Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Днепров Анатолий: " Страна Багровых Туч Глиняный Бог " - читать онлайн

Сохранить .
Страна багровых туч. Глиняный бог Аркадий Стругацкий
        Борис Стругацкий
        Анатолий Днепров
        Библиотека приключений #17
        ОформлениеЮ.КИСЕЛЕВА
        РисункиВ.ЮДИНА
        СТРАНА БАГРОВЫХ ТУЧ
        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
        СЕДЬМОЙ ПОЛИГОН
        СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР
        Секретарь поднял на Быкова единственный глаз:
        - Из Средней Азии?
        - Да.
        - Документы…
        Он требовательно протянул через стол темную, похожую на клешню руку с непомерно длинным указательным пальцем; трех пальцев и половины ладони у секретаря не было. Быков вложил в эту руку командировочное предписание и удостоверение. Неторопливо развернув предписание, секретарь прочел:
        “Инженер-механик гобийской советско-китайской экспедиционной базы Быков Алексей Петрович направляется Министерством геологии для переговоров о дальнейшем прохождении службы. Основание - запрос ГКМПС от…”
        Затем он мельком проглядел удостоверение, вернул его и указал на дверь, обитую черной клеенкой:
        - Пройдите. Товарищ Краюхин вас ждет.
        Быков спросил:
        - Предписание останется у вас?
        - Предписание останется у меня.
        В креслах вдоль стен приемной сидело несколько человек, ожидающих, по-видимому, своей очереди или вызова. Никто из них не обратил на Алексея Петровича никакого внимания. Это показалось ему странным - о нравах в приемных столичных учреждений он слыхал совсем другое. Но и одноглазый секретарь, и покладистые посетители мгновенно вылетели у него из головы, когда он перешагнул через порог кабинета.
        В просторном и сумрачном кабинете окна были закрыты бамбуковыми шторами. Тускло отсвечивали голые пластмассовые стены. Пол был покрыт мягким красным ковром. Быков огляделся, ища глазами хозяина кабинета, и возле широкого и пустынного письменного стола увидел две лысины. Одна лысина, бледная, даже какая-то сероватая, неподвижно возвышалась над спинкой кресла для посетителей. Другая, светло-шафрановая, наклонилась над папками по другую сторону стола и раскачивалась, словно ее обладатель недоверчиво обнюхивал лежащие перед ним кальки и голубые светокопии чертежей.
        Затем Быков увидел третью лысину: она принадлежала безобразно толстой фигуре в сером комбинезоне, развалившейся на ковре, неуклюже уткнувшись серой плешивой головой в угол между стеной и сейфом. От шеи под стол тянулась круглая веревка…
        В конце концов, у каждого начальника свои привычки, но не зашел ли этот слишком далеко? Быков неловко переступил с ноги на ногу, снова подергал “молнию” куртки и тревожно оглянулся на дверь. В этот миг шафрановая лысина исчезла. Послышалось сопение, и глухой, простуженный голос удовлетворенно произнес: “Великолепно держит! Великолепно!” И над столом медленно выросла громоздкая сутулая фигура в рабочем нейлоновом комбинезоне.
        Человек этот был огромного роста, чрезвычайно широк в плечах и, вероятно, очень тяжел. Лицо его, обтянутое бурой изрытой кожей, казалось маской, тонкогубый рот сжат в прямую линию, а из-под мощного выпуклого лба холодно и внимательно уставились на Быкова круглые, без ресниц глаза.
        - Что вам? - сипло осведомился он.
        - Мне нужно видеть товарища Краюхина, - сказал Быков, опасливо покосившись на лысую фигуру, распростертую на ковре.
        - Я Краюхин. - Человек с круглыми глазами тоже покосился на фигуру и снова уставился на Быкова.
        Лысина в кресле оставалась неподвижной. Быков поколебался секунду, сделал несколько шагов вперед и представился. Краюхин слушал, наклонив голову.
        - Очень рад, - сдержанно сказал он. - Я ждал вас еще вчера, товарищ Быков. Прошу садиться. - Он указал громадной, словно лопата, ладонью в сторону кресла. - Сюда, пожалуйста. Освободите место и садитесь.
        Ничего не понимая, Быков подошел к столу, повернулся к креслу и едва удержал нервный смешок. В кресле лежал странный, похожий на водолазный скафандр, костюм из серой упругой ткани. Круглый серебристый колпак с металлическими застежками выступал над спинкой.
        - Снимите его, положите на пол, - сказал Краюхин.
        Быков оглянулся на толстое чучело, лежавшее в углу возле сейфа.
        - Это тоже спецкостюм, - нетерпеливо проговорил Краюхин. - Садитесь же!
        Быков поспешно освободил кресло и сел, испытывая некоторое смущение. Краюхин не мигая глядел на него.
        - Так… - Он побарабанил по столу бледными пальцами. - Ну что ж, товарищ Быков, будем знакомы. Зовите меня Николай Захарович, любите, так сказать, и жалуйте. Работать вам придется под моим руководством. Если, разумеется…
        Резкий звонок прервал его. Он взял трубку.
        - Одну минуту, товарищ Быков… Слушаю. Да, я…
        Больше он не сказал ни слова, но в голубоватом свете от экрана видеофона Быков увидел, как его лицо сразу налилось краской и на голых висках вспухли темные узлы вен. По-видимому, речь шла об очень серьезных вещах. Из деликатности Быков опустил глаза и стал рассматривать спецкостюм, лежащий на ковре рядом с креслом. Через раскрытый ворот можно было видеть внутренность шлема. Быкову показалось, что сквозь него он различает грубый узор ковра, хотя снаружи серебристый шар был совершенно непрозрачен. Быков нагнулся, чтобы разглядеть шлем получше, но в этот момент раздался короткий треск брошенной трубки, затем легкий щелчок переключателя.
        - Вызвать Покатилова! - сиплым шепотом приказал Краюхин.
        - Есть! - отозвался кто-то невидимый.
        - Через час.
        - Есть через час!..
        Снова щелкнул переключатель, и все стихло. Быков поднял глаза и увидел, что Краюхин с силой трет ладонями лицо.
        - Так, - проговорил он спокойно, заметив, что Быков смотрит на него. - Вот ведь тупица! Как об стену горох… Прошу прощения, товарищ Быков. На чем мы… Да-да… Еще раз прошу прощения. Так вот, разговор у нас с вами будет серьезный, а времени маловато. Совсем нет времени. Приступим к делу… Прежде всего я хотел бы поближе познакомиться с вами. Расскажите о себе.
        - Что именно? - спросил Быков.
        - Прежде всего биографию.
        - Биографию? - Инженер подумал. - У меня очень простая биография. Родился в 19… году в семье водника, под Горьким. Отец умер рано, мне еще трех лет не было. Воспитывался и учился в школе-интернате до пятнадцати лет. Потом четыре года работал помощником моториста и мотористом реактивных глиссеров-амфибий на Волге. Хоккеист. В составе сборной “Волга” участвовал в двух олимпиадах. Поступил в высшее техническое училище наземного транспорта. Это бывшая школа автобронетанковых войск. (“Зачем так много говорю?” - кольнула неприятная мысль.) Окончил по отделению экспедиционного реакторного транспорта. Ну… послали в горы, в район Тянь-Шаня… Потом в пески, в Гоби… Там и служил. Там вступил в партию. Что еще? Вот и все.
        - Да, биография простая, - согласился Краюхин. - Значит, вам сейчас тридцать три?
        - Через месяц исполнится тридцать четыре.
        - И не женаты, конечно?
        Такой выпад со стороны начальника показался Быкову довольно бестактным. Инженер не любил намеков на свою наружность. Кроме того, ему была известна по крайней мере одна женщина, для которой обожженное солнцем лицо, туфлеобразный нос и рыжие жесткие волосы не играют решающей роли.
        - Я хочу сказать, - продолжал Краюхин, - что еще полгода назад вы, кажется, были холостяком.
        - Да, - сухо ответил Быков, - я и сейчас холостяк. Пока…
        Он вдруг понял, что Краюхин знает о нем многое и задает вопросы не потому, что интересуется ответами, а чтобы составить “личное впечатление” или с какой-то другой неясной целью. Это было неприятно, и Быков насторожился.
        - Пока я холостяк, - повторил он.
        - Следовательно, - сказал Краюхин, - близких родственников у вас нет?
        - Следовательно, нет.
        - И вы, так сказать, совершенно одиноки и независимы…
        - Да, одинок. Пока одинок.
        - Где, вы говорите, служили в последнее время?
        - В Гоби…
        - Давно?
        - Три года…
        - Три года! Все время в пустыне?
        - Да. Конечно, были небольшие перерывы. Командировки, курсы… Но в основном в пустыне.
        - Не надоело?
        Быков подумал.
        - Сначала было тяжело, - проговорил он осторожно. - Потом привык. Конечно, служить там нелегко. - Он вспомнил огненное небо и черные океаны песка. - Но ведь и пустыню можно полюбить…
        - Вот как? - сказал Краюхин. - Полюбить пустыню? И вы любите?
        - Привык, конечно.
        - Ваша последняя должность?
        - Начальник колонны атомных транспортеров-вездеходов гобийской экспедиционной базы.
        - Следовательно, машины хорошо знаете?
        - Смотря какие…
        - Вот хотя бы эти ваши атомные вездеходы.
        Вопрос показался Быкову праздным, и он промолчал.
        - Скажите, это вы в прошлом году руководили спасением экспедиции Дауге?
        - Я.
        - Молодец, отлично справились! Без вас они бы погибли.
        Быков пожал плечами:
        - Для нас это был довольно обычный марш-бросок, только и всего.
        Глаза Краюхина сузились.
        - Но ведь и ваши люди пострадали, если мне память не изменяет.
        Быков покраснел - при цвете его лица это выглядело устрашающе - и сказал со злостью:
        - Была черная буря! Я не хвастаюсь, товарищ Краюхин. Марши под музыку бывают только в Москве на парадах. А в песках это сложнее.
        Ему было неловко и досадно. Краюхин с неопределенной усмешкой разглядывал его.
        - Так-так… Сложнее… Три года в песках. Это немало. Это хорошо. Скажите, товарищ Быков, вы чем-либо, помимо службы, увлекаетесь?
        Быков озадаченно посмотрел на него:
        - В каком смысле?
        - Чем вы занимаетесь во внеслужебное время?
        - Гм… Читаю, конечно. Играю в шахматы.
        - Ведь у вас, кажется, кое-какие работы есть?
        - Есть.
        - Много?
        - Нет, не много. Две статьи в журнале “Гусеничный транспорт”.
        - О чем писали?
        - Ремонт моторных реакторов в полевых условиях. Личный опыт.
        - Ремонт моторных реакторов… Очень интересно. Кстати, кроме хоккея, чем в спорте интересуетесь?
        - Самбист… Инструктор.
        - Это хорошо. Так. А астрономией вы никогда не интересовались?
        Быкову показалось, что Краюхин издевается над ним. Он ответил:
        - Нет, астрономией не интересовался.
        - Жаль!
        - Возможно…
        - Дело в том, Алексей Петрович, что ваша работа у нас будет до известной степени, так сказать, связана с этой наукой.
        Инженер нахмурился:
        - Простите, не совсем понимаю…
        - Что вам сказали, когда откомандировали к нам?
        - Сказали, что направляют для переговоров об участии в научной экспедиции. Временно…
        - В какой экспедиции, не говорили?
        - Куда-то в пустыни на поиски редких руд.
        Краюхин хрустнул бледными пальцами и положил ладони на стол.
        - Да, разумеется, - пробормотал он. - Вполне естественно. Этого они не знают. Так вот, Алексей Петрович, - сказал он со вздохом. - Разумеется, астрономия здесь ни при чем. Точнее, почти ни при чем. Еще точнее: для вас ни при чем. Это не важно, что вы не интересовались астрономией. Вам она вряд ли понадобится. Ну, в крайнем случае кое-что почитаете, кое-что вам расскажут. Но все дело в том, что работать вам придется не здесь. Так сказать, не на Земле.
        Быков беспокойно моргнул. Ему снова вдруг стало не по себе, как полчаса назад, когда он переступил порог этого кабинета.
        - Боюсь, что… не понимаю вас, - с запинкой проговорил он. - Не на Земле? На Луне, быть может?
        - Нет, не на Луне. Гораздо дальше.
        Это походило на очень странный сон. Краюхин, положив подбородок на сплетенные пальцы, говорил:
        - Чему вы так удивляетесь, Алексей Петрович? Люди летают на другие планеты уже тридцать лет. Вы полагаете, это какие-то другие, особые люди? Ничего подобного. Обыкновенные люди, такие же, как вы. Люди разных специальностей. Я, например, убежден, что из вас вышел бы незаурядный межпланетник. Кстати, многие межпланетники пришли к нам, так сказать, извне - например из авиации. Я понимаю, вам, инженеру с сугубо “земной” специальностью, возможность участия в таком деле просто не приходила в голову. Но вот обстоятельства сложились так, что мы посылаем экспедицию на Венеру, и нам нужен человек, отлично знающий условия работы в песках. Вряд ли тамошние пески сильно отличаются от вашей любимой Гоби. Только будет несколько труднее…
        Быков вдруг вспомнил:
        - Урановая Голконда!
        Краюхин быстро, внимательно взглянул на него:
        - Да, Урановая Голконда. Вот видите, вы уже почти все знаете.
        - Венера… - медленно сказал Быков. - Урановая Голконда… - Он покачал головой и усмехнулся. - Я - и вдруг на небо! Невероятно!
        - Ну, не такой уж вы грешник. И, кроме того, мы вас не в райские кущи посылаем. Но, может быть… - Краюхин наклонился и понизил голос, - вы боитесь?
        Быков подумал.
        - Конечно, страшновато, - признался он. - И даже просто страшно. Ведь я… я могу и не справиться. Правда, если от меня требуется только то, что я знаю и умею, то почему же нет? - Он посмотрел на Краюхина и улыбнулся. - Нет, настолько, чтобы отказаться, я не боюсь. Понимаете, все это очень неожиданно. И потом, почему вы… Вы уверены, что я справлюсь?
        - Я совершенно убежден, что вы справитесь. Разумеется, там будет трудно, очень и очень трудно, будут, вероятно, опасности, о которых мы пока даже и не подозреваем… Но вы справитесь.
        - Вам виднее, товарищ Краюхин.
        - Да, я полагаю, мне виднее. Так что же, Алексей Петрович, будем считать, что вы не кинетесь сейчас в свое министерство и не будете умолять освободить вас по состоянию здоровья или по семейным обстоятельствам?
        - Товарищ Краюхин!
        - А вы как думали? - Лицо Краюхина потемнело. - И не такие, как вы, сидя вот в этом самом кресле, трусили прискорбнейшим образом. - Он провел ладонью по лицу. - Откровенно говоря, я давно уже держу вас на примете и рад, что не ошибся.
        Быков смущенно хмыкнул и стал смотреть в сторону. Затем, спохватившись, спросил:
        - Откуда вы меня знаете, товарищ Краюхин?
        - По походу за экспедицией Дауге. Это была экспедиция нашего ведомства, и с тех пор я взял вас на заметку. Затребовал ваши характеристики и все прочее. Вот пришла пора, и мы пригласили вас.
        - Понятно.
        - Обычно принято давать время на размышление. Неделю, иногда месяц. Но сейчас мы ждать не можем. Решайте, Алексей Петрович. Предупреждаю: если вы хоть чуть-чуть колеблетесь, отказывайтесь сразу. В обиде не будем.
        Быков засмеялся:
        - Нет, товарищ Краюхин, не откажусь. Если вы считаете, что я справлюсь, то не откажусь. Согласен. Неожиданно это, конечно, но ничего, привыкну. Согласен.
        - Вот и прекрасно.
        Краюхин спокойно кивнул и взглянул на часы.
        - Теперь вот что. Экспедиция продлится сравнительно недолго, не дольше полутора месяцев. Устраивает?
        - Устраивает…
        - Объяснять подробно предстоящую работу сейчас не буду. Узнаете позже. Времени у нас в обрез. Прошу учесть только, что завтра мы вылетаем.
        - Завтра? На Венеру?
        - Нет, на Венеру не так скоро. Пока поработаем на Земле. Только не в Москве, а в другом месте. Кстати, где ваш багаж?
        - Внизу, в гардеробной. Вещей у меня немного - чемодан и полевая сумка. Я не думал…
        - Это неважно. Где хотите остановиться? Я бы рекомендовал “Прагу”. Это здесь, рядом.
        Быков кивнул:
        - Знаю. Хорошая гостиница.
        - Очень хорошая. Сейчас я вас отпускаю, а через… - он снова посмотрел на часы, - часа через два с небольшим, ровно в семнадцать ноль - ноль, товарищ космонавт, снова приходите сюда. Здесь вы кое-что узнаете. Вы не обедали? Разумеется, не обедали. Столовая на тринадцатом этаже. Пообедайте, отдохните в библиотеке или в клубе - это тоже здесь, не выходя из здания, - и в семнадцать ноль - ноль возвращайтесь. Ну, ступайте. Я сейчас буду, так сказать, намыливать кое-кому шею.
        Быков, все еще немного взволнованный, встал и, поколебавшись, задал давно уже мучивший его вопрос:
        - Товарищ Краюхин, как называется это учреждение полностью? В предписании написано “ГКМПС”, но я, кажется, расшифровал неправильно.
        - ГКМПС - это Государственный комитет межпланетных сообщений при Совете Министров. Я - заместитель председателя комитета.
        - Спасибо, - сказал Быков.
        “Комитет межпланетных сообщений, - пробормотал он, поворачиваясь к двери. - Ну конечно… Я думал - Государственный комитет международных политехнических связей… Такое же сокращение…”
        В дверях Быков столкнулся с каким-то долговязым человеком, неудержимо устремившимся в кабинет. Быков успел только разглядеть, что человек носил большие очки в роскошной черной оправе и был чрезвычайно бледен. Посетителя он не заметил и, толкнув его в грудь, прямо с порога начал:
        - Николай Захарович!..
        - Где шестой реактор? - услышал Быков зловещий сиплый бас Краюхина.
        - Но позвольте, Николай…
        - Я спрашиваю, где шестой реактор?
        Инженер Быков закрыл дверь и шагнул к выходу из приемной. Темнолицый секретарь проводил его одиноким глазом и снова склонился над столом.
        ЭКИПАЖ “ХИУСА”
        “Венера - вторая по порядку от Солнца планета. Среднее расстояние от Солнца 0,723 астрономической единицы = 108млн. км… Полный оборот вокруг Солнца В. совершает в 224 дня 16 часов 49мин. 8сек. Средняя скорость движения по орбите 35км/сек… В. - самая близкая к нам планета. При прохождении между Землей и Солнцем ее расстояние от Земли может составлять 39млн. км… Когда В. проходит за Солнцем, она находится от Земли на удалении в 258млн. км… Диаметр В. составляет 12400км, сжатие незаметно. Принимая данные для Земли за 1, для В. будем иметь: диаметр 0,973, площадь поверхности 0,95, объем 0,92, сила тяжести на поверхности 0,85, плотность 0,88 (или 4,86г/см3), масса 0,81… Период вращения вокруг оси составляет около 57 часов… В. окружена чрезвычайно плотной атмосферой из углекислоты и угарного газа, в которой плавают облака кристаллического аммиака… В настоящее время изучение В. производится с нескольких временных и постоянных искусственных спутников, два из которых принадлежат АН СССР. Ряд попыток высадиться на В. (Абросимов, Нисидзима, Соколовский, Крюгер и др.) и предпринять непосредственное
исследование ее поверхности не увенчался успехом”.
        Быков посмотрел на цветную фотографию Венеры - на бархатно-черном фоне желтоватый диск, тронутый голубыми и оранжевыми тенями, - и захлопнул тяжелый том. “Ряд попыток высадиться… и предпринять непосредственное исследование… не увенчался успехом…” Коротко и ясно. Да, попытки были. Быков стал вспоминать все, что было ему известно из книг и газет, из телевизионных лекций и коротких, сухих сообщений ТАСС.
        К концу третьего десятилетия после первых лунных перелетов почти все объекты в пределах полутора миллиардов километров от Земли были уже знакомы человеку. Появились новые науки - планетология и планетография Луны, Марса и Меркурия, крупных спутников больших планет и некоторых астероидов. Межпланетники - особенно те, кому приходилось месяцами и даже годами работать вдали от Земли, - привыкли к зыбким напластованиям вековечной пыли на равнинах Луны, к красным пустыням и худосочным рощицам марсианского саксаула, к ледяным пропастям и добела раскаленным горным плато на Меркурии, к чужим небесам со многими лунами, к Солнцу, похожему на яркую звездочку. Сотни кораблей пересекали Солнечную систему по всем направлениям. Наступал новый этап завоевания пространства человеком - время освоения “трудных” больших планет: Юпитера, Сатурна, Урана, Нептуна и Венеры.
        Венера была в числе первых объектов внимания земных исследователей. Ее близость к Земле и к Солнцу, известное сходство некоторых ее физических характеристик с земными и вместе с тем полное отсутствие сколько-нибудь достоверных сведений о ее строении влекли к ней межпланетников в первую очередь.
        Сначала, как всегда, в ход были пущены беспилотные устройства. Результаты оказались обескураживающими. Плотная, напоминающая океанский ил, облачность ничего не позволила увидеть. Сотни километров обычной и инфракрасной пленки показывали одно и то же: белую однородную завесу непроницаемого - видимо, очень толстого - слоя тумана. Не оправдала надежд и радиооптика. В атмосфере Венеры радиолучи либо бесследно поглощались, либо отражались от самых верхних ее слоев. Экраны локаторов оставались черными либо сияли ровным, ничего не означающим светом. От телемеханических и кибернетических танкеток-лабораторий, которые так блестяще показали себя при предварительных исследованиях Луны и Марса, никаких известий не поступило. Они бесследно и навсегда затерялись где-то на дне этого плотного океана розовато-серой облачной массы.
        Тогда на штурм Венеры двинулись смельчаки. Три экспедиции, оснащенные самой передовой по тому времени техникой, на лучших в мире межпланетных кораблях одна за другой нырнули в атмосферу загадочной планеты. Первый корабль сгорел, не успев подать о себе никаких вестей (наблюдатели зафиксировали тусклую вспышку на том месте, куда погрузился планетолет). Вторая экспедиция сообщила, что идет на посадку и - через двадцать минут - что их корабль несет атмосферными течениями невероятной силы. Затем она замолчала навсегда. Третьей экспедиции удалось благополучно сесть на поверхность планеты. По каким-то капризам прихотливой венерианской атмосферы оказалось возможным поддерживать с высадившимися связь в течение целых суток. Начальник экспедиции сообщал о песчаных бурях, о смерчах, срывающих с места целые скалы, о багровой тьме, окутывающей все вокруг. Затем замолчала и эта экспедиция, а через несколько дней кто-то быстро проговорил в микрофон: “Горячка, горячка, горячка…” На этом связь оборвалась.
        Гибель трех экспедиций в такой короткий срок - это слишком! Стало очевидно, что штурмовать Венеру можно лишь после новой, самой тщательной подготовки. Необходима была кропотливая, всесторонняя и глубокая разведка. Международный конгресс космогаторов разработал план изучения Венеры, рассчитанный на пятнадцать лет. Для исследовательских работ человечество двинуло весь богатейший арсенал науки и техники. Было построено несколько искусственных спутников-обсерваторий, оборудованных сотнями автоматических устройств. Применялись самоходные лоты-разведчики, инфракрасная и электронная оптика, ионоскопические устройства и многое другое. Полученная информация неустанно обрабатывалась крупнейшими электронными машинами мира. Стратосфера Венеры была изучена с доскональностью, поражавшей самих ученых. Установили, наконец, с необходимой точностью период вращения Венеры вокруг оси. Составили в общих чертах карту горных цепей Венеры. Измерили ее магнитные поля. Работы велись методично и целеустремленно.
        Французский искусственный спутник установил на Венере область повышенной ионизации. Через некоторое время это открытие подтвердили советские, китайские и японские исследователи. Оказалось, что область сверхвысокой ионизации, занимающая примерно полмиллиона квадратных километров, фиксируется периодически на определенном участке поверхности планеты, что она не связана с толстым слоем облаков и, следовательно, вероятность ее атмосферного происхождения исключается. Оставалось предположить, что источник ионизации связан с твердой поверхностью Венеры. Если ионизация вызвана радиоактивным излучением, то источником его могли быть только радиоактивные руды неслыханной концентрации. Название “Урановая Голконда” напрашивалось само собой.
        Теперь дело приняло другой оборот. В отношении тяжелых активных элементов человечество все еще оставалось на голодном пайке. Технология добычи рассеянных элементов развивалась медленно; во всяком случае, спрос на актиноиды намного превышал продукцию обогатительных предприятий, а искусственное их получение обходилось слишком дорого. Чисто академический научный интерес к Венере дополнился интересом более практическим.
        Снова последовал ряд экспедиций. Погиб Соколовский, вице-президент Международного конгресса космогаторов. Ослепшим калекой вернулся в Нагоя бесстрашный Нисидзима. Пропал без вести лучший пилот Бразилии Крюгер. Очевидно, старые штурмовые средства не годились для этой планеты. Она словно издевалась над усилиями людей. Анализ скудных данных о причинах гибели экспедиций показал, что условием успешной высадки на Венере может быть только отказ от прежних форм и принципов техники межпланетных полетов. Международный конгресс призвал временно воздержаться от новых попыток со старыми средствами и учредил премию за разработку нового вида межпланетного транспорта, годного для преодоления кипящего панциря венерианской атмосферы. В СССР полным ходом шли работы по созданию фотонной ракеты. Другие страны тоже искали новые пути.
        За два года до времени нашего повествования в центральных газетах промелькнуло сообщение о том, что на самом крупном искусственном спутнике Земли советские и английские мастера безгравитационного литья - литья в условиях невесомости - приступили к отливке корпуса первой фотонной ракеты. И, может быть, именно на этой ракете суждено Быкову и его товарищам прорваться к венерианским пустыням… которые “вряд ли сильно отличаются от вашей любимой Гоби”.
        Фотонная ракета или атомная, отличаются пески Венеры от земных или нет, - но очевидно, что экспедиция отправляется не на готовенькое. Межпланетные перелеты, а главное - работа на других планетах, дело трижды трудное и сложное. Для завоевания Венеры и богатств полумифической Урановой Голконды нужны огромные знания, железное здоровье, необыкновенная выдержка. Нужно быть истым межпланетником, то есть одним из тех героев, которых показывают в кино и встречают с цветами или… хоронят в мрачных пропастях бесконечного пространства. Хватит ли знаний, здоровья, выдержки у скромного инженера Быкова? Впрочем…
        Краюхину виднее. Краюхин - заместитель председателя ГКМПС, Государственного комитета межпланетных сообщений. И, если Краюхин уверен, что Быков справится, значит Быков справится. В самом деле, эти межпланетники такие же люди! Раз могут они, сможет и он.
        Быков поймал себя на том, что пристально смотрит прямо в глаза хорошенькой девушке-библиотекарю за столиком напротив. Девушка нахмурилась, затем не удержалась - рассмеялась. Быков насупился. Да, надо послать в Ашхабад телеграмму, что командировка будет длительной. Жаль, нельзя повидаться перед экспедицией… Но что бы это дало? Разве можно в несколько минут высказать то, о чем не решался заговорить несколько лет? Предоставим все судьбе. Когда он вернется (в памяти возник снимок из иллюстрированного журнала: герои космических пространств вернулись из трудного рейса - цветы, улыбки, поднятые для приветствия руки)… когда он вернется, то возьмет отпуск и поедет в Ашхабад. Он подойдет к одному дому, нажмет кнопку звонка, и тогда…
        Быков взглянул на часы. До пяти оставалось несколько минут. Он встал, с легким поклоном вернул улыбающейся девушке том энциклопедии и пошел к Краюхину.
        В приемной одноглазый секретарь кивнул ему как старому знакомому. Быков еще раз взглянул на часы (было без минуты пять), провел ладонью по волосам, одернул гимнастерку и решительно распахнул дверь в кабинет.
        Ему показалось, что он попал в другое помещение. Шторы были подняты, в настежь раскрытые окна веселым потоком врывалось солнце, заливая светлые бархатистые пластмассовые стены. Кресло у стола было сдвинуто в сторону, на нем все еще лежал, свесив через спинку серебристый колпак, скафандроподобный спецкостюм. Ковер, свернутый рулоном, протянулся вдоль стены. Посреди кабинета, на блестящем паркете, стоял странный предмет, смахивающий на громадную серую черепаху о пяти толстых, как тумбы, ногах. Полусферический гладкий панцирь возвышался над полом не меньше чем на метр. Черепаху окружали, присев на корточки, несколько человек.
        Когда Быков вошел, один из них, широкоплечий и сутулый, в черных очках-консервах, закрывающих половину лица, поднял голову с лоснящейся на солнце желтой лысиной и сиплым голосом Краюхина произнес:
        - Вот он! Товарищи, представляю вам шестого члена вашего экипажа, инженера Алексея Петровича Быкова.
