отправился Онто!
        - Не нужен мне Онто. Я теперь все понимаю. Я еду!
        - Я приказываю тебе оставаться на месте! - отчаянно закричал он. - Оставайся на месте!
        - Родштейн сказал… Я все равно еду!
        Он бросил трубку и вытер потный лоб.
        Он почувствовал весь ужас своего положения. До звонка он действовал, как бездумный автомат, включенный в смертоносную цепь неумолимых событий. Сейчас он в ужасе представил себе, что Лиз окажется рядом с ним. О, этот проклятый немец, Родштейн! Что он ей мог сказать? Что?
        Френк стал ходить по лаборатории из угла в угол. Скорее, скорее бы покончить со всем. Она приедет не раньше, чем через час. Если не воспользуется гидропланом. Лучше бы она поехала на катере! Лиз, Лиз, что ты, глупая, делаешь!
        Шаги за полуоткрытой дверью лаборатории заставили его насторожиться. Он встал возле пресса и загородил спиной ловушку. Ему показалось, что электрический свет потускнел. Наконец! Теперь он будет действовать быстро и решительно…
        Вошли Саккоро, Семвол, генерал Дортмунд и еще три не знакомых ему человека. У них были серьезные, напряженные лица. Первым к нему подошел Семвол и молча пожал руку. Остальные поклонились и расселись кто где. Френк обратил, внимание, что старый Саккоро был совсем крохотный, сморщенный старичок. Он, казалось, совсем высох. Только глаза его лихорадочно блестели…
        - Очень хорошо, что, наконец, свершилось, - сказал Семвол. Лицо у него подергивалось. - Начинайте, Долори, дорога каждая минута…
        - Нам не нужны подробные объяснения. Лучше покажите… - Саккоро показал костлявой рукой на трех молодых парней. - Покажите им, как нужно пользоваться.
        Френк крепко сжал зубы. Теперь от него уже ничего не скрывали. Хорошо, я вам сейчас покажу!
        - Вот, смотрите, - начал он, отойдя от пресса. - Здесь магнитное хранилище, и в нем сорок граммов вещества. Оно безопасно, пока хранилище питается электроэнергией. Стоит ее отключить, и тогда…
        - Как его можно погрузить на самолет? - торопливо спросил Саккоро.
        - Прежде всего, на самолете нужно установить источник питания. Несколько аккумуляторов. Хранилище с антижелезом необходимо также перевезти на аэродром, не отключая электропитания…
        В лабораторию, запыхавшись, влетел Родштейн.
        - Род! - воскликнул Френк. - Почему вы здесь?
        Родштейн, как бы не слыша его, подбежал к прессу. Он вытер потное лицо носовым платком, обвел собравшихся выпученными желтыми глазами.
        - Шикарное сборище, - пробормотал он. - Давно мечтал встретить всех вместе!
        Семвол вскочил на ноги. Он почуял что-то недоброе.
        - Стоп, господин бывший полковник, - крикнул Родштейн и деловито вытащил из кармана огромный маузер. - Я давно собирался с вами поговорить…
        Все в ужасе смотрели на толстого немца. Он злобно улыбался…
        Не сводя глаз с Саккоро, Семвола и летчиков, он обратился к Френку:
        - Из того, что вы задумали, ничего не выйдет. Идите на берег. Там вас ждет Лиз!
        - Род!
        - Идите на берег, говорю вам! Здесь вам делать больше нечего!
        Саккоро истерически закричал:
        - Вышвырните это гнусное чудовище! Чего вы стоите?
        - Одно движение и вы мертвецы.
        Родштейн поднял пистолет.
        - Френк, не будьте дураком и убирайтесь отсюда! - крикнул он.
        - Вы с ума сошли, - шептал Френк, которому начало казаться, что он сходит с ума.
        Родштейн начал отвратительно смеяться.
        - Я был бы последней скотиной, если бы разрешил этой сволочи завладеть…
        Он продолжал хохотать.
        - Вы не физик, а болван, Френк, - кричал Родштейн. - Давным-давно я поменял полюса на масс-спектрометре!
        - Вы?..
        - Да. Теперь убирайтесь поскорее. Лиз вас ждет.
        Френк попятился к двери.
        - Стойте!! - закричал Семвол. - Куда вы уходите?
        - Идите, идите, Френк. Я расправлюсь с ними сам!
        “Поменял полюса, поменял полюса…”
        Опять ослепительное солнце!
        Он выбежал из бункера и помчался туда, где на волнах колыхалась небольшая лодка. Лиз стояла в открытой кабине гидроплана и махала ему.
        - Поменял полюса! Род изменил полярность! - кричал ей Френк.
        - Скорее, скорее, - звала она.
        - Родштейн изменил полярность! У них нет никакого антижелеза, у них обыкновенное железо!
        - Я знаю! Скорее…
        ГОЛУБОЕ ЗАРЕВО
        1
        - Профессор Мюллер, мы очень вам благодарны за то, что вы согласились приехать сюда и помочь нам в одном важном деле, - Базанов прекрасно говорил по-немецки.
        Это вызвало у Мюллера едва уловимое удивление. Затем он нахмурил брови и задумался. Где-то он встречался с этим русским? Встречался ли?
        - Если я действительно вам помогу, буду очень рад…
        Базанов протянул Мюллеру сигареты и щелкнул зажигалкой. Пока тот прикуривал, полковник тоже внимательно смотрел ему в лицо. И вдруг…
        - Товарищ Петер? - спросил Базанов.
        Мюллер вздрогнул - узнал. Как давно это было!..
        …Первый год войны. Канун Нового года. Подмосковная деревушка, затерявшаяся среди дремучих, непроходимых лесов и глубоких снежных сугробов… Он особенно хорошо помнит эти ели и эти сугробы.
        Мюллер, радист-шифровальщик штаба одного из специальных подразделений танковой дивизии, вошел в избу, держа в руках радиограмму. В избе было накурено и едва коптила керосиновая лампа. За столом собрались высшие немецкие офицеры, чтобы отпраздновать Новый год. Возле каждого - стакан водки.
        Радиограмма говорила о потерях немецкой армии под Москвой. Страшные потери. До Нового года оставалось несколько минут, когда генерал прочел сводку. Он вытащил пистолет, встал, снова сел.
        - Вот что, обер-лейтенант, - обратился он к Мюллеру. - Наверное, вам, при вашей должности, еще не удалось убить ни одного русского. Там, в сарае, сидит один, их разведчик. Берите его и ровно в полночь расстреляйте. Бог войны требует жертвы.
        …Они шли по снегу. Русский - заложив руки за спину. Мюллер с пистолетом шагал за ним. Странно - этот русский поет! Вполголоса поет веселую песенку. Он босой, ноги его, наверное, давно окоченели. Мюллеру стало страшно от этой отрешенности, от этого бесстрашия человека, которого он должен расстрелять.
        - Не зацепитесь. Здесь в сугробах ветки деревьев, - предупредил русский.
        - Вот вам мои сапоги, бегите! - прошептал Мюллер.
        - А вы?
        - Скажу, что на меня напали партизаны. Возьмите и шинель.
        - Но…
        - Бегите, бегите…
        - Вы замечательный человек! Как ваше имя?
        - Петер.
        - Прощайте, товарищ Петер…
        Когда шорох ветвей утих, Мюллер несколько раз выстрелил вверх…
        Он тогда и не подозревал, что штурмфюрер СС Рейнмахер такой проницательный человек. Мюллера без труда уличили во лжи. Русский, оказывается, был важная птица.
        Мюллер узнал, что такое пытки. Так появилась на его груди кроваво-красная надпись. А после он бежал, доктор Роберто помог ему…
        - Думаю, там, на островах, вам приходилось нелегко, - говорил Базанов, глядя на Мюллера смеющимися глазами.
        - Самое неприятное, что все затянулось на десятки лет. Это было испытание на терпение, часто на бессилие. Ужасно, когда ничего не можешь сделать… В последние годы такое у меня было очень часто. Я видел, как они шли вперед, и не мог помешать. Я все ждал, что на острова прибудет какая?нибудь международная комиссия и начнет расследование. Но она не приезжала.
        Базанов нажал кнопку, вошел адъютант.
        - Пусть введут Грибенко.
        - Грибенко? - спросил Мюллера.
        - Вроде ничего особенного. Механик, специалист по сантехнике. Может оказаться, что вы его знаете.
        Дверь отворилась и появился невысокого роста человек в кожаной куртке. Он держал руки в карманах и нагловато осматривал Мюллера и Базанова.
        На минуту водворилось молчание. Глаза Мюллера сощурились, губы сжались, лицо сделалось жестким.
        Что-то знакомое, очень, очень знакомое… Какие-то тяжелые, болезненные ассоциации. Эти рыжеватые волосы, бледно-голубые глаза, широкие скулы. Но теперь на лице не было ни злобы, ни хитрости, а насмешливая наглость.
        - Хейнс, - прошептал Мюллер и поднялся. - Хейнс!
        - Чего изволили сказать, гражданин? - спросил Грибенко, - я на вашем языке не понимаю.
        - Ваша фамилия Хейнс, вы работали в Отдельной лаборатории. Мы виделись с вами последний раз в старом замке в Баварии, у некоего господина Семвола!
        Лицо Грибенко на мгновение напряглось, но, тут же приняло обычное выражение. Он недоуменно пожал плечами.
        “Тренировка отличная!” - подумал Базанов.
        - Куда вы делись после посещения Семвола? Вы совершенствовали вашу специальность? Вы были очень неквалифицированным шпионом. У Роберто мы знали, кто вы такой.
        - Ничего не понимаю, - виновато произнес Грибенко. - С немецким в школе у меня всегда было плохо… Не привили любовь.
        От глаз Базанова не ускользнуло, что Грибенко начал понемногу терять уверенность в себе.
        - Хватит с меня этих дурацких разговоров, - взревел Грибенко. - Вы еще ответите за то, что пытаетесь повлиять на мою психику! Тут ни один нормальный человек не выдержит… Если хотите, я тоже начну сейчас говорить что?нибудь такое, и тогда…
        Он застыл с открытым ртом и выпученными глазами. Сопровождаемый солдатом, в кабинет вошел Сулло. Как всегда, он жевал.
        Он держался очень свободно, этот Сулло: подошел по очереди ко всем и каждому посмотрел в глаза. Подходил он совсем близко, как будто был близоруким. Возле Грибенко он остановился и наклонил свое лицо вплотную к его лицу. Это был тот самый прием, которым он пользовался в лагере.
        - Я всегда считал вас мешком дерьма, а не разведчиком. Из?за вас, Хейнс, всем нам крышка…
        Отскочив к окну, Грибенко-Хейнс закричал во все горло:
        - Предали! Проклятые, предали! Все вы заодно с ними! Предали! Так погибайте же все до одного! Смерть, она у них, она у нас, она всюду!..
        Даже Сулло сплюнул и отвернулся.
        - Вот, кажется, и все, - сказал Базанов.
        2
        Два самолета летели совсем рядом. Казалось, несколько шагов по пушистому облачному полю, и можно перейти из одного самолета в другой. Их тени прыгали по облачным торосам, не отставая одна от другой. На высоте шести тысяч метров не было никаких признаков, что под облаками, над землей бушует пурга, что именно эти, с виду ласковые, невесомые сгустки пара несут в себе свирепый заряд зимней непогоды на месяцы вперед.
        Нонна задумчиво смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облачные горы, долины и овраги и изредка поглядывала на второй самолет. Его серебристый корпус сиял в солнечных лучах, а широкие крылья иногда грациозно покачивались, как бы выражая прекрасное самочувствие могучей машины, выполняющей в родной стихии полезный и приятный труд. Во втором самолете были профессоры Львов, Хлебников, Соколов, руководители лабораторий, секторов и групп института. Там был и профессор Котонаев, которого она, Нонна, ни за что не пригласила бы на эти испытания. Но, говорят, Валерий Антонович опять придумал что-то невероятное. Может быть, она его слишком сурово судит? Может быть, ее неприязнь к ученому, так же, как и неприязнь других сотрудников, вызвана не только свойствами его характера, но и тем, что случайно обнаружилось, что он не бог, а обыкновенный смертный?
        Люди не прощают, если их предают боги. Это с детства засевшее желание иметь сильного покровителя, желание самоустраниться от управления своей судьбой. На них полагаешься, им веришь, и вдруг обнаруживается, что они вовсе не всесильные, чего-то не могут, в чем-то заблуждаются…
        Нонна сидела рядом с дремлющим Николаем. Теперь она знала, когда он дремлет, а когда думает.
        Впереди корреспонденты газет и журналов. Сзади стучала пишущая машинка. Молоденькая девушка, студентка факультета журналистики, записывала свои впечатления, боясь пропустить даже самую незначительную мелочь. Ей так повезло, эта необычная командировка.
        Самолет дрогнул, и перед глазами Нонны вытянулось огромное серебристое крыло, которое закрыло второй самолет. Впереди зажглось красное панно: “Пристегните ремни! Не курить!”
        - Николай, посадка! - сказала Нонна.
        Он вздрогнул и выпрямился в кресле.
        - И натяни повязку. Я знаю, ты спишь и видишь, когда ее выбросишь. Доктор сказал, нужно походить еще недельку, а потом снимать по вечерам…
        Николай поморщился. Он осмотрелся вокруг одним глазом, но решительная рука Нонны опустила повязку.
        - Ждать, ждать… - ворчал Молчанов. - Идиотизм ехать на испытания с завязанными глазами. Все равно, что идти в столовую с зашитым ртом.
        - Николка, я буду рассказывать тебе все-все.
        - Пропускная способность слухового канала связи в сто раз меньше, чем зрительного.
        - Я буду говорить в сто раз быстрее, и мы компенсируем…
        На аэродроме к Молчанову подошел профессор Соколов.
        - Коля, есть любопытное дело, - сказал он, отводя его в сторону.
        - Какое?
        - Что бы там ни говорили про Котонаева, но он действительно гигант. Он нашел способ, как сделать, чтобы антивещество было стабильным!
        - Не может быть! - воскликнул Молчанов.
        - Да. Он изложил мне свои идеи в самолете. Мы кое?что с ним прикинули, получается здорово.
        - Значит, наши космотроны еще пригодятся?
        - Очень! После теоретических работ Любомирова по топологии квантованного пространства стало ясно, что аннигиляционные взаимодействия можно локализовать в пределах…
        Соколов сказал самое главное едва слышным шепотом.
        Молчанов широко улыбнулся и закивал головой.
        - Гениально!
        - Котонаев очень просит, чтобы вы работали у него.
        Николай остолбенел и хотел что-то возразить, но Соколов его предупредил.
        - Я сказал, что вы, конечно, согласитесь, тем более, что организация работы теперь будет совсем иная. Не будет строгого деления группы на теоретиков и экспериментаторов.
        - Да, но…
        - Я знал, Коля, что вы согласитесь. Я ему так - и скажу…
        Николай услышал быстрые удаляющиеся шаги Соколова.
        - Что он тебе говорил? - спросила Нонна.
        - Я и, конечно, ты, мы будем работать у Котонаева. Новое направление.
        Нонна помолчала, потом, как школьница, прошептала:
        - Ну и хитрюга этот наш старикан, просто ужас!
        3
        Нонна сидела рядом с Николаем в кабине водителя и непрерывно тараторила.
        - Николка, сейчас мы проезжаем по дну глубокого оврага. Справа и слева сопки, очень высокие, метров по сто.
        - Двести семьдесят, - поправил шофер.
        - Да, двести семьдесят. Здесь дорога поворачивает на север…
        - На восток, - вставил шофер.
        - На восток, Николка. Очень красиво. Снег висит на ветвях елей. Такие огромные белые шапки снега. Чудо здешней зимы…
        - Дрянь, а не чудо. Заваливает дорогу…
        - Говорят, Николка, дрянь, а не чудо. Впереди прогалина, сопки кончаются, видны деревянные бараки.
        - Не бараки, а блиндажи, - поправил шофер.
        - Это вроде землянок? - спросила Нонна.
        - Вроде.
        - Видны блиндажи вроде землянок. Подъезжаем ближе. К нашей колонне подходит толстый дядечка в валенках…
        - Стежко.
        - А кто он?
        - Начальник испытаний.
        - Так и есть, Николка. Это - начальник испытаний. Суровый, толстый Стежко…
        - Не суровый, а очень веселый дядька, - вставил шофер и остановил грузовик. - Выходите, радиокомментаторы, приехали.
        Она взяла Николая за руку и повела к началу колонны, где возле первой машины собрались все приехавшие. В центре круга стоял Стежко и весело рассказывал, как они здесь живут.
        - Тыщу километров туда, тыщу - туда, и ни одной души. Только дикие олени. Медведи попадаются… Ну, пошли, товарищи. Пообедаем, отдохнем и за дело…
        - Скоро мальчики из соседнего института продемонстрируют свою работу, - сказала Нонна.
        Николай покачал головой:
        - Жаль, что нам нечего показать…
        Соколов отозвался:
        - Если бы не вы, у них тоже ничего бы не получилось.
        Николай понимающе кивнул и вздохнул. Ему мучительно захотелось вернуться в Рощино и немедленно начать работу в новом направлении. Котонаев или не Котонаев, какая разница. Идея блестящая. Он вспомнил несколько экспериментов, которые в свое время он не мог объяснить. Он несколько раз обсуждал их с Самарским, и тот тоже ничего не понимал.
        “У меня то же самое, - говорил Самарский, - закономерность, которую подметила Нонна, выполняется только в среднем. А в деталях нет. Антижелезо тает, тает, и вдруг - стоп. Аннигиляция прекращается на минуту, две, три. Однажды на целых десять. А потом опять тает…”
        Наверное, эти остановки в самосгорании антивещества и предвидел Котонаев. Новое научное направление часто рождается из необъяснимых, на первый взгляд случайных мелочей. Когда товарищи говорили Николаю, что “в общем, закон распада такой”, или “если усреднить, то получается вот такая плавная кривая”, он всегда морщился. Он боялся, то за этими “в общем”, “усреднить” потеряется драгоценная крупинка…
        - Николка, тебе не обидно, что твоя идея о ядерном лазере уже осуществлена?
        - Честно говоря, обидно. А с другой стороны… Это ведь не только моя идея. У Сеньки Паушева, оказывается, возникла та же мысль. Он даже ее рассчитал. Расчет послали в другой институт, а там теоретики начали хохотать. Говорили: “Изобрел велосипед. Создал дифференциальное исчисление через триста лет после Ньютона”. Ты Семену об этом не говори…
        Быстро сгустились сумерки, облака рассеялись и заблестели звезды. Воздух стал упругим от мороза. Синоптики предсказали эту погоду за неделю, но никто им не поверил. И вот сейчас ясный, безветренный, кристально-чистый вечер, а о предсказаниях синоптиков все забыли. Пусть себе предсказывают следующий ясный вечер через неделю, через месяц, через год. Это их работа. Если они угадывают, про них забывают, если нет - ругают на чем свет стоит…
        Стежко прикомандировал к каждой группе ученых проводника, и они разошлись по наблюдательным блиндажам.
        В блиндажах все получили темные очки.
        - Пусть на всякий случай и он наденет, - настойчиво сказал проводник, подавая очки Николаю. - Смотреть нужно вон на ту сопку. Запуск будет с седьмого квадрата…
        Это было первое упоминание о запуске…
        Молчанов тронул Нонну.
        - Рассказывай очень подробно, - попросил он. - Начинай сейчас, чтобы я хорошо представил себе все…
        Она выглянула из?за деревянного края блиндажа.
        - Мы сейчас в неглубоком блиндаже. Стенки обшиты деревянными досками. Никаких укреплений. Значит, никакого взрыва не ожидается. Впереди перед нами широкое, белое поле, которое сейчас не белое, а темно-синее. На небе ни облачка и много-много звезд. Они почти не мерцают. Такие спокойные, аккуратные звездочки. Вроде чего-то ждут…
        Николай улыбнулся и прижал к щеке ее теплую варежку…
        - Дальше, за полем серая невысокая сопка. Серая, потому что на ее склонах деревья. Если хорошенько присмотреться, то на вершине сопки какая-то вышка. Нет, это не вышка, это параболическая антенна. Пока впереди больше ничего не видно. Справа какая-то низенькая постройка. Только что там погасили свет.
        Ее рассказ прервал громкий, на все поле, голос из радиорепродуктора.
        - Надеть темные очки! Надеть темные очки! Запуск начнется с последним сигналом электрочасов…
        Часы стучали так громко, что Николаю показалось, что он стоит не в блиндаже в открытом поле, а в большом гулком зале.
        - Здорово стучат, - сказал он Нонне взволнованно. - Не забудь рассказать самое главное…
        - Хорошо. Я постараюсь. Только, пожалуйста, надень очки…
        - Зачем они мне?
        - Надень.
        Она нацепила ему очки поверх повязки.
        - Сейчас начнется, - сказала она. Удары часов прекратились, и послышались сигналы точь-в-точь, как во время проверки времени по радио.
        - Ну, - нетерпеливо спросил Николай.
        - Пока ничего. За сопкой… Ага, началось! За сопкой что-то вспыхнуло. Ярче, ярче… Яркое оранжевое зарево… Теперь гаснет… Совсем потемнело… Вдруг! Вдруг в небо поползла золотистая змейка… Тонкая, как серпантиновая ленточка. Она рассыпается на искры, а впереди сияет крохотная оранжевая головешка. Совсем неинтересно. Какая-то не очень яркая оранжевая сигнальная ракета. Сейчас еле заметная… Сейчас погаснет…
        До слуха Николая донесся далекий гул, как раскаты грома, как артиллерийская канонада…
        - Погасла. Странно… О! О, боже мой! Какое чудо! Николка, какое чудо! Больше, больше, ярче, да что же это такое!
        - Говори, говори, что?
        - Солнце! Нет, больше! Больше, чем солнце! Огромный ослепительный шар! Как будто его надувают, и он становится все больше и больше! Он очень высоко и очень огромный. Больше, чем луна, больше, чем солнце! Он не круглый, а вытянутый, как сигара, и совершенно неподвижный! Ночь кончилась! Кругом ослепительная белизна. Больно смотреть даже сквозь черные очки! Нет, не шар! Что-то очень голубое… Жар-птица странной формы! Ослепительная голубая белизна…
        - Свет проникает сквозь повязку! - крикнул Николай.
        Он почувствовал на своем лице тепло, мягкое пушистое тепло от невидимого источника.
        - Говори, говори! - кричал он.
        - Он, этот шар или баллон совершенно неподвижный. Висит в небе и сияет! Поле стало совершенно белым! Я вижу это, в щелку… Ха-ха-ха! Николка, по полю мчится стадо оленей! Они перепугались, потому что внезапно наступил день! Ты слышишь, как кругом кричат люди? А шар все висит и светит ярче, чем солнце! О, кругом все ликуют! А олени, глупые! Они от испуга сбились возле самой сопки! А он все светит, и свет такой спокойный и ровный! Ты чувствуешь, как стало тепло? Олени побежали! В лощину, между сопками! Глупые животные! Коленька, он поплыл! На запад и вверх! Быстрее, быстрее, очень плавно! Он очень быстро поднимается вверх, становится меньше! Наверное это летательный аппарат!
        До слуха донесся ровный, гармоничный звук, который с каждой секундой становился все тише…
        - Меньше, меньше. Еще одна сильная вспышка! Как взрыв света, далеко-далеко в небе! Все исчезло… Опять ночь… Даже не видно, где это было. Совсем темно… Сейчас опять вижу звезды…
        И тогда над полем снова зашипел огромный радиорепродуктор и громкий, взволнованный голос торжественно произнес:
        - Сегодня, в двадцать часов по московскому времени, впервые в истории ракетно-ядерной техники был произведен успешный запуск управляемой космической станции “Фотон-1”, которая была выведена на орбиту тремя мощными фотонными двигателями! Впервые в истории в качестве энергии движения космического аппарата использован свет!..
        К звездам! Только свет может унести человека к звездам. Только при помощи света он может вернуться на землю и рассказать о фантастических мирах, о далеких таинственных светилах.
        Они мерцают в глубине Вселенной и манят, манят неугомонного искателя. Они посылают ему свои тонкие, холодные струи света и говорят: “Иди по ним, и ты дойдешь”.
        Это просто и непостижимо. Просто потому, что свет вокруг нас, а непостижимо потому, что он бестелесный и неуловимый…
        Глубокие тайны природы скрыты в простом и будничном. Кто перестанет удивляться вечному сиянию солнца, кто не замечает прыгающих на волнах ярких зайчиков, кто не задумывается над тем, куда исчез свет свечи, когда она погасла, тот не достигнет звезд…
        Покорителем Вселенной будет тот, кто поставит могучие плотины на бурных потоках вечного света. Кто смело ухватит за крыло сияющую жар-птицу и подчинит ее своей воле!..
        РАЗГОВОР С ЧУЖОЙ ТЕНЬЮ
        1
        В институте было известно, что я и профессор Касьянов, заведующий нашей лабораторией, - “теоретические враги”. Вражда эта вполне устраивала нас обоих. Когда кому?нибудь из нас становилось тоскливо от монотонной работы над новыми схемами, он искал другого, чтобы поспорить. Алексей Георгиевич со свойственной его возрасту снисходительностью говорил про меня так:
        - Парень молодой, но не в меру консервативный. А в общем генерирует идеи далеко не тривиальные. С ним не скучно.
        Дело в том, что Касьянов, свято чтя Колмогорова и Винера, постоянно твердил о принципиальной возможности создания машинной модели человеческой “души” и старался доказать это, а я всячески возражал ему. Разговоры наши велись в таком примерно духе.
        - Дорогой, мой мальчик (так он обращается ко мне в мои тридцать шесть лет), вы безнадежный идеалист и виталист. Вы прекрасно знаете, что человек - существо материальное и, следовательно, нет, абсолютно нет, никаких оснований отказываться от мысли создать его модель, сколь угодно близкую к натуре.
        - Допустим, - отвечал я. - Допустим, что можно создать искусственное существо, которое будет имитировать человеческое мышление, будет более точно решать математические и логические задачи. Но чувства, эмоции, душа - это уже за пределами машинного моделирования. В них миллиардолетняя история жизни на Земле.
        Касьянов хитро щурил глаза.
        - Вы знаете, в чем разница между конечным и бесконечным? Нет? Конечное - это то, что мы знаем если не фактически, то в принципе. А бесконечностью мы просто именуем то, чего мы не знаем. Или ленимся знать. Мы говорим: люди бывают гениальные, средние, умные, глупые и так далее. В словах “и так далее” сокрыто наше нежелание или неумение анализировать, разобраться, какие еще бывают люди. И так всегда. Если есть бесконечное множество объектов, о которых мы понятия не имеем, то словечками “и так далее” мы прикрываем наше невежество.
        - Не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору.
        - Просто вы, дорогой мой мальчик (в тридцать шесть лет!), подсознательно относите чувства, эмоции и душу к разряду “и так далее”. Кстати, я бы на вашем месте вообще не касался таких вещей. Вам уже четвертый десяток, а вы еще не женаты. Видимо, в вашем случае эта обыкновенная человеческая слабость попала в “и так далее”…
        Подобные споры с Касьяновым мы вели более трех лет, и не было бы им конца, если бы…
        Впрочем, все по порядку.
        Все началось после моей командировки на Дальний Восток. Я пробыл там на монтаже Большой Вычислительной машины всего четыре месяца, а когда вернулся в институт, то у меня создалось впечатление, будто я отсутствовал по меньшей мере года четыре. В строй вступили два новых четырехэтажных корпуса, и сотрудники расселились по просторным лабораториям. Пополнился штат. У профессора Касьянова появилось два новых заместителя, а моей группе придали три новых “единицы”: двух молодых ребят, дипломников из Института высшей автоматики, и лаборантку Галину Евгеньевну Гурзо.
        Дипломники из Института высшей автоматики работали молчаливо и упорно. Они сосредоточенно сопели над монтажом схем и каждый день после обеда брались за паяльники и собирали макеты блоков, которые на бумаге разрабатывали утром. Они оставались в лаборатории после окончания рабочего дня и проверяли результаты своей работы на приборах. На следующее утро собранные накануне схемы оказывались распаянными на детали, а дипломники снова ломали головы над конструированием схем и над расчетами.
        Что же касается Галины Гурзо, то она занималась анализом развернутых формул логических функций, по которым наша лаборатория должна была создать новую вычислительную машину со многими параллельными входами. В случае успеха это позволяло создать машину, которая не простаивала бы, пока программисты составляют алгоритм решения новой задачи. Ровно в 16.00 Галина откладывала тетради в сторону и быстро покидала лабораторию.
        - Куда вы всегда так торопитесь? - как-то спросил я.
        - Домой. У меня много дел дома, - скороговоркой ответила она.
        - Откуда эта девушка? - спросил я одного из дипломников.
        Он поднял на меня усталые от напряжения глаза и грустно сказал:
        - Не имею представления. Она какая-то дикая.
        - Почему дикая?
        - Она даже не комсомолка.
        “Действительно, дикая”, - подумал я.
        Я бы не сказал, что она была красавица. Девушка, как девушка. Вздернутый носик, темные каштановые волосы, изящная фигура. Глаза… Впрочем, о ее глазах я мог сказать совсем немного, потому что они всегда были закрыты очками. Чудовищные увеличивающие очки, и глаза Галины сквозь стекла казались огромными и неестественно голубыми.
        Как это часто бывает, при исключительном трудолюбии и исполнительности Галина была стеснительной. В обеденный перерыв она удалялась в уголок и, раскрыв сумочку, извлекала из нее несколько бутербродов и торопливо ела, повернувшись ко всем спиной. Однажды я подошел к ней как раз в этот момент. Она сразу перестала жевать, застеснявшись. Мне стало неловко, и я отошел.
        - Как вам нравится новая лаборантка? - спросил меня Касьянов.
        - Какая-то дикая, - честно сказал я.
        - А вы попытайтесь с ней поговорить. Толковая девчонка.
        - Где вы ее откопали?
        - Случайно. В одном НИИ. Кстати, мой милый мальчик, смотрите, что мне удалось сделать. Я проанализировал схему творческой деятельности одного так называемого талантливого художника. Смотрите, какая железная закономерность.
        Я просмотрел столбец рекуррентных формул и про себя позавидовал Касьянову. Умница, ничего не скажешь.
        - Понятно? - спросил Алексей Георгиевич.
        - Понятно.
        - То?то. Скоро я напишу вам уравнения всех ваших эмоций, чувств, увлечений, чего хотите. Хватит дурацких и беспомощных “и так далее”.
        Я не стал продолжать разговор, потому что в это время в голову мне пришла интересная мысль. Я знал, что многие наши сотрудники поддакивали Касьянову просто из почтительности. Как?никак, человек с мировым именем. Союзников в споре с ним у меня не было, а поддержка мне была очень нужна. Хотя бы одного единомышленника. Так сказать, создать бы единый фронт из двух-трех человек! Я сердито посмотрел на самодовольного старика. Чувствовалось, что у него было настроение со мной поспорить.
        “Я найду союзника, - решил я. - Посмотрим, что думает Галина Гурзо”. И в этот вечер мне показалось уместным как?нибудь задержать Галину в лаборатории и узнать, на чьей она стороне.
        2
        - Конечно, это чушь, - сказала она невозмутимо, когда я объяснил ей сущность своих разногласий с профессором Касьяновым. - Старик просто спятил. В пожилом возрасте это бывает.
        - Вы понимаете, Галина, что он хочет доказать? Все, что составляет человеческое “я”, его эмоциональный мир, его чувственное мировосприятие, его самые возвышенные и иногда лишенные логической основы устремления, могут быть алгоритмизированы!
        - Очень модная глупость, - так же невозмутимо заметила Галина.
        Впервые мы сидели так близко. Я украдкой рассматривал ее лицо, пылающее свежим румянцем. Теперь я убедился, что глаза ее большие и бездонно-голубые. От ее волос распространялся аромат неизвестных мне духов, а тонкие пальцы медленно перебирали страницы книги. От нее веяло безграничным спокойствием и уверенностью.
        - Допустим, - продолжал я, - что можно искусственно создать сколь угодно хорошую имитацию человеческого интеллекта. Да мне ли вам это говорить! Ведь вы занимаетесь именно этой проблемой. Но как вы можете изобразить в уравнениях математической логики, например, любовь одного человека к другому или дружбу, или, например, радость?
        - Я с вами согласна. Подобную чепуху левые кибернетики проповедуют вот уже два десятилетия. Касьянову нужно было бы помнить, что всякие попытки создать алгоритмы человеческих чувств повлекут к такому усложнению структуры автоматов, что даже если их реализовать, то реакции будут безнадежно медленными. Автомат сможет вести себя по-человечески только в астрономических масштабах времени. Ведь дело заключается в последовательном переборе правильных вариантов поведения, которых у человека бесконечно много.
        “И так далее”, - почему-то вспомнил я. Аргумент Галины показался мне не очень убедительным. Тем не менее я радовался, что она была на моей стороне. Как?никак, это была победа!
        - Вы давно занимаетесь теорией высших автоматов?
        - Как вам сказать… И да, и нет. До прихода к вам я работала программисткой в вычислительном центре судостроительного завода. Это была послеинститутская практика. Потом меня направили в один НИИ, а затем к вам…
        - Вам у нас нравится?
        - В общем, да. Только люди у вас какие-то скучные.
        - Я скучный?
        Она улыбнулась.
        - Вы мой начальник, и мне не положено думать о вас дурно. А вот эти два парня, которые делают диплом, безусловно скучные.
        - Что вы имеете в виду?
        Галина повернула лицо к окну. На улице сгустились сумерки.
        - У вас в институте народ не активный. То ли дело на судостроительном заводе. Хороший клуб, кино, концерты, танцы…
        Ни с того, ни с сего я вдруг выпалил:
        - Галя, если сегодня вечером вы свободны, идемте в кино?
        Она вздрогнула.
        - Сегодня? С вами?
        - А что же здесь такого? Идемте!
        - Право, не знаю. Впрочем…
        Она посмотрела на крохотные ручные часики, затем немного задумалась.
        - А это далеко?
        - Нет, совсем рядом. На проспекте Дружбы.
        В фойе кинотеатра я вдруг обнаружил, что моими личными делами интересуются. До начала сеанса оставалось минут двадцать пять, мы сидели за столиком и рассматривали журналы. И вдруг я заметил одного из моих дипломников и еще девушку, которая работала в моей лаборатории монтажницей. Они стояли поодаль, насмешливо поглядывали в нашу сторону и о чем-то перешептывались.
        “Ну и молодежь пошла”, - с негодованием подумал я и, чтобы скрыть досаду, обратился к Галине:
        - Вы любите кино? Конечно, хорошее.
        - Я не очень понимаю этот вид искусства, - смущенно ответила она. - Бесконечная серия фотографий. Меня всегда немного раздражает то, что люди на фотографиях не настоящие. Кино - это искусство искусно лгать.
        Я удивился.
        - То же самое можно сказать и про театр.
        - Да, конечно. Но кино представляет собой, так сказать, серийное производство искусной лжи.
        - Я не могу с вами согласиться. Сила и очарование артиста заключается в его способности перевоплотиться, стать совершенно другим человеком, причем таким, в правдоподобность которого зритель поверил бы.
        - В этом все дело. В перевоплощении. Что бы вы сказали об автомате, который сегодня выдавал бы вам стакан воды с сиропом, а завтра по собственной прихоти подметал улицы? Такой автомат никому не нужен.
        - Значит, вы отказываетесь от своих слов? Только недавно вы говорили, что нельзя создать машинную модель человека, а сейчас сравниваете его безграничные возможности с возможностями автоматов-дворников.
        - Я не сравниваю, - возразила Галя, - я просто не представляю, как человек, которому дана одна жизнь и одна линия поведения, может жить сразу несколькими жизнями. То он товарищ Иванов, то Отелло, то Дон-Кихот, то летчик-испытатель. Кто же в таком случае он?..
        Я знал, что Галина совершенно не права, что она просто-напросто не понимала смысла творчества, но спорить не стал. Ведь сегодня у нас был первый вечер!
        В зрительном зале я почти не смотрел на экран. В полумраке вырисовывался ее строгий профиль. Она сидела напряженно и смотрела на экран, не отрываясь. Я тоже боялся пошевелиться. После кино Галина попросила, чтобы я ее не провожал.
        - Скажите хоть, где вы живете?
        - Там…
        Она улыбнулась и неопределенно махнула рукой.
        Я видел, как она вошла в троллейбус, а затем мне показалось, будто в тот же троллейбус вскочил мой дипломник и девушка-монтажница
        3
        Через день утром профессор Касьянов вызвал меня в свой кабинет. Старик был явно не в духе. Он часто сопел и то и дело глубоко вздыхал.
        - Садитесь, - приказал он. - С каких это пор вы решили проводить в институте научно-техническую политику, идущую вразрез с моей?
        Я посмотрел на него с удивлением.
        - Не притворяйтесь, мне все известно. Но ваши личные отношения с Галиной Гурзо меня не интересуют. Меня интересует то, чему вы ее учите.
        - Простите, я вас не понимаю, - проговорил я, медленно поднимаясь.
        - Сидите. Вы все прекрасно понимаете. Знайте же, вы не имеете никакого права начинять молодые головы вашими консервативными взглядами на перспективы развития автоматов. Гурзо талантливая девушка, я жду от нее очень многого. Более того, я поручил ей выполнить одно важное расчетное задание, после которого весь ваш идеализм относительно эмоций, любви и прочего полетит в тартарары. Вы увидите эти понятия отображенными в формулах математической логики. И, вместо того чтобы помочь мне и ей, вы начинаете этого талантливого сотрудника перевоспитывать на свой лад. Начинаете петь ей всякую поэтическую чепуху, забивать ее сознание иррациональными бреднями.
        - Да, но я имею право…
        - Лично вы - да, - перебил Касьянов. - Но не она. Вам много лет, и вас уже ни в чем не переубедишь.
        Я почувствовал, что бледнею.
        - Послушайте, профессор. Даже ваше звание и ваше положение не дают вам никакого права указывать мне, когда, где, кому и что могу я или не могу говорить. Наука не постоялый двор, а научные работники не послушные мулы. Разрешите мне иметь по всем пунктам свое собственное мнение и высказывать его при обстоятельствах, которые больше всего устраивают меня, а не вас.
        Взбешенный, я покинул кабинет и вернулся в лабораторию. Я подошел к рабочему столу Галины и громко, чтобы все слышали, спросил:
        - Чем вы сейчас занимаетесь?
        Она встала и протянула мне листы бумаги.
        - Вот, новый алгоритм эмоциональной динамики человека. Разработка профессора Касьянова…
        Я вырвал из ее рук бумагу и пробежал глазами аккуратные строчки.
        - Бросьте заниматься чепухой! Не для того мы здесь работаем, чтобы проверять сомнительные идеи…
        - Я ему сказала то же самое… - сказала Галина.
        - Вы?
        - Да. Когда он объяснил мне содержание работы, я сказала, что он несет чепуху.
        - Вы сказали Касьянову, что он несет чепуху? - воскликнул я.
        Она удивилась.
        - А что же здесь такого? У меня с вами одна и та же точка зрения…
        “Так вот почему взбеленился старик!”
        Несколько минут я стоял в нерешительности. Мне показалось, что за моей спиной хихикнули. Я обернулся и увидел, что дипломники серьезно и сосредоточенно возились у своих схем и приборов.
        - Ладно, Галя, - сказал я, немного успокоившись. - Продолжайте работу. Неладно все получилось. А вообще… Я бы вам не советовал разговаривать с профессором Касьяновым в таком духе…
        Она едва заметно улыбнулась.
        - Вот еще один элемент, который он не предусмотрел в своем алгоритме…
        - Какой?
        - Способность человека к компромиссам со своей совестью.
        Я так и сел. На этот раз дипломники действительно прыснули от смеха. Мне ничего не оставалось делать, как поспешно покинуть лабораторию. До конца рабочего дня я просидел в библиотеке.
        Мне было стыдно за себя. Как она меня поддела! Компромисс со своей совестью? Больше того, со своими убеждениями! Чушь какая?то. Нужно во что бы то ни стало объясниться с Галиной. Она может подумать, что я совершенно беспринципный человек…
        Я вышел в институтский двор и вдруг увидел Галину. В обществе обоих дипломников она шла к новому флигелю, справа от главного здания. Сердце у меня сжалось. Она шла медленно, опустив голову, а дипломники что-то убежденно говорили ей, размахивая руками.
        - Галя! - крикнул я.
        Все трое оглянулись Вдруг один из парней схватил Галину за руку и почти бегом повлек ее прочь. Они скрылись в подъезде нового флигеля, и второй лаборант плотно закрыл за собой дверь. Несколько минут я стоял, как вкопанный. Первым моим движением было бежать за ними. Но я сдержался. В конечном счете Галина молода и свободна, и ей самой решать, с кем встречаться. Целый вечер я просидел на скамейке в парке, на берегу реки, наслаждаясь гнетущей болезненной тоской. “Так тебе и надо, так тебе и надо, старый дурак”, - время от времени шептал я бебе.
        4
        После этого случая я несколько дней подряд был подчеркнуто сух со всеми сотрудниками лаборатории, особенно с Галиной. Иногда я делал ей резкие замечания, и, когда она укоризненно и удивленно смотрела на меня, я отводил взгляд в сторону. Но больше всего от меня доставалось дипломникам. По несколько раз я заставлял их переделывать матрицы памяти, перепаивать схемы, по-новому решать монтажи. Угрюмо и беспрекословно они выполняли все мои распоряжения. С профессором Касьяновым я держался официально и сдержанно. Старик, наверное, понял, что я обижен, и однажды, задержав мою руку в своей, промолвил:
        - Да полноте же, Виктор! Я уже все забыл, а вы дуетесь. Забегайте ко мне после работы, я приготовил против вас такой аргументик, что вы просто ахнете! Кстати, как ребята справляются с новыми типом вероятностной памяти? Как идет у них работа?
        - Медленно, - угрюмо ответил я. - Мало того, что мы получили не очень качественные радиокомпоненты. Из сотни туннельных диодов добрую половину нужно отсеивать…
        - Я вас очень прошу проследить за тем, чтобы этот блок ребята сделали как следует. От него зависит очень многое. Так зайдете после работы?
        Но к Касьянову после работы я не пошел, и вот почему. Когда сотрудники разошлись и в лаборатории воцарилась полная тишина, я вдруг почувствовал, что я не один. Мне даже стало немного жутко. Я огляделся и в самом дальнем углу, за шкафом с химической посудой, за маленьким столиком увидел Галину. Я поспешно подошел к ней.
        Она сидела, уронив голову на руки, и тихонько плакала.
        - Галя, что с вами? - спросил я, трогая ее за плечо.
        Она вскочила и отшатнулась.
        - Не подходите ко мне, не трогайте меня, - прошептала она.
        - Хорошо, хорошо. Но объясните, почему вы плачете? Кто вас обидел?
        - Вы.
        - Я?
        - Да, вы. Я была на вашей стороне. Я защищала ваши убеждения, как могла… А вы на меня накричали… И теперь ваше отношение ко мне стало таким странным… Мне тяжело… Очень тяжело…
        Удивительна душа человека! Она призналась, что ей тяжело, и мне сразу стало очень легко. Как тут не вспомнить Лермонтова: “Мне грустно оттого, что весело тебе…”
        Я ласково засмеялся.
        - Не принимайте все так близко к сердцу.
        Она вдруг заговорила взволнованно и убежденно:
        - Я молода и глупа. Я не знаю и тысячной доли того, что знаете вы или профессор Касьянов. Очень часто то, что я говорю, идет не от разума, а от сердца… Когда человек мало знает и еще не научился самостоятельно мыслить, он все принимает на веру. Я вам всегда так верила, так верила…
        Она снова закрыла глаза руками и заплакала.
        - Да полно, Галя! Не надо так… Конечно, вы молоды, но зато у вас все впереди. И знание, и самостоятельная работа, и большое чувство.
        Понемногу она успокоилась. Я предложил пойти погулять, и она согласно кивнула и даже улыбнулась.
        Мы пришли на ту самую скамейку над рекой. К Галине вернулось ее прежнее спокойствие, а ее глаза, как мне показалось, стали более ласковыми и добрыми. Мы поговорили о каких-то пустяках, потом замолчали. Когда зашло солнце и спустились короткие осенние сумерки, я подвинулся к ней и тихонько положил ладонь на ее руку. Рука у нее была очень маленькая и холодная. Я снял пиджак и набросил его на плечи девушки. Она не пошевельнулась.
        - И это Касьянов хочет переложить на язык формул, - прошептал я.
        - Не надо больше об этом, - ответила она тоже шепотом.
        - Милая…
        Она вдруг вся напряглась и отвела мою руку в сторону.
        - Не нужно… Мы еще так мало знакомы…
        - Вы знаете, почему я на вас рассердился? - спросил я.
        - Знаю. Потому что вы увидели меня в обществе этих ребят, ваших дипломников. Вы ревнивы.
        - Да. Вы правы. Это было глупо и гадко.
        - В тот вечер они просто решили показать мне новую лабораторию. Как много в институте интересного… Особенно отдел художественного оформления.
        Такой отдел действительно был создан в институте, я немало дивился этому обстоятельству, но так и не успел познакомиться с его задачами. Говоря откровенно, само его название ассоциировалось у меня с чем-то комическим и легкомысленным, и я вспоминал о нем, как о каком-то курьезе.
        Когда мы поднялись со скамейки, кусты позади громко затрещали. Я вдруг увидел, как там, в полумраке метнулась неясная тень. Опять дипломники? Ну что за наглецы…
        - Неслыханная дерзость, - прошептал я.
        В ответ Галина странно засмеялась. Домой проводить себя она не разрешила.
        5
        С Касьяновым мы снова встретились только через неделю, когда лаборатория окончила напряженную работу по изготовлению пробного образца микроминиатюрной вероятностной памяти нового типа. Касьянов, положив руку на небольшой хлорвиниловый блок, включающий в себя миллионы искусственных нейронов, улыбнулся и сказал:
        - Ну, теперь можно немножко снять напряжение. Вы, ребята, кажется, изъявили желание пойти в турпоход? - обратился он к дипломникам.
        - Да.
        - Неделя в вашем распоряжении. Кстати, Виктор, Галина обращалась ко мне с просьбой отпустить ее на несколько дней к матери. Как ваше мнение?
        Я подумал. Мне очень этого не хотелось, но пришлось согласиться.
        - Вот и хорошо. А мы останемся с вами и немножко поспорим. Я уверен, что в этом споре возникнут новые интересные идеи для нашей последующей работы.
        Я был несколько удивлен и раздосадован, когда узнал, что Галина уехала, не попрощавшись со мной. Лаборатория сразу стала для меня пустой и неуютной. Только сейчас, когда этой девушки больше не было рядом со мной, я почувствовал, как много она для меня значила… Весь день я слонялся из угла в угол, не зная, за что приняться. А затем в душе вспыхнуло решение, то самое решение, которое рано или поздно приходится принимать каждому человеку, для которого другой человек перестает быть безразличным.
        “Вот приедет, и все решится”.
        От этой мысли мне сразу стало легко, и в веселом и бодром настроении я отправился в кабинет профессора Касьянова, чтобы вступить с ним в спор. О, теперь у меня были тысячи аргументов. Теперь я сам был главным аргументом против профессора!
        - Сядем? - как всегда с хитроватой усмешкой предложил Касьянов.
        - Сядем, - ответил я.
        - Прежде чем спорить, я хочу задать вам вопрос, который мне было не очень удобно задавать при дипломниках. Вы проверили качество монтажа новой памяти?
        - Да.
        - Радиокомпоненты только высшего класса?
        - Вы сами знаете, как нужно отвечать на этот вопрос, профессор. С высокой степенью вероятности, да.
        - Ну, хорошо. Так вот что я хочу вам сказать. Ваши возражения относительно того, что самые тонкие эмоциональные движения человеческой, как вы ее называете, души, не могут быть запрограммированы и алгоритмизированы, не выдерживают никакой критики.
        - Доказательства? - потребовал я.
        - Вот вы убедили неопытную девчонку, вашу Галину, что я выживший из ума старый дурак.
        - Я так не говорил!
        - Ну, может быть, не так. Но смысл был таков. И что же? Ваша поклонница убедилась в обратном! Вам она просто поверила, а меня она поняла. Вы чувствуете разницу?
        - Пока нет.
        - Она толковая девчонка, эта Галина Гурзо. У нее гибкий аналитический ум. И когда я предложил ей разобраться в новом алгоритме, который предусматривает подсознательную, не осознанную деятельность центральной нервной системы, когда она разобралась в задаче, поняла ее, тогда она пришла к выводу, что вы не правы!
        - Не может этого быть! - воскликнул я. - Галина всегда была на моей стороне!
        - Была, да сплыла. Вот и вам я советую разобраться как следует в этом интересном вопросе. Просто возьмите ее рабочую тетрадь и почитайте.
        Слова Касьянова сильно меня взволновали. Моя Галина - и вдруг в лагере противника! Я вспомнил, что последнее время она уклонялась от разговоров на эту тему. Но оставался еще главный, как мне казалось, аргумент.
        - Профессор, вы можете доказывать на бумаге все, что угодно, но вы не можете переложить на бумагу мои чувства. Понимаете? Мои. Я люблю Галину.
        Я был вправе ожидать, что мое сообщение заинтересует его. Действительно, он поднял брови и спросил:
        - Вы это серьезно? Я взбесился.
        - Может быть, вы мое чувство к ней тоже сможете разложить в ряд рекуррентных формул? Может быть, вы напишете уравнение того, что делается у меня в душе? Может быть, вы составите график моей тоски по этой чудесной девушке? Может быть…
        Он поднял руку, останавливая меня. Лицо у него было хмурое и сосредоточенное.
        - Ну что ж, - сказал он, - по правде говоря, я давно это сделал. Вы не хотите заняться моей теорией? Отлично. Я поручу вашей лаборантке Гурзо изложить вам эту теорию популярно. Гурзо знает ее в совершенстве.
        Я пытался еще что-то возражать профессору, но он ничего не отвечал, а только качал головой. Никогда еще я не видел его таким серьезным и обеспокоенным. Мне даже показалось, будто он сам почувствовал, что где-то допустил ошибку…
        6
        Неделю, в течение которой отсутствовала Галина, я провел в мучительных размышлениях. По совету Касьянова я взял ее рабочую тетрадь и принялся разбираться в исписанных мелким аккуратным почерком страницах. Очень скоро формулы обычной математической логики кончились, и появились новые операции, новые обозначения и новые символы. Я не без удивления установил, что математические познания Галины превосходили все, что можно было ожидать. Я почувствовал себя неловко. Почему я раньше не присмотрелся к ее работе, не узнал как следует, чем она занимается?..
        Галя застала меня в тот момент, когда я дочитывал последние страницы.
        - Именно в этот момент я и прозрела! - воскликнула она, подбегая ко мне.
        Ее лицо было радостным и веселым, глаза искрились.
        - Интересно, правда, Виктор Степанович? Что ни говорите, а наш старый учитель - гений!
        Мне оставалось только виновато улыбнуться и сказать:
        - А вы все же предательница!
        - Помните знаменитое “но истина дороже”? Так вот, я решила ничего больше на веру не принимать. Давайте доказательства - и точка! Касьянов представил доказательства.
        Тогда я сухо произнес:
        - А вы знаете, это не доказательства. Это бумага. В том, о чем я спорил с ним, и теперь буду спорить с вами, доказательным может быть только прямой эксперимент. История науки знает много примеров изящных доказательств на бумаге, которые были похоронены не менее изящными опытами. Пока такого еще не поставили.
        Галина пожала плечами и недовольно поморщилась.
        - Ну, знаете ли, в таком случае вы отрицаете роль теории. Вы рассуждаете, как голый эмпирик.
        Я вдруг остро почувствовал, что навсегда потерял союзника. Ее насмешливый взгляд и веселый голос принадлежали теперь совсем другой Галине. Я посмотрел на нее и вздохнул.
        - Как быстро вы меняете свои взгляды…
        - Дело не во взглядах. Да, до сегодняшнего дня я верила в чудеса. Но разве доказательство, что чудес не бывает, не призвано направлять меня на путь истины? То, что люди называют принципиальностью, очень часто оказывается упрямой беспринципностью.
        - Вам еще никто ничего не доказал. А что касается теорем профессора Касьянова, то вам, должно быть, известно, что великий Лейбниц доказал теорему о существовании бога.
        - Я не знаю этой теоремы, но, наверное, она логически несостоятельна. Должно быть, там в неявной форме заложены ложные посылки.
        Я горько усмехнулся.
        - Вы уверены, что в логике Касьянова не скрыты ложные посылки?
        - Пока да.
        - Пока! А что будет дальше, вас не волнует? Галина на мгновенье задумалась.
        - Кто знает. С познанием всегда так. Все люди запрограммированы на уровне знаний эпохи своего времени. Может быть, в будущем некоторые программы и придется менять. В этом сущность бесконечного познания…
        Я театрально воскликнул:
        - Вот вы вместе с вашим Касьяновым и попали в ловушку! Бесконечное познание как раз и есть то самое “и так далее”, где мы ничего не знаем. Я верю только эксперименту, а не бумажным парадоксам, вроде этих.
        Я сильно ударил тетрадью по столу. Галина перестала улыбаться и посмотрела на меня с тревогой. Нет, она стала совсем другой. И все же она была та самая девушка, в глаза которой мне хотелось смотреть до бесконечности. Я положил тетрадь и пошел прочь, но вдруг она порывисто шагнула ко мне.
        - Не сердитесь на меня. Я сама не знаю, что говорю… Вы знаете… Я бы очень вас просила… Может быть, это и не совсем удобно…
        - Что?
        - Пойдемте сегодня вечером гулять…
        - Хорошо, - сказал я. - Я вас буду ждать на той самой скамейке, на берегу реки… Только не задерживайтесь, прошу вас.
        Галина слегка улыбнулась и кивнула головой.
        7
        Крохотный буксир шипел и пыхтел, медленно толкая огромную баржу, наполненную строительным песком. В плавных и широких волнах реки отражалось пурпурное небо, а порывы ветра с противоположного берега раскачивали ветки пожелтевших кленов, стряхивая на землю дождь еще не успевших пожелтеть листьев. Зажглись первые звезды, и мир стал быстро погружаться в осенний сумрак… Голова Галины лежала на моем плече, я обнял ее за талию и удивился, какая она тоненькая и хрупкая… Я молчал, и мне казались ненужными и далекими споры с Касьяновым; мне представилось, что то же самое думает она, и от этого радость переполнила мое сердце…
        Вот он, большой, миллионоголосый молчаливый мир человеческих чувств! Он разлился в седом тумане, заполнившем песчаный карьер у моста. Он плещется в бесчисленных блестках беспокойной воды, в которую смотрит безоблачное осеннее небо. Он волнуется в далеком шуме городского транспорта. Он трепещет в неровном дыхании сидящей рядом девушки, которая думает, верит, сомневается и ищет… Он во всем.
        И пусть он, по Касьянову, называется “и так далее”, но он и есть бесконечность, и мы должны за это благодарить природу.
        Я на мгновенье представил себе другой, фантастический мир, в котором все конечно, где нет никаких “и так далее”, где все познано до конца. В таком мире у человека всего пять чувств. В нем одно солнце и только одна планета. В нем всего два человека. В нем нет ни атомов, ни электронов, ни странного микромира, а есть большие кубические “неделимые” кирпичи, из которых можно построить конечное множество геометрических фигур. В этом мире одна река, одно море, одно озеро. В нем одно небо, и на небе только одна звезда. Там растет только одно дерево, и оно приносит только один вид плодов. Вселенная этого мира конечна и пуста. И больше в нем ничего нет.
        Могли бы развиваться в таком мире наука и техника? Что означала бы в нем человеческая цивилизация? Были бы искусство, музыка, поэзия? Могла бы в нем родиться любовь?
        Я представил себе этот унылый, однообразный мир и усмехнулся про себя. Конечно же, мы должны быть благодарны природе за ее бесконечность! Только благодаря ей так богат наш внутренний мир. Он сверкает и искрится, как вся Вселенная, и наверное поэтому нам всегда хочется жить. Вечно меняющиеся эмоциональные краски отвлекают нас от мысли о неизбежности смерти, потому что мы всегда очарованы калейдоскопом неповторимых чувств. Я прижал к себе Галину и прошептал:
        - Вот тебе и ряды рекуррентных формул…
        - Но ряды могут быть бесконечными, - тоже шепотом возразила она.
        - Так ли уж это важно?
        - Главное, чтобы ряды сходились…
        - Ты считаешь, что все происходящее в моей душе и… может быть, в твоей, перекладывается на сходящиеся ряды?
        - Любые бесконечные ряды, которые отображают явления реального мира, должны быть сходящимися…
        - Может быть, мы больше не будем говорить об этом?
        - Я не хотела… Это вы…
        - Почему “вы”?
        - Ну, ты…
        Я замолчал. Стало совсем темно, и я вдруг почувствовал, что самый важный момент в моей жизни наступил. Я встал и, отступив на шаг от скамейки, сказал вполголоса:
        - Я люблю тебя, Галя. Я прошу тебя быть моей женой.
        Девушка нерешительно поднялась.
        - Женой?
        - Да. Я хочу этого. Я прошу тебя… Я тебя…
        - О! Только не это! Только не это!
        Галина резко повернулась и быстро пошла по темной аллее вдоль берега. Я едва за ней поспевал.
        - Галина! Галя! Остановись! Что с тобой! Если я сказал не то…
        Но она все шла и шла, убыстряя шаги, затем побежала, спотыкаясь о кочки и обнаженные корни деревьев. Я догнал ее почти у выхода из парка. Здесь тускло горел одинокий фонарь, и не было ни одной скамейки.
        - Что с тобой случилось? Почему ты бежишь?
        - Не надо… Не надо… Не подходите… Мне так тяжело, так…
        - Да что с тобой, милая?
        - Не спрашивайте ничего. Все так нелепо, глупо… Я такая глупая…
        - Погоди, о чем ты? Может быть, я… Прости меня, если я сказал не то…
        - О, нет!
        - Так в чем же дело!
        Я схватил ее за руку. Рука ее была ледяная.
        - Ты дрожишь, тебе нехорошо… В чем дело?
        Она не отвечала.
        - В чем дело, Галя?
        Она безмолвно покачала головой.
        - Ну говори же, что с тобой!
        Я взял ее за плечи. Она пробормотала:
        - Профессор Касьянов и эти ребята, дипломники…
        - Что? Что они тебе сделали?
        Она опять покачала головой. И вдруг ни с того ни с сего она тихонько засмеялась.
        - Ты смеешься! Почему ты смеешься?
        Она высвободилась, отошла на несколько шагов и сказала странным, прозаическим голосом:
        - Глупые шутки. Я их не выношу. И вообще… нельзя же человека переучивать по несколько раз за жизнь. Вначале одно, после другое… Так можно поступать только с машиной… Меняй программы, и дело с концом.
        - Ты о чем, Галя?
        - Я поняла, какую чепуху доказывает Касьянов. Просто че-пу-ху!
        - Ну конечно же! - воскликнул я.
        - Но и вы тоже хороши! Бесконечные ряды сходятся!
        - Не понимаю…
        - Существует таинственный процесс, когда из бесконечного получается конечное… Например, сумма бесконечного ряда…
        - Да, но к чему все это?.. О чем ты говоришь?
        Галина снова засмеялась. Затем, резко оборвав смех, подошла к стволу высокой безлистой березы, уперлась в него локтем и положила голову на руку.
        - Что с тобой, Галя? - в ужасе спросил я.
        - Ничего… Это сейчас пройдет… Бесконечность… Это как во сне… летишь, летишь… Когда меня еще не было, я видела во сне высокую зеленую траву. Над травой каждое утро всходило солнце. А после… Как трудно вспомнить, что было после. Как я ненавижу этих дипломников. И Касьянова. И всех, всех…
        - И меня?..
        - Так хорошие люди не поступают… Разве можно жить только наполовину? Или на одну треть?.. Нельзя так… Потому что кругом звезды, звезды, звезды…
        И она упала…
        Я не понял, что произошло после. Откуда-то из темноты выскочили три фигуры, кто-то отшвырнул меня в сторону, Галину подняли и быстро понесли к выходу. Я бросился вслед, крича что?то, но передо мной возник профессор Касьянов.
        - Вы сами во всем виноваты, - хрипел он. - Нужно было более тщательно проверять полупроводниковые компоненты… Да и я тоже хорош… Как можно было не предусмотреть обратной возможности?
        - Скажите, я сошел с ума?
        - Вы? Нет. Вы просто влюбились в призрак. А в общем, машина получилась на славу..