        Все повернулись к нему - рослый, очень красивый человек в легком изящном костюме, багровый от жары толстяк с наголо обритой головой, смуглый черноволосый парень, вытиравший жилистые руки клочком промасленной пакли, и… Дауге, старый, добрый друг Григорий Иоганнович Дауге, такой же тощий и нескладный, как в прошлом году в Гоби, только не в шароварах и косынке, а в нормальном городском костюме. Дауге глядел на Быкова и приветливо кивал ему, улыбаясь во весь широкий рот.
        - Знакомьтесь, - сказал Краюхин. - Владимир Сергеевич Юрковский, замечательный геолог и опытный межпланетный путешественник…
        Красавец в изящном костюме слабо, словно нехотя, пожал руку Быкова и отвернулся с безразличным видом. Быков покосился на Краюхина.
        - …Богдан Богданович Спицын, пилот, один из лучших в мире космонавтов. Участник первых экспедиций в пояс астероидов.
        Черноволосый парень блеснул великолепными зубами. Рука его была горячая и твердая, как железо.
        - …Михаил Антонович Крутиков, - продолжал Краюхин. - Штурман. Гордость нашей советской космогации.
        - Ну, уж вы скажете, Николай Захарович! - забормотал толстяк, смутившись, словно девушка, и дружелюбно глядя снизу вверх на Быкова. Товарищ Быков в самом деле может подумать… Очень рад познакомиться, очень приятно, товарищ Быков…
        - …Наконец… Впрочем, тут, мне думается, представлений не требуется.
        Быков и Дауге обнялись.
        - Отлично, Алексей, отлично! - шепнул Дауге.
        - Глазам не верю! Иоганыч, это ты?
        - Я, Алексей!
        Краюхин дотронулся до локтя Быкова:
        - Командир корабля и начальник экспедиции…
        Быков обернулся. В дверях стоял невысокий стройный человек, очень бледный и совершенно седой, хотя по лицу его, тонкому, с четкими, правильными чертами, ему нельзя было бы дать больше тридцати пяти лет. Видимо, он вошел вслед за Быковым и остановился, наблюдая нехитрую церемонию представления.
        - …Анатолий Борисович Ермаков.
        Быков, услышав фамилию, несколько месяцев назад не сходившую с газетных страниц, вытянулся и опустил руки по швам. Есть люди, абсолютное превосходство которых над собой чувствуешь с первого взгляда. Таким человеком, несомненно, был Ермаков. Быков физически ощущал в нем огромную силу воли, несгибаемую, почти жестокую целенаправленность, гибкий, разносторонний ум. Твердый рот Ермакова был приоткрыт в вежливой улыбке, но темные глаза ощупывали лицо нового члена экспедиции настороженно и пытливо.
        Прошло несколько нестерпимо длинных секунд. Наконец Ермаков мягко проговорил:
        - Очень рад, товарищ Быков.
        Инженер осторожно пожал его узкую теплую руку и поспешно отошел к Дауге. Он заметил, что лоб Григория Иоганновича покрыт испариной. Впрочем, в кабинете было довольно жарко.
        - Так, товарищи… - начал Краюхин. - Теперь, когда мы все в сборе, начнем наше совещание - последнее совещание в Москве.
        Он подошел к столу и нажал одну из кнопок на эбонитовом щите у видеофона. Раздалось глухое жужжание. Быков невольно попятился, когда серая черепаха медленно опустилась под пол и над широким квадратным колодцем сомкнулись паркетные створки люка. Дауге и Спицын накатили ковер на место, толстый Крутиков пододвинул к столу кресло.
        - Прошу садиться, - пригласил Краюхин.
        Все расселись на легких стульях красного дерева. Воцарилась тишина.
        - Рад сообщить вам, друзья мои, - начал Краюхин, - что приказ подписан. Приказ подписан два часа назад, и все, что касается, так сказать, личного состава экспедиции, утверждено безоговорочно. С чем вас и поздравляю вас!
        Никто не шевельнулся, только красавец Юрковский вдруг вскинул голову и мельком взглянул на Быкова.
        - Что касается задачи… - Краюхин помолчал, поднес к очкам лист бумаги. - Что касается задачи, то тут комитет счел нужным внести кое-какие изменения. Вернее, дополнения.
        - Начинается… - недовольно, но очень негромко проворчал Дауге.
        Зазвонил телефон. Краюхин поднял и снова положил трубку, щелкнул переключателем и буркнул:
        - У меня совещание.
        - Есть! - отозвался кто-то.
        - Так вот, товарищи. В общем и целом, как говорится, все остается, как было в проекте. Комплексная задача - испытание новой техники и геологический поиск на Венере. Поскольку среди нас есть новичок, который совершенно не в курсе наших дел, а также памятуя, что повторение, так сказать, мать учения… да и вообще небесполезно будет довести до вашего сведения содержание этой части приказа дословно, читаю выдержку: “Параграф восьмой. Цель экспедиции состоит в том, чтобы, во-первых, провести всесторонние испытания эксплуатационно-технических качеств нового вида межпланетного транспорта - фотонной ракеты “Хиус”. Во-вторых, высадиться на Венере в районе месторождения радиоактивных руд “Урановая Голконда”, открытого два года назад экспедицией Тахмасиба - Ермакова…”
        Быков шумно вздохнул. Дауге предостерегающе положил руку на его колено.
        - “…и провести его геологическое обследование. Параграф девятый. Задача геологической группы экспедиции состоит в определении границ месторождения “Урановая Голконда”, в сборе образцов и приближенном расчете запасов имеющихся там радиоактивных ископаемых. По возвращении представить в комитет соображения об экономической ценности месторождения”. Все как было, не правда ли? - сказал Краюхин. - А вот пункт, которого в проекте не было. Слушайте: “Параграф десятый. Задачей экспедиции является отыскание посадочной площадки не далее 50 километров от границ месторождения “Урановая Голконда”, удобной для всех видов межпланетного транспорта, и оборудование этой площадки автоматическими ультракоротковолновыми маяками конструкции Усманова - Шварца с питанием от местных ресурсов”.
        Краюхин положил бумагу и оглядел слушателей. Некоторое время все молчали. Затем Юрковский, великолепно заломив густую черную бровь, произнес:
        - Кто же будет этим заниматься?
        - Странный вопрос, Владимир Сергеевич, - усмехнулся Краюхин.
        - Прекрасно, прекрасно, площадку мы отыщем, - быстро заговорил Дауге. - В крайнем случае, построим. Но вот относительно маяков… Действительно, дело это, видимо, тонкое и требует специальных знаний…
        - Вот это уже, дорогие товарищи, не моя забота. Это забота начальника экспедиции. - Краюхин достал из стола папиросу, закурил. - Как вы считаете, Анатолий Борисович?
        Быков с любопытством повернулся к Ермакову. Тот равнодушно кивнул.
        - Я думаю, - медленно сказал он, - мы справимся. В нашем распоряжении еще по крайней мере полтора месяца, если я не ошибаюсь. За это время мы вполне сможем ознакомиться с особенностями конструкции маяков и провести две - три пробные сборки. Это не столь уж сложно…
        - Только учтите, - перебил его Краюхин, - что полтора месяца я вам на это не дам. Даже месяца не дам.
        - Что ж, раз так - будет достаточно и трех недель. - Ермаков опустил глаза и стал рассматривать свои длинные тонкие пальцы. - Разумеется, если вы обеспечите нам эту возможность.
        - Я не понял, - не дождавшись ответа Краюхина, вмешался Юрковский, - что значит “с питанием от местных ресурсов”? Так, кажется, там написано?
        - Это значит, Владимир Сергеевич, что источник энергии для маяка вам придется отыскивать там, на месте, - сказал Краюхин. - Впрочем, я думаю, для наших техников этот вопрос ясен, так?
        Крутиков торопливо закивал, а Спицын проговорил, улыбаясь:
        - Это-то понятно… Радиоэлементы, если Голконда хоть вполовину так богата активными веществами, как говорят, или термоэлементы… Но… Да что говорить! Приказ есть приказ.
        - Одно дело - приказать, другое дело - выполнять, - хмуро пробормотал Юрковский. - Во всяком случае, следовало бы этот пункт предварительно согласовать с нами, а потом уже отдавать в приказе.
        “Почему Краюхин не оборвет этого распустившегося пижона?” - сердито подумал Быков.
        Прямой, как разрез бритвой, рот Краюхина растянулся в насмешливую улыбку:
        - Вам кажется, Владимир Сергеевич, что экспедиции это не под силу?
        - Не в этом дело…
        - Конечно, не в этом! - резко сказал Краюхин. - Конечно, не в этом! Дело лишь в том, что из восьми кораблей, брошенных на Венеру за последние двадцать лет, шесть разбилось о скалы. Дело лишь в том, что “Хиус” посылается не только… и не столько ради ваших геологических восторгов, Владимир Сергеевич. Дело лишь в том, что вслед за вами пойдут другие… десятки других, сотни других. Венеру… Голконду оставлять без ориентиров больше нельзя. Нельзя, черт побери! Или там будут надежные автоматические маяки, или мы будем вечно посылать людей почти на верную гибель. Неужели это, так сказать, непонятно вам, Владимир Сергеевич?
        Он закашлялся, отбросил папиросу и вытер платком лысину. Юрковский, мгновенно ставший пунцовым, смотрел в сторону. Все молчали. Дауге подтолкнул Быкова локтем:
        - Вот так нашего брата из высоких эмпиреев стаскивают на землю.
        - Погоди, Иоганыч! - досадливо прошептал Быков. - Дай послушать.
        Он все еще плохо представлял себе замысел и средства экспедиции. Пока было ясно, что по крайней мере одна высадка на Венере все же прошла удачно. Высадка экспедиции Тахмасиба - Ермакова. Урановая Голконда не была мифом.
        - …Полагаю, нам не придется менять расчеты перелета? - спросил Ермаков.
        - Нет, расчеты не меняются. Михаилу Антоновичу следует ориентироваться на старт пятнадцатого - восемнадцатого августа.
        Штурман Крутиков заулыбался, закивал головой.
        - У меня есть еще один вопрос, - неожиданно сказал Юрковский.
        - Пожалуйста, Владимир Сергеевич.
        - Мне не совсем понятна роль товарища… э-э… Быкова в нашей экспедиции. Я нисколько не сомневаюсь в его… э-э… отменных качествах, как физических, так и духовных, но я хотел бы еще знать его специальность и его задачу.
        Быков затаил дыхание.
        - Вам известно, - медленно сказал Краюхин, - что экспедиции придется работать в обстановке пустыни. А товарищ Быков хорошо знает пустыню.
        - Хм… Я думал, что он специалист по посадочным площадкам. Ведь и Дауге, надо думать, знает пустыню не хуже.
        - Дауге знает пустыню гораздо хуже! - сердито вмешался Григорий Иоганнович. - Значительно хуже. Упомянутый Дауге сел в калошу в самых прозаических барханах Гоби, и если бы не Быков… Ты не знаешь Быкова, Володя, и не знаешь пустыни. Не все пустыни такие же, как на Большом Сырте.
        Краюхин спокойно дождался, пока Дауге умолк, и закончил:
        - Кроме того, Алексей Петрович - прекрасный инженер, химик-радиолог и водитель.
        Юрковский пожал плечами:
        - Не поймите меня дурно. Я ничего не имею против инженера Быкова. Но должен же я знать обязанности своего товарища по экспедиции! Вот теперь я знаю: специалист по пустыням.
        Быков стиснул зубы и промолчал. Но Краюхин, сердито уставившись на Юрковского круглыми глазами, прогудел:
        - Поправьте меня, если я ошибаюсь, Владимир Сергеевич. Кажется, это у вас пять лет назад в бытность вашу на Марсе рассыпалась гусеница у танкетки, не правда ли? И вы с Хлебниковым тащились пешком пятьдесят километров, потому что так и не сумели ее починить…
        Юрковский вскочил и хотел что-то возразить, но Краюхин продолжал:
        - И в конце концов, дело даже не в этом. Инженер Быков введен в состав экспедиции, помимо всего прочего, еще и за те, так сказать, отменные физические и духовные качества, в которых вы, по собственным вашим словам, не сомневаетесь. Это человек, на которого вы, Владимир Сергеевич, сможете положиться в критический момент. А такие моменты там будут, обещаю вам!
        - Капитулируй! - Крутиков потрепал Юрковского по спине. - Тем более что ведь это он спасал твоего возлюбленного Дауге…
        - Перестань! - буркнул Юрковский.
        Быков перевел дыхание и пригладил жесткие волосы на макушке.
        - Кстати, об обязанностях, - сказал Краюхин, доставая из стола сложенный вчетверо листок. - Все их знают, но… для повторения зачитаю еще раз. “Ермаков - начальник экспедиции, командир корабля, физик, биолог и врач. Спицын - пилот, радист, штурман и бортинженер. Крутиков - штурман, кибернетист, пилот и бортинженер. Юрковский - геолог, радист, биолог. Дауге - геолог, биолог. Быков - инженер-механик, химик, водитель транспортера, радист”.
        - Специалист по пустыням… - шепнул Дауге.
        Быков нетерпеливо дернул плечом.
        - Ну-с, теперь еще одно… - Краюхин поднялся и оперся ладонями о стол. - Несколько слов о “загадке Тахмасиба”…
        - О господи! - жалобно пробормотал Крутиков.
        - Что вы сказали? - повернулся к нему Краюхин.
        - Ничего, Николай Захарович.
        - Вы, вероятно, хотели сказать, что вам до смерти надоел этот миф о загадке Тахмасиба?
        - Ну… - Крутиков неловко задвигался и покосился на Ермакова, - не совсем так, конечно…
        - Но в этом духе. Однако перейдем к делу. Кое-кто в президиуме академии весьма заинтересовался этим вопросом и просил включить работу над расшифровкой “загадки” в план экспедиции.
        - Разумеется… - усмехнулся Крутиков.
        - Я отказался, сославшись на нашу загруженность. Но, поскольку вы все равно будете работать вблизи от Голконды, прошу брать на заметку все явления, в какой бы то ни было степени напоминающие то, что стало известно после экспедиции Тахмасиба - Ермакова. Договорились?
        Все промолчали. Только Ермаков тихо произнес:
        - К сожалению, мнение о том, что странное происшествие с Тахмасибом - миф, очень распространено. Но ведь его гибель - не миф…
        - Он мог погибнуть от тысячи причин, - сказал Дауге.
        - Не исключено. Но не исключено и то, что “красное кольцо”, что бы оно ни значило, существует реально и было причиной его гибели.
        - Короче говоря, это не приказ, а просьба, - сказал Краюхин, хотя боюсь, что “загадка Тахмасиба” даст вам о себе знать независимо от того, верите вы в нее или нет… Вот все, что я хотел вам сообщить. Теперь о текущих делах. Вам известно, что завтра мы вылетаем. Сбор здесь, в двенадцать. Поедем на Внуковский аэродром… Алексей Петрович!
        - Я!.. - Быков вскочил на ноги.
        - Сидите, сидите. Где будете ночевать? В “Праге”?
        - У меня, - быстро сказал Дауге.
        - Вот и отлично! Ну что ж, товарищи, если нет вопросов, можете идти собираться. Вас, Анатолий Борисович, прошу задержаться на пять минут.
        Все поднялись и стали прощаться. Выйдя в приемную, Дауге взял Быкова под руку:
        - Спускайся вниз, Алексей, и жди в вестибюле, я схожу за машиной. Впереди целый вечер. Посидим, поговорим. Думаю, у тебя целая куча вопросов, правда?
        - Какой ты, Григорий Иоганыч, проницательный, сил нет! - проворчал Быков.
        НА ПОРОГЕ
        Быков вздохнул и уселся на диване, отбросив одеяло. Он никак не мог заставить себя заснуть. В кабинете Дауге было темно, только белели сползшие на пол простыни. За широкими окнами слабо розовело ночное зарево огней над столицей.
        Он протянул руку за часами на стуле рядом. Часы выскользнули из пальцев и упали на коврик. Быков слез с дивана и принялся искать их, шаря ладонью по коврику и гладкому полу. Часов не было. Тогда он, чертыхаясь, выпрямился и стал поправлять простыни. Он делал это уже в третий раз с тех пор, как Дауге, пожелав ему спокойной ночи, ушел к себе в спальню, чтобы написать несколько писем. Быков улегся, но заснуть не удалось. Он вертелся, сопел, пытался устроиться поудобнее, считал до ста. Сон не приходил.
        “Слишком много впечатлений”, - подумал Быков, снова усаживаясь. Слишком много впечатлений и мыслей. Слишком много объяснил Дауге, и еще больше осталось неясного. Славно было бы выкурить сейчас сигарету - так нет, нельзя! Надо бросать. Бросать курить и начисто отказаться от спиртного. Давеча Иоганыч, выслушав без всякого энтузиазма сообщение Быкова о том, что “…вот в этом, дружище, чемодане ждет своей очереди бутылка преотличнейшего армянского коньяка”, задал равнодушный вопрос: “Лет пятнадцать выдержки?” - “Двадцать!” - торжественно возразил Быков. “Ну, так ты его выбрось, - ласково предложил Дауге. - Выбрось в мусоропровод сейчас или отдай кому-нибудь завтра. И подумай о том, что в корабле тебе курить не разрешат. Таков режим. На Земле - только виноградное вино в минимальных дозах, в походе - ни капли! Таков режим, товарищ межпланетник”.
        - М-монастырь, - с чувством произнес Быков, устраиваясь поудобнее под одеялом. - Надо спать. Попробую еще разок.
        Он закрыл глаза, и тотчас ему представился огромный пустой вестибюль, где он после совещания ждал Дауге. Богдан Спицын и толстенький Крутиков прошли мимо и остановились рядом с книжным киоском. Насколько можно было понять, они говорили о какой-то новой книге. Точнее, Спицын помалкивал, сверкая ослепительной улыбкой, а Крутиков тараторил высоким тенорком, то и дело бросая самые приветливые и благожелательные взгляды в сторону новичка. Быков почувствовал, что его приглашают присоединиться к беседе, но тут появились Дауге и Юрковский. Дауге стремительно шагал с закушенной губой, лицо Юрковского было исковеркано судорогой. В руке он держал смятую газету.
        “Данже погиб”, - сказал Юрковский, подойдя вплотную.
        Быков увидел, как с лица черноволосого Спицына сползла улыбка.
        “А-а, черт!” - выругался он.
        Крутиков весь подался вперед, губы его задрожали:
        “Господи… Поль?!”
        “Над Юпитером! - с бешенством проговорил Юрковский. - Застрял в экзосфере, потерял ход и не захотел возвращаться…”
        Он протянул газету. Быков увидел портрет в черной рамке худощавый молодой человек с печальными глазами.
        “Юпитер… Опять проклятый Джуп! - Юрковский стиснул кулаки. Хуже Венеры, хуже всего на свете… Вот куда бы я… вот…” - Он резко повернулся и пошел прочь, широко шагая по матово-белому пружинящему полу.
        “Поль Данже, Поль…” - повторял Крутиков, горестно качая головой.
        “Я так и не успел ответить на его письмо”, - с трудом выговорил Дауге, жмурясь, как от сильного света.
        Все замолчали, только хрустела плотная обложка книги в пухлых волосатеньких пальчиках Михаила Антоновича Крутикова…
        …Быков открыл глаза и перевернулся на спину. Это происшествие бросило тень на весь вечер. Хорошего разговора с Иоганычем не получилось. “Эти межпланетники - чертовски храбрые ребята, - подумал инженер. - И удивительно настойчивые. Настоящие люди! Сколько их легло на Венере!” На громоздких импульсных ракетах с ограниченным запасом горючего шли на штурм. Никто их не гнал, их удерживали, им запрещали, их отстраняли от полетов… если они возвращались.
        Теперь на штурм идет “Хиус”.
        Фотонная ракета “Хиус”… Как и любой инженер-ядерник, Быков был знаком с теорией фотонно-ракетного привода и с интересом следил за всем новым, что появлялось в печати по этому вопросу. Фотонно-ракетный привод превращает горючее в кванты электромагнитного излучения и таким образом осуществляет максимально возможную для ракетных двигателей скорость выталкивания, равную скорости света. Источником энергии фотонно-ракетного привода могут служить либо термоядерные процессы (частичное превращение горючего в излучение), либо процессы аннигиляции антивещества (полное превращение горючего в излучение). Преимущества фотонной ракеты над атомной ракетой с жидким горючим бесспорны и огромны. Во-первых, низкий относительный вес топлива; во-вторых, большая полезная нагрузка; в-третьих, фантастическая для жидкостной ракеты маневренность; в-четвертых…
        Так говорит теория. Но Быков знал также, что до последнего времени все попытки использовать идею фотонно-ракетного привода на практике оканчивались провалом. Одна из фундаментальных проблем этой идеи отражение излучения - не поддавалась практической разработке. Для создания фотонной тяги требуются интенсивности излучения порядка миллионов килокалорий на квадратный сантиметр поверхности отражателя в секунду, и никакие материалы не выдерживали даже кратковременного воздействия температур в сотни тысяч градусов, возникающих при этом. Беспилотные модели сгорали дотла, не успев израсходовать и сотой доли горючего. И тем не менее фотонная ракета “Хиус” построена!
        “Создано идеальное зеркало, - сказал Дауге, - “абсолютный отражатель”. Субстанция, отражающая все виды лучистой энергии любой интенсивности и все виды элементарных частиц с энергиями до ста - ста пятидесяти миллионов электронвольт. Кроме нейтрино, кажется. Волшебная субстанция. Ее теорию разработал институт в Новосибирске. Правда, они не думали о фотонной ракете. Они исследовали возможности идеальной защиты от проникающего излучения ядерного реактора. Но Краюхин сразу понял, в чем дело. - Дауге усмехнулся. - Краюхин - фанатик фотонной ракеты. Это ему принадлежит знаменитый афоризм: “Фотонная ракета - покоренная Вселенная”. Краюхин моментально вцепился в “абсолютный отражатель”, посадил за его разработку две трети лабораторий комитета, и вот - “Хиус”!”
        Создание “абсолютного отражателя” было первым реальным достижением новой, почти фантастической науки - мезоатомной химии, химии искусственных атомов, электронные оболочки в которых заменены мезонными. Это так заинтересовало Быкова, что он на время забыл обо всем - о несчастном Поле Данже, о Венере, даже об экспедиции. К сожалению, об “абсолютном отражателе” Дауге мог рассказать очень немногое. Зато он рассказал о “Хиусе”.
        “Хиус” - комбинированный планетолет: пять обычных атомно-импульсных ракет несут параболическое зеркало из “абсолютного отражателя”. В фокус зеркала с определенной частотой впрыскиваются порции водородно-тритиевой плазмы. Назначение атомных ракет двоякое: во-первых, они дают “Хиусу” возможность стартовать и финишировать на Земле. Фотонный реактор для этого не годился - он заражал бы атмосферу, как одновременный взрыв десятков водородных бомб. Во-вторых, реакторы ракет питают мощные электромагниты, в поле которых происходит торможение плазмы и возникает термоядерный синтез.
        Очень просто и остроумно: пять ракет и зеркало. Кстати, уродливая пятиногая черепаха, которую Быков видел в кабинете Краюхина, - это, оказывается, макет “Хиуса”. Изяществом обводов “Хиус”, откровенно говоря, не отличается…
        Инженер снова сел, скорчившись, упираясь голой спиной в прохладную стену.
        “Мы стартуем на фотонной ракете “Хиус-2”. “Хиус-1” сгорел два года назад во время испытаний, - нехотя сказал Дауге. - Никто не знает почему. Спросить не у кого. Единственный человек, который мог бы об этом что-нибудь сказать, - это Ашот Петросян, светлая ему память! Он распался в атомную пыль вместе с массой легированного титана, из которого был сделан корпус первого “Хиуса”. Легкая и честная смерть…”
        “Никто из нас, наверное, не боится смерти, - подумал Быков. - Мы только не хотим ее. Чьи это слова?” Он слез с дивана. Заснуть не удастся, это ясно. Абсолютный отражатель, Данже, “Хиус”, Петросян… “Попробуем последнее средство”.
        Он вышел на балкон, совершенно машинально нашарив в кармане куртки пачку сигарет.
        Если не спится, надо как следует померзнуть. Быков облокотился на перила. Было тихо. Огромный город спал в призрачной полутьме июльской ночи; далеко за горизонтом стояло розовое мерцающее зарево, на севере ослепительной белой стрелой уходил в серое небо пик Дворца Советов.
        “Уже не меньше двух, - подумал Быков. - Где же, однако, мои часы?.. Удивительно тепло. Мягкий теплый ветерок… А вот “хиус” по-сибирски - зимний ветер, северяк. Проект фотонной ракеты разрабатывали инженеры-сибиряки, и они предложили это слово как кодовое название. Потом это название перешло и на ракету”.
        Странные, непривычные названия. “Хиус” - в честь сибирской стужи, “Урановая Голконда”, кажется, - в память о древнем городе, где царь Соломон хранил некогда свои алмазы… И еще - “загадка Тахмасиба”.
        Тахмасиб Мехти, крупный азербайджанский геолог, - первый человек, побывавший на Голконде. Ермаков, Тахмасиб и еще двое геологов на специально оборудованной спортивной ракете благополучно опустились на Венере. Это была огромная удача и счастливый случай. Все так считают, в том числе и сам Ермаков.
        Они сели где-то километрах в двадцати от границ Голконды. Тахмасиб оставил Ермакова у ракеты, а сам со своими геологами отправился на разведку. Что там произошло - неизвестно. Тахмасиб вернулся к ракете через четверо суток один, полумертвый от жажды, страшно истерзанный, изъеденный лучевыми язвами. Он принес образцы урановых, радиевых, трансуранитовых руд (“Богатейшие руды, Алексей, изумительные руды!”) и в контейнере розовато-серую радиоактивную пыль. Он был уже почти без памяти. Он показывал Ермакову контейнер и что-то много и горячо говорил по-азербайджански. Ермаков не понимал по-азербайджански и умолял его говорить по-русски, потому что ясно было, что речь идет о чем-то важном. Но Тахмасиб по-русски сказал только: “Бойтесь красного кольца! Уходите от красного кольца!” Больше до самой смерти он не произнес ни слова. Умер он при старте, и Ермаков полмесяца провел в ракете с его трупом.
        “Красное кольцо” - это и есть загадка Тахмасиба, загадка гибели трех геологов, загадка Голконды. А может быть, никакой загадки и нет. Может быть, как считают многие, Тахмасиб просто помешался от лучевой болезни или от картины гибели товарищей. Серо-розовый порошок в контейнере оказался сложным кремнийорганическим соединением - на Земле, впрочем, давно известным.
        И зачем Тахмасиб тащил на себе этот контейнер - непонятно… И непонятно, какое к этому отношение имеет “красное кольцо”.
        Дауге рассказывал об этом скороговоркой, морщась, как от изжоги. Он не верил в “загадку Тахмасиба”. Зато он готов был часами говорить о богатствах Голконды. Только бы добраться, дойти, доползти до нее…
        Быков бочком присел на перила, пачка сигарет мешала ему, и он положил ее рядом. В высоте с легким фырканьем пронесся небольшой вертолет. Быков проводил взглядом его сигнальные огоньки - красный и желтый. Он вспомнил разговор с Дауге.
        Тахмасиб с товарищами шел к Голконде пешком. Но наша экспедиция берет с собой транспортер. Дауге говорит, что это превосходная машина. У Иоганыча все превосходное: “Хиус” превосходный, транспортер превосходный, Юрковский превосходный. Только о командире он отозвался как-то сдержанно. Оказывается, Ермаков - приемный сын Краюхина. Один из лучших космонавтов мира, но человек со странностями. Правда, у него, видимо, была очень тяжелая жизнь. Дауге отзывался о нем как-то очень неуверенно:
        “Я его почти не знаю… Говорят… говорят, что это очень смелый, очень знающий и очень жестокий человек… Говорят, он никогда не смеется…”
        Жена Ермакова была первым человеком, высадившимся на естественном спутнике Венеры. И там произошло какое-то несчастье. Никто об этом не знает ничего толком - какое-то столкновение между членами экипажа. С тех пор женщин перестали брать в дальние межпланетные рейсы, а Ермаков целиком посвятил себя штурму Венеры. Он, оказывается, четыре раза пытался высадиться на поверхности этой планеты - и все четыре раза неудачно. В пятый раз он летал с Тахмасибом Мехти. А сейчас, на “Хиусе”, идет к Венере в шестой раз.
        Быков прошелся по балкону, заложив руки за спину. Нет, положительно ему не удается даже замерзнуть! Слишком тепло, даже душно. Может быть, все-таки закурить? Быков почувствовал, как в нем растет уверенность в том, что лучшее и радикальнейшее средство против бессонницы - это сигарета. Он нащупал пачку.
        Лучший способ преодолеть искушение - это поддаться ему. Он усмехнулся. Черта с два! Режим! Пачка полетела вниз с высоты одиннадцатого этажа. Быков, перегнувшись через перила, поглядел в темную пропасть. Там вдруг вспыхнули слепящие лучи фар, бесшумно пробежали по асфальту и скрылись.
        “Зря намусорил, - подумал Быков. - Эх, слабости да грехи! Спать надо…” Он вошел в комнату и ощупью добрался до дивана. Под ногой что-то хрустнуло. “Бедные часы”, - подумал он, пытаясь хоть что-нибудь разобрать в темноте.
        Он глубоко вздохнул и опустился на губчатое сиденье непокорного дивана. “Нет, не заснуть тебе сегодня, товарищ инженер, специалист по пустыням! С чего это красавчик Юрковский так невзлюбил меня? Теперь прилипнет прозвище: специалист по пустыням. А какое у Юрковского лицо было, когда он говорил о Поле Данже!.. Да, такой не страдает бессонницей перед полетом. “Мы не боимся смерти, мы только не хотим ее…” Так ли, инженер? А вдруг в этом же вестибюле, через полгода, кто-то сообщит новость: “Товарищи, слыхали? “Хиус” погиб. Ермаков погиб, Юрковский и этот… как его… специалист по пустыням…” Чепуху городишь, Алексей! Это от бессонницы и от безделья. Скорей бы утро - и в самолет, на Седьмой полигон, на ракетодром в Заполярье, где экспедиция будет готовиться к отлету и ждать “Хиус”, который сейчас в пробном рейсе. Сегодня вставать в восемь, а я заснуть не могу, черт побери… Дауге уже спит, конечно…”
        Тут Быков заметил, что дверь в спальню приотворена и сквозь щель падает на стену слабый лучик света. Он встал, на цыпочках подошел к двери и заглянул в щелку.
        За столом, рядом с раскрытой постелью, сидел Дауге, обхватив голову руками. Стол был почти пуст, на полу громоздился огромный рюкзак. На рюкзаке лежал геологический молоток с лоснящейся рукояткой. Быков кашлянул.
        - Входи, - сказал Дауге, не оборачиваясь.
        - Э-э… - затянул Алексей Петрович в совершеннейшем смущении. - Я, понимаешь, забыл тебя спросить…
        Дауге обернулся:
        - Заходи, заходи… Садись. Ну, что ты забыл спросить?
        - Э-э… Да вот, понимаешь… - Тут его, наконец, осенило. Вот. Зачем нам ставить на Венере радиомаяки, если ее атмосфера все равно не пропускает радиосигналов?
        На лице Дауге лежала глубокая тень абажура. Быков уселся на низенькое легкое креслице и победоносно задрал одну ногу на другую. Он почувствовал огромное облегчение от того, что находится в освещенной комнате, в обществе верного друга Иоганыча.
        - Да, - произнес Дауге задумчиво, - это действительно чрезвычайно важный вопрос. Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не заснул. А я - то думаю - что это он шатается по комнате? Зубы у него болят, что ли? А дело, значит, в маяках…
        - Н-да, - неуверенно заявил Быков, опустив ногу. Чувство облегчения куда-то испарилось.
        - У тебя, вероятно, есть какие-нибудь соображения по этому поводу? - продолжал Дауге совершенно серьезным тоном. - Ты, конечно, что-нибудь придумал во время… своего бдения? Нечто общеполезное…
        - Видишь ли, Иоганыч… - проникновенно начал Быков, делая многозначительное лицо и не имея ни малейшего представления о том, чем он кончит начатую фразу.
        - Да-да, я тебя понял, - прервал Дауге кивая. - И ты совершенно - понимаешь? - абсолютно прав! Именно так и обстоит дело. Атмосфера Венеры действительно не способна пропускать радиолучи, но при строго определенном диапазоне мы допускаем возможность прорыва этой радиоблокады. Этот диапазон определен из чисто теоретических, а равно и наблюдательных данных относительно локальных ионизирующих полей… чего, инженер?..
        - Венеры, - мрачно произнес Быков.
        - Именно - Венеры! Атмосфера планеты пропускает иногда волны и других длин, но это - явление случайное, на него рассчитывать не приходится. Поэтому задача состоит в том, чтобы определить полосу пропускания, а определив, забросить маяки на поверхность… на поверхность чего?
        - Венеры! - повторил Быков с ненавистью.
        - Великолепно! - восхитился Дауге. - Ты не зря провел ночь без сна. Однако все попытки забросить на поверхность радиостанцию кончались… чем, инженер?
        - Хватит, - ответствовал Быков, ерзая на кресле.
        - Гм… Странно. Они, друг мой, кончались неудачей. Скорее всего, эти маяки-танкетки разбивались о скалы. Или, во всяком случае, приходили в негодность во время спуска. Но, если бы даже они не разбивались, что толку от них? Они бы не помогли нам. Зато теперь у нас есть… что у нас есть?
        - Терпения у нас уже нет, - мрачно сказал Быков.
        Дауге торжественно провозгласил:
        - У нас есть “Хиус”, и есть маяки, и найдена полоса пропускания, в коей сигналы оных маяков прорываются через атмосферу. Значит, у нас есть все, кроме терпения, а это уже дело наживное. Можно, пожалуй, спать спокойно.
        Алексей Петрович грустно вздохнул и поднялся.
        - Бессонница, - проговорил он.
        Дауге кивнул:
        - Бывает.
        Быков прошелся по комнате и остановился перед тремя стереофотоснимками на стене. Левый изображал старинную узкую улицу какого-то прибалтийского города, правый - межпланетный корабль, похожий на колоссально увеличенный винтовочный патрон времен Великой Отечественной войны, уткнувшийся острым носом в черное небо. На средней фотографии Быков увидел молодую грустную женщину в закрытом до шеи синем платье.
        - Кто это, Иоганыч? Жена?
        - Д-да… Собственно, нет, - с неохотой проговорил Дауге. - Это Маша Юрковская, сестра Володи. Мы разошлись…
        - А, извини…
        Инженер, прикусив губу, вернулся к креслицу и сел.
        Дауге бесцельно листал страницы книги, лежащей перед ним на столе.
        - Собственно, она ушла… Это будет точнее…
        Быков молчал, разглядывая худое загорелое лицо друга. В свете голубой лампы оно казалось совсем черным.
        - Вот мне тоже не спится, Алексей, - проговорил Дауге печально. - Жалко Поля. И на этот раз ехать не очень хочется. Я очень люблю Землю. Очень! Ты, наверное, думаешь, что все межпланетники - убежденные небожители. Неверно. Мы все очень любим Землю и тоскуем по голубому небу. Это наша болезнь - тоска по голубому небу. Сидишь где-нибудь на Фобосе. Небо бездонное, черное. Звезды, как алмазные иглы, глаза колют. Созвездия кажутся дикими, незнакомыми. И все вокруг искусственное: воздух искусственный, тепло искусственное, даже вес твой - и тот искусственный…
        Быков слушал не шевелясь.
        - Ты этого не знаешь. Ты не спишь только потому, что чувствуешь себя на пороге: одна нога здесь, другая там. А вот Юрковский сейчас сидит и стихи пишет. О голубом небе, об озерных туманах, о белых облаках над лесной опушкой. Плохие стихи, на Земле в любой редакции таких стихов - килограммы, и он это прекрасно знает. И все-таки пишет.
        Дауге захлопнул книжку и откинулся на спинку кресла, запрокинув голову.
        - А кругленький Крутиков, наш штурман, конечно, гоняет по Москве на машине. С женой. Она за рулем, а он сидит и глаз с нее не сводит. И жалеет, что детишек рядом нет. Детишки у него живут в Новосибирске, у бабки. Мальчуган и девочка, очень славные ребята… - Дауге вдруг засмеялся. - А вот кто спит, так это Богдан Спицын, наш второй пилот. У него дом - в ракете. “Я, - говорит, - на Земле, как в поезде: хочется лечь и заснуть, чтобы скорее приехать”. Богдан - небожитель. Есть у нас такие, отравленные на всю жизнь. Богдан родился на Марсе, в научном городке на Большом Сырте. Прожил там до пяти лет, а потом мать его заболела, и их отправили на Землю. И вот, рассказывают, пустили маленького Богдашу погулять на травке. Он походил-походил, залез в лужу да как заревет: “Домой хочу-у! На Марс!”
        Быков радостно засмеялся, ощущая, как тает, сваливается с души тяжелый ком непонятных чувств. Все очень просто, он действительно на пороге - одна нога еще здесь, а другая уже “там”…
        - Ну, а что делает наш командир? - спросил он.
        Дауге подобрался.
        - Не знаю. Просто не могу себе представить… Не знаю.
        - Тоже, наверное, спит, как и Богдан-небожитель…
        Дауге покачал головой:
        - Не думаю… Небо сейчас ясное?
        - Нет, заволокло тучами…
        - В таком случае - совсем не знаю. - Дауге покачал головой. - Я мог бы себе представить, что Анатолий Ермаков сейчас стоит и глядит на яркую звезду над горизонтом. На Венеру. И руки у него… - Дауге помолчал. - Руки у него стиснуты в кулаки, и пальцы белые…
        - Ну и фантазия у тебя, Иоганыч!..
        - Нет, Алексей, это не фантазия. Для нас Венера - это, в конечном счете, эпизод. Побывали на Луне, побывали на Марсе, теперь летим осваивать новую планету. Мы все делаем свое дело. А Ермаков… У Ермакова - счеты, старые свирепые счеты. Я тебе скажу, зачем он летит: он летит мстить и покорять - беспощадно и навсегда. Так я себе это представляю… Он и жизнь, и смерть посвятил Венере.
        - Ты хорошо его знаешь?
        Дауге пожал плечами:
        - Не в этом дело. Я чувствую. И потом, - он принялся загибать пальцы, - Нисидзима, японец, - его друг, Соколовский - его ближайший друг, Крюгер - его учитель, Екатерина Романовна - его жена… И всех их сожрала Венера. Краюхин - его второй отец. Последний свой рейс Краюхин совершил на Венеру. После этого рейса врачи навсегда запретили ему летать…
        Дауге вскочил и прошелся по комнате.
        - Укрощать и покорять, - повторил он, - беспощадно и навсегда! Для Ермакова Венера - это упрямое, злое олицетворение всех враждебных человеку сил стихии. Я не уверен, что нам всем дано будет когда-нибудь понять такое чувство. И, может быть, это даже к лучшему. Чтобы это понять, надо бороться, как боролся Ермаков, и страдать, как страдал он… Покорить навсегда… - повторил Дауге задумчиво.
        Алексей Петрович передернул плечами, словно от озноба.
        - Вот почему я сказал про сжатые кулаки, - закончил Дауге, пристально глядя на него. - Но, поскольку сейчас пасмурно, я просто не могу представить, что он может делать. Вероятнее всего, действительно, просто спит.
        Помолчали. Быков подумал, что с таким начальником ему служить еще, пожалуй, не приходилось.
        - А как твои дела? - неожиданно спросил Дауге.
        - Какие дела?
        - С твоей ашхабадской учительницей.
        Быков сразу насупился и поскучнел.
        - Так себе, - грустно сказал он. - Встречаемся…
        - Ах вот что! Встречаетесь. Ну, и?..
        - Ничего.
        - Предложение делал?
        - Делал.
        - Отказала?
        - Нет. Сказала, что подумает.
        - Как давно это было?
        - Полгода назад.
        - И?
        - Что - “и”? Ничего больше не было.
        - То есть ты положительный дурак, Алексей, извини, ради бога.
        Быков вздохнул. Дауге глядел на него с откровенной насмешкой.
        - Поразительно! - сказал он. - Человеку тридцать с лишним лет. Любит красивую женщину и встречается с нею вот уже семь лет…
        - Пять.
        - Хорошо, пусть будет пять. На пятый год объясняется с ней. Заметьте, она терпеливо ждала пять лет, эта несчастная женщина…
        - Не надо, Григорий, - морщась, сказал Быков.
        - Минутку! После того, как она из скромности или из маленькой мести сказала, что подумает…
        - Довольно!
        Дауге вздохнул и развел руками.
        - Ты же сам виноват, Алексей! Твой способ ухаживания похож на издевательство. Что она о тебе подумает? Тюфяк!
        Быков уныло молчал. Потом сказал с надеждой:
        - Когда вернемся…
        Дауге хихикнул:
        - Эх ты, покоритель… виноват, специалист по пустыням! “Когда вернемся”!.. Иди спать, видеть тебя не могу!
        Быков встал и взял со столика книжку.
        “La description planetographique du Phobos”. Paul Dangee”, - прочитал он. На титульном листе стояла жирная, красным карандашом надпись по-русски: “Дорогому Дауге от верного и благодарного Поля Данже”.[1 - “Планетографическое описание Фобоса”. Поль Данже.]
        На рассвете Быков проснулся. Дверь в спальню была полуоткрыта. Дауге в одних трусах, черный и взъерошенный, стоял у письменного стола и смотрел на портрет молодой грустной женщины - Маши Юрковской. Затем он снял портрет со стены и сунул его в рюкзак.
        Быков осторожно перевернулся на другой бок и заснул снова.
        БУДНИ
        Город был невелик: несколько сотен новеньких коттеджей, вытянутых в четыре ровные параллельные улицы вдоль лощины между двумя грядами плоских голых холмов. Красное утреннее солнце неярко озаряло мокрый асфальт, пологие крыши, веселые деревца в палисадниках. За холмами в розоватой дымке виднелись огромные легкие сооружения, знакомые по кино и фотографиям, - стартовые установки для межпланетных кораблей.
        Алексей Быков, запахнувшись в белый халат, стоял у огромного, в полстены, окна, ждал, когда его вызовут к врачу, и глядел на улицу. Экипаж “Хиуса” прибыл в этот городок вчера вечером. В самолете Быков спал, но, вероятно, не отоспался и потому дремал и в машине по дороге с аэродрома. От вчерашних впечатлений о городе в памяти сохранились только залитая розовым вечерним солнцем улица, светлое многоэтажное здание гостиницы и слова дежурной по этажу: “Вот ваша комната, товарищ, устраивайтесь…” В семь часов его разбудил Дауге и сообщил, что всем приказано явиться на медосмотр и что от долгого сна бывают пролежни.
        Медицинский корпус примыкал к зданию гостиницы. Здесь межпланетникам велели снять всю одежду, накинуть халаты и ждать.
        За окном, на улице, было пустовато. Возле дома напротив застыл стремительный низкий автомобиль с серебряным оленем на радиаторе. Прошли двое в легких комбинезонах, с огромными чертежными папками в руках. Тяжело прополз мощный полугусеничный электрокар с фургоном. В палисадник вышел парнишка лет двенадцати, посмотрел на небо, свистнул в три пальца и, перескочив через ограду, побежал по улице, явно копируя стиль бега знаменитых чемпионов.
        Быков отошел от окна. Ермакова и Юрковского в комнате уже не было, их вызвали в кабинет врача. Остальные неторопливо раздевались, вешая одежду в изящные шкафчики с полупрозрачными створками. Алексей Петрович залюбовался Спицыным. У пилота было могучее поджарое тело гимнаста-профессионала. На широченных плечах, под тонкой золотистой кожей, перекатывались желваки мускулов. Дауге уже накинул халат и, ехидно улыбаясь, завязывал узлом рукава шелковой сорочки Юрковского, приговаривая: “Т-так, а теперь вот так…” Покончив с этим полезным занятием, он весело хихикнул и подошел к Быкову:
        - Нравится город, Алексей?
        - Хороший город, - ответил Быков сдержанно. - А далеко ли ракетодром?
        - Там, за холмами. Видишь стартовые стрелы? Вот там и находится знаменитый Седьмой полигон, первый и пока единственный в мире специальный ракетодром для испытаний, стартов и посадок фотонных ракет. Здесь стартовало первое фотонное беспилотное устройство “Змей Горыныч”. Здесь садились “Хиус - один” и “Хиус - два”. Здесь, вероятно, сядут и “Хиус - три”, и “Хиус - четыре”, и “Хиус - пять”…
        - Сядут или будут стартовать?
        - И стартовать будут. Но сначала сядут. Ведь их строят не на Земле.
        - Ага… - Быков вспомнил о внеземном литейном заводе.
        Там, на высоте пяти тысяч километров над Землей, в условиях невесомости и почти идеального вакуума отливались исполинские корпуса сверхтяжелых ракет. Двести пятьдесят человек - ученых, инженеров, техников и рабочих - управляли солнечными печами, центробежными машинами, сложнейшей литейной автоматикой, превращая многотонные титановые и вольфрамовые болванки в корпуса межпланетных кораблей. Очевидно, там же рождались и “Хиусы”…
        - Крутиков и Спицын, пожалуйста! - раздался за спиной голос Ермакова.
        Друзья обернулись. Крутиков бросил газету и вслед за Спицыным вошел к врачу, тщательно прикрыв за собой дверь.
        - Седьмой полигон - идеальное место! - с воодушевлением говорил Дауге. Лицо его было обращено к Быкову, но глаза косили в сторону Юрковского, уже распахнувшего свой шкафчик. - Вокруг - сотни километров тундры, ни одного населенного пункта, ни одного человека. На севере - океан…
        Юрковский взялся за сорочку.
        - …По прямой до побережья около двухсот километров… - Дауге вдруг прыснул, но тут же, спохватившись, торжественно провозгласил: - И между городом и океаном распростерлись по тундре пять миллионов гектаров нашего полигона!
        Юрковский просунул голову через ворот и теперь стоял в напряженной позе, с обвисшими рукавами, похожий на огородное чучело. Ермаков, уже одетый, прошел к врачу, аккуратно застегнув все пуговицы на халате.
        - Отсюда на юг идет железнодорожная ветка и шоссе, - громко продолжал Дауге. - Километрах в четырехстах, около геофизической станции…
        - Интересно, - спросил Юрковский задумчиво, - какой кретин это сделал?
        - …м-м-м… около станции, значит, она сворачивает и соединяется с северной транссибирской магистралью у Якутска… Гм… Володя, как твое здоровье?
        - Благодарю вас, - сказал Юрковский приближаясь. Сорочку он снял и теперь выразительно играл мускулами, глядя на Дауге исподлобья. - Я совершенно здоров. Я приложу максимум усилий к тому, дружочек, чтобы о вас этого не сказал даже самый скверный ветеринар.
        - Володя! - вскричал Дауге. - Это ошибка. Это не я.
        - А кто же?
        - Это он! - Дауге похлопал Быкова по волосатой груди. - Это, Володя, такой шутник!..
        Юрковский мельком глянул на Алексея и отвернулся. Быков, открывший было рот, чтобы принять участие в игре, только кашлянул и промолчал. Юрковский не принимает его в игру - это было ясно. Дауге тоже понял это, и ему тоже стало неловко.
        В этот момент дверь открылась, и Ермаков позвал:
        - Товарищи, ваша очередь.
        Очень довольный таким оборотом дела, Быков поспешно прошел в кабинет.
        Сначала их осмотрел врач - жгучий брюнет с фантастическим носом. Дауге он отпустил, не сказав ни слова, но, осматривая Быкова, ткнул пальцем в длинный рубец на его груди и спросил:
        - Что это?
        - Авария, - лаконично ответил Быков.
        - Давно? - не менее лаконично осведомился врач, поднимая нос.
        - Шесть лет.
        - Последствия?
        - Без, - сказал инженер, демонстративно рассматривая докторову переносицу.
        Дауге тихонько хихикнул.
        Врач что-то записал в толстой книжке, на которой значилось: “Медицинский дневник №4024. Быков Алексей Петрович”, и повел друзей в соседнюю комнату. Там они увидели большой матово-белый шкаф. Врач прицелился носом в Дауге и предложил ему войти в этот шкаф. Дверца шкафа бесшумно закрылась, врач надавил несколько клавиш на пульте с правой стороны шкафа, и тотчас послышалось тихое гудение. На пульте загорелись, перемигиваясь, разноцветные лампочки, заколебались стрелки приборов. Это продолжалось минуты полторы, после чего аппарат звонко щелкнул и выбросил откуда-то белый листок, покрытый ровными строчками букв и цифр. Лампочки погасли, и доктор открыл дверцу. Дауге вылез спиной вперед, потирая плечо.
        Врач повернулся к Быкову и весело кивнул ему носом:
        - Вперед!
        Алексей кашлянул и забрался в шкаф. Там было темно. Прохладные металлические обручи сомкнулись на его плечах и на поясе, прижали к чему-то теплому и мягкому, подняли, опустили. Вспыхнул красный свет, потом зеленоватый, потом что-то кольнуло в предплечье, и Быков почувствовал себя свободным. Дверь открылась.
        Врач, мурлыча себе под нос что-то легкомысленное, внимательно рассматривал листки, выброшенные “шкафом”. Это были “формулы” здоровья, полный отчет о состоянии организма, а также индивидуальный комплекс обязательных гимнастических упражнений и диетический рацион на период подготовки к старту. Пометив что-то в “Медицинских дневниках”, врач передал листки Ермакову и сообщил, что такие осмотры будут проводиться еженедельно.
        Ермаков поблагодарил и вышел.
        - Что это за ящик? - спросил Алексей Петрович у Дауге, одеваясь. - Инкубатор для взрослых? Электронный вариант шкатулки Пандоры?
        - Кибердоктор, электронная диагностическая машина, - сказал Дауге. - Все бы хорошо, но она делает уколы. Терпеть не могу уколов!
        Они вошли в лифт и поднялись на пятый этаж, в столовую. Это был огромный пустоватый зал, залитый розовым светом северного солнца. Почти все столики были свободны. Завтрак либо уже кончился, либо еще не начинался.
        - Вон наши, - сказал Дауге.
        Экипаж “Хиуса” занял два сдвинутых столика у самого окна. За ними уже сидели оба пилота и Ермаков. Быков отметил, что у толстяка Крутикова несчастный вид. “Гордость советской астронавтики” сидела, сгорбившись, над стаканом молока, крошила сухой хлеб и с невыразимой тоской поглядывала на тарелку Спицына. Черноволосый Богдан терзал дымящийся ломоть сочного бифштекса.
        Как ни странно, но завтрак был подан уже по новым рационам. Быков с некоторым недоумением съел целый салатник душистой травки, очистил тарелку овсяной каши, умял два куска отличной ветчины и принялся за яблочный сок. Дауге было подано мясо.
        Иоганыч поднял вилку и нож и осведомился:
        - Что же сказал тебе врач, Михаил Антоныч?
        Крутиков покраснел и уткнулся в стакан.
        - А я знаю, - объявил подошедший Юрковский. - Он, наверное, долго и нежно держал Мишу за складку на животе и популярно объяснял, что чревоугодие никогда не было украшением межпланетника.
        Крутиков молча допил молоко и потянулся было к вазе со сдобным печеньем, но Ермаков негромко произнес “гм”, и штурман поспешно убрал руку.
        После завтрака Краюхин объявил, что приехал Усманов, один из конструкторов нового маяка. Усманову поручено обучить экипаж сборке и эксплуатации “этого замечательного достижения технической мысли”.
        - Даю на это две недели, - сказал Краюхин. - Затем каждый начнет работу по своей специальности.
        Первое занятие проходило в спортивном зале гостиницы. Рабочие в синих спецовках бесшумно внесли толстый шестигранный брус и несколько предметов, форма и материал которых лишь с трудом могли бы вызвать у несведущего человека ассоциации с какими-нибудь общеизвестными понятиями. Недоумение и любопытство были даже в глазах Богдана Спицына и Крутикова, только Ермаков рассматривал неизвестную аппаратуру с обычным холодно-равнодушным видом.
        Вошел Усманов, высокий скуластый человек в рабочем комбинезоне, представился и сразу приступил к делу. Постепенно нахмуренные лица космонавтов прояснялись. Посыпались вопросы, завязался оживленный разговор. Скоро к беседе подключился и Быков, знакомый в общих чертах, как и всякий инженер, с принципами радиолокации и радионаведения.
        Речь шла об устройстве, предназначенном для подачи направленных и очень мощных ультракоротковолновых импульсов определенной длины волны, способных пробить плотные пылевые облака и высокоионизированные области атмосферы. Длительность импульсов не превышает десяти микросекунд. В секунду подается до ста импульсов. Специальные приспособления заставляют этот импульсный луч описывать спираль, обегая за несколько секунд верхний сегмент небесной сферы от горизонта к зениту и снова к горизонту.
        Такое устройство обеспечит космическим кораблям ориентировку над незнакомой планетой, поверхность которой недоступна для визуального наблюдения и где обычные средства радиолокации бессильны из-за электрических возмущений и высокой ионизации. Маяки эти предполагается устанавливать на вершинах скал недалеко от удобных для посадки площадок и других объектов, которые желательно отмечать ориентирами. В данном случае, в связи с главной задачей экспедиции, их надо будет установить возле первой посадочной площадки на Венере, на границе Урановой Голконды.
        - А питание? - спросил Юрковский.
        Усманов вытянул из портфеля сверток.
        - Селено-цериевые радиобатареи, - сказал он. - Двести ячеек на квадратный сантиметр. Мы могли бы снабдить вас еще и нейтронными аккумуляторами, но я думаю - это лишнее. Они слишком громоздки. Полупроводниковая радиобатарея гораздо портативнее. На “Хиус” погрузят пятьсот квадратных метров такой ткани, и вы просто разложите и укрепите ее возле маяков… Если почва у края Голконды будет давать на каждый квадратный сантиметр по пятидесяти - шестидесяти рентгенов в час - а по предварительным расчетам она будет давать много больше, - мощность батареи достигнет трех тысяч киловатт. Для маяков это более чем достаточно.
        Быков недоверчиво ощупал тугую эластичную пленку, в полупрозрачной толще которой виднелись мутные зернышки.
        Принципы сборки и установки маяка оказались очень простыми.
        - Нет никакой необходимости разбирать основные агрегаты устройства, - говорил Усманов. - Это было бы даже нежелательно, Анатолий Борисович. (Ермаков кивнул.) Как видите, они опечатаны заводскими штампами. За их работу отвечает наша лаборатория. А остальное несложно. Подойдите поближе, товарищи, помогите… Вот так, спасибо.
        Все агрегаты нанизывались на шестигранный шест, как кольца в детской пирамидке, и скреплялись между собой немногими защелками и скользящими в пазах шпилями. Быков отметил про себя, что во всем устройстве не было ни одного винта - по крайней мере, снаружи.
        - Теперь в это гнездо вставляется кабель от радиобатареи. Маяк в таком виде может работать без присмотра десятки лет.
        - Хороший маяк, простой, - сказал Крутиков, поглаживая выпуклую и сетчатую, словно гигантский стрекозиный глаз, макушку маяка. - Какова его масса?
        - Всего сто восемьдесят килограммов.
        - Неплохо, - подтвердил Юрковский. - Короче говоря, самое сложное - это установить маяк.
        Для установки маяка предусматривались три способа. На твердой скалистой поверхности можно было воспользоваться огромной присоской на нижней части шеста. В более неустойчивой породе следовало пробурить скважину, в которую опускался шест. Скважину заливали пластраствором. Наконец, в том случае, если почва окажется сыпучей, в ней при помощи тока высокой частоты выплавляется шестигранная монолитная колонна, уходящая вглубь до десяти метров. Шест вплавляется в нее.
        Пробные сборки и установки маяков были проведены за городом в тот же день. Быков с восхищением наблюдал, как направляемый ловкими руками Юрковского вибробур быстро высверлил в замшелой гранитной глыбе узкую глубокую скважину. Усманов объявил, что скважина превосходная - прямая и идеально отвесная. В нее вставили шест, залили омерзительно пахнущей жидкостью из баллона с манометром. Жидкость моментально затвердела.
        - Ну-ка! - предложил Усманов.
        Быков и Спицын переглянулись и взялись за шест. К ним присоединился Дауге, затем Крутиков, но ни выдернуть его, ни согнуть не удалось.
        - Вот видите! - гордо сказал Усманов. - А теперь займемся сборкой.
        Солнце снова повисло над верхушками стартовых стрел на ракетодроме, когда экипаж “Хиуса” вернулся в гостиницу.
        - В ближайшие дни, - объявил Ермаков, - каждый член экипажа должен научиться владеть вибробуром так же искусно, как наши геологи, и собирать и разбирать маяк с завязанными глазами. Этим мы и займемся.
        Пообедав, Быков уединился в своем номере и принялся за письмо в Ашхабад. Он исписал убористым почерком семь страниц, перечитал, безнадежно вздохнул и завалился на диван.
        Письмо получилось длинным и неприлично сентиментальным.
        И чертовски хочется закурить. Быков перевернулся на живот и сунул в рот карандаш. Во-первых, можно лечь и проспать до утра. Во-вторых, можно залезть в ванну… Черт, что за кислые мысли - лечь, проспать, залезть… Он решительно вскочил и побежал в библиотеку.
        Гостиница Седьмого полигона начинала свой вечер. Хлопали двери. По длинным коридорам спешили нарядные люди. Снизу неслись звуки бравурной музыки. У всех четырех лифтов толпился народ, и Быков решил добираться до читальни по лестнице. Навстречу, направляясь вниз, двигался веселый поток молодежи. По-видимому, все шли в клуб.