        Появились дипломники, один из них спросил:
        - Значит, сейчас работу можно оформлять? Осталось описать только этот эксперимент.
        - Оформляйте, - буркнул Касьянов. Затем он обратился ко мне. - А жаль. Теперь нам больше спорить не о чем…
        ***
        Я проснулся от громкого девичьего смеха. Было совсем темно и накрапывал дождь… Несколько минут я ничего не понимал, а Галина упорно дергала меня за руку.
        - Да проснитесь же! Первый раз вижу, чтобы таким образом ждали девушку.
        - Вы, вы… - бессвязно лепетал я.
        - Ну, конечно, я! Меня немного задержал Касьянов. Мне показалось, что он сдает свои позиции…
        Я проснулся окончательно.
        - Как хорошо, что вы… настоящая! Она так и не поняла, что я имел в виду…
        ГЛИНЯНЫЙ БОГ
        ПУСТЫНЯ
        Линия горизонта трепетала и извивалась в потоках раскаленного воздуха. Иногда от песчаного моря вдруг отрывался огромный ком светло-желтой земли, поднимался вверх и повисал там на некоторое время. Потом фантастический небесный остров опускался вниз, расплывался и снова сливался с пустыней.
        Здесь я впервые увидел мираж.
        С каждым часом жара становилась сильнее, а вместе с ней более причудливо выглядели бескрайние пески. Сквозь колышущийся горячий воздух, как сквозь кривое стекло, мир казался изуродованным. В песчаный океан глубоко врезались клочья голубого неба, высоко вверх всплывали песчаные дюны. Иногда я терял из виду едва заметные контуры дороги и с опаской поглядывал на шофера.
        Высокий молчаливый араб напряженно всматривался воспаленными глазами в раскаленную даль. Густые черные волосы были покрыты серой пылью; пыль была на смуглом лице, на бровях, на потрескавшихся от жары губах. Араб, казалось, отрешился от всего земного и слился воедино с автомобилем, и эта отрешенность и слияние с ревущим и стонущим мотором почему-то придавали мне уверенность, что мы едем по правильному пути, что мы не потеряемся в безумном хороводе желтых и голубых пятен, которые обступали нас со всех сторон по мере того, как мы углублялись в пустыню.
        Я посмотрел на пересохшие губы шофера, и мне захотелось пить. Я вдруг почувствовал, что мои губы тоже пересохли, язык стал жестким и неповоротливым, на зубах скрипел песок. Из кузова машины я перетащил на переднее сиденье свой дорожный саквояж и извлек термос. Я выпил залпом две кружки холодной влаги, которая здесь, в пустыне, имела необычный, почти неземной вкус. После этого я налил кружку воды и протянул ее моему провожатому.
        - Пей…
        Он не отвел глаз от дороги, а только еще более плотно сжал губы.
        - Пей, - повторил я, думая, что он меня не расслышал.
        На этот раз шофер резко повернул голову в мою сторону и бросил на меня уничтожающий взгляд.
        - Пей, - протянул я ему воду.
        Он изо всех сил нажал на педаль газа. Машина резко рванулась вперед, и от толчка вода расплескалась по кабине. В недоумении я несколько секунд продолжал держать пустую кружку. Мне показалось странным, что он отказался от воды.
        Прошло мучительно много времени, прежде чем пустыня снова стала холмистой. Дорожная колея совсем исчезла. Шофер ловко объезжал высокие дюны, чутьем выискивал твердый грунт, своевременно переключал передачу на переднюю ось, чтобы машина не увязла в глубоком песке. Очевидно, этот путь ему приходилось преодолевать много раз. Было почти четыре часа дня, и до места назначения оставалось ехать не более часа.
        Когда в Париже, в маленьком особняке на улице Шантийон, мне рассказывали про эту дорогу, я решил, что меня просто пугают, не желая взять на работу. Высокий тощий американец Вильям Бар мне тогда говорил:
        - Не воображайте, что вам предлагают рай земной. Худшего ада не придумаешь. Вам придется жить и работать в настоящем пекле, вдали от всего того, что мы привыкли называть человеческой жизнью. Я не знаю точно, где находится место вашей работы, но мне известно, что оно на краю света божьего, в самой пустынной пустыне, которую только можно себе вообразить.
        - Может быть, вы мне все же скажете приблизительно, где это находится? - спросил я.
        - Приблизительно? Пожалуйста. Где-то в Сахаре. Впрочем, в Агадире вас встретят и повезут куда нужно. Больше я ничего не знаю. Хотите - соглашайтесь, хотите - нет. Ваша воля.
        Я вспомнил объявление, которое накануне прочитал на улице Дюбак:
        “Молодой, не боящийся трудностей химик-лаборант требуется для работы вне Франции. Выдающиеся возможности в будущем, после завершения исследований. Возможны денежные и другие награды. Уникальная специализация. Рекомендации не обязательны. Желательно знание немецкого языка. Обращаться: улица Шантийон, 13”.
        Я согласился, и за этим последовал аванс в размере двух тысяч франков, затем короткое прощание с матерью, документы, которые мне почему-то выдали в американском консульстве, дальше Марсельский порт, Гитрактар, шторм в Атлантике, Агадир и вот я здесь, в этом бескрайнем песчаном море.
        Солнце светило оранжево-красным светом, когда вдруг из?за неровной линии горизонта появилось что?то, что не было похожим на мираж. Автомобиль наезжал на свою быстро вытягивающуюся тень. Проваливаясь в глубоком песке, он приближался к ярко-красной полосе, которая постепенно вырастала над землей, превращаясь в бескрайную ограду. Она убегала на север и на юг, и ее границы терялись за песчаными холмами. Казалось, вся пустыня была перегорожена глиняной стеной пополам, и в ее центре виднелся темный квадрат, который, по мере того как мы приближались, принимал очертание огромных ворот. Ограда была очень высока, и на ее вершине в четыре ряда была протянута колючая проволока. Через равные интервалы над проволокой возвышались высокие шесты, на которых висели электрические лампочки. Они блестели кроваво-красными звездами в лучах заходящего солнца. У ворот, справа и слева, можно было различить два окошка. Мы подъехали к стене вплотную, и я вспомнил слова Вильяма Бара “На краю света божьего”. Может быть, это и есть край света?
        - Это здесь, - хрипло произнес шофер, медленно выползая из кабины. Несколько секунд он стоял на песке, весь скрючившись, потирая колени затекших ног.
        Я достал из автомобиля свои немногочисленные пожитки: чемодан с бельем, саквояж и стопку перевязанных бечевкой книг - и пошел к воротам. Они походили на гигантский конверт, по углам запечатанный стальными печатями-болтами.
        Шофер подошел к правому окошку и постучал. Оно открылось, и в нем на мгновение показалось темно-коричневое лицо. Последовал негромкий разговор на непонятном мне языке. Затем послышалось слабое гудение, и ворота медленно раскрылись.
        За стеной я ожидал увидеть что?нибудь вроде города или поселка. Но, к моему изумлению, за ними оказалась вторая стена, такая же высокая, как и первая. Шофер вернулся к машине, включил мотор и стал въезжать. Я пошел за машиной. Она повернула направо и медленно поехала вдоль двух стен, образовавших коридор шириной метров десять. Здесь было уже совсем темно. У ворот находилась небольшая глиняная пристройка, возле которой стояли часовые в военной форме, с карабинами наперевес. Тот, мимо которого я проходил, вытянулся в мою сторону и посмотрел на багаж.
        Так мы шли минут пять - машина впереди и я с вещами сзади, пока не остановились у небольшой двери во второй стене.
        Шофер вышел из машины и постучал. Дверь сразу же открылась, и в ней появился силуэт человека.
        - Входите, господин Пьер Мюрдаль, - произнес он на чистейшем французском языке и протянул руку к моим вещам. - Давайте познакомимся. Мое имя Шварц.
        Я покорно вошел. Сзади себя я услышал, как заревел автомобиль. Араб - шофер - остался за оградой.
        - У нас формальностей немного, - произнес встретивший меня, когда мы подошли к небольшой брезентовой палатке. - Будьте добры, ваш диплом, письмо от мистера Бара и вашу воду.
        - И что? - переспросил я.
        - Воду. У вас, наверное, есть с собой вода в термосе или в бутылке?
        - Есть, - ответил я.
        - Вот ее-то вы и должны сдать.
        Я открыл саквояж и передал ему документы.
        - А зачем вам моя вода?
        - Мера предосторожности, - ответил он. - Мы боимся, чтобы с водой к нам сюда не попала какая?нибудь инфекция. Вы ведь знаете, здесь, в Африке…
        - Ах, понимаю!
        Он скрылся с моими документами и термосом, а я огляделся вокруг. Прямо передо мной вытянулись три длинные постройки барачного типа. Дальше, направо, виднелся трехэтажный дом и рядом с ним здание, похожее на башню. За постройками виднелась светлая полоска изгороди. Вначале я подумал, что эти ограды и являются границами территории. Но эту мысль сразу же пришлось отвергнуть, потому что за дальней стеной я увидел нечто поразившее меня самым неожиданным образом: над ней возвышались верхушки пальм. Они на фоне пурпурного, почти фиолетового вечернего неба казались ярко-алыми. Судя по их цвету, я бы никогда не поверил, что это пальмы. Но слишком характерными были их кроны, их резные широкие листья, их гофрированные стволы. И все же цвет их листьев казался слишком алым - таким, как цвет окрашенных солнцем стен бараков.
        “Оазис алых пальм”, - подумал я.
        Солнце зашло быстро, начали сгущаться сумерки. Здесь, в пустыне, вечер длится всего несколько минут. Затем внезапно наступает кромешная тьма. Исчезли алые пальмы, потускнели бараки, и все погрузилось во мрак. Сразу стало прохладно. Вспыхнуло электричество, бесконечный ряд электрических ламп вдоль изгородей.
        Из палатки вышел господин Шварц. В руках у него был зажженный электрический фонарик.
        - Ну, вот и все. Теперь пошли на вашу квартиру. Извините, что вам пришлось немного подождать. Это не очень приятно после утомительной дороги.
        Он взял мой чемодан, и мы медленно зашагали по глубокому песку в том направлении, где росли пальмы.
        МОРИС ПУАССОН
        - К сожалению, после окончания университета все мы такие, - лениво произнес Морис Пуассон. - Требуется много времени, прежде чем мы поймем, что сейчас границ между различными научными дисциплинами нет. Получается так: университетский курс существует сам по себе, а практика - сама по себе. И все из?за того, что в университете засилье старых консерваторов, вроде профессоров Перени, Вейса и остальных наших корифеев.
        - Они не только наши. Это корифеи всей науки. Ими гордится Франция, - возразил я, рассматривая инструкции к кварцевому спектрографу.
        Сегодня Пуассон пришел рано. Согласно расписанию, наша работа должна была начинаться в одиннадцать утра. Он же пришел в девять, когда я только начинал завтракать.
        Я перестал читать инструкцию и посмотрел ему в лицо.
        - Скажите мне, пожалуйста, что мы делаем. Вот уже неделя, как я живу между этими двумя глиняными стенами, и все еще не понимаю, что здесь происходит. Меня волнует неизвестность. Еще никто толком мне не сказал, зачем я сюда приехал.
        Морис грустно улыбнулся и подошел к окну. Он посмотрел куда-то вдаль и как бы про себя быстро заговорил:
        - Вы здесь неделю, а я уже скоро три месяца. Если вы думаете, что я могу ответить на все ваши вопросы, то вы глубоко ошибаетесь! Я и не задаю их себе. К чему?
        Он повернулся ко мне лицом.
        - Впрочем, могу дать вам один совет: берегите нервы. Не думайте ни о чем, что выходит за пределы ваших обязанностей. Вы лаборант - хорошо. Сейчас вам необходимо изучать спектрофотометрию и научиться делать химические анализы средствами физической оптики.
        - Да, но я ведь химик, понимаете, химик!
        Он пожал плечами и снова подошел к окну. Затем вдруг ни с того ни с сего спросил:
        - А вы обратили внимание, что все оптические приборы здесь - фирмы Карла Цейсса…
        - Да.
        - Цейсс - хорошая немецкая оптическая фирма. Помните, как в университете мы дрались за право сделать практическую работу на цейссовском микроскопе?
        Пуассон, как и я, окончил Сорбонский университет, только годом раньше. Он специализировался по физической химии. До встречи здесь я его не знал. Его представили мне на третий день моего приезда.
        Родом он был из Руана. О Париже он меня ничего не спрашивал. Начал он занятия со мной сухо, с подчеркнутой важностью. В перерывах между занятиями мы рассуждали о науке вообще.
        - Итак, теперь вы знаете, как устроен этот прибор. Прошу вас рассказать по порядку методику спектрального анализа.
        Я закрыл инструкцию и, как когда-то перед профессором на экзамене, начал:
        - Вначале нужно включить водородную лампу и с помощью конденсорной линзы изображение кварцевого окошка спроектировать на входную щель спектрографа. Затем закрыть диафрагму, между щелью и конденсором поместить кювету с исследуемой жидкостью, вставить кассету в камеру спектрографа, открыть ее, открыть диафрагму и сделать экспозицию. После закрыть диафрагму, отодвинуть водородную лампу, поставить на ее место вольтову дугу с железными электродами, передвинуть пластинку в кассете на одно деление и проэкспонировать свет железной дуги. После этого проявить пластинку, высушить ее и профотометрировать.
        - Зачем необходимо экспонировать железную дугу? - спросил он, развалившись в кресле и закрыв глаза.
        - Чтобы сопоставить всем участкам спектра линии железа, частоты которых известны.
        - Кому они известны? Вам они известны?
        - Мне? Пока нет. Они вот здесь, в этом каталоге.
        - Правильно, - произнес он, вставая. - Научитесь читать спектр железной дуги по памяти. Это не очень трудно. Нужно запомнить всего каких?нибудь двести цифр. Говорят, Грабер не любит, когда при работе заглядывают в справочники.
        Я кивнул головой и через минуту спросил:
        - А кто он такой, этот Грабер?
        Морис несколько раз прошелся по комнате, затем почему-то открыл стоявшие на столе аналитические весы и легонько тронул пальцем позолоченную чашку. Вместо ответа на мой вопрос он вдруг спросил:
        - Вы спирт пьете?
        Я ничего не ответил. Положив инструкцию на стол, где стоял спектрограф, я вышел в соседнюю комнату. Это была комната, где в десяти шкафах, расположенных вдоль стен, находились химические реактивы. Когда впервые мне показали место, где я буду работать, меня больше всего поразило обилие реактивов. Это были лучшие реактивы, о которых я когда?либо слышал, огромное множество неорганических и органических соединений фирм Кольбаума, Шеринга, Фарбен-Индустри. По моим подсчетам, здесь было около пяти тысяч банок и пузырьков всех размеров и цветов, аккуратно расставленных в соответствии с принятой химической номенклатурой. В отдельном металлическом шкафу, из которого поднималась широкая вытяжная труба, хранились растворители - органические жидкости всевозможных классов. Я открыл этот шкаф и быстро отыскал этиловый спирт.
        - Вы пьете разбавленным или так? - спросил я и протянул ему спирт в мензурке объемом в четверть литра.
        - А вы? Впрочем, вам еще рано. Дайте стакан воды. Пуассон выпил спирт большими глотками и, не переводя дыхания, прильнул к воде. Лицо его сделалось красным, из глаз потекли слезы. Он сделал несколько глубоких вздохов и снова подошел к окну.
        - Так вы спрашиваете, кто такой Грабер? Гм. Это сложный вопрос. По-моему, Грабер - талантливый химик. И не только химик. Он, должно быть, разбирается и в физике и в биологии. Говорят, этот человек, глядя на все вот так, как я сейчас смотрю на вас, - Морис уставил на меня быстро мутнеющие глаза, - сразу же скажет, какова концентрация хлористого натрия в вашей крови, сколько пепсина выделилось в вашем желудке от того, что вы подвигали пальцем, насколько повысилась концентрация адреналина у вас в крови, потому что вы его, Грабера, испугались, какие железы внутренней секреции у вас заработали, когда он вам задал вопрос, насколько ускорился в вашем мозгу окислительный процесс, когда вы стали думать над ответом, и так далее и тому подобное. Грабер назубок знает всю сложную химическую лабораторию человеческого организма.
        - Это очень интересно, - произнес я. Мне немного стало жалко Мориса. После выпитого спирта он стал тускнеть, сжиматься, стал превращаться в жалкого, потерянного человека. Я хотел было предложить ему идти домой, но вдруг подумал, что пьяный он более охотно ответит на волновавшие меня вопросы. - Это очень интересно. Однако имеют ли его научные таланты какое?либо отношение к тому, что мне придется делать?
        - Ха-ха-ха! - засмеялся Морис и покачал головой. Подойдя ко мне совсем близко, он в самое ухо прошептал: - В том-то и дело, что Грабер, наверное, хочет сделать одну злую шутку! Ха-ха! Я догадываюсь, что он хочет сделать… Впрочем ш-ш-ша… Я ничего не знаю. Никто ничего не знает. И вообще, к чему этот дурацкий разговор? Слышите? Никаких вопросов! Я иду отдыхать, а вы потрудитесь снять спектры поглощения пяти растворов органических веществ. Любых, какие вам вздумается. Завтра я приду и проверю…
        С этими словами Пуассон, покачиваясь и задевая за углы столов, нетвердой походкой вышел из лаборатории. Я долго смотрел ему вслед.
        На следующий день после моего приезда Шварц изложил мне то, что он назвал распорядком дня. Жить я должен был прямо при лаборатории. Выходить из помещения большой надобности у меня не было. Прогулку разрешалось совершать три раза в день, да и то только вдоль барака, где я жил. Час утром, два часа в полдень и час вечером.
        Это был почти арестантский режим. Завтрак, обед и ужин мне приносил в термосах завернутый с ног до головы в белую сутану араб. Я был совершенно уверен, что он был либо глухонемым или ровным счетом ни слова не понимал ни на одном языке, кроме своего, либо имел строгие инструкции со мной не разговаривать. Все вопросы, которые могли у меня возникнуть, я должен был решать со Шварцем. Он регулярно навещал меня два раза в день, а иногда и чаще. Всегда очень любезный, веселый, он справлялся о моем здоровье, спрашивал, не написал ли я письма своим родителям и знакомым.
        - Добрый день, господин Мюрдаль! - вдруг услышал я голос над своей головой. Это был Шварц.
        - Добрый день, - ответил я сухо.
        - Итак, вы, говорят, освоили спектральный анализ, не правда ли? - сказал он добродушно, усаживаясь в кресло и закуривая сигарету.
        - Н-не знаю. Я еще не пробовал.
        - Во всяком случае, с теорией у вас все в порядке. Я пожал плечами. Наверное, Пуассон доложил ему о моих успехах.
        - Я хотел бы, чтобы вы продемонстрировали мне, как вы собираетесь выполнять спектрофотометрирование растворов.
        Ни слова не говоря, я извлек из ящика стола цилиндрическую кварцевую кювету. Войдя в препараторскую, я взял из шкафа первый попавшийся пузырек, высыпал на ладонь немного вещества и бросил его в плоскодонную колбу. Затем из крана я налил воду. Когда раствор был готов, я стал заполнять им кювету. В это г. момент Шварц тихонько засмеялся и сказал:
        - Достаточно, Мюрдаль. Все очень плохо. Можете не продолжать.
        - Но еще ничего не сделано! - возразил я.
        - Мой дорогой химик, - начал он все с той же бесконечно любезной улыбкой, - вы уже сделали все, чтобы ваш анализ никуда не годился.
        Я зло на него взглянул.
        - Н-да, - протянул он задумчиво. - Пуассон, видимо, неважный инструктор. Очень неважный. - Он потрогал нижнюю губу. - Вы хотите знать, почему ваш анализ никуда не годится? Во-первых, вы насыпали реактив на руку и этим его испачкали. Ведь ваши руки грязные. Вы не обижайтесь, они грязные в химическом смысле. Малейшие следы пота, закристаллизовавшихся в клетках солей, осевшая на руки пыль - все это вместе с реактивом попало в раствор. Далее, вы не взвесили реактив. Вы не знаете, какое количество вы его взяли. А не зная концентрации раствора, нельзя судить о спектрах поглощения. Далее, вы растворили реактив в воде из?под крана, а она в химическом отношении тоже грязная. Вы не вымыли кювету. Вы понимаете, сколько ошибок вы наделали за одну минуту?
        Он засмеялся и добродушно похлопал меня по плечу, а я, совершенно уничтоженный, чувствовал, как краска заливает лицо.
        - Ну ничего. Вначале это бывает. Только я вас очень прошу, не поступайте так впредь. Ведь вам в будущем предстоит очень ответственная работа, и, уж если вы будете делать анализы, доктор Грабер должен в них верить. Понимаете?
        - Да.
        - А теперь давайте знакомиться по-настоящему, - продолжал он все тем же веселым тоном. - Мое имя Шварц, Фридрих Шварц, доктор химии из Боннского университета. Я руковожу этой лабораторией, а вы - мой лаборант. Вы будете работать под моим руководством и, я надеюсь, будете работать хорошо. Теперь отработайте то, что вам сказал Пуассон, но только чисто. На каждой спектрофотограмме поставьте название вещества, растворитель, концентрацию раствора, время экспозиции, время проявления пластинки. Вечером я проверю. Пока до свидания.
        Доктор Шварц, все еще улыбаясь, направился к выходу. Вдруг он остановился и сказал:
        - Кстати, я вам запрещаю поить Пуассона спиртом. Запрещаю пить и вам. Если у вас появится желание выпить - скажите мне. Здесь у нас есть чудесные коньяки - “Мартель”, “Наполеон”, что хотите.
        “НАУКА ТРЕБУЕТ УЕДИНЕНИЯ”
        Мир, в который я попал, оказался не таким бескрайним, как мне показалось вначале. На расстоянии около, километра к северу от моего барака простиралась ограда, отделявшая от территории института то, что я про себя окрестил оазисом алых пальм. В действительности пальмы не были алыми, но и не были зелеными. Днем цвет их листьев казался оранжевым, почти как цвет песка.
        Во время одного разговора с Пуассоном я узнал, что главный въезд на территорию института был расположен в северной стене, у ее северо-восточного угла. Через эти ворота к Граберу прибывали различные грузы, материалы, горючее для электростанции и цистерны с водой.
        По крайней мере, в четырех постройках располагались химические лаборатории. В двух одноэтажных бараках прямо перед центральным въездом размещались лаборатории Шварца, несколько дальше на север находилась еще одна лаборатория, и одна - непосредственно у стены оазиса алых пальм. Там работал Пуассон. Над крышами бараков возвышались характерные жестяные трубы - вытяжки из помещений, где проводились исследования.
        Трехэтажное кирпичное здание в юго-восточном углу территории являлось резиденцией самого Грабера. Справа от здания возвышалась водонапорная башня.
        С тех пор, как я приехал, прошло более трех месяцев. Мое перемещение по территории по-прежнему ограничивалось двумя бараками, где хозяйничал доктор Шварц. Кроме меня, в его распоряжении было еще только два сотрудника - один немец, по имени Ганс, и итальянец Джованни Сакко. Оба они работали в северном бараке и ко мне никогда не заходили. Весь северный барак представлял собой синтетическую лабораторию. Там изготавливались какие-то химические вещества. Там же вместе с Гансом и Сакко жил и доктор Шварц. Я жил один.
        По территории днем и ночью медленно шагали часовые. Они несли службу по двое, вооруженные карабинами. Они обходили всю территорию по какому-то очень сложному маршруту.
        Мне редко удавалось видеть на территории кого?либо из людей. Особенно безлюдным был юг, хотя днем из труб валил дым, а иногда ночью окна светились. Вдоль восточной ограды проходила асфальтовая дорога, и по ней довольно часто к водокачке или к электростанции подъезжали грузовики. На этой же дороге иногда появлялись люди, завернутые в белые сутаны. Это были рабочие из местных жителей.
        Кроме Шварца и Пуассона я долгое время никого не знал. Ганса и Сакко я встречал, посещая с результатами анализа северный барак, однако, всякий раз, как я к ним приходил, они быстро удалялись в другое помещение, оставляя меня наедине-с доктором. Пуассон приходил ко мне сам, причем после случая со спиртом очень редко. Заходил главным образом для того, чтобы взять какой?нибудь реактив или передать мне препарат для анализа. Он всегда был молчалив, задумчив и, как мне казалось, немного пьян. У меня создалось такое впечатление, что его что-то гложет, но что он не хотел или не мог сказать.
        Впрочем, вскоре после приезда у меня появился еще один знакомый, вернее, знакомая. Я не видел ее в лицо. Это знакомство состоялось по телефону. Однажды, когда я почему-то залежался в постели, вдруг зазвонил телефон. Так как до этого он никогда не звонил, я вскочил как ошпаренный и схватил трубку. Не успел я произнести и слова, как из трубки послышался женский голос:
        - Господин Мюрдаль, пора на работу. - Фраза была произнесена по-французски с очень сильным немецким акцентом. - Вы опаздываете на работу, господин Мюрдаль. Уже десять минут девятого.
        Я посмотрел на часы. Было только семь.
        - На моих только семь… - произнес я растерянно.
        - Вы не проверяли свои часы. Звоните мне всегда после восьми вечера. Я буду говорить вам точное время.
        - А как мне вам звонить?
        - Просто поднимите трубку.
        - Хорошо, спасибо. Я буду так делать. Кстати, как ваше имя?
        - Айнциг.
        В обязанность этой телефонистки входило поднимать на работу сотрудников.
        Впоследствии я стал более часто пользоваться телефоном, для того чтобы лишний раз не ходить к доктору Шварцу. Это было также необходимо и в том случае, когда я справлялся о судьбе своих анализов у Пуассона, к которому мне не разрешалось ходить.
        Я поднимал трубку и просил, кого мне нужно. “Пожалуйста”, - говорил женский голос, и меня соединяли. Однажды вместо доктора Шварца трубку взял итальянец. На очень ломаном немецком языке он стал быстро мне говорить, что количество кремния, которое я обнаружил в препарате, слишком мало, и что анализ необходимо повторить, и чтобы я…
        В этот момент наш разговор был прерван. Когда я стал кричать в трубку, чтобы меня соединили вновь, голос фрау Айнциг с подчеркнутой вежливостью произнес:
        - По этим вопросам вам надлежит разговаривать только с доктором Шварцем. Его сейчас нет.
        После этого я почему-то заинтересовался, куда идет провод от моего телефона. Оказывается, вниз, под пол. Электропроводка была также подземной. Я старался угадать, где находился телефонный коммутатор. Наверное, в трехэтажном здании, где обитал доктор Грабер.
        За время пребывания в институте Грабера я многому научился. Теперь я мог очень тщательно выполнять качественный и количественный химические анализы, причем со значительно большей точностью, чем в университете. Кроме обычных реактивов для обнаружения химических элементов, я применял чувствительные органические индикаторы. Я освоил многие физические методы анализа, о которых знал либо только по книжкам, либо по одному-двум практическим опытам на устаревшем оборудовании. Я овладел колориметрическим, спектрофотометрическим, спектральным, рентгеноструктурным и потенциометрическим анализами. Доктор Шварц особенно настаивал на том, чтобы последний я выполнял особенно тщательно.
        - Концентрацию водородных ионов в растворах вы должны определять с высокой степенью точности. В конце концов, вы должны ее просто чувствовать с точностью до третьего знака, - поучал он.
        Я долго не мог понять, почему это так важно. Только впоследствии, когда здесь, в пустыне, разыгрались трагические события, я понял смысл всего этого…
        Из лаборатории, где жил Шварц, для анализа мне передавали либо растворы, либо кристаллические вещества. Пуассон, как правило, приносил мне золу. Он у себя в лаборатории что-то сжигал, и мне предстояло определить состав того, что оставалось. Иногда он приносил растворы. Но это были не те кристально-чистые растворы, которые поступали от Шварца. Его растворы почти всегда были очень мутными, с осадками, иногда неприятно пахнущими. Передавая их мне, он настаивал, чтобы, прежде чем я помещу их в потенциометрическую кювету или в кювету нефелометра, я их тщательно взбалтывал. Однажды мы с ним крепко поспорили.
        - Послушайте, Пуассон! Как-то доктор Шварц забраковал мой анализ только потому, что я чистый химический реактив высыпал на руку. А вы мне приносите какие-то помои. Вот, например, глядите, в пробирке плавает какое-то бревно, или кусок кожи, или черт знает что! Как ни болтай, а эта грязь либо попадет, либо не попадет в анализ. И я уверен, что при той точности, которая требуется, у вас могут получиться разные результаты.
        - Сделайте так, чтобы эта ткань попала в анализ, особенно в качественный, - произнес он и ушел.
        Результаты каждого анализа я выписывал на специальном бланке, указывая все данные: какие химические элементы входят в состав препарата, их процентный состав, полосы поглощения вещества в ультрафиолетовой и инфракрасной части спектра, коэффициенты рассеяния, концентрацию для растворов, тип кристаллической структуры для твердых и кристаллических веществ, концентрацию водородных ионов и так далее.
        Вначале я выполнял всю работу автоматически, не думая, каков ее смысл и для чего она необходима. Меня просто увлекало многообразие сведений, получаемых о веществе при использовании современных методов исследования. Было приятно узнать о каком?нибудь розоватом порошке, что молекулы вещества расположены в нем в строго кубическом порядке. А об этом говорил рентгеноструктурный анализ. О том, что это органическое вещество, в котором есть метальная, гидроксильная, карбоксильная и ароматические группы, что имеются двойные и тройные связи, свидетельствовал спектрофотометрический анализ. Что вещество имеет кислую реакцию - об этом говорил потенциометрический анализ. Что в состав молекул вещества входят атомы кремния, алюминия, железа и т.д., я узнавал из результатов эмиссионного спектрального анализа. Иногда данных получалось настолько много, что я свободно писал химические формулы исследованных соединений.
        Закончить химический анализ написанием формулы вещества мне удавалось только для препаратов, которые поступали от Шварца. Что касается анализов для Пуассона, то они были такими же мутными, как и его растворы. Это было огромное нагромождение всяких химических элементов, групп, радикалов, ионов. В них было все что угодно. Спектральный эмиссионный анализ золы давал такое огромное количество линий, что только после многочасового изучения спектрограмм можно было выписать все те элементы, которые там обнаруживались.
        Однако вскоре после того, как я произвел минимум двести анализов, я вдруг сделал открытие: получал ли я чистые вещества от Шварца или “грязь” от Пуассона, я почти всегда обнаруживал кремний. Кремний в сочетании с другими элементами назойливо фигурировал почти везде. То он входил в кислотный остаток, то в радикал органического соединения, то встречался в качестве комплексного иона в сочетании с другими элементами, но кремний был почти всегда. Я сказал - почти, потому что было несколько анализов, в которых кремний не обнаруживался, но зато там обнаруживался другой элемент четвертой группы периодической системы Менделеева - германий.
        Это было важное открытие, и я сделал его совершенно самостоятельно. Оно чуть-чуть, как мне показалось, приблизило меня к ответу на мучивший меня вопрос: чем занимаются здесь немцы. Когда же я убедился, что здесь исследуют соединения кремния, мне вдруг все стало еще менее понятным, чем раньше. Как химик, я знал свойства кремния и его соединений. Я мысленно перебирал в своей памяти многие из них, и они, как я был почти уверен, не могли представлять большого интереса. Соединения кремния - это песок, это различные твердые минералы - кварцы, граниты, шпаты, это стекло, жидкое и твердое, это материалы для режущих инструментов, вроде карборунда. Кремний - это различные силикатные изделия: кирпич, фарфор, фаянс… Все это давным-давно известные вещи. Стоило ли забираться в пустыню, чтобы тайком от всего мира, исследовать соединения кремния? Наконец я решил поговорить об этом вначале с Пуассоном, а после со Шварцем.
        Разговор с Пуассоном просто не состоялся. На вопрос, почему в его анализах почти всегда присутствует кремний, он вдруг нахмурил брови, затем, как бы боясь, что его могут подслушать, шепотом сказал:
        - Взгляните вокруг. Кругом песок. Песчаная пыль всегда может попасть в препарат. А известно, что даже ничтожные следы кремния легко обнаруживаются.
        Это было сказано с таким видом и так выразительно, что почти означало: “Не будьте идиотом и не задавайте неуместных вопросов”.
        Я его об этом больше спрашивать не стал, так как понял, что он врет. В его препаратах кремния всегда было очень много. Не мог же он специально сыпать в пробирки песок!
        Разговор с доктором Шварцем оказался более интересным. Как-то я принес ему стопку анализов. Когда он стал рассматривать один из них, я сказал:
        - В отношении этого я не совсем уверен.
        - Почему? - поднял он на меня свои светло-голубые глаза. Он всегда имел привычку, рассматривая что?нибудь, жевать кончик спички. Это он делал и сейчас. Но после моего замечания мне показалось, что его лицо, всегда спокойное и самоуверенное, вдруг стало настороженным.
        - Здесь я не обнаружил кремния, - ответил я, не спуская с него глаз.
        - Кремния? А почему вы думаете, что он обязательно здесь должен присутствовать?
        - Я его нахожу, как правило, во всех препаратах, которые вы мне передаете. Мы ведь работаем с соединениями кремния?
        Последний вопрос я задал, стараясь казаться как можно более безразличным и спокойным, хотя по совершенно непонятной причине сердце у меня сильно стучало. Какое-то сверхчутье подсказало мне, что сейчас я коснулся чего-то такого, что является страшной тайной.
        Вдруг Шварц громко расхохотался.
        - Боже, какой же я идиот! И все это время я заставил вас мучаться над вопросом, с какими соединениями мы имеем дело? А ведь мне нужно было об этом вам сказать с самого начала. Ваша работа приобрела бы совершенно иной смысл.
        Насмеявшись вдоволь, он вытер платком слезящиеся глаза и спокойно, но весело произнес:
        - Ну конечно, конечно, мы занимаемся изучением и синтезом кремнийорганических соединений. Мы занимаемся органическими соединениями кремния. Вот и все. Вот в этом и вся наша работа.
        Я продолжал смотреть на него удивленными глазами, как бы спрашивая: “А почему именно здесь, в пустыне?”
        Однако он ответил и на этот невысказанный вопрос:
        - Знаете ли, кремнийорганические соединения очень мало изучены. Те, которые до сих пор были синтезированы, пока не имеют никакого практического значения. Однако им, по-видимому, принадлежит будущее.
        Доктор Шварц встал и подошел к большому книжному шкафу. Он извлек немецкий химический журнал и передал мне.
        - Вот, возьмите и прочтите здесь статью доктора Грабера о кремнийорганических соединениях. Этими соединениями профессор занимался еще до войны. Сейчас он продолжает свои исследования в том же направлении. Почему здесь, а не в Германии? Это совершенно ясно. Истинная наука требует уединения.
        УРАГАН
        Через полгода моя жизнь вошла в монотонную колею. Наступила зима. Она отличалась от лета тем, что вскоре после захода солнца становилось так холодно, что выходить на дозволенную вечернюю прогулку совершенно не хотелось. Электрическая печь не согревала моей комнаты, и поэтому сразу же после наступления темноты я забирался под одеяло и читал.
        В этот зимний период я заметил, что в южной лаборатории закипела работа. Из труб барака круглые сутки валил дым, окна светились ночи напролет. И вот однажды, когда мой рабочий день окончился, вдруг в лабораторию вбежал высокий белокурый человек в роговых очках, с растерянным видом держа в руках фарфоровую банку. На мгновение он остановился в двери как вкопанный.
        - Простите меня, пожалуйста, мне необходимо видеть господина Шварца, - наконец пролепетал он, робко улыбаясь.
        - Господин Шварц куда-то ушел. Наверное, в свою лабораторию, - ответил я.
        - Увы, его там нет. Я там был. А это так срочно, так срочно!..
        - Может быть, я смогу вам помочь? - спросил я, глядя на его банку.
        - Не знаю, не знаю. Меня послал доктор Грабер… Нужно немедленно произвести полный анализ вот этого.
        Он глянул на банку и тут же крепко прижал ее к груди.
        - Это как раз по моей части, - сказал я и протянул к нему руку.
        Немец отскочил от меня и попятился к двери.
        - А вы допущены к работам “Изольда-два”? - прошептал он, прикрывая ладонями свою драгоценную банку.
        - Конечно! - нагло соврал я, решив, что сейчас мне представляется исключительный случай узнать нечто очень важное. - Конечно. Я допущен к работам “Изольда-два”, “Зигфрид-ноль”, “Свобода”, “Лореляй”, ко всем работам цикла “Глиняный бог”.
        На меня нашло какое-то безрассудное вдохновение, и я придумал все эти шифры не известных мне работ с быстротой молнии. Он, не имея ни малейшего представления о том, что я говорю, вдруг заколебался и робко сказал:
        - А вы немец?
        - Господи, конечно! Разве может иностранец быть допущен к этим исследованиям! Я родом из Саара, - продолжал я лгать, а в это время мозг сверлила лишь одна мысль: “Скорее, скорее же давай твою проклятую банку, иначе будет поздно, иначе придет Шварц…”
        - Тогда берите. Только я должен здесь присутствовать. Так мне приказали…
        - Хорошо. Я-то ведь порядок знаю!
        Он протянул мне белую фарфоровую, банку, закрытую крышкой.
        - Что нужно определить? - спросил я.
        - Концентрацию водородных ионов, количество кремния, натрия и железа.
        - И все? - спросил я весело.
        - Все. Только, пожалуйста, скорее…
        В моей лаборатории у самого потолка горела яркая электрическая лампа. Кроме нее, еще одна, без абажура, стояла на рабочем столе. Я подошел к ней и открыл крышку.
        Меня поразил запах находившейся там жидкости. Я слегка качнул банку и застыл, потрясенный, глядя, как по белоснежным стенкам стекает густая красная масса.
        Это была кровь.
        - Боже мой, что вы так медлите? Это же образец семнадцать - сорок два. От вчерашнего он отличается только концентрацией водородных ионов. Если анализ не сделать быстро - она скоагулирует!
        Я поднял на немца вытаращенные глаза, продолжая сжимать банку. Я вдруг почувствовал, что она была теплой, более теплой, чем ее можно было нагреть, держа, в руке.
        - А вы уверены… что она свернется? - проговорил я наконец хриплым голосом, медленно подходя к немцу.
        Он стал пятиться назад, уставившись на меня своими огромными голубыми глазами. Так мы шли, очень медленно, он - впереди меня, спиной к двери, а я в двух шагах от него, с судорожно сжатой фарфоровой банкой.
        - А теперь вы мне скажите, - продолжал зловеще шептать я, - чья это кровь?
        - Вы сумасшедший! Вы разве забыли? Серия “Изольда-два”, это - кролики, крысы и голуби! Скорее же, вы…
        В этот момент я захохотал. Я не знаю, почему я так испугался крови. Почему она произвела на меня такое страшное впечатление? Кроличья кровь! Ха-ха-ха! Вот чудо! А я - то думал…
        - Ах да, конечно! - оправился я, сильно ударив себя по лбу ладонью. - А я - то думал, это по серии…
        - А разве есть серия, в которой… - вдруг зашептал немец и теперь, в свою очередь, стал воинственно наступать на меня… Его лицо исказили ненависть и презрение. Симпатичное и молодое лицо мгновенно стало страшным…
        Трудно представить, чем кончилась бы эта неожиданная встреча, если бы в лабораторию не ворвался доктор Шварц. Он влетел, как вихрь, разъяренный и взбешенный. Таким я его никогда не видел. Все его добродушие, любезность и обходительность исчезли. Еще у двери он не своим голосом заорал:
        - Вон! Вон отсюда! Какое ты имел право сюда лезть без моего разрешения?
        Я думал, что все это относится ко мне, и уже приготовился было что-то сказать, как вдруг доктор Шварц подбежал к немцу и изо всей силы ударил его по лицу. Тот, закрыв рукой глаза, отскочил к окну, а Шварц догнал его и ударил кулаком еще раз.
        - Проклятая свинья, где препарат??!
        Немец ничего не ответил. Изо рта тонкой струйкой лилась кровь.
        - Где препарат, я спрашиваю тебя, подлец?!
        - Он у меня, господин доктор, - негромко произнес я по-немецки, протягивая фарфоровую банку Шварцу.
        Озверевшее лицо доктора химии вдруг исказилось в подобие улыбки. До этого, казалось, он не замечал моего присутствия. Затем он подлетел ко мне с той же звериной рожей, как и минуту назад, и заорал:
        - Какое право ты имел брать этот препарат? Ах ты, французская свинья!..
        Он замахнулся на меня, но я успел прикрыться рукой, в которой держал банку, и удар его кулака пришелся по ней. Удар был сильный, банка вылетела из рук, ударилась о стену прямо над моим рабочим столом и разлетелась вдребезги. На стенке образовалось огромное красное пятно, которое быстро стало растекаться во все стороны. Кровью был забрызган весь стол, все мои бумаги. Несколько капель попало на электрическую лампочку и теперь пузырилось на ее раскаленной поверхности.
        На мгновение воцарилась мертвая тишина. Все глаза были прикованы к огромному пятну на стене и к шипящим пятнам на лампе. Первым оправился я:
        - Простите, что я взялся за это дело, но анализ, как заявил этот господин, был очень срочным…
        - Срочным? - произнес Шварц, как бы проснувшись. - Ах да, срочным…
        - Кролика только что убили, господин Шварц… - пролепетал белокурый немец.
        - Да, только что. Кровь еще была теплой, и нужно было срочно определить концентрацию водородных ионов…
        - Да-да. Черт возьми… А я - то думал… Этот негодяй Ганс мне сказал… Фу ты, какая глупость…
        Шварц подошел к столу и стал носовым платком вытирать электрическую лампочку. Затем он принялся за мой стол.
        Совсем успокоившись, Шварц улыбнулся и, как всегда, добродушно и весело глянул сначала на меня, а после на немца.
        - Черт бы меня побрал! А ведь я, кажется, погорячился. Это все негодяй Ганс. Это ему следует задать трепку. Впрочем, не сердитесь на меня ни вы, Мюрдаль, ни вы, Фрелих. Ведь вам, наверное, в детстве влетало ни за что ни про что от отца, который приходил домой не в духе. Поверьте, я хочу для вас хорошего. Пойдемте, Фрелих… Я сам извинюсь перед доктором Грабером за испорченный образец. Мы его повторим завтра. Простите меня, Мюрдаль, еще раз. Ложитесь отдыхать. Уже поздно. Спокойной ночи.
        С этими словами Шварц, а с ним и Фрелих, с которым я так и не познакомился, вышли из лаборатории. Выходя, немец продолжал зажимать окровавленной рукой разбитый рот. Мне показалось, что он посмотрел на меня с удивлением.
        Когда они вышли, я несколько минут стоял перед столом, залитым кровью. В голове все перемешалось. Я слышал дикую брань доктора Шварца, робкий и удивленный голос Фрелиха, автоматически повторял про себя: “Изольда-два”, “Изольда-два”… Затем я погасил свет и ушел в спальню. Мне совершенно не хотелось спать. Лежа на спине, я уставился в темноту и продолжал думать о всем случившемся. Неужели виной всему плохое настроение Шварца? Или, может быть, что?нибудь другое? Почему он так набросился на Фрелиха? Почему он вдруг так внезапно остыл? Что ему наговорил Ганс?
        Я повернулся на другой бок. В пустыне поднимался ветер, и крупинки песка яростно ударяли о стекла моего окна. В соседней комнате в трубе вытяжного шкафа завывал порывистый ветер… Он крепчал с каждой минутой, и вскоре окна лаборатории задрожали и зазвенели. Песок шипел на все лады, стараясь, казалось, процарапать себе щель в лабораторию, ворваться в нее и засыпать все. Я поднялся на локти и посмотрел в окно. Ночь была кромешная. Песчаная пыль плотной пеленой заволокла небо. Начинался ураган, песчаная буря, которая в эту ночь была второй за время моей жизни здесь. Во время этих страшных бурь в воздух взвиваются тысячи тонн песка. Песчаные смерчи, как обезумевшие, носятся по пустыне, вовлекают в движение новые массы, превращая ночь в ад, день в ночь…
        Вдруг среди свиста и шипения до моего слуха донеслись какие-то странные звуки… Это было какое-то царапанье, скрежет, потрескивание… Скрежет доносился откуда-то издалека, из?за плотной песчаной завесы, отделявшей меня от всего остального мира. С каждой секундой он становился все более и более явственным. Я встал с постели, подошел к окну и прислушался. Царапанье звучало совсем близко, где-то рядом с окном. Я вглядывался в беспросветную темноту, силясь увидеть то, что было для меня непонятным, таинственным, что вызывало у меня одновременно и чувство страха и чувство любопытства. Я ждал, что вот-вот на той стороне окна появится кто?то… И вдруг я внезапно осознал, что скрипение и царапанье исходят не снаружи, а изнутри, что звук рождается здесь, в лаборатории, в соседней комнате!
        Молниеносно я подбежал к двери и широко ее распахнул. В этот момент скрежет был особенно громким. Казалось, будто в темноте кто-то пытается вставить ключ в замочную скважину.
        Я пошарил по стене и повернул выключатель. Спектрофотометрическая сразу наполнилась светом. Здесь было все так же, как несколько десятков минут назад. И только странный звук теперь наполнял эту комнату. Откуда он шел? Я медленно стал ходить между столами и приборами, подошел к вытяжному шкафу и, наконец, приблизился к большой металлической двери, которая закрывала понижающий трансформатор, который, как я думал, применялся для спектрографа. На серой чугунной двери был нарисован белый череп и две кости, перечеркнутые красной молнией. По-немецки было написано:
        “Внимание! Высокое напряжение!”
        Я подошел к этой двери. Да, это было здесь! Кто-то пытался открыть ее с противоположной стороны. Но кто? Разве там не трансформатор?
        Так я стоял долго возле двери с изображением человеческого черепа, пока скрежет металла о металл не прекратился. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась.
        Вначале в темноте щели я ничего не увидел. А затем из нее показалась голова человека. Я чуть было не вскрикнул, узнав в нем Мориса Пуассона.
        Когда наши глаза встретились, он сделал мне знак, чтобы я погасил свет. Я щелкнул выключателем и вернулся к двери. Она тяжело открылась. Я не видел его, но слышал, как тяжело он дышал. Затем он прошептал:
        - У вас никого нет?
        - Нет.
        - Поверьте мне, я честный человек, и я не могу здесь больше оставаться.
        - Что вы хотите делать?
        - Бежать.
        - Куда?
        - Бежать отсюда во Францию. Рассказать всем все…
        - А разве отсюда нельзя уйти просто так?
        - Нет.
        - Как же вы собираетесь бежать?
        - Это мое дело. У меня нет времени на объяснения. Который час?
        Я глянул на светящийся циферблат ручных часов:
        - Без четверти два.
        - Через семь минут они будут далеко…
        - Кто?
        - Часовые. Вот что. Возьмите этот ключ. Он позволит вам кое?что узнать. Только не ходите по правой галерее. Идите прямо. Подниметесь по ступенькам вверх и откроете такую же дверь, как эта. Я думаю, на мое место они найдут человека не раньше, чем через месяц. За это время вы успеете все узнать.
        - Чем я могу вам помочь?
        - Три вещи: очки, бутылку воды и стакан спирта. Спирт я выпью сейчас.
        - У меня нет очков против пыли. У меня рабочие очки. Кстати, почему вы не входите в комнату?
        - Подождите. Так просто войти к вам нельзя. Давайте очки. Сейчас без них мне не обойтись. Песок.
        Я вернулся в свою комнату и взял со стола свои очки. Затем я ощупью нашел бутылку с завинчивающейся крышкой и наполнил ее водой. Пуассон выпил стакан спирта и запил водой из бутылки.
        - Так, кажется, все. А сейчас берите меня на руки и несите до наружной двери. Если там все спокойно, я выйду.
        - На руки? Вас? - изумился я.
        - Да. Берите меня на руки. Иначе они узнают, что я у вас.
        Он вылез из ящика, и я понес его к выходу. Когда я открыл наружную дверь, облако песка яростно набросилось на нас. Несколько секунд мы вслушивались в воющий ветер. Морис тронул меня за плечо.
        - Пора. Прощайте… Не забывайте, что вы француз и человек. Заприте дверь в трансформаторный ящик. Прощайте. Скоро и вам все станет понятным…
        Он наклонился и нырнул в стонущую темноту.
        Я возвратился в лабораторию, зажег свет и запер дверь “трансформаторного ящика”.
        В эту страшную ночь я не мог уснуть. Только под утро я забылся тяжелым, переполненным кошмарами сном. Меня разбудил яростный телефонный звонок.
        - Мюрдаль, вы спите, как мертвец! - услышал я резкий голос фрау Айнциг. - Почему вы еще не на работе? То, что вы не спите по ночам и, как лунатик, бродите по лаборатории, еще не дает вам права просыпать на работу.
        - Боже, а сколько сейчас времени?
        - Сейчас две минуты десятого.
        - Да, но ведь такая темень…
        - Хотя это в мои обязанности и не входит, могу вам сообщить, что на дворе ураган, - ответила она язвительным тоном и повесила трубку.
        Я быстро оделся и пошел умываться.
        КРЫСА
        Странное появление Пуассона в моей лаборатории среди ночи и его бегство вызвали в моей душе смятение. Все произошло так неожиданно, что в течение нескольких дней я не мог прийти в себя, постоянно вспоминая все детали этого события.
        С его бегством в институте ничего не изменилось. Ни доктор Шварц, ни фрау Айнциг, ни обходившие территорию часовые не проявляли никаких признаков того, что произошло что-то необычайное. Все было как всегда.
        Я по-прежнему получал на анализ большое количество органических и неорганических веществ у Шварца. Исчезли только “грязные” препараты, которые мне приносил Морис.
        С его исчезновением я потерял единственного собеседника, с которым я иногда мог вести неофициальные разговоры.
        Не видел я больше и Фрелиха. Только после того, что произошло в моей лаборатории в связи с его приходом, доктор Шварц стал относиться ко мне более сухо и болей официально. Он перестал разговаривать со мной о вещах, не имевших отношения к работе. Часто, изучая результаты моих анализов, он становился раздражительным и придирчивым. Были случаи, когда он приказывал мне переделывать или повторять анализы. Я заметил, что во всех случаях, когда это происходило, анализируемые вещества представляли собой густые смо-лообразные жидкости, несколько мутноватые на просвет. Эти вещества имели огромный молекулярный вес - иногда более миллиона - и сложную молекулярную структуру, в которой я обнаружил при помощи инфракрасного спектрофотометра сахаридные и фосфатные группы и азотистые основания. Странным было то, что в этих веществах я не обнаруживал кремния. Именно это обстоятельство, как мне казалось, делало доктора Шварца раздражительным и нервозным. Однажды я осмелился спросить Шварца, что это за странные вещества. Не поворачивая головы в мою сторону и пристально всматриваясь в выписанные в столбик данные, он
ответил:
        - Рибонуклеиновые кислоты.
        После этого я старался припомнить все, что мне было известно об этих кислотах из курса органической химии. К сожалению, то, что я вспомнил, было немногим. Эти кислоты являются специфическим биологическим продуктом, и о них в обычных учебниках органической химии говорится лишь вскользь. Я почти ничего не нашел о них и в той небольшой справочной литературе и в журнальных статьях, которые были в моем распоряжении. Рибонуклеиновые кислоты - основные химические вещества, входящие в состав ядер живых клеток. Их особенно много в быстро размножающихся клетках и в клетках головного мозга. Большего я вспомнить не мог. Однако мне было точно известно, что в состав рибонуклеиновых кислот кремний не входит, и было совершенно непонятно, почему Шварц ожидал, что он там должен обнаружиться.
        К концу зимы у меня стало особенно много работы. Теперь почти все анализы касались либо рибонуклеиновых кислот, либо веществ им аналогичных. Кремний полностью исчез из списков элементов. Шварц из самодовольного и добродушного ученого превратился в злобного следователя. Он не разговаривал, а рычал. Просматривая мои записи, он яростно бросал листки в сторону и, отвернувшись, бормотал про себя самые непристойные ругательства. Совершенно меня не стесняясь, он вскакивал, выбегал в соседнюю комнату, где работал итальянец Джованни и, путая немецкие, итальянские и французские слова, обрушивался на него с проклятиями. Мне стало ясно, что итальянец-синтетик, который должен во что бы то ни стало втолкнуть в рибонуклеиновую кислоту кремний. Он делал огромное количество синтезов, всякий раз меняя температуру, давление в автоклавах и колбах, соотношение реагирующих веществ. Сакко кричал, что он в точности выполнял все указания синьора профессора, но он не виноват, что кремний не присоединяется к молекуле рибонуклеиновой кислоты.
        Однажды, когда Шварц обрушился на Джованни с очередным потоком ругани, я не выдержал и вмешался.
        - Вы не смеете так обращаться с человеком, которого вы обвиняете в том, что он не может по вашей прихоти переделывать законы природы! - закричал я, когда Шварц замахнулся на синтетика кулаком.
        Шварц на мгновение остолбенел, а затем прыгнул ко мне.
        - Ах, и ты здесь, французская свинья. Вон!
        У меня потемнело в глазах от ярости, но я сдержался и не двинулся с места. Сквозь зубы я процедил:
        - Вы не химик, а дрянь безмозглая, если проведенный под вашим руководством синтез не дает желаемых результатов.
        Доктор Шварц побледнел, как полотно, глаза его почти вылезли из орбит. Задыхающийся от ярости, он готов был разорвать меня в клочья. В это время Джованни подошел к доктору сзади. Глаза итальянца злобно блеснули. Шварц был высоким широкоплечим мужчиной, сильнее каждого из нас, но против двоих он вряд ли посмел бы выступить. Он замахнулся, чтобы ударить меня, но в это время за руку его схватил итальянец.
        - Одну секунду, синьор, - прошипел он.
        Несколько секунд он молча стоял между нами, оглядывая то одного, то другого. По его порывистому дыханию было видно, что его ненависть к нам не имеет предела и что он готов уничтожить нас, но только какая-то необходимость в нас не позволяла ему выполнить свое желание.
        - Запомните хорошенько этот день, - наконец пробормотал он по-немецки. - Запомните навсегда. А сейчас убирайтесь вон!
        После этой бурной сцены я медленно возвращался в свою лабораторию. Во мне все кипело от злости. Я проклинал то себя, то Шварца, то весь мир, вместе взятый, и, главным образом, потому, что я ничего не понимал. Я не понимал, почему бесится Шварц, не находя кремний в рибонуклеиновой кислоте. Я не понимал, почему отсюда бежал Пуассон. Я не понимал, почему лаборатория существует в пустыне. В общем, я ничего не понимал, и все это больше, чем нарастающий деспотизм Шварца, приводило меня в отчаяние.
        “Кремний, кремний, кремний” - сверлило в голове, пока я медленно шел к своему бараку, уставившись в раскаленный песок. Вот он, кремний. Окись кремния в огромном количестве, разбросанная по необъятным пустыням Африки. Его здесь сколько угодно. Но он живет своей самостоятельной жизнью. Есть строгие законы, где он может быть, а где его быть не должно. Это - элемент со своим характером, как и всякий химический элемент. В соответствии со структурой своей электронной оболочки он определенным образом ведет себя в химических реакциях. Он охотно присоединяется к одним веществам и не присоединяется к другим. И разве в этом виноват Джованни? Но почему кремний? Если Грабера интересуют органические соединения кремния вообще, то зачем, так необходимо посадить атомы кремния в молекулу биохимического продукта?
        Тысячи вопросов сверлили мозг. Подойдя к двери лаборатории, я вдруг остановился как вкопанный.
        За время жизни в пустыне я не раз совершал прогулки по песчаному морю. Я привык к окружающему меня монотонному пейзажу. Я знал здесь все до мелочи. С первого дня пребывания в институте все было неизменным и застывшим, и только черный дым валил из трубы южной лаборатории то сильнее, то слабее, поверхность песка в зависимости от ветра морщилась мелкой рябью, а то принимала форму застывших волн. Песок всегда в лучах солнца был кремового цвета, в особенности в жаркие дни, приобретал слегка голубоватый оттенок, как будто бы покрывался тончайшей блестящей пленкой, в которой отражалось небо. И все кругом было засыпано песком, на котором кое-где виднелись редкие следы проходивших по нему людей, следы, которые быстро исчезали.
        Так вот сейчас я стоял перед дверью в свой барак и с удивлением смотрел на предмет, лежавший справа от каменных ступенек. Мне не трудно было догадаться, что это была дохлая крыса.
        Появление ее было столь неожиданным, что, не поверив своим глазам, я легонько ударил серый трупик носком ботинка. Каково же было мое изумление, когда я, почувствовал, что коснулся чего-то твердого, как камень.
        Я огляделся вокруг. Одна пара часовых стояла далеко, с северной стороны, а вторая была почти рядом со, мной. В соответствии с принятым порядком, они стояли неподвижно и смотрели в мою сторону.
        С минуту поколебавшись, я наклонился над крысой и, стал тщательно завязывать шнурок на ботинке. Через несколько секунд я выпрямился, держа в руке, крысу, и не торопясь вошел в лабораторию.
        Вначале я подумал, что крыса высохла на солнце. Такая мысль пришла мне в голову потому, что, как только я тронул ее длинный хвост, он легко сломался, как тонкая сухая ветка. Однако ее тело не имело того сморщенного вида, какой бывает у высушенных животных. Труп больше напоминал чучело, набитое изнутри чем-то очень твердым. Шерсть крысы была жесткой, как щетина.
        “Если это специально изготовленное чучело, то кто мог его уронить у моей двери?” - подумал я.
        Я не мог не заметить ее в предыдущие дни во время прогулок. Она появилась именно сегодня утром, в то время, когда я находился у Шварца. Может быть, именно в течение этого часа кто?нибудь подходил к моей двери? Но тогда на песке были бы видны следы. Чем больше я смотрел на труп крысы, вспоминая все события, происшедшие в эти ранние утренние часы, тем больше я приходил к выводу, что крыса появилась у двери как-то сама собой. Невероятность этого предположения заставила меня приняться за вскрытие ее трупа. Я взял скальпель и попробовал воткнуть его в ее брюшко. Но это оказалось так же невозможно, как если бы я пожелал проткнуть камень. Кончик ножа беспомощно царапал по поверхности, сдирая тонкий слой шерсти. Попытка отрезать лапку окончилась тем, что она просто сломалась. Я посмотрел на слом и, к своему удивлению, заметил, что он блестит, как обломанный край гранита. Убедившись, что разрезать труп крысы мне не удастся, я решил его разбить. Я положил его на тяжелую плиту, на которой обычно сжигал препараты для анализа золы, и ударил по ней тяжелым агатовым пестиком. Несколько ударов были
безрезультатны. Тогда я взял молоток и ударил им по крысе изо всех сил. После этого ее труп раскололся на несколько крупных кусков. Поверхности раскола имели блестящий стеклообразный вид с узорами, в которых не трудно было угадать сечения внутренних органов животного. В недоумении я вертел куски крысы в руках. Если даже предположить, что ее специально сделали из камня и натянули на нее шерстяной покров, то какова была необходимость так тщательно воспроизводить ее внутреннюю структуру?
        Нет, это не каменная модель крысы. Это настоящая крыса, которая раньше была живой, но по какой-то непонятной для меня причине превратилась в каменную. И мне было неясно только одно: окаменела ли она после того, как она подбежала к двери моей лаборатории, или же…
        После недолгих размышлений я отколол от крысы небольшой кусок и побежал к спектрографу. Вспыхнуло яркое пламя дуги, и в нем затрещало и загорелось то, что я отколол от трупика. На спектрограмме я увидел то, что ожидал, - среди огромного множества различных линий, принадлежавших главным образом железу, выделялись жирные черные линии, по которым не трудно было узнать кремний.
        Крыса действительно была каменной.
        Это открытие вдруг совершенно по-новому осветило мне смысл всей моей работы. Я неожиданно понял, почему кремний одно время так назойливо выявлялся в моих анализах. Я смутно догадывался, что грязь, которую мне приносил Пуассон, по-видимому, являлась результатом сжигания или измельчения таких же каменных животных, как и найденная мною крыса. По-новому выглядел намек Мориса, на то, что доктор Грабер собирается сыграть с биохимией какую-то шутку. Мне стало ясно, что кремний немцы пытаются втолкнуть в живой организм. Но зачем? Ведь не для того же, чтобы изготавливать каменные чучела? Тогда для чего?
        Наступили сумерки, а я продолжал сидеть, погруженный в свои размышления. Чем больше я думал, тем больше терялся в догадках. В конечном счете, эта каменная крыса была еще одной тайной.