        В тихом читальном зале Алексей Петрович взял три книжки о Венере, одну по теории фотонных приводов и перелистал последний номер “Космонавта”. Там он обнаружил статью М.А.Крутикова об автоматическом управлении планетолетом, попытался прочесть ее и со смущением отметил, что разобраться не может - слишком много математики.
        - Функционал… - пробормотал Быков, силясь разобраться хотя бы в выводах. - Ай да толстяк!..
        “А не зайти ли к Дауге? - подумал вдруг он. - И вообще, чем сейчас занят экипаж “Хиуса”? Тоже читает книжечки о Венере? Сомнительно…”
        Дауге не читал книжечек. Он брился. Челюсть его была выворочена совершенно неестественным образом, и жужжание электробритвы заполняло комнату. Увидев Быкова, Дауге что-то невнятно пробормотал.
        Алексей плюхнулся в кресло и стал рассматривать спину Дауге, голубые пластмассовые стены, большой плоский телевизионный экран, матовый далекий потолок.
        Дауге кончил бриться и спросил:
        - Ты зачем пришел?
        - А что, мешаю?..
        - Да нет, не то чтобы мешаешь… У меня сейчас должен быть разговор с Юрковским. Совершенно деловой разговор.
        Он отправился в ванную. Там зажурчала вода, слышно было, как блаженно бормочет и отфыркивается хозяин. Потом он появился, вытираясь на ходу махровым полотенцем.
        - Не сердись, Алексей, но…
        - Ничего, ничего, я пойду… - Быков поднялся. - Я забежал просто так, от скуки.
        - Деловой разговор, - повторил Дауге. - Ты, если тебе скучно, пойди поищи пилотов. Они, по-моему, в спортзале. Богдан снимает жирок со штурмана. Посмотри - забавное зрелище!
        - Ага… Ну, бог с вами! - Быков пошел было к выходу, но остановился. - Ты мне скажи, что это Юрковский глядит на меня зверем?
        Дауге хмыкнул, затем с неохотой сказал:
        - Не обращай внимания, Алексей. Во-первых, он вообще человек нелегкий. Во-вторых, всегда относится так к новичкам, не имевшим чести крутиться в центробежных камерах и просиживать по десять суток в маске в азотной атмосфере, как это делают в Институте подготовки, а в-третьих… Видишь ли, на твое место намечался один пилот, близкий друг Володьки. Потом Краюхин решил взять тебя. Понимаешь?.. Одним словом, все это пройдет, и на Землю вы вернетесь самыми лучшими друзьями.
        - Сомневаюсь, - пробормотал Быков и, сердито открыв дверь, вышел.
        На другой день началась работа, тяжелая работа, с ноющей усталостью в плечах, которую не сразу снимает даже горячий душ и послеобеденный отдых. Весь экипаж в течение двух недель практиковался в установке радиомаяков.
        Монтировать маяк научились очень скоро, потому что каждый имел за плечами богатый инженерный опыт. Но вибробур оказался весьма капризным инструментом, и много кривых, безобразно раздутых дыр украсило каменные валуны в окрестностях города, прежде чем Ермаков объявил, что теперь он более или менее удовлетворен сноровкой новичков-бурильщиков. Не меньше хлопот доставили членам экипажа и вакуум-присоски.
        - Не понимаю! - сердито сказал однажды Быков, обращаясь к Дауге. - Зачем мы тратим время на возню с бурением? Ведь ты умеешь бурить, и Юрковский тоже… Разве этого недостаточно?
        Дауге строго посмотрел на него.
        - Предположим, что мы с Володькой не дойдем до Голконды, - просто сказал он.
        Краюхина видели все эти дни только за завтраком. Он был круглые сутки занят материальным оснащением экспедиции и дневал и ночевал на складах, предприятиях и в снабженческих организациях ракетодрома. По-видимому, не все обстояло благополучно. Ходили слухи, что кого-то он уволил, кому-то запретил показываться впредь до устранения недоделок. Рассказывали о его выступлении на совещании городского партактива, о страшном разносе, который он учинил начальнику полигона.
        Быков исподтишка наблюдал за Ермаковым. Начальник экспедиции и командир корабля был молчалив, сдержан и действительно никогда не смеялся. Зато он улыбался странной улыбкой - одними губами. Глаза его при этом становились еще более холодными, чем обычно. Очень скоро Быков убедился, что улыбка Ермакова не предвещает ничего хорошего тому, кому она адресована.
        Как-то за обедом Дауге встал из-за стола, оставив на тарелке бльшую часть телятины, которая была подана ему на второе согласно диетическому рациону.
        - Одну минуту, - мягким голосом остановил его Ермаков. - Прошу вас доесть второе, Григорий Иоганнович.
        - Не могу, Анатолий Борисович, - сказал Дауге.
        - И все-таки я очень прошу вас, - еще мягче сказал Ермаков.
        Дауге молча провел ребром ладони по горлу.
        Тогда Ермаков улыбнулся своей странной улыбкой.
        - Мне не хотелось бы огорчать вас, Григорий Иоганнович, - совсем тихо сказал он, - но у меня есть серьезные основания опасаться, что ваше отношение к режиму подготовки вынудит экспедицию ограничиться в конечном счете одним геологом. Мы не можем себе позволить дать Венере хотя бы один, самый маленький шанс против нас. Даже недоеденный вами кусок телятины…
        Дауге с пылающими ушами сел и с ожесточением вонзил вилку в злополучный кусок. Никто не сказал ни слова и не взглянул в его сторону. Обед закончился в гробовой тишине, и Ермаков не спускал с Дауге глаз до тех пор, пока нарушитель режима не подобрал с тарелки корочкой остатки подливы.
        Быков не без удивления отметил, что этот инцидент не вызвал у его товарищей и тени возмущения строгостью Ермакова. Напротив, Юрковский в тот же вечер долго и настойчиво внушал что-то Дауге вполголоса, после чего тот только вздохнул и виновато развел руками.
        К концу второй недели Усманов распрощался с экипажем и улетел. На следующее утро Краюхин после завтрака сказал:
        - С сегодняшнего дня каждый займется, так сказать, своим делом. Товарищ Ермаков, вы будете работать со Спицыным и Крутиковым, как мы и договорились. Можете отправляться сейчас же, пропуска вам выписаны… Вас, Юрковский, и вас, Дауге, прошу подождать меня здесь. Я сейчас отвезу нашего пустынника и вернусь… Поехали, товарищ Быков.
        У подъезда стояла мощная полугусеничная машина.
        - Прошу, - пригласил Краюхин.
        Они уселись рядом позади шофера. Когда город остался позади, Краюхин наклонился к Быкову и спросил:
        - С Дауге говорили?
        - О чем?
        - Обо всем.
        - Да… говорил.
        - Ну и как?
        Быков пожал плечами. Краюхину не следовало бы заговаривать в таком тоне. Не дело начальника совать нос в душу подчиненного без особых на то оснований. Серьезные люди предпочитают держать свои переживания при себе. Впрочем, Краюхин как будто и не заметил, что ему не ответили.
        - Сейчас будем знакомиться с вашим хозяйством, инженер, - сказал он, помолчав.
        Через несколько минут машина остановилась перед длинным зданием без окон, с дверью во всю стену. Подошел хмурый вахтер, проверил пропуск.
        - Вызвать механика! - приказал Краюхин.
        Они вышли из машины. Вокруг расстилалась слегка всхолмленная равнина, покрытая редкой жесткой травкой. По небу ползли растрепанные серые тучи, моросил мелкий дождь. Под ногами хлюпала вода.
        - Тундра, - вздохнул шофер.
        Широкие, как ворота, двери раздвинулись. К Краюхину, протягивая чумазую руку, подошел веселый человек в комбинезоне.
        - Вот, привез, - буркнул Краюхин.
        Человек в комбинезоне взглянул на Быкова:
        - Вижу, вижу! Ну что ж, пойдемте.
        В здании было темно. Краюхин споткнулся обо что-то, выругался сквозь зубы. Механик виновато кашлянул.
        - Не успели провести свет, товарищ Краюхин. Но завтра все будет сделано.
        - Завтра? А сейчас что, человек в потемках ковыряться будет, так?
        Постепенно глаза Быкова привыкли к полутьме, и он разглядел впереди широкую, мутно отсвечивающую серую массу. Стали видны ребристые гусеницы, открытый люк, круглые слепые глаза прожекторов.
        - Что это? - спросил он.
        - Это “Мальчик”, - отозвался Краюхин. - Наш танк-транспортер. Он несколько отличается от обычных машин такого типа, но вы освоитесь с ним быстро. Принимайтесь за дело сейчас же… А вы… - Он повернулся к механику. - Чтоб через полчаса здесь был свет!
        - Есть! - бодро ответил тот и кинулся прочь.
        - Прихватите с собой описание и справочники! - бросил ему вдогонку Краюхин. - Ну, вот и все. Оставайтесь и работайте. К обеду за вами заедут. - Он попрощался и пошел к выходу.
        Когда через двадцать минут под потолком вспыхнула яркая лампа, Быков ахнул от восхищения. Перед ним была самая совершенная машина из всех когда-либо передвигавшихся на гусеницах. Она была огромна - не меньше гигантского танка-батискафа, который Быков видел несколько лет назад на Всесоюзной промышленной выставке, - но вместе с тем производила впечатление необычайной легкости, стройности, даже, пожалуй, грациозности. Длинный, округлый, слегка сплюснутый по вертикали корпус, приподнятая узкая корма, едва намеченные выпуклости люков и перископов, высокий клиренс… И нигде ни единого шва! Талант конструкторов слил в “Мальчике” огромную мощь тяжелой транспортной машины и благородные линии сверхбыстроходных атомокаров.
        - Вот это лихо! - бормотал Быков, обходя транспортер кругом и то и дело опускаясь на корточки. - А это что?.. Система равновесия… Здорово! И опорные рычаги втягиваются?.. Умно!
        У кормы он задержался и приложил ладонь к гладкому борту. Борт был теплым.
        - Заряжено, - добродушно усмехнулся механик, наблюдая за ним с порога гаража. - Хоть сейчас садитесь и поезжайте.
        Быков нахмурился.
        - Рано еще… ехать, - сказал он. - Вы руководство мне принесли?
        - Принес. Вот, пожалуйста.
        - Спасибо.
        С неожиданной легкостью Быков юркнул в открытый люк. Створки крышки сомкнулись над его головой.
        - Эй, товарищ! - крикнул механик. - Я вам буду нужен?
        Он постучал по люку. Ответа не последовало. Механик пожал плечами и ушел.
        Как было указано в руководстве, “Мальчик” являлся танком-транспортером высокой проходимости, предназначенным для передвижения по твердым, вязким и сыпучим грунтам и по сильно пересеченной местности, в газообразной и жидкой среде при давлениях до двадцати атмосфер и температурах до тысячи градусов, способным нести экипаж до восьми человек и полезный груз до пятнадцати тонн. Он был оснащен турбинами общей мощностью в две тысячи лошадиных сил, питающимися от компактного урано-плутониевого воспроизводящего реактора. На нем имелись инфракрасные проекторы, ультразвуковая пушка, пара выдвижных механических рук-манипуляторов (почти таких же, какими водители атомокаров пользуются при перезарядке реакторов своих машин на базах энергопитания), внешние и внутренние дозиметры и радиометры и десятки других устройств и приборов, назначение которых Быков представлял себе пока очень смутно. Экипаж, груз, механизмы и приборы прикрывались надежным панцирем из прочной - более прочной, чем титан, - термостойкой и радиостойкой пластмассы.
        Управление “Мальчика” мало отличалось от известных Быкову систем. Знакомой оказалась и ходовая часть, но для очистки совести Алексей решил перебрать машину по винтику. Он приезжал к обеду и ужину усталый, испачканный жирной графитовой смазкой, жадно ел, перебрасывался короткими фразами с товарищами и торопливо возвращался в гараж или ложился в постель. Утром и после обеда его ждала у подъезда машина. Но личный тренировочный и гигиенический режим периода подготовки не нарушался ни в чем. Ермаков внимательно следил за этим.
        На четвертый день Быков впервые вывел “Мальчика” в поле. Громадная машина с неожиданной легкостью и почти бесшумно выкатилась из ворот. Быков поразился тому, как послушно она реагировала на малейшие движения его пальцев, лежащих на клавишах пульта управления. Дежурный, улыбаясь, махнул рукой. Быков кивнул в ответ, сомкнул перед собой люк и стал набирать скорость. “Мальчик” несся по мокрой тундре, плавно покачиваясь и слегка кренясь на холмах. С испуганным криком из стелющихся кустарников поднимались птицы, серым комочком промелькнул заяц. Путь вперед застилал густой туман - пришлось включить инфракрасный проектор. На экране возникали и исчезали бледные очертания массивных валунов, одиночных, странно искривленных деревьев. Быков то переводил транспортер на максимальную скорость, то резко останавливал, делал крутые развороты, вертел на месте, и тогда из-под гусениц потоками взлетала и падала на линзы перископа ржавая жижа. Автоматические щетки мгновенно смахивали ее.
        Неожиданно, когда “Мальчик” шел на полном ходу, впереди мелькнула сетка колючей проволоки. Быков круто повернул вправо и затормозил, но было уже поздно. Раздался звон и скрежет, что-то хрустнуло под гусеницами, и транспортер остановился. Быков выскочил наружу. Позади в обе стороны тянулась проволочная изгородь. След “Мальчика”, отчетливо видимый в вязкой почве, проходил сквозь нее. В огромной рваной дыре болтались обрывки проволоки с обломками деревянных столбов.
        - Этого еще не хватало! - пробормотал Быков оглядываясь. - Куда меня занесло?
        Внимание его привлекло круглое сооружение из светлого бетона, видневшееся в тумане, шагах в двадцати.
        - Эй, люди! - негромко позвал он.
        Никто не отозвался. Слышно было только шуршание дождя в траве и тихий жалобный звон проволочной сетки. Быков поколебался с минуту, затем решительно двинулся к круглому зданию. Оно показалось ему необычным - в гладких высоких стенах не было ни окон, ни отдушин, только у самой земли виднелась небольшая, раскрытая настежь квадратная дверь. Несколько в стороне из травы выглядывал конец бетонной трубы, прикрытый круглой ржавой крышкой. Быков подошел к двери и заглянул внутрь. Он успел заметить только, что там темно и тепло. Позади лязгнуло железо. Быков обернулся и увидел нечто похожее на дурной сон: крышка люка была откинута, и из бетонной трубы вылезало влажное привидение с круглой безглазой серебристой головой.
        Прежде чем Алексей вспомнил, что уже видел где-то такое чудовище, оно пригнулось и прыгнуло на него. Около трех метров было между ними, и привидение покрыло это расстояние одним прыжком. Но Быков уже оправился от растерянности. К тому же привидение не имело никакого понятия о самбо. Через несколько секунд ожесточенной борьбы оно было повержено на спину, и Быков, нанеся ему несколько полновесных оплеух по тому месту, где у обычных людей бывает лицо, вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы столкнуться со вторым таким же уродом, вылезавшим из того же люка.
        Теперь дело приняло другой оборот. Не помогло даже самбо. Получив сокрушительную затрещину, Алексей упал боком на сырую землю, а затем его схватили за ноги и с быстротой, показавшейся ему необыкновенной, волоком потащили куда-то. Очень трудно оказывать сопротивление, если вас крепко держат за обе ноги. Быков понимал это и не сопротивлялся, ожидая, что будет дальше. Привидения остановились, но ног не выпустили. Быков попытался приподняться, упираясь в землю кулаками, разбитыми в кровь во время первой схватки. Послышался топот, и появилось третье привидение. Тогда Быков почувствовал, что ноги его свободны. Он сейчас же повернулся и сел, с трудом ворочая гудящей от удара шеей.
        Оглянувшись, он понял, что находится за кормовой частью “Мальчика”. Привидения стояли рядом и торопливо проделывали что-то со своими головами. Наконец блестящие шары откинулись, и изумленный Быков увидел знакомые лица - встревоженного Дауге, хмурого Краюхина и белого от ярости Юрковского. Юрковский поднес руку к носу, высморкался и протянул Быкову окровавленную ладонь.
        - Вы идиот! - звенящим голосом сказал он. - Вы болван! У вас на плечах голова или кочан капусты?
        - Погодите, Владимир Сергеевич… - сказал Краюхин. - Видите, человек ошалел от неожиданности.
        - Вы? - только и мог сказать Алексей.
        - Нет, не мы! Это наши бабушки! Рыцари ордена розенкрейцеров! Представители женского комитета!..
        - Да погодите же, Юрковский!.. Товарищ Быков, быстро выводите отсюда машину… Дауге, закройте люк и дверь и скажите там, что мы уезжаем.
        - Есть! - Дауге снова накрыл голову шлемом и вышел из-за корпуса “Мальчика”.
        Быков полез в транспортер, Краюхин и Юрковский, все еще продолжавший ругаться, последовали за ним.
        - Выезжайте за ограду и там остановитесь! - приказал Краюхин.
        “Мальчик” дал задний ход.
        - Достаточно. Стоп! Теперь подождем Дауге.
        Быков покосился на Юрковского. Тот осторожно ощупывал распухший нос.
        - Больно? - сочувственно осведомился Краюхин.
        Юрковский только яростно оскалился. По обшивке застучали ботинки, и в люк спрыгнул Дауге.
        - Исполнено, Николай Захарович, - сказал он.
        - Поехали.
        Быков положил пальцы на клавиши. Затем, подумав, пощелкал переключателями, включил двигатель и отошел от пульта. “Мальчик” легко тронулся.
        - Куда же ты? - испуганно-удивленно спросил Дауге. - А кто будет править?
        - Автоводитель, - виновато отозвался Быков. - Я не помню дорогу назад. Да вы не беспокойтесь! Здесь ведь электронное устройство, “Мальчик” пойдет по гирокомпасу.
        Некоторое время ехали молча. Машина в точности, только в обратном порядке, производила все манипуляции, которые полчаса назад проделывал Быков.
        - Дозиметр у вас с собой? - спросил Краюхин у Дауге.
        - С собой, Николай Захарович. Но он не понадобится. Я забыл сказать, что, когда Быков подошел к камере, ее уже закрыли. Так что все кончилось благополучно.
        Краюхин облегченно вздохнул.
        - Вы чуть не нарвались на большую неприятность, товарищ Быков, - сказал он, вытирая пот с лысины. - Знаете, где мы вас перехватили?
        - Никак нет… - Быков чувствовал себя очень несчастным.
        - За проволочной оградой под землей находится мощный реактор, вырабатывающий тритий. Это горючее для нашего “Хиуса”. Бетонная башня, в которую вы так неосторожно заглядывали, есть не что иное, как камера-могильник для радиоактивных отходов от очистки урана. И как раз сегодня комплект урановых стержней пошел на переплавку. Если бы вы сунули туда нос…
        - То есть ясно даже и ежу! - проникновенно сказал Юрковский. Если место окружено колючей проволокой, то это значит, что вход туда запрещен. Нет, он лезет своими гусеницами прямо через проволоку! Не может равнодушно видеть заграждения и смело, как лев, кидается на них грудью.
        Это было очень несправедливо, но Быков только сокрушенно вздыхал.
        - Юрковский вас заметил, когда вы подходили к камере, и кинулся, чтобы, так сказать, оттащить вас, но немного опоздал. Признаться, мы уже думали, что произошло несчастье.
        - Бежали сломя голову, - сказал Дауге. - Я думал, у меня сердце выскочит…
        Быков повернулся к Юрковскому и пробормотал, запинаясь:
        - Я… мне очень жаль, право… я не хотел… - И в отчаянии махнул рукой: - Черт знает, как это получилось! Понимаете, я очень испугался вас…
        Губы Юрковского скривились в презрительную улыбку.
        Дауге хихикнул:
        - Как он его встретил! Великолепно встретил! О господи, вот это был бой!
        - Да, деретесь вы хорошо, - усмехнулся Краюхин, - но впредь будьте осторожны. В нашем деле ничего нельзя трогать голыми руками, тем более без спросу. И это напомнило мне: сегодня же вечером Дауге подберет вам спецкостюм и научит вас пользоваться им.
        - Господи, вот это была драка! - повторил Дауге, вытирая глаза.
        Быков быстро пересел на свое место и отключил автоводитель. Впереди в легком тумане проступили очертания плоской крыши гаража.
        - И еще, - сказал Краюхин. - Нужно будет испытать вас и “Мальчика” по-настоящему. Вы готовы?
        - Здесь нельзя испытать по-настоящему, - пробормотал Быков, тундра, все плоско, как стол…
        - Ничего, я найду вам о-отличное место, дружок! - Золотые зубы Краюхина блеснули в полутьме.
        ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ
        Проводив Краюхина и геологов - за ними приехала вызванная из города машина, - Быков озабоченно почесал затылок и вернулся в гараж. “Мальчик” стоял в двух шагах от ворот, дождевые струйки блестели на его покатых боках.
        - Испытания! - сказал Быков вслух. - Ну что ж, испытания так испытания.
        Он достал из кармана мятую, испачканную смазкой книжечку руководства, полистал ее, вздохнул и пополз в люк. Как и всякий человек, Алексей Петрович Быков не любил экзаменов, в какой бы форме они ни проводились. Большой несправедливостью представлялось ему положение, когда ничтожный, никому не нужный пустяк, на который никогда не обращаешь внимания за его полной неприменимостью в практической работе, становится в один ряд с важнейшими и необходимейшими знаниями. Сам он, проводя занятия, держался совсем другой системы. “Будьте вы хоть семи пядей во лбу, - говорил он, - вам никогда не удастся запомнить все напечатанное в грудах книг и таблиц. Ведь в них есть и самое важное, и просто важное, и второстепенное, и, наконец, просто ненужное - то, что либо успело устареть, едва родившись, либо потеряло значение к настоящему времени, либо, может быть, и имеет значение, но не для нас с вами. И я, разумеется, не собираюсь требовать от вас знания всего, что есть в книгах и таблицах. Но уж если, товарищи, кто-нибудь не будет знать того, что обязан знать в первую очередь, - прошу не обижаться”.
        Авторитет Быкова, лучшего специалиста по транспортным механизмам, охранял эту систему от посягательств со стороны самых педантичных начальников. Но ведь так было там, в Гоби, а как будет здесь? На этот раз экзаменуемым придется быть ему самому. Правда, Краюхин не производит впечатления начетчика и формалиста, но кто может сказать, куда смотрят его крохотные глазки, спрятанные под громадными темными очками? И Быков снова и снова листал зачитанное руководство, особенно ту его часть, которая касалась всевозможных аварий и ремонта в полевых условиях. Затем он снял куртку, натянул комбинезон и погрузился в отсек двигателя.
        В гостиницу он вернулся поздно, усталый, но довольный и почти спокойный. В столовой уже никого не было. Поужинав (основательно, без излишней поспешности), Быков отправился разыскивать Дауге. На втором этаже, в коридоре, куда выходили двери комнат межпланетников, он остановился. Одна из дверей была приоткрыта, и слышался звучный голос Юрковского, декламировавшего стихи Багрицкого:
        …А ветер как гикнет,
        Как мимо просвищет,
        Как двинет барашком
        Под звонкое днище,
        Чтоб гвозди звенели,
        Чтоб мачта гудела:
        “Доброе дело! Хорошее дело!..”
        Быков заглянул в комнату. Юрковский в пижаме и домашних туфлях полулежал на диване, закинув руки за голову, повернув лицо к окну. Рядом сидел Крутиков, сгорбившись, посасывая короткую пустую трубочку. У стола Богдан Спицын покачивался на стуле и улыбался каким-то своим, одному ему известным мыслям. Ни Дауге, ни Краюхина и Ермакова в комнате не было.
        …Так бей же по жилам,
        Кидайся в края,
        Бездомная молодость,
        Ярость моя!
        Чтоб звездами сыпалась
        Кровь человечья,
        Чтоб выстрелом рваться
        Вселенной навстречу…
        Это были чудесные стихи. Кроме того, “пижон” читал удивительно хорошо. Что-то тревожное и зовущее было в его глубоком, полном сдержанной силы и волнения голосе, и Быков невольно подумал, что вот этот бесстрашный красавец, вероятно, очень похож на автора стихов, которые он читает. Он такой же беспокойный и страстный, так же готов без сожаления отдать всю жизнь свою для больших и необычайных дел. О том же, вероятно, подумал и Крутиков. Он вдруг вынул изо рта трубку и внимательно посмотрел на Юрковского, словно желая убедиться в чем-то. Только Спицын продолжал тихонько раскачиваться и улыбаться с полузакрытыми глазами.
        …И петь, задыхаясь,
        На страшном просторе:
        “Ай, Черное море,
        Хорошее море!..”
        Юрковский замолк. Быков отступил от двери и пошел дальше. Комната Дауге оказалась пустой. На кровати лежал спецкостюм, который Иоганыч, наверное, подобрал для своего друга. Красноватые отблески вечернего неба переливались на полированной поверхности шарообразного колпака. Быков хотел было идти, но тут внимание его привлекла фотография, лежавшая на столе. Фотография была знакома - прекрасная женщина с грустным лицом, в синем платье, закрытом до шеи.
        “Маша Юрковская”, - вспомнил Быков. Он вздохнул.
        Бедный Иоганыч! Вот к чему пришла твоя любовь… Даже ты, веселый и добрый, шутивший и смеявшийся в самые крутые минуты… ты не можешь забыть о ней и сейчас, за несколько дней до старта в неведомое.
        - Именно сейчас - вот что самое омерзительное! - загремел вдруг за стеной голос Юрковского. - Прислать такое письмо именно сейчас… И не успокаивай меня, б-брат милосердия, божья коровка! Ведь она же дрянь!..
        - Не смей! (Быков сначала не понял, чей это пронзительный выкрик.) Не смей так говорить о ней! В конце концов, это совсем не твое дело!
        - Нет, и мое! И не потому, что она моя сестра. Это дело всех - и Краюхина, и каждого из наших ребят, в том числе и твоего краснорожего пустынника. Там, куда мы идем, жизнь всех будет зависеть от каждого. Мы должны быть абсолютно уверены друг в друге, а теперь я думаю: хватит ли у тебя в таком состоянии цепкости, воли к жизни? Не подведешь ли ты нас, Григорий Дауге?
        - Полегче, Володя!
        - Ничего не полегче… Неужели ты не раскусил ее, эту мою очаровательную сестричку? Ведь это не человек - это кукушка! Да-да, кукушка! Отними у нее смазливое рыльце, и что от нее останется? Мало разве других женщин? Верных, любящих, умных… Что ты за нее цепляешься?
        Быков на цыпочках прошел в свою комнату и плотно притворил дверь. Вряд ли Дауге станет сегодня заниматься спецкостюмом, да и самому Быкову было теперь не до этого. Нужно было о многом подумать. Он разделся, лег, закрыл глаза. Лучше всего, пожалуй, постараться уснуть. Он поднялся, чтобы опустить штору, и в ту же минуту вошел Дауге. Он был такой, как всегда, - слегка встрепанный, со сбитым набок галстуком. Быков сел и уставился на него.
        - Уже лег? - спросил Дауге. - А спецкостюм? Что ты на меня так смотришь, Алексей? Что-нибудь не в порядке?
        Он поднес руку к лицу, затем посмотрел себе на грудь.
        - Да нет, ничего… Это я так, - с трудом выдавил из себя Быков. - Я думал, сейчас уже поздно…
        - Ничего не поздно. Одевайся, идем. Сегодня тебе нужно освоиться со спецкостюмом, иначе завтра, боюсь, не успеем. Где ты так задержался?
        - С “Мальчиком” возился. Боязно мне, Иоганыч… Провалюсь я на этих испытаниях.
        - На каких испытаниях?
        - Как - на каких? О которых Краюхин сегодня говорил. Помнишь, когда возвращались…
        - А-а! Ну, мне кажется, не провалишься, Алексей. Водитель ты хороший, я знаю.
        - “Водитель”… Как начнут вводные давать…
        Дауге удивленно посмотрел на него:
        - При чем здесь вводные? Ты, Алексей, и без вводных взмокнешь так, что тебя потом выжимать придется.
        - Не понимаю.
        - Между тем все просто. Будет испытательный пробег. Завтра сделаешь марш по сильно пересеченной местности, усиленной искусственными препятствиями, как говорят спортсмены.
        - Один?
        - Кто-нибудь будет с тобой, не знаю… Готов? Пошли.
        В комнате Дауге Быков заметил, что ни фотографии, ни письма на столе уже нет. Иоганыч взял спецкостюм с кровати и разложил его на полу.
        - Садись, Алексей, и слушай. Вот этот балахон называется “СКК-6”, то есть спецкостюм системы Краюхина, модель шестая. Изготовлен он из очень прочного и гибкого материала с длинным и сложным химическим названием. Впрочем, в техническом просторечии его называют “силикет”. Это какое-то кремний-органическое полимерное соединение с баснословно длинными нитевидными молекулами. Прочность его на разрыв необычайно велика. Кроме того, он в высшей степени огнеупорен и, разумеется, газо- и водонепроницаем.
        - Ясно, - сказал Быков. Он сидел на корточках и с интересом мял и разглаживал на ладони эластичный рукав спецкостюма.