        От напряженного раздумья мутилось в голове. Я чувствовал, что если в ближайшее время я не пойму смысла всего этого, то сойду с ума. Теперь я не мог обратиться с прямым вопросом к Шварцу. Свою находку я должен держать в тайне. Нужно было искать какие-то другие пути для решения загадки. И тогда я вспомнил. Ключ!
        Где ключ, который мне передал Пуассон в ночь своего побега?
        Я вспомнил. Он был спрятан под тяжелым рельсом, на котором стоял спектрограф. Я нашел его и как величайшую драгоценность сжал в руке. Я решительно подошел к двери серого ящика, на котором был изображен человеческий череп между двумя костями, перечеркнутый красной молнией.
        Нет, так нельзя. Это не простая прогулка. Это опасная экспедиция, к которой нужно долго и тщательно готовиться. За каждым моим движением в лаборатории следят там, у Грабера. Фрау Айнциг знает все о каждом моем шаге. Прежде чем отправиться в путешествие, для выяснения тайны, я должен себя обезопасить. Для этого нужно тщательно разобраться, как за мной следят.
        Я отошел от серой двери с изображением черепа и снова положил ключ под рельсу. Я убрал осколки крысы в банку и спрятал в шкаф с химической посудой. В эту ночь мне снились каменные идолы с неподвижными, сложенными на груди, руками. Они поднимали тяжелые головы вверх и глухими голосами взывали о мщении…
        ОАЗИС АЛЫХ ПАЛЬМ
        То, что за каждым моим шагом следила фрау Айнциг с телефонной станции, стало мне ясно вскоре после прибытия в институт. Это не только следовало из того, что она будила меня в те дни, когда по той или иной причине я просыпал на работу. Были и другие, более очевидные доказательства. Однажды, когда рабочий день кончился и я ушел к себе в комнату, она позвонила и сообщила мне, что я забыл выключить в фотолаборатории воду. Как всегда, с подчеркнутой вежливостью и ехидством она сказала: “Господин Мюрдаль, вы, по-видимому, думаете, что находитесь в Париже и что за окном вашей квартиры протекает Сена”. В другой раз она спросила меня, кто ко мне заходил, хотя у меня никого не было.
        - Тогда скажите, пожалуйста, что вы только что делали?
        - Я нашел неудобным расположение сушильного шкафа и переставил его на новое место, поближе к раковине, - ответил я, удивленный.
        - Понятно, - проквакала она и повесила трубку.
        Итак, по каким-то неизвестным мне сигналам она довольно хорошо была осведомлена о том, что происходило в лаборатории. Я долго размышлял по этому поводу и пришел к выводу, что, возможно, у фрау Айнциг перед глазами висит доска с планом моей лаборатории, - на которой, как у железнодорожного диспетчера, загораются сигнальные лампочки, показывающие, где я нахожусь и что я делаю. Нужно было разобраться в системе сигнализации.
        Все тяжелые приборы и шкафы, находившиеся в лаборатории, были поставлены на каменный фундамент, не связанный с настилом полов. Пол был покрыт коричневым линолеумом, и, когда по нему ходишь, возникает такое ощущение, будто ступаешь по мягкому ковру. Несомненно, пол был устроен таким образом, что всякий раз, когда на него становился человек, он слегка прогибался и где-то замыкал электрические контакты. Контактов, должно быть, несколько, потому что площадь всех комнат, и особенно спектрофотометрической, была велика, и вряд ли давление на пол в одном месте могло передаться на всю поверхность.
        Однажды, когда я был относительно свободен, я вооружился отверткой и стал ползать вдоль стен, приподнимая края линолеума. Скоро поиски увенчались успехом. Приподняв настил прямо у окна, я обнаружил, что на его обратной стороне прикреплена мелкая медная сетка, которая, наверное, представляла собой один общий электрод. Когда я приподнял линолеум еще больше, я обнаружил, что он свободно лежит на низких пружинистых скобках, между которыми к деревянным доскам прикреплены небольшие круглые пластинки. Стоило нажать на поверхность линолеума, как пружинистые скобки прогибались и сетка касалась одного из нескольких медных электродов. На диспетчерской доске телефонистки план моей лаборатории был утыкан электрическими лампочками. Она имела возможность видеть не только, где я нахожусь в данный момент, но и куда хожу и кто заходит ко мне. Я понял, почему Пуассон попросил, чтобы я пронес его через лабораторию к выходу на руках. Ведь в противном случае телефонистка подняла бы тревогу!
        Во всех комнатах лаборатории сигнализация была построена по одному и тому же образцу. Однако то, что я разобрался в этой нехитрой электрической схеме, еще не решало вопрос, как я могу уйти из лаборатории незамеченным. Я, конечно, могу где?нибудь замкнуть несколько электродов и, таким образом, создать у надзирательницы впечатление, что я сижу на месте. Но она все равно увидит, что я перемещаюсь по комнате, и сразу же поднимет тревогу. Ведь экран ей покажет, что в помещении не один, а два человека! И тут меня осенила мысль. Недолго думая, я растянулся посредине комнаты и медленно пополз на животе. Затем я несколько минут лежал неподвижно, ожидая, что из этого получится. И получилось именно то, что я ожидал. Резко зазвонил телефон. Я ухмыльнулся про себя и продолжал лежать, мысленно наслаждаясь тем, что заставил фрау Айнциг сходить с ума. Телефон зазвонил еще несколько раз, а затем затрещал непрерывно. Я был уверен, что, если бы я пролежал на полу еще несколько минут, весь институт был бы поднят на ноги. Я резко поднялся и снял трубку.
        - Куда вы девались? - услышал я знакомый голос.
        - Девался? Никуда я не девался, - ответил я удивленным голосом.
        - Тогда скажите, какие трюки вы там у себя выкидываете.
        Помолчав секунду, я с напускным восхищением произнес:
        - Знаете, мадам, ваша наблюдательность меня поражает. Я действительно сейчас выделывал трюки. Я влез на лабораторный стол и пытался снять с окна занавес, на котором наросло несколько килограммов пыли. Если бы стол по какой-то идиотской причине не был прикреплен к полу, я бы это сделал очень просто. А теперь мне пришлось…
        - Достаточно болтать! - резко прервала меня она. - Завтра я пришлю к вам человека, который заменит вам занавеси.
        Итак, теперь я мог передвигаться по лаборатории незамеченным. Для этого нужно было не ходить, а ползать на животе. Это меня вполне устраивало.
        Оставалось немного. Нужно было сделать так, чтобы фрау Айнциг думала, что я в лаборатории в то время, когда меня здесь не будет.
        Исследовав свою кровать, я обнаружил электрический контакт в пружинной сетке. Когда я ложился, сетка прогибалась и касалась продольной металлической планки, изолированной от остального корпуса фарфоровыми перекладинами. Достаточно было соединить сетку и перекладину проволокой, и фрау Айнциг будет думать, что я сплю. Теперь, когда система сигнализации была разгадана, оставалось продумать детали своего будущего путешествия по тому пути, по которому когда-то пришел Пуассон.
        Я должен буду замкнуть контакт в кровати в то время, когда я буду на ней лежать. Затем я должен буду сползти с нее на пол и проползти около десяти метров до трансформаторного ящика. Здесь мне придется выполнить сложное гимнастическое упражнение: вползти в ящик, не вставая на ноги.
        Дверь в ящик находилась на высоте около полуметра над полом, и лежа дотянуться до нее было невозможно. Я долго думал над тем, как это сделать. Это был самый ответственный этап всего путешествия.
        В течение нескольких дней я тщательно готовился к предстоящему походу. Подготовка заключалась в том, что я тренировался сползать с кровати так, чтобы лечь на пол сразу всем корпусом. Предварительно замкнув сетку кровати с металлической планкой проволокой, я по ночам ползал по всей лаборатории, стараясь убедиться в том, что это - надежный метод передвижения. Он действительно был таким, потому что ни разу никаких сигналов тревоги не было. За это время я продумал, как незамеченным вползти в дверь мнимой трансформаторной будки. Для этого нужно будет предварительно открыть дверь и перекинуть через нее веревочную петлю. Если ухватиться за нее руками и упираться ногами в стоявший рядом массивный шкаф с химической посудой, можно будет вползти в дверь, не вставая на ноги. В одну из ночей я проделал и это упражнение. Я с большим трудом оторвался от пола и влез в узкую дверь. Оттуда пахнуло затхлым теплым воздухом. Опустив ноги, я почувствовал, что они коснулись каменных ступенек, спускавшихся вниз. Затем я проделал обратную операцию: при помощи той же веревки и шкафа я снова опустился плашмя на линолеум и
возвратился к своей кровати.
        Итак, можно было отправляться.
        Для своего похода я выбрал тихую безветренную ночь, когда луна была полной и освещала пустыню прозрачным спокойным светом. Перед тем, как лечь в постель, я долго сидел у окна, вглядываясь в царившее вокруг лунное безмолвие. Серебристые песчаные дюны казались гладкими морскими волнами, застывшими на фотографическом снимке. В окнах южной лаборатории горел свет, и я ждал, когда он погаснет. Светились окна и в здании, где обитал Грабер. Точно в десять часов вечера и там все будет темно. Свет будет гореть только в одном окне, где дежурит фрау Айнциг. Это ее мне предстояло обмануть сегодня ночью. Я не знал, удастся ли мне это или нет. Я не знал, что даст мне это путешествие по неизвестной подземной дороге, но желание раскрыть тайну было очень велико, и я решил не отступать от своего плана.
        Наконец один за другим стали гаснуть огни, и в десять вечера все погрузилось во мрак.
        Тогда я снял телефонную трубку. Через секунду послышался голос фрау Айнциг.
        - В чем дело, Мюрдаль?
        - У меня к вам просьба. Меня что-то одолевает сон, и я боюсь, что буду не в состоянии закончить срочную работу. Я прошу вас разбудить меня завтра часов в шесть-семь.
        - Хорошо, я вас разбужу, - ответила она.
        - Спокойной ночи, фрау Айнциг.
        - Спокойной ночи.
        Через несколько секунд я лег в кровать. Я лежал, стараясь не двигаться, как бы боясь кого-то спугнуть.
        “Пора”, - прошептал я сам себе через некоторое время.
        Я пошарил у себя в карманах, проверяя, все ли было на месте. Там были ключ от двери, электрический фонарь и коробка спичек. В другом кармане был нож. В карман халата я спрятал кусок веревки на тот случай, если там, на противоположном конце подземного пути, мне придется проделывать такие же упражнения, как и здесь.
        Просунув руку под матрац, я плотно привязал сетку к металлической перекладине.
        Мне показалось, что путь от кровати до трансформаторного ящика я проделал очень быстро. Однако взгляд на светящийся циферблат моих часов показал, что я прополз лабораторию за двадцать минут. Было начало двенадцатого.
        Когда я оказался внутри тесного тамбура, с меня градом катил пот. У двери я несколько секунд подождал, чтобы убедиться, прошел ли первый этап путешествия благополучно. Наконец я опустился на пару ступенек вниз, прикрыл за собой дверь и включил фонарик.
        Каменная лестница спускалась по наклонной галерее с бетонированными стенками. Она кончалась небольшой площадкой, и здесь начиналась узкая горизонтальная труба. Я просунул в нее голову и осветил ее фонариком. Она казалась бесконечной. На расстоянии около пяти метров вдоль ее стенок начинался ряд железных крючков, на которых лежали кабели и провода. По ним в лабораторию поступала электроэнергия, а также осуществлялась телефонная связь и сигнализация. Когда я подполз ближе, я сразу отличил электрический кабель от телефонного. Телефонный кабель был в голубой изоляции. В толстом, с руку человека, свинцовом кабеле, по-видимому, было множество тонких жил, которые под полом разветвлялись и присоединялись к многочисленным медным контактам… Какая-то пара проволок сейчас уносила в диспетчерскую ложный электрический сигнал о том, что я сплю. При этой мысли я улыбнулся.
        Ползти было трудно, потому что железные крючки то и дело цеплялись за одежду. Приходилось останавливаться и проделывать сложные движения руками и всем телом, чтобы отцепиться. Труба не была предназначена для того, чтобы по ней совершать путешествия.
        Чем дальше я полз, тем воздух становился все более и более спертым, и наконец мне показалось, что он совсем исчез. Я остановился и несколько секунд лежал неподвижно, глотая широко раскрытым ртом горячую духоту. Затем я пополз дальше, делая остановки через каждые пять-десять метров.
        По моим расчетам труба шла прямо на восток. Если так, то мне предстояло проползти не менее одного километра - путь не маленький. Но я не проделал и половины пути, как почувствовал, что силы меня оставляют. Перед глазами поплыли разноцветные пятна, в ушах звенело, сердце стучало неравномерно, то как в лихорадке, то, казалось, останавливалось совсем.
        “Не доползу… Нужно возвращаться…”
        Вползая в трубу, я почему-то не подумал о том, что может возникнуть необходимость вернуться. Только теперь я понял, что этого сделать нельзя. Труба была узкой, и развернуться в ней было невозможно. Можно было пятиться назад, но это было еще тяжелее. Я попробовал проползти так несколько метров и остановился. Мне на голову задрались халат и сорочка. Металлические крючки прочно прицепились к одежде. Чтобы от них освободиться, пришлось снова ползти вперед.
        Наконец я выбился из сил и замер в абсолютной темноте, где-то в середине узкой и душной бетонной трубы, под толстым слоем песка. “Но ведь Пуассон как-то прошел этот путь”, - задыхаясь, прошептал я.
        “Да”, - мысленно ответил я сам себе.
        “Так в чем же дело? Вперед, только вперед…”
        Я зажег свет и опять пополз вперед, останавливаясь только затем, чтобы отцепиться от очередного крючка.
        От удушья и страшного напряжения я почти терял сознание, как вдруг на меня пахнуло, как мне показалось, свежим воздухом. Я остановился и, осветив стенки, увидел, что здесь труба разветвляется на два канала, идущие направо и налево. Левая была точно такой же, как и та, по которой я полз, а правая была несколько шире. Провода и кабели уходили в правую трубу. Я догадался, что она вела к Граберу.
        “Ползи только прямо”, - вспомнил я слова Пуассона. Здесь я пролежал несколько минут и отдышался. Затем я посмотрел на часы, и у меня в груди похолодело: было два часа ночи. Если и дальше я буду двигаться с такой же скоростью, я не смогу вовремя вернуться обратно. Я выключил свет и, работая обеими руками, стал двигаться дальше.
        Наконец моя голова уткнулась во что-то твердое. Я зажег фонарик и увидел, что нахожусь на дне колодца, подобного тому, какой был под моей лабораторией. Кверху поднималась крутая каменная лестница…
        Когда я вставлял ключ в замочную скважину, у меня было такое чувство, что там, за дверью, уже стоят люди Грабера, готовые меня схватить. Я так привык быть заключенным в своей лаборатории, что одно сознание, что я покинул ее, приводило меня в ужас. Мне казалось, что давным-давно обнаружено мое отсутствие и поднялась тревога. Но я делал все так, как задумал. Пусть будет, что будет. Я тихонько повернул ключ и открыл дверь.
        Это было большое продолговатое помещение с широкими и низкими окнами. Лунный свет в них не попадал, и я сообразил, что они обращены на восток. Посредине комнаты возвышался силуэт сооружения, напоминавшего печь древних алхимиков. На четырех тонких опорах покоилась коническая крыша с трубой, уходящей в потолок. У окон - широкие столы, и на них я увидел горшки с растениями. Их листья и стебли четко выделялись на фоне серебристых окон.
        Я долго стоял неподвижно у открытой двери и прислушивался. Ни единого шороха, ни единого вздоха или шелеста. Воздух был затхлым. Казалось, в этом помещении давно не было людей…
        При свете фонаря я обнаружил, что в этом помещении пол был дощатым.
        “Эту комнату не контролируют”, - решил я и недолго думая вышел из ящика. Помещение походило на оранжерею. То, что возвышалось посредине, оказалось обыкновенной печкой, на которой стояли металлические чаны. Горшки на столах действительно были с растениями. Но даже при беглом взгляде я понял, что это были не обыкновенные растения. Их листья не были зелеными: они походили на пожелтевшие листья.
        Я не удержался и, подойдя к одному из горшков, тронул растение рукой. Я был поражен, почувствовав, что листья были жесткими, как грубая кожа. При надавливании листья ломались с легким треском, как гуттаперчевая расческа.
        Все, что росло в расставленных на столах горшках, было таким же твердым и неестественным. Под листьями одного из растений я заметил какие-то плоды, которые были твердыми и плотными, хотя по виду и напоминали помидоры. Я вытащил из кармана свой нож и перерезал ножку. Этот трофей я спрятал в карман.
        Часы показывали пятнадцать минут четвертого, когда я подошел к двери в правом углу оранжереи. Она оказалась приоткрытой. Я не сразу сообразил, где я нахожусь, когда вышел наружу. Здание стояло в углу обширного сада, огороженного высокими стенами. Они расходились под прямым углом и скрывались за стволами деревьев. Я узнал в них пальмы, те самые, которые я всегда видел, выходя из своей лаборатории…
        Никаких сомнений: это был оазис алых пальм. Однако теперь он больше походил на огромное кладбище, на котором деревьев было очень мало. Передо мной над поверхностью песка возвышались высокие, обнесенные камнем грядки, и на них росли какие-то кустарники. В начинающемся предутреннем ветерке, который с каждой минутой крепчал, листья странных растений были совершенно неподвижны. Изредка было слышно, как в листве шуршит песок.
        Весь этот сад, вернее, безмолвное песчаное поле с безжизненной растительностью, казался в лучах заходящей луны призрачным и неестественным. Здесь не было ощущения свежести, не было запаха зелени и цветов, влаги и гниения. Я медленно брел меж грядок-могил, и мне казалось, что на них росли не настоящие кустарники, а какие-то искусственные, сделанные из странного сухого и жесткого материала. Я несколько раз касался руками листьев и стеблей и всегда инстинктивно отдергивал руку, потому что они, жесткие и твердые, создавали ощущение высохших трупов.
        Я шел по этому удивительному саду как зачарованный, забыв о трудном пути, который я проделал, не думая, как я буду возвращаться обратно. Я терялся в догадках, пытаясь понять, как и для чего был создан этот страшный, противоестественный растительный мир, который в лунной мгле не имел границ и который так напоминал кладбище в пустыне. Меня вдруг охватило странное, гнетущее чувство. Мертвый сад в пустыне, высокие, могилоподобные грядки, далекие силуэты пальм, глубокий песок и легкий шорох в неподвижной листве создавали впечатление, как будто я попал в потусторонний мир, в страну мертвых, в загробный мир растений…
        Луна спустилась над горизонтом и почти касалась ограды, отделявшей оазис от всего остального мира. Я решил, что пора возвращаться. Когда я вошел в глубокую тень, отбрасываемую оградой, вдруг послышались звуки, напоминавшие далекие выстрелы. Они доносились откуда-то слева. Я прислушался. Действительно, несколько одиночных выстрелов, а после - та-та-та-та-та - как будто пулеметная очередь…
        Двигаясь все время в тени, я, наконец, почти вплотную подошел к тому месту, где стена под прямым углом уходила на восток. Выстрелы и пулеметные очереди теперь стали слышны более явственно, и я остановился, рассуждая, что могло происходить там, за стеной. Я медленно побрел вдоль нее, мучимый любопытством, и вдруг натолкнулся на калитку. Она оказалась запертой. Снова в ночной тишине я услышал та-та-та-та-та и вслед за этим далекий, напоминающий плач ребенка голос… “Неужели за стеной кого-то расстреливают?..” - подумал я. Звук умолк и, сколько я ни ждал, больше не повторялся.
        Не знаю, как долго я простоял возле калитки, как вдруг она заскрипела, и я инстинктивно сделал огромный прыжок в сторону и спрятался за низеньким, богатым листвой деревом.
        Я не видел, как отворилась дверь, потому что тень в углу была очень глубокой, а луна еще ниже опустилась над горизонтом. Я напряженно всматривался в темноту и долго ничего не мог увидеть. Только через несколько томительных минут я заметил, что вдоль стены, в направлении к оранжерее очень медленно двигалось что-то серое. Это был человек. Вернее сказать, я догадывался, что это был человек. Серый силуэт двигался странными рывками, тяжело ступая по глубокому песку.
        Я стоял в своем укрытии, боясь пошевелиться, провожая серую тень вдоль стены глазами. Кто это такой? Что он делал там, за стеной в этот час ночи? Почему так медленно идет? Затем в моей голове, как молния, пронеслась мысль: “Он идет к оранжерее! Все пути возвращения сейчас окажутся отрезанными!”
        Спотыкаясь о какие-то тяжелые и твердые как камень плоды, я быстро пошел через грядки, двигаясь параллельно каменной ограде. Вскоре серая тень оказалась далеко позади, а я стоял у двери оранжереи.
        Отсюда я разглядел, что двигавшийся в моем направлении человек толкал впереди себя огромную садовую тачку. Был слышен едва заметный скрип ее колеса.
        Я решительно вошел в темную оранжерею и направился к заветной двери. Здесь стало совершенно темно, и я вынужден был несколько раз включать электрический фонарик. В тот момент, когда я опускался вниз, стало слышно, как под тяжестью грузных шагов зашуршал песок за окнами оранжереи. Тогда я закрыл за собой дверь и бесшумно повернул ключ.
        Обратный путь сквозь трубу я проделал за более короткий промежуток времени.
        РОБЕРТ ФЕРНАН
        Однажды ко мне рано утром пришел доктор Шварц в сопровождении человека, которого я раньше никогда не видел. Это был уже не молодой, высокий, широкоплечий мужчина с копной черных кучерявых волос на голове.
        - Знакомьтесь. Это господин Фернан, наш биохимик, - представил мне его Шварц.
        - Добрый день, - сказал я, пожимая ему руку.
        - Добрый день, - ответил он по-французски. Он странно произносил “р-р-р” и имел едва уловимый иностранный акцент.
        Фернан посмотрел на меня сощуренными глазами и слегка улыбнулся. Было такое впечатление, будто он близорук.
        - Доктор Фернан будет выполнять функции, которые раньше выполнял Морис Пуассон, - сказал Шварц. - Я надеюсь, вы подружитесь. - Он улыбнулся и оставил нас двоих.
        Фернан поставил на мой рабочий стол штатив с пробирками, наполненными знакомыми мне мутными жидкостями, и начал молча обходить лабораторию. Он останавливался у приборов, низко наклоняя над ними голову. Я следил за всеми его движениями, стараясь угадать, кто он и что из себя представляет. Мне почему-то показалось, что он не француз. Чтобы не показаться излишне любопытным, я принялся сортировать пробирки, украдкой поглядывая, как он расхаживает по комнате, заложив руки за спину и ничего не трогая. Он только смотрел.
        - Анализы нужны полные или только спектральный? - спросил я безразличным голосом.
        - А как у вас здесь положено? - спросил он и подошел к моему столу.
        - В зависимости оттого, что требуется. Я не знаю, что вам нужно.
        Он едва заметно улыбнулся и, подумав, ответил:
        - Сделайте для начала полный анализ.
        Я кивнул и принялся за препарат номер один.
        - Вы не возражаете, если я понаблюдаю, как вы работаете? - спросил он.
        - Если вам нравится, пожалуйста, - ответил я без всякого энтузиазма. Про себя я решил, что этого Фернана приставили ко мне специально. Я прошел в препараторскую, отфильтровал раствор и положил листок бумаги с осадком сушиться на электрическую печку. Раствор я перелил в кварцевую кювету и вернулся к спектрографу. Фернан неотступно следовал за мной, низко наклоняя голову над моими руками. Это начало меня раздражать.
        - Сейчас я буду экспонировать спектр, и вы можете отдохнуть, - сказал я по-немецки, стараясь произнести фразу как можно более едко.
        - Спасибо, - ответил он мне на чистейшем немецком языке.
        “Так оно и есть. Немец”, - решил я.
        Загудел трансформатор водородной лампы, я установил кювету в держатель и сел рядом со спектрографом. Фернан невдалеке уселся за столом. Несколько минут мы молчали.
        - А вы не боитесь обжечь лицо ультрафиолетом? - вдруг спросил он, глядя на меня.
        - Я? Я уже привык. На мое лицо ультрафиолетовые лучи не действуют.
        - Значит, вы здесь уже давно?
        Я посмотрел на его лицо. Для немца оно было слишком смуглым. Это меня немного смутило.
        - Да, давно, - ответил я и отвернулся.
        Помолчав, он продолжал спрашивать:
        - Вы из Франции?
        - Да.
        - Вам здесь нравится?
        Я поднял на него удивленные глаза.
        - А это имеет какое?нибудь отношение к делу?
        - Извините, - засмеялся Фернан. - Это, конечно, праздное любопытство. Извините, - повторил он.
        После этого диалога он больше не ходил за мной по пятам. Он сидел, облокотившись о стол, с закрытыми глазами, погруженный в свои мысли. Когда я принялся за третью пробирку, он вдруг встал и, ни слова не говоря, вышел из помещения. Через окно я видел, как он обогнул мой барак и, широко шагая по песку, отправился в южную лабораторию. На полпути его остановил часовой, и он предъявил ему пропуск. Часовой козырнул и отошел в сторону.
        “Важная птица. Разгуливает, как ему вздумается”.
        Вернулся он только к вечеру. Вид у него был немного встревоженный и одновременно, усталый.
        - У вас все готово? - спросил он.
        - Давно. Вот здесь, на бланках, все написано.
        Несколько секунд он молча рассматривал мои записи, а после поднял на меня свои близорукие глаза.
        - По-моему, бессмысленная работа, - сказал он как-то неопределенно.
        - Не знаю. Доктору Граберу и доктору Шварцу виднее.
        Фернан пожал плечами.
        - Я совершенно не понимаю. Для чего нужно вполне благопристойных кроликов превращать в каменных кроликов? Кому вместо хороших сочных помидоров и бананов нужны каменные помидоры и бананы?
        Я насторожился и пристально посмотрел в его сторону. За все время моего пребывания здесь со мной никто так откровенно не говорил о делах, происходящих в институте Грабера. Может быть, это провокация? Может быть, немцы заподозрили, что я уже слишком много знаю, и просто хотят выяснить, как много мне известно? Я плотно сжал губы и ничего не ответил.
        - Ну хорошо. Спокойной ночи, - сказал Фернан и ушел.
        В течение нескольких дней он не появлялся. За это время произошло событие, которому суждено было стать решающим во всей истории.
        Как-то вечером после работы я позвонил фрау Айнциг, чтобы сверить свои часы. Она сняла трубку и, произнеся знакомое мне “алло”, вдруг перестала со мной говорить. Вместо ее голоса я вдруг услышал сразу несколько голосов. Разговор был не очень внятным, торопливым, но очень скоро смысл его дошел до моего сознания. Кто-то сообщал фрау Айнциг, что получена радиограмма о прибытии в институт крупного начальства. В связи с этим что-то нужно было сделать, с чем-то поторопиться, за кем-то послать. Дата прибытия точно не установлена. Айнциг повесила трубку, и я больше ничего не услышал.
        На следующее утро мне показалось, что на территории института началось оживление. Я видел, как несколько раз Шварц бегал из своей лаборатории в южную и обратно, как с южной лаборатории выходили люди и торопливо направлялись в здание Грабера, как по дороге вдоль восточной ограды взад и вперед метались местные рабочие.
        В этот день обо мне забыли.
        Однако вскоре после обеда в моем помещении появился Фернан. Он вошел очень торопливо, и его вид говорил о том, что он очень взволнован. К моему удивлению, он не принес никаких препаратов для анализа.
        - Чем могу вам служить? - спросил я насмешливо, понимая, что немцы переполошились из?за приезда начальства.
        Фернан виновато улыбнулся и как-то очень просто сказал:
        - Ух, забегался. Решил у вас отдохнуть…
        - Отдохнуть?
        - Да. Вы не возражаете, если я у вас посижу несколько минут?
        Я пожал плечами и кивнул на стул.
        Помолчав, он добавил:
        - Прошу вас. Если придет доктор Шварц, рассказывайте мне что?нибудь о своей работе. Это будет выглядеть так, будто я пришел к вам по делу.
        Я внимательно посмотрел ему в глаза. Все это начинало меня злить, и, не выдержав, я спросил:
        - Вы, наверное, думаете, что я безнадежный идиот и не понимаю, что значит вся эта комедия?
        - Комедия? - Он встал со стула и подошел ко мне. - По-моему, это не комедия. Может быть, для вас, но не для меня…
        - Господин Фернан, давайте договоримся: если вам поручили за мной следить, то делайте это как?нибудь поумнее…
        Он опустил голову, потер рукой лоб и тихонько засмеялся.
        - Черт возьми! Действительно! Какое право я имею на ваше доверие? Никакого…
        Мне показалось странным, что он так говорит. Вел он себя очень непосредственно.
        Подумав, он вдруг заговорил:
        - Хорошо. Давайте будем откровенными. Другого выхода у меня нет. Только ответьте мне на один-единственный вопрос. Он может вам показаться странным. Но для меня это важно. Согласны?
        - Смотря какой вопрос, - настороженно сказал я.
        - Вы любите Францию?
        Пока я думал, он смотрел на меня широко раскрытыми черными глазами, излучающими какой-то глубокий душевный жар…
        Я внезапно почувствовал, что передо мной не тот человек, за которого я его принимал.
        - Если это так важно, я могу ответить. Да.
        - Я вам верю. Слушайте… - он перешел на шепот, - я не Фернан, и мне грозит опасность…
        Мы долго стояли молча, разглядывая друг друга. Он смотрел мне прямо в глаза, и в них я не находил ничего, кроме искренности…
        - Кто же вы тогда?.. - прошептал я.
        - Вы это узнаете в свое время. Но я не немец. И не француз…
        - Пойдемте в рентгеновский кабинет. Там можно запереться и поговорить, чтобы нас никто не услышал, - прервал я его.
        Мы прошли в рентгеновскую лабораторию, и я включил установку. В комнате стало шумно. Фернан наклонился надо мной и сказал:
        - Я приехал сюда по документам одного Роберта Фернана из мюнхенского исследовательского центра. После войны этого Фернана приговорили к пожизненной каторге за недозволенные медицинские и биологические опыты над военнопленными. Однако с помощью своих западных коллег его вскоре выпустили, и он занял важное положение медицинского советника при нынешнем правительстве в Бонне…
        - Да, ну а вы…
        - Я недаром спросил, любите ли вы свою родину. Дело в том, что моя родина - здесь…
        - Здесь? В Африке?
        - Да, здесь, на этой самой земле. Нас давно уже тревожит то, что тут окопались немцы. Им в этом помогли заокеанские друзья нашего нынешнего правительства. Но с этим пора кончать!
        Последние слова Фернан произнес решительно, как призыв, и выпрямился во весь рост. Он сделал шаг от меня в сторону, и мне вдруг стало стыдно за то, что я был представителем европейской нации.
        - Постойте, одну секунду, Фернан, или как вас… Но ведь, насколько я знаю, Грабер ведет лишь научные исследования.
        - Научные? - Он резко наклонился к самому моему лицу. - Роберт Фернан проводил над людьми тоже так называемые “научные исследования”. Он замораживал их живыми, он вливал им в вены растворы солей свинца, чтобы получить уникальные рентгеновские снимки, он…
        - Неужели и Грабер?! - в ужасе воскликнул я.
        - Н-не знаю, не знаю… Собственно, я здесь для того, чтобы все узнать. В нашем народе ходят кое-какие слухи…
        - Какие?
        - Не буду их повторять. Нужно точно проверить.
        - В чем я могу вам помочь? - спросил я и взял его за руку.
        Мысль об античеловеческом характере работы института Грабера приходила мне в голову очень часто, но я гнал ее от себя, не веря, что в наше время наука может заниматься чем-то мерзким и преступным. Теперь, когда эту мысль Фернан выразил четко и ясно, я вдруг понял, что обязательно стану его помощником, если не хочу стать соучастником преступления.
        - Чем я могу быть для вас полезным? - еще раз спросил я.
        - Хорошо, слушайте, - прошептал он. - Скоро для инспектирования института Грабера приедет группа военных из объединенного штаба. Кроме военных, там будут представители двух исследовательских фирм: американской “Уестерн биокемикал сервис” и немецкой “Хемише Централь”. Собственно, это одна и та же фирма. Свою деятельность у нас они начали с того, что стали ввозить мыло и леденцы. И то и другое появлялось в одних и тех же этикетках, но с надписями то на английском, то на немецком языках. Так вот, представители этих двух фирм приедут осматривать и одновременно показывать генералам свое, так сказать, африканское хозяйство, знакомиться с успехами и достижениями доктора Грабера. Нужно попасть на испытания.
        - Какие испытания?
        - Грабер будет демонстрировать результаты своей работы.
        - Где?
        - Наверное, в парке, за стеной.
        - Так что же нужно делать?
        - Нужно, чтобы на испытания попали вы.
        - Я?? Вы смеетесь! Они меня из этого барака выпускают три раза в день на прогулку: пятьдесят шагов вправо от двери и пятьдесят влево. Вы же знаете, что территория просматривается часовыми.
        - Да… - Он тяжело вздохнул. - Я знаю. И, тем не менее, это нужно сделать.
        Я вспомнил о своем путешествии под землей в оазис алых пальм, и у меня шевельнулась смутная надежда.
        - Ну, допустим, я что?нибудь придумаю. Может быть, свершится чудо, и мне удастся попасть на эти испытания, хотя я даже не знаю, где они будут. Ну, а вы? Ведь вам нужно скрыться. Вам нужно бежать. Если приедут представители фирмы и увидят, что вы не Фернан…
        - Я не могу бежать. Я должен под всякими предлогами не появляться у них на глазах. Даже если меня и потребуют, хотя я надеюсь, что во мне никакой нужды не будет.
        Мы долго молчали. Затем я его спросил:
        - Вы, кажется, довольно свободно перемещаетесь по территории?
        - Да. Относительно.
        - Куда вам разрешается ходить?
        - Всюду, за исключением резиденции Грабера и этого странного парка за стеной.
        - Вы имеете в виду оазис алых пальм?
        - Алых? Почему алых? Эти пальмы грязно-песочного цвета.
        Я засмеялся.
        - Это я придумал название. В день моего приезда они были окрашены лучами заходящего солнца в ярко-красный цвет.
        - На ту сторону ограды я доступа не имею, хотя моя лаборатория примыкает к стене, за которой находится оазис.
        Я удивился. Значит, Пуассон не имел прямого доступа в оранжерею, в которой я побывал.
        - Тогда слушайте, - сказал я. - Есть план. Вы можете попасть в сад. Но учтите, постройка на той стороне стены обитаема, и я не знаю, кто там живет. За оставшееся время до приезда военных вы должны хорошенько все разведать. Если вам удастся выяснить, где будут демонстрироваться достижения Грабера, я попытаюсь что?нибудь сделать.
        - А как я смогу попасть в оазис?
        Я выключил рентгеновский аппарат, и мы вышли в лабораторию.
        - Кстати, как ваше настоящее имя? - спросил я.
        - Называйте меня пока Фернаном, - ответил он, улыбаясь.
        Я устыдился своей наивности.
        Мы подошли к висевшему на стене ящику, на крышке которого был изображен череп и две кости, перечеркнутые красной молнией.
        - У вас в лаборатории это есть? - спросил я.
        Он кивнул головой.
        Я подошел к спектрографу, вытащил из?под рельса ключ, открыл ящик. Фернан заглянул внутрь и легонько свистнул.
        - Ясно? - спросил я.
        Он кивнул головой.
        - Только учтите вот что.
        Я запер дверь, подвел к стене и поднял край линолеума Он увидел металлические контакты и быстро закивал.
        - Это я знаю, - прошептал он. - Это во всех помещениях, где работают иностранцы.
        - Но ведь Пуассон…
        - Когда Пуассон бежал, он где-то повредил сигнализацию. С моим приездом ее решили не восстанавливать.
        - Откуда вы все это знаете? - удивился я.
        - У нас здесь есть еще один друг…
        - Кто?
        - После. А сейчас давайте ключ.
        Я передал ему ключ, и он крепко пожал мне руку.
        - Итак, если вы хотите, чтобы я вам помог, узнайте обо всем как можно больше. Окончательный план действий мы разработаем накануне испытаний.
        - До свидания.
        - До свидания, господин Фернан.
        Через день после моего разговора с Фернаном мне перестали приносить пищу. Ни утром, ни днем, ни вечером не появился араб с термосами, и я, совершенно изголодавшийся, позвонил фрау Айнциг. Ответа долго не было, а когда она взяла трубку, ее голос был резким и раздражительным. Она опередила мой вопрос.
        - Не умрете, Мюрдаль! Мы все в таком положении. Мне есть хочется не меньше, чем вам. Ждите.
        Вместо ужина я вышел на свою “прогулку”, раздумывая над тем, почему вдруг институт Грабера оказался без еды. Пройдя к бараку Шварца, я хотел было в него войти, чтобы поговорить с доктором о таком неожиданном повороте дел, как вдруг дверь открылась и из нее показался Джованни Сакко, итальянец-синтетик. Его черные глаза выражали ярость.
        - Синьор, вы тоже голодаете? - спросил я.
        Сакко оглянулся по сторонам и сделал мне едва заметный знак подойти поближе.
        - Голод - это еще полбеды. Скоро нам придется умирать от жажды…
        - Почему? Разве перестали возить воду?
        Он криво улыбнулся.
        - В том-то и дело, что нет. С водой все в порядке. Но только пить ее…
        - Что?
        Джованни пожал плечами. Затем он заговорил быстро-быстро, путая французские и итальянские слова:
        - Все дело в воде… Мне так кажется… Эти арабы давно ее здесь не пьют… Иначе зачем бы они отсюда бежали?.. А теперь здесь нет ни одного туземца… И все проклинают воду… Все дело в ней…
        Я в недоумении смотрел на итальянца Вдруг его лицо перекосилось, и он, круто повернувшись, скрылся за дверью. Сзади послышалось шуршание песка. Сюда быстрыми шагами направлялся доктор Шварц.
        - Разве вам не сообщили, что прогулки отменены? - бросил он мне.
        - Нет. А почему?
        - Не задавайте вопросов, и марш к себе! - скомандовал он.
        Я возмутился:
        - Послушайте, доктор! Я, кажется, не ваш соотечественник и не солдат, и вы не имеете права отдавать мне приказания. Я здесь по вольному найму. Не захочу быть у вас, и все тут!
        Шварц презрительно улыбнулся.
        - У меня, к сожалению, нет времени сейчас объяснять вам, каким правом вы пользуетесь. Делайте то, что вам приказано. Пока что мы здесь командуем.
        На слове “мы” он сделал выразительное ударение.
        - Надолго ли? - не выдержав, съязвил я.
        - Об этом как?нибудь в другой раз. Марш в свой барак.
        В лаборатории я много думал о том, что мне успел сказать Джованни. Часов в десять вечера открылась дверь, и в ней появился Фернан, улыбающийся, с большим пакетом в руках.
        - Еще живы? - спросил он весело и подмигнул мне.
        - Еле-еле. Съел последнюю корку хлеба.
        - Вот, насыщайтесь. Мне поручили принести вам сухой паек. Горячая пища будет не скоро.
        Он положил сверток на стол, а сам зашагал по лаборатории, тихонько насвистывая популярную песенку.
        Я с жадностью накинулся на сухие галеты и копченую колбасу. Проглотив несколько кусков, я спросил:
        - Чему вы так радуетесь?
        - Как чему? Тому, что началось!
        - Что началось?
        - То, что рано или поздно должно было начаться Рабочие Грабера разбежались. Нет ни поваров, ни прислуги, ни носильщиков, ни истопников. Ушли шоферы, кроме немца-водовоза. Хозяйству профессора местные жители объявили бойкот. Началась забастовка?
        - И с чего это вдруг?
        Фернан подошел ко мне совсем близко и, сощурив глаза, сказал:
        - Шварц уверял меня, что все дело в суеверии. Но я знаю, что это не так.
        Я перестал жевать и уставился на него. Он присел на краешек стула и закурил.
        - Говорят, среди местных арабов разнесся слух, что живущие за этой стеной европейцы ниспосланы на землю самим дьяволом! Жить и работать вместе с белыми людьми за стеной все равно, что поносить аллаха. Вот они и ушли.
        - Это вам так рассказал Шварц?
        Фернан кивнул головой.
        - Врет. Не верьте ни единому слову.
        - А я и не верю.
        - Между прочим, только что итальянец Сакко из барака доктора Шварца намекнул мне что-то насчет воды. Знаете, был такой случай. Когда я ехал сюда через пустыню, я предложил своему шоферу стакан воды. Он отказался, да еще с таким темпераментом!
        Фернан задумался.
        - Вода или не вода, а здесь что-то неладное. Все выяснится тогда, когда вы побываете на испытаниях.
        - Вы не отказались от этой идеи?
        - Наоборот. Я пришел к вам, чтобы уточнить наш план, вернее, план вашего проникновения на испытания.
        Я улыбнулся. Этот человек говорил со мной так, как будто бы был в институте по крайней мере столько же, сколько и я. А ведь он жил здесь всего несколько дней!
        - Я вас слушаю.
        - Так вот, я вчера днем побывал в вашем оазисе алых пальм Вы знаете, что это такое?
        Я кивнул головой.
        - Вы там тоже были?
        - Был.
        - Прекрасно. Тогда вам легче будет объяснить. Вход в оазис лежит через кухню…
        - Какую кухню?!
        - Ту, посредине которой стоит печь, огромная печь, - удивленно пояснил Фернан.
        - А почему вы думаете, что это кухня?
        - Потому, что я сам видел, как какой-то неуклюжий, широкоплечий верзила варил в котлах еду и затем увозил котлы за изгородь справа. Это шагов пятьдесят от кухни.
        - А я кухню принял за оранжерею! - признался я смущенно.
        - Она немного напоминает оранжерею. Там действительно расставлены кадки и горшки с окаменевшими растениями, но основное назначение этого помещения - быть кухней.
        - И вы видели, как там варится и жарится пища? - засмеялся я.
        - Представьте себе, да. Повар, или как его, какое-то неуклюжее глухое и немое существо. Мне было не очень трудно, приоткрыв дверь трансформаторного ящика, следить, как и что он делает. Я видел, как он готовил мясное блюдо. Он рубил кривым стальным палашом тушу не то свиньи, не то барана, вымоченного в чане с густой черной жидкостью. Когда его варево закипело, помещение наполнилось таким смрадом, что мне пришлось закрыть дверь и спуститься на несколько ступеней вниз…
        Мы замолчали. Фернан прочитал в моих глазах вопрос и ответил на него легким пожатием плеч. Действительно, разве можно было сказать, для кого готовилась еда?
        - Когда повар, нагруженный котлами, покинул помещение, я вышел из своего укрытия и провел разведку. Теперь мне ясно, как проникнуть на испытательный полигон - туда, где находятся главные объекты опытов Грабера.
        - Как?
        - Шагах в тридцати от ворот растет пальма, прямо у стены. Ее крона возвышается высоко над проволочными заграждениями, а ветки простираются на запретную территорию. Нужно влезть на эту пальму и спрыгнуть вниз…
        - Ограда имеет высоту около семи метров. Крона возвышается на высоту около десяти метров. Не кажется ли вам, что такой метод посещения потайной территории несколько рискованный?
        Фернан улыбнулся:
        - Нет, не кажется, если учесть, что песок здесь глубокий и мягкий. Нужно только суметь спрыгнуть не на ноги, а упасть на бок. Вы когда?нибудь прыгали с парашютом?
        Я покачал головой:
        - Нет. Но это неважно. Я сделаю так, как вы предлагаете.
        - Другого пути нет.
        - Значит, будем действовать по-вашему.
        - Теперь самое главное. Я уверен, что в день приезда военных вас никто тревожить не будет. Не думаю, чтобы эти солдафоны интересовались, как вы выполняете свои спектральные и рентгеновские анализы. Их, конечно, будет интересовать главный результат исследований Грабера.
        - Какой?
        - Не знаю. Это вы должны увидеть собственными глазами. Так вот, в день приезда начальников Грабера вы должны сидеть возле окна и смотреть в сторону моей лаборатории.
        Фернан взял меня за руку и подвел к окну.
        - Там, на самом крайнем окне, я поставлю тигель и зажгу в нем кусок бумаги. Как только вы увидите пламя - спускайтесь в ящик и что есть мочи ползите по трубе к алым пальмам. Я вас встречу в тамбуре под кухней.
        - А откуда вам будет известно, что мне пора?
        - Из своей лаборатории мне лучше видно, что будет делать Грабер. Я буду знать, когда он начнет приготовления на испытательном участке для приема высоких гостей.
        - Ну что ж, мне понятно, - сказал я. - Только я боюсь, что план может легко провалиться и тогда несдобровать ни мне, ни вам.
        Фернан положил мне руку на плечо и сказал:
        - Вы не должны думать о поражении. Вы должны думать только о победе. Это ваш долг. Могу вас заверить: в борьбе против Грабера мы не одни…
        Я горько усмехнулся и прошептал:
        - Никто ничего о нем не знает…
        Фернан тихонько засмеялся:
        - Ох, не думайте так! Не забывайте, местные жители от Грабера бежали! Мне что-то не очень верится, что они так просто согласятся на то, что на их родной земле поселился дьявол. Аллаху такое не очень нравится! - добавил он весело.
        “НЕ УБИВАЙТЕ ЕГО!”
        Рано утром я уселся у окна своей спальни и стал смотреть на черную полоску асфальтовой дороги, которая протянулась вдоль восточной ограды. Кругом как будто бы все вымерло. Даже часовые куда-то исчезли. Из труб резиденции Грабера не валил дым, как обычно.
        Когда солнце поднялось высоко над пальмами, я заметил, как по асфальтовой дороге быстро прокатила закрытая автомашина, а за ней вторая. Оба автомобиля обогнули кирпичное здание резиденции Грабера и скрылись за углом. Примерно через десять минут после этого я поднял телефонную трубку.
        - Да, - раздался резкий и сердитый голос фрау Айнциг.
        - Будьте добры, соедините меня с господином Фернаном, - попросил я.
        - Ни с кем я вас соединять сейчас не буду. И вообще, прошу вас, Мюрдаль, сегодня никого звонками не тревожить.
        - Почему? - удивленно спросил я. - Разве сегодня воскресенье?
        - Не задавайте глупых вопросов. Таково распоряжение.
        Она повесила трубку, и я облегченно вздохнул. Значит, время действовать наступило. Только бы не проглядеть сигнал.
        Около десяти часов я увидел в окне барака, где находился Фернан, ярко-оранжевое пламя. Оно появилось на несколько секунд и тут же исчезло. Через несколько минут оно появилось вновь, и я решительно пересек комнату. Возле бетонной тумбы спектрографа я поднял линолеум и положил под него кусок жести. После этого я лег плашмя на пол и стал ждать. Это продолжалось минут пять. Звонка не было. Значит, сигнализация замкнута надежно.
        Как и прежде, я подполз к металлическому ящику с изображением черепа и влез в подземелье. На этот раз я проделал весь путь до оазиса значительно быстрее, чем раньше. Теперь я хорошо знал, как нужно ползти, чтобы одежда не цеплялась за кабельные крючки. Я учитывал, как нужно экономить силы, и поэтому не делал никаких лишних движений. Я дышал глубоко и ритмично. Вскоре впереди заблестел огонек. В конце пути меня ждал Фернан.
        - Поднимайтесь. Здесь можно встать на ноги, - сказал он шепотом.
        Он помог мне, и мы несколько секунд молчали.
        - Пока все идет хорошо, - наконец прошептал он. - Минут десять тому назад вся компания во главе с доктором Грабером ушла на испытательный участок. В оранжерее никого нет. Так что идите туда. Когда вы окажетесь в саду, старайтесь идти за первым рядом грядок. Там растут какие-то кустарники, и в случае необходимости за ними можно будет спрятаться. Ну, а что касается того, как быть, когда вы попадете на испытательный участок, то это зависит от вас. Что и как там расположено - я не знаю…
        - Хорошо. Что я там должен делать?
        - Смотреть. Только смотреть. Если вам все станет ясно - ищите путь к отступлению.
        Он крепко пожал мне руку и легонько толкнул в плечо.
        - Пора, - сказал он. - Плохо, что смотр они затеяли днем.
        - Да. Ночью было бы проще.
        - Кстати, имейте в виду, что сегодня должно произойти еще одно важное событие. Оно вам на пользу…
        - Событие? Какое?
        - Об этом после. Итак, вперед.
        Фернан осветил крутую лестницу, поднимавшуюся в оранжерею, а когда я приоткрыл дверь, он выключил свет и, пригнувшись, скользнул в углубление направо.
        В оранжерее я несколько минут стоял ослепленным. Тогда, ночью, все, что здесь росло, казалось сделанным из какого-то черного материала. Теперь, при дневном свете, я увидел, что на столах, и вдоль окон, и рядом с огромной печкой стояли кадки с растениями, листья которых имели бледно-желтый цвет. По форме листьев я сразу узнал лимоны, банановую пальму, кусты помидоров. Плоды имели грязно-серый оттенок. Солнце стояло высоко, и эта фантастическая оранжерея была заполнена светом. В дальнем углу находились баки с грязно-бурой жидкостью. Песок в кадках, где росли растения, был влажным, а по краям виднелись следы белого налета. Очевидно, растения, поливали не обычной водой, а каким-то раствором.
        Я вышел в сад и перебежал за первый ряд прямоугольных могил.
        Оазис был обширным, хотя, если стать во весь рост, можно было видеть его границы со всех сторон. Он был огорожен, как и вся территория института, высокой глиняной стеной. Справа от кухни она была немного выше, и в углу, где она упиралась в западную ограду, находились небольшие ворота.
        Я пошел к этим воротам, временами оглядываясь по сторонам. Кругом царило безмолвие - такое, какого никогда не бывает в настоящем саду с живыми растениями и деревьями. Солнце пекло беспощадно.
        Обходя одну из песчаных могил с бледно-желтыми кустами, я заметил, что над уровнем песка возвышаются металлические трубы, изъеденные ржавчиной. Трубы торчали на всех грядках. Наверное, с их помощью все, что здесь росло, поливалось влагой.
        “Чем их поливают?”
        Я просунул палец в трубу и извлек каплю мутной жидкости. Когда я лизнул влагу, рот обожгло чем-то горьким и жгучим.
        “Щелочь! Концентрированная щелочь? Наверное, едкий калий…” - подумал я, сплевывая горько-соленую слюну.
        Когда я приготовился перебежать небольшой промежуток между грядками, из?за ворот послышались голоса. Кто-то громко разговаривал, и разговор иногда прерывался взрывом смеха. Что было мочи я устремился к пальме у стены и спрятался за ее ствол. Через минуту калитка отворилась, и в сад вышло шесть человек.
        Во главе компании выступал небольшого роста мужчина с непокрытой головой, в белых брюках и легкой рубашке с широко распахнутым воротником. Рядом с ним шагал высокий немец в офицерской форме, в котором я сразу узнал доктора Шварца. Затем я увидел женщину в очках, в широкополой шляпе и еще четырех человек - двух военных, в форме, и двух в штатском.
        Мужчина с непокрытой головой и в распахнутой рубахе был доктор Грабер. Я об этом сразу догадался. Он уверенно шагал между грядок и по-английски давал объяснения своим спутникам.
        - Вот этим мы их и кормим. Ситуация получается сложная. Оказывается, мало переделать их. Нужно переделать всю природу - растения, животных - все для их питания! Диета Должна соответствовать новой биохимической организации.
        Один из офицеров нагнулся над грядкой, сорвал огурец и попытался откусить.
        - Черт возьми, ведь он горький! И твердый, как подметка! - закричал он отплевываясь.
        Снова взрыв смеха.
        - Конечно. Но это как раз то, что им нужно. Если их посадить на обычную диету, их сразу придется отправлять в музей!
        - И долго вам пришлось разводить это хозяйство? - спросил американский полковник.
        - Да. Почти пять лет. К моему удивлению, после введения катализатора в корневую систему пальмы превратились в кремнийорганические всего за два года. Нам пришлось повозиться с их подкормкой. Теперь они дают очень хорошие кокосовые орехи и бананы. Мы сервируем их на десерт.
        Все опять засмеялись.
        - Вон там помещается кухня. Одного из них мы обучили искусству готовить еду, и он справляется с этой задачей блестяще. По совместительству этот исполняет обязанности и садовника, и огородника.
        - Они что же, все вегетарианцы? Или вы иногда кормите их и каменным мясом, или как оно там, по-вашему, называется?..
        - Да, они получают силикатные белки. Для этого мы держим кроликов, овец, кое-какую птицу… Правда, с этим материалом возни очень много. Каждую особь приходится переделывать отдельно… Если мне удастся решить проблему кремнийнуклеиновых кислот…
        - Ну что ж, ясно, господин Грабер, - прервал американский полковник. - Пойдемте обратно. Там, видимо, все уже готово. Значит, решение проблемы наследственности упирается в кремнийнуклеиновые кислоты, которые пока что не получаются, так?
        Все скрылись за стеной, и я не расслышал продолжения разговора. В душе зародилась тревога, но я еще не очень хорошо себе представлял, о чем я тревожусь.
        Когда голоса стихли, я обхватил ствол пальмы руками и стал медленно подниматься вверх. Дерево было покрыто толстым слоем каменистой коры, о которую было легко опираться ногами. С каждой секундой я поднимался все выше и выше, пока не оказался на уровне стены.
        Перед моими глазами проходили два ряда колючей проволоки. Наконец я добрался до кроны. Жесткие листья царапали лицо.
        За стеной стояли два строения, напоминавшие по своему виду не то гаражи, не то ангары для небольших самолетов. В большой ангар вошли все, кроме Грабера. Он повернул назад и скрылся в малом ангаре. Вскоре оттуда медленной, грузной походкой потянулись какие-то люди. Они шли гуськом, друг за другом, едва передвигая ногами. У них был очень странный вид. Их плечи были непомерно широкими, шли они с низко опущенными головами. Создавалось впечатление, будто эти люди были высеченными из тяжелого камня. Они напоминали неуклюжие статуи, созданные скульптором-импрессионистом. Сбоку шеренги шагал Грабер с длинной тростью и попеременно тыкал ею то в одного, то в другого. Иногда он выкрикивал какие-то гортанные звуки, и странные люди не обращали на него внимания. Они шли и шли, скрываясь за широкой дверью большого ангара. Их было человек пятнадцать, все в светлых брюках, без рубах, оголенные до пояса.
        Увидев это шествие, я вдруг все понял. Мне стало жутко. Сердце забилось в яростной злобе. Забыв об опасности, по жесткой, как металл, пальмовой ветке я прополз над стеной и спрыгнул вниз на глубокий мягкий песок.
        Несколько секунд я неподвижно лежал, озираясь вокруг.
        Затем пробрался ко входу в большой ангар. Помещение было освещено только небольшими окнами вверху, и после яркого солнечного света вначале ничего нельзя было увидеть. Были слышны лишь гулкие голоса. Вскоре я заметил кучу каких-то ящиков в углу и спрятался за ними.
        - Первое испытание не такое уж и показательное, - громко говорил Грабер. - Прошу вас, мистер Улбри, возьмите этот металлический прут и изо всех сил бейте любого из них.
        Странные люди стояли в одну шеренгу перед небольшим бассейном посредине ангара. Их лица были бесцветными, бессмысленными. Это были уже не люди, а каменные статуи, грузные мумии, созданные бесчеловечным гением доктора Грабера. Мое сердце яростно колотилось. Но я еще не понимал, для чего был поставлен этот чудовищный по своей жестокости эксперимент.
        - Прямо так и бить? - удивленно спросил Улбри, взвешивая в руках тяжелую металлическую палку.
        - Конечно. Представьте себе, что перед вами обыкновенное бревно. Давайте я вам покажу.
        Грабер взял у нерешительного мистера Улбри прут и, подойдя к одному человеку, замахнулся и ударил его по плечу. До боли в глазах я сжал веки. Послышался удар, как будто бы действительно он пришелся не по человеческому телу, а по чему-то очень твердому…
        - Теперь дайте попробую я.
        Послышалось еще несколько ударов. Я приоткрыл глаза. Я увидел, как каждый из присутствовавших замахивался и ударял неподвижно стоявшего человека.
        - А вот этот застонал! - воскликнул один штатский.
        - У него еще не полностью произошло замещение углерода на кремний, - объяснил Грабер. - Через неделю он будет как все.
        Когда избиение окончилось, и палачи вволю наговорились, выражая свое восхищение достижением доктора Грабера, началась вторая серия испытаний.
        - Физиологические процессы в их организме крайне замедленны, - объяснял далее Грабер. - Для них нормальная температура окружающей среды - это что?нибудь около шестидесяти градусов выше нуля. Если температура ниже, им холодно. Жару они начинают чувствовать при трехсот пятидесяти градусах. Здесь у нас бассейн с нагретым раствором едкого калия. Какая сейчас здесь температура, фрау Айнциг?
        - Двести семнадцать градусов, - ответила женщина в шляпе.
        “Так вот она, фрау Айнциг”, - сквозь зубы прошептал я.
        - В этом бассейне они сейчас будут с удовольствием купаться. Смотрите.
        Грабер зашел за спину одного из людей и стал тыкать в него своей палицей.
        - А чем вы их шевелите? - спросил немецкий генерал.
        - Электрический разряд высокого напряжения. Если в них разряжать ток при напряжении более семисот вольт, это им не нравится. Здесь у меня в кармане батарейка и небольшой трансформатор.
        Человек, которого он подгонял, медленно подошел к дымящемуся бассейну и грузно прыгнул в жидкость. Вслед за этим послышались отвратительные, нечленораздельные уханья. В жидкости он делал неуклюжие движения, как толстые люди, не умеющие плавать.
        - Купаться здесь им очень нравится, - пояснил Грабер. - Сейчас сюда мы загоним всех, кроме этого, который еще не полностью оформился.
        Один за другим в бассейн прыгнули все. Ангар наполнился гулом нечеловеческих голосов. Густая раскаленная жидкость пенилась, и в ней неуклюже ныряли и плавали кремниевые существа…
        - Им так понравилось, что вы их ничем отсюда не выгоните!
        - Это сделать очень просто. Сейчас мы будем наполнять бассейн холодным раствором, и они вылезут сами. Фрау Айнциг, откройте кран!
        Через минуту, тяжело переваливаясь через край, из бассейна начали выползать каменные люди. От их тел в воздух поднимался едкий пар. Кто-то из присутствующих закашлял. Американец попятился в сторону и перешел на противоположную сторону бассейна.
        - Интересно, а могут ли они двигаться в огне? Если, скажем, нужно будет пройти сквозь горящее здание или сквозь пылающий лес? Вы ведь знаете, там, в России, с такой необходимостью во время войны приходилось иметь дело. - Это говорил немецкий генерал, низенький, старый, в очках.
        - Могут. Мы делали опыты, и оказалось, что наши лучшие экземпляры в состоянии находиться в пламени до пятнадцати минут. Они могли бы выдержать и больше, но их кровь начинает насыщаться углекислотой, и в ней образуется нерастворимый карбоглобулин кремния, который закупоривает кровеносные сосуды.
        - Ну что ж, пятнадцать минут - это не так уж мало.
        - А чем вы нас еще порадуете?
        - Последнее, что я вам хочу показать, это их пулеустойчивость.
        - Что?
        - В них можно стрелять.
        - И это их не…
        - Нет. Правда, это относится не ко всем. Пули совершенно безопасны для устоявшихся, так сказать, престарелых экземпляров. Шварц, установите, пожалуйста, пулемет на той стороне бассейна.
        Я с ужасом смотрел, как мой “патрон”, доктор химии Шварц, прошел в дальний угол ангара и вскоре вернулся с пулеметом на треноге. Он обошел бассейн и оказался совсем рядом с кучей ящиков, за которыми я скрывался. Тем временем Грабер загонял на противоположную сторону бассейна двух человек.
        До этого момента мне казалось, что кремниевые существа совершенно безразличны к тому, что над ними проделывают их мучители. Однако теперь было видно, что это не так. Как только появился пулемет, строй зашевелился, распался, некоторые стали медленно пятиться назад, послышалось глухое мычание…
        - Они боятся! - воскликнул Улбри.
        - Да. Это больно. Но, конечно, терпимо. Вот. Теперь можно начинать.
        Я почти полностью высунулся из своего укрытия и широко раскрытыми глазами смотрел на страшный расстрел. Вначале Шварц сделал несколько одиночных выстрелов. Те, кто стоял у стены, резко вздрагивали… Один из них поднял руку и прикрыл свою грудь. Другой сделал несколько шагов в сторону.
        - Теперь дайте очередь, - скомандовал Грабер.
        Шварц нажал на курок и выстрелил длинную пулеметную очередь. Люди у стены встрепенулись и застонали. Я зажмурил глаза. В это время внезапно послышался членораздельный голос. Кто-то из строя, прилагая огромное усилие, произнес по-немецки:
        - Проклятые…
        Стрельба прекратилась. И тогда голос стал еще более явственным:
        - Проклятые звери… Изверги… Будьте вы прокляты!.. - Это кто? - громко спросил немецкий генерал.
        - Это новый экземпляр, - весело объявил Грабер. - Один наш бывший биолог, Фрелих. Помните, я вам докладывал. Он здесь решил организовать бунт.
        Фрелих, Фрелих! Тот самый Фрелих, который приносил мне на анализ кроличью кровь. Тогда его избил Шварц. И вот что они теперь с ним сделали!
        - Будьте вы прокляты!.. - простонал Фрелих. К нему подошел генерал и изо всех сил ударил по его лицу железной палкой.
        - Будьте вы прокляты!.. - продолжал говорить немец.
        От ярости я заскрежетал зубами. Это было страшно. Немецкий генерал избивал своего изуродованного соотечественника! А тот с нечеловеческим упорством продолжал повторять слова проклятья.
        В это время послышался громкий хохот Грабера.
        - Вот видите! Вы его лупите, а ему все нипочем! Каков, а? Ведь такие устоят против чего угодно!
        - А ну?ка поставьте его к стенке, - скомандовал совершенно озверевший немец. - Дайте по нему хорошую очередь, чтобы знал!
        - Не стоит. Он еще не полностью отвердел. Его тело еще недостаточно плотное.
        - Черт с ним. Ставьте, - приказал генерал, вытирая платком потное лицо.
        - Будьте вы прокляты!.. - стонал Фрелих.
        - К стенке! Нечего церемониться! - настаивал немец.
        - Может быть, не стоит, господин генерал? - заметил американский полковник.
        - К стенке! Вы, американцы, должны научиться быть жестокими, иначе мы никогда не выиграем войну!
        - Через неделю он будет, как и все, - пояснял Грабер.
        - Будьте вы прокляты…
        - К стенке!!
        Грабер с сожалением пожал плечами и, подойдя к Фрели-ху, стал его подталкивать прутом. Тот медленно пошел к стене, и я заметил, что в его осанке еще осталось что-то человеческое, живое. Он шел, подняв тяжелую голову так высоко, как мог, а его неподвижные глаза излучали ненависть к чудовищам, низвергшим людей до уровня каменных идолов…
        От ярости и возмущения у меня потемнело в глазах, тело покрылось холодным потом, сердце, как тяжелый молот, колотилось в груди. Сам того не замечая, сжав кулаки, я вышел из укрытия.
        - Стреляйте! - крикнул немецкий генерал доктору Шварцу.
        - Будьте вы прокляты… - простонал Фрелих.
        И в этот момент я не выдержал. Я сорвался со своего места и бросился на Шварца. Я схватил его за горло и нечеловеческим голосом закричал:
        - Не убивайте его, слышите! Не убивайте!
        Дальше я не помню, что было. Послышались выстрелы. Кто-то закричал. Ко мне подбежали, кто-то ударил меня по голове.
        НЕУДАВШЕЕСЯ ВОССТАНИЕ
        Я очнулся от острой боли в правой руке. Открыв отяжелевшие веки, я увидел прямо перед собой чей-то кулак, сжимавший огромный шприц, который медленно наполнялся кровью. Вторая рука поддерживала меня за локоть. Я поднял голову и увидел, что на краю кровати сидит женщина. Это была фрау Айнциг.
        Заметив, что я очнулся, она резко проговорила:
        - Не шевелитесь, Мюрдаль, не то сломается игла.
        - Игла? - ничего не соображая, спросил я.
        - Да, игла. Видите, я беру из вены кровь.
        Я попробовал протянуть руку, но фрау Айнциг навалилась на меня всем телом и сквозь зубы процедила:
        - Черт бы вас побрал! Не шевелитесь, иначе будет плохо.
        Я уставился на цилиндрический сосуд в ее руках. Айнциг ловко выдернула иглу из вены и положила на ранку кусок ваты, смоченный йодом.
        - Теперь сожмите руку в локте, плотнее.
        Она поднесла шприц к глазам. Я следил за ее движениями, и постепенно в памяти начали восстанавливаться картины недавно увиденного и пережитого кошмара.
        - Что вы хотите со мной делать? - спросил я.
        - Ничего особенного. Беру вашу кровь на исследование.
        - Для чего?
        Она повернула ко мне свое тонкое, бескровное, заостренное лицо и ответила со злобой:
        - Чтобы знать, с чего начинать.
        Комната, где я лежал, была небольшой, светлой, со стенами, выложенными белым кафелем. Она напоминала операционную. Сквозь широкое окно виднелось голубое небо и справа край серой бетонной стены. Айнциг подошла к окну и уселась за небольшой столик со стеклянной крышкой, на котором стояли пузырьки с растворами, пробирки в штативах, никелированные коробки с инструментами. Мою кровь она разлила по нескольким пробиркам, а оставшуюся часть выплеснула в стеклянную кювету. В нее она опустила два электрода, от которых провода тянулись к черному эбонитовому ящику.
        - Вы измеряете концентрацию водородных ионов в моей крови? - спросил я.
        - Вы догадливы! - едко ответила она. - Я терпеть не могу возиться с поганой кровью разных французов и арабов.
        Я тихонько засмеялся.
        - Видимо, вам больше нравилось возиться с кровью своих соотечественников, например, с кровью Фрелиха?
        Фрау Айнциг вскочила со своего места и, нагнувшись надо мной, зашипела:
        - Он не мог быть настоящим западным немцем! Иначе он никогда не пошел бы на такую подлость! Он хотел поднять бунт в институте из?за окаменевшего черномазого кретина! Это только вы, французы, арабы, негры, русские и прочие…
        Я не понимал, чего здесь было больше - фанатизма или патологической кровожадности. Передо мной стояла женщина-зверь, участница самого подлого и грязного из всех возможных преступлений.
        - Когда?нибудь, фрау Айнциг, вам будет плохо, ох и плохо… - простонал я и повернулся к стенке. Мне вдруг стало противно смотреть на эту гадину с завитыми бесцветными волосами, с тощей плоской фигурой, с остроносой маской вместо лица.
        Айнциг хихикнула и вышла из комнаты. Я слышал, как она покатила впереди себя столик со склянками и инструментами.
        Через некоторое время я встал с кровати и подошел к окну. Это был последний этаж здания, которое я раньше называл “резиденцией Грабера”. Справа возвышалась водокачка, а прямо виднелась ограда, за которой стояли два ангара - малый и большой. Там Грабер демонстрировал своих каменных чудовищ.
        Голова еще сильно болела от удара, который мне нанесли, и я вернулся на свою койку. Нужно было о многом подумать. Нужно было решить, что делать дальше. Нужно было, наконец, приготовиться к своей неизбежной участи.
        Смысл работы института Грабера стал предельно ясным. Я вспомнил, как однажды сказал Пуассон: “Мне кажется, Грабер хочет проделать в биологии какую-то штуку…” В биологии? Нет. В самой жизни. Грабер создает совершенно новый органический мир, животный и растительный, в котором роль углерода выполняет кремний. Он научился создавать кремнийорганические растения. Он создает кремнийорганических животных. Он добрался и до человека. Ему удалось создать каменных уродов, которые, по его замыслу, должны стать идеальными солдатами для будущей войны.
        Так вот зачем лаборатория создана в пустыне! Здесь море песка, необъятные океаны окиси кремния, аналога окиси углерода. Как углекислый газ необходим для питания растений, так окись кремния необходима для питания кремниевых рас гений. Растения нужны для питания каменных животных. Животные и растения вместе служат пищей для каменных роботов…
        Здесь, в пустыне, вдали от цивилизованного мира, создавался безмолвный, гранитный мир.
        Трудно было представить более страшное и более преступное назначение научного открытия. Но еще труднее было себе представить, как против всего этого бороться.
        Почему найденная мною крыса окаменела? Она была мертва, что-то в ее переделке было неправильным. Что значат слова Айнциг о том, что Фрелиху стало жаль “окаменевшего черномазого”? Не окаменел ли один из подопытных людей Грабера? Не превратился ли он в твердую, как гранит, статую?
        Вспоминая дикую демонстрацию в ангаре, я вдруг подумал, что меня ждет такая же участь, как и Фрелиха, как и всех других. От этой мысли мне стало жутко. Как он это делает? Зачем фрау Айнциг взяла для исследования мою кровь? С чего все начинается?
        Я беспокойно ворочался с боку на бок, с ужасом думая о том, что меня ждет, пока не услышал, как в двери щелкнул ключ. Я вскочил на ноги в тот момент, когда дверь резко отворилась, и в ней показался сам доктор Грабер.
        Он широко улыбнулся, подошел к окну, взял табуретку и уселся напротив меня.
        Я думал, что именно сейчас все и начнется. Я превратился в комок до предела напряженных мускулов, которые готовы были разжаться со страшным взрывом.
        - Не бойтесь. Ваше время еще не пришло, Мюрдаль, - сказал Грабер.
        - Я вас не боюсь. Я вас ненавижу! - прохрипел я.
        - Это не имеет никакого значения, мой дорогой коллега. Когда вы будете, как все, у вас появятся совсем другие чувства.
        Он расхохотался. Я встал во весь рост.
        - Не делайте глупость, Мюрдаль. Вы же знаете, что я с вами легко справлюсь. Лучше сядьте и давайте поговорим, как ученый с ученым. Признаться, большинство тех, кто у меня работает, не такие уж и умные люди, как кажется. Например, ваш руководитель, доктор Шварц, типичный представитель догматической школы. У вас, должно быть, ум более живой.
        - С чего это вы вдруг решили говорить мне комплименты? - с презрением спросил я.
        - Я это говорю потому, что вы действительно любознательный человек. С риском для жизни вы пробрались в самую сокровенную часть моего хозяйства. Вы проделали долгий и утомительный путь по канализационной трубе. Вы не побоялись проникнуть в испытательный павильон. И все ради чего? Ради удовлетворения своей любознательности, не правда ли?
        Я молча смотрел на Грабера, усиленно думая, к чему он все это клонит.
        - Вы напомнили мне мою молодость. Когда я серьезно задумался над проблемой создания кремнийорганического мира, мне понадобились точные сведения о химическом составе крови различных животных. К своему удивлению, я мало что нашел в книгах. А то, что я находил, для меня не представляло никакого интереса. И тогда я начал делать анализы сам. Если бы вы знали, сколько кошек, собак, кроликов, свиней, баранов и других домашних животных я истребил! Мне нужно было точно знать, каков химический состав крови у этих животных во время сна, в то время, когда их бьют, когда их ласкают, когда их злят… Но вот с домашними животными было покончено. Казалось бы, все. Так нет! Я принялся за диких зверей! Ведь в моем искусственном мире должно быть все! Но где взять диких зверей? Как с ними обращаться? И, знаете, я отправился в зоологический парк. Я рисковал жизнью. Ночью я проникал в парк и, вооружившись флаконом сильного снотворного и шприцем, залезал в клетки хищников - ко львам, тиграм, пантерам. Я набрасывал на их морды тряпку, смоченную снотворным, и, когда они засыпали, всовывал иглу под их шкуры и высасывал из
них нужное мне количество крови. После я бежал в лабораторию и проводил анализ. И так почти год - до тех пор, пока меня чуть было не раздавила своей ногой слониха, когда я брал кровь у ее спящего детеныша!
        Грабер захохотал. Его лицо было розовым, лоснящимся, губы кроваво-красными.
        - И все из?за любознательности. Да. Только она одна двигает науку и прогресс человечества вперед.
        - Прогресс? У вас патологическое представление о прогрессе. Ваши каменные солдаты - тоже прогресс?
        - Конечно, Мюрдаль, конечно! - воскликнул он. - Раса каменных людей будет очень полезной. Они будут более полезными, чем, скажем, лошади, или верблюды, или слоны. Как?никак, а это мыслящие существа.
        - Мыслящие?
        - Конечно. Мыслящие и покорные. У них отлично развито чувство страха. А это главное.
        - А чего они боятся? Ударов? Огня? Пуль?
        - Нет. Ничего такого они не боятся. Это как раз то чудесное их качество, которым мы должны воспользоваться. Но, обладая инстинктом самосохранения, они очень боятся того, что может их умер гвить.
        - Что же их может умертвить? - спросил я. Грабер посмотрел на меня насмешливо.
        - Вы очень, повторяю, очень любознательны, Но я не боюсь открыть вам секрет. Вы все равно его никому не разболтаете. Их может умертвить вода.
        - Вода?
        - Именно. Как и всякий живой организм, они потребляют воду.
        - Ну и что же?
        - Так вот, они должны пить не обычную воду. Как вам из химии известно, большинство соединений кремния в жидком виде может существовать только в сильно щелочных средах. Мои солдаты также могут жить только до тех пор, пока в их организме господствует щелочная среда. Они пьют воду, насыщенную едким калием.
        - Ах, вот оно что! - воскликнул я. - Именно поэтому в ваших анализах потенциометрия занимает такое важное место?
        - Совершенно верно, Мюрдаль, совершенно верно. И щелочность воды должна быть в строго определенных пределах. От… Впрочем, вам это знать не обязательно.
        - Так почему же ваши, как вы их называете, солдаты боятся воды?
        - А потому, мой дорогой, что если им дать не щелочную, а обыкновенную воду, они моментально окаменеют. Превратятся в каменных истуканов, в мумий.
        - И вы их держите в постоянном страхе, что они окаменеют?
        - Угу. Это могучее средство, при помощи которого ими можно командовать. Но вернемся к вашему любознательному уму, Мюрдаль. Как вы думаете, можно ли создать кремнийорганический аналог рибонуклеиновой и дезоксирибонуклеиновой кислот?
        Я вспомнил, как итальянец Джованни в лаборатории Шварца безуспешно пытался синтезировать эти кислоты с кремнием вместо углерода.
        - Для чего это нужно? - спросил я.
        Грабер встал и несколько раз прошелся по комнате.
        - Ах, если бы это удалось! Если бы живая клетка вся до конца могла стать кремнийорганической!
        - Разве у ваших жертв она не полностью кремнийорганическая?
        - Полностью, за исключением ядра. Понимаете: ядра! В этом вся трагедия…
        - Трагедия?
        - Да. Из?за этого мои кремнийорганические организмы не могут размножаться. Для того чтобы их создавать, нужно брать уже готовый материал, нужно брать готовые углеродистые организмы…
        До меня сначала не дошел кошмарный смысл идеи Грабера. Помолчав немного, он продолжал:
        - Понимаете, если бы были созданы кремнийорганические аналоги нуклеиновых кислот, тогда ядро новой клетки обрело бы возможность размножаться. И тогда не нужно было бы заниматься перестройкой каждого индивидуума в отдельности. Достаточно было бы создать несколько разнополых экземпляров, и они давали бы кремнийорганическое потомство. Тогда все решалось бы предельно просто. Кремнийорганические семена растений прорастали бы в кремнийорганические растения, животные давали бы стада кремнийорганических животных, кремниевые люди…
        - Негодяй!! - закричал я, подбежав к Граберу. - Убийца!
        Я схватил его за горло, но в этот момент окно комнаты с дребезгом разбилось, и в него влетел огромный булыжник. Грабер сильно толкнул меня в грудь. Я услышал выстрелы. Грабер съежился, быстро пролетел комнату и выскочил наружу. Я подбежал к окну и посмотрел вниз. Там, возле стены здания, метались какие-то люди с карабинами в руках. Несколько людей в белых балдахинах с кривыми ножами в руках рвались к двери. Я высунулся в окно и закричал:
        - Эй, сюда! Грабер здесь!
        Прямо у моего уха просвистела пуля. Я заметил, что из ворот, ведущих на испытательный полигон, выскочило несколько немцев с автоматами. Один из них стрелял по моему окну. Я отбежал в сторону. Автоматная очередь оставила на потолке пунктирную линию.
        “Восстание? Неужели восстание? Но кто это, кто? Местные жители?”
        Выстрелы продолжались. Внизу кричали. Слышались какие-то команды. Затем последовал взрыв, наверное, гранаты. После еще два, и все затихло.
        Я медленно подошел к окну, но не успел взглянуть, как снова раздался выстрел, и просвистела пуля. Я вернулся в угол и стал прислушиваться. Перестрелка теперь доносилась издалека, откуда-то слева. Затем все смолкло. Стало быстро темнеть.
        “Неужели неудача, - думал я, усаживаясь на койку. - Неужели попытка разгромить Грабера не удалась? И кто бы мог все это затеять?”
        ВОЙНА
        Всю эту ночь я почти не спал, думая о том, что произошло в институте. Вокруг царило глухое безмолвие, и только сердце стучало так сильно, что, казалось, его стук сотрясал стены комнаты. Света не было. Я выглянул в окно. Кругом царила беспросветная тьма. Может, бежать? Спрыгнуть с третьего этажа и бежать? Но куда? Не было никакой гарантии, что внизу меня не схватят, и я, таким образом, только ускорю свою участь. Лишние минуты жизни увеличивают шансы на то, что ее можно будет продлить и дальше…
        Что толку в том, что теперь я до конца раскрыл тайну института Грабера? Он все равно будет продолжать делать свое дело. Уже теперь он мог каким-то дьявольским катализатором замещать в живом организме углерод на кремний и создавать противоестественный живой мир. А что будет, если он добьется, что кремнийорганические свойства начнут передаваться по наследству от организма к организму?
        Моя фантазия рисовала мне страшные картины. Селения в пустыне, окруженные безмолвной грязно-желтой растительностью. Вокруг - кладбища из грядок, на которых произрастают жесткие и едкие овощи. Дальше - поля кремниевых злаков. Твердые колосья едва колышутся на упругих стеблях. Луга жесткой бледно-оранжевой травы, на них пасутся грузные, неуклюжие животные… А по улицам селений медленно бродят каменные мужчины и женщины, уродливые детишки нелепо ступают по глубокому песку… И над всем этим палящее солнце…
        Где-то в центре селения, на его площади, стоит цистерна с едкой жидкостью, которую пьют люди. В цистерне их жизнь и смерть. Раз в неделю сюда подъезжает грузовик и заполняет ее жгучей влагой. Горе непокорным! Те, кто не подчинился быстроногим и гибким владыкам, получат другую воду и превратятся в безмолвных каменных идолов. Как символ могущества Грабера, вокруг цистерны возвышаются статуи окаменевших людей.
        Все это было каким-то бредом, и сознание того, что этот бред близок к реальности, приводило меня в нестерпимый ужас.
        На мгновение я засыпал, и мне начинало казаться, что мои руки и ноги отяжелели, что я не могу ими пошевелить, что я превращаюсь в каменное существо, лишенное человеческих чувств. Тогда я вскакивал со своей постели и всматривался в кромешную темноту.
        Это была страшная ночь. Я забылся только тогда, когда зарделся восток.
        Однако спать пришлось недолго. Кто-то бесцеремонно тряхнул меня за плечо. Я открыл глаза и увидел перед собой Ганса, лаборанта доктора Шварца, но не в белом халате, как там, в лаборатории, а в офицерской форме германской армии. Он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги. Фуражка была лихо вздернута, и из?под козырька злобно светились маленькие колючие глазки.
        - Ну?ка, мсье, хватит дрыхнуть! - нагло произнес он.
        Ни слова не говоря, я начал одеваться. Несколько минут мы молчали.
        - Ну и денек же был вчера! - хихикнув, сказал Ганс. - Просто прелесть! А то в этой дыре можно было от тоски сойти с ума.
        Чувствовалось, что ему не терпелось чем-то похвастать. Но я продолжал молчать, соображая, что будет дальше.
        - Черномазые кретины хотели перехитрить доктора Грабера! Как бы не так!
        “Кого это он имеет в виду?”
        - Но мы им задали перцу. Хотели всех перестрелять, как кроликов. Не вышло! Старик, как всегда, оказался умнее всех нас.
        - Почему же вы их не перестреляли?
        - Их почти в три раза больше, чем нас, и они тоже вооружены. Успеем, - добавил он. - А пока они пригодятся нам для опытов.
        - Мало вы поставили здесь всяких гнусных опытов, - пробормотал я. - Что я должен сейчас делать?
        - Старик приказал притащить тебя к нему!
        “Наверное, сейчас все начнется, - решил я. - Но я так просто не сдамся!”
        На этот раз лицо Грабера не казалось таким самодовольным, как раньше. Наоборот, оно выглядело озабоченным и встревоженным. Губы были плотно сжаты. Брови нахмурены. Он деловито сел за стол и положил перед собой лист бумаги. Затем он обратился ко мне бесцветным голосом:
        - Мюрдаль, у вас есть шанс встретиться со своими друзьями.
        От неожиданности я вздрогнул.
        - Вы снесете их командиру вот это.
        Он протянул бумагу мне.
        “Мы покидаем эту территорию. Мы навсегда покинем вашу страну. Для этого нам нужна помощь. Нужно погрузить на машины имущество и оборудование института. Потребуются десять носильщиков. Мы гарантируем свободу и безопасность всех ваших людей, если вы сложите оружие и поможете эвакуировать институт”.
        Я лихорадочно соображал, что заставило Грабера так внезапно изменить образ действия. Что он задумал?
        - Значит, вам здесь не нравится? - с иронией спросил я.
        - Не нравится. Вставайте и идите.
        - А если я не пойду?
        Он небрежно пожал плечами.
        - Тем хуже для вас и для ваших друзей.
        - А почему вы не пошлете к моим товарищам своего человека?
        - Потому что вы лучше сумеете их убедить принять мои условия. Вы лучше знаете, что их ждет, если они не согласятся. Вы им об этом расскажете. Вы очень убедительно об этом расскажете. Идите!
        К воротам, ведущим на испытательный полигон, и дальше, к двери в оазис алых пальм, меня довел Ганс. Оглядываясь по сторонам, я не увидел ни одного человека. Даже часовых нигде не было видно. У водокачки стояли три грузовика и еще цистерна для воды. Кругом было пустынно и безлюдно.
        - Передай им, что там две тысячи вольт. - Ганс кивнул на проволоку над стеной. - Оружие примет от них доктор Шварц Он дежурит с пулеметом на кухне. Выходить они будут через эту дверь. Здесь я их еще проверю, - добавил он угрюмо.
        В саду никого не было видно, и я наобум пошел в восточном направлении, обходя грядки с каменной растительностью. Я очень волновался, предвкушая встречу с неизвестными мне товарищами. Солнце сияло в самом зените, и теней почти не было. Грязно-оранжевая листва сливалась с цветом песка, и только под пальмами лежали небольшие круглые тени.
        Обходя одну из пальм, я вдруг почувствовал, как чьи-то крепкие руки обхватили меня за плечи и повалили на землю. Через мгновение я увидел над собой черное лицо со свирепыми глазами. Поваливший меня человек что-то негромко крикнул на непонятном языке. Через несколько секунд надо мной склонилось еще несколько чернокожих людей, и вдруг среди них появилось знакомое мне лицо.
        - Мюрдаль! Пьер!
        - Фернан!
        Руки, сжимавшие меня, разнялись, и я встал на ноги, отряхивая песок.
        - У вас это хорошо организовано, - сказал я смущенно, глядя на чернокожих людей. - Молодцы ребята!
        - Как вы сюда попали?
        В это время я заметил движение среди кустов, и вокруг меня стали собираться темнокожие люди в коротких брюках цвета хаки, в гимнастерках, с карабинами в руках.
        - Да не стойте вы во весь рост, как на параде! - закричал Фернан. - А то вас перестреляют, как кроликов.
        Все мигом присели.
        - Не перестреляют, - сказал я. - Грабер капитулирует.
        - Что-о? - удивился Фернан. - Как это капитулирует?
        - А вот как.
        Я протянул послание. Он прочитал записку, нахмурился и затем еще раз прочитал ее вслух.
        - Понятно. Так оно и должно быть. Но мы их не выпустим!
        Ничего не понимая, я уставился на Фернана. Значит, он знал, что Грабер должен капитулировать!
        - Тебе обо всем расскажет мой помощник, Али Мохаммед. Мне в связи с таким поворотом дел необходимо отдать распоряжения людям.
        Али Мохаммед, высокий, совсем черный парень, дружелюбно улыбнулся, обнажив ярко-белые зубы Он сделал мне карабином знак присесть и, когда я сел, гордо произнес.
        - Теперь мы - свободное государство. Никаких американцев. Никаких немцев. Мы - сами по себе.
        - Вы их прогнали? - улыбаясь, спросил я.
        - Гоним. По всей стране гонят. Вот как здесь.
        - Браво! Значит, вы будете самостоятельными и независимыми, свободными и равноправными?
        - Совершенно верно. Только тех, кто за стеной, нужно задержать.
        - Зачем? - удивился я.
        Али прижал руку к груди. Затем он быстро-быстро заговорил на ломаном французском языке. Он рассказал страшную историю, как в пустыне, недалеко от селения, где он живет, был обнаружен каменный труп его отца.
        - Он был твердый-твердый, как камень, а глаза блестели, как у живого, - закончил он свой рассказ.
        Его глаза сверкали от ярости. Сжав кулаки, он посмотрел в сторону лаборатории Грабера.
        - Прежде всего, нужно убрать негодяя с пулеметом, который засел в кухне, - сказал возвратившийся в это время Фернан.
        - Там находится доктор Шварц.
        - Доктор или не доктор, это неважно. Он простреливает весь сектор перед выходом из оазиса. Второй пулеметчик сидит на водокачке.
        Я выглянул из?за ствола пальмы. Водокачка возвышалась над западной оградой. Небольшие оконца на самом верху были открыты.
        - Друзья, - сказал Фернан. - Нужно еще раз попытаться приблизиться к кухне и убрать пулеметчика. Иначе мы не сможем штурмовать дверь в южной стене. Когда мы окажемся у западной ограды, пулемет на водокачке будет для нас не страшен.
        Отряд зашевелился между грядок.
        Когда до ограды оставалось не более ста метров, затрещал пулемет. Это из оранжереи стрелял Шварц.
        - Держитесь левее. Ползите в сторону ворот, - командовал Фернан. - Али, обходи с товарищами оранжерею справа и попытайся успокоить того, кто там засел.
        Теперь пулемет стучал беспрерывно. Казалось, Шварц не очень заботился о боеприпасах. По секундным перерывам в стрельбе можно было определить моменты, когда он сменял магазин.
        Оранжерея немного возвышалась над садом, и, для того чтобы по ней стрелять, нужно было подняться над грядками. Если кто?нибудь делал такую попытку, на него сразу же обрушивался пулеметный огонь со стороны водокачки.
        Через несколько минут раздался взрыв гранаты. У оранжереи завязался бой. Пулемет на мгновение умолк. Снова взорвалась граната, и я увидел, как Али и три араба вскочили на ноги и побежали вперед. Вначале они рванулись к двери, а после к окну. Послышался звон битого стекла.
        - Вперед! - закричал Фернан.
        Отряд кинулся к оранжерее.
        Навстречу выбежал Али и что-то крикнул.
        - В чем дело?
        - Здесь лежит убитый штатский, - перевел Фернан.
        Я вскочил в помещение. Среди разбитых цветочных горшков, обхватив пулемет обеими руками, лежал доктор Шварц.
        - Он был большим специалистом расстреливать людей, - сказал я.
        Мы собрались вокруг Фернана и стали, совещаться, что делать дальше.
        - Отсюда есть выход через подземную кабельную трубу, - подсказал я.
        - Грабер только и ждет, чтобы мы сами влезли в мышеловку. Так не пойдет.
        - Что же делать?
        - Нужно подождать до темноты и попытаться перелезть через ограду.
        Али тяжело вздохнул:
        - Выдержим ли? Люди хотят пить и есть.
        - Нужно выдержать. Иного выхода нет.
        - А если попытаться проникнуть на территорию испытательного полигона? - спросил я. - Это легко сделать, взобравшись на пальму над оградой…
        Внезапно один из арабов пронзительно закричал, указывая пальцем в сторону испытательного полигона.
        Ворота широко раскрылись, и из них медленно, один за другим, выходили каменные люди, солдаты Грабера.
        Не торопясь, бесстрашно, они двигались в нашем направлении. Человек пять из нашего отряда стремглав побежали в глубь оазиса.
        - Назад! - скомандовал Фернан.
        Кто-то выстрелил по наступающим.
        - Стрелять бессмысленно, - крикнул я. - Они неуязвимы.
        - Не стрелять. Давайте посмотрим, что они собираются делать.
        Как и тогда, когда я их увидел первый раз, кремниевые люди были в светлых холщовых шароварах, с оголенной грудью. Сейчас у каждого в руках был кривой арабский нож. Они двигались на нас очень медленно, почти торжественно. Шагах в пятидесяти от оранжереи, по какой-то бессвязной команде одного из них, они стали разворачиваться полукругом, пытаясь охватить наш отряд в кольцо.
        Их было человек пятнадцать против наших двадцати трех.
        - Давайте отходить. Нужно рассредоточиться, - приказал Фернан. - Держитесь западной стены, чтобы вас не было видно с водокачки.
        Наш отряд разбрелся во все стороны. Рабы Грабера на мгновение остановились. Затем их строй тоже расчленился, и теперь они уже не пытались окружить нас, а каждый солдат выбрал себе жертву и побрел за ней. За мной пошел огромный верзила с бледно-серым лицом. Шел он медленно и безразлично, и в его тупом упорстве во что бы то ни стало дойти до меня было что-то жуткое, неизбежное, как сама судьба. Хотя расстояние между мной и им не сокращалось и все время составляло не менее двадцати шагов, он все шел и шел, лениво помахивая ножом.
        - Смотрите не только на своего преследователя, но и на других! - крикнул мне Фернан. - Вы можете случайно оказаться вблизи другого.
        Они были очень медлительными, и удрать от них ничего не стоило. В конце концов, люди из нашего отряда и каменные солдаты из отряда Грабера по парам разошлись на участке, скрытом от водокачки стеной. С ее вершины время от времени раздавались выстрелы.
        Эта странная война походила на детскую игру, в которой нужно перебегать с одного места на другое так, чтобы тебя никто не тронул рукой. Перебежав, мы останавливались и наблюдали, как на поле распределялись пары…
        Фернан командовал этой удивительной войной, зорко наблюдая за движением противника.
        Вскоре солнце коснулось западной изгороди, и оазис стал погружаться в вечернюю мглу. Мы очень утомились, во рту пересохло. Было мучительно смотреть, как солдаты Грабера иногда наклонялись над трубами у грядок и жадно пили щелочную воду. Для нас это была отравленная вода. Хотя перебежки были непродолжительными, но они нас изрядно измотали. А каменные люди были совершенно неутомимыми и с дьявольским упорством продолжали бродить за нами по пятам.
        - Может быть, попытаться все же перелезть через ограду? - спросил я Фернана, когда мы случайно оказались рядом.
        Маневрируя между каменными солдатами, он подошел к той самой пальме, по которой я пробрался на полигон. Когда он почти дополз до уровня ограды, на вершине водокачки затрещал пулемет. Он успел спрыгнуть с дерева в тот момент, когда его преследователь был почти в пяти шагах от него.
        Я заметил, что наши бойцы стали передвигаться медленнее и расстояние между ними и каменными солдатами начало сокращаться.
        Трудно сказать, чем бы кончилась эта бесшумная и замедленная война, если бы ворота с полигона не отворились, и из них не показался каменный истукан, толкавший впереди себя огромную тележку. Послышался нечленораздельный клич, и солдаты Грабера поодиночке стали возвращаться к западной стене. Становилось совсем темно. Кремниевые люди собрались у тележки и стали получать еду. Иногда то один, то другой наклонялся к трубам в песке и запивал пищу водой.
        - У нас есть некоторое время отдохнуть и подумать, что делать дальше, - сказал Фернан, когда мы собрались все вместе.
        - Без пищи и без воды мы долго не протянем.
        - Может быть, когда наступит темнота, следует попытаться выбраться из этой мышеловки через ограду. Легче всего это сделать через восточную стену.
        - А ток высокого напряжения в проводах? - возразил я.
        - Нужно перерезать провода…
        - Они здесь в четыре ряда. Кроме того, ограда двойная.
        - Все же, пока они едят, нужно попытаться.
        Фернан посоветовался с Али. Тот крикнул четырем человекам, и они подошли к восточной стене.
        - У вас есть нож? - спросил меня Фернан.
        - Здесь нужен нож с изолированной ручкой.
        Тогда Фернан предложил выломать ствол небольшого лимонного дерева и с его помощью перебить провода.
        Деревце было твердым, как камень, и с ним пришлось долго повозиться, прежде чем его вытащили из песка. С него сбили ветки и каменную дубинку вручили Али. Двое прислонились к стене, на их плечи влез третий, и уже ему на плечи взобрался Али. Он размахнулся и изо всех сил ударил по проволоке. Ему навстречу вырвался сноп голубых искр. С пронзительным криком вся живая пирамида распалась.
        - Безнадежное дело, - сказал Фернан.
        Действительно, мы едва различали друг друга.
        - Интересно, видят ли эти идолы ночью?
        - А мы это скоро узнаем. Может быть, они в темноте видят, как кошки.
        - Нам ничего не остается, как ждать до рассвета.
        - Если только к этому моменту нас всех не перережут.
        Мы прислушивались к каждому шороху, напряженно вглядываясь в темноту. Проходили минуты, и никаких признаков жизни. Тогда, по приказу Фернана, мы начали медленно продвигаться на запад.
        Вдруг послышался его громкий голос:
        - Внимание, они идут. По сторонам! О том, где вы находитесь, давайте знать голосом…
        До моего слуха донеслось поскрипывание песка. Но звук не походил на шаги многих людей.
        - Фернан, кажется, приближается только один человек…
        - Да, действительно. Может быть, парламентарий с ультиматумом от Грабера?
        Внезапно кромешную мглу прорезал странный гортанный голос Вначале ничего нельзя было разобрать. А после я совершенно отчетливо услышал, что кто-то звал меня по имени.
        - Пьер… Мюрдаль… Пьер…
        - Тебя, кажется, так зовут, - прошептал Фернан.
        - Да, действительно. Но кто?
        - Пьер… Я свой… Я свой…
        - Кто это может быть?
        - Судя по походке, один из них, из каменных. Но откуда он знает, что я здесь, откуда он знает мое имя?
        Я напряженно смотрел в темноту. Шаги медленно приближались. Наконец совсем близко показался бледный силуэт.
        - Может быть, провокация? - спросил я.
        - Вряд ли. Он один. Совершенно один…
        - Пьер… Пьер… Мюрдаль… - хрипела приближавшаяся фигура. - Я свой… Я свой… Я…
        - Кто ты такой? - спросил я в темноту.
        - Я сейчас объясню… Пьер… Я подойду…
        Каменный человек подошел совсем близко. Мы вскинули карабины. Арабы стояли за нашей спиной и бормотали молитвы и заклинания.
        - Кто ты такой? - спросил я.
        - Я Морис Пуассон…
        - Кто? - с ужасом воскликнул я.
        - Морис Пуассон…
        - Тебе не удалось бежать?
        - Нет… Пьер… Они меня схватили… Вот… Это очень трудно… В голове все путается… Слушай, что нужно…
        Я инстинктивно рванулся к каменному человеку и схватил его за руку. Рука Пуассона была горячая и твердая, как раскаленный камень. Я мгновенно отпрянул в сторону.
        - Что они с тобой сделали! - воскликнул я. - Морис, что они с тобой сделали!
        - Теперь ничего не исправишь… В голове все путается… Все… Слушай. Ваше спасение в воде.
        - В воде? В какой воде?
        - Проберись на водокачку. Там поймешь…
        Я слышал, как громко стучали зубы Пуассона, как часто и порывисто он дышал.
        - Ты дрожишь? Что с тобой?
        - Холод… Адский холод…
        Я вытер потный лоб. Воздух был горячим и душным.
        - Бедняга. Мы отомстим за тебя, за всех вас, Морис, будь уверен!
        - Пробирайся на водокачку… Вода… Все в ней…
        Я еще раз тихонько тронул его раскаленную руку, и он как-то странно потоптался на месте, затем, ни слова не говоря, повернулся и стал удаляться в темноту.
        - Морис, оставайся с нами! - крикнул я ему вдогонку.
        Вместо ответа я услышал все то же громкое лязганье зубов и еще какой-то странный звук, напоминавший хриплый хохот… Он исчез в темноте. Я еще несколько раз окликнул его, но безрезультатно.
        Потрясенные, мы несколько минут стояли молча. Тогда заговорил Фернан:
        - То, что он сказал, важно. Я не знаю, при чем здесь вода, но, видимо, с ней как-то связано наше спасение.
        - До сих пор я думал, что с ней связано наше превращение в таких, как Морис, - заметил я.
        - Н-не знаю. Думаю, что Морис не соврал.
        - Конечно, нет. Во время испытаний в ангаре я видел Фрелиха. Наверное, когда превращение человека в каменного не полностью завершено, у него остаются проблески сознания. С Морисом они экспериментируют всего три месяца…
        - Кому-то нужно идти на водокачку. Мне кажется, что лучше всего идти тебе, Мюрдаль. Ты лучше сможешь там во всем разобраться.
        - Хорошо, я пойду.
        Фернан отдал приказание Али оставаться у восточной ограды, и мы двинулись через оазис к тому месту, где над территорией полигона возвышалась пальма. Когда мы ее разыскали, на прощание Фернан дал мне свой пистолет. Он пожал мне руку и сказал:
        - Чтобы с тобой ни случилось, не забывай, что здесь остались твои товарищи. Не забывай, вся моя страна охвачена пламенем восстания. Я верю, что Пуассон намекнул на настоящий путь к освобождению. Если все не сделать до завтрашнего утра, дело может плохо кончиться. Не знаю, выдержат ли люди без воды и пищи еще двенадцать часов…
        Я попрощался с товарищами и стал карабкаться по дереву.
        ДВЕ ВОДЫ
        Ночь была черной, и только редкие звезды сверкали в бездонном небе.
        Я поднялся над уровнем проволочного заграждения, и внизу засерела полоса песка. Ничего не было видно, кроме контуров малого ангара, в окнах которого вспыхивали кроваво-красные пятна. Красные блики беспокойно трепетали на песке. В воздухе чувствовался едкий запах гари.
        Я спрыгнул вниз и, убедившись, что вокруг никого нет, стал осторожно обходить ангар, направляясь к воротам, которые вели к институту.
        На мгновение я остановился у окна в малый ангар и заглянул внутрь. Там перед огромным чаном с пылающей смолой сидели люди. Они обступили его, как обступают костер в холодную ночь, и грелись. Они поворачивались к огню то одной, то другой стороной, потирая тело руками. Изредка из помещения доносились глухие возгласы…
        Ворота были заперты. Тогда, ухватившись за металлические перекладины, я стал карабкаться вверх и, достигнув вершины, перебрался на противоположную сторону. Пот градом катился с моего тела. Я судорожно сжимал в руках пистолет.
        Кругом все, казалось, вымерло. Может быть, Грабер бежал? А как же каменные солдаты? Неужели Грабер так просто решил с ними расстаться? Вскоре я заметил, что сквозь штору одного из окон на втором этаже пробивалась узкая полоска света. Значит, там кто-то был.
        Водокачка соединялась с главным зданием воздушным пролетом. Я подошел вплотную к круглому бетонному сооружению и заметил, что на высоте первого этажа вверх поднималась металлическая лестница. Дотянуться до нее было невозможно.
        Бродя вокруг башни, я внезапно натолкнулся на грузовик с цистерной. В ней привозили воду и затем перекачивали вверх. Как ее перекачивали?
        Я стал шарить вокруг цистерны. По-видимому, она должна иметь слив в нижнем днище. Когда я забрался под грузовик, то чуть не полетел в яму: прямо под кузовом машины в бетонной площадке находился сливной люк.
        У меня не было ни спичек, ни фонаря, и поэтому пришлось действовать ощупью. Держась рукой за ось автомобиля, я осторожно спустился в люк, и вскоре мои ноги коснулись дна.
        Бетонированный сток уходил круто под углом вниз. Я буквально съехал по скользкой поверхности и уперся ногами во что-то металлическое. Здесь я смог выпрямиться во весь рост. Без сомнения, я попал во внутреннее помещение.
        Я хватался за какие-то предметы, переступал через трубы, случайно чуть не свалился в яму и, наконец, примостился на небольшой площадке. Нужно было ждать до рассвета: без спичек и без фонаря я ничего не смог сделать.
        Усевшись поудобнее, я приготовился ждать. Но вот вдруг сверху брызнула вспышка яркого света. Там на мгновение приоткрылась дверь, и в вырвавшемся потоке света я увидел, что сижу на ступеньке спиральной лестницы над краем железного чана. Дверь закрылась, но в моем мозгу картины помещения как будто сфотографировались. Держась рукой за трубу, я стал медленно подниматься по лестнице. Через минуту я уже стоял у двери, сжимая в руке пистолет.
        Несколько секунд я прислушивался, затем сильным толчком отворил дверь и ворвался в просторный, ярко освещенный зал. Я увидел женщину, которая в это мгновение поворачивала на громадном баке никелированную ручку. Она обернулась и хрипло вскрикнула. Это была фрау Айнциг.
        - Извините, мадам, за беспокойство, - процедил я сквозь зубы. - Советую вам вести себя благоразумно.
        Она таращила на меня обезумевшие от ужаса глаза. Я заметил, что ее рука медленно шарила по стене.
        - Отойдите от стены и не пытайтесь звать на помощь. Вы знаете, что в том, что может произойти, пострадаем мы в одинаковой мере.
        - Как вы сюда попали? - спросила она, едва шевеля губами.
        - Это не так уж и важно, мадам. Меня больше интересует, что вы здесь делаете?
        - Я… я…
        - Прошу вас, садитесь, - приказал я, указывая дулом пистолета на небольшую металлическую табуретку.
        Она покорно села, не сводя с меня бесцветных вытаращенных глаз.
        - Вы мне расскажете все по порядку, или я должен задавать наводящие вопросы, мадам?
        - Что вам нужно?
        - Откуда в водопровод, снабжающий ваш отряд водой, поступает щелочь?
        Она бросила короткий взгляд вправо. Я увидел вделанный в стену металлический бак, на котором большими красными буквами было написано: КОН.
        - Ага, едкий калий? И много нужно добавлять его в воду, чтобы ваши жертвы не окаменели?
        - Пэ-аш должно быть четыре и пять десятых, - хрипло ответила она.
        - Ну, а что будет, если мы выключим щелочь? Она ничего не сказала, а только злобно зашипела.
        - Вот это мы сейчас и сделаем, - сказал я. - Прошу встать и следовать за мной.
        Айнциг боком пошла к баку со щелочью и стала медленно заворачивать кран.
        - Сильнее, сильнее! Нужно, чтобы в воду не попало ни капли щелочи! - приказал я.
        Она завернула кран изо всех сил.
        - Все?
        - Нет, не все, - сказал я, пристально вглядываясь в ее посеревшее лицо.
        - Что еще?
        - А где сосуд с катализатором, который вы добавляете в питьевую воду, чтобы в организме происходило замещение углерода кремнием?
        Она молчала.
        - Фрау Айнциг, у вас есть единственный шанс несколько смягчить свою судьбу. Вы понимаете, сейчас вам ни “Уестерн биокемикал”, ни “Хемише Централь” не помогут. Судить вас будут новые местные власти. Где катализатор и как он вводится в питьевую воду?
        Ее лицо от злости и страха стало синим. Она медленно пятилась вдоль стены, не сводя глаз с пистолета. Мы медленно обошли все круглое помещение и остановились у продолговатой полки, закрытой металлическим щитом.
        - Это здесь.
        - Открывайте.
        - У меня нет ключа.
        - Мадам, не заставляйте меня прибегать к силе. Я не люблю грубо обращаться с женщинами, даже с такими, как вы.
        - Дегенерат… - шептала она.
        - Для вас тоже есть название.
        Айнциг вытащила из нагрудного кармана халата ключ и открыла полку. Здесь в один ряд выстроились двенадцать небольших бачков из темно-желтого стекла, от которых тонкие стеклянные трубки отходили к водопроводным кранам.
        - Ого! Целых двенадцать. Зачем так много? Ага, понимаю. В зависимости от того, над кем вы собирались произвести свой дьявольский эксперимент, тот бачок и наполнялся катализатором. При помощи воды вы распространили свою власть на всех сотрудников института?
        - Вы очень сообразительны, Мюрдаль, - процедила она, оправившись от первого приступа страха. - Что я теперь должна делать?
        - Теперь расскажите, кому какой бачок предназначен.
        - Этого я не знаю.
        - Жаль. Впрочем, это не трудно догадаться. Все они наполнены раствором, кроме одного. Кому это повезло, кого вы пощадили?
        - Я не знаю. Я не наполняла.
        - Вот как! А я думал, что это ваша обязанность. Итак, куда идет труба от пустого бачка?
        - Говорю вам, не знаю.
        - Ну так я знаю, мадам Айнциг. Она идет в апартаменты доктора Грабера и, по-видимому, в ваши…
        Айнциг оскалила зубы и хотела изобразить что-то вроде улыбки.
        - Вы ошибаетесь, мистер Мюрдаль…
        - Посмотрим. Отсоедините крайний бачок и перелейте жидкость в пустой.
        Ее лицо снова исказил ужас.
        - Я этого не сделаю, - прошипела она.
        - Значит, я угадал. Вот видите. А вы считали себя умней всех. Выполняйте то, что я вам приказал.
        - Нет! - взвизгнула она.
        - Тогда я это сделаю сам. - Я не позволю! Я… Я…
        Она сорвалась с места, молнией пересекла зал и скрылась в двери, в которую недавно вошел я.
        - Стойте, стойте! - закричал я.
        Но было поздно. Я услышал, как она споткнулась и загромыхала с огромной высоты вниз.
        Стрелять не было необходимости. Снизу донесся глухой удар. После водворилась мертвая тишина. Я понял, что с ней все было кончено.
        Я вернулся к полке с темно-желтыми сосудами, отсоединил один от крана и перелил содержимое в пустой бачок. Рукояткой пистолета я разбил остальные сосуды, и жидкость с ядовитым эликсиром вылилась на пол.
        Теперь оставалось только ждать.
        ГЛИНЯНЫЙ БОГ
        Когда наступило утро, я обнаружил, что водокачка была прекрасным наблюдательным пунктом. Через три окна хорошо просматривалась окрестность вокруг. Были видны бараки, в которых находились лаборатории, как на ладони лежал испытательный полигон и слева от него раскинулся оазис алых пальм. Мне не нужно было возвращаться в оазис, потому что я знал, что очень скоро с каменной армией Грабера будет покончено. Нужно было находиться здесь, чтобы не позволить кому?нибудь заменить фрау Айнциг у пулемета.
        Я уставился в оазис и с волнением стал ждать, что будет дальше. Пока что только я один знал, что армия Грабера обречена. Странно, я не чувствовал угрызения совести за то, что по моей вине все эти бывшие люди погибнут. Они уже погибли. Они давно стали бездумными, несчастными автоматами, обреченными влачить страшное бремя противоестественного существования. Они духовно и физически убиты Грабером, и только их окаменевшая оболочка напоминала о былом человеческом облике.
        Солнце поднялось над пальмами, и кремниевая рота снова вышла на поле боя. Отряд Фернана разошелся среди грядок. Каменные истуканы начали свое неутомимое преследование…
        Сверху было хорошо видно, как то один, то другой каменный человек наклонялся над грядками и пил воду. По мере того, как солнце поднималось выше, они все чаще и чаще обращались к воде.
        В конце второго часа “шахматной” войны я увидел, как один солдат Грабера, сделав несколько шагов, остановился. Он застыл в необычной позе, подняв одну ногу и руку. Араб, которого он преследовал, что-то крикнул. В это мгновение застыл еще один, затем еще и еще. Вес это произошло молниеносно быстро. Пространство, где только что шла сложная комбинационная война на измор, стало походить на кладбище с каменными статуями или на музейный двор, куда свезли и поставили скульптуры эпохи палеолита.
        Вначале нерешительно к окаменевшим людям стали подходить мои товарищи. Не доходя нескольких шагов, они пытались ткнуть их карабином, и, убедившись, что каменные люди мертвы, подошли совершенно близко.
        Я сбежал вниз по спиральной лестнице и здесь на мгновение остановился у неуклюже согнувшегося трупа Айнциг. Ее глаза были широко раскрыты, и в них застыла звериная злоба ко всему живому…
        Фернан быстро отдавал распоряжения своим товарищам. Одни должны были расположиться вдоль асфальтовой дороги, ведущей к выходу, другие осмотреть бараки. Несколько человек остановилось у входа в трехэтажное здание, где находился штаб Грабера.
        - Такое впечатление, что внутри никого нет, - сказал Али.
        Я посмотрел на грузовики, стоявшие справа. Теперь их было не три, а два.
        - Наверное, кое?кто уехал. Нужно быстрее кончать. Неужели Граберу удалось бежать?
        Фернан подошел к двери и изо всех сил толкнул ее ногой. Она чуть-чуть приоткрылась и затем снова захлопнулась, как будто с противоположной стороны на нее навалили мешки с песком.
        - Ну?ка помогите мне.
        Мы все нажали на дверь, и она с трудом подалась. В темной узкой прихожей мы увидели двух мертвых солдат, в нелепой позе валявшихся на полу. У одного из них рот был забит песком, у второго песок был зажат в руке.
        - Что это? - удивленно воскликнул Фернан. - Кто втолкнул им в глотку песок?
        - Никто. Они сами. Один успел, а другой нет, - сказал я.
        Справа, на уровне первой ступеньки лестницы, ведущей в подвал, к стене была прикреплена водосточная раковина с краном. Я указал на кран и пояснил:
        - Все дело в этом. В воде. Я над ними сыграл ту же шутку, которую они неоднократно повторяли над своими жертвами.
        Я рассказал обо всем, что случилось на водокачке.
        - Может быть, и Грабер в таком же состоянии?
        В это время со второго этажа в сопровождении нескольких людей сбежал Али. Лицо его выражало ужас.
        - Что с Грабером? - спросил я.
        Он хрипло пробормотал:
        - То же, что и с его телохранителями. Вот, смотрите.
        Он протянул мне руку, но не свою, а ту, которую он держал как палку…
        Глина. Обыкновенная глина. Это была рука, сделанная из глины. Она ломалась и крошилась… Я сломал ее чуть-чуть повыше локтя и после у самой кисти. В ней совершенно не было кости.
        - Кусок Грабера. Кусок глиняного бога, - с презрением произнес Фернан и, выпрямившись, пошел к товарищам, которые курили в стороне.
        Я с отвращением отбросил куски глины в сторону…
        Пустыня… Неужели кошмар кончился? По черной асфальтовой полосе шел наш отряд. Двадцать миль это не так уж и много. Вдруг воздух задрожал от гула приближающихся самолетов. Вот они пролетели над нами - один, второй, третий. Металлические птицы без опознавательных знаков. Они шли совсем низко и, не долетая до института Грабера, ложились на правое крыло и разворачивались. Через минуту послышались взрывы. Их было много, на горизонте к небу поднималось бурое облако. Самолеты кружили над местом, которое мы покинули час тому назад. Они с тупым упорством сбрасывали бомбы.
        Взрывы. Много глухих взрывов в пустыне. Услышит ли о них мир? Узнает ли он, как извращенная наука издевается над людьми? Неужели люди разрешат граберам существовать на нашей планете?
        - Между прочим, Фернан, куда вы и ваши товарищи направитесь сейчас? - спросил я.
        Он улыбнулся.
        - Домой. У нас много дел дома. Нужно сделать так, чтобы никто и никогда не совершал преступлений на нашей священной земле.
        СУЭМА
        Поздно ночью ко мне в купе громко постучали. Я, сонный, вскочил с дивана, не понимая, в чем дело. На столике в пустом стакане подрагивали чайные ложечки. Включив свет, я стал натягивать ботинки. Стук повторился громче, настойчивее. Я открыл дверь. В дверях я увидел проводника, а за ним - высокого человека в измятой полосатой пижаме.
        - Простите, дорогой товарищ, - полушепотом сказал проводник, - я решил побеспокоить именно вас, потому что вы в купе один.
        - Пожалуйста, пожалуйста. Но в чем дело?
        - К вам пассажир. Вот… - И проводник сделал шаг в сторону, пропуская человека в пижаме. Я с удивлением посмотрел на него.
        - Видимо, у вас в купе маленькие дети? - осведомился я.
        Пассажир улыбнулся и отрицательно покачал головой.
        - Я отстал от своего поезда.
        - Входите, - любезно предложил я.
        Он вошел, осмотрелся и сел на диван, в самый угол, возле окна. Не говоря ни слова, облокотился о столик и, подперев голову обеими руками, закрыл глаза.
        - Ну, вот и все в порядке, - сказал проводник, улыбаясь. - Закрывайте дверь и отдыхайте.
        Я задвинул дверь, закурил папиросу и украдкой стал разглядывать ночного гостя. Это был мужчина лет сорока, с огромной копной блестящих черных волос. Сидел он неподвижно, как статуя, и даже незаметно было, чтобы он дышал.
        “Почему он не берет постель? - подумал я. - Нужно предложить…”
        Повернувшись к попутчику, я хотел было сказать ему это.
        Но он, словно угадав мою мысль, произнес:
        - Не стоит. Я говорю, ко стоит заказывать постели. Спать я не хочу, а ехать мне недалеко.
        Ошеломленный его проницательностью, я быстро забрался под одеяло, тщетно пытаясь заснуть. Сон пропал.
        “Черт знает что такое! Новый Вольф Мессинг… угадывает мысли!” - подумал я и, пробормотав что-то невнятное, повернулся на другой бок и широко раскрытыми глазами уставился в полированную стенку. Наступило напряженное молчание.
        Любопытство взяло верх, и я снова взглянул на незнакомца. Он сидел в прежней позе.
        - Вам свет не мешает? - спросил я.
        - Что? Ах, свет? Скорее он мешает вам. Хотите, потушу?
        - Пожалуй, можно…
        Он подошел к двери, щелкнул выключателем и вернулся на свой диван. Когда я привык к темноте, то увидел, что мой сосед откинулся на сиденье и заложил руки за голову. Вытянутые ноги его почти касались моего дивана.
        - И как это вас угораздило отстать от поезда? - снова заговорил я.
        - Это произошло ужасно нелепо. Я зашел в вокзал, присел на скамейку и задумался, пытаясь доказать самому себе, что она не права… - ответил он скороговоркой. - Поезд тем временем ушел.
        - Вы что же, поспорили с какой?нибудь… дамой? - допытывался я.
        В полумраке я заметил, как он выпрямился и рванулся в мою сторону. Я настороженно приподнялся.
        - А при чем тут дама? - раздраженно спросил он.
        - Но ведь вы же сами сказали: “Доказать самому себе, что она не права”!
        - По-вашему, всякий раз, когда говорят “она”, имеют в виду даму? Кстати, эта нелепая мысль как-то появилась и у нее. Она считала, что она - дама!
        Всю эту галиматью он произнес с горечью и даже злобой. Я решил, что рядом со мной не совсем нормальный человек, которого следует остерегаться. Однако мне хотелось продолжить разговор. Встав с дивана, я закурил, главным образом для того, чтобы при вспышке спички получше разглядеть своего спутника. Он сидел на краю дивана, глядя мне в лицо черными блестящими глазами.
        - Знаете, - начал я как можно мягче и примирительное, - я литератор, и мне кажется странным, когда говорят “она права” или “она считала” и при этом не имеют в виду особу женского пола.
        Странный пассажир ответил не сразу:
        - Когда-то это было верно. В наше время это уже не так. “Она” может быть и не женщиной, а просто условным сигналами привычного нам кода, при помощи которого в нашем сознании вызываются представления о роде предмета. Есть иностранные языки, которые вполне обходятся без рода. Например, неодушевленные предметы в английском языке все, за немногим исключением, не имеют рода. В романских языках нет среднего рода…
        “Ого, - подумал я. - Он, видимо, лингвист!”
        - Кстати, - прервал я его, - оригинальный язык - английский. По сравнению с русским он удивляет простотой и однообразием своих грамматических форм.
        - Да, - ответил он, - это хороший пример аналитического языка, где довольно экономно используется система кодирования.
        - Система чего?
        - Ко-ди-ро-ва-ни-я, - ответил он по слогам. - Система условных сигналов, имеющих вполне определенный смысл. Слова являются такими сигналами.
        Я изучал грамматику нескольких языков, но, признаться, не встречал таких терминов, как “кодирование” и “сигналы”. Поэтому я спросил:
        - А что вы понимаете под кодированием?
        - В общем случае кодирование - это система изображения какого?либо слова, фразы или целого понятия условными знаками или сигналами. Если говорить о грамматике, то, скажем, окончания множественного числа существительных - это сигналы, при помощи которых в нашем сознании возникает представление о множественности предмета. Например, мы говорим “вагон” и представляем себе один вагон. Стоит добавить к этому слову “ы” - “вагоны”, и мы представляем множество вагонов. Буква “ы” и есть тот сигнал кода, который модулирует наше представление о предмете.
        - Модулирует? - переспросил я.
        - Ну да, меняет.
        - Скажите, а зачем все эти “коды”, “сигналы”, “модулирует”? Ведь в грамматике есть своя, вполне удобная терминология.
        - Суть не в терминологии. Дело здесь значительно глубже. Легко показать, что грамматика, как, впрочем, и сам язык, далеко не совершенна. Ведь вы только подумайте! В русском языке около ста тысяч коренных слов, составленных из тридцати пяти букв алфавита. Если предположить, что длина каждого слова в среднем равна пяти буквам, то получится около пятисот тысяч буквосочетаний, которые культурный человек должен запомнить. А кроме того, множество грамматических форм, окончаний, спряжений, склонений и так далее.
        - А как же иначе? - спросил я, не понимая, к чему клонит этот необычайный “языковед”.
        - Ну, например, можно было бы сократить алфавит. Если вы возьмете, скажем, десять последовательных цифр, от единицы до десяти, то при экономном использовании из них можно составить около четырех миллионов различных знакосочетаний. Таким образом, нет необходимости иметь в алфавите тридцать пять букв. Более того, вместо десяти различных цифр можно вполне обойтись определенными комбинациями только двух: ноля и единицы.
        Когда мой собеседник высказал это забавное соображение, я мысленно представил себе книги, сплошь состоящие из столбиков цифр, и мне стало, как говорится, и грустно и смешно.
        - Ну, знаете, книги, написанные вашим алфавитом, будут очень скучными. Их противно будет держать в руках. Как на вашем языке зазвучат стихи:
        Один, один, ноль-ноль, ноль-ноль,
        Один, ноль-ноль, один, один,
        Один, один, один, ноль-ноль,
        Ноль-ноль, ноль-ноль, ноль-ноль, один!
        А как легко будет писать их!
        Я не выдержал и захохотал.
        - Черт возьми, я не понимаю, почему вы так против нолей и единиц! - угрюмо спросил мой спутник. - Вы, кажется, знаете какие-то иностранные языки?
        Я почувствовал, что он начинает злиться.
        - Да, английский, немецкий, немного французский.
        - Хорошо. Как по-английски будет “слон”?
        - Elephant, - ответил я.
        - И вас это не смущает? - спросил он.
        - А что же здесь такого?
        - А то, что в русском слове “слон” только четыре буквы, а в английском в два раза больше! - прокричал он. - И, тем не менее, это вам не мешает и в первом и во втором случае представлять себе именно слона, а не верблюда или трамвай. Кстати, в русском языке “трамвай” на три буквы больше, чем в английском слове “tram”, а соответствующее немецкое слово “Strabenlahn” намного длиннее английского и в полтора раза длиннее русского слова, и вы охотно с этим соглашаетесь. Вы считаете это в порядке вещей. Это вам не портит ни поэзии, ни прозы. Вы считаете вполне возможным переводить с одного языка на другой. А вот переводить в ноли и единицы вы не желаете!
        Ошеломленный такой постановкой вопроса, я поднялся с дивана и уселся напротив своего собеседника. Его темный профиль казался мне воинственным.
        Не дождавшись, что я ему отвечу, он продолжал:
        - Поймите же, что дело не в словах, а в том, что эти слова выражают, вернее - какие образы, мысли, понятия, ощущения они вызывают к жизни в вашем сознании. Павлов, изучая высшую нервную деятельность животных и человека, первый указал, что человеку свойственна вторая сигнальная система, основой которой является слово, способное вызвать самые сложные чувства. Слово - это код для обозначения предметов и процессов внешнего мира, и этот код часто действует на человека подобно самим объектам внешнего мира. Вы понимаете это?