        - Костюм этот, разумеется, не шьется и даже не штампуется. Его отливают в готовом виде, вот таким, каков он сейчас, с заранее намеченными отверстиями и карманами для приборов, продовольствия и прочего. Силикетовый слой двойной, причем ориентация молекул одного слоя перпендикулярна по отношению к ориентации молекул другого. Ясно?
        - Ясно. Для вящей прочности и непроницаемости.
        - Совершенно верно. Перейдем к шлему. Видишь, он прикреплен к воротнику, но его можно легко откинуть. Вот так.
        Быков заглянул внутрь шлема. Так и есть! Блестящий, словно никелированный снаружи, колпак оказался совершенно прозрачным, если смотреть сквозь него изнутри.
        - Что за чертовщина?
        - Спектролит, особый вид пластмассы, - сказал Дауге. - Неплохо придумано, правда? Обеспечивает полный круговой обзор. - Он сел рядом с Быковым на пол и постучал пальцем по шлему. - Разумеется, здесь подошли бы и другие прозрачные вещества, но у спектролита есть несколько совершенно неоценимых преимуществ. Во-первых, он определенным образом поляризует свет, поэтому в темноте или в сумерках сквозь него можно смотреть на сильный источник света в упор и видеть все. Свет не ослепит тебя. Затем, спектролит пропускает только видимые лучи спектра. Ультрафиолет и тепловые лучи им либо поглощаются, либо отражаются полностью. Также и рентгеновские и гамма-лучи. В-третьих… в общем, великое дело свершил Краюхин.
        - А это что? Ага… мембрана.
        - Это дуга с наушниками. Чрезвычайно чувствительная мембрана для радиоприема, а дуга служит амортизатором… на случай, если ты сверзишься откуда-нибудь вниз макушкой. Тут же и микрофон с передатчиком и питанием на полупроводниках.
        - Ясно.
        - Весь костюм звуконепроницаем. Для того чтобы можно было слышать звуки извне, здесь есть приспособление. Его можно отрегулировать в соответствии с плотностью окружающей атмосферы. Сейчас оно настроено на наше обычное атмосферное давление.
        - Ясно.
        - Превосходно! Теоретическая часть как будто закончена. Теперь надень-ка его, Алексей… Погоди, не так. Влезай в него ногами через вырез шеи. А теперь прикрепи шлем.
        Несколько раз заставил он Быкова снимать и надевать спецкостюм, закреплять и снимать шлем, выполнять в спецкостюме всевозможные гимнастические упражнения. Наконец, когда Быков взмок и готов был заговорить прочувствованными словами, Дауге сжалился:
        - Хорошо, довольно с тебя. Раздевайся. Обрати внимание еще вот на что, Алексей. Здесь на поясе - гнезда для термосов с какао, бульоном, освежающими напитками. От них в шлем будут поданы трубки. Кислородные приборы и поглотители углекислоты крепятся на спине. Вот они. Обрати внимание - терморегулятор: на случай холода можно включить отопление. Видишь красную кнопку? Белая кнопка - охладительная система. Здесь дозиметр. Да, и еще… Костюм оборудован великолепным устройством кислородным фильтром. Если в самой ядовитой атмосфере есть хотя бы пять процентов кислорода, фильтр пропустит этот кислород в шлем. Никакие другие газы через фильтр не пройдут…
        Быков выбрался из костюма и еще раз внимательно рассмотрел его.
        - А излучения? Предохраняет он от излучений?
        - Разумеется. В этом отношении силикет незаменим.
        - Как “абсолютный отражатель” фотонного реактора?
        Он вытер со лба пот и уселся рядом с Дауге. Тот сказал:
        - “Абсолютный отражатель” тверд и хрупок. Как материал для комбинезона он не годен. Силикет достаточно надежен. Например, сегодня утром мы - Краюхин, Володя и я - час просидели в костюмах в “могильнике”.
        - Что ты говоришь!
        - Серьезно. Температура около двухсот градусов, альфа-излучение, гамма-лучи и все такое прочее. И тем не менее великолепно держит. Жарковато, разумеется, немного…
        Быков удивлялся, хлопал себя по коленкам. В дверь постучали.
        Вошел Краюхин. Быков придвинул ему кресло.
        - Нет, садиться не буду, - сказал Краюхин. - Пора, так сказать, идти отдыхать. Как у вас со спецкостюмом, товарищ Быков? Освоились?
        - Так точно.
        - Вполне освоился, - подтвердил Дауге.
        - Надо бы вас в нем потренировать, конечно, но некогда все, некогда…
        Краюхин взялся было за ручку двери, но снова отпустил ее:
        - Самое главное забыл. Завтра, товарищ Быков, отправляйтесь с утра к гаражу и возвращайтесь сюда на “Мальчике”.
        - Слушаюсь, - сипло проговорил Быков.
        - Поедем на полигон. Покажете нам, на что способна эта машина.
        - Слушаюсь.
        - Покойной ночи…
        Краюхин вышел. Быков вздохнул и тоже стал прощаться. У двери он задержал руку Иоганыча в своей и сказал тихо:
        - Я… того… слыхал, что письмо к тебе пришло. Нехорошее письмо.
        Дауге молчал.
        - Я это к тому, что… в общем, если я тебе буду нужен…
        - Ладно… - Иоганыч усмехнулся невесело и подтолкнул Алексея Петровича к выходу. - Вот насели… утешители, черти бы вас побрали!..
        - Ты не обижайся…
        - Да нет, ничего. Ступай.
        - Спокойной ночи.
        - Еще ты дремлешь, друг прелестный? - пропел утром Дауге, стягивая с Быкова одеяло. - Пора, красавица, проснись!
        - Не мешай! - буркнул Быков и повернулся к стене, сладко чмокая и поджимая колени к подбородку.
        - Вечор - ты помнишь? - вьюга злилась… а сейчас уже семь часов и внизу тебя ждет машина.
        - Не… Что? Ах, дьявол!
        Дауге едва успел посторониться. Быков прыгнул к стулу и схватился за одежду.
        - Погоди, Алексей, а зарядка?
        - Отставить! Как погода?
        Дауге поднял штору:
        - Изумительная! Ни облачка. Тебе везет, Алексей. Но тебе же и влетит от Ермакова!
        - За что? - осведомился Быков, застегивая рубашку.
        - За то, что уходишь без зарядки.
        - Ничего, пусть влетит. Ну, я побежал.
        - Завтрак?
        - Потом, потом…
        - Выпей хоть молока с хлебом, чудак! Ермаков снимет тебя с испытаний.
        - А, черт…
        В столовой Быков торопливо проглотил кружку молока, сунул в карман несколько черных сухарей и кинулся к выходу.
        - Счастливого пути! - Дауге, сунув руки в карманы, посмотрел с крыльца вслед удалявшейся машине, зевнул и вернулся в дом.
        К удивлению Быкова, появление огромного “Мальчика” на улицах города не вызвало у жителей особого интереса. Прохожие довольно равнодушно оглядывались на транспортер, иногда останавливались, чтобы присмотреться внимательно, - и только. По-видимому, технические новинки не были здесь редкостью. Быков остановил “Мальчика” перед гостиницей и отправился доложить Краюхину. В коридоре он столкнулся с Ермаковым.
        - Приехали? Очень хорошо… - Серые пристальные глаза командира внимательно оглядели инженера с головы до ног. - Нехорошо то, что вы нарушили режим.
        - Я…
        - С лучшими намерениями, понимаю. Но через полтора - два часа вам предстоит перенести очень большое напряжение, и сегодняшнее нарушение может дорого обойтись. Не только вам.
        Он помолчал, затем добавил:
        - Если бы не ваше удивительное здоровье, я бы настаивал на том, чтобы отложить испытательный пробег.
        - Больше не повторится, - пробормотал Быков.
        - Надеюсь. Режим межпланетника рассчитан лучшими врачами страны, и любой опытный человек может привести вам десяток примеров того, к каким печальным результатам приводили иногда малейшие нарушения режима. Будь вы пилотом, сегодняшний день был бы последним днем вашего участия в экспедиции. К счастью, вы не пилот. Примите десяток таблеток тонина. А теперь пойдемте, нас ждут.
        Наверху, в кабинете Краюхина, собрался весь экипаж “Хиуса”. Здесь находились и два незнакомых Быкову человека - председатель городского Совета и секретарь горкома партии. По тому, с какой почтительностью они обращались к Краюхину, было видно, что в городе авторитет у заместителя председателя ГКМПС громадный.
        - Не будем терять времени, товарищи, - начал Краюхин, едва Быков успел поздороваться со всеми и присесть в углу. - Алексей Петрович, сегодня вы - исполнитель главной роли. Извольте, так сказать, выйти к рампе. Прошу вас…
        Быков подошел к столу и встал рядом с Краюхиным. Секретарь и председатель дружески улыбнулись ему, Дауге подмигнул. На столе лежала крупномасштабная карта.
        - Испытания мы проведем в этом квадрате… - Палец Краюхина описал круг в северо-восточном углу карты. - Сколько отсюда до этого места?
        Быков нагнулся:
        - Километров пятьдесят.
        - Правильно. Сколько потребуется “Мальчику”…
        - Минут тридцать - сорок…
        - Отлично. В указанном районе в настоящее время множество различных формаций искусственного происхождения, на карте они… гм… не отмечены. Ваша задача: отвезти всех нас на эту вот высотку, откуда мы будем наблюдать за пробегом, затем пересечь район точно с юга на север и снова вернуться к возвышенности вдоль вот этого ручья. Понятна задача?
        - Понятна.
        - Предупреждаю: на этом пути вам могут встретиться всяческие сюрпризы. За один, во всяком случае, ручаюсь… Люди туда посланы? обратился он к председателю горисполкома.
        Тот кивнул.
        - Вообще испытание серьезное. С вами направляется товарищ Ермаков. Будьте осторожны. Смелость и осторожность! Без лишнего, так сказать, лихачества.
        - Слушаюсь.
        - У меня все. Вопросы есть?
        - Никак нет.
        - Спецкостюм ваш где?
        - Сейчас возьму, Николай Захарович.
        - Берите скорее и выходите. Мы пока будем рассаживаться.
        Через четверть часа “Мальчик” выбрался за северную гряду холмов, и Быков впервые увидел ракетодром. Это была все та же однообразная, плоская, как стол, тундра с редкими щетинистыми холмиками. Только местами на равнине зияли круглые и звездообразные рыжие проплешины, на которых не росло ни травинки. Быков направил “Мальчика” на одно из этих пятен. На несколько секунд мягкое чавканье под гусеницами сменилось глухим, дробным рокотом, словно железный бак катился по булыжной мостовой.
        - Здесь приземлялись корабли, - пояснил Дауге, занявший место за спиной Алексея.
        - А это?
        Слева потянулись ржавые рельсы, мелькнули остатки колючей проволоки, покосившийся столб с белым жестяным треугольником, на котором красовались знаки: “I Р”. За проволокой Быков успел заметить нечто вроде обширного котлована, наполненного бурой комковатой массой.
        - Отсюда пять лет назад стартовал “Змей Горыныч”, - проговорил Дауге. - Видишь, место старта было обнесено изгородью, так как грунт спекся в радиоактивный шлак. “I Р” означает “один рентген”.
        - Это-то я знаю, - буркнул Быков.
        “Мальчик” бежал по тундре, обходя ледниковые валуны, стремительно проносясь через мелководные озера-болотца. Когда счетчик пройденного расстояния показал тридцать километров, Ермаков попросил водителя уступить ему место. Быков прошел в кабину. Все люки были открыты настежь. Председатель горисполкома спорил о чем-то с Крутиковым, секретарь горкома без видимого интереса прислушивался к их спору. Краюхин дремал, прислонившись к мягкой губчатой обивке. Юрковский и Спицын сидели снаружи, свесив ноги в люки. Быков заглянул в моторное отделение, послушал, посмотрел, затем присел рядом с Ермаковым.
        Рев двигателя резко усилился. “Мальчик”, слегка замедлив ход, взбирался по крутому склону.
        - Приехали, - сказал Краюхин.
        Машина в последний раз взревела, круто развернулась и стала. Все выбрались наружу. Быков вышел последним. Они находились на макушке высокого кургана, поросшего жесткой серой травкой. Странное зрелище представилось Алексею, когда он взглянул вниз. Равнина кончилась. Дальше на север до самого горизонта шло дикое нагромождение каменных глыб и вставших дыбом мощных пластов земли. Широкие воронки, окруженные изломанными валами, почти отвесная зубчатая красноватая стена, протянувшаяся поперек этого хаоса, неровные груды обломков гранита и снова воронки, стены, каменные насыпи…
        - Ну вот, - раздался за его спиной голос Краюхина, - по-моему, этот участок будет, так сказать, достоин вашего искусства, Алексей Петрович, и превосходных качеств нашего “Мальчика”. Как вы находите?
        - Отлично! - Быков в упор поглядел прямо в черные стекла, скрывающие глаза Краюхина. - Мне это подойдет. Разрешите начинать?
        - Здесь командует Ермаков. Прошу к нему.
        “Этим ты меня не запугаешь”, - подумал Быков и обратился к Ермакову, стоявшему на гусенице “Мальчика” с биноклем в руке:
        - Разрешите начинать, Анатолий Борисович?
        Ермаков кивнул и ловко спрыгнул на землю.
        - Надевайте спецкостюм, - сказал он и, понизив голос, добавил: - Да не волнуйтесь, спокойнее…
        Быков пожал плечами и разлаписто полез в машину. Дауге шагнул было к нему, но остановился и медленно отошел. Юрковский стоял в стороне, посвистывая, поглядывая то вниз, то в сторону транспортера. Краюхин сидел на корточках, оживленно переговариваясь с “отцами города” над картой, развернутой на земле. Михаил Антонович и Спицын молча возились у крошечного радиоаппарата.
        - Включите микрофон и опустите шлем, - сказал Ермаков, усаживаясь рядом с Быковым.
        Они помогли друг другу пристегнуться к сиденьям широкими лямками, и Быков вопросительно взглянул на серебристый шлем командира, склонившегося над приборами.
        - Пошли, - негромко прозвучало в наушниках.
        Алексей опустил пальцы на пульт, и “Мальчик” сначала медленно, затем все быстрее и быстрее устремился вниз по склону. Внизу он вздыбился, перевалил через первую груду щебня и нырнул в воронку. Пробег начался.
        Быкову некогда было заниматься сравнениями, но где-то в глубине сознания всплыла фраза: “Как лягушка в футбольном мяче”, - и он бессознательно повторял ее шепотом. В квадратном отверстии люка мелькало то голубое небо, то черная, словно обугленная, земля, то замшелая макушка гранитного валуна. “Мальчика” бросало из стороны в сторону, гремели гусеницы, скользя по камням, но мотор гудел ровно и весело, без перебоев. “Этим меня не запугаешь”, - упрямо думал Быков. Транспортер с ревом ринулся в глубокий ров. На мгновение в люке мутно блеснула неподвижная коричневая поверхность, на колени водопадом хлынула вода.
        - Вперед! - весело крикнул Быков.
        На другой стороне рва “Мальчик” приостановился. В нескольких метрах впереди возвышалась почти отвесная стена красноватой глины. “Метров пятнадцать - двадцать, - мельком подумал Алексей. - Попробуем”. Краем глаза он заметил, что Ермаков ухватился руками за сиденье. “Как лягушка в футбольном мяче…”
        С вершины холма транспортер казался маленьким серым жучком, пробирающимся по вспаханному полю. Вот серый жучок полез на стену. Каким-то непонятным образом ему удалось проползти несколько метров. Затем он дрогнул, сорвался и в тучах красной пыли опрокинулся на спину.
        - О черт, - пробормотал секретарь горкома, - шел бы в объезд!
        Дауге нервно сплюнул.
        - В объезд нельзя, - спокойно сказал Краюхин. - Не по правилам. Внимание!
        Что-то случилось там, под красноватой стеной. Жук зашевелился. Из его туловища вдруг вытянулись в стороны коленчатые блестящие ноги, медленно согнулись и снова перевернули его спиной вверх. Мгновение, другое… Упираясь тремя стальными стержнями в подножие стены и осторожно нащупывая опору четвертым, “Мальчик” подтянулся до вершины, вцепился в нее гусеницами и двинулся дальше, на ходу убирая внутрь себя опорные рычаги.
        - Молодец! Вот молодчина! - возбужденно проговорил Юрковский. Настоящий мастер!
        - Может, все же возьмем вместо него лишнего пилота? - заметил Краюхин, поднимая к глазам бинокль.
        Быков ликовал. Все шло как нельзя лучше. “Мальчик” брал препятствие за препятствием. Крошились под гусеницами камни, расплескивалась жидкая грязь из глубоких круглых ям, с пушечным гулом валились сбитые валуны. Несколько раз Ермаков, следивший за маршрутом по карте и компасу, указывал направление - без этого Быков непременно сбился бы, хотя старался вести машину точно по прямой.
        - Сколько прошли, Анатолий Борисович?
        - Осталось километра полтора…
        И в этот момент совершенно неожиданно и бесшумно впереди встали столбы малинового пламени. Быков отшатнулся и остановил машину.
        - Вот они, краюхинские сюрпризы, - пробормотал он.
        Огонь быстро распространялся. Казалось, горели камни. Черные струи дыма, мешаясь с кровавыми языками, то стлались по земле, то взлетали высоко вверх. Сухой горячий ветер поднял тучи пыли.
        - Сгущенный бензин! - встревоженно сказал Быков. - Напалм! Вот придумано…
        Ермаков молчал. Быков усмехнулся, опустил на люки спектролитовые щитки и тронул клавиши. “Мальчикна полном ходу нырнул в огненную бурю.
        Когда горизонт заволокла мутная темно-малиновая пелена, секретарь горкома кашлянул, председатель горисполкома подошел ближе к радиоаппарату, а Краюхин сказал невозмутимо:
        - Я приказал зажечь там несколько десятков бочек бензина. Каких-нибудь семьсот - девятьсот градусов в течение нескольких минут. Пустяки. “Мальчик” должен выдержать отлично, так. А вот выдержат ли нервы…
        “Мальчик” выдержал, выдержали и нервы. В облаках жирной копоти транспортер скатился в речушку, отмечавшую конец маршрута, и остановился. Торопливые волны набегали на почерневшие, отливающие лиловым блеском бока машины, окутанной паром. Слышалось шипение. Постепенно панцирь остывал. Быков потряс за плечо Ермакова, беспомощно повисшего на лямках. Но Ермаков был в сознании.
        - Прошли… - слабым голосом пробормотал он. - Хорошо прошли, повторил Ермаков. - Я рад за вас… и за себя.
        Быков смущенно хмыкнул.
        Весь обратный путь по равнине вдоль ручья они молчали. И, только сворачивая к кургану, на вершине которого несколько фигурок размахивали руками, приветствуя их, инженер сказал:
        - Одно мне непонятно, Анатолий Борисович. Откуда здесь, в тундре, такие разрушения?
        Ермаков долго не отвечал, отстегивая пряжки лямок. Затем неохотно проговорил:
        - Над этим районом взорвалась ракета… фотонная ракета, только и всего.
        - Я так и думал, что здесь был взрыв…
        Это было все, что мог сказать изумленный и потрясенный Быков.
        В конце позднего обеда (с рюмочкой коньяку по случаю удачно проведенного пробега) Краюхин попросил внимания и объявил:
        - Ермаков и Быков на неделю переводятся на санаторный режим. Никакой работы. Приключенческие романы, прогулки и сон. Остальным готовиться к приему “Хиуса”. Получено сообщение, что машина стартовала от “Циолковского” и будет у нас через пять - шесть дней.
        “ХИУС” ВОЗВРАЩАЕТСЯ
        Быкову приснилось, что Ермаков поставил “Мальчика” в ангар. Транспортер был раскален докрасна, и ангар пылал холодным багровым пламенем. Быков сорвал со стены огнетушитель, но Ермаков рассмеялся, потряс его за плечо и закричал в самое ухо, почему-то обращаясь на “ты”:
        - Проснись, Алексей! Проснись, говорят тебе!
        Тут Быков заметил, что на Ермакове блестящий хлорвиниловый плащ и что это вообще не Ермаков, а Дауге. Быков сел на кровати и протер глаза:
        - В чем дело?
        - “Хиус” на подходе. Пойдем встречать, Алексей.
        Часы показывали около двух ночи. Небо было плотно забито тяжелыми черно-серыми тучами, только на севере тускло светились мутные розоватые полосы. Лил дождь.
        - Кто еще встречает?
        - Все наши. И в придачу - половина города.
        Быков подошел к окну. По улице торопливо шли и бежали люди; позвякивая, солидно прополз трактор, таща за собой странного вида громоздкое сооружение на огромных колесах. Его обогнало несколько автомобилей. Внизу хлопнула дверь, кто-то сердито крикнул:
        - Почему до сих пор не вызвали?
        Ермаков и остальные межпланетники уже ждали в вестибюле. У выхода стоял Краюхин, возвышаясь над группой инженеров в плащах и мокрых кожаных куртках. Сухим, жестким голосом, словно вбивая гвозди, он говорил:
        - Город существует для того, чтобы снаряжать, принимать и отправлять корабли. Вы об этом забыли. Думаю, придется освежить вашу память. Но это потом. Сейчас - немедленно разыскать все машины - раз. Отправить людей на станцию - два. - Он повернулся к коренастому бородачу. - За станцию вы мне головой ответите!
        - Постараемся справиться, - прогудел бородач.
        - Все средства дезактивации и противопожарной безопасности…
        - В порядке, Николай Захарович, все в готовности номер один.
        - Хорошо. Я буду где-нибудь в капонирах или там поблизости. Да… - Краюхин ткнул пальцем в грудь молодого человека в хлорвиниловом капюшоне. - О всех радиограммах с корабля немедленно докладывай.
        - Слушаюсь, Николай Захарович.
        - Можете идти… А вы, Зайченко, - теперь он говорил небрежно и как будто нехотя, - отправляйтесь под арест. И, если произойдет несчастье, пойдете под суд, так.
        Тот, кого звали Зайченко, прижал руки к груди:
        - Николай Захарович!
        - Я сказал!..
        - Да позвольте мне хоть сейчас на станцию, хоть на часок! умоляюще проговорил Зайченко. - Ну, я виноват… ну, суд… Но сейчас-то никто лучше меня не справится!
        Краюхин подумал.
        - Так. Хорошо… Поезжайте на станцию. Под арест пойдете после прибытия корабля.
        - Есть!
        - Все? - Он оглянулся на межпланетников. - Пошли, товарищи.
        На улице было мокро и зябко. Машина нетерпеливо пофыркивала у подъезда. Межпланетники расселись, и она помчалась в обгон длинной вереницы полугусеничных грузовиков с кузовами, обтянутыми брезентом. Быков спросил вполголоса:
        - Что случилось? Что это за станция, о которой говорил Краюхин?
        - Радиомаяк точного наведения… - Дауге покосился на спину Краюхина. - Когда межпланетный корабль подлетает к Земле, пилот ориентируется на три основных, базовых маяка. Один из них здесь, в городе, два других расположены по углам полигона на океанском берегу. Но это довольно грубые ориентиры, и корабль может сесть либо на город, либо в океан, либо еще где-нибудь в стороне. Так вот, для точного наведения корабля на место посадки применяется этот самый радиомаяк. Зайченко его начальник.
        - Что же произошло?
        - Вчера вечером во время пробного запуска там сгорел какой-то важный агрегат - не то трансформатор, не то еще что-то в этом роде. Выяснилось, что резервное оборудование не получено станцией, затерялось где-то на складах. Крупный скандал! В самый ответственный момент станция не работает. Остается надеяться только на искусство Ляхова.
        - Кто это?
        - Пилот “Хиуса”.
        - А если…
        - В лучшем случае сядет в тундре, километров за двести отсюда. Это не беда. С таким расчетом полигон и строился. Может сесть в море. Но если он повиснет над городом…
        - Не повиснет! - уверенно сказал Крутиков. - Не пугай, Григорий Иоганнович. Ляхов не новичок - увидит, что сигналов точной наводки нет, и станет забирать к северу. А вообще-то скандал, конечно…
        - Сегодня всю ночь на станции работали, старались исправить. Может быть, еще исправят? - Дауге снова поглядел в спину Краюхина.
        - Для Ляхова это не имеет значения, - сказал вдруг Богдан Спицын. - Ляхов посадит корабль точно в центр полигона на одних базовых маяках.
        - Будто? - прищурился Крутиков.
        - Ляхов сядет точно в центре полигона, - повторил Спицын и сжал губы, показывая, что дальнейший спор на эту тему считает излишним.
        Юрковский, кашлянув, сказал:
        - Зайчика жалко. По-настоящему, наказать нужно бы не его, а кое-кого повыше.
        - Все получат! - проворчал Краюхин, не оборачиваясь. - Никого не обделим. Но Зайченко получит первым.
        - Начальник полигона…
        - Я сказал, - Краюхин наконец повернулся и посмотрел на Юрковского, - получат все… в части и пропорции, их касающейся, так. Но вы, должно быть, забыли, Владимир Сергеевич, что Зайченко был на доверии.
        Это, по-видимому, был веский аргумент, потому что Юрковский и не пытался возражать. Больше никто не произнес ни слова.
        Машина свернула и промчалась по обширному бетонированному полю у стартовых установок. Справа потянулись прилепившиеся к подножию холмов низкие широкие сооружения без передних стен, над ними торчали сетчатые мачты высоковольтной линии, уходящей за холмы, и какие-то серые куполообразные башни.
        - Укрытия, - пробормотал Спицын.
        - А мы куда едем, Богдан?
        - К капонирам. Будем наблюдать за посадкой “Хиуса”.
        Они выехали на узкое прямое шоссе. Дождь усилился, стекла заливали потоки воды, белесые пузырьки прыгали по асфальту. Машина резко затормозила. Подошел человек в плаще с капюшоном, нагнулся, вглядываясь; узнал Краюхина и махнул рукой. Краюхин приоткрыл дверцу:
        - Радисты давно проехали?
        - Полчаса, не меньше, Николай Захарович.
        - Глядите, никого не пропускать!
        Через четверть часа впереди показались врытые в землю стальные купола, похожие на наблюдательные колпаки старинных дотов.
        - Капониры, - прокомментировал Спицын.
        Давным-давно, лет тридцать назад, эта равнина служила полигоном для испытания космических ракет. Наблюдатели помещались в окопах и блиндажах. Иногда громадные, величиной с высотный дом, ракеты вследствие каких-то неточностей в системе управления, вместо того чтобы лететь в небо, падали набок и принимались, изрыгая огонь, прыгать и ползать по равнине. Сначала обходилось без жертв, но однажды многотонная махина обрушилась прямо на окоп. Пришлось возвести капониры - подземные сооружения из железобетона с выведенными на поверхность наблюдательными колпаками, которые обеспечивали круговой обзор. Капониры были надежными, рассчитанными на прямое попадание ракеты, и наблюдатели могли чувствовать себя в них в полной безопасности.
        Шофер повернул машину, ввел ее в глубокую бетонированную траншею с тяжелым перекрытием и остановил.
        - Пошли, - сказал Краюхин.
        Пройдя коротким коридором со светящимися стенами, межпланетники очутились в полутемном помещении с низким сводчатым потолком. Быков с интересом огляделся. Справа и слева несколько ступенек вели на круглые площадки, прикрытые сверху стальными куполами. На площадках стояли треноги с мощными сорокакратными перископами. Перед их объективами в стальных куполах зияли прямоугольные бойницы, в которые заглядывало серое моросящее небо. Трое юношей в кожаных куртках колдовали у радиоустановки. Когда Краюхин вошел, один из них шагнул к нему и отрапортовал, что связь с маяками и локационными станциями налажена.
        - Спросите, есть ли что с борта “Хиуса”, - приказал Краюхин.
        Спицын поднялся на одну из площадок и подошел к бойнице. Остальные расселись по табуретам вдоль стен. Репродуктор захрипел и каркнул:
        - “Хиус” пока молчит, Николай Захарович…
        Краюхин, сунув руки в карманы плаща, принялся расхаживать по комнате. Он остановился и начал внимательно рассматривать на стене древний выцветший плакат “Рост удельного веса ядерной энергетики в общем энергетическом балансе нашей страны с 1960 по 1980 год”, потом возобновил свое хождение. Радисты сочувственно поглядывали на него. Юрковский шепнул Дауге:
        - Нервничает старик…
        Снова зарычал репродуктор:
        - Внимание, внимание! Николай Захарович!
        - Да, слушаю, - нетерпеливо отозвался Краюхин.
        - “Хиус” над полигоном. Даю его координаты с поправкой на ваше местоположение. Геодезический азимут восемь градусов и… сорок… сорок четыре минуты… Высота шестьдесят градусов. (“Он сядет в центре полигона”, - прошептал Спицын.) Опускается со скоростью двадцать сантиметров в секунду…
        - На фотореакторе?
        - Пока на фотореакторе.
        - Передайте приказание: на высоте шестьдесят километров выключить фотореактор и перейти на водородные ракеты.