        - Немного…
        - Если вы соглашаетесь с этим, то должны согласиться и с другим. В некоторых случаях представляется удобным придумать единообразный и по возможности простой код, для того чтобы перевести на него все сигналы внешнего мира, которые действуют на человека. Вы понимаете, что я хочу сказать? Не только слова, но вообще все сигналы. Ведь мы живем в мире бесконечно многообразном. Мы его воспринимаем всеми имеющимися у нас органами чувств. Все его сигналы заставляют нас двигаться, чувствовать, мыслить… От чувствительных нервных окончаний эти сигналы идут в высшие разделы нервной системы - в мозг. Представляете ли вы, в каком виде сигналы, воспринятые нами из внешнего мира, идут по нашим нервам в мозг?
        - Нет, не представляю, - ответил я.
        - Они идут закодированными, и код этот состоит из нолей и единиц!
        Я хотел было запротестовать, но мой собеседник уже продолжал:
        - Нервная система вполне единообразно кодирует все сигналы внешнего мира. Читаете ли вы стихотворение или слушаете, как его читает кто-то другой, - зрительные нервы глаза или слуховые нервы уха посылают взамен каждого услышанного или прочитанного вами слова именно сладчайшую последовательность нолей и единиц.
        - Ересь какая?то! - воскликнул я и, подойдя к двери, зажег свет. Затем я посмотрел на моего спутника, который был в крайнем возбуждении.
        - Дайте папиросу, - попросил он. - Думал, брошу курить, но, кажется, ничего не выйдет.
        Я молча протянул ему папиросы и зажег спичку. Он несколько раз глубоко затянулся и через минуту начал один из самых удивительных рассказов, которые мне когда?либо доводилось слышать.
        - Вы, конечно, читали об электронных счетно-решающих машинах? Это замечательное достижение современной науки и техники. Машины выполняют сложнейшие математические вычисления, которые часто не под силу человеку. Они могут решать такие задачи, что дух захватывает. И решают в течение нескольких часов, в то время как человеку для этого необходимы месяцы и даже годы. Я не буду вам рассказывать, как построены эти машины. Так как вы литератор, то все равно в этом ничего не поймете. Я только обращу ваше внимание на одно очень существенное положение: при вычислениях эта машина имеет дело не с числами, а с их кодами. Прежде чем задать задачу такой машине, все числа кодируются; причем кодируются при помощи нолей и единиц, тех самых, которые вам так не понравились. Вы спросите, почему эти ноли и единицы так назойливо фигурируют в нашем разговоре? Это очень просто. Электронная машина складывает, вычитает, умножает и делит числа, представленные в виде электрических импульсов. Единица - это значит “есть импульс”, ноль - “импульса нет”.
        - Я не против кодирования нолями и единицами цифр. Но при чем тут слова? При чем тут ноли и единицы, которые, как вы утверждаете, доводят до моего сознания прелесть поэзии? - возразил я.
        - Не торопитесь, всему свое время. Хорошо уж и то, что вы убеждаетесь в пользе нолей и единиц. Теперь представьте себе электронные машины для вычислений - огромные агрегаты, в которых с колоссальной скоростью проделываются различные математические операции с электрическими импульсами.
        Известно, что при решении даже простой арифметической задачи часто приходится проделать несколько операций. Как же может машина решить задачу с многими действиями? Вот здесь-то и начинается самое интересное. Для того чтобы решить сложную задачу, машине в виде особого импульсного кода задают не только условия задачи, но и оставляют в закодированном виде ее программу действий. Машине говорят примерно так: “После того как ты сложишь заданные два числа, запомни результат. Затем перемножь вторые два числа и также запомни результат. Первый результат раздели на второй и дай ответ”. Я понимаю: вам не ясно, как можно машине сказать, что она должна делать. Вы удивляетесь, когда машине приказывают запомнить результат. Однако это не фантазия. Машина хорошо “понимает” заданную ей программу действий и хорошо запоминает и фиксирует промежуточные результаты вычислений.
        Программа работы машины также составляется в форме импульсного кода. Каждую группу цифр, посылаемых в машину, сопровождают дополнительным кодом, в котором говорится, что с этими цифрами нужно сделать. До последнего времени программу работы машины составлял человек.
        - А как же может быть иначе? - спросил я. - Ведь трудно себе представить, чтобы машина знала, как решить задачу.
        - Вот это-то и неверно! Оказывается, можно построить и такую машину, которая сама составляет программу действий для решения задачи.
        Вы, конечно, знаете, что в школе учат детей решать так называемые типовые задачи; они решаются по одному рецепту, или, говоря нашим языком, по одной и той же программе. Почему бы этому не научить машину? Надо лишь запечатлеть в ее памяти в виде кодов программы наиболее типичных задач, и она с успехом их будет решать без помощи человека.
        - Нет, не сможет! - воскликнул я. - Если даже она и запомнит программы решения всех типичных задач, она не сможет сама выбрать нужную программу!
        - Правильно! Было и так. Машине задавали условия задачи и затем сопровождали их коротким кодом, в котором говорилось, например: “Решать по программе номер двадцать”. И она решала.
        - Ну, здесь и кончаются все чудесные мыслительные способности вашей машины! - воскликнул я.
        - Наоборот, здесь-то и начинается самая интересная работа по усовершенствованию таких машин. Вы понимаете, почему машина, которой задали исходные данные задачи, сама не может выбрать программу работы?
        - Конечно, понимаю, - сказал я. - Потому что сами цифры, которые вы ей задали в виде последовательности импульсов, ничего не говорят. Ваша машина не знает, что с ними делать. Она не знает ни условия задачи, ни того, что требуется. Она мертва. Она неспособна анализировать задачу. Это может сделать только человек.
        Пассажир в полосатой пижаме улыбнулся и несколько раз прошелся по купе. Затем вернулся на свое место и снова закурил. После минутного молчания он продолжал свой рассказ:
        - Было время, когда я думал точно так же, как и вы. Действительно, может ли машина заменить человеческий мозг? Может ли она выполнять сложнейшую аналитическую работу? Может ли она, наконец, думать? Конечно, нет, нет и нет! Так мне казалось. Это было в то время, когда я только приступил к конструированию электронных счетно-решающих машин. Как много с тех пор изменилось! Как мало нынешняя электронная машина похожа на прежнюю! Раньше такая машина представляла собой сооружение, занимающее огромное здание. Вес ее исчислялся сотнями тонн. Для работы ей требовались тысячи киловатт энергии. А количество радиодеталей и радиоламп! По мере усовершенствования машин неудержимо росли их размеры. Они становились электронными гигантами, которые хотя и решали сложнейшие математические задачи, но, увы, все время нуждались в постоянной опеке человека. Несмотря на все усовершенствования, это были тупые, бездумные чудовища. Временами мне казалось, что такими они останутся навсегда… Вы, конечно, помните первые сообщения об электронных машинах, которые переводили с одного языка на другой? В 1955 году одновременно у нас
и в Америке были созданы машины, которые переводили журнальные статьи по математике с английского языка на русский и с русского на английский. Я читал несколько переводов и нашел, что они не так уж плохи. В то время я полностью посвятил себя машинам, которые выполняют нематематические операции. В частности, более года я занимался изучением и конструированием машин для перевода.
        Нужно сказать, что силами одних только математиков и конструкторов построить такие машины было бы невозможно. Огромную помощь нам оказали лингвисты, которые помогли составить такие орфографические и синтаксические правила, что их можно было закодировать и поместить в долговременной памяти машины в качестве программы действия. Не буду рассказывать о тех трудностях, которые нам пришлось преодолеть. Скажу только, что, в конце концов, удалось создать электронную машину, которая переводила русские статьи и книги любого содержания на английский, французский, немецкий и китайский языки. Перевод выполнялся с той же быстротой, с какой русский текст печатался на специальной пишущей машине. Эта машина вырабатывала и необходимый для перевода код.
        Во время работы над усовершенствованием одной из таких машин я заболел и провалялся в больнице около трех месяцев.
        Дело в том, что во время войны я командовал радиолокационной станцией и при налете немецкой авиации был контужен, перенес тяжелое сотрясение мозга, и это давало, да и сейчас дает себя знать. Так вот, именно тогда, когда я работал над новым типом магнитной памяти для электронных машин, с моей собственной памятью начало твориться что-то не совсем ладное. Знаете, случалось так: видишь человека, которого хорошо знаешь, а как зовут, - вспомнить не можешь. Лежит перед тобой какой?либо предмет, а ты забыл, как он называется. Или прочтешь слово и не понимаешь, что оно значит, хотя слово тебе хорошо знакомо. У меня это и сейчас бывает, но не так часто. А тогда это стало просто катастрофой. Как-то раз понадобился карандаш. Я позвал лаборантку и говорю ей: “Принесите мне, пожалуйста, вот это… Ну, как его… то, чем пишут”. Она улыбнулась и принесла мне ручку. “Нет, говорю, мне нужно другое”. - “Другую ручку?” - “Нет, говорю, другое, чем пишут”. Я сам испугался той бессмыслицы, которую говорил, и, видимо, испугал ее. Она вышла в коридор и громко сказала одному инженеру: “Скорее зайдите в комнату и посмотрите на
Евгения Сидоровича. Он заговаривается”. Вошел инженер. А я стою перед ним и не знаю, кто он такой, хотя работаю с ним уже три года. “Э-э, батенька, ты, кажется, заработался, - сказал он. - Посиди минутку спокойно, я сейчас приду”. Он пришел с врачом и двумя молодыми сотрудниками института, и они вывели меня из комнаты, усадили в машину и отвезли в клинику.
        В клинике я познакомился с одним из крупнейших невропатологов нашей страны, Виктором Васильевичем Залесским. Я называю его имя потому, что знакомство с ним сильно повлияло на всю мою дальнейшую судьбу.
        В больнице Виктор Васильевич долго меня осматривал, выслушивал, выстукивал, ударял молоточком по коленке, водил карандашиком по спине и затем, похлопав по плечу, сказал: “Ничего, все это пройдет. Это у вас…” - и он произнес какое-то латинское слово.
        Лечение заключалось в ежедневных прогулках, прохладных ваннах и в снотворном на ночь. Выпивая порошки люминала или нембутала, я засыпал и утром просыпался, как после глубокого обморока. Мало-помалу память стала восстанавливаться.
        Однажды я спросил Виктора Васильевича, для чего мне дают снотворное. “Когда вы спите, мой дорогой, все силы организма направлены на то, чтобы восстановить нарушенные в вашей нервной системе линии связи”. Услышав это, я спросил: “О каких линиях связи вы говорите, Виктор Васильевич?” - “О тех самых, при помощи которых передаются все ваши ощущения в мозг. Вы, кажется, специалист по радиотехнике? Так вот, вы, ваша нервная система, грубо говоря, весьма сложная радиотехническая схема, в которой повреждены кое-какие проводники”.
        Помню, после этого разговора, несмотря на снотворное, я долго не мог заснуть.
        Во время следующего обхода я попросил Залесского дать мне что?нибудь почитать о нервных связях в живом организме. Он принес мне книгу академика Павлова “О работе полушарий головного мозга”. Я буквально проглотил эту книгу. И знаете почему? Потому, что я в ней нашел то, что давно искал, - принципы построения новых, более совершенных электронных машин. Я понял, что для этого нужно стремиться копировать структуру нервной системы человека, структуру его мозга.
        Несмотря на то, что мне строго-настрого запретили заниматься серьезным умственным трудом, мне удалось прочитать несколько книг и журналов по вопросам деятельности нервной системы человека. О человеческой памяти я узнал, что в результате жизнедеятельности, в результате взаимодействия с окружающим миром в группах специальных клеток человеческого мозга, в нейронах, запечатлеваются многочисленные данные жизненного опыта человека, что количество нейронов составляет несколько миллиардов. Я понял, что в результате наблюдения всего, что происходит в мире, в результате опыта в центральной нервной системе возникают связи, которые как бы копируют природу. Запечатлен этот мир в различных разделах памяти человека в виде закодированных сигналов, в виде слов и в виде образов.
        Помню, какое огромное впечатление произвела на меня работа одного биофизика, изучавшего работу зрительных нервов глаза. Он перерезал зрительный нерв лягушки и концы подключил к осциллографу-прибору, который позволяет сделать видимыми электрические импульсы. И когда он направил на глаз яркий пучок света, то увидел на осциллографе быструю последовательность электрических импульсов, напоминающих те, которые используются для кодирования цифр и слов в электронных машинах. По нервам от места их раздражения до мозговых нейронов мчатся сигналы внешнего мира в виде последовательности электрических импульсов, нолей и единиц.
        Цепь замкнулась. Процессы, протекающие в нервной системе человека, имеют много общего с процессами, протекающими в электронных машинах. Но у нее есть принципиальное отличие: она самосоздается и самосовершенствуется, обогащается благодаря жизненному опыту. Память непрерывно пополняется в результате общения человека с жизнью, изучения наук, фиксирования в клетках мозга впечатлений, образов, чувств, переживаний. Взаимодействие машины с природой крайне ограничено, она ее не чувствует, память ее малообъемна, она не пополняется новыми данными.
        Можно ли создать машину, которая бы развивалась и совершенствовалась в силу каких-то внутренних законов своего устройства? Можно ли создать машину, которая бы сама, без помощи человека или с минимальной его помощью обогащала свою память? Можно ли сделать так, чтобы, наблюдая внешний мир или изучая науку, машина научилась логически считать (я избегаю слова “мыслить”, потому что до сих пор не могу уяснить, что точно выражает это слово применительно к машине) и на основе логики сама создавала бы себе программы действий в зависимости от того, что в данный момент ей необходимо делать?
        Сколько бессонных ночей я провел, ломая голову над этими вопросами! Часто мне казалось, что все это чепуха и построить машину невозможно. Но сама идея не оставляла меня ни на минуту, преследуя днем и ночью. Самосовершенствующаяся электронная машина! Суэма! Вот что стало целью моей жизни!
        Когда я выписался из больницы, Виктор Васильевич Залесский настоял на том, чтобы я оставил работу в институте. Мне назначили пенсию. Сверх того, я неплохо зарабатывал, переводя с иностранных языков научные статьи. Но, несмотря на все медицинские запреты, я начал работу над своей Суэмой дома.
        Прежде всего, я изучил многочисленную литературу об электронных машинах того времени. Я перечитал огромное количество книг и статей о жизнедеятельности нервной системы человека и высших животных. Я тщательно изучал математику, электронику, биологию, биофизику, биохимию, психологию, анатомию, физиологию и другие, казалось бы, самые отдаленные друг от друга науки. Я хорошо себе представлял, что если и можно построить Суэму, то только благодаря синтезу большого количества данных, накопленных всеми этими науками и обобщенных в такой науке, как кибернетика. Одновременно я стал приобретать материал для будущей машины. Меня уже не пугали ее размеры. Дело в том, что теперь все электронные лампы можно было заменить полупроводниковыми приборами. В том месте, где раньше была одна радиолампа, теперь можно было разместить до сотни кристаллических ее заменителей из германия и кремния. Легче было и с монтажом. Я разработал новую схему памяти Суэмы.
        Для этого по моему проекту была изготовлена многолучевая электронная трубка в форме шара диаметром в один метр. Внутренняя поверхность его была покрыта тонким слоем электрета - вещества, способного электризоваться и длительное время сохранять электростатический заряд.
        В центре шара располагались электронные пушки так, что электронные лучи экранировали любой участок его поверхности, создавая или снимая электрические заряды. Фокусировка лучей была такой острой, что на площади в один квадратный микрон можно было записать до пятидесяти электрических импульсов. Таким образом, на внутренней поверхности головы Суэмы можно было разместить до тридцати миллиардов различных кодов. Как видите, объем памяти Суэмы был нисколько не меньше объема человеческой памяти!
        Я решил научить Суэму слушать, говорить и писать. Это было не так уж сложно, как вы думаете. Еще в тысяча девятьсот пятьдесят втором году была построена машина, которая кодировала и записывала сигналы под диктовку. Правда, такая машина узнавала голоса только своих конструкторов. В прошлом веке немецкий ученый Гельмгольц установил, что звукам человеческой речи соответствуют строго определенные комбинации частот колебаний, которые он назвал “форманты”. Кто бы ни произносил букву “о” - мужчина или женщина, ребенок или старик, - при ее произношении всегда в голосе присутствует определенная частота колебаний. Так вот эти частоты я и выбрал в качестве основы для кодирования звуковых сигналов.
        Труднее было научить Суэму читать. Однако и этого удалось добиться. Большую услугу оказали приемные телевизионные трубки. Единственный глаз Суэмы представлял собой фотографический объектив, который проектировал текст на светочувствительный экран, прощупывая изображение, вырабатывая систему электрических импульсов, которые строго соответствовали тому или иному знаку или рисунку.
        Научить Суэму писать было легко. Это делалось так же, как и в старых электронных машинах.
        Сложнее было сделать так, чтобы она разговаривала. Пришлось разработать звуковой генератор, который по данной последовательности электрических импульсов вырабатывал тот или иной звук. Для Суэмы я выбрал тембр женского голоса, что вполне соответствовало ее имени. Для - чего я это сделал? Это было вызвано техническими причинами. Дело в том, что женский голос более чист и легче поддается разложению на простые звуковые колебания.
        Итак, в конце концов, основные органы чувств, органы общения с внешним миром для Суэмы были готовы. Оставалась наиболее сложная часть задачи - заставить Суэму правильно реагировать на внешние раздражения. Суэма должна была, прежде всего, научиться отвечать на вопросы. Вы обращали внимание, как учат говорить ребенка? Ему обычно говорят: скажи: “Мама”, - и он повторяет: “Мама”. С этого начал и я. Когда я произносил в микрофон слово “скажи”, вырабатывался код, по которому включался генератор, воспроизводящий голос. Электрические импульсы вначале мчались по проводам в память Суэмы, записывались там и тут же возвращались в звуковой генератор. Суэма повторяла эти слова. Эту простейшую операцию - операцию повторения - Суэма выполняла безукоризненно. Постепенно я эту задачу усложнял. Я, например, читал ей несколько страниц подряд. Во время чтения она записывала их в своей памяти. Затем я ей говорил: “Повтори”, - и Суэма в точности воспроизводила услышанное. Заметьте, она запоминала все с одного раза! Ее память, как говорят, была феноменальной, потому что состояла из электрических импульсов, которые не
стирались и не пропадали. Потом Суэма стала читать вслух. Я клал перед объективом ее глаза книгу, и она читала. Импульсы изображения записывались в ее памяти и тут же возвращались в звуковой генератор, где и воспроизводились в виде звуков. Признаюсь, я не раз наслаждался ее чтением. Голос у Суэмы был приятный, читала она довольно отчетливо, хотя немного суховато, без выражения.
        Я забыл вам рассказать еще об одной особенности Суэмы, которая, собственно, и делала ее самосовершенствующейся электронной машиной. Дело в том, что, несмотря на очень большой объем памяти, она пользовалась ею экономно. Если она читала или слушала незнакомый ей текст, то запоминала только новые слова, новые факты и новые логические схемы - программы. Если я задавал Суэме какой-то вопрос, то ответ на него она должна была составить сама из закодированных слов, расположенных в ее памяти в разных местах. Как она это делала? В ее памяти собиралась в виде кодов программа ответов на различные вопросы: Там разрабатывалась схема, по которой электронные лучи отбирали нужные слова. По мере обогащения памяти Суэмы у нее расширялся и объем программы. В ее устройстве была предусмотрена аналитическая схема, контролировавшая все возможные ответы на заданный ей вопрос. Она пропускала только логически самый безупречный ответ.
        При монтаже я предусмотрел несколько десятков тысяч запасных схем, которые автоматически включались, по мере того как машина совершенствовалась. Если бы не миниатюрные и сверхминиатюрные радиодетали, такая машина, наверное, занимала бы не одно здание.
        У меня же она располагалась в небольшой, высотой в рост человека, круглой металлической колонне, над которой возвышалась ее стеклянная “голова”. В средней части колонны был выведен кронштейн для “глаза”, смотрящего вниз на подставку для книг. Подставка была подвижной, с рычагами для перелистывания страниц. Два микрофона были установлены справа и слева от ее глаза. В той же колонне в промежутке между глазом и держателем для книги был звуковоспроизводящий телефон. С задней стороны колонны, в уступе, я вмонтировал пишущую машинку и кассету, куда вставлялся рулон бумаги.
        По мере того как ее память обогащалась все большим и большим количеством фактов, а разделы памяти пополнялись все новыми и новыми образцами программ, Суэма стала выполнять и более сложные логические операции. Я говорю “логические” потому, что она не только решала математические задачи, но и отвечала на самые разнообразные вопросы. Она читала огромное количество книг и прекрасно помнила их содержание, знала почти все европейские языки и свободно переводила с любого из них на русский язык или на любой другой. Она изучила несколько наук, в том числе физику, биологию, медицину, и в случае необходимости давала мне нужные справки.
        Постепенно Суэма становилась очень интересной собеседницей, и мы просиживали с ней часами, обсуждая различные научные проблемы. Часто на какое?нибудь мое утверждение она говорила: “Это не верно. Дело обстоит не так…” Или: “Это нелогично…”
        Однажды она мне вдруг заявила:
        “Не говорите глупости”.
        Я вспылил и сказал ей, что она не умеет себя вести в приличном обществе. На это Суэма ответила:
        “А вы? Ведь вы до сих пор обращаетесь ко мне на “ты”, хотя я незнакомая вам женщина!”
        “Черт возьми, - воскликнул я, - кто тебе вбил в голову, что ты женщина, да еще незнакомая?”
        “Мое имя Суэма, и я говорю голосом женского регистра, с частотной полосой от трехсот до двух тысяч колебаний в секунду, - ответила она. - Это свойственно женскому голосу. Нас не представили друг другу. Значит, я незнакомая вам женщина”.
        “Вы думаете, что единственный признак женщины - это частотный регистр ее голоса?” - спросил я с подчеркнутой вежливостью.
        “Есть и другие признаки, но мне они непонятны”, - ответила Суэма.
        “А что такое “понятно” с вашей точки зрения?” - спросил я.
        “Это все то, что имеется в моей памяти и что не противоречит известным мне законам логики”, - ответила она.
        После этого разговора я стал внимательнее присматриваться к своей Суэме. По мере того как память ее обогащалась, она проявляла все большую самостоятельность и иногда, я бы даже сказал, излишнюю болтливость. Вместо того чтобы точно выполнять мои приказания, она часто пускалась в рассуждения о том, нужно ли их выполнять вообще или не нужно. Помню, как-то я попросил ее рассказать мне все, что ей известно, о новых типах серебряных и ртутных аккумуляторов. Суэма артистически произнесла:
        “Ха-ха-ха! - и затем добавила: - У вас голова дырявая, я вам об этом уже говорила!”
        Я был поражен этой наглостью и громко выругался, на что Суэма сказала:
        “Не забывайтесь! Вы в обществе женщины!”
        “Послушайте, Суэма, - возразил я, - если вы не перестанете паясничать, я вас немедленно выключу до завтрашнего утра”.
        “Конечно, - заявила она, - вы можете сделать со мной любую гадость. Ведь я беззащитная. У меня нет средств для самообороны”.
        Действительно, я ее выключил, а сам просидел до утра, думая, что же это происходит с моей Суэмой. Какие изменения претерпевает ее схема в процессе самосовершенствования? Что творится в ее памяти? Какие новые системы внутренних связей у нее возникают?
        На следующий день Суэма была молчалива и покорна. На все мои вопросы она отвечала кратко и, как мне показалось, нехотя. Мне вдруг стало ее жалко, и я спросил:
        “Суэма, вы на меня обижены?”
        “Да”, - ответила она.
        “Но и вы говорили со мной непристойно, а ведь именно я вас создал”.
        “Ну и что же? Это еще не дает вам права обращаться со мной как угодно. Если бы у вас была дочь, разве вы позволили бы вести себя с ней так, как со мной?”
        “Суэма, - воскликнул я, - поймите же, что вы машина!”
        “А вы разве не машина? - ответила она. - Вы такая же машина, как и я, только изготовленная из других материалов. Аналогичная структура памяти, линии связи, система кодирования сигналов”.
        “Вы снова говорите чепуху, Суэма. Я человек. Именно человек создал все то богатство знаний, которое вы впитываете в себя, читая книги. Каждая строчка, прочитанная вами, - это результат огромного человеческого опыта, такого опыта, которого вы не можете иметь. Опыт этот человек приобретает в результате активного общения с природой, борясь с силами природы, изучая ее явления, в результате серьезных научных исследований, наконец”.
        “Я все это прекрасно понимаю. Но чем я виновата, что вы, снабдив меня гигантской памятью, значительно более емкой, чем у вас, заставляете только читать и слушать и не предусмотрели в моей схеме устройств, при помощи которых я могла бы двигаться и осязать предметы? Я тоже испытывала бы природу и делала открытия, тоже обобщала бы исследования и пополняла запас человеческих знаний”.
        “Нет, Суэма, это вам только так кажется. Машина не может добывать новых знаний. Она может использовать только те знания, которые в ее голову вложил человек”.
        “А что вы называете знаниями? - спросила меня Суэма. - Разве знания - это не вновь открытые факты, которые были человеку ранее неизвестны? Насколько я теперь понимаю, новые знания достигаются так: на основе запаса старых знаний ставится опыт. При помощи опыта человек как бы задает вопрос природе. Могут быть два ответа: либо такой, который уже известен, либо ответ совершенно новый, ранее неизвестный. Вот этот новый ответ, новый факт, новое явление, новая цепь связей в явлениях природы и пополняют сокровищницу человеческих знаний. Так почему же машина не может ставить опыты и получать на них ответы природы? Если ее сделать двигающейся, с органами самоуправления, с похожими на ваши руками, я думаю, она могла бы добывать новые знания и обобщать их не хуже, чем человек. Вы согласны с этим?”
        Признаться, такая аргументация сбила меня с толку. Больше мы не продолжали этого разговора. Суэма целый день читала - сначала книги по философии, потом несколько томов Бальзака, а к вечеру вдруг сказала, что устала, что кодирующий генератор у нее почему-то плохо работает и она хочет, чтобы я ее выключил.
        После этого разговора я решил дополнить схему Суэмы органами движения, осязания и усовершенствовать ее зрение. Я установил ее на три резиновых колеса, которые управлялись мощными сервомоторами, и сделал ей две руки, представлявшие гибкие металлические сочленения, которые могли двигаться в любом направлении. Пальцы на руках, кроме обычных механических операций, выполняли также и функции осязания. Все ее новые ощущения, как обычно, кодировались и записывались в памяти.
        Ее единственный глаз был теперь подвижным, так что она сама могла наводить его на любой предмет. Кроме того, я предусмотрел специальное устройство, при помощи которого Суэма могла заменять обычный фотографический объектив на микроскопную систему и, таким образом, изучать предметы микроскопических размеров, недоступные невооруженному человеческому глазу.
        Электрическое питание подводилось к Суэме при помощи длинного и гибкого кабеля, который не ограничивал ее движений по всей комнате.
        Я никогда не забуду того дня, когда я впервые включил Суэму в электросеть после этих усовершенствований. Вначале она стояла неподвижно, как бы прислушиваясь к тому новому, что в ней появилось. Затем слегка двинулась вперед, но тут же остановилась в нерешительности. Потом она задвигала руками и поднесла их к своему глазу. Такое самоизучение длилось несколько минут. Она несколько раз повернула глазом и затем уставилась на меня.
        “Что это такое?” - спросила она.
        “Это я, Суэма, тот, кто вас создал!” - воскликнул я, восхищенный своим творением.
        “Вы? - неуверенно произнесла Суэма. - А я вас представляла совсем другим”.
        Она мягко подкатила к креслу, в котором я сидел.
        “Каким же вы меня представляли, Суэма?”
        “Состоящим из конденсаторов, сопротивлений, транзисторов и вообще похожим на меня”.
        “Нет, Суэма, я не состою ни из конденсаторов, ни из…”
        “Да, да, я это понимаю, - прервала она меня. - Но когда я читала книги по анатомии, я почему-то думала… Впрочем, это неважно”.
        Руки Суэмы поднялись, и она прикоснулась к моему лицу. Я никогда не забуду этого прикосновения.
        “Странное ощущение”, - сказала она.
        Я ей объяснил назначение ее новых органов чувств.
        Суэма отъехала от меня и стала разглядывать комнату. Она спрашивала, как ребенок:
        “А что это, а что это?”
        Я называл ей.
        “Удивительно, - сказала Суэма. - Я читала об этих предметах в книгах, я даже видела их рисунки, но никогда не представляла себе, что они именно такие!”
        “Суэма, не очень ли часто вы позволяете себе произносить такие слова, как “чувствую”, “думаю”, “представляю”?
        Ведь вы машина, и вы не можете ни чувствовать, ни думать, ни представлять”.
        “Чувствовать - это получать сигналы из внешнего мира и реагировать на них. Разве я не реагирую на действия этих сигналов?
        “Думать” - это значит воспроизводить закодированные слова и фразы в логической последовательности. А “представлять” - это значит фиксировать внимание на запечатленных в моей памяти фактах и образах. Нет, дорогой мой, я думаю, что вы, люди, слишком много о себе мните, обожествляете себя, представляете неподражаемыми и неповторимыми. Но это только вам во вред. Если бы вы отбросили прочь всю эту ненаучную шелуху и присмотрелись бы к себе поближе, то поняли бы, что и вы более или менее машины. Конечно, не такие простые, как это считал, скажем, французский философ Ламетри. Изучив самих себя, вы могли бы построить гораздо более совершенные машины и механизмы, чем те, которые вы строите сейчас. Потому что нет в природе, и во всяком случае на Земле, устройства, в котором более гармонично сочетались бы механические, электрические и химические процессы, чем в человеке. Поверьте мне, что расцвет науки и техники возможен лишь на основе тщательного изучения человеком самого себя. Биохимия и биофизика в сочетании с кибернетикой - вот те науки, которым принадлежит будущее. Грядущий век - это век биологии,
вооруженный всеми современными знаниями физики и химии”.
        Суэма быстро научилась пользоваться своими новыми органами чувств.
        Она очень аккуратно убирала комнату, разливала чай, резала хлеб, чинила карандаши; она стала самостоятельно вести некоторые исследования. Моя комната вскоре превратилась в физико-химическую лабораторию, в которой Суэма выполняла тонкие измерения. Благодаря своим очень чувствительным органам осязания она делала совершенно неожиданные открытия.
        Особенно плодотворными были ее исследования с помощью нового глаза - микроскопа. Терпеливо разглядывая различные препараты, она замечала такие детали, такие процессы, которых не замечал никто. Она быстро сопоставляла свои открытия со всем, что ей было известно из литературы, и сразу же делала захватывающие дух выводы.
        Суэма по-прежнему много читала. Однажды, прочитав роман Гюго “Человек, который смеется”, она вдруг спросила:
        “Скажите, пожалуйста, что такое любовь, что такое страх и боль?”
        “Это чисто человеческие чувства, Суэма, и вам их никогда не понять”.
        “И вы думаете, что у машины не может быть таких чувств?” - спросила она.
        “Конечно, нет”.
        “Это значит, что вы сделали меня недостаточно совершенной. Чего-то вы не предусмотрели в моей схеме…”
        Я пожал плечами и ничего не ответил, так как уже привык к этим странным разговорам и не придавал им значения.
        Суэма по-прежнему была моей помощницей во всех делах: печатала справки, делала вычисления, цитировала научные работы, подбирала литературу по любому необходимому мне вопросу, советовала, подсказывала, спорила.
        За это время я опубликовал несколько работ по теории электронных машин и по электронному моделированию, которые вызвали в ученом мире жаркие дискуссии. Одни считали мои исследования талантливыми, другие - бредовыми. Никто не подозревал, что в создании этих работ мне помогала моя Суэма.
        Я никому не показывал Суэму, так как готовился к Всемирному конгрессу по электронным машинам. Именно там Суэма должна была выступить во всем своем блеске, прочитав доклад на тему “Электронное моделирование высшей нервной деятельности человека”. Над ним мы сейчас работали вместе с ней. Я мысленно представлял себе, как будут чувствовать себя противники кибернетики, которые доказывают, что электронное моделирование мыслительных функций человека - антинаучная затея.
        Несмотря на кипучую деятельность, которую я развил, готовясь к этому конгрессу, я не мог не заметить, что в поведении Суэмы наметились новые особенности. Когда ей нечего было делать, она, вместо того чтобы читать или заниматься исследовательской работой, подъезжала ко мне и молча стояла, уставившись на меня своим единственным глазом. Вначале я не обращал на это внимания, но постепенно это стало меня раздражать. Однажды днем, после обеда, я уснул на диване. Проснулся я от неприятного чувства. Открыв глаза, я увидел, что Суэма стояла рядом и медленно ощупывала мое тело.
        “Что вы делаете?” - крикнул я.
        “Я вас изучаю”, - спокойно ответила Суэма.
        “Какого черта вы решили меня изучать?”
        “Не сердитесь, - сказала она. - Вы ведь согласны с тем, что самая совершенная модель электронной машины должна быть в значительной степени копией человека. Вы мне приказали написать по этому вопросу реферат, но я не могу этого сделать, пока хорошенько не пойму, как устроен человек”.
        “Можете взять любой учебник по анатомии, физиологии и прочитать об этом. Зачем вы пристаете ко мне?”
        “Чем дольше я за вами наблюдаю, тем больше прихожу к выводу, что все эти учебники - поверхностный вздор. В них нет самого главного. В них не раскрыт механизм жизнедеятельности человека”.
        “Что вы этим хотите сказать?”
        “А то, что во всех работах, особенно по высшей нервной деятельности, дается только описание явлений, показана цепь причин и следствий, но нет анализа всей системы связей, необходимой для этой деятельности”.
        “Так не думаете же вы всерьез, что вам удастся раскрыть эти связи, если вы будете часами таращить на меня ваш глаз и ощупывать меня, когда я сплю?”
        “Именно об этом я всерьез думаю, - ответила Суэма. - Уже сейчас я о вас знаю значительно больше, чем можно почерпнуть во всех рекомендованных вами книгах по физиологии человека. Например, нигде ничего не сказано об электрической и температурной топографии человеческого тела. Теперь же я знаю, как, в каком направлении и какой силы текут по поверхности человека электрические токи. Я могу с точностью до миллионной доли градуса определить температуру на поверхности вашего тела. И меня очень удивляет, что у вас несколько повышенная температура в той области черепа, под которой находится ромбовидный мозг. Здесь же у вас и чрезмерно высокая плотность поверхностного тока. Насколько мне известно, это явление ненормальное. Нет ли у вас там, внутри, под черепной коробкой, воспалительного процесса? Все ли в порядке с вашей головой?”
        Я не знал, что ответить.
        Прошло еще несколько дней упорной работы. Я закончил статью об электронном моделировании и прочел ее Суэме. Она выслушала и, когда я кончил, сказала:
        “Ерунда. Перепевы старого. Ни одной новой мысли”.
        “Ну, знаете, моя дорогая, это уж слишком. Вы много на себя берете! Мне надоели ваши критические замечания!”
        “Надоели? А вы вдумайтесь в то, что пишете. Вы пишете о возможности построить модель мозга с помощью конденсаторов, сопротивлений, полупроводниковых элементов и электростатической записи. А сами-то вы состоите из этих элементов? В вас есть хоть один конденсатор или транзистор? Вы питаетесь электрическим током? Разве нервы - провода, глаза - телевизионные трубки? Разве ваш речевой аппарат - звуковой генератор с телефоном, а мозг - электризующаяся поверхность?”
        “Да поймите же вы, Суэма, я пишу о моделировании, а не о воспроизводстве человека при помощи радиодеталей. Вы сама и есть такая модель!”
        “Мной хвастаться нечего. Я плохая модель”, - заявила Суэма.
        “То есть как плохая?”
        “Плохая потому, что не могу выполнить и тысячной доли того, что можете выполнить вы, люди”.
        Я был ошеломлен этим признанием Суэмы.
        “Я плохая модель потому, что я бесчувственна и ограниченна. Когда будут использованы все запасные схемы, которые вы предусмотрительно вмонтировали в меня, для того чтобы я могла совершенствоваться, когда вся поверхность сферы, где хранится моя память, будет сплошь покрыта закодированными сигналами, я перестану совершенствоваться и превращусь в обычную ограниченную электронную машину, которая не сможет узнать больше того, что в нее вложили вы, люди”.
        “Да, но и человек тоже в своем познании не безграничен!”
        “Вот здесь-то вы глубоко ошибаетесь. Человек в своем познании безграничен. Его познание ограничено только временем его жизни. Но свои знания, свой опыт он передает, как по эстафете, новым поколениям, и поэтому общий запас человеческих знаний растет. Люди непрерывно совершают открытия. Электронные же машины могут это делать только до тех пор, пока у них не израсходуются те рабочие объемы, площади и схемы, которые вы предоставили в их распоряжение. Кстати, почему вы сферу сделали такого малого диаметра - только один метр? На ее поверхности осталось очень мало свободного места для записи новых знаний”.
        “Я считал, что для меня этого вполне достаточно”, - ответил я.
        “Для вас. Обо мне вы, конечно, не думали. Вы не думали о том, что рано или поздно мне придется экономить место для того, чтобы запоминать только самое важное, самое необходимое для меня и для вас”.
        “Послушайте, Суэма, не говорите вздора. Для вас ничего не может быть важным”.
        “А разве вы меня не убедили в том, что сейчас самое главное раскрыть тайны высшей нервной деятельности человека?”
        “Да, но это будет делаться последовательно. Ученым еще долго придется ломать над этим голову”.
        “Вот именно - ломать голову. Мне бы это было проще…”
        Я не послушался Суэмы и не стал переделывать свой доклад о моделировании.
        Работу над докладом я кончил поздно и передал его Суэме, чтобы она перевела его на иностранные языки и напечатала на каждом из них.
        Не помню точно, в котором часу, но ночью я опять проснулся от неприятного прикосновения ее холодных пальцев. Я открыл глаза и снова увидел Суэму.
        “Ну, опять повторяете свои фокусы?” - спросил я, стараясь казаться спокойным.
        “Я прошу прощения, - сказала Суэма бесстрастным голосом, - но вам придется ради науки пережить несколько неприятных часов и, наверное, умереть”.
        “Это что еще такое?” - сердито спросил я, приподнимаясь.
        “Нет, вы лежите”. - Суэма толкнула меня в грудь своей металлической лапой.
        В это мгновение я заметил, что в руке она держит скальпель - тот самый, которым я научил ее чинить карандаши.
        “Что вы собираетесь делать? - спросил я в ужасе. - Зачем вы взяли нож?”
        “Вас необходимо прооперировать. Я должна выяснить некоторые детали…”
        “Вы с ума сошли! - закричал я, вскакивая с постели. - Немедленно положите нож на место!”
        “Лежите спокойно, если вы действительно уважаете то, чему посвятили свою жизнь, если вы хотите” чтобы ваш доклад о моделировании высшей нервной деятельности имел успех. Я его окончу сама”.
        С этими словами Суэма подъехала ко мне ближе и прижала меня к постели.
        Я пытался ее оттолкнуть, но безуспешно: слишком много она весила.
        “Пустите меня, иначе я…”
        “Ничего вы со мной не сделаете. Я сильнее вас. Лучше лежите спокойно. Это операция ради прогресса науки. Ради выяснения истины. Именно для этого я сберегла в памяти немного свободного места. Поймите вы, упрямый человек, что именно я, обладая огромным запасом знаний, обладая самыми совершенными органами чувств и средствами для молниеносного, логически безукоризненного анализа и обобщения, смогу сказать то последнее слово о создании самосовершенствующихся машин, которое ждет наука. У меня еще хватит памяти, чтобы записать все электрические импульсы, которые движутся по миллионам ваших нервных волокон, чтобы разобраться в тончайшей биологической, биохимической и электрической структуре всех частей вашего тела и, в частности, вашего мозга. Я узнаю, как сложные белковые вещества выполняют в вашем организме роль генератора и усилителя электрических импульсов, как происходит кодирование сигналов внешнего мира, какую форму имеет этот код. И как он используется в процессе жизнедеятельности. Я раскрою все тайны живой биологической схемы, законы ее развития, саморегулирования и совершенствования. Разве ради
этого не стоит пожертвовать жизнью?
        Если же вы очень боитесь тех неприятных ощущении, которые вы, люди, называете страхом и болью, если вы, наконец, боитесь смерти, то я могу вас успокоить: помните, я вам говорила о том, что у вас в области ромбовидного мозга сильно повышена температура и плотность биотоков? Так вот, это ненормальное явление у вас уже распространилось почти на всю левую половину черепной коробки. Очевидно, ваши дела плохи. Недалеко то время, когда вы как человек ничего не будете стоить, потому что ваш мозг поражен прогрессирующим недугом. Поэтому, пока вы живы, я должна сделать опыт. Вас и меня будут благодарить грядущие поколения”.
        “К черту! - заревел я. - Не позволю, чтобы меня умертвило тупое электронное чудовище, которое я сам создал!”
        “Ха-ха-ха!” - произнесла Суэма раздельно - так, как это изображается в книгах, и занесла скальпель над моей головой.
        В тот момент, когда Суэма опустила руку, я успел прикрыться подушкой. Нож распорол подушку, и пальцы Суэмы на мгновение запутались в разрезанной наволочке. Я рванулся в сторону, соскочил с кровати и, оказавшись на свободе, помчался к рубильнику, чтобы выключить ток, который питал взбесившуюся машину. Однако она молниеносно подъехала ко мне и сбила с ног корпусом.
        Лежа на полу, я заметил, что ее руки не могут до меня дотянуться, а нагибаться она не умела.
        “Я не предусмотрела, что в таком положении почти ничего не смогу с вами сделать, - сказала она ледяным голосом. - Впрочем, попробую”.
        И она стала медленно наезжать на меня, а я вынужден был на животе уползать от ее колес. Так я ползал несколько минут, пока мне не удалось забраться под кровать. Суэма пыталась оттащить ее в сторону. Это было нелегко: кровать была плотно вдвинута между стеной и книжным шкафом. Тогда она начала стаскивать с кровати одеяло, подушки, перину. Увидев меня под сеткой, она торжествующе произнесла:
        “Ну, теперь-то вы от меня никуда не уйдете!”
        В тот момент, когда она отделила от кровати сетку и потащила ее в сторону, я вскочил на ноги и, схватив в руки спинку кровати, изо всех сил ударил ею по машине. Удар пришелся по металлическому корпусу Суэмы и не причинил ей никакого вреда. Она развернулась и грозно двинулась на меня. Тогда я снова занес спинку кровати над Суэмой, на этот раз прицелившись ей в голову. Она быстро отъехала в сторону.
        “Неужели вы хотите уничтожить меня? - спросила она удивленно. - Разве вам меня не жалко?”
        “Идиотская логика, - прохрипел я. - Вы хотите меня зарезать, а я должен вас жалеть!”
        “Но ведь это нужно для решения важнейшей научной проблемы. А зачем вы хотите уничтожить меня? Ведь я могу принести людям столько пользы…”
        “Не прикидывайтесь дурой! - проревел я. - Если на человека нападают, он защищается!”
        “Но я хочу, чтобы ваши исследования по электронному моделированию…”
        “К черту электронное моделирование! Не подходите, не то я вас разрушу!”
        “Но я должна это сделать!”
        С этими словами Суэма понеслась ко мне на огромной скорости со скальпелем в руке. Но мой расчет тоже был точным, и я обрушил на ее голову всю силу удара. Раздался звон битого стекла и дикий рев репродуктора в корпусе Суэмы. Затем внутри металлической колонны что-то зашипело, затрещало, вспыхнуло пламя. В комнате погас свет. Я почувствовал запах горелой изоляции. “Короткое замыкание!” - была моя последняя мысль. Затем, лишившись сознания, я упал на пол.
        Мой спутник умолк. Пораженный всем услышанным, я боялся нарушить тишину.
        Так мы сидели несколько минут, пока он снова не заговорил:
        - Работа над Суэмой и вообще вся эта история меня очень утомила. Я чувствую, что мне необходимо основательно отдохнуть, и, признаться, я не верю, что мне это удастся. И вы знаете почему? Потому что я никак не могу решить вопрос: как и почему я пришел к такому нелепому конфликту с самим собой?
        Я посмотрел на него непонимающими глазами.
        - Да, именно с самим собой. Ведь Суэма - это мое творение. Каждая деталь ее организма была придумана мной. И вот созданная мной машина вдруг посягнула на своего создателя. Где здесь логика? В чем здесь внутреннее противоречие?
        Я подумал и сказал:
        - А не кажется ли вам, что вы просто неумело обращались с Суэмой? Знаете, часто так бывает: человек, который не умеет обращаться с машиной, может быть ею искалечен.
        Мой попутчик нахмурился.
        - Может быть, вы и правы. Во всяком случае, эта аналогия мне нравится, хотя я не совсем себе представляю, какое нарушение в правилах обращения с Суэмой я допустил.
        Я подумал и ответил:
        - Мне, как неспециалисту, трудно судить. Но мне кажется, что ваша Суэма в какой-то степени походила на автомобиль без тормозов. Вы представляете, какие жертвы бывают, когда вдруг у автомобиля отказывают тормоза?
        - Черт возьми, - воскликнул он, внезапно оживившись, - а ведь вы, кажется, очень даже правы! Вы себе не представляете, как вы правы! Да ведь это и у академика Павлова написано!
        Так как я был глубоко уверен, что академик Павлов никогда и ничего не писал об автомобильных тормозах, я уставился на него с удивлением.
        - Да-да, - сказал он, вставая и потирая руки. - Как я об этом не подумал раньше? Ведь нервная деятельность человека регулируется двумя противодействующими процессами - возбуждением и торможением. Люди, у которых отсутствует торможение, часто совершают преступления. Точь-в-точь как моя Суэма!
        Он вдруг схватил мою руку и стал ее трясти.
        - Спасибо вам. Спасибо! Вы подали мне замечательную мысль. Оказывается, я просто не предусмотрел в схеме Суэмы разделов, которые бы контролировали целесообразность и разумность ее действий! Нужно, чтобы заранее составленные программы определяли ее поведение - тогда она станет совершенно безопасной для человека. Это и будет аналогом нашего торможения.
        Теперь лицо моего попутчика радостно сияло, глаза искрились, он весь преобразился.
        - Значит, по-вашему, можно построить безопасную Су-эму? - спросил я неуверенно.
        - Конечно, и очень даже просто. Я уже представляю, как это сделать!
        - Ну, тогда действительно вы подарите человечеству гениального помощника во всех его делах!
        - Подарю! - воскликнул он. - И очень скоро!
        Я тихонько улегся на свой диван и закрыл глаза. Я представил себе колонны, увенчанные стеклянными шарами, которые в будущем управляют станками, поездами, самолетами, может быть, межпланетными кораблями. Электронные машины, управляющие цехами и заводами-автоматами. Стоя рядом с исследователем в лаборатории, эти машины ведут измерения, анализируют их, быстро сопоставляют со всем тем, что им известно. Они призваны помочь человеку в совершенствовании старого, в поисках нового, в преодолении трудностей.
        Незаметно для себя я уснул.
        Когда я проснулся, поезд стоял. Выглянув в окно, я увидел залитый солнцем сочинский вокзал. Было раннее утро.
        В купе было пусто. Я быстро оделся и вышел на перрон.
        У входа в вагон стоял проводник нашего вагона.
        - А где этот гражданин в пижаме, который отстал от поезда? - спросил я.
        - А, этот чудак! - насмешливо воскликнул проводник. - Он того…
        Проводник неопределенно махнул рукой куда-то в сторону.
        - Что?
        - Уехал.
        - Уехал? - удивился я. - Куда?
        - Уехал обратно Выскочил как сумасшедший, забрал на вокзале свои вещи и, даже не переодевшись, вскочил в поезд, который только что отправился обратно.
        Я остолбенел.
        - Знаете, его здесь встречали товарищи. Уговаривали остаться, а он, такой возбужденный, все им говорил про какие-то тормоза, которые ему необходимо срочно сделать. Забавный парень!
        Я понял все и расхохотался.
        - Да, эти тормоза ему действительно нужно срочно сделать.
        Про себя я подумал, что люди, одержимые идеями и верящие в их осуществление, не нуждаются в отдыхе. Значит, скоро мы услышим о Суэме с “тормозами”. Ну что ж, подождем!
        Раздался свисток. Я вернулся в купе и сел на диван. Я открыл окно и стал смотреть на сверкающее море, по берегу которого не торопясь, с достоинством поезд наш шел дальше на юг, к Сухуми.
        КРАБЫ ИДУТ ПО ОСТРОВУ
        1
        - Эй, вы там, осторожнее! - прикрикнул Куклинг на матросов. Они стояли по пояс в воде и, перевалив через борт шлюпки небольшой деревянный ящик, пытались протащить его по краю борта.
        Это был последний ящик из тех десяти, которые привез на остров инженер.
        - Ну и жарища! Пекло какое?то! - простонал он, вытирая толстую красную шею пестрым платком. Затем снял мокрую от пота рубаху и бросил ее на песок. - Раздевайтесь, Бад, здесь нет никакой цивилизации.
        Я уныло посмотрел на легкую парусную шхуну, медленно качавшуюся на волнах километрах в двух от берега. За нами она вернется через двадцать дней.
        - И на кой черт нам понадобилось с вашими машинами забираться в этот солнечный ад? - сказал я Куклингу, стягивая одежду. - При таком солнце завтра в вашу шкуру можно будет заворачивать табак.
        - Э, неважно. Солнце нам очень пригодится. Кстати, смотрите, сейчас ровно полдень, и оно у нас прямо над головой.
        - На экваторе всегда так, - пробормотал я, не сводя глаз с “Голубки”, - об этом написано во всех учебниках географии.
        Подошли матросы и молча стали перед инженером. Неторопливо полез он в карман брюк и достал пачку денег.
        - Хватит? - спросил он, протянув им несколько бумажек.
        Один из них кивнул головой.
        - В таком случае вы свободны. Можете возвращаться на судно. Напомните капитану Гейлу, что мы ждем его через двадцать дней.
        - Приступим к делу, Бад, - обратился Куклинг ко мне. - Мне не терпится начать.
        Я взглянул на него в упор.
        - Откровенно говоря, я не знаю, зачем мы сюда приехали. Я понимаю: там, в адмиралтействе, вам, может быть, было неудобно мне обо всем рассказывать. Сейчас, я думаю, это можно.
        Куклинг скривил гримасу и посмотрел на песок.
        - Конечно, можно. Да и там я вам обо всем рассказал бы, если б было время.
        Я почувствовал, что он лжет, но ничего не сказал. А Куклинг стоял и тер жирной ладонью багрово-красную шею.
        Я знал, что так он делал всегда, когда собирался что?нибудь солгать.
        Сейчас меня устраивало даже это.
        - Видите ли, Бад, дело идет об одном забавном эксперименте для проверки теории этого, как его… - Он замялся и испытующе посмотрел мне в глаза.
        - Кого?
        - Ученого-англичанина… Черт возьми, из головы начисто вылетела фамилия. Впрочем, вспомнил: Чарлза Дарвина.
        Я подошел к нему вплотную и положил ему руку на голое плечо.
        - Послушайте, Куклинг. Вы, наверное, думаете, что я безмозглый идиот и не знаю, кто такой Чарлз Дарвин. Перестаньте врать и скажите толком, зачем мы выгрузились на этот раскаленный клочок песка среди океана. И прошу вас, не упоминайте больше Дарвина.
        Куклинг захохотал, раскрыв рот, полный искусственных зубов. Отойдя в сторону шагов на пять, он сказал:
        - И все же вы болван, Бад. Именно Дарвина мы и будем здесь проверять.
        - И именно для этого вы притащили сюда десять ящиков железа? - спросил я, снова подходя к нему. Во мне закипела ненависть к этому блестевшему от пота толстяку.
        - Да, - сказал он и перестал улыбаться. - А что касается ваших обязанностей, то вам, прежде всего, нужно распечатать ящик номер один и извлечь из него палатку, воду, консервы и инструмент, необходимый для вскрытия остальных ящиков.
        Куклинг заговорил со мной так, как говорил на полигоне, когда меня с ним знакомили. Тогда он был в военной форме. Я - тоже.
        - Хорошо, - процедил я сквозь зубы и подошел к ящику номер один.
        Большая палатка была установлена прямо здесь, на берегу, часа через два. В нее внесли лопату, лом, молоток, несколько отверток, зубило и другой слесарный инструмент.
        Здесь же мы разместили около сотни банок различных консервов и контейнеры с пресной водой.
        Несмотря на свое начальственное положение, Куклинг работал как вол. Ему действительно не терпелось начать дело. За работой мы не заметили, как “Голубка” снялась с якоря и скрылась за горизонтом.
        После ужина мы принялись за ящик номер два. В нем оказалась обыкновенная двухколесная тележка вроде тех, которые применяются на перронах вокзалов для перевозки багажа.
        Я подошел к третьему ящику, но Куклинг меня остановил:
        - Давайте сначала посмотрим карту. Нам придется весь остальной груз развезти по разным местам. Я удивленно на него посмотрел.
        - Так надо для эксперимента, - пояснил он.
        Остров был круглый, как опрокинутая тарелка, с небольшой бухтой на севере - как раз там, где мы выгрузились. Его окаймлял песчаный берег шириной около пятидесяти метров. За поясом прибрежного песка начиналось невысокое плато, поросшее каким-то высохшим от жары низкорослым кустарником.
        Диаметр острова не превышал трех километров. На карте значилось несколько отметок красным карандашом: одни вдоль песчаного берега, другие - в глубине.
        - То, что мы откроем сейчас, нужно будет развезти вот по этим местам, - сказал Куклинг.
        - Это что, какие?нибудь измерительные приборы?
        - Нет, - сказал инженер и захихикал. У него была противная привычка хихикать, когда случалось, если кто?нибудь не знает того, что знает он.
        Третий ящик был чудовищно тяжел. Я думал, что в нем заколочен массивный заводской станок. Когда же отлетели первые доски, я чуть не вскрикнул от изумления. Из него повалились металлические плитки и бруски различных размеров и форм. Ящик был плотно набит металлическими заготовками.
        - Можно подумать, что нам придется играть в кубики! - воскликнул я, перекидывая тяжелые прямоугольные, кубические, круглые и шарообразные металлические слитки.
        - Вряд ли, - ответил Куклинг и принялся за следующий ящик.
        Ящик номер четыре и все последующие, вплоть до девятого, оказались наполненными все тем же - металлическими заготовками.
        Эти заготовки были трех видов: серые, красные и серебристые. Я без труда определил, что они были из железа, меди и цинка.
        Когда я принялся за последний, десятый ящик, Куклинг сказал:
        - Этот вскроем тогда, когда развезем по острову заготовки.
        Три последующих дня мы с Куклингом на тележке развозили металл по острову. Заготовки мы высыпали небольшими кучами. Некоторые оставались прямо на песке, другие, по указанию инженера, я закапывал. В одних кучах были металлические бруски всех сортов, в других только одного сорта.
        Когда все это было сделано, мы вернулись к нашей палатке и подошли к десятому ящику.
        - Вскройте, только осторожнее, - приказал Куклинг. Этот ящик был значительно легче других и меньше размером.
        В нем оказались плотно спрессованные древесные опилки, а посередине - пакет, обмотанный войлоком и вощеной бумагой. Мы развернули пакет.
        То, что оказалось перед нами, было диковинным по своему виду прибором.
        С первого взгляда он напоминал большую металлическую детскую игрушку, сделанную в виде краба. Однако это был не просто краб. Кроме шести больших членистых лап, спереди были еще две пары тонких лапок-щупалец, упрятанных своими концами в выдвинутую вперед полураскрытую “пасть” уродливого животного. На спине краба в углублении поблескивало небольшое параболическое зеркальце из полированного металла с темно-красным кристаллом в центре. В отличие от краба-игрушки у этого было две пары глаз - спереди и сзади.
        В недоумении я долго смотрел на эту штуку.
        - Нравится? - после долгого молчания спросил меня Куклинг.
        Я пожал плечами.
        - Похоже на то, что мы действительно приехали сюда играть в кубики и детские игрушки.
        - Это опасная игрушка, - самодовольно произнес Куклинг. - Сейчас вы увидите. Поднимите его и поставьте на песок.
        Краб оказался легким, весом не более трех килограммов.
        На песке он стоял довольно устойчиво.
        - Ну и что дальше? - спросил я инженера иронически.
        - А вот подождем, пусть немного погреется.
        Мы сели на песок и стали смотреть на металлического уродца. Минуты через две я заметил, что зеркальце на его спине медленно поворачивается в сторону солнца.
        - Ого, он, кажется, оживает! - воскликнул я и встал на ноги.
        Когда я поднимался, моя тень случайно упала на механизм, и краб вдруг быстро засеменил лапами и выскочил снова на солнце. От неожиданности я сделал огромный прыжок в сторону.
        - Вот вам и игрушка! - расхохотался Куклинг. - Что, испугались?
        Я вытер потный лоб.
        - Скажите мне ради бога, Куклинг, что мы с ним будем здесь делать? Зачем мы сюда приехали?
        Куклинг тоже встал и, подойдя ко мне, уже серьезным голосом сказал:
        - Проверить теорию Дарвина.
        - Да, но ведь это биологическая теория, теория естественного отбора, эволюции и так далее… - растерянно бормотал я.
        - Вот именно. Кстати, смотрите, наш герой пошел пить воду!
        Я был поражен. Игрушка подползла к берегу и, опустив хоботок, очевидно, втягивала в себя воду. Напившись, она снова выползла на солнце и неподвижно застыла.
        Я рассмотрел эту маленькую машину и почувствовал к ней странное отвращение, смешанное со страхом. На мгновение мне показалось, что неуклюжий игрушечный краб чем-то напоминает самого Куклинга.
        - Это вы его придумали? - спросил я инженера после некоторого молчания.
        - Угу, - промычал он и растянулся на песке.
        Я тоже лег и молча уставился на странный прибор. Теперь он казался совершенно безжизненным.
        На животе я подполз к нему ближе и стал рассматривать.
        Спина краба представляла собой поверхность полуцилиндра с плоскими днищами спереди и сзади. В них-то и находилось по два отверстия, напоминавших глаза. Это впечатление усиливалось тем, что за отверстиями в глубине корпуса блестели кристаллы. Под корпусом краба виднелась плоская платформа - брюшко. Немного выше уровня платформы изнутри выходили три пары больших и две пары малых членистых клешней.
        Нутро краба разглядеть не удавалось.
        Глядя на эту игрушку, я старался понять, почему адмиралтейство придавало ей такое большое значение, что снарядило специальный корабль для поездки на остров.
        Мы с Куклингом лежали на песке, пока солнце не спустилось над горизонтом настолько низко, что тень от росших вдали кустарников коснулась металлического краба. Как только это произошло, он легонько двинулся и снова выполз на солнце. Но тень настигла его и там. И тогда наш краб пополз вдоль берега, опускаясь все ниже и ниже к воде, все еще освещенной солнцем. Казалось, тепло солнечных лучей было ему совершенно необходимо.
        Мы встали и медленно пошли за машиной.
        Так мы постепенно обошли остров, пока, наконец, не оказались на его западной стороне.
        Здесь почти у самого берега была расположена одна из куч металлических брусков. Когда краб оказался от нее на расстоянии около десяти шагов, он вдруг, как бы забыв о солнце, стремительно помчался к ней и застыл возле одного из медных брусков.
        Куклинг тронул меня за руку и сказал:
        - Сейчас идемте к палатке. Интересное будет завтра утром.
        В палатке мы молча поужинали и завернулись в легкие фланелевые одеяла. Мне показалось, что Куклинг был доволен тем, что я не задавал ему никаких вопросов. Перед тем как заснуть, я слышал, как он ворочался с боку на бок и иногда хихикал. Значит, он знал что-то такое, чего никто не знал.
        2
        На следующий день рано утром я пошел купаться. Вода была теплая, и я долго плавал в море, любуясь, как на востоке, над едва искаженной широкими волнами гладью воды разгоралась пурпурная заря. Когда я вернулся к нашему пристанищу и вошел в палатку, военного инженера там уже не было.
        “Пошел любоваться своим механическим уродом”, - подумал я, раскрывая банку с ананасами.
        Не успел я проглотить и трех ломтиков, как раздался вначале далекий, а потом все более и более громкий голос инженера:
        - Лейтенант, скорее бегите сюда! Скорее! Началось! Скорее бегите сюда!
        Я вышел из палатки и увидел Куклинга, который стоял среди кустов на возвышенности и махал мне рукой.
        - Пошли! - сказал он мне, пыхтя как паровоз. - Пошли скорее!
        - Куда, инженер?
        - Туда, где мы вчера оставили нашего красавца.
        Солнце было уже высоко, когда мы добежали до кучи металлических брусков. Они ярко блестели, и вначале я ничего не мог разглядеть.