        - Слушаюсь… - Последовала пауза, затем репродуктор рявкнул: - Исполнено. Николай Захарович, “Хиус” просит прислать санитарную машину и врача…
        Все встревоженно повернулись к репродуктору.
        - …У них на борту больной инженер с чешского спутника, Дивишек. Ему очень плохо.
        - Распорядитесь насчет санитарной машины, и пусть приготовят самолет на Москву. Мой самолет. Что с инженером?
        - Лучевая болезнь…
        Краюхин вполголоса выругался.
        - Да, вот что… Передайте Ляхову, чтобы был осторожен. Напомните, что станция точного наведения не работает.
        - Уже передано.
        - А он что? - спросил Спицын.
        - Смеется…
        Репродуктор замолк. Краюхин достал из нагрудного кармана черные очки-консервы, надел их и бросил:
        - Пошли к перископам.
        В окулярах виднелись серое небо, серая тундра, серый колпак соседнего наблюдательного пункта. Дождь прекратился, сырой тепловатый ветерок рябил воду в лужах, из которых торчали низкорослые кустарники и острые травинки. Быков посмотрел на часы. Было около пяти.
        Все молчали. Минуты тянулись медленно.
        - Свет! - вскрикнул Крутиков.
        Небо осветилось дрожащим фиолетовым заревом. И сразу же исчезло кажущееся серое однообразие неба и тундры. Стал отчетливо виден тонкий муаровый рисунок каждой тучи. По земле пробежали прихотливо изогнутые ослепительно белые прожилки. Свет усиливался. Над тундрой заиграла странная перевернутая радуга. Белые и лиловые блики запрыгали в лужах. И, постепенно нарастая, в уши вонзился тонкий высокий вой. У Быкова заныли зубы, он зажал уши и затряс головой. Свет становился все ярче, звук поднялся до нестерпимой высоты и стал едва слышен.
        - Ляхов докладывает, что через две минуты выключает фотореактор, - донесся низкий бас из репродуктора.
        - Давно пора, - буркнул Краюхин.
        Свет погас, и, как по волшебству, мгновенно исчезли радуга и веселые зайчики в лужах. На тундру упали сумерки. Но через минуту глаза снова освоились с ее серым однообразием. И тогда небо заполнил низкий, зловещий рев. Задрожали стены, жалобно задребезжала стальная заслонка бойницы. Казалось, неисчислимые косяки реактивных самолетов один за другим проносятся над головой.
        - Вот он! - крикнул Крутиков. - Глядите!
        Под тучами блеснули красноватые искры. Округлое темное пятно появилось в вышине и, брызгаясь огнем, стало медленно опускаться. Оно росло на глазах. Тяжелый грохот потряс воздух, и пять огненных струй, тонких и прямых, как мачты, сорвались с краев пятна и ударили в землю. Взметнулись облака пара, полетели комья грязи. Грузное черное тело повисло в воздухе, слегка покачиваясь на подпирающих его пяти столбах оранжевого пламени. Затем еще медленнее, чем прежде, оно погрузилось в вихри пара и скрылось из глаз. Земля мягко дрогнула, рев стих. Никто не произнес ни слова, каждый словно прислушивался к звону в ушах. Там, где опустился планетолет, теперь колыхалось, клубилось тяжелое облако грязно-белого пара…
        - Посадка чистоты необыкновенной! - задыхаясь, проговорил Спицын.
        - Так, - согласился Краюхин. - Мастерская посадка. Едем, а то вы все лопнете от нетерпения.
        “Хиус” сел значительно дальше от наблюдательного пункта, чем это вначале показалось Быкову. Шофер вел машину на предельной скорости, какую позволяла развивать кочковатая равнина. И все же прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем шины зашелестели по горячей, спекшейся и все еще слабо дымившейся земле. Исполинский купол “Хиуса” заслонил полнеба.
        - Смотрите-ка, - ликующе сказал Спицын, - сел-то как - нижним люком к городу! Молодчина!
        Все выскочили из машины и задрали головы. Быков с изумлением и недоверием смотрел на это чудовище, рожденное волей человека в черной пустоте на верфях. Ничего подобного по масштабам и по форме ему еще не приходилось видеть. Правда, на первый взгляд, “Хиус”, пожалуй, имел некоторое сходство с черепахой, как и его модель в московском кабинете Краюхина. Но вблизи такое сравнение просто не могло прийти в голову. Больше всего планетолет походил, кажется, на громоздкую беседку-павильон о пяти толстых косых колоннах. Каждая из колонн, величиной с водонапорную башню, поддерживала крышу-корпус, имеющий форму выпукло-вогнутой линзы. Нижняя вогнутая поверхность корпуса была зеркальной, и, зайдя под нее, Быков увидел над головой свое донельзя искаженное и увеличенное отражение.
        Зеркало… Тончайший слой волшебного вещества, которое в природе, вероятно, существует только в недрах самых плотных звезд, неимоверными ухищрениями нанесенный на полированный металл. Быкову показалось, что он ощущает на своем лице слабый, едва заметный ток тепла. Но он знал, что зеркало остается холодным даже во время работы фотореактора. Вот из этой черной дыры в центре вогнутой поверхности на высоте десяти - пятнадцати метров брызжет струя раскаленной плазмы, и там, где он, Быков, стоит сейчас, начинается сумасшедшая реакция синтеза голых ядер. Быков нервно передернул плечами и поспешно вышел под открытое небо. Может быть, впервые в жизни он по-настоящему понял, какие огромные силы подчинил и поставил себе на службу человек.
        Что-то застрекотало наверху, и Быков увидел большой вертолет с красными крестами на боках, проплывающий над “Хиусом”.
        - Оперативность прежде всего, - пробормотал Юрковский. - Но почему они не выходят?
        Как бы в ответ на его слова, неожиданно между двумя реакторными кольцами - так назывались башни-колонны - у кромки корпуса открылся круглый люк, и в нем появилось бледное, улыбающееся лицо.
        - Вася! Ляхов! - заорал Спицын, подпрыгивая и размахивая руками.
        - Здравствуй, Богдан! Здравствуйте, Николай Захарович! Привет, товарищи!
        - Да вылезайте вы, бродяги межпланетные! - сипло рявкнул Краюхин. - Что вы там возитесь, Ляхов?
        - Сию минуту. Санитарная машина есть?
        - Вот она. - Спицын махнул рукой в сторону приземлившегося вертолета, от которого бежало к ним несколько человек в белых халатах.
        Из люка с металлическим лязгом выпала гибкая лестница.
        - Принимайте больного! - крикнул Ляхов.
        На четырех прозрачных тонких шпагатах осторожно спустили в гамаке человека, закутанного в простыни. Быков принял его на руки и с помощью санитаров уложил на носилки. С удивлением и жалостью он увидел, что по лицу больного текут слезы.
        - Земье, - прошептал больной. - Земье, модре небо… синее…
        - Да-да, товарищ Дивишек, Земля! - Краюхин наклонился над ним. Теперь все будет хорошо. Через несколько часов будете в Москве, подлечитесь, а там домой, на отдых.
        - Декую, соудругу…
        - Передайте распоряжение, - обратился Краюхин к врачу, - чтобы больного немедленно - то есть после оказания ему помощи нашими средствами - отправили на моем самолете.
        - Слушаюсь, Николай Захарович.
        Тем временем Ляхов и его двое спутников тоже сошли на землю. Наскоро поздоровавшись с товарищами, они подошли к носилкам.
        - До свидания, Ян! - сказал Ляхов. - Поправляйся - и снова за работу, дружище!
        Худощавая круглолицая женщина в просторном комбинезоне ласково погладила чеха по щеке:
        - Выздоравливайте скорее, товарищ Дивишек. Привет вашей семье.
        - Декую, соудругу… Спасибо, спасибо, - бормотал Дивишек, пожимая их руки худыми пальцами. - Очень много спасибо!
        Все молча проводили глазами улетающий вертолет. Ляхов взглянул на просветлевшее небо, на неясные очертания далеких холмов и слабо улыбнулся.
        - Вот и снова на Земле, - сказал он. - Снова дома… Но какая машина, друзья мои! Какая машина!
        - Погодите, товарищи… - Спицын схватил Ляхова за плечо и подвел его к круглолицей женщине. - Чокан, встань слева от Веры, пожалуйста…
        Третий член экипажа, высокий молчаливый казах, нахмурился:
        - Опять снимать будешь?
        - Да-да…
        Спицын попятился, не спуская с них глаз, достал из кармана миниатюрный киноаппарат и, присев на корточки, заснял несколько метров.
        - Довольно! - сердито сказал Краюхин. - Немедленно в машину - в город и отдыхать! Без разговоров! Разговаривать будем вечером.
        - Одну минуту, Николай Захарович… - Ляхов повернулся к Быкову. - Если не ошибаюсь, вы новый член экипажа?
        - Да, познакомьтесь, - спохватился Краюхин. - Быков Алексей Петрович. Химик, инженер-ядерник, водитель. Василий Семенович Ляхов пилот… Верочка, идите сюда. Вера Николаевна Василевская - штурман. Чокан Кунанбаев - бортинженер.
        Быков и ляховцы обменялись рукопожатиями.
        - Так, - сказал Краюхин. - А теперь - в город!
        - Вечером увидимся, - ласково кивнул Быкову Ляхов.
        - Мы с вами, Анатолий Борисович, останемся на часок здесь, обратился Краюхин к Ермакову. - Осмотрим “Хиус”. Вы тоже, Быков. Кстати, поговорим с начальником группы обслуживания. Вон он катит… Остальные свободны.
        По полю к “Хиусу” ползла вереница машин - полугусеничные грузовики, тракторы, подъемные краны на колесах.
        - Скажите им, пусть обратят внимание на третий реактор, - сказал Чокан. - Особое внимание! Что-то релейная система барахлит… Да ладно, завтра сам скажу.
        Они уехали, и Быков с бьющимся от волнения сердцем полез вслед за Краюхиным и Ермаковым по гибкой, но прочной лестнице. В кубической камере, куда открывался люк, Краюхин сказал:
        - Здесь тамбур - кессон - для выхода в безвоздушное пространство или в среду с ядовитой атмосферой. Тесновато, так?
        - Да нет… ничего как будто, - нерешительно пробормотал Быков.
        - Тесно, тесно! - брюзгливо проворчал Краюхин. - Многого не рассчитали, когда проектировали. Вот начнем разгружаться и грузиться увидите. Придется пропустить десятки тонн груза через три таких вот игольных ушка. - Он ткнул пальцем в сторону люка. - В самом корабле и того хуже, так. Переходы узкие, перегорожены переборками с комингсами.
        - С точки зрения герметичности и безопасности от метеоритов это дает большие преимущества, - заметил Ермаков.
        Они прошли камеру и стали подниматься по гофрированным ступенькам ярко освещенного коридора.
        - Термоядерная ракета - дело, так сказать, новое, - говорил Краюхин. - Многих ее возможностей и преимуществ не учли, проектировали по старинке, как обычные ракеты. Рутина, ничего не поделаешь… А вот здесь начинается новое…
        Краюхин толкнул тяжелую стальную дверь, и они оказались в обширном помещении, заполненном незнакомыми Быкову приборами и распределительными щитами.
        - Здесь рубка, - сказал Краюхин. - А там, - он указал на стену напротив входа, - за титановым кожухом находится сердце “Хиуса” - фотореактор. Специальное устройство создает поток плазмы, поток голых тритонов, ядер сверхтяжелого водорода, который крошечными порциями, по нескольку тысяч порций в секунду, выбрасывается вниз. Мощное электромагнитное поле, образуемое пятью соленоидами над реакторными кольцами, резко тормозит комочек плазмы, в результате чего в нем начинается термоядерная реакция. Точка торможения находится в фокусе параболического зеркала - нижней поверхности корпуса “Хиуса”. Плотный поток фотонов, нейтронов, ядер гелия и непрореагировавших тритонов бьет в зеркало и создает огромную тягу… Конечно, - добавил Краюхин, помолчав, - не будь слоя “абсолютного отражателя”, корпус корабля мгновенно, так сказать, прогорел бы насквозь. Первый “Хиус” сгорел потому, что где-то был нарушен этот защитный слой.
        - Это неизвестно, - сухо бросил Ермаков.
        Он ходил по рубке, заглядывал в приборы и что-то заносил в записную книжку.
        Краюхин пожевал губами, помолчал.
        - Фотонная ракета - новое дело, - сказал он. - Огромное дело. Будущее человечества… - Он снял очки, стал протирать стекла, глядя на Быкова круглыми глазами. - “Благосклонная природа, вероятно, знает, почему она не хочет, чтобы мы превратили наш земной мир в скромный рай и на этом успокоились, и почему она заставляет нас завоевывать новые миры - те последние и крайние миры, ключом к которым должны стать фотонные ракеты”. Это сказал более полувека назад один весьма умный немец; тогда фотонные ракеты казались отдаленной мечтой. А теперь этот ключ к последним и крайним мирам у нас в руках. Но мы еще не научились им пользоваться по-настоящему. Много, еще очень много несовершенного, непонятного. И много рутины. Вот хотя бы эти атомные ракеты на “Хиусе”. При фотонном приводе они - как кляча, запряженная в новейший атомокар.
        - Но ведь иначе “Хиус” не мог бы стартовать с Земли, - вставил Быков робко.
        Краюхин снова водрузил очки на нос.
        - В ближайшем будущем мы, вероятно, вообще откажемся от стартов с Земли. “Хиусы” будут стартовать с искусственных спутников.
        - Понятно, - сказал Быков. - Но пока-то “Хиус” берет запас обычного для ракет топлива?
        - Очень немного. Едва пятую часть полетного веса. Только для того, чтобы оторваться от Земли, выйти из плотных слоев атмосферы, легко поддающихся радиоактивному заражению. А затем включается фотонный двигатель. “Хиус” не знает неудобств, связанных с невесомостью. Он движется с постоянным ускорением в десять метров в секунду за секунду,[2 - То есть с ускорением в 10м/сек2.] таким же, что и ускорение силы тяжести на поверхности Земли. Таким образом экипаж “Хиуса” избавлен от невесомости и всех ее неприятных последствий. “Хиус” - по крайней мере, в межпланетных перелетах - не знает долгих и тоскливых рейсов по инерции, продолжающихся годы. Он развивает гигантские скорости и расстояния до планет покрывает за дни и недели. “Хиус” - это и есть ключ “к последним и крайним мирам”.
        - “Хиус” - ключ к большим планетам, - странным, сдавленным голосом проговорил Ермаков.
        Он стоял, склонившись над каким-то прибором, и Быков не видел его лица.
        - Пойдемте, товарищ Быков, - хмуро сказал он. - Я покажу вам остальные помещения.
        Они обошли весь корабль, заглянули в жилые каюты, в кают-компанию, в камеры-хранилища. Все было предельно просто, почти голо. В жилых каютах - голые мягкие стены, выдвижные койки с широкими эластичными ремнями, стенные шкафы, низкие и мягкие кресла, наглухо принайтованные к пружинящему полу. В кают-компании - большой круглый стол, мягкие кресла, в мягких стенах - буфет, книгохранилище. На столе лежал забытый, видимо, листок бумаги с неровными строчками вычислений. Краюхин забрал его. (“Чокан, - сказал он с усмешкой. - Математик…”)
        Когда они вернулись к люку, “Хиус” был окружен машинами и людьми. Ермаков что-то говорил начальнику группы обслуживания, тот кивал, переспрашивал и на ходу раздавал приказания толпившимся возле него рабочим - молодым ребятам, вероятно, только что со студенческой скамьи.
        - Едем домой, - сказал Краюхин. - Если завтра закончат перезарядку реакторов, послезавтра начнем погрузку.
        - Да! - вспомнил вдруг Быков, усаживаясь в автомобиль. - Я совершенно забыл. А “Мальчик”? Куда его погрузят?
        - Наверх, - ответил Краюхин. - “Мальчик” пропутешествует через пространство верхом на “Хиусе”. Так…
        - Мгм… - начал было Быков, но осекся и больше расспрашивать не стал.
        “КАК АРГОНАВТЫ В СТАРИНУ…”
        Отчет Ляхова был заслушан на следующий день. В просторном кабинете начальника Седьмого полигона едва разместились, кроме межпланетников, человек тридцать работников ракетодрома, инженеров с верфей, представителей научно-исследовательских и проектных учреждений, связанных с Комитетом межпланетных сообщений. Ляхов, бледный и улыбающийся, говорил быстро, четко, постукивая для убедительности карандашом по кожаной папке с дневниками и заметками.
        В соответствии с планом испытательного перелета “Хиус” через двадцать часов после старта принял неподвижное по отношению к Солнцу положение и затем, с постоянным ускорением в 9,7 метра в секунду за секунду, устремился к точке встречи с Венерой в обход Солнца. Пройдя точно половину расстояния и достигнув скорости четыре тысячи километров в секунду (оживление среди слушателей), Ляхов повернул планетолет зеркалом к точке встречи и начал торможение. Через восемь с половиной суток “Хиус” вышел на орбиту “Циолковского” - одного из советских искусственных спутников Венеры, а еще через несколько часов причалил к нему. Далее, следуя программе испытаний, Ляхов около месяца маневрировал вокруг Венеры, проверяя работу фотореактора на всех режимах, посетил искусственные спутники, принадлежащие другим государствам, совершил посадку на Вениту - естественный спутник Венеры - и наконец отправился в обратный путь, приняв на борт больного инженера с чешской станции.
        Ляхов рассказал о режимах работы фотореактора, о результатах применения эффекта Допплера для определения собственных скоростей фотонной ракеты, высказал соображения относительно противометеоритного устройства (“К сожа… э-э… к счастью, вернее… нам не пришлось испытать его в действии”), сообщил новые оценки распределения плотностей космической пыли в промежутке между орбитами Земли и Венеры (“Эти данные, товарищи, по моему глубокому убеждению позволяют надеяться на осуществление прямоточного фотонного двигателя, по крайней мере в таких рейсах, как только будет решена проблема фотонного привода на аннигиляции”). Особое внимание Ляхов уделил некоторым непонятным феноменам, имевшим место во время рейса. Наблюдались беспричинные перерывы радио- и телевизионной связи, вспышки ультрачастотной вибрации корпуса планетолета, небольшие нарушения тормозного магнитного поля в фокусе зеркала. Все это происходило непосредственно перед торможением, то есть в период максимальных скоростей. Ляхов выражал уверенность, что дело здесь именно в колоссальных скоростях планетолета - скоростях, требующих уже перехода на
релятивистскую механику.
        Но в целом “Хиус” оправдал все надежды. После пробного рейса стало очевидно, что “вопреки мнению перестраховщиков и тупиц, оскверняющих самим фактом своего бытия славную идею межпланетных сообщений”, будущее, притом ближайшее будущее, принадлежит фотонным ракетам. (Аплодисменты, одобрительные возгласы.) Даже в таком примитивном и прямолинейном виде сочетание фотореактора с абсолютным отражателем является огромным шагом вперед в технике космогации.
        Мелкие конструктивные недостатки “Хиуса” с лихвой покрывались его неоспоримыми достоинствами и преимуществами: практически неограниченным запасом хода, способностью совершать старты и посадки, не стесняясь в расходе энергии, и без перегрузок, опасных для жизни и здоровья экипажа, независимостью от промежуточных баз и множеством других, менее значительных.
        - …и я, товарищи, грешным делом, - сказал Ляхов, - даже подумал: “А не попытаться ли заодно уж произвести высадку на Венере?” (Смех, шум в зале. Краюхин сердито хмурится. Юрковский показывает Ляхову кулак.) А что? Никто бы и не узнал… Но достаточно было взглянуть на эту милую планету вблизи, чтобы вспомнить, что такое дисциплина. Нет, правда, дисциплина - прекрасная вещь. Я никогда прежде не летал к планетам с атмосферами, и, должен сказать, с непривычки это действует… Вид у нее неважный.
        После Ляхова выступила штурман Вера Николаевна, очень хорошенькая, в синем платье, с розовым от смущения круглым лицом. Она привела несколько оптимальных вариантов выхода фотонного планетолета на “прямую траекторию”. Выяснилось, что электронная курсовычислительная машина, установленная на “Хиусе”, не вполне отвечает требованиям новой, “прямой” космогации. Штурману и оператору приходится непрерывно вводить поправки на возмущение со стороны Солнца, чего, например, не требовали перелеты по орбитальным траекториям. Веру Николаевну перебил пышноволосый усатый юноша, представитель Института счетно-решающих устройств, и принялся объяснять Краюхину, что подготовлено для решения этой проблемы в их институте. Он говорил горячо и непонятно; в него неожиданно вцепились Крутиков и один из инженеров; они яростно заспорили. Их никто не перебивал, и Быков уже подумал было, что счетно-решающие устройства являются сейчас наиболее важной частью оборудования фотонных ракет, но через минуту с изумлением увидел, что чинного и торжественного совещания как не бывало.
        Группа работников ракетодрома обступила Чокана Кунанбаева, и тот неторопливо объяснял что-то, водя карандашом по развернутым листам ватмана. Краюхин и Ермаков собрали вокруг себя ракетостроителей, листали и показывали им дневники перелета. Ракетостроители кивали и писали в блокнотах и записных книжках. Ляхов, Богдан Спицын и Юрковский молча слушали начальника Седьмого полигона. Юрковский, иронически усмехнувшись, сказал что-то, все заулыбались: Ляхов и Спицын весело, начальник - смущенно. В кабинете стоял ровный шум голосов и шелест бумаги.
        Быков досмотрел, как изничтожают усатого представителя, и повернулся к Дауге. Тот предложил:
        - Пойдем, Алексей, домой. Доспорят без нас. Надо разобраться в новых данных о Венере. Прислал Махов, начальник “Циолковского”.
        Вечером межпланетники собрались в читальном зале гостиницы.
        Вера Николаевна, блестя глазами, говорила:
        - Оторваться от Земли и оказаться в пространстве - это еще не значит завоевать пространство. Первые воздушные шары не сделали человека хозяином воздушного океана. Это сделал только самолет. Не так ли? Хозяином пространства сделает нас только “Хиус”, независимый от сил тяготения, освобожденный от рабского подчинения этим силам…
        Богдан Спицын влюбленно смотрел на нее, а Ляхов пробормотал, растерянно улыбаясь, словно эта мысль только что пришла ему на ум:
        - Подумать только, ведь мы были первыми в таком деле!
        Юрковский усмехнулся:
        - Но все-таки дома, на Земле, лучше, не так ли, Вася?
        - Разумеется, лучше.
        - “Разумеется…” Ах, Василий, Василий, нет в тебе ни капли поэзии! Совершил такой перелет!.. Нет, ты положительно недостоин такой чести.
        Ляхов нахмурился.
        - Я, знаешь ли, не спортсмен, - сердито сказал он, - я работник! И не вижу в этом ничего дурного.
        - Никто не говорит, что это дурно… - Юрковский поднял к потолку томные глаза. - Но согласись, мон шер, что путь прокладывают обычно… спортсмены, как ты их называешь.
        - Значит, раз на раз не приходится.
        - Что за разделение такое? - удивленно спросил Крутиков. Спортсмены, работники…
        - Всегда и везде, - твердо сказал Юрковский, - впереди шли энтузиасты-мечтатели, романтики-одиночки, они прокладывали дорогу администраторам и инженерам, а затем…
        - Затем по костям этих самых мечтателей и романтиков кидалась жадная серая масса, чернь презренная… - криво улыбаясь, тоненьким голосом сказал Дауге. - Трепло ты, милый Володя, вот что! Энтузиастмечтатель… гусар-одиночка!
        Юрковский стремительно повернулся к нему, но Краюхин поднял руку.
        - Одну минутку, - проскрипел он насмешливо. - Значит, Владимир Сергеевич, администраторов-энтузиастов не бывает? И инженеров-мечтателей тоже? Хм… И что там насчет серой массы?
        Быков сидел как на иголках. Никогда еще “пижон” не был ему так несимпатичен. Он взглянул на Ляхова, бледного, с дрожащими от обиды губами, и разозлился еще больше. Но он еще не имел здесь права голоса.
        - Мы все мечтатели, если угодно, Владимир Сергеевич, - продолжал Краюхин. - И энтузиасты тоже. Только каждый на свой лад. Вот Вера Николаевна выражает свою радость по поводу того, что “Хиус” дает ей возможность носиться по пространству куда угодно и как угодно, тешить ее крылатую душу. Так. В этом она, по-видимому, и видит истинное назначение “хозяина пространства”.
        - Я совсем не это хотела сказать… - растерянно проговорила Вера Николаевна.
        - Надеюсь, что не это… Потому что, имейте в виду, государство, наш народ, наше дело ждет от нас не только… вернее, не столько рекордов, сколько урана, тория, трансуранидов. Мы все мечтатели. Но я мечтаю не носиться по пространству подобно мыльному пузырю, а черпать из него все, что может быть полезно… Что в первую очередь необходимо для лучшей жизни людей на Земле, для коммунистического содружества народов. Тащить все в дом, а не транжирить то, что есть дома! В этом наше назначение. И наша поэзия.
        - Как пчелы, - изрек Крутиков.
        - Именно как пчелы, а не как… бабочки-поденки. Кроме того, позволю себе обратить ваше внимание и на то обстоятельство, что в наше время переходные периоды проходят быстро. И вот пример: в предстоящем рейсе пилоты “Хиуса” будут уже выполнять скромную обязанность извозчиков. Главная роль отводится на сей раз уже другим. Вот ему… - Краюхин указал на Быкова. (Тот испуганно заморгал.) - И Дауге, и вам, Владимир Сергеевич. Человечеству нужны богатства Венеры, а не восторженные рапорты. Так. А затем вы уступите место новым героям - производственникам, тем, кто будет строить заводы на берегах Урановой Голконды. И все это работа, друг мой, вдохновенная работа, а не спорт! Только одни относятся к ней как к эффектной возможности блеснуть под куполом цирка и сорвать аплодисменты, а другие - как к работе в общем строю. А вам, так сказать, мон шер, только бы добраться до сокровищницы тайн, где они лежат штабелями, и водрузить… Эх, вы… спортсмены!
        Наступило молчание. Юрковский поднялся и, ни на кого не глядя, вышел.
        - Славный парень, - проговорил Краюхин. - Смелый, умница… Только амбиции у него - ой-ой-ой!
        Ермаков сказал без улыбки:
        - Отец мне рассказывал, что некто Николай Захарович Краюхин в молодости…
        - “Краюхин, Краюхин”… - Николай Захарович стал кряхтя растирать колени. - То было в молодости… И, кроме того, может быть, тебе известно, что упомянутого Краюхина за это самое мордой об стол… простите за выражение… на партийной конференции, да. И именно твой папаша, Анатолий Борисович! Так.
        Краюхин сердито хмыкнул, покашлял и ушел.
        Последние дни перед стартом прошли незаметно. Все были заняты. Ермаков руководил работой группы обслуживания, грузившей “Хиус” всем необходимым. Корабль был погребен под массой металлических конструкций, опутан паутиной шлангов и кабелей. Под ним теснились десятки машин-газгольдеров, машин-цистерн, тракторов, кранов и конвейеров. Работа велась днем и ночью. По толстым шлангам, покрытым пластами льда и инея, подавались сжиженные газы - водород и кислород, по тонким шлангам вода и смазочные вещества. Конвейеры и краны забрасывали в три люка баки, мешки и ящики с продуктами, снаряжением и оборудованием. Десятки людей в спецкостюмах копошились в урановых реакторах. Приехавшие из Новосибирска специалисты микрон за микроном проверяли слой “абсолютного отражателя”; в этой неправдоподобно тонкой и вместе с тем самой прочной в мире броне могли оказаться микроскопические изъяны, которые привели бы экспедицию к мгновенной огненной гибели. Сам Краюхин приехал поглядеть, как с купола “Хиуса” сняли толстую титановую плиту и осторожно опустили в зарядные камеры фотонного реактора баллоны-капсулы со смесью
жидкого трития и дейтерия. Затем плиту опустили на место и в тот же день затащили и укрепили над ней огромный контейнер с “Мальчиком”.
        - С этим дурацким ящиком на горбу, - досадливо сказала Вера Николаевна, - “Хиус” имеет какой-то доморощенный вид.
        Ляхов со Спицыным и Крутиковым все эти дни проводил в рубке, где было сосредоточено управление планетолетом. Дауге и Юрковский занимались изучением новых данных о Венере, привезенных Ляховым, без конца спорили, составляли какие-то таинственные радиограммы, несли их на подпись к Краюхину и потом на радиостанцию.
        В самый разгар этой горячки Краюхин вызвал Быкова и поехал с ним на один из подземных складов на южной окраине города. В сухом и светлом помещении склада Быков увидел ящики с оружием.
        - Знакомые штучки? - осведомился Краюхин.
        Быков с недоумением посмотрел на него и нагнулся.
        - Карабин-автомат образца семьдесят пятого года.
        - А вот те?
        - Реактивные ружья… пистолеты…
        - Ну вот, выбирайте.
        Быков понял:
        - На всех?
        - На всех… да возьмите и запасец.