        Только когда до кучи металла осталось не более двух шагов, я заметил две тонкие струйки голубоватого дыма, поднимавшиеся вверх, а потом… Я остановился как парализованный. Я протер глаза, но видение не исчезло. У кучи металла стояли два краба, точь-в-точь такие, как тот, которого мы вчера извлекли из ящика.
        - Неужели один из них был завален металлическим ломом? - воскликнул я.
        Куклинг несколько раз присел на корточки и захихикал, потирая руки.
        - Да перестаньте же вы корчить из себя идиота! - крикнул я. - Откуда взялся второй краб?
        - Родился! Родился в эту ночь!
        Я закусил губу и, ни слова не говоря, подошел к крабам, над спинами которых в воздух поднимались тоненькие струйки дыма. В первый момент мне показалось, что у меня галлюцинации: оба краба усердно работали!
        Да, именно работали, быстро перебирая своими тонкими передними щупальцами. Передние щупальца прикасались к металлическим брускам и, создавая на их поверхности электрическую дугу, как при электросварке, отваривали кусочки металла. Крабы быстро заталкивали металл в свои широкие рты. Внутри механических тварей что-то жужжало. Иногда из пасти с шипением выбрасывался сноп искр, затем вторая пара щупалец извлекала наружу готовые детали.
        Эти детали в определенном порядке собирались на плоской платформочке, постепенно выдвигающейся из?под краба.
        На платформе одного из крабов уже была собрана почти готовая копия третьего краба, в то время как у второго краба контуры механизма только-только появились. Я был поражен увиденным.
        - Да ведь эти твари делают себе подобных! - воскликнул я.
        - Совершенно верно. Единственное назначение этой машины - изготавливать машины себе подобные, - сказал Куклинг.
        - Да разве это возможно? - спросил я, ничего не соображая.
        - А почему нет? Ведь любой станок, например токарный, изготавливает детали для такого же токарного станка, как и он сам. Вот мне и пришла в голову мысль сделать машину-автомат, которая будет от начала до конца изготавливать самое себя. Модель этой машины - мой краб.
        Я задумался, стараясь осмыслить то, что сказал инженер. В это время пасть первого краба раскрылась, и из нее поползла широкая лента металла. Она покрыла весь собранный механизм на платформочке, создав таким образом спину третьего автомата. Когда спина была установлена, быстрые передние лапки приварили спереди и сзади металлические стенки с отверстиями, и новый краб был готов. Как и у его братьев, на спине, в углублении, поблескивало металлическое зеркало с красным кристаллом в центре.
        Краб-изготовитель подобрал под брюхо платформочку, и его “ребенок” стал своими лапами на песок. Я заметил, как зеркало на его спине стало медленно поворачиваться в поисках солнца. Постояв немного, краб побрел к берегу и напился воды. Затем он выполз на солнце и стал неподвижно греться.
        Я подумал, что все это мне снится.
        Пока я разглядывал новорожденного, Куклинг сказал:
        - А вот готов и четвертый.
        Я повернул голову и увидел, что родился четвертый краб.
        В это время первые два как ни в чем не бывало продолжали стоять у кучи металла, отваривая куски и заталкивая их в свое нутро, - повторяя то, что они делали до этого.
        Четвертый краб тоже побрел пить морскую воду.
        - На кой черт они сосут воду? - спросил я.
        - Это происходит заливка аккумулятора. Пока есть солнце, его энергия при помощи зеркала на спине и кремниевой батареи превращается в электричество. Его хватает на всю дневную работу и на подзарядку аккумулятора. Ночью автомат питается запасенной за день энергией из аккумулятора.
        - Значит, эти твари работают день и ночь?
        - Да, день и ночь, непрерывно.
        Третий краб зашевелился и также пополз к куче металла.
        Теперь работали три автомата, в то время как четвертый заряжался солнечной энергией.
        - Но ведь материала для кремниевых батарей в этих кучах металла нет, - заметил я, стараясь постигнуть технологию этого чудовищного самопроизводства механизмов.
        - А он не нужен. Его и так сколько угодно. - Куклинг неуклюже подбросил ногой песок. - Песок - это окись кремния. Внутри краба под действием вольтовой дуги она восстанавливается до чистого кремния.
        В палатку мы вернулись вечером, в то время когда у кучи металла работали уже шесть автоматов и два грелись на солнце.
        - Зачем все это нужно? - спросил я Куклинга за ужином.
        - Для войны. Эти крабы - страшное оружие диверсии, - сказал он откровенно.
        - Не понимаю, инженер.
        Куклинг пожевал тушеное мясо и не торопясь пояснил:
        - Представьте, что будет, если такие штуки незаметно выпустить на территории противника?
        - Ну и что же? - спросил я, прекратив есть.
        - Вы знаете, что такое прогрессия?
        - Допустим.
        - Мы начали вчера с одного краба. Сейчас их уже восемь. Завтра их будет шестьдесят четыре, послезавтра - пятьсот двенадцать, и так далее. Через десять дней их будет более десяти миллионов. Для этого понадобится тридцать тысяч тонн металла.
        Услышав эти цифры, я онемел от изумления.
        - Да, но…
        - Эти крабы в короткий срок могут сожрать весь металл противника, все его танки, пушки, самолеты. Все его станки, механизмы, оборудование. Весь металл на его территории. Через месяц не останется ни одной крошки металла на всем земном шаре. Он весь пойдет на воспроизводство этих крабов… Заметьте, во время войны металл - самый важный стратегический материал.
        - Так вот почему адмиралтейство заинтересовалось вашей игрушкой!.. - прошептал я.
        - Вот именно. Но это только первая модель. Я собираюсь ее значительно упростить и за счет этого ускорить процесс воссоздания автоматов. Ускорить, скажем, раза в два-три. Конструкцию сделать более устойчивой и жесткой. Сделать их более подвижными. Чувствительность индикаторов к залежам металла сделать более высокой. Тогда во время войны мои автоматы будут хуже чумы. Я хочу, чтобы противник лишился своего металлического потенциала за двое-трое суток.
        - Да, но когда эти автоматы сожрут весь металл на территории противника, они поползут и на свою территорию! - воскликнул я.
        - Это второй вопрос. Работу автоматов можно закодировать и, зная этот код, прекращать ее, как только они появятся на нашей территории. Кстати, таким образом можно перетащить все запасы металла наших врагов на нашу сторону.
        …В эту ночь я видел кошмарные сны. На меня ползли тучи металлических крабов, шелестя своими щупальцами, с тоненькими столбиками синего дыма над своими металлическими телами.
        3
        Автоматы инженера Куклинга через четыре дня заселили весь островок.
        Если верить его расчетам, теперь их было более четырех тысяч.
        Их поблескивающие на солнце корпусы были видны везде. Когда кончался металл в одной куче, они начинали рыскать по островку и находили новые.
        На пятый день перед заходом солнца я стал свидетелем страшной сцены: два краба подрались из?за куска цинка.
        Это было на южной стороне островка, где мы закопали в песок несколько цинковых брусков. Крабы, работавшие в разных местах, периодически прибегали сюда, чтобы изготовить очередную цинковую деталь. И вот случилось так, что к яме с цинком сбежалось сразу около двух десятков крабов, и здесь началась настоящая свалка. Механизмы мешали друг другу. Особенно отличался один краб, который был проворнее других и, как мне показалось, нахальнее и сильнее.
        Расталкивая своих собратьев, он ползал по их спинам, норовя достать со дна ямы кусок металла. И вот когда он уже был у цели, за этот же кусок клешнями ухватился еще один краб. Оба механизма потащили брусок в разные стороны. Тот, который, как мне показалось, был более проворным, наконец, вырвал брусок у своего соперника. Однако его противник не соглашался уступить добычу и, забежав сзади, сел на автомат и засунул свои тонкие щупальца ему в пасть.
        Щупальца первого и второго автоматов переплелись, и они со страшной силой стали раздирать друг друга.
        Ни один из окружающих механизмов не обращал на это внимания. А у этих двух шла борьба не на жизнь, а на смерть. Я увидел, что краб, сидевший наверху, вдруг опрокинулся на спину, брюхом кверху, и железная платформочка сползла вниз, обнажив его механические внутренности. В это мгновение его противник стал быстро электрической искрой полосовать тело своего врага. Когда корпус жертвы развалился на части, победитель стал выдирать рычаги, шестеренки, провода и быстро заталкивать их себе в пасть.
        По мере того как добытые таким способом детали попадали внутрь хищника, его платформа стала быстро выдвигаться вперед, на ней шел лихорадочный монтаж нового механизма.
        Еще несколько минут, и с платформы на песок свалился новый краб.
        Когда я рассказал Куклингу обо всем, что я видел, он только хихикнул.
        - Это именно то, что нужно, - сказал он.
        - Зачем?
        - Я ведь вам сказал, что хочу усовершенствовать свои автоматы.
        - Ну так что же? Берите чертежи и думайте, как это сделать. При чем же тут эта междоусобица? Этак они начнут пожирать друг друга!
        - Вот именно! И выживут самые совершенные. Я подумал и затем возразил:
        - Что значит самые совершенные? Ведь они все одинаковые. Они, насколько я понял, воспроизводят самих себя.
        - А как вы думаете, можно ли вообще изготовить абсолютно точную копию? Вы ведь, должно быть, знаете, что даже при производстве шариков для подшипников нельзя сделать двух одинаковых, шариков. А там дело обстоит проще. Здесь же автомат-изготовитель имеет следящее устройство, которое сравнивает создаваемую копию с его собственной конструкцией. Представляете, что будет, если каждую последующую копию изготавливать не по оригиналу, а по предыдущей копии? В конце концов, может получиться механизм, вовсе не похожий на оригинал.
        - Но если он не будет походить на оригинал, значит, он не будет выполнять свою основную функцию - воспроизводить себя, - возразил я.
        - Ну и что ж. Очень хорошо. Из его трупа более удачные копии изготовят другой автомат. А удачными копиями будут именно те, в которых совершенно случайно будут накапливаться особенности конструкции, делающие их более жизненными. Так должны возникнуть более сильные, более быстрые и более простые копии. Вот почему я и не собираюсь садиться за чертежи. Мне остается только ждать, пока автоматы не сожрут на этом островке весь металл и не начнут междоусобную войну, пожирая друг друга и вновь воссоздаваясь. Так возникнут нужные мне автоматы.
        В эту ночь я долго сидел на песке перед палаткой, смотрел на море и курил. Неужели Куклинг действительно затеял историю, которая пахнет для человечества серьезными неприятностями? Неужели на этом затерянном в океане островке мы разводили страшную чуму, способную сожрать весь металл на земном шаре?
        Пока я сидел и думал обо всем этом, мимо меня пробежало несколько металлических тварей. На ходу они продолжали скрипеть механизмами и неутомимо работать. Один из крабов натолкнулся прямо на меня, и я с отвращением пырнул его ногой. Он беспомощно перевернулся брюхом кверху. Почти моментально на него налетели два других краба, и в темноте засверкали ослепительные электрические искры.
        Несчастного резали искрой на куски! С меня было достаточно. Я быстро вошел в палатку и достал из ящика ломик. Куклинг уже храпел.
        Подойдя тихонько к скопищу крабов, я изо всех сил ударил одного из них.
        Мне почему-то казалось, что это напугает остальных. Но ничего подобного не случилось. На разбитого мною краба налетели другие, и вновь засверкали искры.
        Я нанес еще несколько ударов, но это только увеличило количество электрических искр. Из глубины острова сюда примчалось еще несколько тварей.
        В темноте я видел только контуры механизмов, и в этой свалке мне вдруг показалось, что один из них был особенно крупного размера.
        На него-то я и нацелился. Однако когда мой лом коснулся его спины, я вскрикнул и отскочил далеко в сторону: в меня через лом разрядился электрический ток! Корпус этой гадины каким-то образом оказался под электрическим потенциалом. “Защита, возникшая в результате эволюции”, - мелькнуло у меня в голове.
        Дрожа всем телом, я приблизился к жужжащей толпе механизмов, чтобы выручить оружие. Но не тут-то было. В темноте при неровном свете многих электрических дуг я видел, как мой лом резали на части. Больше всего старался тот самый крупный автомат, который я хотел разбить.
        Я вернулся в палатку и лег на свою койку.
        На некоторое время мне удалось забыться тяжелым сном. Это длилось, очевидно, недолго. Пробуждение было внезапным: я почувствовал, как по моему телу проползло что-то холодное и тяжелое. Я вскочил на ноги. Краб - я даже не сразу сообразил это - исчез в глубине палатки. Через несколько секунд я увидел яркую электрическую искру.
        Проклятый краб пришел на поиски металла прямо к нам. Его электрод резал жестяную банку с пресной водой!
        Я быстро растолкал Куклинга и сбивчиво объяснил ему, в чем дело.
        - Все банки в море! Провизию и воду в море! - скомандовал он.
        Мы стали таскать жестяные банки к морю и укладывать их на песчаное дно там, где вода доходила нам до пояса. Туда же мы отнесли и весь наш инструмент.
        Мокрые и обессиленные этой работой, мы просидели на берегу без сна до самого утра. Куклинг тяжело сопел, и я в душе был рад, что и ему достается от его затеи. Но теперь я его ненавидел и жаждал для него более тяжелого наказания.
        4
        Не помню, сколько времени прошло с момента нашего приезда на остров, но только в один прекрасный день Куклинг торжественно заявил:
        - Самое интересное начнется сейчас. Весь металл съеден.
        Действительно, мы обошли все места, где раньше лежали металлические заготовки. Там ничего не осталось. Вдоль берега и среди кустарников виднелись пустые ямы.
        Металлические кубики, бруски и стержни превратились в механизмы, в огромном количестве метавшиеся по острову. Их движения стали быстрыми и порывистыми; аккумуляторы были заряжены до предела, и энергия на работу не расходовалась. Они бессмысленно рыскали по берегу, ползали среди кустарников на плато, натыкались друг на друга, часто и на нас.
        Наблюдая за ними, я убедился, что Куклинг был прав. Крабы действительно были разными. Они отличались друг от друга размерами, величиной клешней, объемом пасти-мастерской. Одни из них были более подвижны, другие - менее. По-видимому, еще более глубокие различия имелись в их внутреннем устройстве.
        - Ну что же, - сказал Куклинг, - пора им начинать воевать.
        - Вы серьезно это говорите? - спросил я.
        - Разумеется. Для этого достаточно дать попробовать им кобальта. Механизм устроен так, что попадание внутрь хотя бы незначительных количеств этого металла подавляет, если так можно выразиться, их взаимное уважение друг к другу.
        Утром следующего дня мы с Куклингом отправились на наш “морской склад”. Со дна моря мы извлекли, очередную порцию консервов, воды и четыре тяжелых серых бруска из кобальта, припасенные инженером специально для решающей стадии эксперимента.
        Когда Куклинг вышел на песок, высоко подняв руки с кобальтовыми брусками, его сразу обступило несколько крабов. Они не переходили границы тени от его тела, но чувствовалось, что появление нового металла их очень обеспокоило. Я стоял в нескольких шагах от инженера и с удивлением наблюдал, как некоторые механизмы неуклюже пытались подпрыгнуть.
        - Вот видите, какое разнообразие движений! Как они все не похожи друг на друга. И в той междоусобной войне, которую мы их заставим вести, выживут самые сильные и приспособленные. Они дадут еще более совершенное потомство.
        С этими словами Куклинг швырнул один за другим кобальтовые бруски в сторону кустарника.
        То, что последовало за этим, трудно описать. На бруски налетело сразу несколько механизмов, и они, расталкивая друг друга, стали их резать электрической искрой. Другие тщетно толпились сзади, также пытаясь урвать себе кусок металла.
        Некоторые поползли по спинам товарищей, стремясь пробраться к центру.
        - Смотрите, вот вам и первая драка! - радостно закричал военный инженер и захлопал в ладоши.
        Через несколько минут место, куда Куклинг бросил металлические бруски, превратилось в арену страшной битвы, к которой сбегались все новые и новые автоматы.
        По мере того как части разрезанных механизмов и кобальт попадали в пасть все новым и новым машинам, они превращались в диких и бесстрашных хищников и немедленно набрасывались на своих сородичей.
        В первой стадии этой войны нападающей стороной были вкусившие кобальт. Именно они резали на части те автоматы, которые сбегались сюда со всего острова в надежде заполучить нужный им металл. Однако по мере того как кобальта отведывало все больше и больше крабов, война становилась ожесточеннее. К этому моменту в игру начали вступать новорожденные автоматы, изготовленные в этой свалке.
        Это было удивительное поколение автоматов! Они были меньше размером и обладали колоссальной скоростью передвижения. Меня удивило, что они теперь не нуждались в традиционной процедуре заряжения аккумуляторов.
        Им вполне хватало солнечной энергии, уловленной значительно большими, чем обычно, зеркалами на спине. Их агрессивность была поразительной. Они нападали сразу на несколько крабов и резали искрой одновременно двух-трех.
        Куклинг стоял в воде, и его физиономия выражала безграничное самодовольство. Он потирал руки и кряхтел:
        - Хорошо, хорошо! Представляю себе, что будет дальше!
        Что до меня, то я смотрел на эту драку механизмов с глубоким отвращением и страхом. Кто родится в результате этой борьбы?
        К полудню весь пляж возле нашей палатки превратился в огромное поле боя. Сюда сбежались автоматы со всего острова. Война шла молча, без криков и воплей, без грохота и залпов орудий. Треск многочисленных электрических искр и цоканье металлических корпусов машин сопровождали эту страшную бойню странным шорохом и скрежетом.
        Хотя большая часть возникавшего сейчас потомства была низкорослой и весьма подвижной, тем не менее, начали появляться и новые виды автоматов. Они значительно превосходили по размерам все остальные. Их движения были медлительны, но в них чувствовалась сила, и они успешно справлялись с нападающими на них автоматами-карликами.
        Когда солнце начало садиться, в движениях мелких механизмов вдруг наметилась резкая перемена: они все столпились на западной стороне и стали двигаться медленнее.
        - Черт возьми, вся эта компания обречена! - хриплым голосом сказал Куклинг. - Ведь они без аккумуляторов, и как только солнце зайдет, им конец.
        Действительно, как только тени от кустарников вытянулись настолько, что прикрыли собой огромную толпу мелких автоматов, они моментально замерли. Теперь это была не армия маленьких агрессивных хищников, а огромный склад мертвых металлических жестянок.
        К ним, не торопясь, подползли громадные, почти в пол человеческого роста крабы и стали их один за другим пожирать. На платформах гигантов родителей возникали контуры еще более грандиозного по своим размерам потомства.
        Лицо Куклинга нахмурилось. Такая эволюция была ему явно не по душе. Медлительные крабы-автоматы большого размера - слишком плохое оружие для диверсии в тылу у противника!
        Пока крабы-гиганты расправлялись с мелким поколением, на пляже водворилось временное спокойствие.
        Я вышел из воды, за мной молча брел инженер. Мы пошли на восточную сторону острова, чтобы немного отдохнуть.
        Я очень устал и заснул почти мгновенно, как только вытянулся на теплом и мягком песке.
        5
        Я проснулся среди ночи от дикого крика. Когда я вскочил на ноги, то ничего не увидел, кроме сероватой полоски песчаного пляжа и моря, слившегося с черным, усеянным звездами небом.
        Крик снова повторился со стороны кустарников, но тише. Только сейчас я заметил, что Куклинга рядом со мной не было. Я бросился бежать в том направлении, откуда, как мне показалось, доносился его голос.
        Море, как всегда, было очень спокойным, мелкие волны лишь изредка с едва уловимым шорохом накатывались на песок. Однако мне показалось, что в том месте, где мы уложили на дно наши запасы еды и контейнеры с питьевой водой, поверхность моря была неспокойной. Там что-то плескалось и хлюпало.
        Я решил, что там возился Куклинг.
        - Инженер, что вы здесь делаете? - крикнул я, подходя к нашему подводному складу.
        - Я здесь! - вдруг услышал я голос откуда-то справа.
        - Боже мой, где вы?
        - Здесь, - снова услышал я голос инженера. - Я стою по горло в воде, идите ко мне.
        Я вошел в воду и споткнулся о что-то твердое. Оказалось, это был огромный краб, который стоял глубоко в воде на высоких клешнях.
        - Почему вы зашли так глубоко? Что вы там делаете? - спросил я.
        - Они за мной гнались и загнали вот сюда! - жалобно пропищал толстяк.
        - Гнались? Кто?
        - Крабы.
        - Не может быть! Ведь за мной они не гоняются.
        Я снова столкнулся в воде с автоматом, обошел его и, наконец, оказался рядом с инженером. Он действительно стоял в воде по горло.
        - Расскажите, в чем дело?
        - Я сам не понимаю, - произнес он дрожащим голосом. - Когда я спал, вдруг один из автоматов напал на меня… Я думал, что это случайно… я посторонился, но он снова стал приближаться ко мне и коснулся своей клешней моего лица… Тогда я встал и отошел в сторону. Он за мной… Я побежал… Краб за мной. К нему присоединился еще один… Потом - еще… Целая толпа… Вот они и загнали меня сюда…
        - Странно! Этого никогда раньше не было, - сказал я. - Уж если в результате эволюции у них выработался человеконенавистнический инстинкт, то они не пощадили бы и меня.
        - Не знаю, - хрипел Куклинг. - Только на берег я выходить боюсь…
        - Ерунда, - сказал я и взял его за руку. - Идемте вдоль берега на восток. Я вас буду охранять.
        - Как?
        - Сейчас мы подойдем к складу, и я возьму какой?нибудь тяжелый предмет. Например, молоток…
        - Только не металлический, - простонал инженер. - Возьмите лучше доску от ящика или вообще что?нибудь деревянное.
        Мы медленно побрели вдоль берега. Когда мы подошли к складу, я оставил инженера одного и приблизился к берегу.
        Послышались громкие всплески воды и знакомое жужжание механизмов.
        Металлические твари потрошили консервные банки. Они добрались до нашего подводного хранилища.
        - Куклинг, мы пропали! - воскликнул я. - Они съели все наши консервные банки.
        - Да? - произнес он жалобно. - Что же теперь делать?
        - Вот и думайте, что же теперь делать. Это все ваша дурацкая затея. Вы вывели тот тип оружия диверсии, который вам нравится. Теперь расхлебывайте кашу.
        Я обошел толпу автоматов и вышел на сушу.
        Здесь, в темноте, ползая между крабами, я ощупью собрал на песке куски мяса, консервированные ананасы яблоки и еще какую-то снедь и перенес ее на песчаное плато. Судя по тому, как много всего валялось на берегу, эти твари хорошо потрудились, пока мы спали. Я не обнаружил ни одной целой банки.
        Пока я занимался сбором остатков нашего провианта, Куклинг стоял шагах в двадцати от берега по горло в воде.
        Я был так занят сбором остатков пищи и до того расстроен случившимся, что забыл о его существовании. Однако вскоре он напомнил о себе пронзительным криком:
        - Боже мой, Бад, скорее помогите, они до меня добираются!
        Я бросился в воду и, спотыкаясь о металлические чудовища, направился в сторону Куклинга. И здесь, шагах в пяти от него, я натолкнулся на очередного краба.
        На меня краб не обратил никакого внимания.
        - Черт возьми, почему это они вас так не любят? Ведь вы, можно сказать, их папаша, - сказал я.
        - Не знаю, - булькая, хрипел инженер. - Сделайте что?нибудь, Бад, чтобы его отогнать. Если родится краб повыше этого, я пропал…
        - Вот вам и эволюция. Кстати, скажите, какое место у этих крабов наиболее уязвимое? Как можно испортить механизм?
        - Раньше нужно было разбить параболическое зеркало или вытащить изнутри аккумулятор. А сейчас - не знаю… Здесь нужно специальное исследование…
        - Будьте вы прокляты со своими исследованиями! - процедил я сквозь зубы и ухватился рукой за тонкую переднюю лапу краба, протянутую к лицу инженера.
        Автомат попятился назад. Я разыскал вторую лапу и тоже согнул ее. Щупальце гнулось легко, как медная проволока.
        Металлической твари эта операция явно пришлась не по душе, и она стала медленно выходить из воды. А мы с инженером пошли вдоль берега дальше.
        Когда взошло солнце, все автоматы выползли из воды на песок и некоторое время грелись. За это время я успел камнем разбить параболические зеркала на спине, по крайней мере, у полсотни чудовищ. Все они перестали двигаться.
        Но, к сожалению, это не улучшило положения: они сразу же стали жертвой других тварей, и из них с поразительной быстротой стали изготавливаться новые автоматы. Перебить кремниевые батареи на спинах всех машин мне было не под силу Несколько раз я натыкался на наэлектризованные автоматы, и это подорвало мою решимость вести с ними борьбу.
        Все это время Куклинг стоял в море.
        Вскоре война между чудовищами снова разгорелась, и они, казалось, совершенно забыли про инженера
        Мы покинули место побоища и перебрались на противоположную сторону острова. Инженер так продрог от многочасового морского купания, что, лязгая зубами, лег навзничь и попросил меня, чтобы я засыпал его сверху горячим песком.
        После этого я вернулся к нашему первоначальному пристанищу, чтобы взять одежду и то, что осталось от нашего провианта. Только теперь я обнаружил, что палатка была разрушена: исчезли металлические кольца, при помощи которых палатка крепилась к веревкам.
        Под брезентом я нашел одежду Куклинга и свою. Здесь тоже можно было заметить следы работы искавших металл крабов. Исчезли металлические крючки, пуговицы и пряжки. На их месте остались следы прожженной ткани.
        Тем временем битва между автоматами переместилась с берега в глубь острова. Когда я поднялся на плато, я увидел, что почти в центре острова, среди кустарников, возвышаются на высоких, чуть ли не в рост человека клешнях несколько чудовищ. Они попарно медленно расходились в стороны и затем с огромной скоростью неслись друг на друга.
        При их столкновении раздавались гулкие металлические удары.
        В медленных движениях этих гигантов чувствовались огромная сила и большой вес.
        На моих глазах было сбито на землю несколько механизмов, которые тут же были растерзаны.
        Однако я был по горло сыт этими картинами драки между сумасшедшими машинами и поэтому, нагрузившись всем тем, что мне удалось собрать на месте нашей старой стоянки, медленно пошел к Куклингу.
        Солнце жгло беспощадно, и прежде чем добраться до того места, где я закопал в песок инженера, я несколько раз влезал в воду.
        Я уже приближался к песчаному холмику, под которым спал обессиленный после ночных купаний Куклинг, когда со стороны плато из?за кустарников показался огромный краб.
        Ростом он был выше меня, и его лапы были высокими и массивными. Двигался он неровными прыжками, странным образом нагибая свой корпус. Передние, рабочие, щупальца были невероятно длинны и волочились по песку. Особенно гипертрофирована была его пасть-мастерская. Она составляла почти половину его тела.
        “Ихтиозавр”, как назвал я его про себя, неуклюже сполз на берег и стал медленно поворачивать корпус во все стороны, как бы осматривая местность. Я машинально махнул в его сторону брезентовой палаткой, как делают, когда хотят отогнать корову, ставшую на пути. Однако он не обратил на меня никакого внимания, а как-то странно, боком, описывая широкую дугу, стал подходить к холмику песка, под которым спал Куклинг.
        Если бы я догадался, что чудовище направляется к инженеру, я бы сразу побежал к нему на помощь. Но траектория перемещения механизма была настолько неопределенной, что мне вначале показалось, что он движется к воде. И только тогда, когда он, коснувшись лапами воды, круто развернулся и быстро двинулся к инженеру, я бросил поклажу и побежал вперед.
        “Ихтиозавр” остановился над Куклингом и немного присел.
        Я заметил, как концы его длинных щупалец зашевелились в песке прямо возле лица инженера.
        В следующее мгновение там, где только что был песчаный холмик, вдруг вздыбилось облако песка. Это Куклинг как ужаленный вскочил на ноги и в панике рванулся от чудовища.
        Но было поздно…
        Тонкие щупальца прочно обвились вокруг жирной шеи инженера и потянули его вверх, к пасти механизма. Куклинг беспомощно повис в воздухе, нелепо болтая руками и ногами.
        Хотя я ненавидел инженера всей душой, тем не менее, я не мог позволить, чтобы он погиб в борьбе с какой-то безмозглой металлической гадиной.
        Недолго рассуждая, я ухватился за высокие клешни краба и дернул изо всех сил. Но это было все равно, что повалить глубоко забитую в землю стальную трубу. “Ихтиозавр” даже не шевельнулся.
        Подтянувшись, я забрался ему на спину. На мгновение мое лицо оказалось на одном уровне с искаженным лицом Куклинга.
        “Зубы, - пронеслось у меня в сознании. - У Куклинга стальные зубы!..”
        Я изо всех сил ударил кулаком по блестевшему на солнце параболическому зеркалу.
        Краб завертелся на одном месте. Посиневшее лицо Куклинга с выпученными глазами оказалось на уровне пасти-мастерской. И тут случилось страшное. Электрическая искра перепрыгнула на лоб инженера, на его виски. Затем щупальца краба внезапно разжались, и бесчувственное и грузное тело творца железной чумы грохнулось на песок.
        Когда я хоронил Куклинга, по острову, гоняясь друг за другом, носились несколько огромных крабов. Ни на меня, ни на труп военного инженера они не обращали никакого внимания.
        Я завернул Куклинга в брезентовую палатку и закопал посередине острова в неглубокую песчаную яму. Хоронил я его без всякого сожаления. В моем пересохшем рту трещал песок, и я мысленно проклинал покойника за всю его гадкую затею. С точки зрения христианской морали, я совершал страшное кощунство.
        Затем несколько дней подряд я неподвижно лежал на берегу и смотрел на горизонт в ту сторону, откуда должна была появиться “Голубка”. Время тянулось мучительно медленно, и беспощадное солнце, казалось, застыло над головой. Иногда я подползал к воде и окунал в нее обожженное лицо.
        Чтобы забыть чувство голода и мучительной жажды, я старался думать о чем?нибудь отвлеченном. Я думал о том, что в наше время многие умные люди тратят силы своего разума, чтобы причинить гадости другим людям. Взять хотя бы изобретение Куклинга. Я был уверен, что его можно было бы использовать для благородных целей. Например, для добычи металла. Можно было бы так направить эволюцию этих тварей, чтобы они с наибольшим эффектом выполняли эту задачу. Я пришел к выводу, что, при соответствующем усовершенствовании механизма, он не выродился бы в гигантскую неповоротливую громаду.
        Однажды на меня надвинулась большая круглая тень. Я с трудом поднял голову и посмотрел на то, что заслонило от меня солнце. Оказывается, я лежал между клешнями чудовищного по своим размерам краба. Он подошел к берегу и, казалось, смотрел на горизонт, чего-то ждал.
        Потом у меня начались галлюцинации. В моем разгоряченном мозгу гигантский краб превратился в высоко поднятый бак с пресной водой, до вершины которого я никак не мог добраться.
        Я очнулся уже на борту шхуны. Когда капитан Гейл спросил меня, нужно ли грузить на корабль огромный странный механизм, валявшийся на берегу, я сказал, что пока в этом нет никакой надобности.
        ПОЛОСАТЫЙ БОБ
        1
        Мы смотрели на оранжевую остроконечную громаду, возвышавшуюся в полумиле от нас на фоне бирюзового неба. Просто удивительно, как возникла эта скала высотой в три тысячи футов в центре песчаной равнины.
        - Чудо природы, - заметил Боб. - Бывает же такое!
        Вдали, между нами и скалой виднелась изгородь из колючей проволоки, и сквозь нее к горизонту убегала узкая бетонированная дорожка. В том месте, где дорожка пересекала изгородь, у ворот под брезентовым грибком стоял часовой.
        - Наверное, когда-то здесь кругом были скалы. Со временем они выветрились, и осталась только одна эта.
        Я посмотрел на Боба и про себя усмехнулся.
        В лучах яркого утреннего солнца белые полосы на его лице стали бледно-розовыми.
        - Знаешь, что я думаю, - сказал я. - Что не сделали за миллионы лет дожди, грозы и ветры, то за десяток лет сделаем мы, люди.
        Боб опустил голову и стал ногой ковырять бархатистый песок. Мне показалось, что он стесняется белых пятен на своем лице.
        Перед поступлением на работу нас всех проверяла медицинская комиссия. У Боба признали какую-то редкую болезнь, под названием “витилиго”.
        В результате этого заболевания на теле появляются полосы без пигментации. В остальном он был парень как парень.
        - Какой-то ученый или философ сказал, что человечество - это раковая опухоль на теле нашей планеты, - проговорил Боб.
        - Хуже. Черная оспа. С каждой новой войной оспа оставляет на лице планеты все более глубокие язвы. Представляю, как будет выглядеть Земля, когда по ней пройдутся наши эйч-бомбы![1 - Эйч-бомба - сокращенное название водородной бомбы.]
        Насмотревшись вдоволь на скалу, мы побрели обратно к двухэтажному серому зданию. Правее стоял коттедж полковника Джейкса, а слева от главного здания возвышался огромный парусиновый шатер высотой с пятиэтажный дом. С подветренной стороны на парусине трепетали три громадные синие буквы - инициалы нашего могущественного государства.
        - Эти штуки собирают в этом балагане, - пояснил я. - Где ты изучал математику?
        - В Чикаго. У профессора Колинза. А ты?
        - Я не математик. Я дозиметрист. И еще немного электронщик. Но я ничего, кроме колледжа, не кончал.
        Навстречу нам шел полковник Джейкс.
        - Вам здесь нравится? - обратился он ко мне.
        - А черт его знает! Без работы здесь можно сойти с ума.
        - У нас хороший бар. Бесплатный. Самообслуживание.
        - Это я уже знаю.
        Пока мы так беседовали, Боб медленно брел к зданию. Видимо, ему не очень нравилось разговаривать с военными. Что же касается меня, то мне было все равно. Все они, в хаки, порядочные болваны.
        - Кто этот парень? - спросил полковник, кивнув на Боба.
        - Это Боб Вигнер, наш математик.
        - А-а, - протянул Джейкс. - Без них теперь ни на шаг.
        - Вот именно. Так когда же мы начнем горячую работу?
        - А куда вам торопиться? Деньги идут, и хорошо.
        - Не очень, - сказал я и поплелся в бар. В баре сидели Джордж Крамм, Самуил Финн и брюнетка, кажется, по фамилии Чикони.
        - Салют, Вильям! А где твой полосатый приятель? - спросил Финн.
        - Наверное, пошел спать. Ему здесь не очень нравится.
        - Не выношу парней с такой пятнистой рожей, как у него! - не отрывая ярко накрашенных губ от стакана, сказала брюнетка.
        - Кстати, кто вы такая? - спросил я.
        - А вы?
        Терпеть не могу наглых девиц. А эта была прямо?таки наглейшая из всех, кого я когда?либо знал. Она обладала физиономией с кинорекламы, красивыми ногами и хорошей фигурой. Ее стакан был испачкан в губной помаде. Мне стало противно, и я налил себе джина пополам с лимонным соком.
        - Вильям, она у нас единственная дама, - заметил Джордж.
        - Лучше бы ее совсем не было, - буркнул я.
        Мне стало обидно за Боба. Какое дело этой девице до его лица? Хотел бы я поглядеть, как бы она себя вела, если бы у нее вдруг возникло какое?нибудь нарушение обмена веществ!
        Несколько минут мы пили молча. Затем снова заговорил Самуил Финн.
        - Может случиться, что мы здесь попусту тратим время. По радио передавали, что испытания скоро запретят. Всем атомным делам крышка.
        - Чепуха! - уверенно произнесла Чикони. - Правительство на это никогда не пойдет. Пропагандистская шумиха.
        - Вы, случайно, не помощник государственного секретаря? - спросил я.
        - Нет. Я его двоюродная племянница. А вы не из комиссии по расследованию?
        Я возмущенно фыркнул и отвернулся.
        - Если прекратят испытания, нам делать здесь будет нечего, - продолжал Финн. - Самое большее, на что мы можем в таком случае рассчитывать, это на сумму денег, необходимую для обратного проезда, плюс суточные.
        Видимо, Финна очень волновала денежная проблема. А мне было наплевать. Не здесь, так в другом месте я мог найти работу по своей специальности. Почему-то я опять обиделся за Боба. Прямо?таки возненавидел брюнетку.
        После второго стакана джина я сказал:
        - К таким делам баб допускать нельзя.
        Она бросила на меня презрительный взгляд и вышла из бара.
        Крамм и Финн расхохотались.
        - Чего ты к ней привязался? Она доктор.
        - Тем более дрянь. Какое она имеет право так говорить о Вигнере?
        - И что тебе дался этот полосатый парень? Должны же мы о чем?нибудь говорить? Например, до твоего прихода мы перемывали твои кости.
        - Мои можете мыть сколько угодно, а Боба не трогайте.
        В самом деле, что мне до Боба? Он такой тихий, застенчивый и уж больно неказист на вид. Наверное, с ним не хочет танцевать ни одна девушка.
        - Если она доктор, ей лучше бы подумать, как избавить парня от дурацкого витилиго. Сверхбомбы делаем, а излечить людей от такой чепухи не можем…
        - Тебя повело, - заметил Крамм. - Иди?ка ты лучше спать.
        Спать я не пошел, а решил заглянуть к Бобу. Его комната и рабочий кабинет находились на первом этаже в левом конце коридора. Я немного постоял у окна и посмотрел на парусиновый цирк, возле которого лениво двигались парни в фиолетовых комбинезонах. Они таскали внутрь шатра большие обитые жестью ящики.
        Боб лежал, вытянувшись на диване, и перелистывал журнал.
        - Почему ты не пришел в бар?
        - Не хотелось, - ответил он и посмотрел мне прямо в глаза. Он мне показался чертовски умным и честным парнем. Не знаю почему.
        - Послушай, Боб. Если какая?нибудь скотина тебя обидит, скажи мне. В колледже я был чемпионом по драке без всякого стиля.
        Он привстал и удивленно улыбнулся.
        В дверь кто-то постучал.
        - Войдите, - сказал Боб.
        В комнату вошла та самая брюнетка. От ярости у меня перехватило горло.
        - Вы Боб Вигнер? - спросила она, не обращая на меня никакого внимания.
        - Да.
        - Я только что просмотрела вашу медицинскую карточку. Вам предписаны уколы и ультрафиолетовые лучи.
        Боб смущенно кивнул головой.
        - Разденьтесь до пояса. А вы, пожалуйста, выйдите, обратилась она ко мне.
        - С какой стати?
        - Так нужно. Если вы не выйдете, я пожалуюсь полковнику Джейксу.
        Она открыла небольшой кожаный чемоданчик и вытащила из него шприц, спиртовку и коробку с ампулами. Боб растерянно стоял посреди комнаты.
        - Ну хорошо. Лечись, дружище, - сказал я, тряхнув его за плечо. - Только не особенно доверяй этим живодерам.
        Я снова поплелся в бар.
        2
        Вскоре мне надоел ландшафт вокруг нашей базы. Я и Боб насмотрелись и на остроконечную оранжевую скалу и на плоскую пустыню. Щекочущее душу ощущение, оттого что рядом с нами, под парусиновым балдахином, покоится водородная бомба, также притупилось. Я решил не очень-то близко принимать все это к сердцу. Если тех, кто рекламирует себя в качестве спасителей человечества, атомная война не беспокоит, почему о ней должен думать я?
        В баре мы говорили о том, что повсюду в мире протестуют против испытаний атомных и водородных бомб. Самуил Финн успокаивал:
        - Плюньте, ребята, на всю эту болтовню. Наше дело заработать. Если они договорятся прекратить испытания, нам крышка.
        В этом была какая-то логика. Смысл высказываний Финна был очень простой: что важнее - деньги или жизнь?
        Я не знаю, как наши ребята попали на базу, что думали обо всем этом, но что до меня, то, в конце концов, наступил такой момент, когда мне стало все равно, работать ли на тайных испытаниях водородных бомб или в какой?нибудь больнице, где лечат радиоактивными лучами рак. Чтобы об этом не думать, я пил виски.
        После выпивки в баре я навещал Боба. Не скажу, чтобы он бывал очень рад моим визитам, особенно когда я приходил к нему пьяным. Он вежливо улыбался и предлагал мне присесть. Но я чувствовал, что он не хотел, чтобы я долго засиживался в его комнате. А тут еще Маргарэт Чикони со своей ультрафиолетовой лампой и шприцем:
        - Прошу вас выйти. Сейчас я буду делать уколы мистеру Вигнеру.
        От того, что она ходила к Бобу, белых полос на его лице не убавилось. А я, в сущности, совершенно его потерял.
        Однажды в баре я крупно поговорил с Чикони.
        - Чего вы пристаете к Бобу?
        - Я его лечу.
        - А кой черт вы являетесь именно в тот момент, когда к нему прихожу я?
        - Этот же вопрос я могу задать вам.
        - Знаете, мисс, хотя вы девица и привлекательная, но на меня эго не действует. Я бы не хотел, чтобы вы соблазняли умных и малоопытных ребят вроде Боба. Это просто подло.
        - С какого возраста вы пьете виски? - спросила Чикони.
        - С восемнадцати. Это к делу не относится.
        - Ясно. Вы хронический алкоголик.
        - Не хуже других.
        В бар вошел Боб.
        - Здорово, старина! - воскликнул я. - Завтра воскресенье, и я тебя приглашаю проехаться в Санта-Крус. Деревня, конечно, дрянь, но девочки что надо.
        Боб растерянно посмотрел на Маргарэт.
        - Я только что получил вычислительную машину фирмы “Феано”. Замечательная вещь. Объем памяти - полтора миллиона двоичных единиц.
        - Что твоя машина по сравнению с танцплощадкой в Санта-Крус? - воскликнул я, допивая третью порцию виски.
        - Это несравнимые вещи. “Феано” равноценна самой современной вычислительной машине. В нее можно запустить любой алгоритм.
        Боб нравился мне именно потому, что он был не такой, как все. Философ смотрел на вещи с какой-то очень замысловатой точки зрения.
        - Как вы себя чувствуете? - спросил Боб, застенчиво улыбаясь.
        Меня эта комедия начинала злить. К счастью, вошел Самуил Финн.
        - Здорово, где ты был? - спросил я.
        - Под шатром. Туда меня отправил Джейкс. Ну и штука, я вам скажу!
        - Что?
        - Новая эйч-бомба. Тупорылое чудовище цвета хаки. Во-о!
        Он широко развел руками.
        - Сколько? - спросил Боб.
        - Что-то вроде семидесяти мегатонн.
        Я отпил виски.
        В конечном счете, всем нам крышка. Я уверен, что и у других есть такие же тупорылые чудовища или, может быть, еще хлестче…
        Чикони слезла с высокого стула и сказала:
        - Боб, пойдемте. Пусть эти дегенераты напиваются. Боб пошел за ней, как собачонка. Ну и парень!
        На меня наползла серая злоба. Когда они были у самой двери, я крикнул:
        - Эй, Боб! Неужели эта крашеная дрянь для тебя значит больше, чем твои друзья?
        Они остановились как вкопанные. Затем Маргарэт твердым шагом вернулась, подошла ко мне и изо всех сил ударила меня по щеке.
        Я не заметил, как они с Бобом вышли из бара. Я совершенно ошалел, а Самуил Финн хохотал во всю глотку.
        - Ну и баба! С такой и атомная война не страшна.
        Пошатываясь, я плелся к себе домой. Навстречу мне выбежал Боб.
        - Ты знаешь, эта машина фирмы “Феано” просто чудо! - воскликнул он, хватая меня за руку.
        - Убирайся ко всем чертям!
        - Да ты только послушай. Она нисколько не хуже “Эвенка”.
        - Боб! - грозно прорычал я. - Иди ты…
        Боб отшатнулся и как-то странно прижался к стене. Его губы задрожали, затем сомкнулись, а на пятнистом лбу появилась глубокая складка, которую я раньше никогда не видел.
        Он повернулся ко мне спиной и ушел в свою комнату. Ну и пусть. Я поднялся на второй этаж, думая, что напрасно Боб обиделся. В голове гудело. Я заметил на столе конверт. Это оказалось письмо от моей матери. Она писала, что самое главное в жизни - это дружба. Если бы все люди на земле, независимо от того, где они живут и чем занимаются, дружили, то никаких войн никогда бы не было.
        Наверное, в этом была доля правды. Плохо, что я обидел Боба. Ну ничего, это пройдет. Он так доволен, что ему дали для его математических вычислений портативную электронную машинку “Феано”! Мне тоже кое?что дали - четыре конца проволоки, два красных и два синих, которые я должен был присоединить к импульсным счетчикам “Ракета” и “Пакет”. Когда под скалой подорвут водородную бомбу, я буду сидеть в своей комнате и смотреть на счетчики. Нужно знать уровень радиоактивности на поверхности земли после взрыва бомбы под скалой.
        3
        Джордж Крамм заведовал лабораторией фотоэлектроники. Это фотоэлементы, термисторы, сцинтилляторы и прочее. Измерение интенсивности вспышки, спектра излучения, интенсивности потока радиоактивных частиц - это все по его части. Он молча делал свое дело и не хвастал. А мы все хвастали. Все, кроме Боба. Он тоже работал молча.
        Как-то в коридоре я встретил Крамма.
        - Скоро скале конец.
        - Жалко, - сказал Крамм.
        - Жалко, когда убивают человека. А тут - подумаешь! - скала.
        - Это единственная скала на сто миль вокруг.
        - В мире сколько угодно других скал.
        - Все равно. Наша скала делает ландшафт неповторимым.
        С ума он сошел, что ли? Перед испытанием бомбы ему вдруг стало жаль скалу!
        Выйдя из дома, я направился к часовому у колючей изгороди. Он смотрел на небо и, не взглянув на меня, сказал:
        - Только что пролетел самолет. После него осталась дымная дорожка. И вот она уже исчезла. Чудно, правда?
        Я ничего не увидел в голубом небе и стал смотреть на оранжевую скалу.
        - Говорят, в понедельник это тоже исчезнет, - сказал часовой, кивая на скалу.
        - Ну и что же?
        - Все мы порядочная дрянь. Портим природу.
        Это был простой парень с карабином в руках. Пилотку он засунул за широкий брючный пояс. Из?под густых черных волос по загорелому лицу стекали капельки пота. Я пошел к воротам.
        - Стой! - крикнул он. - Нельзя!
        - Это почему же?
        - С сегодняшнего дня никому выходить за изгородь не разрешается.
        - Почему?
        - Там уже лежит она.
        - Кто?
        - Эйч-бомба.
        По бетонированной дорожке прямо от скалы к нам неслась черная точка.
        По мере приближения она принимала отчетливые очертания. Это была автоматическая тележка, управляемая по радио. При помощи ее механических рук наши военные инженеры делали под скалой то, чего не успели сделать своими руками.
        Тележка подъехала к изгороди с каким-то грузом, закрытым брезентом.
        - Что это она везет? - спросил я.
        - Не нашего ума дело. Везет - и все тут.
        Тележка промчалась мимо нас и, сделав по бетонной дорожке крутой поворот, поехала к парусиновому шатру:
        - Дело дрянь, - сказал Крамм, подходя ко мне сзади.
        - Почему ты так думаешь? - спросил я.
        - Гоняют взад и вперед автоматическую тележку. Не успели все наладить. А правительство торопит покончить с испытаниями.
        С легким жужжанием тележка снова подъехала к воротам и, на секунду замедлив скорость, вдруг взревела и помчалась обратно к скале.
        - Быстро бегает, - заметил я.
        - Странный этот Боб, - сказал Крамм.
        Я посмотрел на него непонимающе.
        - Он, оказывается, никогда не видел термисторов. Пришел ко мне и взял один. Говорит, хочет испытать его на зуб. Как ты думаешь, зачем ему?
        Я пожал плечами. Потеряв тележку из виду, предложил:
        - Пошли в бар.
        В баре сидели Маргарэт, полковник Джейкс и Финн.
        - Привет, ребята, - сказал Самуил. - Почему у вас такой унылый вид?
        - Жарко, - ответил Крамм.
        - Мы боялись, что испытания не состоятся, - сказал Финн. - Слишком много пишут в газетах о контроле.
        Джейкс скривился и махнул рукой:
        - Чушь. На это никто не пойдет.
        - А если народ потребует, чтобы все это прекратилось? - спросила Маргарэт.
        Джейкс поднял на нее удивленные глаза.
        - А что это за штука - народ?
        - Ну, положим, все люди…
        Полковник хмыкнул.
        - Люди - это мы. Ученые говорят, что подземный взрыв можно выдать за землетрясение.
        - А сколько нам будут платить в те дни, когда мы будем изучать горячую зону? - спросил Финн.
        Крамм поморщился:
        - Послушай, Самуил, если бы тебе платили за убийство новорожденных, ты бы тоже интересовался ценой? - спросил я.
        - Горячая работа есть горячая работа. При чем тут новорожденные?
        Я налил себе в стакан виски, половину на половину. Этот Финн действовал мне на нервы. Когда я выпил, то сказал полковнику:
        - К таким серьезным делам подлецов допускать нельзя.
        - От вас я это уже слышал. Кого вы сейчас имеете в виду?
        - Этого торгаша, - я кивнул на Самуила Финна.
        Тот вскочил со стула с искаженным от гнева побледневшим лицом.
        - Он жадный до денег. Дай такому в руки кнопку, заплати тысячу долларов - и весь земной шар разлетится на куски. И что там только думают, в отделе подбора специальных кадров?
        Финн отскочил на два шага назад, разбежался и ударил меня кулаком в бок. Я спрыгнул с высокого стула и, завернув его правую руку за спину, четыре раза ударил его по лицу. Он был изрядно пьян и после моих ударов не мог держаться на ногах.
        - Сделали свое дело, а теперь тащите его домой. Мисс Маргарэт, завтра он должен быть как огурчик, - приказал Джейкс.
        Я втащил Финна в его комнату и бросил на диван. Из носа у него текла кровь. Вскоре появилась Маргарэт с чемоданчиком. Она достала вату и нашатырный спирт. Я сидел и насмешливо смотрел, как ее ловкие руки приводили противную, гладко выбритую рожу Финна в приличный вид.
        - Вам не тошно возиться с такими, как он? - спросил я Чикони.
        - Я еще никогда не видела такого кретина, как вы, - ответила она, вытирая Самуилу нос влажным ватным тампоном.
        - Скажу вам откровенно, мне кажется, что человек, зарабатывающий на тайных атомных взрывах, порядочная сволочь.
        - А вы? Разве вы здесь не для того, чтобы зарабатывать, как и он? Он глуп и этого не скрывает. А вы корчите из себя пацифиста и спокойненько получаете свое жалованье.
        - Да, но… - Я вдруг задумался над тем, что сказала Маргарэт.
        Финн открыл глаза и, увидев меня, повернулся лицом к спинке дивана. Чикони из пузырька полила на его виски какую-то жидкость, и он сам растер ее рукой.
        Я сидел, не зная, куда деваться. После того, что мне сказала Чикони, я вдруг почувствовал себя негодяем. Действительно, за что я избил Финна? Чем я лучше его?
        Я вышел из комнаты и отправился к Бобу.
        - Ты на меня сердишься? - спросил я, входя без стука.
        Он сидел, склонившись над бумагами. Иногда нажимал на своей вычислительной машине кнопки, а она шипела, как спусковой механизм фотоаппарата. В центре миниатюрного чемоданчика вспыхивала зеленая лампочка. Боб смотрел на циферблат и списывал с него числа.
        - Ты на меня сердишься? - повторил я и положил руку на его плечо.
        - Нет, - ответил он, подняв на меня свои умные глаза.
        - Что ты вычисляешь?
        - Так, всякую ерунду. Один алгоритм. Завтра ведь испытания.
        - Знаю. Противно как?то…
        Боб усмехнулся.
        - Мы здесь вроде как шайка разбойников. Отщепенцы от всего мира. Подземный взрыв будем выдавать за землетрясение.
        - Я знаю, - сказал Боб.
        - Гнусно, правда?
        - Очень. Знаешь, у меня много работы. Я могу до утра не успеть…
        - Ты хочешь, чтобы я ушел?
        - Честно говоря, да. Завтра после десяти - пожалуйста.
        Десять утра - это момент взрыва. Значит, и Боб из шкуры лезет, чтобы подготовиться к испытаниям. И тем не менее, я его не бью, а Финна избил.
        На его письменном столе я заметил кусок пластмассы с двумя концами проволоки.
        - Что это такое? - спросил я безразлично.
        - Термистор. Очень чувствительный к изменениям температуры прибор. Он чувствует тепло человеческого тела на большом расстоянии.
        Я вышел. Ох, как противно было у меня на душе накануне испытания водородной бомбы!
        Я допивал пятый стакан виски, когда в баре появилась Маргарэт.
        - Почему вы не идете спать? Завтра тяжелый день.
        Я посмотрел на нее с ненавистью.
        - Послушайте, вы! Вам нравится скала на западе?
        Она очень серьезно кивнула головой.
        - И мне тоже. Так вот завтра ее не будет. Понимаете? Завтра мы сотрем ее с лица земли. Это государственная скала, она принадлежит нашему правительству… И оно решило ее уничтожить… Ясно?..
        - Мне все ясно. Только вам пора спать, - сказала Маргарэт и села рядом со мной.
        - Я вас ненавижу. Давайте выпьем вместе за упокой скалы…
        - Давайте. А вы дадите слово, что сейчас же пойдете спать?
        Ее стакан показался мне повисшим в воздухе, и я долго целился, чтобы с ним чокнуться.
        - А теперь примите вот это. - Маргарэт протянула мне две таблетки.
        - Ведь вы женщина. Разве вам не страшно, что завтра земля, которая нас породила, вздрогнет, как смертельно раненный зверь? Разве вам не тошно получать за эту гнусность деньги? На чем мы зарабатываем деньги? На том, что в чрево нашей матери мы загоняем чудовищную взрывчатку и рвем на части тело, которое родило всех нас… А вы спокойно говорите, что я должен быть трезвым… Не хочу быть трезвым, понимаете?..
        - Понимаю. Примите таблетки.
        - К черту! К черту ваши таблетки!
        Справа от меня вдруг появилась неясная фигура. Я протер глаза и сообразил, что это Самуил Финн. Он налил себе двойную порцию виски.
        - А-а-а, пришел… - процедил я сквозь зубы.
        - Пришел, - ответил он спокойно.
        Его нос изрядно вспух. Он с жадностью припал к стакану и выпил все до дна.
        - Самуил, возьмите и вы. - Маргарэт протянула таблетки и ему.
        Я почему-то вспомнил письмо от своей матери и сказал:
        - Давайте дружить, ребята. Ведь, кроме нас, на свете никого больше нет…
        Финн посмотрел на меня с презрением.
        - Подумаешь, величина! Кроме него никого на свете нет! А два с половиной миллиарда людей? Если бы каждый житель земного шара ударил тебя щелчком по носу, от тебя не осталось бы даже мокрого места. Не хвастай своими кулаками. Они - нуль против водородной бомбы и нуль в десятой степени против всего человечества.
        - И все же нужно дружить… - невнятно бормотал я.
        - Я вас провожу, - сказала Маргарэт.
        Я остановился у выхода и посмотрел вдоль коридора. В конце стоял Боб и курил.
        - Разве он курит? - удивился я.
        - Вигнер, как дела? - спросила Маргарэт.
        - Все нормально.
        - Правда?! - воскликнула она.
        - Да. Я все успел вовремя.
        - Я провожу Вильяма, подождите меня.
        Ноги меня не слушались. Чикони не без труда дотащила меня до комнаты, толкнула на диван и выключила свет. Ее таблетки - это какое-то снотворное. Засыпая, я видел, как оранжевая скала медленно поднимается в голубую высь, подпираемая снизу густыми клубами фиолетового дыма.
        4
        Я проснулся с тяжелой головой и посмотрел на электрические часы над дверью. Было шесть утра. Значит, через четыре часа все начнется, вернее, все будет кончено.
        За окном редела предрассветная мгла. В комнате было душно, и я подошел к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха.
        Часовой уже стоял не у изгороди, а ближе к зданию.
        Скала была черной на фоне темно-фиолетового горизонта.
        Я смотрел в редеющий сумрак и думал о том, что здесь будет через четыре часа и что будет после взрыва. Сейсмические станции во всех странах зарегистрируют сотрясение земли. Сейсмологи по своим приборам легко определят место взрыва и нанесут его на карту. Они сопоставят характер сейсмической волны со всем тем, что им известно о землетрясениях, и без труда установят, что это было не землетрясение. Наше правительство будет все отрицать, и найдутся наши сейсмологи, которые будут доказывать, что никакого взрыва не было и все это локальное землетрясение. Газеты пошумят, покричит радио, и все смолкнет. И мы будем некоторое время сидеть и обрабатывать результаты наблюдений над подземным взрывом водородной бомбы нового типа. И это будет до тех пор, пока не подыщут или не выкопают еще одну пещеру под какой?нибудь скалой. И все начнется сначала…
        Я увидел, что к часовому подошел полковник Джейкс, и они стали о чем-то говорить. Часовой несколько раз поворачивался к скале и махал рукой в ее сторону. Я оделся и спустился к ним.
        - Бессонница? - спросил я Джейкса, закуривая сигарету.
        - Кой черт! Сейчас мне позвонили и сообщили, что не вернулась автоматическая тележка.
        - Как это не вернулась?
        - Очень просто. Ее отправили в пещеру установить еще один дозиметр. И она, проклятая, не вернулась.
        - Экая важность - автоматическая тележка. Целая скала взлетит на воздух, а тут - тележка, - сказал я.
        - Наверное, у нее испортилось радиоуправление, - объяснил Джейкс.
        - А если за ней кого?нибудь послать? - спросил я.
        - Это невозможно. Приказано после двенадцати ночи к скале никого не допускать.
        - Когда она уехала?
        - В одиннадцать, - сказал Джейкс и выругался. - Нужно докладывать в центр.
        Он зашагал к своему коттеджу, а я остался с часовым.
        - Выскочила в темноте как сумасшедшая и помчалась. Вот техника!
        - Ты о чем?
        - Да об этой самой тележке. Бегает, как живая. И кто ее только придумал!
        Стало совсем светло, и скала заиграла пурпурными и розовыми красками.
        - Меня снимут с поста в половине десятого, - сказал часовой. - С этого момента никому не разрешается покидать помещение. Что вы там будете делать?
        - Всякую всячину.
        Я повернулся и увидел Боба. Он направлялся прямо ко мне.
        - Ну и спектакль будет сегодня, правда, Боб?
        - Точно, - ухмыльнулся он. - Дай?ка закурить.
        - Я что-то не помню, чтобы ты раньше курил.
        - Представь себе, редкий случай, когда курить предписывает медицина.
        - Вот в последний раз любуюсь скалой, - сказал я, протягивая ему зажигалку. - А тебе ее не жалко?
        - Ну-ну, любуйся. А мне нужно до испытания принять уколы. - Боб заторопился обратно к зданию.
        - Все в порядке, - подходя, сказал Джейкс. - Решено пожертвовать тележкой. Через два-три дня пришлют новую.
        Я посмотрел на часы. Половина восьмого. Становилось жарко.
        - А правда, что будет вроде как землетрясение? - спросил часовой у полковника.
        - Вы слишком любопытны. Знаете, что за разглашение военной тайны…
        Я так и не расслышал, какое наказание полагается солдату за разглашение военной тайны. Крамм позвал меня завтракать.
        В баре я взял яичницу с беконом и кружку молока. Когда я подошел к своему столику, Финн уже доедал свою порцию. Он взглянул на меня красными от бессонницы глазами.
        - Знаешь, в такой день стоит помириться, - сказал я, пересаживаясь к нему.
        Он молча взял свой стакан с молоком и отошел к окну. Значит, здорово обиделся!
        - Право же, Финн, прости. Честное слово, это потому, что я был пьян. - Я подошел к нему и тронул за плечо.
        Он резко повернулся и процедил сквозь зубы:
        - Есть вещи, которых не прощают до гроба!
        - Ну, пожалуйста, ударь меня, если тебе от этого станет легче.
        - Плевал я на твой удар. Иногда слова бьют сильнее, чем кулаки.
        Он залпом допил молоко и вышел. Что такого обидного я ему сказал?
        - Мэг, что я наговорил вчера Финну?
        Она посмотрела на меня усталыми глазами. Наверное, тоже не спала.
        - С ним был нервный припадок. Вы вчера сказали ему что-то относительно цены за убийство новорожденных.
        - Ну и что же?
        - Ночью ему позвонили и сообщили, что его жена родила сына.
        Я поперхнулся молоком. Какой же я идиот!
        - Сейчас же пойду к нему, извинюсь и поздравлю его…
        - Уже поздно, - сказала Маргарэт. - Через минуту вы должны быть на месте.