        Быков молча отобрал восемь новеньких карабинов, несколько десятков ручных гранат, лучевые пистолеты, финские ножи в светло-желтых кожаных чехлах.
        - А патроны где? И капсюли для гранат?
        - Есть патроны, капсюли и все, что хотите. Напишите начальнику склада, что вам нужно.
        Они спустились этажом ниже.
        - Это тоже для вас, - сказал Краюхин, указывая на цилиндрические предметы, тускло отсвечивающие воронеными боками.
        - Атомные мины… - пробормотал Быков.
        - Знаете?
        - Как не знать…
        - Возьмите десять комплектов. Прихватите десяток висячих прожекторных ракет.
        Спустя два часа через город на полигон проехала машина, груженная тяжелыми пластмассовыми ящиками и десятью круглыми решетчатыми футлярами. Еще через два часа эти ящики и футляры при посильном участии и под личным наблюдением Быкова были погружены на “Хиус”.
        Наконец все было закончено. В течение одной ночи исчезли легкие и неуклюжие фермы, опутывавшие планетолет, шланги, краны и конвейеры. Ушли машины и трактора, уехали люди. На истоптанной, развороченной земле остались под моросящим дождем только обрывки проводов и тросов, куски фанеры, несколько забытых досок да вбитые в грязь клочья маслянистой упаковочной бумаги.
        Краюхин в сопровождении Ермакова и начальника группы обслуживания облазил все помещения “Хиуса”, все пересмотрел и перетрогал, придирчиво и подозрительно прислушался к мощному гулу включенных для пробы соленоидов, сделал несколько пустячных замечаний, слез на землю, вытер руки о край плаща и сказал:
        - Пожалуй, все в порядке, Анатолий Борисович. Подписывайте акт.
        Ермаков согласно наклонил голову. Начальник группы обслуживания облегченно вздохнул, потоптался, затем спросил, покашливая:
        - Когда же старт, Николай Захарович? Завтра?
        Но, как оказалось, оставались еще кое-какие формальности. В городе Краюхина срочно вызвали на радиостанцию, и, вернувшись оттуда, он сухо (так, по крайней мере, показалось Быкову) сообщил, что старт откладывается на утро послезавтра, а завтра прибывает комиссия.
        - И вечером будет… э… торжественный обед. Можно без фраков.
        Юрковский энергично пошевелил губами, Ермаков равнодушно зевнул, а Крутиков пожал плечами и снова углубился в какую-то книгу.
        - Пойдем прогуляемся, - предложил Дауге Быкову.
        Они вышли из гостиницы и не спеша направились вдоль улицы к полигону.
        - Тосты, напыщенные речи, - сказал Иоганыч устало. - Терпеть этого не могу!
        - Ну, знаешь… - Быков недовольно поглядел на него. - Такое событие все-таки…
        - Да какое оно “такое”? Люди делают свое дело. Чего же тут экстраординарного? Ведь не назначается же специальная комиссия, скажем, для того, чтобы отметить отправление геологической экспедиции?
        - Бывает, наверное, что и назначается.
        - И напрасно. Это только на нервы действует.
        Некоторое время они шли молча. Быков спросил:
        - Так почему же так делается?
        - А черт его знает почему. Думаю, что повелось так еще в давних времен, когда нужно было “накачивать” людей, воодушевлять их для выполнения обычной, элементарной работы… Вот с тех пор и повелось так, и не могут отказаться от дурацкого обычая. Ведь кому лучше нас понимать значение экспедиции “Хиуса”! Смешно в наше время произносить зажигательные прописные истины… И для чего? Чтобы в тысячный раз вдалбливать то, что мы всосали с молоком матери?
        Они повернули обратно в гостиницу. У входа в столовую Дауге остановился, попятился и толкнул Быкова локтем:
        - Тихо!..
        Столовая была освещена неярким вечерним солнцем. На диване, склонившись друг к другу, сидели Богдан Спицын и Вера Николаевна. Они молчали, глядя в окно, и лица их были так серьезны и необычайно грустны, что у Быкова сжалось сердце. Большая белая рука Богдана обнимала узкие, хрупкие плечи женщины. Дауге потянул Алексея за рукав, и они на цыпочках прошли на второй этаж.
        - Вот, Алексей, как бывает… - проговорил Дауге. - Встречаются только на неделю, на две, и снова в разные стороны. Она старше его на пять лет… Любовь, ничего не поделаешь. Настоящая, большая любовь…
        Он задумался. Быков осторожно спросил:
        - Чего же они не поженятся?
        - Что? Почему не поженятся? - не сразу отозвался Дауге. - Да при чем здесь это? Они встречаются раз, много - два раза в год, понимаешь?
        - Понимаю, - пробормотал Быков, но затем сказал решительно: Нет, ни черта не понимаю! Женились бы, жили бы вместе, вместе и летали…
        - Вместе… Вместе им нельзя, Алексей. Они встречаются раз - два в год. Летать им вместе нельзя - ведь Богдан ходит в такие экспедиции, куда женщин не берут. Какая же это будет семья?
        - Нет, - твердо сказал Быков, - могли бы как-то устроить, если бы захотели.
        - Может быть, конечно. Может быть, они просто выдумали себе эту любовь?
        - Ну вот ты…
        - Я бы, Алексей… - голос Дауге дрогнул, - я бы жизнь за любимую женщину отдал! Я, друг мой, слабый человек.
        На следующий день прилетели гости из Москвы. К удивлению и удовольствию Быкова, ужин прошел весело. Были речи (и неплохие, как показалось ему), и тосты (только шампанское), и пожелания, межпланетники держались чинно и благопристойно, вежливо вставали и кланялись и даже смеялись, когда кому-либо из гостей случалось сострить. Краюхин рассказал несколько комических эпизодов из раннего периода межпланетных сообщений, а Юрковский вдруг разразился стихами Багрицкого. Он прочитал своих любимых “Контрабандистов” и, когда смолкли аплодисменты, сказал грустно:
        - Вот… сколько хороших стихов о море и моряках, а о нас совсем нет. Сплошное “ты лети, моя ракета”.
        - Поэты знают море тысячи лет, - заметила Вера Николаевна, - а пространство они совсем еще не знают. Потерпи, Володя, будут отличные стихи и о нас.
        Юрковский поцеловал ее руку:
        - Терплю, Верочка. А пока у нас только и остается:
        Как аргонавты в старину,
        Покинув отчий дом,
        Поплыли мы,
        Тирам-там-там,
        За золотым руном.
        Когда гости разошлись, Крутиков вздохнул и заметил:
        - Слава богу, хорошо посидели. Только…
        - Да, - кивнул Дауге. - В своем кругу прощальный обед был бы лучше.
        Краюхин поднялся, с шумом отодвинул свое кресло.
        - Прошу внимания, друзья мои, - сказал он. - Одну минуту внимания. Сейчас мы в своем кругу, и мне хочется сказать вам несколько слов. Алексей Петрович, налейте, пожалуйста, всем вина… По капле, Анатолий, не беспокойся… Вот так, благодарю вас. Друзья! Я здесь самый старый межпланетник… да. Страшно вспомнить, на каких гробах мы начинали дело! По сравнению с “Хиусом” это были колымаги, чтобы не сказать хуже. Но я не из тех самодовольных дураков, которые ворчат, что нынешней молодежи-де не в пример легче, чем было нам. Ибо я знаю, как сложна ваша задача. Задача всегда определяется средствами, и насколько мощнее ваши теперешние средства, настолько сложнее и ваша задача. Вам будет не легче, чем нам… и даже труднее, ибо на вас больше ответственности. Друзья, если вам будет очень трудно, нестерпимо трудно, прошу вас, вспомните, для кого и во имя чего вы это делаете! Я знаю вас всех достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: если вы об этом вспомните, сил у вас будет больше. Ну… вот и все. За вас!
        Он поднял свой бокал, выпил и быстро вышел из комнаты. Некоторое время все молчали. Затем поднялся Юрковский и сказал негромко:
        - Что ж, аргонавты… за старика!
        В этот вечер Быков долго не мог уснуть.
        Он встал, зажег свет и сел за стол, уставясь на лампочку, и так сидел долго. Взгляд его упал на газету, которую он так и не удосужился просмотреть сегодня.
        “Смелее внедрять высокочастотную вспашку” - передовая. “Исландские школьники на каникулах в Крыму”, “Дальневосточные подводные совхозы дадут государству сверх плана 30 миллионов тонн планктона”, “Запуск новой ТЯЭС мощностью в полтора миллиона киловатт в Верхоянске”, “Гонки микровертолетов. Победитель - 15-летний школьник Вася Птицын”, “На беговой дорожке 100-летние конькобежцы”.
        Быков листал газету, шелестя бумагой.
        “Фестиваль стереофильмов стран Латинской Америки”, “Строительство Англо-Советской астрофизической обсерватории на Луне”, “С Марса сообщают…”
        Быков просмотрел газету, подумал и, сложив, сунул в карман куртки. Это надо взять с собой. Это дыхание Земли, могучий пульс родной планеты, который хочется ощущать и в далеком рейсе. Символ… Алексей вздохнул и погасил свет.
        Утро старта было ясное. В пять часов никто уже не спал, все собрались в гостиной, сидели или слонялись из угла в угол. За завтраком ели мало и неохотно, и Ермаков делал вид, что не замечает этого. Краюхин и гости о чем-то переговаривались вполголоса. Подали машины. Несмотря на ранний час, улицы были полны людей. Никто не выкрикивал лозунги и приветствия, никто не подбегал с цветами, люди просто стояли и смотрели, но смотрели так, как смотрят на родных и близких, уходящих в далекий и опасный путь. Машины выехали за город.
        И тут с Быковым произошло то, о чем он долго вспоминал потом с недоумением и стыдом. Какое-то странное оцепенение охватило его. Он как бы раздвоился и с безучастным любопытством смотрел на себя со стороны, не в силах сосредоточиться. Обрывки мыслей метались у него в голове, но ни за одну из них он не мог ухватиться и заставить себя вполне последовательно реагировать на то, что происходит вокруг. Они проехали мимо стартовых установок, и Быков долго и упорно старался представить себе, о чем думает ворона, сидящая на одной из них.
        У капониров все стали прощаться. Быков машинально пожимал чьи-то руки, чувствуя на своем лице глуповатую застывшую улыбку и не имея сил согнать ее. Краюхин что-то сказал ему, они обнялись и поцеловались, и опять Алексей Петрович подумал только, что щека Краюхина очень холодная и очень шершавая. Он с готовностью кивал головой, когда ему что-то с жаром говорил председатель горсовета, похлопывая по плечу. Затем он на негнущихся деревянных ногах отошел в сторону и смотрел, как Спицын обнял Веру Николаевну, а она гладит ладонями его лицо. Дауге взял Алексея за руку и подвел к машине.
        …Когда Быков поднял глаза, над ним уже громоздилась матово отсвечивающая выпуклая поверхность реакторного кольца. Наконец он понял, что мешало ему. В мозгу бессознательно, но отчетливо билась одна и та же мысль: “В последний раз. В последний раз”. Он не мог вспомнить, когда это впервые пришло ему в голову, но теперь отделаться от этих слов было невозможно.
        - По местам! - крикнул Ермаков неестественно резким голосом.
        Быков оглянулся. Машины, которые подвезли их к “Хиусу”, уже уехали. Кругом расстилалась ровная пустынная тундра.
        - Алексей Петрович, не задерживайтесь!
        “Последние шаги по Земле”, - со странным любопытством прислушиваясь к себе, подумал он, подходя к гибкому металлическому трапу. “Последний глоток земного воздуха”, - думал он, ухватившись за край люка. Кто-то - кажется, Юрковский - сердито оттолкнул его и попросил быть осторожнее. “Последний взгляд на голубое небо…” Люк со звоном захлопнулся. Тогда он понял, что боится. Просто-напросто трусит. Он сразу успокоился и пошел вслед за Дауге в кают-компанию. Они расселись в креслах - Быков, Дауге и Юрковский - и молча пристегнулись широкими эластичными ремнями. Ермаков, Спицын и Крутиков были, вероятно, в рубке. Быков посмотрел на Юрковского. Лицо Юрковского было сердитое, на носу виднелось желтоватое пятно. “Здорово все-таки я его тогда…” - подумал Быков с мимолетным раскаянием.
        - Приготовиться! - раздался из невидимого репродуктора высокий и звонкий голос Ермакова.
        Наступила мертвая тишина. На мгновение Быков почувствовал тошноту и слабость. Огромным усилием воли он подавил отвратительное ощущение беспомощности и покосился на Дауге. Тот сосредоточенно смотрел прямо перед собой.
        - Старт!
        Громовой гул донесся откуда-то снизу. Все вдруг сдвинулось. Сиденье кресла мягко навалилось на тело. Быков изо всех сил зажмурил глаза и увидел разноцветные круги. Гул усилился, стал тише и наконец затих. Наступила тишина. Быков осторожно приподнял веки и повернулся к Дауге.
        - Боли больше не будет, - ясным, веселым голосом сказал Дауге. - Старт дан.
        Юрковский вдруг яростно хлопнул себя по лбу.
        - Что с тобой? - встревоженно спросил Дауге.
        - Дьявольщина!.. Я забыл электробритву в гостинице и, кажется, не выключил ее!
        Быков с некоторым трудом принял сидячее положение, крепко потер ладонями виски и облегченно вздохнул.
        Конец первой части
        ЧАСТЬ ВТОРАЯ
        ПРОСТРАНСТВО И ЛЮДИ
        КРАЮХИН
        К вечеру погода испортилась. Со стороны океана потянуло ледяным холодом, над тундрой тяжело заворочались плотные волны серого тумана. Небо заволокли низкие тучи. Стало сумрачно, почти темно.
        В кабинете начальника Главной радиостанции Седьмого полигона было тепло и светло. У стола в низком кресле, уткнув в грудь подбородок, дремал Краюхин. Его ноги в испачканных подсохшей глиной ботинках были неловко вытянуты, большие узловатые руки тяжело лежали на подлокотниках кресла. Над дверью звонко щелкали часы, отсчитывая минуты. При каждом щелчке Краюхин на мгновение приподнимал синеватые веки. На краю стола остывал нетронутый стакан чая. В полуоткрытую дверь заглянул дежурный, постоял в нерешительности, затем подошел на цыпочках и положил перед ним пачку радиограмм.
        - Что нового? - сипло проговорил Краюхин.
        Дежурный вздрогнул:
        - Э-э… ничего. Тринадцать минут назад “Хиус” передал, что все в порядке.
        - Телевизионную связь наладили?
        - Никак нет, Николай Захарович, не удается пока.
        Краюхин долго молчал (дежурный несколько раз переступил с ноги на ногу и покашлял), затем сказал:
        - Так нового ничего, говоришь?
        - Никак нет, ничего.
        - Ладно…
        Он покосился на радиограммы и снова закрыл глаза. Сердце ныло тупой, тягучей болью, ломило левое плечо. Вытянутые ноги затекли, но двигаться не хотелось. Все же он заставил себя снять руку с подлокотника и взять стакан. Чай показался до тошноты приторным. “Это все нервы, - сказал он себе. - Нервы и старость”. До сих пор он не знал, что такое нервы. Врачи говорили, что ему вредно волноваться. Он только посмеивался. Ему казалось, что он никогда не волновался… До сегодняшнего дня…
        Сегодня, 18 августа 19.. года, ровно в 5.00 по московскому времени, началось то, к чему он готовился полтора десятка лет. Старт первой фотонной ракеты ознаменовал новую эру в истории межпланетных сообщений. И этим же стартом закончилась для него, Краюхина, возможность непосредственно влиять на дальнейший ход событий. Полтора десятка лет исканий, борьбы, огромного напряжения… И вот чем все это закончилось: он сидит, прислушиваясь к тоскливым осенним звукам, к однообразному дробному стуку дождевых капель в оконные стекла, бульканью струек, стекающих с крыши, к тонкому завыванию ветра. Шестеро отборных людей на борту самого совершенного в мире планетолета взяли у него эстафетную палочку и двинулись дальше, к осуществлению его заветной мечты. А он остался, сразу ослабевший и согнувшийся. И ждет, ждет, ждет…
        На мгновение он ощутил острую жалость к себе и зависть к ним, молодым, но сейчас же забыл об этом, потому что главным чувством, оттеснившим на задний план все другие чувства и мысли, был страх за этих людей. Ну хорошо… Пробный рейс “Хиуса” прошел благополучно. Кажется, до тонкости изучены процессы в титановом кожухе фотореактора… Инженер может с абсолютной точностью указать, что происходит там в любую миллиардную долю секунды, и предвидеть, что произойдет в последующие доли. Учтено все: чудовищные температуры, чудовищные скорости, чудовищные давления и напряжения. Но ведь не по злому року взорвался несчастный Петросян!
        Краюхин с трудом проглотил несколько ложек чаю. Горло пересохло, глаза резало. Телом овладевал противный озноб. По стеклу блестящими полосами струилась вода.
        - Мерзость, - пробормотал он, зябко втягивая голову в плечи.
        Неудача экспедиции была бы катастрофой дела всей жизни… Именно теперь, когда многие еще не верят в “Хиус”, когда еще не улеглась шумиха, поднятая “осторожными” вокруг внезапного взрыва первого “Хиуса”. Тогда казалось, что идея фотонного привода дискредитирована надолго… быть может, навсегда. Помнится, какие-то мерзавцы дошли до того, что уговорили несчастную мать Петросяна подать на него в суд. Только вмешательство правительственной комиссии заставило замолчать маловеров, примазавшихся к великому делу.
        Нет, ему нельзя жаловаться. Он потребовал огромных средств - дали, даже больше, чем он смел надеяться. Он потребовал убрать работников, которых считал вредными или ненужными, - а среди них были люди с большими заслугами в прошлом, - их убрали. Он бесстрашно экспериментировал, и ему верили. Вероятно, была в нем огромная сила, непоколебимая убежденность. Впрочем, важно, конечно, было и то, что ему все удавалось. Краюхин - первый исследователь двух больших планет и нескольких лун, строитель пяти крупнейших искусственных спутников, воспитатель и кумир трех поколений самых отважных в мире межпланетников… И теперь Краюхин фактически во главе самого мощного межпланетного флота. Это были трудные успехи, трудные победы. Позади - погибшие товарищи, часы нестерпимого отчаяния и ужаса, боль невознаградимых потерь… триумфы, мгновения огромного счастья, ослепляющей гордости… Но оглядываться назад было нельзя. Нужно было торопиться. Великий народ доверил ему лучших своих детей и первоклассную технику и за это доверие требовал победить пространство со всеми сокровищами и тайнами. Под силу ли ему, Краюхину, дать
народу эту победу? Да, если “Хиус” возвратится с удачей, тогда никто больше не посмеет поднять голос против фотонной ракеты. Нет, если…
        Краюхин встал и, разминая ноги, прошелся из угла в угол.
        - Так не годится, - сказал он громко. - Я гадаю, как старая баба. “Если, если”…
        В сущности, он прекрасно знал, что никто и ничто на свете уже не сможет остановить бурное развитие фотонной техники. С того мгновения, когда были получены первые крупинки “абсолютного отражателя”, участь старых импульсных ракет была решена. Теперь пространство будет только отступать. Огрызаясь, выхватывая новые жертвы… но только отступать. Оно снимет свои межевые знаки сначала в Солнечной системе, а затем (кто знает… может быть, это произойдет еще при жизни Краюхина) и в межзвездных пустынях.
        Но как сильна инертность мысли! Как и все новое, новый принцип межпланетного транспорта с первых же минут обрел немало противников тех, кто возлежал на старых лаврах и не хотел идти дальше, кто всю жизнь свою посвятил доказательству невозможности практического осуществления фотонного привода, кто сначала, с маху, охаял нововведение, а потом не нашел в себе смелости признать свою неправоту, и просто тех, кто искренне не хотел рисковать людьми и государственными средствами… Их было много, гораздо больше, чем этого хотелось Краюхину и его соратникам, и он всегда ломал их сопротивление. Они кричали: “Беспочвенная фантазия! Дело отдаленного будущего!” Требовали, чтобы он отчитался за десятки сгоревших моделей, а он поднял за атмосферу и провел вокруг Земли беспилотный “Змей Горыныч”. Они пытались использовать против него гибель первого “Хиуса”, но это им тоже не удалось. Второй “Хиус” дал старт. Может быть, Краюхин допустил ошибку, дав “Хиусу” такое головоломное задание? Может быть, следовало сначала использовать фотонную ракету в обычных рейсах, привыкнуть к ней, сделать ее распространенным и надежным
видом транспорта? Может быть… Но сколько времени отняло бы это? А сокровища Голконды ждут. И только “Хиус” даст человеку возможность овладеть ими.
        Краюхин снова опустился в кресло и застыл, обхватив плечи руками. Его знобило, и он подумал, что болезненное состояние вызвано таким непривычным для него пассивным ожиданием и беспокойством. Было бы во сто крат лучше, если бы он сам повел эту экспедицию. Но его, конечно, не пустили бы. Да и кому он нужен был бы там, на самой страшной планете в Солнечной системе, со своими выжженными легкими, искусственным желудком, изношенным сердцем? Только одним он мог бы помочь: своим огромным опытом, хладнокровием и осмотрительностью. Умением отступать… Нынешняя молодежь забыла это умение, а оно стоит всякого другого. Эти шестеро молоды, они нетерпеливы и горячи. Они бесстрашны и лишены драгоценного дара осторожности. Они не пожалеют своих жизней, забыв или не поняв, какой огромный вред нанесут своей славной гибелью великому делу покорения пространства. Никакие Голконды не возместят этого вреда. Никто не узнает, что произошло под белой пеленой, скрывающей лицо неприступной планеты, все будет отнесено за счет несовершенств “Хиуса”, проекты и расчеты останутся в пыли архивов, и на многие годы вернется эпоха
старых импульсных ракет.
        Об этом лучше не думать. Да и нет оснований не доверять этой шестерке.
        Ермаков… Умный, хладнокровный, всегда спокойный Анатолий Ермаков. Пожалуй, он единственный, кто наиболее близок к пониманию истинного положения вещей. Во всяком случае, он достаточно опытен, чтобы оценить значение термоядерной ракеты для межпланетных сообщений. Да это и неудивительно. Вся его жизнь прошла под наблюдением и руководством Краюхина. Краюхин водил его в первый рейс. Краюхину он поверял свои замыслы, порой казавшиеся фантастическими по размаху и смелости. Краюхину он подражал в ненависти к застою и рутине, у него учился понимать людей, в нем видел пример беззаветного служения Родине. И все же… Он идет на Венеру, как солдат на штурм, и не задумываясь ляжет грудью на амбразуру, чтобы отомстить за все - за страшную, бессмысленную гибель жены, за огненную смерть товарищей.
        Но даже он не видит за покоренной Венерой покоренную Вселенную…
        И для Дауге, способного геолога-радиоактивщика, самым заманчивым представляются сказочные богатства Урановой Голконды. Вероятно, он чувствует себя в положении заядлого охотника, долгое время вынужденного пробавляться скудными подачками пригородной природы и вдруг получившего приглашение в заповедный лес, полный дичи. Правда, у него еще остается Маша Юрковская…
        Но он - геолог до мозга костей и поэтому, конечно, не может позволить себе слишком остро переживать семейные невзгоды.
        Для Юрковского, удачливого геолога-разведчика, перелет означает прежде всего новый рекорд и новые ощущения. Его не очень прельщают слава и почет - он открыто издевался над иными пилотами, опьяневшими от внимания и забот, которыми их окружала благодарная страна. Он принимал участие в самых рискованных экспедициях, но портреты его редко появлялись в газетах и на телеэкранах. Он любит опасность за высокое ощущение победы над ней. Он наслаждается ею, как гурман ароматом изысканного блюда. Правда, он стыдливо скрывает эту маленькую слабость, которую Краюхин как-то назвал “отрыжкой монтекристовщины самого дурного толка”. Романтик… Жаль, что он не принимает, не жалует Быкова, которого в припадке кастовой спеси обвиняет и в тупости, и в ограниченности, и в отсутствии воображения. Вся беда именно в избытке воображения у Юрковского…
        Богдан Спицын… Он искренне не понимает, как можно интересоваться чем-либо, кроме вождения межпланетных кораблей. Теперь, когда стеснявшие его путы прежних принципов космогации разорваны, он чувствует себя настоящим хозяином пространства. Смешной паренек! Кроме пространства и пульта управления, для него существует только Вера, милая, нежная Вера, единственная женщина в мире и, как он думает, единственный человек, понимающий его до конца. Но и тут он верен себе. Пожалуй, он похож на рыцаря, когда ведет корабль и думает, что делает это в честь своей дамы…
        А Михаил Антонович Крутиков - просто лучший штурман в стране, только и всего. Добродушный, мягкий, любитель товарищеских вечеринок и торжественных собраний, на которые является со всей семьей - с женой и двумя ребятишками, превосходный математик, предложивший несколько принципиально новых методов ускоренного решения сложнейших задач космогации. Он с одинаковым удовольствием позирует перед объективами кинокорреспондентов и возится дни напролет с детьми. Он никогда не отказывался ни от самого мелкого, незаметного дела, ни от внезапного предложения отправиться в самый головоломный рейс. Если бы не Краюхин, мягкого и уступчивого Михаила Антоновича всегда отправляли бы в скучные и опасные рейсы в пояс астероидов. А сейчас штурман занимает привычное место рядом с давним своим другом Спицыным и простодушно восторгается этим.
        И Алексей Быков… Краюхин улыбнулся, вспомнив кирпично-красное лицо, маленькие, близко посаженные глазки, облезлую лиловатую шишку носа, жесткую щетину, торчащую вперед над вогнутым лбом. Не красавец, не Юрковский, конечно… И по части стихов не очень силен… Зато прекрасный инженер-практик. И какая быстрая реакция! Вспомнить только происшествие у колючей изгороди, испытательный пробег… Для Алексея Петровича экспедиция на Венеру - лишь весьма странная и неожиданная командировка, оторвавшая его - временно, конечно, - от привычной работы в глуши азиатских песков. Приятная возможность показать во всем блеске свое мастерство первоклассного водителя и инженера-ядерника и дорогая сердцу простого, хорошего человека возможность похвастать когда-либо в кругу друзей участием в межпланетном перелете. С другой стороны, вполне понятный и уместный у неискушенного страх перед грозными и величественными тайнами внеземного. Это очень хорошо, что он в экспедиции.
        Вся шестерка в целом - отличная “сборная”. Их человеческие черты сцементированы общим для всех глубоким, бесценным фоном: все они коммунисты, люди чести и дела. А слабости и недостатки… Что ж, достоинства этих шестерых чудесно дополняют друг друга, и он, Краюхин, справедливо гордится умением подбирать людей.
        И, закрыв глаза, Краюхин снова и снова вызывает в памяти лица и поступки Ермакова, пилотов, геологов, “специалиста по пустыням”. Но… если бы не путались под ногами осторожные маловеры! Правда, их скептицизм приносил не только вред. В борьбе со старым новое крепнет. Надо признать, что эта борьба многое прибавила к мощи и неуязвимости “Хиуса”. Но вреда было гораздо больше. На борьбу впустую уходила масса энергии, противники подрывали в создателях “Хиуса” веру в грандиозную идею.
        Ведь среди противников оказались и те, кто были когда-то близкими друзьями и помощниками Краюхина, те, на кого он так надеялся…
        Когда дежурный снова вошел в кабинет, Краюхин взглянул на него с таким гневом, что молодой человек остановился как вкопанный и растерянно заморгал. Но Краюхин уже пришел в себя.
        - Что у вас? - спросил он.
        - Радиограмма из комитета, Николай Захарович.
        - Ну?
        - Запрашивают о “Хиусе”.
        - Сообщите, что все… что пока все благополучно.
        - Слушаюсь. Но…
        - Что?
        - Ваша подпись…
        - Давайте.
        Краюхин торопливо расписался и бросил ручку.
        - Телевизионная связь?
        Дежурный виновато развел руками.
        - Ладно, ступайте.
        Он вспомнил свою напутственную речь на прощальном обеде. Да, пожалуй, он говорил не совсем то, что хотел. Но ведь не мог же он выпалить: “Если погибнете, все пропало…”, или что-нибудь в этом роде. А может быть, так и нужно было?
        Он, шатаясь, поднялся на ноги. Ясно, он болен. Ему очень жарко, и в то же время знобит. Хорошо бы спросить чего-нибудь горячего… Он протянул руку к видеофону. В то же мгновение послышались торопливые шаги, полуоткрытая дверь распахнулась настежь, и веселый, улыбающийся дежурный крикнул:
        - Николай Захарович! Есть связь! Ермаков просит вас к экрану!
        - Иду, - сказал Краюхин, но еще минуту постоял, опираясь о стол, глядя куда-то поверх головы дежурного. “Ермакова надо предупредить, вертелось у него в голове, - Ермакова обязательно нужно предупредить. Но сумею ли я?”
        Дежурный тревожно-вопросительно взглянул на него, и он словно очнулся.
        - Пойдемте.