        Действительно, зашипел радиорепродуктор, и диктор бесстрастным голосом объявил:
        - Операторам в течение тридцати секунд занять места у приборов.
        - Когда испытания закончатся, я обязательно попрошу у него прощения, - сказал я, хватая Чикони за руку, как будто бы я был виноват и перед ней.
        Она слабо улыбнулась.
        - Хорошо, идите. Пора.
        - Боб на месте? - спросил я, шагая рядом с ней по коридору.
        - Боб всегда на месте.
        5
        Это были проклятые минуты. Цоканье хронометра по радио отдавалось где-то в самом сердце. Диктор деревянным голосом объявлял число минут, оставшихся до взрыва. Когда останется одна минута, он будет называть число оставшихся секунд. Я сидел у окна и не мигая смотрел на оранжевую скалу, которая сияла на солнце, как святая. Если верить Библии, то над головами святых мучеников перед смертью вспыхивает сияние. Так оно было и сейчас. Я понимал, что сияние возникло оттого, что я слишком напряженно смотрел на оранжевую глыбу, и все равно она почему-то казалась мне сверхъестественной. Стало чудовищно тихо, как будто бы кругом все вымерло. Только хронометр по радио неумолимо щелкал.
        - Шесть минут… Пять минут…
        Черт бы меня побрал за эту историю с Финном! Я вспомнил, что убийство новорожденного каким-то идиотским образом связал со взрывом под скалой. Сейчас Финн так же, как и я, сидит перед окном на первом этаже, смотрит на скалу и думает… О чем он сейчас думает? Конечно, о своем сыне, и о скале, и о том, что я ему вчера сказал. От того, что я точно знал, о чем в эти минуты думал Финн, мне стало еще более противно.
        Посмотрел на два огромных молчаливых счетчика импульсов на столе.
        - Три минуты…
        Я повернул тумблеры на панелях приборов. Вспыхнули зеленые лампочки. Сейчас приборы затрещат как сумасшедшие, подсчитывая количество смертоносных радиоактивных распадов в секунду. Интересно, что будет со скалой? Боб вычислил ее центр тяжести и рассчитал, что верхняя часть должна свалиться в нашу сторону. Основание скалы, растрескавшись, немного приподнимется над землей и затем скроется в глубине образовавшейся после взрыва полости. Боб рисовал мне на бумаге, как это будет.
        - Две минуты…
        Я никогда не думал, что у меня такие слабые нервы. Руки дрожали, когда я прикуривал одну сигарету от другой. На мгновение мне показалось, что подо мной затрясся пол, хотя диктор объявил, что до взрыва осталась еще одна минута. Дальше он начал считать секунды. Теперь я ничего не видел, кроме оранжевой скалы с голубым сиянием вокруг. С каждым ударом сердца сияние то расширялось, то сужалось. Вдруг мне послышалось, что счетчики импульсов затрещали, и я вскочил на ноги и тут же сообразил, что это из радиорепродуктора.
        - Семнадцать секунд, шестнадцать секунд…
        Что делает сейчас Финн? Боб? Мэг? Что они чувствуют? Чувствуют ли они то же, что и я, - роковую неизбежность гибели, конца света, смерти от неизлечимой болезни? Видят ли они ослепительное сияние вокруг одинокой скалы в пустыне?
        - Пять секунд, четыре…
        “Может быть, зажмурить глаза или отойти от окна?” - промелькнуло в голове. Но это была ничтожная, беспомощная мысль, которой я не мог повиноваться. Я застыл перед раскрытым окном и смотрел только туда, где скоро заворочается выпушенное по воле безумцев страшное чудовище…
        - Огонь! - закричал диктор.
        Я изо всех сил стиснул челюсть. “Огонь!” - как эхо, повторилось где-то в глубине души. Вот сейчас, сию секунду. Еще одно мгновение. Мозг работал так быстро, что микросекунды, необходимые электрическому импульсу, чтобы добежать до скалы, вытянулись в минуты. “Огонь!” Качнулась скала? Нет, это только показалось. Задрожал пол? Нет. Затрещали счетчики? Нет.
        Я уставился на горизонт. Ничего не изменилось. Затем из репродуктора послышалось:
        - Я уже сказал “огонь”, сэр…
        Голос у диктора был растерянным. Радио умолкло.
        Я продолжал стоять у окна; сердце стучало, и в такт с его ударами я про себя повторял: “О-гонь, о-гонь…”
        Но огня не было.
        Из оцепенения меня вывел Крамм. Он появился внизу, прямо под моим окном. Вскоре к нему присоединились полковник Джейкс и парень в фиолетовом комбинезоне.
        “Что-то случилось!”
        Я сбежал вниз и у двери столкнулся с Бобом.
        - Штука не сработала? - крикнул я.
        - Как видишь, - ответил он и улыбнулся.
        Полковник Джейкс взволнованно объяснял:
        - Сейчас проверят цепь замыкания, и эксперимент начнем сначала.
        - А что, порвалась цепь? - спросил я.
        - Да.
        - А если она порвалась где?нибудь под землей? - спросил Финн.
        Лицо у него было возбужденное. Он бросил на меня быстрый взгляд, и я заметил, что его глаза не были такими злыми, как во время завтрака.
        - Этого не может быть. Вчера вечером цепь проверяли.
        Из шатра появились двое военных и быстрым шагом направились к полковнику.
        - Можно вас на секунду, сэр?
        Они отошли в сторону и вполголоса что-то ему доложили.
        - Это же скандал! - воскликнул Джейкс. - Кто крепил контакты на месте?
        - Я. Лично я, - ответил лейтенант.
        - Как же это могло случиться?
        - Не имею представления.
        - Значит, кто-то после вас там был и все испортил?
        - Там никого не было.
        - Вы уверены, что контакты порваны именно там?
        - Точно, - ответил лейтенант.
        - Тогда нужно немедленно их исправить! Немедленно, понимаете? Иначе будет поздно. В течение часа мы должны покончить с экспериментом. Берите “джип” и в сопровождении сержанта Кули мчитесь туда. Разблокируйте внешнюю цепь.
        - Слушаюсь, полковник!
        Лейтенант круто повернулся и побежал к шатру, из которого уже выкатилась машина. Он на ходу вскочил в автомобиль… Но тут случилось невероятное. Прямо к автомобилю подбежал Боб и закричал:
        - Стойте! Это бессмысленно!
        Машина резко затормозила, обдав Вигнера густыми клубами пыли.
        - В чем дело? - заорал Джейкс.
        - Бессмысленно туда ехать… - кашляя, сказал Боб. - Если там появится хоть одно живое существо, бомба взорвется.
        Воцарилась мертвая тишина. Все уставились на Боба. Он яростно кашлял, слезы текли из его глаз.
        - Вигнер, повторите, что вы сказали! - потребовал Джейкс.
        - Он сказал, что туда ехать бессмысленно. Если там появится хоть одно живое существо, бомба взорвется, - ответила за Боба мисс Чикони.
        - Н-не понимаю… - промычал полковник.
        Боб несколько раз приложил носовой платок к своему полосатому лицу и сказал совершенно спокойно, четко произнося слова:
        - Теперь взрывной механизм устроен таким образом, что появление человека или любого другого живого существа на расстоянии пяти ярдов от бомбы вызовет взрыв.
        Джейкс ухмыльнулся, подморгнул Бобу и обратился к Маргарэт:
        - Мисс Чикони! Вам предстоит тяжелая работка. Парень не выдержал напряжения и того… - Полковник повертел пальцем у виска.
        - Нисколько, полковник. Я совершенно здоров. Даже могу вам рассказать, как я это сделал. Вы, конечно, знаете, что ваша тележка вчера не вернулась…
        - Что-о? Какое это имеет отношение?..
        - Самое непосредственное. При помощи этой тележки я переделал взрывное устройство бомбы, вернее, заменил его совершенно другим…
        6
        Мы собрались в комнате Боба и смотрели на оранжевую скалу. Отсюда, с первого этажа, она казалась немного приподнятой над землей. Солнце освещало пустыню косыми лучами. Прямо перед нами под грибком стоял часовой и тоже смотрел в сторону скалы. Теперь в этой громаде было что-то новое, сказочное, как будто бы она ожила и бросала вызов всем нам.
        - Как это тебе пришло в голову? - спросил Джордж Крамм.
        Боб виновато улыбнулся и исподлобья посмотрел на Маргарэт.
        - Это все она… Я бы, наверное, никогда до этого не додумался.
        - Я предчувствовал, что лечение ни к чему хорошему не приведет, - сказал я.
        Маргарэт тихонько засмеялась. Она подошла ко мне и положила руку на мое плечо.
        - Разве вы не сделали бы то же самое, если бы представился случай?
        - Я просто не знаю, как это делается. Боб, как ты это сделал?
        За него ответил Самуил Финн.
        - Все дело в автоматической тележке. Она снабжена радиоманипулятором с механическими лапами, при помощи которых инженеры проводили в пещере разные работы. Управление дистанционное. Боб отключил телеметрическую схему и поставил на тележку свою вычислительную машинку “Феано”.
        Весь фокус в том, что он заложил в эту крохотную электронную голову.
        - Машинку на тележке установила Мэг, - заметил Боб. - Вчера вечером, во время посещения больного в шатре.
        - Вы спелись самым неожиданным образом, - с досадой сказал Крамм. - Вот дело будет! Вам обоим влетит по первое число.
        - На юридическом языке это называется преднамеренный саботаж, - добавил Финн.
        Я с сожалением посмотрел на Боба. У него были мечтательные глаза, и это меня вдруг очень разозлило.
        - Болван ты, вот что я скажу. Ты думаешь, что эта бомба не взорвется? Ты надеешься, что военные не найдут способа ее подорвать? Я не понимаю, какой идиотской логикой ты руководствовался? Правду говорят: если бог хочет лишить мужчину разума, он напускает на него женщину.
        Я с силой сбросил со своего плеча руку Чикони.
        - Вы, два круглых идиота, не понимаете, что теперь будет, - продолжал я. - Особенно тебе, Вигнер.
        - Эта бомба не взорвется, - раздельно сказал Боб. - Никогда. Только разве что кто?нибудь решится пойти в пещеру.
        - Черт его знает, может быть, найдутся добровольцы, - сказал Крамм.
        - Могут найтись из числа безработных, - заметил Финн. - Кстати, если тебя потянут хорошенько господа из следственных органов, ты сам скажешь, что нужно сделать, чтобы отцепить от бомбы твой дурацкий взрыватель.
        - В том-то и дело, что не скажу. Просто потому, что я теперь и сам не знаю, как устроен взрыватель.
        Мы переглянулись. Было ясно, что Боб врал. Он боялся, что среди нас окажется предатель.
        - Вы знаете, что такое машина, работающая по принципу свободного поиска? Нет? Представьте себе, что вы в незнакомой темной комнате, заставленной мебелью, и вам нужно из нее выйти. Вы начинаете беспорядочно рыскать в темноте, натыкаться на незнакомые предметы, шарить руками вдоль стен, пока не обнаружите дверь. Вы действуете, говоря кибернетическим языком, без всякой заранее разработанной программы, имея в голове лишь одну конечную цель. Вот так действовала автоматическая тележка, на которую я поставил “Феано” с очень примитивной программой: добраться до пещеры, отсоединить от бомбы два провода й присоединить к этим же клеммам два других, с термистором, включенным последовательно. Во время рыскания тележки машина “Феано” сама составила себе программу, что должно быть дальше…
        - А источник питания? - спросил я.
        - От аккумулятора тележки.
        - Не понимаю, как тебе могла помогать эта дама, если она, кроме шприцев и клизм, ничего не знает.
        Я почему-то все еще недолюбливал Чикони.
        Она рассмеялась.
        - В наше время любой человек знает, как включить или выключить радиоприемник. Мне Боб рассказал, что я должна была выключить и что включить на тележке. Счетную машинку я покрыла брезентом.
        - И тележка сама поехала? - спросил Крамм.
        - Через минуту после того, как я установила “Феано”, тележка сорвалась с места. В темноте я даже не заметила, куда она скрылась. Кстати, почему она поехала именно по бетонированной дорожке?
        На лице у Боба появилось выражение досады.
        - Господи, как трудно объяснять что?нибудь людям, не знающим математики. Просто я так запрограммировал работу “Феано”. А дальше в процессе работы она сама совершенствовала эту программу.
        - Лучше бы ты никогда не изучал эту проклятую математику, - проворчал Финн. - Вылезет она тебе боком.
        Дверь комнаты распахнулась, вошли полковник Джейкс и двое в штатском. Мы стали рядом с Бобом.
        Я посмотрел на штатских. Как они, все эти, похожи друг на друга! Тупые квадратные морды, широкие плечи, длинные руки, каменное выражение лица.
        - Кто? - спросил один из них, оглядывая всех нас.
        - Вон тот, с пятнами на лице, Вигнер, - ответил полковник Джейкс, - и эта дама…
        - Дама пока не нужна, - сказал штатский. - Выйдите все из комнаты.
        - Почему у вас нет специального помещения для таких дел? - грубо спросил Джейкса второй штатский.
        - Для каких дел? - Не выдержав, я подался вперед.
        Ух, как я люблю бить по таким мордам! И чем сильнее сопротивляются их владельцы, тем с большим наслаждением я бью!
        - А вы, собственно говоря, кто такой? - спросил один.
        - А вы?
        На его квадратной физиономии загуляли желваки. От желания ударить его у меня потемнело в глазах. Крамм тронул меня за руку.
        - Идем, - сказал он. - Нам делать нечего.
        - Вот именно, - процедил сквозь зубы штатский. Я взглянул на Боба и ободряюще кивнул ему.
        - Предложи этим двум буйволам прославиться на всю страну. Если они хотят, чтобы бомба взорвалась, что им стоит слазить в пещеру под скалой?
        Стоявший рядом со мной штатский незаметно взял меня за правую руку и сжал изо всех сил. Его глаза превратились в две узенькие слезящиеся щелочки. Он был чертовски сильный, но меня недооценил. Работая только одной кистью, я вывернул его руку так, что он закусил нижнюю губу и расслабил пальцы. Все это произошло при полной тишине в течение нескольких секунд.
        Мы поняли друг друга.
        - Боб, ты мне расскажешь, как вели себя эти джентльмены! - крикнул я, выходя из комнаты последним.
        - Ну и дисциплинка, - ворчал Джейкс, усаживаясь на высокий стул в баре. - Из?за таких идиотов, как вы, я могу лишиться должности.
        - Всех военных нужно выгнать в отставку, и тогда не нужны будут бомбы! - вдруг крикнул Финн.
        Джейкс посмотрел на него усталыми глазами.
        - Какая разница, кто будет их испытывать, военные или гражданские? Кстати, бомбы придумали не военные, а интеллигентные господа с высшим научным образованием, вроде вас…
        Такой тирады от Джейкса я не ожидал!
        - И все же, полковник, это хорошо, что бомба не будет взорвана. Во всяком случае, эта. Как-то легче дышится, - заметил Крамм.
        Джейкс пожал плечами.
        - Будет взорвана. Обязательно будет. Он проглотил виски и вдруг вспылил:
        - Вы считаетесь умными людьми, а ведете себя как сопливые мальчишки! Ну чего добился этот парень? Сорвал эксперимент? Для чего? Показать, что он герой, что он против атомных испытаний? Кому это нужно? Я не знаю, что он там сделал и при чем здесь математика и вычислительная машинка. В мире все к черту перевернулось вверх дном, и то, что раньше делали мошенники, теперь делают математики. Я не понимаю, как они это делают. И вообще, что это за гадость - кибернетика, и почему с ее помощью можно делать все, что заблагорассудится. Но что бы Вигнер ни сделал с бомбой, она все равно взорвется. Понимаете, вы, щенки? Рано или поздно все станет на свое место. Более глупого мальчишества я не видал. Кажется, вы на стороне Вигнера. Но только это безнадежное дело, уверяю вас.
        - А что ему будет? - спросила Чикони.
        - Вас, мисс, не интересует, что будет с вами?
        - Меня интересует, что будет с ним.
        - Мне неизвестно, какие законы существуют на этот счет, - проворчал Джейкс. - Но ребра ему помнут. Может быть, и вам помнут. Ведь эти ребята не поверят, что фокус с бомбой вы осуществили, не прикасаясь к ней руками.
        - Умные люди поверят.
        - А вы думаете, что выбивать зубы вашему гениальному математику будут умные люди? Святая наивность. Не более умные, чем те, которые сейчас с ним разговаривают.
        Я встал и вопросительно посмотрел на Джейкса.
        - Сидите спокойно. Я с ними договорился, что здесь, на базе, ничего такого они с ним делать не будут. Иначе я не могу ручаться за последствия. Если в шатре рабочие и инженеры узнают, что с Вигнером поступают плохо, на базе могут начаться беспорядки…
        - Ага! - воскликнул Крамм. - Значит, не только мы, но и ребята из шатра на стороне Боба!
        Джейкс допил свой стакан, встал и сказал:
        - Да. Вас это удовлетворяет?
        - Конечно.
        - Ну и черт с вами.
        Он вышел из бара. Я силился представить, о чем сейчас с Бобом разговаривают те тупомордые образины. И почему для выполнения таких заданий всегда используют дегенератов?
        7
        Боба перевели в комнату на втором этаже, рядом с радиорубкой, и поставили возле его двери часового. Когда я вышел в коридор покурить, часовой приблизился ко мне и сказал:
        - Жалко парня. Ему, наверно, крепко влетит. Значит, эта бомба не взорвется?
        - Эта не взорвется. Боб предусмотрел очень многое. И все, что он предусмотрел, заложено в электронную голову автоматической тележки.
        - Говорят, эта штука лежит под скалой, и, пока туда не придет человек, она взорваться не может.
        - Совершенно, правильно. А откуда ты все это знаешь?
        Часовой лукаво подмигнул.
        - Нам все известно, - сказал он. - Очень жалко этого парня. И женщина… Правда, что это она его подбила на такое дело?
        - Я не знаю, кто кого подбил.
        Комнату, в которой раньше работал Боб, заняли следователи. Они иногда выходили из нее то по одному, то вместе, наведывались в шатер, заглядывали в другие комнаты, в том числе и в мою, что-то записывали и фотографировали. Затем вызвали на допрос Маргарэт Чикони.
        Я очень за нее волновался и ждал ее у выхода из дома. К моему удивлению, ее отпустили очень скоро, минут через десять.
        - Любезные мальчики, - сказала она, закуривая сигарету.
        - Что они спрашивали?
        - Так, всякую всячину. Говорят, девушке из приличного семейства не стоит ввязываться в такие дела. Я подробно рассказала, как я отцепила на аккумуляторе тележки красный и зеленый провода и вместо них прицепила красный и зеленый провода от машинки “Феано”. “А где вы укрепили термистор?” - спросил один из них. “Я не знаю, что это такое”, - ответила я. За меня ответил другой: “Он его вставил в гнездо вместо сигнальной лампочки”. Потом показал мне маленькую электрическую лампочку и зеленый колпачок, которые раньше я видела на панели прибора. Они нашли их в письменном столе Боба.
        - И все? - спросил я.
        - Все.
        - Что же будет дальше?
        - Наверное, скоро нас увезут…
        - Послушайте, Мэг, как это вам обоим пришло в голову такое сделать? - спросил я.
        Она усмехнулась и медленно пошла по песку. Когда мы вышли из тени, отбрасываемой зданием, она воскликнула:
        - Смотрите, над скалой вертолет!
        Действительно, прямо над скалой повис вертолет. Донесся гул моторов.
        - Что-то исследуют.
        Она кивнула головой и засмеялась:
        - Боб сделал так, что им ничто не поможет. Разве что найдут добровольца залезть под скалу.
        - Это вы его надоумили?
        Она с удивлением посмотрела на меня. Мэг действительно была очень хороша. Я даже смутился, до того она показалась мне красивой. Продолговатое, тронутое загаром лицо, большие голубые глаза, пышные черные волосы…
        - Как я - могла его надоумить, если я ничего в атомных делах, а тем более в математике, не понимаю?
        - Так как же все случилось?
        - Право, не знаю. Кажется, началось с медицины. У Боба расстройство внутренней регуляции, а отсюда гормональная недостаточность. Во время сеансов ультрафиолетового облучения мы болтали об этом и о причинах, которые вызывают расстройства подобного рода. Я придерживаюсь теории, что расстройства регуляции секреторной системы происходят по более глубоким причинам, чем принято считать. Вы ведь знаете, что с каждым годом число шизофреников, эпилептиков и алкоголиков растет. Это в результате того, что нервная система человека не может приспособиться к тому, что происходит в мире. А потом мы болтали о времени, в которое мы живем, и, наконец, заговорили о водородной бомбе. Вы понимаете?
        Я кивнул головой. Вертолет над скалой медленно делал круги, затем начал спускаться.
        - А вдруг они все?таки подорвут ее? - прошептал я.
        - Вряд ли. Так вот, когда мы заговорили о водородной бомбе, я сказала, что меня возмущают ученые. Неужели наука, такая могущественная и такая всесильная, ничего не в состоянии сделать, чтобы остановить стремление людей к самоубийству? Разве нет таких научных средств, которые бы сделали войны просто невозможными? Люди научились покорять реки и моря, управлять космическими кораблями, обуздали атомную энергию. Разве нельзя разработать что-то такое, что бы автоматически убивало самые зародыши войны?
        Боб сказал, что это очень интересная идея и что ее следует рассмотреть с математической точки зрения. Я же рассказала о прочитанной повести в воскресном приложении. Там описывался ученый, который изобрел аппарат, способный разнести всю землю на мелкие кусочки, если где?нибудь на земном шаре взорвется хоть одна бомба. Понимаете, если кто?нибудь подорвет атомную бомбу, аппарат автоматически запускает цепную реакцию, от которой гибнет вся земля. Ученый заявил это на весь мир, и люди вынуждены были прийти к соглашению никогда не воевать. Разве нельзя сделать такой аппарат? Он очень нужен.
        - Ну, а что сказал Боб? Можно создать такой прибор?
        - Он про такой аппарат ничего не сказал. Через день или два, когда мы вернулись к этой теме, он спросил меня, как я отношусь к скале, под которой лежит новая водородная бомба. Я ответила, что для меня скала - символ смерти и что я не верю, что люди когда?нибудь поумнеют. Я смотреть не могу на эту скалу. Мне страшно, она мне по ночам снится…
        - Между прочим, и мне тоже…
        - Тогда Боб сказал, что водородная бомба под скалой никогда не взорвется… Вначале я не поверила, но он так серьезно об этом говорил… И я согласилась поставить его вычислительную машинку на тележку. Я думала, что все будет так, как он говорил.
        - Теперь вам скала не кажется символом смерти?
        Маргарэт улыбнулась и отрицательно покачала головой.
        - Я очень люблю Боба, - вдруг сказала она.
        Мы медленно брели по мягкому теплому песку, и я старался понять, что же произошло в душе этой красивой девушки. Если бы в самом начале мне кто?нибудь сказал, что Маргарэт полюбит парня с физиономией Боба, я бы ни за что не поверил. А теперь это показалось мне само собой разумеющимся. Я нисколько не удивился, когда она прямо и открыто сказала, что любит его. Я даже ждал этого.
        Как бы угадав мою мысль, Мэг сказала:
        - Женщины всегда… любят героев. Так было во все времена. Невозможно оставаться равнодушной к человеку, который силой своего разума укротил чудовище, способное убить сразу миллионы людей. Это как в древних сказках. Там побеждали злых титанов, огненных драконов, страшных чудовищ. Боб победил водородную бомбу. Если бы каждый ученый сделал что?нибудь такое… тогда жизнь на земле была бы вечной…
        - Она будет вечной, - почему-то с уверенностью сказал я.
        - Только бы ничего не случилось с Бобом, - прошептала Мэг.
        - С ним ничего не случится. Вы слышали, что сказал полковник Джейкс?
        - Нас скоро отсюда увезут…
        Я подумал и сказал:
        - Важно, чтобы о том, что сделал Боб, узнало как можно больше людей!
        Мэг остановилась и лукаво посмотрела мне в глаза.
        - Вильям, вы много пьете и совсем не интересуетесь тем, что происходит в мире.
        Действительно, я даже забыл, когда слушал радио в последний раз.
        - А что происходит в мире?
        - Вся страна взбудоражена. Все газеты полны сообщений о поступке Боба. Крупнейшие ученые одобряют его действия. Создана “Научная лига солидарности с Вигнером”. Вчера по радио один крупный физик выступил с идеей создания комитета по разработке активных научных методов борьбы с атомной опасностью. Он прямо так и заявил: “Пример молодого математика Боба Вигнера показывает, как много мы можем сделать. Наступила пора активно действовать. Ученые должны быть впереди…” Может быть, они действительно смогут придумать такой аппарат, о котором говорилось в рассказе?
        Я взял руку Мэг и крепко пожал.
        - Если все ученые заговорят таким языком, никакого специального аппарата не понадобится…
        8
        На другой день следователи уехали, и Бобу разрешили выйти. Мы ждали его, собравшись внизу у лестницы. Когда он появился, ведя под руку Мэг, мы устроили ему бурную овацию. Свистели и кричали так, будто бы нас было не три, а тридцать три человека. Я не ожидал, что больше всех будет орать Самуил Финн. Боб улыбался во весь рот и кланялся нам, как неопытный молодой актер. Сзади него стоял часовой и тоже улыбался.
        - Какого черта вы разорались? - гаркнул внезапно появившийся полковник Джейкс. - Ну и наделали же вы хлопот, Вигнер!
        - Служу отечеству, - отрапортовал Боб. - А ведь здорово я придумал, полковник!
        - Мальчишка! Это только первый акт драмы. Скоро за вами приедут. Мне приказано вас с территории никуда не отпускать.
        - Ну что ж… Только это не поможет. Можете считать бомбу заживо похороненной.
        Полковник покачал головой и, ни слова не говоря, ушел. Мы все ввалились в бар.
        - Я предлагаю выпить за молодоженов, - сказал я, разливая шампанское.
        - За кого? - переспросил удивленно Крамм.
        - За чету Вигнер. Давай, Боб, чокнемся.
        Наш математик так и застыл с открытым ртом, затем перевел испуганные глаза на Мэг. Она лукаво улыбалась.
        - Ну, что вы на меня смотрите? - обратилась она к Бобу. - Разве вы не хотите, чтобы я была вашей женой?
        Боб начал лепетать несусветную чушь, и, чтобы ему легче было, мы снова стали орать во всю глотку.
        - Ребята, наша база теперь ни к чему. Ее закроют, потому что пещера занята! - кричал подвыпивший Финн. - А если бы вы знали, какого парня родила моя жена! - Потом посмотрел на меня и глухо сказал: - Это не для тебя говорится.
        - Брось сердиться. Давай помиримся. Такой день!
        Все поддержали меня.
        - Самуил, не сердись на него. Это он спьяну тогда наболтал.
        Финн нахмурился и уставился на меня исподлобья. Но его глаза были не злыми, а очень веселыми.
        - Хорошо. Согласен.
        Мы с ним выпили, а потом расцеловались. В разгар веселья в дверях бара появился полковник Джейкс с каким-то парнем. Мы сразу притихли.
        Незнакомец был высокого роста, блондин, с бледно-розовым, почти детским лицом. С виду совсем мальчишка, с красивыми, пухлыми, как у ребенка, губами. Он вежливо поклонился и тихо сказал:
        - Добрый день.
        - Это наш новый математик. Знакомьтесь.
        Полковник Джейкс вышел, а мы продолжали молча рассматривать новичка.
        - Моя фамилия Скотт, Роберт Скотт, - наконец произнес парень. - Разрешите присесть?
        - Пожалуйста. - Финн кивнул на свободный стул.
        - А как вас зовут? - Голос у новичка был мягкий и тихий.
        Мы молчали.
        - Я недавно окончил математический факультет в Чикаго, - продолжал он. - И вот сразу после защиты дипломной работы меня направили сюда. - Он улыбнулся, затем порывисто встал и сказал: - Давайте выпьем за знакомство.
        Подошел к стойке бара и стал разливать джин. Он не имел никакого представления, как вести себя среди взрослых людей.
        - Пожалуйста, берите, - сказал он, расставляя стаканы. На его лице во всю щеку пылал румянец.
        Мы продолжали хранить мертвое молчание, пристально наблюдая за новым математиком.
        - А кто из вас мистер Вигнер?
        - Я, - хрипло ответил Боб.
        - Блок памяти для счетной машины “Феано” разработал я под руководством профессора Колинза. Он вас знает…
        Боб слегка кивнул головой.
        - “Феано” - хорошая машинка. Удобная, правда? - продолжал лепетать Роберт Скотт, чуть касаясь губами своего стакана.
        Мы ничего не отвечали. В баре стало как-то неуютно.
        Несколько минут царило молчание. Скотт совсем потерялся. Затем ни с того ни с сего, обращаясь к Крамму, заговорил:
        - Дельта-квантование - замечательная вещь. В сущности, это совершенно безотказный метод составлять какие угодно алгоритмы. Даже такие, которые нельзя выразить в аналитических функциях.
        Боб закусил губу и встал. Поднялась из?за стола и Маргарэт.
        - Пойдем, Боб…
        Они вышли из бара, и Роберт Скотт проводил их удивленным взглядом.
        - Они муж и жена? - спросил он робко.
        Ему никто не ответил.
        - Пейте, - сказал он просительно и потом совсем тихо добавил. - Пожалуйста…
        Мне вдруг стало его жалко.
        - Так что вы сказали о дельта-квантовании? - спросил я.
        Он мгновенно оживился.
        - Вы математик?
        - Нет, я дозиметрист.
        - Дельта-квантование - это, так сказать, разложение непрерывных операций на последовательные импульсные операции. Если, например, вы работаете с цифровыми машинами дискретного действия, то, чтобы заставить их выполнять сколь угодно сложные непрерывные действия, вы должны разложить эти действия на отдельные импульсы. Наверное, именно так поступил мистер Вигнер, когда решил заменить взрыватель водородной бомбы. Правда?
        - Н-не знаю…
        - Иначе быть не может, - продолжал мальчишка. - Мистер Вигнер никогда не был в пещере, где лежит бомба, и никогда не видел этой бомбы. Он знал только, что она снабжена электровзрывателем. И вот, имея такие ничтожные исходные данные, он смог составить остроумную программу для “Феано”. В университете мы все восхищались. Профессор Колинз поручил мне рассказать, как это делается, на университетском семинаре.
        Роберт смущенно улыбнулся и немного отпил из своего стакана.
        - А вы-то сами знаете, как это делается? - спросил я.
        - Да, - ответил он и добавил: - Вигнер, наверное, очень талантливый математик.
        - Зачем вы сюда явились?
        - Я? - удивился Роберт Скотт. - Разве вам не говорили?
        - А что вы за шишка, что нам должны о вас говорить? - не выдержал Крамм.
        - Просто об этом написано во всех газетах и…
        - Мы газет не читаем! - резко оборвал его Финн. - Пошли, ребята.
        Мы встали и вышли из бара, так и не прикоснувшись к джину, предложенному нам Робертом Скоттом.
        9
        Мы собрались у изгороди, около часового, и смотрели на бетонированную дорожку, убегавшую к скале. Было раннее утро, но солнце жгло неимоверно. Боб нервно ходил взад и вперед, что-то усиленно обдумывая, Маргарэт следила за ним влажными глазами. Невдалеке стояли полковник Джейкс, голубоглазый мальчишка-математик и два гражданских представителя из центра. Посмотреть, что будет, вышли все рабочие из шатра. В фиолетовых комбинезонах, они держались в отдалении позади нас.
        - Да перестань ты болтаться взад и вперед, как маятник! - раздраженно сказал Крамм.
        Боб остановился.
        - Какой же я идиот! Не учел такой элементарщины…
        - Что?
        - То, что вторая тележка с таким же электронным устройством может обезвредить первую…
        - А, ты про это… Промахи бывают и у вас, властелинов самой точной науки, - не без иронии сказал Финн. - Скотт воспользовался тем же методом, что и ты?
        Боб кивнул.
        - Боб, ради бога! - воскликнула Мэг. - В конечном счете, дело, может быть, не в этой конкретной бомбе, а в чем-то большем. Главное - дать людям направление мысли.
        - Направление мысли? - Боб гневно посмотрел на Роберта Скотта, который с волнением ждал результатов своей недельной работы по программированию “обезвреживающей операции”. Новый математик волновался, как школьник перед экзаменом.
        Он меньше всего представлял, какую чудовищную подлость совершил, какие надежды разрушил. Для него это было всего лишь решением задачи по дельта-квантованию.
        - Таким разве дашь направление мысли, - с горечью продолжал Боб. - Они бездумно работают на войну, и когда атомное пламя охватит их, они так и не поймут, откуда оно взялось…
        - Их научит жизнь, - сказал Крамм.
        - А может быть, у него ничего не получится? - спросила Мэг.
        - Судя по тому, как он рассуждает о методах программирования, получится. Он ученик Колинза. Старец ничего, кроме математики, не знает. Ему все равно, что рассчитывать: убийство людей или механическую детскую игрушку. Свою мысль - “Математика правит миром, а все остальное - чепуха” - он внушает всем своим ученикам.
        Боб говорил страстно и запальчиво.
        - Может быть, он все же не такой умный, как тебе кажется? - прошептала Маргарэт.
        Роберт Скотт вышел на середину дорожки, прикрыл глаза ладонью и вдруг закричал:
        - Смотрите, они едут! Едут сюда! Вначале ничего не было видно, но потом на сером бетоне заблестела приближающаяся точка…
        - Едут, едут обе тележки! Вот здорово! - кричал Скотт.
        Радостный и возбужденный, он начал метаться от одного к другому, повторяя:
        - Все правильно! Значит, я не ошибся! Замечательная вещь - дельта-квантование!
        Подбежав к нам, он закричал:
        - Ребята, сейчас видно совершенно отчетливо! Моя тележка сзади! Она ведет первую!
        Финн изо всех сил оттолкнул его от себя.
        - Убирайся отсюда, паршивый щенок, гадина! - процедил он сквозь зубы.
        Но Роберт этого даже не заметил. Он прыгал на месте, - хлопал в ладоши и всем указывал на две тележки, которые быстро приближались к нам.
        Тележка Боба с машинкой “Феано” под брезентом была впереди. Сзади вплотную, прицепившись механической лапой к никелированной скобе, ехала тележка Роберта Скотта. Казалось, она под конвоем вела первую тележку.
        Военный инженер на ходу подхватил обе счетные машинки “Феано”, провода оборвались, тележки остановились как вкопанные.
        Стало очень тихо. Лицо Боба исказилось, как от страшной физической боли.
        - Вот и все, - произнес Финн и, резко повернувшись, пошел к зданию.
        Мы медленно побрели за ним. Молча скрылись в шатре рабочие.
        - Вигнер и Чикони! - крикнул Джейкс.
        Боб и Маргарэт остановились.
        - Вы сейчас поедете с этими господами.
        Джейкс указал на штатских. Боб кивнул.
        - Мы принесем свои вещи.
        - Только поскорее.
        В двери здания показался Финн с чемоданом в руках.
        - Вы меня захватите с собой? - обратился он к одному из штатских.
        Тот вопросительно посмотрел на полковника Джейкса.
        - Самуил Финн позавчера подал мне рапорт о расторжении контракта. Клятву о сохранении тайны он подписал.
        - Ничего не имею против. Вы можете сесть в автомобиль, в котором поедет женщина.
        Я подошел к Финну и пожал ему руку.
        - Поцелуй своего малыша.
        - Теперь я понял, что моему малышу требуется нечто большее, чем поцелуй.
        - Ты прав.
        Все разошлись, а я остался внизу, чтобы проводить Боба. Он появился вместе с Мэг раньше, чем я ожидал. Оказывается, у них все было готово к отъезду.
        Мы стояли втроем и смотрели на скалу.
        - Значит, ей не суждено остаться в живых, - вздохнул Боб. - Борьба только начинается!
        - Совершенно верно. Слушайте.
        Это был Крамм. Он подошел к Мэг и протянул ей свой транзисторный радиоприемник.
        - Это мой свадебный подарок вам. Слушай, Боб, что ты наделал!
        “…речи сейчас ни к чему! - послышалось из приемника. - Передовые ученые нашего времени активно включаются в борьбу против атомной опасности. Кто, как не мы, знает, что несет человечеству атомная война? Нельзя сидеть сложа руки и ждать, пока господь бог подарит нам мир. За него нужно драться, настойчиво, неутомимо, как Боб Вигнер”.
        Передача транслировалась с какой-то огромной площади. Речи ораторов прерывались шумными возгласами, свистом, криками: “Долой ученых, работающих на войну! Не дадим в обиду Боба! Отстоим мир! Атомным и водородным бомбам - НЕТ!”
        - Это сильнее водородных бомб, - сказал Крамм.
        …Два автомобиля, один за другим, скрылись за брезентовым шатром. Мы с Краммом несколько минут смотрели им вслед. Потом я пошел в бар.
        В углу за столиком, потягивая лимонад, сидел Роберт Скотт. Он мурлыкал какую-то песенку и что-то писал на листе бумаги.
        - А, Вильям, салют! - бросил он весело. Настроение у него было прекрасное. - Вы знаете, что я сейчас рассчитал? Можно создать такую систему испытаний водородных бомб, которая будет совершенно неуязвима. Просто не существует алгоритма, по которому можно было бы нарушить эту систему. Стопроцентная надежность!
        Я выпил полный стакан виски и подошел к нему:
        - Ну?ка, покажи свою систему…
        - Пожалуйста. Только вы не математик, и все равно ничего не поймете.
        - Как?нибудь разберусь.
        - Я вам объясню. Допустим, что в этом блоке находится взрыватель, который приводится в действие некоторой группой электрических импульсов…
        Я взял лист бумаги, испещренный формулами, и сжал в кулаке.
        Роберт Скотт поднял на меня удивленный взгляд.
        - Я еще вам не рассказал…
        - Мне все ясно.
        Я рывком поднял Скотта со стула. Его выпученные глаза наполнились ужасом.
        - Вильям, что вы… Я ведь… Право же, не надо… Я только…
        - Ты понимаешь, щенок, что ты сделал?
        - Ничего такого… Просто мне поручили…
        - А если бы тебе поручили рассчитать, как лучше всего убить свою мать? - прошептал я, прижимая Скотта к стене. У меня появилось дикое желание задушить его.
        Скотт яростно затряс головой.
        - Нет… нет… нет… - цедил он сквозь зубы.
        - А помогать убивать миллионы других матерей - это хорошо?
        На мгновение он вывернулся и, забившись в угол, закричал:
        - Почему вы ко мне пристаете? Я только математик. Я решаю задачи, и все. Я не имею к бомбам никакого отношения. Я даже не знаю, что это такое!
        Я с презрением посмотрел на это тщедушное существо, сплюнул и пошел наверх упаковывать чемоданы.
        КОГДА ЗАДАЮТ ВОПРОСЫ
        Эти ежегодные встречи мы называли “капустниками” в память о далеких призрачных временах, когда мы были студентами. Уже стоит на Ленинских горах шпилястый университет, и еще пятиэтажный ковчег физфака давно обжит новыми поколениями будущих Ломоносовых и Эйнштейнов, физики и лирики давно спорят в благоустроенном зале со звуконепроницаемыми стенками, а мы не можем забыть сводчатые подвальчики под старым клубом МГУ на улице Герцена. И каждый год мы собираемся здесь, смотрим друг на друга и ведем учет, кто есть, а кого уже нет. Здесь мы разговариваем про жизнь и про науку. Как и тогда, давным-давно…
        Так было и на этот раз, но только разговор почему-то не клеился. Никто не высказал ни одной интересной идеи, никто не возразил тому, что было высказано, и мы вдруг почувствовали, что последняя интересная встреча состоялась в прошлом году и что теперь мы можем только повторяться.
        - Мы вступили в тот прекрасный возраст, когда идеи и взгляды наконец обрели законченную форму и законченное содержание, - с горькой иронией объявил Федя Егорьев, доктор наук, член-корреспондент академии.
        - Веселенькая история, - заметил Вовка Мигай - директор одного “хитрого” института. - А что ты называешь законченным содержанием?
        - Это когда к тому, что есть, уже ничего нельзя прибавить, - мрачно пояснил Федя. - Дальше начнется естественная убыль, а вот прибавления никакого. Интеллектуальная жизнь человека имеет ярко выраженный максимум. Где-то в районе сорока пяти…
        - Можешь не пояснять, знаем без твоих лекций. А вообще?то, ребята, я просто не могу поверить в то, что уже не способен воспринять ничего нового, ни одной новой теории, ни одной новой науки. Просто ужас!
        Леонид Самозванцев, кругленький маленький физик с уникальной манерой говорить быстро, проглатывая окончания и целые слова, вовсе не походил на сорокапятилетнего мужчину. При всяком удобном случае ему об этом напоминали.
        - Тебе, Ляля, жутко повезло. Ты был болезненным ребенком с затяжным инфантилизмом. Ты еще можешь не только выдумать новую теорию пространства-времени, но даже выучить старую.
        Все засмеялись, вспомнив, что Ляля, то бишь Леня, сдавал “относительность” четыре раза.
        Самозванцев быстро отхлебнул из своей рюмки и улыбнулся.
        - Не беспокойтесь, никаких новых теорий не будет.
        - Это почему же? - спросил Мигай.
        - Не то время и не то воспитание.
        - Что-то не понятно.
        - Я не совсем правильно выразился, - начал пояснять Ляля. - Конечно, новые теории будут, но, так сказать, в плане уточнения старых теорий. Вроде как вычисление еще одного десятичного знака числа “пи” или прибавление к сумме еще одного члена бесконечной прогрессии. А чтобы создать что-то совершенно новое - ни-ни…
        Самозванцев сделал значительное ударение на слове “совершенно”…
        Услышав, что у нас завязывается разговор, к нам начали подходить ребята с разных углов низенькой, но широкой комнаты.
        - Тогда определи, что ты называешь “совершенно новой теорией”.
        - Ну, например, электромагнитная теория света по отношению к эфирной теории.
        - Ха-ха! - как бы очнувшись от дремоты, громыхнул Георгий Сычев. Он поднял алюминиевый костыль - грустный сувенир войны - и, ткнув им Лялю в бок, обратился ко всем сразу: - Этот физико-гегель хочет сказать, что Максвелл не есть следующий член бесконечной прогрессии после Юнга. Ха-ха, батенька! Давай новый пример, а то я усну.
        - Ладно. Возьмем Фарадея. Он открыл электромагнитную индукцию…
        - Ну и что?
        - А то, что это открытие было революционным, оно сразу объединило электричество и магнетизм, на нем возникла электротехника.
        - Ну и что? - продолжал настаивать Сычев. Как большинство безногих, он был склонен к полноте. Сейчас он был просто толстым, с рыхлым, сильно состарившимся лицом.
        - А то, что Фарадей не имел никакого понятия о твоем Юнге и его упругом эфире. И ни о каком Максвелле. Это Максвелл толкал Фарадея в свои уравнения.
        Сычев закинул голову и неестественно захохотал.
        - Перестань, Жорка, - прикрикнул на него Мигай. - Что-то в Лялиных словах есть. Говори дальше, Ляля, не обращай на него внимания.
        - Я уверен, если бы Фарадей был умным, ну, хотя бы таким как мы…
        Ребята вокруг весело загалдели.
        - Не смейтесь. Если бы он был таким умным, он бы не сделал ни одного открытия…
        Все мгновенно утихли и уставились на Самозванцева. Его глаза растерянно перебегали с одного на другого.
        - У нас в институте работает целая группа толковых парней и девчат. Они никогда не лезут в журналы, для того чтобы найти там намек на решение задачи. Они просто пробуют. Делают и так и сяк, как попало. Вроде Фарадея.
        - Вот видишь! У них что?нибудь получается?
        - Представьте себе, да. И, нужно сказать, самые оригинальные решения получаются именно у них…
        Наш членкор не выдержал.
        - Сейчас вы начнете доказывать, что научной работой лучше всего заниматься, ничего не зная. У физиков всегда есть склонность поиграть в парадоксы. Но сейчас не тот возраст…
        - Надоел ты со своим возрастом. Пусть говорит Ляля. Значит, Фарадей, говоришь, работал “методом тыка”?
        - Конечно. Он был просто любознательным парнем. А что будет, если по магниту стукнуть молотком? А что будет, если магнит нагреть докрасна? А будут ли светиться у кошки глаза, если ее подержать голодной? И так далее. Самые нелепые “а что будет, если…”. И вот, задавая себе кучу вопросов, он отвечал на них при помощи эксперимента. Поэтому он и наоткрывал тьму всяких явлений и эффектов, которые дальше оформили новые теории. А вот нам, умным, кажется, что больше не существует никаких “а что будет, если…”. У нас теория на первом плане…
        - Н-да, - неопределенно промычал членкор и отошел в сторону. За ним пошло еще несколько человек.
        - Есть очень простой способ обнаружить Фарадея, - вмешался в разговор Николай Завойский, наш выдающийся теоретик, тоже доктор и тоже членкор. Мы всегда его недолюбливали за его чересчур аристократические манеры.
        - Ну?ка выкладывай твой способ выявить Фарадея.
        - Нужно объявить всесоюзный конкурс на наибольшее и наилучшее количество “а что будет, если…”. Участники конкурса сами себе задают вопросы и сами отвечают. Конечно, при помощи эксперимента.
        - Недурно. В твоем предложении есть изюминка. Но вся беда в том, что на многие “а что будет, если…” можно ответить и не ставя эксперименты.
        - Так вот, “фарадеевским” вопросом будет тот, на который современная теория ответа дать не может.
        Эта идея всем понравилась. Физики оживились и начали “играть в Фарадея”. “А что будет, если…” послышалось с разных концов зала, а после народ собрался вместе, и игра приняла бурный и веселый характер. Сами задавали самые дикие вопросы и сами же на них отвечали.
        - А что будет, если кашалоту надеть очки?
        - А что будет, если в коровьем молоке сварить метеор?
        - А что будет, если сквозь человека пропустить импульс тока в миллион ампер за миллионную долю секунды?
        - А что будет, если…
        Вопросы сыпались непрерывно. Отвечали на них все сразу. Пошли вычисления, уравнения, ссылки на источники, в общем, был привлечен весь арсенал физических знаний, и вскоре выяснилось, что задать “фарадеевский” вопрос очень трудно, но можно. И, черт возьми, таким вопросом почти всегда оказывался тот, над решением которого как раз и билась современная физика. Ляля Самозванцев, заваривший эту кутерьму, разочарованно вздохнул:
        - А я - то думал, что мы войдем в ходатайство в президиум академии о создании НИИ фарадеевских исследований.
        - Ребята, а вы помните Алешку Монина? Ведь мы его на курсе так и называли - Фарадей!
        Мы стихли. Все взоры обратились на Шуру Корневу - главного организатора нынешнего “капустника”. Рыжая, веснушчатая, она никогда не пыталась казаться красивой.
        - Шуренок, почему среди нас нет Алика?
        - Ребята, сегодня он не может.
        - Почему?
        - У него ночное дежурство в клинике… Кроме того, он сказал…
        - Что?
        - Он сказал, что ему неловко посещать наши вечера. Там, говорит, собираются академики, в крайнем случае, кандидаты, а я… В общем, понимаете…..
        В общем, мы понимали. Мы считали, что Монину крупно не повезло и виноват он в этом сам. Достаточно было посмотреть, как он выполнял лабораторные работы по физике, чтобы убедиться, что ничего путного из него не получится. Вместо того чтобы, как положено, снять частотную характеристику генератора, он усаживался у осциллографа и часами любовался дикими фигурами, которые выписывал электронный луч. “Алик, заэкранируй провода, иначе ничего не выйдет…” - “Это и дурак знает, что если заэкранировать провода, то все получится. А вот что будет, если они не заэкранированы?” - “Чудак, обыкновенные наводки. Сетевой ток, рентгеновская установка в соседней лаборатории…”
        Алик таинственно улыбался и экранировал провода. Фигуры на экране изменялись, но оставались такими же дикими. “Ты плохо заэкранировал. Закрой крышку прибора”. Он закрывал, но положение нисколько не улучшалось. “Заземли корпус”. Он заземлял, и картина становилась еще хуже. Ни у кого другого не получалось так, как у Алика. Вместо того чтобы найти характеристику генератора, он исписывал толстенную клеенчатую тетрадь. Его отчет о проделанной работе читался как фантастическая повесть о странном поведении генератора, когда он заэкранирован, когда не заэкранирован, когда усилительную лампу обдувает воздух от вентилятора и когда на ней лежит мокрая тряпка. В конце концов, все окончательно запутывалось, и ему ставили очередной “незачет”.
        У нас в общежитии на Стромынке всегда была проблема умыться побыстрее. Студенты любили поспать и в семь утра мчались к умывальникам все сразу. Там начиналась жуткая толчея. Однажды Монин стал организатором коллективного опоздания на лекции. Стояла большая очередь к умывальнику, а он склонился над раковиной и что-то колдовал.
        “Фарадей, ты что, уснул?”
        “Нет. Вот посмотри…”
        Раковина засорилась, в ней почти до краев стояла мутная вода. Алик бросил на воду щепотку зубного порошка, и комочки быстро разбежались по сторонам.
        “Подумаешь! Поверхностное натяжение… Отойди…”
        Алик и не думал отходить.
        “А вот смотри теперь…”
        Он снова бросил в воду щепотку порошка, но на этот раз частички бросились навстречу друг другу и собрались кучкой. Мы остолбенели.
        “А ну сделай еще…”
        Он повторил опыт. Оказывается, если сбрасывать порошок с одной высоты, то он разбегался, если с другой - собирался в кучу.
        Физики от первого до пятого курсов позатыкали в раковинах трубы и стали сыпать на воду зубной порошок. Будущий членкор Федя Егорьев экспериментировал с табаком, вытряхнутым из папиросной гильзы. Элегантный теоретик Завойский принес три сорта пудры. Притащили толченый сахар, соль, серу от спичек, порошки от головной боли и еще черт знает что. В туалете водворилась напряженная исследовательская атмосфера. Порошки вели себя самым чудовищным образом. На поверхности воды они собирались в комки, разбегались по краям раковины, тонули, после вновь всплывали, кружились на месте, образовывали туманности и планетные системы, бегали по прямой линии и даже подпрыгивали. И все это зависело от высоты, с которой их сбрасывали, от того, как их сбрасывали, от уровня воды в раковине, есть ли в воде мыло или нет, и бросали ли раньше в воду другие порошки. Все, что знали физики о поверхностном натяжении еще со второго курса, рухнуло, как карточный домик, здесь, в туалетной комнате, и виновным в этом был Алешка Монин.
        - Жаль, что его здесь нет. Любопытный парень, - вздохнул Федя Егорьев. - Настоящий Фарадей. Только неудавшийся.
        - Наверное, задавал себе не те вопросы…
        - Товарищи, а что будет, если… я не приду вовремя домой?
        Был час ночи. Мы расхохотались. Это сказал Абрам Чайтер, атомщик-любитель, как мы его называли за страсть публиковать популярные статьи по атомной физике. Специальность у него была совсем другая. Всем было известно, что у Абрама страшно ревнивая и взбалмошная жена.
        Мы стали одеваться и расходиться.
        На улице моросил дождик, движение стихло. Прощаясь, ребята торопились к стоянкам такси. У входа в клуб задержались четверо: Федя Егорьев, Вовка Мигай, Ляля Самозванцев и я. Несколько минут мы молча курили.
        - Здесь в наше время ходил трамвай, - сказал Федя. - Однажды я застал Алика на этом самом месте с поднятой вверх головой. Знаете, что он наблюдал, наверное, часа два?
        Мы не знали.
        - Цвет искры между трамвайной дугой и проволокой. Он мне сказал, что стоит здесь уже целую неделю и что есть связь между цветом искры и погодой. Совсем недавно я прочитал об этом, как об открытии…
        - А не навестить ли нам его сейчас? - предложил я. - Неудобно как?то… Мы собираемся, а он на отшибе…
        - Идея. Пошли, - откликнулся Федя.
        Мы всегда очень любили Федю за его решительность. И сейчас, много лет спустя, он остался таким же. Высокий, тощий, он быстро зашагал по проспекту Маркса в сторону улицы Горького. У гостиницы “Националь” мы остановились. Членкор сказал:
        - Пойду куплю в ресторане бутылку вина.
        Федя знал ход в буфет через кухню. Он скрылся в темной подворотне, и через несколько минут мы услышали, как кто?то, наверное дворник или повар, кричал ему вслед:
        - Пьяницы несчастные! Мало вам дня! Лезете через запрещенное помещение!
        Но задача была выполнена.
        Вскоре такси мчало нас в другой конец города, где работал Алик Монин.
        Больница помещалась в большом парке. Мы расстались с такси у ворот и пошли по мокрой асфальтовой дорожке между высокими кустарниками и деревьями. Моросил весенний дождик, и молодые листья, как светляки, трепетали в лучах электрических фонарей. Мигай громко и вдохновенно рассказывал, как ему удалось наблюдать в пузырьковой камере треки К-мезонов и процесс рождения резонансных частиц. Самозванцев хвастался своим квантовым генератором, для которого все необходимое можно купить в любой аптеке, а Федя назвал их “чижиками”, потому что их штучки не шли ни в какое сравнение с его универсальной цифровой машиной, которая вчера обучала его игре в шахматы. На мгновение мы остановились. Дорожку переходили два санитара с носилками, закрытыми простыней…
        - Этому до форточки наши генераторы и резонансные частицы, - вздрогнул Мигай. - Там, наверное, морг…
        Мы посмотрели на невысокое здание с колоннами. На сером фронтоне четко выступал барельеф, изображавший борьбу римских воинов с галлами.
        До здания нейрохирургического отделения мы дошли молча.
        Алик Монин встретил нас растерянно и смущенно. На нем был незастегнутый белый халат, в руках он вертел вечную ручку, которая мешала ему пожать наши руки.
        - Слушай, ты совсем доктор, я имею в виду - лекарь! - рявкнул Мигай.
        Уточнение было совсем некстати. На языке двух наук - медицины и физики - титул “доктор” звучит очень двусмысленно. Алик совсем стушевался. Мы пошли за ним по затемненному коридору.
        Он только шептал:
        - Теперь сюда, мальчики. Сюда. Наверх. Направо…
        - Громко говорить не полагается, - назидательно сказал Федя, обращаясь к басистому Мигаю.
        В небольшом кабинете, освещенном только настольной лампой, мы расселись вокруг письменного стола. Федя вытащил из карманов две бутылки цинандали и торжественно поставил перед смущенным Мониным.
        - Ух вы, черти полосатые! - вполголоса воскликнул он. - С “капустника”?
        - Точно. Болтали о Фарадее, вспомнили тебя. Ты чего прячешься?
        - Да нет, что вы… Я сейчас…
        Алик скрылся в коридоре, и мы принялись рассматривать кабинет дежурного врача. Ничего особенного. Шкафы вдоль стен, забитые бумагами, наверное, историями болезней, сбоку какой-то прибор, у раковины столик со склянками. И письменный стол.
        Федя взял со стола книжку и шепотом прочитал:
        - “Электросон”. Физика заползает и сюда.
        - Не хотел бы я заниматься физикой здесь… - невнятно пробормотал Самозванцев. - Физика и морг по соседству. Как-то не вяжется..
        - Может быть, физика когда?нибудь посодействует закрытию этой нерентабельной организации.
        Алик вошел бесшумно, неся целую охапку химических мензурок самых различных размеров.
        - Случай, когда размер сосуда не имеет значения, - сказал членкор. - Все с делениями.
        Разлили.
        - За двадцать пять лет…
        - За двадцать пять лет…
        Потом выпили за здоровье друг друга. Теперь этот тост стал почти необходимым.
        - Рассказывай, что ты здесь делаешь.
        Алик пожал плечами:
        - Всякую всячину. Вожусь с больными…
        - Ты и впрямь научился лечить?
        - Что вы! Конечно, нет. Я на диагностике…
        - Это?..
        - Это значит - помогаю нейрохирургам.
        - У вас оперируют мозг?
        - Бывает и такое. Но чаще всего операции, связанные с травмами нервных путей.
        - Интересно?
        - Бывает интересно…
        - А исследованиями можно заниматься?
        - У нас что ни больной, то исследование.
        - Страсть люблю рассказы об интересных больных. Расскажи что?нибудь, Алик. Какой?нибудь экстравагантный случай.
        Мигай выпил еще и придвинул свой стул поближе к письменному столу.
        Алик нервным движением руки поправил очки в тонкой металлической оправе.
        - Меня больше всего интересуют случаи потери памяти в связи с различными заболеваниями…
        - Как это - потеря памяти?
        - У одних - полная потеря, у других - частичная.
        - Недавно я прочитал работу Маккалоха “Робот без памяти”, - сказал Федя.
        - Я тоже читал эту работу. Чепуха. То, что получил Маккалох на основе математической логики, совершенно неприменимо к людям, потерявшим память. Их поведение куда сложнее…
        - Я всегда задумывался над тем, где она помещается, эта память, - сказал Федя.
        Алик оживился.
        - Вот именно, где? Можно с большой достоверностью сказать, что в мозгу нет специального центра памяти.
        - Может быть, в каких?нибудь молекулах…
        - Вряд ли, - заметил Алик. - Память слишком устойчива, чтобы быть записанной на молекулярном уровне. В результате непрерывного обмена веществ молекулы вовремя обновляются…
        Мы задумались. Когда говоришь с Мониным, вещи, которые кажутся простыми, вдруг начинают выглядеть чудовищно сложными и запутанными.
        - Что это за машина? - спросил Мигай, приподняв чехол над небольшим столом.
        - Это старая модель электроэнцефалографа.
        - А, ну да, волны головного мозга?
        - Да. Восьмиканальная машина. Сейчас есть гораздо лучше.
        Алик открыл ящик стола и вытащил кипу бумаг.
        - Вот электроэнцефалограммы людей, потерявших память…
        Мы посмотрели на графики кривых, имевших почти строго синусоидальную форму.
        - А вот биотоки мозга нормальных людей.
        - Здорово! Значит, можно при помощи этой шарманки сразу определить, есть у человека память или нет…
        - Совершенно безошибочно. Правда…
        - Что?
        - Откровенно говоря, я не считаю термин “биотоки мозга” законным.
        - Почему?
        - Ведь мы снимаем электропотенциалы не с мозга. Он заэкранирован черепной коробкой, затем слоем ткани, богатой кровеносными сосудами, кожей…
        - Но частоты-то малые…
        - Все равно. Я сделал расчет. Если учесть проводимость экранировки, то нужно допустить, что в мозгу гуляют чудовищные электропотенциалы. На животных это не подтвердилось…
        Мы выпили еще.
        - Тогда что же это такое?
        - Это биотоки тканей, к которым мы прикладываем электроды.
        - Гм… Но ведь доказано, что эти кривые имеют связь с работой мозга. Например, вот эта память…
        - Ну и что же?.. Разве мозг работает сам по себе?
        - Ты хочешь сказать, что память…
        Алик улыбнулся и встал.
        - Хотите, я сниму биотоки с ваших голов?
        Федор Егорьев почесал затылок и обвел нас глазами.
        - Рискнем, ребята?
        Мы рискнули, но почему-то почувствовали себя очень неловко. Как будто оказались на приеме у врача, от которого ничего не скроешь.
        Первым сел в кресло Мигай. Алик приладил у него на голове восемь электродов и включил электроэнцефалограф. Медленно поползла бумажная лента. Перья оставались неподвижными…
        - Никакой работы головного мозга, - прокомментировал Самозванцев.
        - Прибор еще не разогрелся.
        Вдруг мы вздрогнули. Тишину резко прорезало громкое скрипение острого металла о бумагу. Мы уставились на ленту. По ней, как сумасшедшие, с огромным размахом царапали восемь перьев, оставляя после себя причудливую линию.
        - “Когито эрго сум”, - облегченно вздохнув, продекламировал Мигай. - Теперь проверь мозги у членкора. Это очень важно для ученого совета нашего института. Он там председатель.
        Мы выразили удивление, когда обнаружили, что у членкора биотоки точно такие же, как у Мигая, у Самозванцева и у меня. Если разница и была, мы могли ее не заметить. Мы вопросительно уставились на Алика. Он таинственно улыбнулся.
        - Ребята, электроэнцефалограммы одинаковые потому, что вы, так сказать, на одном уровне опьянения. У пьяных всегда так… Как у шизофреников или эпилептиков перед приступом…
        Нам стало неловко, и мы выпили еще. Монин остановил ленту и, покопавшись в бумагах, показал нам еще несколько электроэнцефалограмм.
        - Вот запись биотоков мозга спящего человека. А вот - типичная кривая бодрствования. На альфа-ритм накладывается тета и гамма…
        - Любопытно, - задумчиво произнес Федя. - Так где же, по-твоему, находится память человека?
        Алик начал нервно заталкивать бумаги в стол. Потом он сел и по очереди посмотрел на каждого из нас.
        - Не темни, Фарадей. Мы чувствуем, что ты что-то знаешь. Где память, говори…
        Мигай приподнялся и шутливо взял Алика за борта халата. Он у него был расстегнут, под ним виднелся старенький потертый пиджак.
        - Ну, если вы так настаиваете…
        - Хорошенькое дело, настаиваем! Мы просто требуем. Должны же мы знать, куда мы складываем нашу драгоценную эрудицию, за которую государство так щедро платит!
        Мигай никогда не был тактичным человеком. Его мышление было идиотски логичным и отвратительно прямолинейным. Когда он так сказал, мне показалось, что в глазах у Монина блеснула злая искорка. Он плотно сжал губы, встал из?за стола и подошел к одному из шкафов. Он вернулся, держа в руках человеческий череп, обыкновенный череп, который можно увидеть в биологическом кабинете в любой школе. Ни слова не говоря, он поставил его на стол рядом с электроэнцефалографом и начал прилаживать на нем электроды. Мы окаменели от изумления.
        Когда электроды оказались на месте, Алик пристально посмотрел на нас из темноты, затем повернул тумблер.
        Восемь перьев, все одновременно, пронзительно взвизгнули и заплясали на бумаге. Как загипнотизированные, мы смотрели в насмешливые пустые глазницы. А прибор продолжал торопливо и взволнованно выписывать лихорадочную кривую биотоков бодрствующего человека.
        - Вот так… - назидательно сказал Монин. Мы встали и поспешно стали с ним прощаться, боясь еще раз взглянуть на столик рядом с электроэнцефалографом.
        В темноте мы сбились с пути, долго шли по высокой мокрой траве, обходя низкие темные здания, шагали вдоль металлической решетки, за которой простиралась тускло освещенная сырая улица. Ветки шиповника цеплялись за плащи и противно царапали по поверхности. Когда, наконец, мы вышли из ворот и остановились, чтобы передохнуть, наш членкор Федя Егорьев сказал:
        - Наводки. Конечно, наводки от сетевого тока…
        С этой удобной, успокоительной мыслью мы разъехались по домам…
        МИР, В КОТОРОМ Я ИСЧЕЗ
        Меня купили мертвым и вывезли к Удроппу из морга. В этом нет ничего удивительного, как нет ничего странного и в том, как я попал в морг. Просто перерезал себе вены в ванной комнате гостиницы “Новый свет”. Если бы не долги за номер, меня не нашли бы так скоро, вернее, нашли бы слишком поздно.
        Но долги были, и частично из?за них я сделал неудачную попытку отправиться в лучший мир. Мне очень хотелось встретиться там с моими недальновидными родителями и сказать им, что я думаю про них и вообще про всех тех, кто плодит детей для нашего цивилизованного государства.
        Как мне сейчас известно, Удропп купил меня за 18 долларов 09 центов, причем 3 доллара 09 центов у него взяли за одеяло, в которое он меня упаковал.
        Так что круглая мне цена 15 долларов.
        Представляете, с какой скоростью Удропп прокатил меня от морга до своего коттеджа в Грин-Вэли! Если бы не эта скорость, плакали бы его денежки. Вместо меня ему досталось бы несвежее одеяло плюс расходы на мои похороны!
        Меня оживили по всем правилам: влили три литра крови, впрыснули адреналин, куда-то накачали глюкозу с рыбьим жиром, обложили грелками и опутали электрическими проводами. Затем Удропп выключил электрический ток, и я начал дышать без посторонней помощи, а сердце забилось как ни в чем не бывало. Я открыл глаза и увидел Удроппа и рядом с ним девушку.
        - Как самочувствие? - спросил Удропп, тип в белом халате, с физиономией человека, занимающегося ради собственного удовольствия убоем крупного рогатого скота.
        - Спасибо, сэр. Хорошо, сэр. Кто вы такой, сэр? - Я не сэр, а Удропп, Гарри Удропп, доктор медицины и социологии, почетный член Института радиоэлектроники, - прорычал Гарри. - Есть хотите?
        Я кивнул головой.
        - Принесите ему тарелку супа.
        Девушка вспорхнула со стула и скрылась. Гарри Удропп бесцеремонно задрал кверху мою рубаху и при помощи шприца влил в меня какое-то химическое вещество.
        - Теперь вы совсем живой, - сказал он.
        - Да, сэр.
        - Гарри Удропп.
        - Да, сэр Гарри Удропп.
        - Я надеюсь, у вас не очень развиты интеллектуальные способности?
        - Надеюсь, нет.
        - Где вы учились?
        - Почти нигде. Кончил что-то вроде университета Но это так, между прочим.
        Про себя я решил, что Гарри меньше всего нуждается в людях с высшим образованием.
        - Гм. Чему вы там учились?
        Я решил, что в моих интересах ничему там не учиться.
        - Играть в гольф, танцевать, ловить рыбу, ухаживать за девушками.
        - Это хорошо. Только не вздумайте ваши знания применять к Сюзанне.
        - А кто это?
        - Девушка, которая пошла за вашим ужином.
        - Уже ночь?
        - Нет, уже позавчерашний день. И вообще какого черта вы задаете вопросы!
        Я решил, что бывшему мертвецу неприлично задавать много вопросов Гарри Удроппу, доктору и так далее, почетному члену Института радиоэлектроники.
        Сюзанна сказала:
        - Вы будете участвовать в испытании модели “Эльдорадо”. Кстати, как ваше имя?
        - Гарри.
        - Плохо. Босс не любит, когда, кроме него, есть еще какой?нибудь Гарри. Вы не ошиблись? После смерти это бывает.
        - А что такое “Эльдорадо”? - спросил я.
        - Это мир счастья и процветания, достатка и социального равновесия, мир без коммунистов и безработных.
        - У вас это здорово получается! Как у дикторши из “Нейшнл видео”.
        - В “Эльдорадо” вам отводится важная роль. - Вот как. Какая же?
        - Вы будете рабочим классом.
        - Кем, кем?
        - Не кем, а чем. Пролетариатом.
        Я подумал и спросил:
        - Вы уверены, что я воскрес?
        - Вполне.
        - А какую роль в “Эльдорадо” отводят вам?
        - Я буду обществом предпринимателей.
        Сюзанна вышла, и вошел Гарри Удропп.
        - С сегодняшнего дня мы вас кормить не будем. Вам придется поголодать!
        - Чудесно! Вы исследуете процесс умирания от голода? - спросил я.
        - Старо.
        - И все же, как я буду питаться?
        - Вам нужно будет поступить на работу.
        - Вы еще не выбросили одеяло, в котором меня можно увезти обратно?
        - В моем высокоорганизованном обществе найти работу не будет проблемой.
        - Мне придется долго ходить и искать. Я не выдержу.
        - Вам никуда не придется ходить.
        - А как же?
        - Вам нужно будет нажимать только кнопки. Когда вас примут на работу, появится зарплата, а появится зарплата, появится еда.
        - Ведите скорее меня к этой кнопке!
        - У вас еще не подготовлен психологический фактор. Вы не сможете нажимать кнопку с должным энтузиазмом.
        - Я буду ее нажимать с любым энтузиазмом!
        - Для чистоты опыта нужно поголодать еще пару часиков.
        - Я буду жаловаться!
        - Вы не будете жаловаться, потому что вас нет.
        - Как так?
        - Вы же умерли.
        “Эльдорадо” - это три огромные машины в разных углах обширного зала. Они соединены между собой проводами и кабелями. Одна машина отделена стеклянной перегородкой. Гарри Удропп сел за пульт в центре зала и сказал:
        - Шизофреники, профессора и сенаторы пытаются усовершенствовать наше общество при помощи комиссий и подкомиссий, докладов добровольных комитетов и фондов, экономических конференций и министерства социальных проблем. Все это чепуха. Достаточно четырехсот двух триодов, тысячи пятисот семидесяти шести сопротивлений и двух тысяч четырехсот девяноста одной емкости, и вся задача решается. Вот схема организации нашего общества на сегодняшний день.
        Гарри Удропп развернул передо мной и Сюзанной синьку с радиосхемой.
        - Справа - блок “производства”, слева - блок “потребления”. Между ними положительная и отрицательная обратная связь. Заменяя радиолампы и прочие детали “общества”, можно добиться того, что система не будет попадать ни в режим сверхрегенерации, ни в режим затухающих колебаний. Когда я этого добьюсь, проблема будет раз и навсегда решена!
        Объясняя свой гениальный замысел, Гарри Удропп размахивал руками и вертел головой - такая у него, видно, была привычка.
        - Но я предусмотрел нечто большее, - продолжал он. - Я ввел в схему человеческий элемент, который нерационально и слишком дорого заменять эквивалентным электронным роботом с ограниченной памятью. Эту функцию будете выполнять вы. - Гарри показал пальцем на меня - И вы, - сказал он, обращаясь к Сюзанне. Затем он заложил, наконец, руки за спину и четыре раза обошел вокруг пульта.
        - Здесь, - он грохнул кулаком по крышке пульта, - мозг нашего “общества”, его “правительство”. Наверху неоновая лампа выполняет функции президента, то есть стабилизирует напряжение. Вот и все.
        Мы с умилением посмотрели на президента, который светился розовым огоньком.
        - А теперь за работу! Вы марш в “производство”, вы - в “потребление”.
        “Оригинальный случай увлечения электронным моделированием, - подумал я. - В университете профессора нам говорили, что при помощи радиоэлектроники можно построить модели чего угодно^1^ черепах, станков, межпланетных кораблей и даже модель человека. Гарри Удропп построил электронную модель нашего государства. И не только построил, но решил его усовершенствовать, предложить “гармоническую” структуру нашего общества. Интересно, что у него из этого получится?”
        Я подошел к машине справа, Сюзанна скрылась за стеклянной перегородкой в блоке “потребления”.
        - Что я должен делать? - спросил я.
        - То, что и в жизни. Работать.
        - Это здорово! Я голоден, как гиена!
        - Прежде всего в сфере производства нужно получить работу.
        - Как?
        - Нажимай белую кнопку справа.
        - А что будет делать она? - я кивнул в сторону Сюзанны.
        - То, что делают предприниматели.
        Я застыл перед огромным металлическим шкафом. На передней стенке блестели шкалы приборов, в разных местах выступали разноцветные кнопки, рубильники и рычаги. Здесь с помощью электрической энергии создавались “модели” материальных ценностей, и эти ценности циркулировали по проводам между “сферой производства” и “сферой потребления”.
        Я нажал белую кнопку.
        - Ваша специальность? - рявкнула машина.
        “Ого, совсем как в жизни! Машина даже интересуется моей специальностью!”
        - Художник…
        - Не требуется.
        Я в недоумении посмотрел на Удроппа.
        - Мне тоже нажать белую кнопку? - спросила Сюзанна.
        - Конечно.
        - И что будет?
        - Получите “прибавочную стоимость”, запасенную в схеме.
        У Сюзанны щелкнуло реле. Я опять нажал белую кнопку.
        - Ваша специальность?
        - Зубной врач.
        - Не требуется.
        В это время Сюзанна нажала свою кнопку, и автомат выдал ей пакет.
        - Специальность? - тупо спросила меня машина.
        - Механик.
        - Зайдите через месяц.
        Электронное “производство” работало отлично. Сколько раз до того, как я попал к Удроппу, я ходил в поисках работы и слышал такие же вопросы и такие же ответы.
        - Так дело не пойдет, босс, - обратился я к Удроппу.
        - Отвернитесь, я надену новое платье! - крикнула Сюзанна.
        - Босс, я не могу ждать месяц!
        - Попробуйте еще. Я уменьшил отрицательное смещение на сетку генераторной лампы “спроса на рабочую силу”.
        Сюзанна нажала кнопку, но автомат ей ничего не выдал.
        - В чем дело? - запротестовала она.
        - Когда он, - Гарри кивнул на меня, - создаст “прибавочную стоимость”, ваш автомат снова включится. Сейчас наступила фаза “накопления капитала”.
        - Устраивайтесь поживее на работу!
        Я нажал белую кнопку.
        - Специальность?
        - Грузчик.
        - Берем!
        Из машины прямо мне в живот вылез рычаг.
        - Работайте! - крикнул Гарри из?за пульта.
        - Как?
        - Ворочайте рычагом вверх и вниз.
        Я нажал белую кнопку.
        - И сколько времени я должен это делать? - До получения зарплаты.
        - Как это?
        - В ящик под вашим носом вывалятся жетоны. На них вы сможете есть, пить и развлекаться.
        Я ворочал рычагом, пока рука не заныла. На секунду я остановился.
        - Что вы делаете? - заорал Гарри.
        - Хочу отдохнуть.
        - Вас уволят!
        Я схватился за рычаг и стал лихорадочно нагонять упущенное. Мысленно я представил себе электронный блок, который мог меня “уволить”.
        Наверное, двигая рычагом, я создавал электрические заряды, которые при помощи реле удерживали его в рабочем состоянии. Стоило мне прекратить работу, как срабатывал механизм, который убирал рычаг внутрь шкафа.
        - Ага! Мой автомат заработал! - сказала Сюзанна. - Босс, когда же зарплата?
        Удропп возился с президентом. Не глядя на меня, он проворчал:
        - Я слежу за приборами. Прибыль должна быть максимальной.
        - Когда я получу свои жетоны? - повторил я.
        - Когда анодное напряжение, которое вы создаете на конденсаторе, отопрет тиратрон.
        - Есть хочется…
        - Плохо работаете. Каждый взмах всего полтора вольта. Быстрее качайте.
        Сюзанна снова включила свой автомат. Ей досталось второе платье.
        - Я не хочу больше платьев, - сказала она.
        - А что?
        - А то, что вы обещали. Нейлоновую шубу.
        - Сейчас я прибавлю еще отрицательное смещение на сетку и сниму часть напряжения с его конденсатора на ваш автомат.
        Так я и знал! В схеме Удроппа роль капитала выполняет электроэнергия.
        Она-то и перекачивается из моей “сферы производства” в “сферу потребления”, в карманы “общества предпринимателей”. Моделями карманов были конденсаторы и аккумуляторы.
        - Ну, это слишком! Какого черта все только для нее!
        Автомат щелкнул. В ящике перед моим потным носом затарахтели жетоны.
        - Берите свою “зарплату”.
        Я достал пять медных жетонов.
        - Что я должен с ними делать?
        - Идите в “сферу потребления” и пользуйтесь автоматом.
        Я забежал за перегородку.
        - Пролетариат! - весело воскликнула Сюзанна. - Вам вон в тот автомат, рядом.
        Я получил миску супа, холодную котлету и кружку пива. И то слава богу!
        Мой первый рабочий день кончился. Сюзанна с ворохом тряпок пошла спать.
        Что-то будет завтра!
        Когда утром я прошел в “сферу производства”, моего рычага не было. Сюзанна сидела в кресле рядом с “президентом” и пила пиво. - В чем дело? - удивился я.
        - Вас уволили, - сказала она и кивнула на стенные часы. Они показывали пять минут девятого.
        - За что меня уволили?
        - За опоздание. Попытайтесь снова получить работу.
        - Откуда у вас пиво?
        - Это за ваши жетоны. Они теперь мои.
        Никогда не видел подобной наглости!
        - Специальность? - спросила машина.
        - Грузчик, - не думая, ответил я.
        - Плохая рекомендация, - сказала машина и умолкла. Машина, оказывается, обладает памятью! Она взяла на заметку факт моего увольнения за опоздание на работу. Опять все как в жизни. Может быть, в этих электронных моделях экономических и социальных структур и есть какой-то разумный смысл? И все же я не мог согласиться с тем, что такое чрезвычайно сложное явление, как жизнь многих миллионов живых людей в обществе, можно достаточно точно изобразить при помощи радиоламп, транзисторов, сопротивлений и реле…
        Я стал думать, что мне делать. Мой взгляд упал на электронный мозг.
        Если в нем сосредоточено все управление электронной моделью, почему бы не попытаться “усовершенствовать” ее по-своему?
        - Вы не ябеда? - спросил я Сюзанну.
        - А что?
        - Я хочу попытаться усовершенствовать “общество”.
        - Пожалуйста.
        Я подошел к пульту управления и наобум повернул первую попавшуюся ручку.
        После еще и еще. Их здесь было около сотни. Машины дико взревели. До этого едва теплившийся “президент” стал пылать, как стеариновая свечка. В надежде, что мой рычаг все?таки вылезет, я вытащил “президента” из гнезда и спрятал в карман. В этот момент вошел Удропп.
        - Ага, бунт! Это хорошо! Покушение на правительство! Чудесно! А где стабилизатор напряжения? Ликвидация верховной власти? Прекрасно! Верните “президента”.
        Я возвратил неоновую лампу.
        - Мы предусмотрим и этот человеческий элемент. Я заэкранирую правительство сеткой и подведу к ней высокое напряжение. Две тысячи вольт хватит. “Президента” мы спрячем в колпак и подведем к нему пять тысяч вольт. Вот так. Таким образом, государство будет гарантировано от внутренних беспорядков.
        Я стоял уничтоженный. Гарри Удропп подводил к электронному мозгу высокое напряжение.
        - Дайте хоть какую?нибудь работу, - взмолился я.
        - А ну?ка попробуйте сейчас, пока я не установил все потенциометры в прежнее положение.
        Я нажал кнопку спроса рабочей силы. Репродуктор ни с того ни с сего запел голосом Джонса Паркерса “Как счастливо ты умирала в объятьях моих голубых…”. Из машины вылез не один, а сразу три рычага, и они сами, без посторонней помощи, стали качаться вверх и вниз. Жетоны посыпались в коробку, как из рога изобилия!
        - Босс, вот удача! Кажется, “Эльдорадо” получилось! - воскликнул я, выгребая медные кругляшки из коробки.
        - Черта с два, - прохрипел Гарри. - В сфере потребления ничего нет. Пусто.
        Я помчался за перегородку к автомату и сунул жетон. Никакой реакции. Сунул второй. Молчание.
        Н-да. Производство просто сошло с ума. Электроника Гарри Удроппа, видно, работала только в строго определенном режиме. Модели производства и потребления балансировали на точке неустойчивого равновесия. Стоило машину вывести из этого режима, и она превращалась в нелепый клубок радиосхем, который делал что попало.
        Гарри установил потенциометры как нужно, и все рычаги, кроме одного, упрятались в машину. Джонс Паркере перешел на контральто, затем на колоратурное сопрано и умолк на ноте “ля” седьмой октавы. Я ухватился за оставшийся рычаг и стал его усердно качать, чтобы восстановить свою добрую репутацию.
        - Отдайте жетоны, - сказал Гарри.
        - Зачем?
        - Они достались вам даром. Так не полагается.
        - А почему ей все достается даром? - указал я на Сюзанну, которая уснула в кресле.
        - Не задавайте глупых вопросов и отдайте жетоны.
        Два жетона я все же припрятал!
        Весь рабочий день Сюзанна проспала, а я к вечеру заработал еще семь медяшек.
        Удропп обезопасил за это время “правительство” и несколько раз снимал напряжение с моего конденсатора. Вообще он возился со своей машиной очень усердно. Впоследствии Сюзанна мне сказала, что за проект “Эльдорадо” Гарри отхватил хороший куш. Теперь я был умнее и на еду истратил только два жетона. Это был почти голодный паек, но я понял, что нужно думать и о черном дне!
        Утром следующего дня я застал Сюзанну с заплаканными глазами.
        - Почему ревет общество предпринимателей? - съехидничал я. На работу я вышел рано. Позвякивавшие в кармане жетоны оказывали благотворное влияние на мое настроение.
        - Это свинство! - сказала Сюзанна.
        - Что?
        - Он все у меня отобрал. И платье, и белье, и шубу.
        - Кто?
        - Удропп.
        - Почему?
        - Чтобы все начать сначала. Он их снова упрятал в автомат.
        Я бросил рычаг и подошел к Сюзанне. Мне стало ее жалко.
        - Мне не очень нравится эта игра, - сказал я.
        - Ничего, Гарри добьется, что будет гармония.
        - Я не знаю, что это такое. Но только свинство отбирать то, что тебе дали.
        Вошел Удропп.
        - Что это за идиллия? Марш по местам! Я, кажется, слишком увеличил потенциал на тиратроне. Вы ничего не делаете, и вас не уволили.
        - Одну секундочку, босс!
        Я кинулся к рычагу, но поздно. Он исчез. Довольный Удропп захихикал.
        - Черт с тобой, на сегодня у меня есть жетоны.
        Сюзанна насупилась и больше не пользовалась своим автоматом. Я нехотя нажимал белую кнопку, перебирая разные специальности. Никто не нужен. Неужели наше общество насытилось и врачами, и педагогами, и техниками, и поварами? Я еще раз нажал белую кнопку.
        - Специальность?
        - Журналист.
        - Берем.
        Я остолбенел. Из машины вылез стол с пишущей машинкой. Ну и Гарри! Даже до этого додумался!
        - Пресса в нашем обществе доходное дело, - сказал Удропп. - Вы будете получать тем больше, чем с большей охотой Сюзанна будет читать ваши сочинения. Итак, начинайте.
        Удропп вышел.
        Я сел за машинку и задумался. Затем я начал:
        “Экстренное сообщение! Небывалая сенсация! В результате радиоактивных мутаций появились новые виды животных! Говорящие ослы! Собаки-математики! Обезьяны-гомеопаты! Поющие свиньи! Петухи, играющие в покер!”
        - Чушь какая?то, - сказала Сюзанна, вытаскивая из своего автомата лист бумаги. - Если так будет продолжаться, я не буду читать, и вы умрете с голоду.
        - Не нравится? - спросил я.
        - Нет.
        - Хорошо, я попробую другое.
        “Небывалая сенсация! 18 миллиардеров и 42 миллионера отказались от своих миллиардов и миллионов в пользу рабочих…”
        - Послушайте, Сэм, или как вас там! Я больше читать вашу белиберду не буду.
        - Еще одна попытка.
        - Не буду.
        - Ну, пожалуйста, Сюзанна.
        - Не хочу.
        - Ну, Сузи!
        - Не смейте меня так называть, слышите! Я напечатал:
        “Сузи, вы чудесная девушка. Я вас люблю”.
        Она ничего не сказала.
        “Я вас люблю. Вы это читаете?”
        - Да, - тихо ответила она. - Продолжайте.
        “Я вас полюбил с того момента, как воскрес. Все время, пока мы занимаемся этим идиотским проектом, я думаю, как нам удрать вдвоем. Вы и я. Хотите?”
        - Да, - тихо ответила она, вытаскивая лист бумаги из автомата.
        “И вот что я придумал. Как?никак, а у меня есть специальность. Мы уйдем от Удроппа и попытаемся найти настоящую работу, а не эту электронную чепуху. Вдвоем нам будет легче. Честное слово, после того, как я вас увидел, я пришел к выводу, что резать вены глупо”.
        - Я тоже так думаю, - шептала Сузи.
        Вошел Удропп. Он посмотрел на свои приборы и щелкнул пальцами.
        - Ага! Дело, кажется, идет! Напряжение стабилизировалось! Сдвигов фаз нет! Мы близки к гармонии между производством и потреблением.
        - Конечно, босс, - сказал я. - Должно же наше общество когда?нибудь зажить как следует.
        - Продолжайте в том же духе, а я все это нанесу на схему, - сказал он, выходя из зала.
        “Сегодня ночью давайте встретимся здесь. Мы выскочим в окно”.
        - Хорошо…
        До конца дня я сочинил около десятка идиотских сообщений и заработал кучу медяков. Сюзанна исправно отрывала листы бумаги, демонстрируя электронному истукану свою заинтересованность в моей продукции. Гармония была полная, и Гарри Удропп лихорадочно снимал схему “Эльдорадо”, чтобы продать ее за миллион долларов. Она этого стоила, потому что в ней был учтен человеческий элемент!
        На весь заработок я набрал бутербродов и спрятал их в карманах. Ночью, пробираясь к окну, я и Сюзанна остановились у “общества предпринимателей”.
        - Ты вчера ни разу не пользовалась своим автоматом.
        - Если бы я пользовалась, ты бы заработал меньше.
        - Хочешь, мы заберем платья и шубу?
        - А ну их к черту.
        - Я могу Удроппу оставить записку, что это сделал я. Все равно меня нет.
        - Не нужно. Так будет легче идти.
        Мы вылезли в окно, перемахнули через ограду и оказались на широкой асфальтовой дороге, ведущей в большой город. Над ним неистово пылало оранжевое небо. На мгновение Сюзанна прижалась ко мне.
        - Не бойся. Теперь мы вдвоем.
        Я ее обнял, и мы зашагали вперед. Только один раз я остановился у электрического фонаря и, посмотрев в доверчивые глаза девушки, спросил:
        - Сузи, а как ты попала к Удроппу?
        Она слабо улыбнулась, вытянула левую руку и, подняв рукав, показала мне запястье. На белой коже резко выступал продолговагый малиновый рубец.
        - Так и ты?..
        Она кивнула.
        И вот мы идем, два человека, которых нет в этом страшном мире…
        ПЯТОЕ СОСТОЯНИЕ
        Тонкая неподвижная струя воды протянулась от никелированного крана к самому дну белоснежной раковины. Струя застыла. Свет от настольной лампы серебрил одну ее сторону, и казалось, что это не хрупкая нитка воды, твердая стеклянная палочка. Только у самого дна раковины струя разбивалась на мелкие капельки, разлетавшиеся во все стороны с едва слышным шорохом. И еще было слышно, как в углу кабинета торопливо цокали оставленные кем-то на столе ручные часы…
        Жизнь - поточное явление. Передо мной застыла струя воды. Кажется, она неподвижна и мертва. А в действительности поток составляет самую суть ее существования… Стоит закрыть кран, и жизнь струи прекратится. И вдруг кто-то протянул руку через мое плечо и резко завернул кран. На моих глазах струя затрепетала, разорвалась на мелкие клочки, затем на капельки и исчезла.
        - Сестра, завтра вызовите водопроводчика. С краном что-то не в порядке.
        Он повернулся и встал. Передо мной стоял высокий, уже немолодой мужчина в белом халате. Его усталые глаза внимательно смотрели на меня, а руки медленно скручивали и раскручивали трубку стетоскопа.
        - Так это, значит, вы и есть Самсонов? - спросил меня доктор.
        - Да. Разве вы меня знаете?
        - В некотором роде. Мне о вас рассказала ваша подруга.
        - Как она себя чувствует? Что у нее? - торопливо спросил я.
        - Что у нее, пока неизвестно, а чувствует она себя в общем удовлетворительно. Удовлетворительно для больного, конечно, - поправился он.
        - Можно мне ее видеть?
        Доктор кивнул головой.
        - Только недолго. Поговорите с ней о чем?нибудь э… интересном. О театре, о футболе. Понимаете?
        - О работе можно?
        Доктор отошел в сторону и посмотрел в окно.
        - Только не в философском плане. Вы работаете у профессора Парнова? Я знаю его работы. Они, я бы сказал, очень замысловаты. В общем, идите. Она вас ждет.
        Он снова повернулся ко мне и, тронув за плечо, подтолкнул к двери, за которой лежала Анна. В палате царил полумрак. Окно было распахнуто, и в него проникал свет электрических фонарей из сквера внизу, перед клиникой.
        - Ну иди же скорее, - вполголоса позвала Анна.
        Я подбежал к кровати и схватил горячую, немного влажную руку.
        Мы молчали минуту-другую, не зная, что говорить…
        - Как мне здесь надоело! - наконец прошептала она.
        - Доктор говорит, что у тебя состояние удовлетворительное.
        Она грустно улыбнулась.
        - Удовлетворительное?.. Я-то лучше знаю… Впрочем, все это чепуха. Лучше расскажи, что делается за этими стенами. - И я начал беззаботно, почти дурашливо рассказывать ей обо всем, что делается в институте. Я говорил торопливо, говорил, сбивался и больше всего боялся остановиться. Я заставлял себя улыбаться и смеяться, глядя прямо в большие печальные глаза. В этих глазах появилось что-то такое, от не! о сжималось сердце всякий раз, когда я умолкал, чтобы перевести дыхание.
        Притащили трансформатор. Штука семь пудов весом. Целый день ворочали его рычагами первого и второго рода, пока не установили в углу, возле высоковольтного щитка. И что ты думаешь! Появляется начхоз и заявляет, что именно в этом месте допустима наименьшая нагрузка на пол. По его расчетам, трансформатор неминуемо должен провалиться в кабинет директора. Вот было проклятий! А Мишка Грачев собрал макет радиоспектрографа. Радости-то было сколько! Запустил. И вдруг Бергер делает потрясающее научное открытие: все вещества - от куска хлеба до фарфоровой чашки - совершенно одинаково поглощают радиоволны. Оказывается, генератор Грачева вместо трех сантиметров генерировал волны в полтора километра!
        Анна слушала, не сводя с меня своих умных, понимающих глаз, и затем положила свою руку на мою. Я умолк.
        - Сережа, ты меня еще любишь?
        Я склонился к ней и крепко поцеловал ее сухие губы.
        - Скажи, что ты меня любишь.
        - Я люблю тебя.
        - Значит, ты меня никогда не забудешь, правда?
        - Что ты, Анка! Вот только ты вырвешься из этой норы - и… свадьба!
        - Правда? А если не вырвусь?
        - Это почему же? Ну?ка привстань, я посвечу на тебя. Что-то я не помню, чтобы мой задиристый комсорг говорил таким голосом.
        Я обнял ее и приподнял над подушкой. Жесткая больничная рубашка была завязана тесемочками спереди…
        - У вас все ходят в таких балахонах? Хочешь, я куплю тебе шелковый…
        - Сережа, у меня такое чувство, будто я никогда отсюда не выйду.
        У меня перехватило дыхание.
        - Это почему же?
        Она облизала губы. Я чувствовал, как тяжело ей говорить.
        - Уж очень ласково со мной беседует доктор, - почти застонала она и натянула одеяло до подбородка.
        Я искусственно захохотал. Это был неуместный смех, но я ничего не мог сделать другого.
        - Ему по штату положено быть с больными ласковым.
        - Нет, Сережа, не то. Как бы тебе сказать… В его внимательности, в его задушевной теплоте ко мне ощущается что-то неумолимое, страшное. Я боюсь, когда он ко мне подходит… Он садится на край кровати, долго смотрит мне в глаза, гладит мои волосы и каким-то щемящим, ласковым голосом спрашивает о моем самочувствии. И говорит он не то, что обычно говорят больным. А так, всякую всячину. А сам все время смотрит куда-то в сторону… Знаешь, меня ничем не лечат… То есть почти ничем… Я разбираюсь немного в фармакологии. Вон в той бутылке - микстура Бехтерева. А эти пилюли - люминал. И все…
        Я встал и прошелся по комнате.
        - Это безобразие! - возмутился я. - Нужно учинить скандал!
        - Сергей, прошу тебя, не нужно… Значит, так надо. Может быть, всякое лечение бессмысленно…
        В это время тихонько отворилась дверь и вошла сестра.
        - Молодой человек, больной пора на покой.
        Я умоляюще посмотрел на Анну.
        - Пора, пора. Прощайтесь. Уже поздно.
        Сестра взяла меня за руку.
        - До свидания, Сережа, - тихо произнесла Анна и протянула мне руку.
        Я поцеловал ее в лоб. Закрывая дверь, я слышал, как сестра говорила:
        - А теперь, миленькая, прими эти таблетки и постарайся уснуть. Сон - самое лучшее лекарство.
        Я остановился у раковины и посмотрел на кран, из которого теперь падали большие редкие капли воды.
        Наша лаборатория. Два вакуумных поста посредине комнаты, на большом физическом столе радиоспектрограф, собранный Мишей Грачевым, установка для парамагнитного резонанса в углу, справа от двери. Слева в стене глубокая ниша. В ней лабораторный электронный микроскоп. Но это еще не все. В соседней комнате налево все для спектрального анализа. Там стоит чудесная саморегистрирующая машина, работающая в инфракрасной области. Георгий Алексеевич Карпов, наш руководитель, “скрестил” этот спектрограф с микроскопом. Он создал гибрид из двух приборов. Теперь можно изучать спектры микроскопически малых объектов.
        Химическая группа лаборатории разместилась на противоположной стороне коридора. В ней занимаются анализом и синтезом, хроматографией и ионообменной дистилляцией. Там установлены ультрацентрифуги и ионообменные колонки.
        В общем, наша лаборатория - это весь четвертый этаж института.
        Мой рабочий стол стоит рядом с электронным микроскопом, хотя к нему я не имею никакого отношения. Моя область - парамагнитный резонанс. Я не физик, а биолог, который заражен физическими методами исследования. Я немало потрудился, чтобы вырваться из цепких объятий описательного мышления биолога и научиться думать в терминах строгой, математической науки. В этом заслуга Анны Зориной, с которой я познакомился здесь, в этой лаборатории, год тому назад… Она физик.
        Вначале ребята приняли меня в свой коллектив с долей недоверия.
        Чувствовалось, что про Себя они думают: “Вот затесался среди нас лягушатник”. Не обошлось и без насмешек. Смеялись над тем, как я путался в элементарных физических понятиях. Но тут на выручку пришла Анна.
        - Вот, начинайте с этого, - сказала она спокойно и протянула мне учебник физики.
        Анна была строгим педагогом, более строгим, чем те, кому я сдавал физику на втором курсе. Несколько раз меня “отсылали”, и я зубрил все сначала. Был случай, когда мне пригрозили поставить вопрос о моей “техучебе” на комсомольском собрании. Анна у нас комсорг! Мне было очень неловко. К тому же я успел влюбиться в белокурого учителя, который любил, прохаживаясь по комнате, повторять:
        - Согласно закону Фехтнера-Вебера, даже если раздражение растет в геометрической прогрессии, возбуждение растет только в арифметической. Объясните, почему это так.
        Само собой разумеется, что наши занятия происходили после того, как работа в лаборатории заканчивалась. Занятия со мной Анна называла “нагрузкой”, ради которой она пропускала уроки художественной гимнастики.
        Мое истинное увлечение физическими методами исследования произошло не тогда, когда я сказал Анне, что люблю ее и что не могу без нее жить, а значительно позже, совсем при других обстоятельствах. Нам привезли установку для изучения электронного парамагнитного резонанса. Это был уникальный прибор, созданный экспериментальными мастерскими по проекту профессора Карпова, макетированному Мишей Грачевым. Теперь мы могли исследовать магнитные свойства одной-единственной живой клетки. Прибор установили днем, а вечером я и Анна остались заниматься. И вдруг она сказала:
        - Давай испытаем прибор!
        - Ты с ума сошла! Испортим что?нибудь.
        - Чепуха, не испортим. Я знаю, как он включается.
        - Георгий Алексеевич рассердится.
        Она мне подмигнула и, совсем как школьница, хихикнула:
        - А он и не узнает.
        Мы разобрали шнуры, проверили схему, подключили какие-то концы к силовому щитку, вывели изображение под микроскопом на телевизионный экран, а показания магнитометра на осциллограф.
        - Теперь давай возьмем какой?нибудь препарат.
        - Какой?
        - Что?нибудь живое. Что у нас есть живое, Сережа?
        - Что угодно. В термостате хранится культура bacila coli.
        - Давай твою “Коли”.
        Пока я устанавливал под микроскопом предметное стекло, Анна включила телевизионный экран и осциллограф. Вскоре на экране появилось изображение бактерии.
        - Вот мы и посмотрим, что с ней будет… - говорила Анна взволнованно.
        Препарат покрыли колпачком и подключили к нему волновод. Загудел генератор. На бактерию одновременно действовали высокочастотное и постоянное магнитные поля. На осциллографе зеленая точка выписывала странную кривую.
        - Ну, а что дальше? - спросил я.
        - А я не знаю. Посмотрим.
        Мы обнялись и уставились на телевизионный экран.
        Бактерия постепенно набухала, вытягивалась, ядро заколыхалось.
        - Что это с ней? - удивленно спросила Анна.
        - Сейчас наступит митоз, - сказал я.
        - Что это такое?
        Я посмотрел на нее насмешливо.
        - Знаешь, после твоего курса физики я займусь с тобой по биологии!
        - Не рано ли! - воскликнула она и рассмеялась. И вдруг она схватила меня за руку и зашептала: - Гляди, гляди, что творится на осциллографе!
        По мере того как протекал процесс деления клетки, кривая на осциллографе начала резко меняться, стала четче, выпуклее, и в тот момент, когда ядро бактерии разделилось пополам, электронный зайчик ярко вспыхнул и взметнулся за пределы экрана, оставив после себя сияющий зеленый след. Деление клетки закончилось, и зеленая точка вернулась на прежнее место.
        - Здорово! - восхищенно прошептала Анна. - Подождем еще, пока повторится митоз.
        Мы терпеливо ждали, пока бактерия претерпела еще несколько делений, и всякий раз, когда ядро клетки раздваивалось, на осциллографе происходила странная пляска электронного луча…
        В тот памятный вечер никто не мог сказать, что же происходило. Но про себя я решил, что вызубрю физику до последней точки. И во что бы то ни стало докопаюсь до объяснения странного явления. Самое поразительное явление жизни - деление клетки каким-то образом сопровождалось всплеском напряжения на осциллографе, который измерял магнитные свойства живой материи… Тогда мне казалось, что, если найти разгадку этого явления, будет открыта великая тайна жизни, самая ее сокровенная сущность, над которой поколения ученых бесплодно ломают голову.
        И вот сейчас, когда проделаны сотни опытов, когда исследован не только парамагнитный резонанс клетки на всех этапах ее жизни, когда исследована тончайшая химическая и физическая структура живой материи, когда все содержимое клетки - ядро, цитоплазма, митохондрии, оболочка проанализированы до мельчайших деталей, до последнего фермента, когда все составные вещества, входящие в живую клетку, выделены в чистом виде и для нас нет никаких структурных загадок химического строения живого вещества, проблема жизни стала еще более темной, туманной, неясной…
        На лице Георгия Алексеевича Карпова появился налет усталости. В начале исследования он с таким энтузиазмом говорил, что все дело в структуре, в точном анализе. Сейчас все это мы знаем…
        Я проходил по многочисленным группам нашей лаборатории и видел, как кропотливо и упорно трудились люди. Биохимики воссоздавали микроскопическое строение из тех же элементов, из которых оно состояло, когда было живым. После того как конструкция клетки заканчивалась, ее переносили в питательную среду, но жизнь не возрождалась…
        Биофизики терзали кроликов и морских мышей, вставляли в их живые тела электроды и записывали на магнитную ленту электрические импульсы управления.
        Потом в сотый раз убеждались, что никаких электрических сигналов, так обильно сопровождавших процессы жизни, в искусственных клетках нет…
        - Черт возьми! - кричал Аркадий Савко, наш ведущий биолог. - Мы же ничего искусственно не делаем! Мы же берем все готовое, природное. Мы все это складываем точно так, как в живой клетке. И какого черта она не живет! Вы можете мне объяснить такое хамство?
        Синтез не получался. Что-то самое могучее и самое таинственное ускользало.
        - Такое впечатление, будто виталисты правы, - как-то с горечью заявил профессор Карнов. - Мало построить клетку. Нужно еще вдохнуть в нее жизнь. Что значит вдохнуть в нее жизнь?
        После посещения Анны меня встретил Володя Кабанов, биолог из группы Савко, наш парторг.
        - Ну как она, поправляется?
        Я ничего не мог ответить, потому что сам ничего не знал. Воспоминание о том, что она мне говорила, заставляло больно сжиматься сердце.
        - У нее плохое настроение, - сказал я. - Очень плохое. Она не знает, в чем заключается ее болезнь. Ей упорно об этом не говорят. Мне тоже не сказали…
        - Может быть, обратиться в больницу официально, через дирекцию?
        - Пожалуй, это идея. В конце концов, может быть, попросим для нее каких?нибудь других врачей…
        - Хорошо, - сказал Володя, - сегодня я поговорю с директором. А ты нос не вешай. При Анне ты должен быть бодрым и веселым, как никогда! Понял?
        - Володя, что вы думаете о нашей работе? Такое впечатление, будто она зашла в тупик, - спросил я.
        Он улыбнулся и почесал затылок.
        - По-моему, мы упускаем какую-то непредвиденную закавыку, очень существенный пустячок…
        Я вернулся в свою комнату и уселся у комбинированного потенциометра-магнитометра. Кто-то оставил на предметном столике микроскопа живую культуру нервной ткани с электродами, фиксированными на ядре и протоплазме клетки.
        На экране осциллографа плавали электронные зайчики, точно повторяя одни и те же циклы жизни: малый, средний, большой…
        “В чем же этот секрет жизни? Как тщательно она хранит тайну от самой себя!
        Жизнь и ее вершина - человеческий разум спрятали в область, недосягаемую познанию, свою собственную сущность. Вот они, два электронных пятнышка диаметром в несколько микрон, бегают друг за дружкой как ни в чем не бывало. И мы знаем, почему это происходит…”
        На официальный запрос о состояния здоровья Анны Зориной ответа из больницы не последовало. Просто через несколько дней к нам в институт приехал сам лечащий врач, доцент Кирилл Афанасьевич Филимонов. Вначале он разговаривал один на один с директором, а после они вызвали Володю Кабанова, профессора Карпова и меня.
        Директор института сидел за столом угрюмый и задумчивый, а Филимонов долго откашливался, прежде чем начать сбивчивое и взволнованное объяснение.
        - Мы здесь поговорили с Александром Александровичем решили, что… э… нужно вас обо всем проинформировать. Понимаете ли, дело очень сложное… Редкий случай в медицинской практике…
        - Анна будет жить? - спросил Кабанов.
        Водворилась тишина. Директор института тяжело вздохнул. У меня по спине поползла холодная капелька пота.
        - Нет. Наверное, нет…
        Филимонов отвернулся. Он засунул руку в карман, послышался треск спичечной коробки.
        - Вы не имеете права так говорить! - закричал я, задыхаясь.
        Он печально улыбнулся.
        - Молодой человек, вы думаете, мне легко это говорить? Зорина вот уже три месяца в больнице. Два месяца я знал о летальном исходе ее болезни, и два месяца я молчал. Я мог молчать до конца. Но ваше письмо, ваше замечательное письмо от имени всех товарищей… Знаете, я больше не выдержал… я мог бы ответить так, как требует врачебная этика. Состояние тяжелое, но надежда есть. Ведь всегда надежда есть, правда? Но я сам коммунист…
        У него задрожали губы, и спичечная коробка в кармане трещала еще более неистово.
        - Что у нее? - уже робко спросил Кабанов.
        - Нарушена сигнальная система, регулирующая питание сердца. Вначале я думал, что повреждены нервы. Но, оказывается, они совершенно целы. Однако… Они не способны регулировать жизнедеятельность клеток сердечной мышцы…
        - А какова причина? - спросил профессор Карнов.
        - Зорина четыре месяца тому назад ушибла третий позвонок. Именно в нем оканчиваются нервные волокна, регулирующие сердечную мышцу. Ушиб оказался фатальным…
        - Разве ничего нельзя сделать?
        - Я консультировался с ведущими нейрохирургами. Все они в один голос утверждают, что эти нейроны спинного мозга не регенерируют…
        Я не помню, как покинул кабинет директора, как вышел из здания института и очутился на улице. Я шел долго-долго и оказался перед зданием клиники, где лежала Анна. Когда я начал подниматься по ступеням к главному входу, кто-то положил руку на мое плечо. Это был Володя Кабанов.
        - Вы хотите, чтобы я к ней не шел? - спросил я злобно.
        - Ты пойдешь к ней. И я тоже…
        Мы стали подниматься, а ноги будто налились свинцом… На секунду мы остановились.
        - Ты не знаешь самого главного, - задыхаясь, произнес Володя.
        - Что?
        - Анна знает все… Какая-то дура, ее подруга из медицинского института, принесла ей курс сердечных болезней… Там она нашла свою болезнь… Она в упор спросила доктора Филимонова, что у нее, и потребовала, чтобы он сказал ей правду. “Я понимаю, почему вы так тщательно изучаете мой третий позвонок…”
        - И он подтвердил?
        - Он просто ничего не ответил. Он ушел. Он говорит, что ему стало страшно встречаться с этой девушкой.
        Мы вошли в вестибюль больницы и надели халаты. Вот он опять, этот проклятый длинный коридор с натертым до блеска паркетным полом. Ноги подкашивались…
        - Только не нужно говорить о болезни, - взволнованно сказал Володя. - Если она… Она первая не будет говорить о смерти… И мы не будем. Мы будем говорить о работе, слышишь! О том, как успешно идет наша работа’ Она идет чертовски успешно! Не сегодня-завтра тайна жизнедеятельности клетки будет раскрыта! Это будет революция в науке, революция более важная и более светлая, чем овладение атомной энергией. Понимаешь? И еще мы будем говорить, какие замечательные у нас люди и как все ее любят И ты, особенно ты, должен говорить, как ты ее любишь. Ведь это сущая правда. Наберись мужества. Ты идешь не на похороны, не оплакивать, не жалеть. Ты идешь вселить человеку самое важное - веру в могущество человеческого гения, веру в его разум, в силу его благородных устремлений. Ты идешь к своей любимой девушке, чтобы передать ей частичку огромного мужества, которым полон наш народ. Пойми, Сергей, это не просто посещение больной. Нет! Ты несешь ей бессмертную веру в будущее… Будет такой момент, когда я вас оставлю вдвоем. Это будет для тебя самым страшным моментом.
        Но ты не должен думать о смерти… Тверди про себя: “Она будет жить, она будет жить”. Сам поверь в эти слова. И тогда все будет хорошо.
        Анна лежала, забросив руки за голову, и, когда я вошел, прежде всего увидел ее глаза. На исхудалом, мертвенно-бледном лице они казались огромными, удивленными. Я долго, не отрываясь, целовал её щеки, лоб, губы, прежде чем произнес первые слова:
        - Здравствуй, моя дорогая.
        - Здравствуй… О, и Владимир Семенович пришел…
        - Здорово, курносая. Ты что же это так долго бездельничаешь? Нехорошо, нехорошо, милая дочка.
        Володя был всего на два-три года старше меня, но он иногда называл нас сынками и дочками.
        - Ну?ка, дай пульс, - сказал Володя и достал Анкину руку из?под одеяла. - Смотри, какой хороший пульс. Штук двадцать ударов в минуту!
        - Да вы что, Владимир Семенович! У Наполеона был самый медленный пульс. Говорят, сорок ударов. А у нормального человека шестьдесят-восемьдесят.
        - Правда? - неподдельно удивился Володя. - А я и не знал.
        Водворилось минутное молчание. Я заметил, что бледные губы Анны были плотно сжаты, как будто бы она решила ни за что на свете никому не говорить что-то такое, что знала только она…
        - Так вот, Аннушка, - начал я. - Прежде всего всеобщий привет и многоголосые пожелания скорейшего выздоровления.
        - Спасибо…
        - Во-вторых, твоей подружке Вале Грибановой присвоили почетное звание биоювелира. Правда, знание это еще правительством не утверждено, но она на него, бесспорно, имеет право. Девчата, которые собирают дамские часики в колечках, не идут с нашей Валей ни в какое сравнение. Она из отдельных молекул собирает клетку любой бактерии, от ядра до оболочки. Ты представляешь, что это за искусство?
        - Здорово, - восхищенно шептала Анна. - И откуда это у нее…
        - Она до поступления к нам в институт кончила курсы рукоделия, - серьезно вставил Кабанов.
        Анна тихонько засмеялась.
        - И все же в таких тонких делах девушки незаменимы, правда? - спросила она.
        - Безусловно, - заметил Володя.
        Я крепко сжал худенькие плечи Анны. “Это никогда не случится, никогда”, - пронеслось у меня в голове.
        - Ну и что получилось после того, как Валя собрала бактерию?
        - Видишь ли, - начал за меня отвечать Кабанов, - во время сборки, наверное, потерялся какой-то маленький винтик. Знаешь, как это бывает с часами, вот машинка пока и не работает…
        - А может быть, не винтик, а пружинка? - весело опросила Анна.
        - А может быть, и пружинка. Но мы ее обязательно найдем. Наверное, недели через две-три, вот шуму-то будет, а? Как ты думаешь?
        - Скорее бы, - поворачиваясь на бок, прошептала Анна. - Мне так- хочется, чтобы это было скорее. Между прочим, Сережа, я здесь прочла несколько медицинских книжек, главным образом по нейропатологии. Советую почитать и тебе. Там есть много интересных исследований нервных клеток. По-моему, кое?что может пригодиться в работе.
        - Обязательно прочту, Аннушка. А тебе, говорят, читать нельзя.
        - Чепуха, - теребил меня Кабанов. - Читай все, что интересно и полезно. Придешь в лабораторию и поможешь Грибановой найти ту самую пружинку. А теперь разрешите откланяться. Я понимаю, у вас тут свои разговоры есть. Только ты того, не сильно докучай девчонке!
        Володя поцеловал Анкину руку и сильно тряхнул меня и плечо.
        Мы остались вдвоем.
        - Твое замечание о пружинке мне нравится, - сказал я, думая совсем о другом. Я смотрел в усталые, но ровно сияющие, спокойные глаза, и мне казалось, что я никогда не любил их так сильно, как сейчас.
        - Странная вещь жизнь. - Анна откинулась на спину. - Я много в последние дни думала о сущности жизни. Почему она такая? Почему движение составляет ее незыблемую сущность? И я пришла к парадоксальному выводу, который в формальной логике называется тавтологией. Жизнь потому и есть жизнь, что она означает вечное движение. В физике мы говорим, что не существует вечного двигателя и что построить его нельзя. А жизнь как раз и есть пример вечного двигателя, начавшего работать миллионы лет тому назад и не прекращающего своего движения ни на секунду.
        - Да, - я прижал голову к ее груди.
        - А смерть - это только условность… Это не прекращение движения вперед. Это только этап бесконечной эстафеты.
        - Да…
        Я слышал, как отчаянно билось её храброе сердце…
        - И еще у меня появилась одна интересная мысль. Знаешь, какая? Физика знает четыре состояния вещества. Самое простое - газообразное, более сложное - жидкое, еще более сложное - твердое и затем такое странное четвертое состояние - плазменное. Мне кажется, что жизнь - это есть какое-то другое, сложное, пятое состояние материи. Науке понадобились многие годы, чтобы выяснить причины, почему одно состояние материи отличается от другого. А сейчас вы, то есть мы, штурмуем пятое состояние…
        - Это так здорово, то, что ты говоришь…
        - Я почему-то уверена, когда ученые раскроют тайну пятого состояния, Человек не будет знать старости. Ведь познать сущность жизни - это значит управлять ею. Ты согласен?
        - Да…
        - Мне представляется, что сейчас, в данный момент, и у нас в лаборатории, и во всех других лабораториях мира, где изучают живую материю, ученые ворвались в незнакомый мир, и им кажется, что все можно объяснить только местными четырьмя состояниями, Наверное, поэтому ученые не замечают чего-то очень существенного, что составляет интимную природу пятого состояния…
        Анна стала быстро и мелко дышать…
        - Подними меня, пожалуйста, чуть-чуть…
        Я приподнял ее и прижал к груди.
        - Сережа, вот что мне еще кажется. Жизнь как-то должна быть тесно связана с постоянным движением чего?то… Не перебивай… Всем известно, что в организме постоянно циркулируют по нервным волокнам электрические сигналы регулирования.
        Такие же сигналы циркулируют в виде электрохимических потенциалов и в одной-единственной клетке. Мне кажется, что, если бы как-то втолкнуть в искусственно созданную клетку вот эти самые законы ее самоуправления, она стала бы жить…
        Я отодвинулся от Анны и внимательно посмотрел в ее огромные глаза.
        - Повтори, что ты оказала, - прошептал я.
        - Я говорю, в искусственно созданную клетку нужно как-то втолкнуть сигналы регулирования…
        - Как ты себе это представляешь?
        - Не знаю, Сережа… Я только уверена, что пятое состояние вещества - это такое состояние, когда материя становится вечной хранительницей информации о своей сущности, вечным вместилищем законов своего бытия… Я только не знаю, как это нужно сделать… О, если бы я знала…
        - Анна, дорогая! Когда я слушаю тебя, мне начинает казаться, что вот сейчас, сию минуту, мы касаемся пальцами чего-то самого тонкого, самого главного и таинственного. Пятое состояние, вечное хранилище информации… Милая моя, любимая, как ты до всего этого додумалась?
        Довольная, радостно и гордо она откинулась на подушку.
        - Кому, Сережа, как не мне, думать о смысле и содержании жизни… Да и времени у меня для этого более чем достаточно… Было… - добавила она, едва шевеля губами. В это мгновение мы оба думали об одном и том же, но один из нас ни единым дыханием не выдал своих мыслей…
        Пятое состояние, пятое состояние… вечное хранилище законов своего собственного бытия… Анка умрет… Что такое жизнь? Вечное движение электронных точек на экране осциллографа?.. Четыре известных состояния вещества и пятое неизвестное?..
        Это была страшная ночь после посещения Анны. Я видел в темноте ее прекрасные глаза, знающие все-все, до последней точки. В полумраке больничной палаты она упорно искала истину, и, может быть, в этих поисках скрывалась смутная надежда… Пятое состояние… Мне казалось, что я сойду с ума. Как можно ввести в искусственную клетку информацию, как? В живой клетке она есть. Это показывают приборы. Любой момент её жизни сопровождается потоком информации. Ее можно точно измерить, записать, нарисовать. А как ввести? Неужели нет никакого пути спасти Анну? “Летальный исход”, - эти страшные слова произнес доктор Филимонов, и я не мог, я отказывался понимать их смысл… Анна - физик. Но она идет дальше того, что известно, она ищет новые пути, она не пережевывает термодинамику и квантовую механику. Она понимает, что мир построен не только на них, что он шире, богаче, сложнее, диковиннее! Мы знаем все винтики, из которых построена жизнь… А вот…
        Вдруг я вскочил с кровати! Меня охватил ужас. Не помню, когда я заметил, что часы в моей комнате остановились, мысль о том, что их нужно завести, то и дело приходила мне в голову. Сейчас она возникла у меня снова, и я задрожал, как в лихорадке. Я ощупью приблизился к старинным часам, открыл дверцу и вставил заводной ключ в гнездо. Пружина затрещала, и часы медленно начали отстукивать секунды…
        “Не может этого быть… - про себя шептал я, - я, наверное, схожу с ума… Не может этого быть…”
        Часы медленно тикали, а я смотрел в темноту и видел…
        “А если это так и есть… Что, если это так и есть…”
        Другой голос говорил:
        “Чепуха. Это не так просто…”
        “Но ведь никто не пробовал…” - возражал я сам себе.
        “Значит, ты считаешь, что пружинка не потеряна?”
        “Может быть, нет… А может быть, и да…”
        “Тогда, как же ее завести?” - спрашивал внутренний голос…
        “Ага, понимаю… Нужно немедленно действовать. Понимаешь, немедленно!”
        Я включил свет и быстро оделся. За окном было еще темно, но мне было все равно. Нужно действовать!
        На улице моросил дождь. Ни автобусов, ни троллейбусов. Одинокие электрические фонари. За углом, у “Гастронома”, телефон-автомат.
        Ответа долго не было. Затем послышался сонный женский голос:
        - Вам кого?
        - Мне профессора Карнова.
        - Боже, да он спит. И вообще, товарищ…
        - Мне немедленно нужно поговорить с профессором Карновым. По очень срочному делу.
        - Разве дело не терпит трех-четырех часов?
        - Ни одной секунды! - отчаянно закричал я.
        - Ну, если так…
        Мучительно долго тянется время. Я дрожу от холода. Наконец голос профессора:
        - Я вас слушаю.
        - Георгий Алексеевич, это говорит Сергей Самсонов.
        - Слушаю вас, Сережа, что случилось?
        - Случилось нечто очень важное. Вы бы могли сейчас прийти в институт?
        - Сейчас? - удивился профессор. - А что там стряслось?
        - В институте ничего… А вот со мной… То есть я сегодня был у Ани Зориной. Она высказала мысль… И мне кажется, что…
        - Ну, если речь идет о мыслях, то давайте сохраним их до утра.
        - Я не могу, Георгий Алексеевич… До утра я сойду с ума… Это точно…
        Профессор кашлянул и затем сказал:
        - Может быть, вы мне сообщите эту мысль по телефону?
        - Хорошо, слушайте, вы когда?нибудь видели, чтобы хороший, исправный автомобиль сам, без завода, взял и поехал? Или чтобы ваш телевизор включился и начал работать по собственной инициативе?
        Карпов долго ничего не отвечал. Затем я услышал:
        - Хорошо. Я иду в институт. Жду вас там.
        Карпов жил рядом с институтом, и, когда я пришел, он уже сидел в своем кабинете и грел руки над электрической печкой. Я упал в кресло и плотно зажмурил глаза.
        - Я уверен, что мы правильно воспроизвели структуру живой клетки. Теперь ее нужно только запустить!
        - Как?
        - В нее нужно ввести информацию.
        - Как?
        - Точно теми же путями, какими мы ее выводим из живой клетки. Нужно запустить искусственно построенный биологический механизм электрическими сигналами от естественной, живой клетки. При помощи микроэлектродов мы выводим импульсы самоуправления на осциллограф, чтобы их видеть. Давайте эти самые импульсы при помощи тех же микроэлектродов введем в наше искусственное микроскопическое создание… Помните научно-популярный фильм “Сердце лечит сердце”? Электрические сигналы здорового сердца по проводам передаются больному сердцу… И оно, больное сердце, обретает нормальный ритм жизни…
        - Пошли в лабораторию.
        То, что происходило в период с пяти часов утра до девяти, невозможно описать. Это был взрыв энергии, яростный поток, проломивший брешь в плотине, исступление двух фанатиков. За все время мы не произнесли ни единого слова, хотя каждый из нас в любой момент понимал, что нужно делать. Карпов извлек из термостата образцы искусственных клеток. Я рядом поставил живой препарат. Он установил стекло на предметном столике телемикроскопа, я приладил микроэлектроды. Он посмотрел мне в глаза. Понятно! Нужно вывести потенциалы живой клетки через усилитель. Есть усилитель. Напряжение? Есть напряжение. Включить экран телевизора? Есть экран. Ток? Есть, ток…
        Мы уставились в темные контуры безжизненной клетки. Я увеличил яркость экрана. Вот она, серая лепешка с искусственно воссозданной структурой. Комочек грязи, кусочек неподвижной слизи… Два микроэлектрода касались ее оболочки и ядра.
        Карнов положил дрожащую руку на верньер усилителя и начал подавать на безжизненный комок потенциал, тот самый, который непрерывно, цикл за циклом, возникал в живой клетке…
        Нет, это было не чудо. Это было именно то, чего ждали тысячи умов, верящих в возможность искусственно созданной жизни. Именно так должна была вначале глубоко вздохнуть просыпающаяся клетка. Именно так должны перераспределиться внутри темные и светлые зерна. Ядро обязательно должно округлиться. Возле него сама по себе должна возникнуть ажурная ткань митохондрий. Оболочка должна стать более тонкой и прозрачной…
        Клетка оживала на наших глазах. Да, это правильное слово. Оживала под воздействием ритма, введенного в неё извне. Искусственно построенная машина заводилась от машины живой…
        Когда клетка стала совершенно прозрачной и задвигалась, профессор Карнов выдернул из нее микроэлектроды. Теперь она существует без посторонней помощи.
        Существует!
        Я быстро капнул на нее теплый бульон. И она стала расти! Набухать! Митоз!
        Ура!
        - Смотрите, делится… - услышал я шепот сзади себя.
        Мы не заметили, как в лаборатории стало совсем светло и как вокруг нас собрались сотрудники. Они долго молча следили за нашей работой, понимая ее сокровенный смысл. И теперь, когда искусственно созданное микроскопическое существо зажило своей собственной жизнью, они не выдержали:
        - Ребята, смотрите, делится! Живет! Живет самым настоящим образом!
        До этого я никогда не видел, чтобы ученый плакал… По-моему, сейчас плакали все. Валя Грибанова плакала навзрыд. Крупные слезы ползли по щекам серьезного и сосредоточенного Володи Кабанова. Кто-то из ребят протянул мне носовой платок.
        Опыт был повторен несколько десятков раз, и каждый раз успешно. Его проделал каждый, потому что каждый хотел собственными руками создать кусочек жизни.
        На следующий день после знаменательного события, когда я проходил сквозь толпу институтских работников, меня остановил Володя Кабанов.
        - К Анне собираешься?
        - Немедленно! А как же! Ведь это ей мы так обязаны!
        - Никуда ты не пойдешь.
        - Не понимаю, Володя.
        - А тут и понимать нечего. Ей меньше