        В большом зале телевизионной связи белые трубки ослепительно освещали несколько креслиц перед высоким стендом с круглым серебристым экраном. Краюхин прищурился, вынул темные очки.
        - Включайте, - сказал он и подошел к экрану.
        Дежурный встал у пульта. На экране замелькали серые тени, и вскоре из зеленоватой пустоты выплыло серьезное лицо Ермакова. Краюхин мельком подумал о том, что радиоволнам требуются уже секунды, чтобы донести до Земли это изображение.
        - Здравствуй, мальчуган! - сказал он. - Как ты меня видишь?
        - Отлично, Николай Захарович.
        - Все благополучно?
        - Полчаса назад вышли на прямой курс. Впервые в жизни иду в пространстве по прямой. Но пришлось много повозиться, пока выписывали траекторию первого этапа. Электронные курсовычислители действительно придется усовершенствовать. Крутиков сейчас свалился и спит как убитый. Скорость - пятьдесят километров в секунду, фотореактор работает спокойно, температура зеркала - практически ноль, радиация - обычный фон.
        - Что команда?
        - Отлично.
        - Быков?
        - Держится хорошо. Удручен тем, что не имеет возможности посмотреть на Землю.
        - А ты покажи ему.
        - Слушаюсь.
        - Как прошел старт?
        - Великолепно. Юрковский разочарован. Он говорит, что такой старт и ребенка не разбудил бы.
        - За это тебе нужно благодарить Богдана. Дело мастера боится.
        - Конечно, Николай Захарович.
        Они помолчали, вглядываясь друг в друга через разделяющие их миллионы километров.
        - Ну… а ты сам?
        - Не беспокойтесь, Николай Захарович.
        Ермаков ответил быстро. Слишком быстро, словно он ждал этого вопроса.
        Краюхин нахмурился.
        - Дежурный! - резко окликнул он.
        - Слушаю вас.
        - Выйдите из зала на десять минут.
        Дежурный поспешно ретировался, тщательно прикрыв за собой дверь.
        - Не беспокойтесь, - повторил Ермаков.
        - Я не беспокоюсь, - медленно проговорил Краюхин. - Я, брат, просто боюсь.
        Глаза Ермакова сузились:
        - Боитесь? Что-нибудь случилось?
        Как объяснить ему? Краюхин снял очки и, зажмурившись, стал протирать их носовым платком.
        - В общем, прошу тебя: будь осторожен. Так… Особенно там, на Венере. Ты не мальчишка и должен понимать. Если будет очень трудно или опасно, плюнь и отступи. Сейчас все решает не Голконда.
        Он говорил и чувствовал: Анатолий не понимает. Но не поворачивался язык прямо сказать ему: “Сведи риск к минимуму. Главное сейчас благополучно вернуться. Если с вами что-нибудь случится, от фотонных ракет придется отказаться надолго”. Он всегда считал, что межпланетников нужно держать подальше от борьбы мнений в комитете. Ему казалось, что это может подорвать их доверие к руководителям.
        - Береженого бог бережет, - продолжал он, с ужасом чувствуя, что говорит бессвязно и неубедительно. - Зря не рискуй…
        - Если будет трудно или если будет опасно?
        Это был Ермаков, Толя Ермаков, с молоком матери всосавший презрение к околичностям и недомолвкам. Ему было стыдно за Краюхина и жалко его. И он был встревожен. Он нагнулся к экрану, вглядываясь в лицо Краюхина. Тот поспешно откинулся назад. Несколько секунд длилась неловкая пауза.
        - Вот что, - сказал Краюхин, стараясь побороть страшную слабость, - слушай, что тебе говорят, товарищ Ермаков. Я не собираюсь состязаться с тобой в остроумии. Так…
        - Слушаюсь, - тихо ответил Ермаков. - Я не буду рисковать. Я буду считать, что основная задача экспедиции - это сберечь корабль и людей. Я сберегу корабль. Но ведь их я не смогу удержать…
        - Ты - командир.
        - Я командир. Но у каждого из них есть своя голова и свое сердце. Они не поймут меня, и я не знаю, сумею ли заставить их отступить. У меня нет вашего авторитета.
        - Ты меня не понял…
        - Я понял вас, Николай Захарович. И по вашему приказу я готов поступиться всем, даже честью. Но поступятся ли они?
        Ясные глаза Ермакова глядели Краюхину прямо в мозг. Они понимали. Они все понимали.
        - Я могу только догадываться, что у вас на уме…
        Краюхин опустил тяжелую голову и хрипло сказал:
        - Ладно, поступай как знаешь. Видно, ничего не поделаешь. У меня вся надежда на твое благоразумие. А теперь прости, я пойду. Я, кажется, приболел немного…
        - Вам надо отдохнуть, Николай Захарович.
        - Надо… Проверяй радиоавтоматику. Точно по расписанию, через каждые полчаса мы должны получать автоматические сигналы “Хиуса”. Через каждые два часа - твое личное донесение. Не опаздывать ни на секунду!
        - Слушаюсь.
        - Ну, прощай. Я пошел.
        Он встал и заплетающимися шагами устремился к выходу. Пол под ним качался, становился дыбом. “Надо успеть…” - подумал он и рухнул лицом вниз в черную пропасть…
        Краюхин очнулся в теплой постели у себя в номере. Светило солнце. Тумбочка у изголовья была уставлена пузырьками из разноцветных пластиков и коробочками. Доктор и Вера, оба в белых халатах, сидели рядом и глядели на него.
        - Время? - спросил он, еле ворочая непослушным языком.
        - Двенадцать пять, - поспешно отозвалась Вера.
        - Число?
        - Двадцатое.
        - Третьи… сутки…
        Вера кивнула головой. Он встревожился, попытался приподняться.
        - “Хиус”?
        - Все хорошо, Николай Захарович. - Доктор осторожно придержал его за плечи. - Лежите спокойно.
        - Только что звонили с радиостанции, - сказала Вера, - все благополучно.
        - Хорошо, - пробормотал Краюхин. - Очень хорошо…
        Доктор приложил один из пузырьков к его плечу. Раздалось шипение, и лекарство всосалось под кожу. Краюхин закрыл глаза. Затем отчетливо сказал:
        - Передайте Ермакову. Все, что я говорил, не считается. Это паника. Болезнь…
        - Бредит, - прошептала Вера.
        Он хотел сказать, что это не бред, но заснул.
        Проснулся он ночью и сразу почувствовал, что ему лучше. Вера накормила его бульоном и сухарями, напоила горячим настоем из индийских трав.
        - Включите радиограммы, - потребовал он.
        - Нужно отдыхать, - возразила Вера.
        - А я говорю - включите!
        Она послушно включила магнитофон. Он слушал рассеянно, глядя в чистый белый потолок, думая о том, что “Хиус”, вероятно, уже начал торможение. Незаметно он снова уснул.
        Следующие сутки прошли спокойно. Краюхин быстро поправлялся. Доктор разрешил поставить у постели видеофон, телеэкран и пускать посетителей. До позднего вечера с радиостанции поступали пленки с сигналами “Хиуса” и донесениями Ермакова. Приходили и уходили инженеры, мастера, начальники служб. После ужина Краюхин просмотрел газеты, включил стереоскопическую телепрограмму Москвы, поговорил с Верой и Ляховым и, привычно усталый, а потому окончательно успокоившийся, улегся спать.
        Утром в комнату вбежала Вера, бледная, с растрепавшимися волосами, и слишком громко, как ему показалось, выкрикнула:
        - “Хиус” не подает сигналов! Ночью замолчал… замолчал… и… и… вот молчит уже пять часов…
        Она схватилась руками за щеки и горько, навзрыд заплакала.
        КОСМИЧЕСКАЯ АТАКА
        “…Либо врали романисты и газетчики, либо наш перелет не типичен. В нем нет ничего “межпланетного”. Все буднично и обыкновенно. И вместе с тем… Но это самое “вместе с тем” относится уже к области чувств и переживаний. Если обратиться к фактам, то просто трудно представить себе, что находишься на борту космического корабля и что наш планетолет с гигантской скоростью несется к Солнцу. Сейчас, когда я пишу эти строки, Юрковский и Иоганыч в кают-компании возятся над картой полушарий Венеры - так они называют два круга на бумажном листе, на которых нанесены цепочки красных и синих кружков и небольшие пятнышки, заштрихованные зеленым. Юрковский объяснил, что красные - это горные вершины, достоверно известные; синие - гипотетические или замеченные всего два или три раза; зеленые пятна отмечают места, где были зарегистрированы мощные магнитные аномалии. И большая черная клякса - Голконда. Это все. Воистину загадочная планета! Над этой картой наши астрогеологи сидят часами, сверяя что-то со своими записями и переругиваясь вполголоса, пока Ермаков не выйдет из рубки обедать и не прогонит их со стола.
Крутиков сейчас на вахте, Богдан в соседней каюте читает, свернувшись в три погибели на откидной койке. Пристегнуться не забыл - видимо, привычка. Что касается Ермакова, то он заперся у себя и не выходит вот уже второй час. Но о нем разговор особый…”
        “…Итак, за истекшие сутки никаких происшествий не случилось. Пилотам и электронно-счетным машинам пришлось много потрудиться, прежде чем планетолет был выведен на так называемый прямой курс и взял прямое направление к точке встречи. Для этого Ермаков и Михаил Антонович еще на Земле рассчитали какую-то “дьявольскую кривую”, трехмерную спираль, следуя по которой, планетолет гасил инерции орбитального и вращательного движения Земли и выходил в плоскость орбиты Венеры. Крутиков после сказал, что электронный курсовычислитель “Хиуса” оказался не совсем на высоте положения. Мы - Юрковский, Дауге и я - сидели в это время в кают-компании и прислушивались к легким толчкам. Но амортизационные устройства кресел - чудесные, и дальше чувства легкой тошноты мои страдания не пошли. Затем я приготовил обед. У нас обильные запасы готовых обедов в термоконсервах, но есть и “живое” мясо в пластмассовых баках, стерилизованное гамма-лучами, и изрядное количество овощей и фруктов. Я решил блеснуть. Все хвалили. Но Юрковский сказал: “Хорошо, что у нас теперь есть, по крайней мере, порядочный повар”, - и я разозлился.
Ермаков, впрочем, заметил Юрковскому:
        “Зато к вашей стряпне, Владимир Сергеевич, подход возможен только с наветренной стороны”.
        “Пробовали?” - с любопытством спросил Дауге.
        “Краюхин предупредил”.
        Короче говоря, мне придется ходить в коках до конца перелета. С удовольствием! Но “пижон” обидно посмеивается. В конце концов, плевать мне на гусара-одиночку!
        Однако все это мелочи. Есть три беспокоящих обстоятельства: первое - встреча с метеоритом, второе - вид на пространство и третье - самое главное - разговор с Ермаковым. Расскажу обо всем по порядку.
        Нам не так повезло, как Ляхову во время испытательного перелета. Очень скоро после старта “Хиус” встретился с метеоритом. Конечно, если бы не Ермаков, никто из нас не заметил бы этого. Просто вдруг пол провалился под ногами и замерло сердце, как во время спуска на скоростном лифте. Оказывается, пространство вокруг “Хиуса” непрерывно прощупывается ультракоротковолновым локатором. Если в опасной близости появляется метеорит, счетно-решающее устройство по отраженным импульсам автоматически определяет его траекторию и скорость, сопоставляет эти данные со скоростью и путем планетолета и подает соответствующие сигналы на управление. Совершенно автоматически планетолет либо замедляет, либо ускоряет движение и пропускает метеорит перед собой или обгоняет его. Встреча с метеоритом, оказывается, совсем не редкое и весьма опасное событие. Противометеоритное устройство “Хиуса” пока выручает…”
        “…Несмотря на спокойствие товарищей и весьма обыденную обстановку, когда все спокойно работают, отдыхают, читают, спорят, я все же испытываю смутное беспокойство. Дауге сказал, что у новичков такое состояние не редкость, что это “инстинктивное чувство пространства”, вроде морской болезни для непривычных к морю. Не согласен! Какое может быть “чувство пространства” у человека, который это пространство и в глаза не видел? Ведь на “Хиусе” нет иллюминаторов, и единственное наблюдательное устройство находится в рубке, куда входить не пилотам категорически воспрещается. Но, пока я раздумывал над этим вопросом, для меня было сделано исключение, причем в таких обстоятельствах, которые усугубили мою тревогу. Произошло это так.
        Несколько часов назад радиостанция Седьмого полигона установила с нами телевизионную связь. Краюхин потребовал Ермакова для переговоров. О чем они говорили, никто не знал, потому что Ермаков тотчас отослал из рубки Богдана, стоявшего тогда на вахте, и плотно задраил за ним дверь. Разговор был недолгим. Скоро Ермаков вышел и молча спустился в свою каюту. Дауге и Юрковский пустились было в веселые догадки, но Богдан резко их оборвал. Через два часа пришла очередь Ермакова заступать на вахту. Проходя в рубку управления, он приказал мне явиться к нему. Общему удивлению не было предела, все странно посмотрели на меня. Я понимаю. Действительно, всем могло показаться, что у Ермакова с Краюхиным речь шла о моей персоне. Я и сам так подумал, признаться, и очень встревожился. В рубке было жарко, через титановый кожух доносился гул фотореактора. Ермаков, не глядя мне в лицо, спросил, хочу ли я увидеть Землю.
        “Вы, кажется, мечтали об этом, Алексей Петрович?..”
        Сердце у меня противно екнуло, и губы сразу стали сухими. Не прибавив ни слова, Ермаков подвел меня к прибору, похожему на большой холодильник, с двумя окулярами наверху. Он предложил взглянуть в окуляры. Глазам моим открылась круглая черная пропасть, окаймленная по краям слабыми лиловыми вспышками. В бездонной глубине виднелись мириады ярких и тусклых точек, в центре отчетливо выделялся светящийся крест, а правее и выше его я увидел шарик теплого зеленого тона с яркой звездочкой возле него. Это были Земля и Луна…
        “Сейчас перед вами нижнее полушарие небесной сферы, - проговорил Ермаков. - Свечение по краям - это отражение термоядерных взрывов в фокусе зеркала из “абсолютного отражателя”.
        Я, конечно, сразу успокоился: нелепо думать, что меня “высадят” с корабля и отправят обратно на Землю.
        Ничего грандиозного в открывшемся зрелище я не нашел. Почти то же можно видеть в ашхабадском планетарии, и я сказал Ермакову об этом. Он кивнул.
        “Разумеется, ведь это только электронное изображение. Оно служит для проверки точности счисления курса. Светлый крест посередине отмечает точку пересечения оси нашего движения с небесной сферой”.
        Я осведомился, на каком расстоянии от Земли сейчас находится “Хиус”.
        “Около тридцати миллионов километров… Хотите посмотреть вперед?”
        Он повернул выключатель, и в поле зрения вспыхнул яркий желтый диск. Его пересекал крест, а вокруг в черной пустоте дрожали звезды.
        “Солнце, - проговорил Ермаков. - А вправо от него - видите? Венера. К тому моменту, когда “Хиус” придет к ее орбите, она тоже будет в точке встречи”.
        Он выключил устройство, предложил мне сесть и мельком взглянул на доски приборов, усеянные множеством циферблатов и циферблатиков, разноцветных глазков и стрелок. После этого начал разговор. Постараюсь передать его слово в слово.
        Лицо Ермакова было, как всегда, спокойно; но темные круги под глазами и угрюмая складка на лбу показывали, что случилось что-то не совсем обычное.
        “Скажите, Алексей Петрович, - начал он, глядя на меня в упор, как вы рассматриваете свое положение в экспедиции?”
        “В каком смысле?” - снова встревожился я.
        “В смысле субординации… подчинения, например”.
        Я подумал и ответил, что привык в работе выполнять приказы того, в чьем непосредственном служебном подчинении нахожусь.
        “То есть?”
        “В данном случае я ваш подчиненный, Анатолий Борисович”.
        Он, помолчав, спросил:
        “А если вы имеете два взаимно исключающих друг друга приказа?”
        “Выполняется последний по времени”.
        Я старался говорить спокойно, но, признаться, у меня мурашки пошли по телу от этого разговора, и я стал делать самые глупые предположения и строить заранее план действий на случай, если Ермакову вздумается поднять черный флаг и начать пиратствовать на межпланетных коммуникациях.
        А он допытывался:
        “Значит, если мой приказ будет противоречить приказу председателя Госкомитета, вы повинуетесь мне?”
        “Да… - Тут я, кажется, с самым дурацким видом облизнул губы и добавил: - Мы не в армии, но я выполню любое ваше приказание, если оно не будет противоречить интересам нашего государства… и партии, конечно. Я коммунист”.
        Он засмеялся.
        “Только не воображайте, что я заговорщик. И не думайте, что я сомневаюсь в вашей готовности выполнять мои приказания. Просто мне хочется знать, какой линии поведения вы будете придерживаться, если обстоятельства принудят нас нарушить приказ комитета. Очень рад, что нашел в вас дисциплинированного и знающего службу человека”.
        Я тоже был рад, честное слово, стоило только мне перехватить его уверенный, твердый, как железо, взгляд.
        “Все же хотелось бы знать…” - рискнул спросить я.
        “Объясню… Вернее, намекну, вы поймете. Дело в том, что не столько от выполнения задач экспедиции, сколько от успешного возвращения “Хиуса” зависит очень многое. Слишком многое, и мы, возможно, не будем вправе подвергать себя большому риску в поисках и исследованиях Голконды, даже для выполнения прямого приказа комитета…”
        Он кивнул мне и проводил к выходу. Действительно, здесь есть над чем подумать. Держи ухо востро, Алексей Быков! Ничего не понимаю. Впрочем, Краюхин и Ермаков - не такие люди, чтобы чего-либо испугаться… Таким для отступления нужно очень много мужества… В чем же дело?”
        Поставив точку и аккуратно сложив тетрадь в потертую полевую сумку, Быков отправился в кают-компанию. Там были Юрковский, Дауге и Спицын. Иоганыч ползал по карте Венеры, а Юрковский вел со Спицыным ожесточенную полемику, смысла которой Быков сначала не уловил. Ему показалось, что речь идет о вещах, недоступных его пониманию, потому что спорившие оперировали формулировками из арсенала тензорного исчисления и то и дело обрушивали друг на друга цитаты из классиков, что, впрочем, как-то не вносило особой ясности. Но некоторые замечания были очень интересны и необычны, и уже через несколько минут он сидел в кресле у книжного шкафа и жадно слушал, почти забыв о своих тревогах.
        - Ты с таким подходом неизбежно ввалишься в болото ньютонианства, дружок, - говорил Юрковский. - Ведь это все равно, что утверждать абсолютность пространства. Чему тебя только учили!
        - Выводы Лоренца…
        - И столько фактов, столько фактов! А ты осмеливаешься отвергать это! И когда! Почти через сто лет после создания теории относительности…
        - Выводы Лоренца я не собираюсь оспаривать, - сказал Богдан. - И не воображай себя единственным последователем и хранителем идей старика Эйнштейна. Я хочу сказать, что…
        - Послушаем, послушаем!
        - А именно: при нынешнем состоянии техники нам далеко еще до практического столкновения со следствиями теории относительности… в нашем деле, конечно.
        - Ах вот как!
        - Да, вот так.
        - Далеко?
        - Далеко. Пространство для межпланетника есть пространство. Однородная пустота.
        - Если не считать метеоритов, - не поднимая головы, вставил Дауге.
        - Да, пустота! Я летаю около десяти лет, и ни разу что-то мне не пришлось делать в расчетах поправок на теорию относительности.
        Они помолчали, глядя друг на друга, словно петухи перед дракой.
        - А скажи, пожалуйста, - вкрадчиво спросил Юрковский, - слушал ли ты отчет экспедиции к Вэйяну?
        - Куда?
        - К Вэйяну… Не слушал? И впервые слышишь это название? Ты мне жалок, Богдан!
        - А что это такое, в самом деле? - спросил Дауге.
        - Вэйян - это крошечная планетка, орбита которой находится внутри орбиты Меркурия. Среднее ее расстояние от Солнца около десяти миллионов километров. Из-за близости к Солнцу она с большой скоростью испаряется и, надо думать, через сотню лет совсем сойдет на нет… Так ты действительно не слыхал о ней? - снова обратился Юрковский к Богдану.
        Тот покачал головой.
        - Тогда слушай то, что рассказывал нам в прошлом году Федя. И ты будешь посрамлен, приготовься! Потому что Федя, участвовавший в этой экспедиции, говорил: “На таком расстоянии от Солнца нельзя было пренебрегать всякими неизвестными еще каверзами, какие может выкинуть мощное поле тяготения”. А каверзы были и чуть не стоили экспедиции жизни. Вот так-то…
        - Ладно, ты рассказывай.
        - Слушай. Листу не удалось подобраться к этой планетке вплотную, но орбиту ее он вычислил достаточно точно. И вот первая неожиданность: наши обнаружили планетку совсем не там, где ей полагалось быть по расчетам Листа.
        - Лист ошибся, - проворчал Богдан.
        - Допустим. Чтобы не изжариться, командир оборудовал планетолет зеркальным экраном. Сначала все было хорошо. Планетку нашли и устремились в ее тень. Она очень мала - яйцевидная глыба кристаллического железа в несколько десятков километров в диаметре. Вращается быстро и не успевает остывать, но наши надеялись провести наблюдения, укрывшись за ней от Солнца. Но не тут-то было… - Юрковский сделал эффектную паузу и торжествующе взглянул на Спицына. - Чем ближе планетолет подходил к Солнцу, тем сильнее давали себя знать новые и странные явления. Солнце меняло цвет, оно темнело и становилось красным, его видимые размеры росли гораздо быстрее, чем этого требовали законы перспективы. Наконец… - снова торжествующий взгляд в сторону Спицына, - оно стало греть и светить сразу с двух сторон! Тени не было. Федор говорил, что это страшно. Планетолет почти касался раскаленной поверхности Вэйяна, но тени не было! Солнце, огромное, пышущее нестерпимым жаром, будто обступило планетолет со всех сторон. Там, где ему не полагалось быть, с противоположной стороны, так же жарко и тускло светилось багровое пятно,
заслонившее все небо…
        - Мираж, - нерешительно предположил Богдан.
        - Мираж в пустоте! Мираж, который обжигает и испускает потоки протонов! Ну хорошо, положим. А то, что все гироскопические устройства на планетолете вышли из строя, - это тоже мираж? А то, что все хронометры, в том числе и обыкновенные ручные часы, отстали, как оказалось после возвращения, ровно на двадцать три минуты каждый, - это тоже мираж?
        Богдан молчал.
        - И чем же все это объясняется? - не вытерпел Быков.
        - Разумеется, тем, что поле тяготения в такой близости от Солнца исковеркало, изменило пространство и время. Тебе остается только одно утешение. - Юрковский картинно протянул к Богдану руку. - Все эти явления не могут быть объяснены даже эйнштейновской теорией. Но факт остается фактом: пространство - это не “просто пространство”, о котором ты так легкомысленно разглагольствовал перед нами полчаса назад. Порукой тому седые волосы Феди, которому удалось увести планетолет от Вэйяна только после пятой или шестой попытки.
        Юрковский замолчал и стал, посвистывая, ходить по кают-компании; Быков напряженно думал, что могли означать странные слова “тяготение изменило время и пространство”. Но едва он собрался задать вопрос, как Дауге, уже с минуту иронически поглядывавший на Юрковского, положил конец дискуссии:
        - Владимир, хватит болтать! Накрывай на стол и зови Анатолия Борисовича. Пора ужинать.
        После ужина за столом остались все, кроме Крутикова, ставшего на вахту. Ермаков, чуть заспанный, но, как всегда, гладко причесанный и подтянутый, сидел над маленькой чашкой тонкого фарфора и с удовольствием смаковал горячий кофе. Богдан и Юрковский, по обыкновению, пересмеивались, вспоминая какие-то смешные случаи из их студенческой жизни. Дауге серьезно и сосредоточенно составлял какой-то фантастический напиток по меньшей мере из десяти различных фруктовых соков. Мягкий матовый свет озарял каюту, все было устойчиво, уютно, спокойно, и Быков в сотый раз подумал о том, как не вяжется такая обстановка с мыслью о металлическом ящике, с бешеной скоростью поглощающем миллионы километров черной пустоты.
        - О чем задумался, Алексей? - спросил Дауге.
        Быков виновато улыбнулся:
        - Так, понимаешь… мысли! Вот сидим, чаи распиваем… Я совсем не так себе это представлял.
        - Да как ты это вообще представлять мог? - Иоганыч комически изумился. - Ах, по книжкам? По газетным очеркам?
        - Хотя бы…
        Юрковский напыщенно изрек:
        - Героические межпланетники отважно преодолевали все трудности опасного перелета, мужественно шагая навстречу опасности…
        - Да… вроде этого. И, кроме того, я ожидал невесомости и всяческих новых ощущений.
        - Да побойся бога…
        - Нет-нет, я знаю, что в корабле, движущемся с постоянным ускорением, невесомости быть не может. Но все-таки это было разочарованием.
        Богдан и Дауге расхохотались.
        - Поверьте, Алексей Петрович, - серьезно сказал Юрковский, - без невесомости гораздо удобнее. Вам ведь посчастливилось. А вот, помнится, тому назад лет шесть совершали мы рейс на Луну. И с нами отправился тоже в свой первый рейс, заметьте, - некий специалист. Только не по пустыням, а по селенографии. Много времени он писал о Луне, изучал Луну, спорил о Луне, а на Луне никогда до того не был. Боялся лететь. Но… так уж устроена наша жизнь…
        - Это ты про Глузкина? - спросил Дауге.
        - Про него, про Глузкина, - усмехнулся Юрковский. - Так вот, стартовали мы. Летим. Выключили реактор, освободили пассажиров из амортизационных ящиков. Все им было сверхинтересно - невесомость, понимаете ли, новые ощущения и прочее. Этот Глузкин тоже радуется, хотя и бледен немного. Часа через два подбирается он ко мне и спрашивает: “Где здесь умывальная комната, товарищ?” А я, видите ли, забыл, что он новичок. “Идите, - говорю, - по коридору, последняя дверь направо”. И ничего больше не объяснил. Он, сердешный друг, и отправился.
        Теперь улыбались все: Дауге, Богдан и даже Ермаков. Быков слушал насупясь.
        - Ну, заперся там, как полагается, - продолжал Юрковский. Проходит пять, десять минут, четверть часа - нет его! Потом появляется… весь мокрый с ног до головы. Ругается, водяные пузыри вокруг него целым облаком летают… Мы все кто куда прятаться. Включили на полную мощность вентиляторы, насилу очистили коридор. Ругался селенограф - спасу не было! До сих пор краснею, когда вспоминаю. А ведь там с нами были женщины. Вот что иногда невесомость учиняет, Алексей Петрович! - торжественно заключил Юрковский.
        - Да, в общем, невесомость - удовольствие ниже среднего, подтвердил Дауге, когда смех утих. - Пока научишься, как себя вести, намучаешься изрядно…
        - Я помню, - сказал Богдан, - как один товарищ…
        - Погодите-ка, - прервал его Ермаков.
        Тонкий, едва слышный звук доносился сверху, то стихая, то усиливаясь волнообразно, словно писк комара в лагерной палатке. И Быков увидел, как медленно сошла краска с окаменевшего лица Ермакова, как внезапно до синевы побледнел Дауге, широко раскрыл глаза Спицын, а на скулах Юрковского выступили желваки. Все смотрели куда-то поверх его головы. Он обернулся. Под самым потолком, в складках стеганой кожи обивки, разгорался, пульсируя, красноватый огонек. Кто-то хрипло чертыхнулся и вскочил. С сухим стуком упал стакан, по скатерти расползлось красное пятно. И в то же мгновение оглушительный звон заполнил кают-компанию. Потолок, лица, руки, белая скатерть - все озарилось зловещим малиновым блеском.
        - Излучение! - проревел над самым ухом чей-то незнакомый голос.
        Быков как завороженный глядел на судорожно вспыхивающую красную лампочку-индикатор, похожую на палец, торчащий из стены. “Дзанн, дзан, дзззанн!” - надрывался сигнальный звонок. Дверь распахнулась, на пороге появился Крутиков.
        - Излучение! - крикнул он.
        Осунувшееся лицо его было покрыто потом. Ермаков спокойно проговорил, едва разжимая белые губы:
        - Видим и слышим.
        - Почему, откуда? - пробормотал Богдан.
        Юрковский пожал плечами:
        - Праздный вопрос.
        - Не праздный, не праздный! - словно задыхаясь, торопливо сказал Дауге. - Может быть, еще можно закрыться…
        - Спецкостюмы?
        - А хотя бы и спецкостюмы!
        - Ерунда, - убежденно сказал Богдан. - Ведь пробило оболочку и защитный слой…
        “Дзанн, дзззанн, дззан…”
        - От этого не закроешься, - прошептал Крутиков.
        Дауге криво улыбнулся.
        - Так, - сказал он. - Что ж, будем ждать.
        Крутиков с какой-то чопорной торжественностью поднял упавший стакан и уселся между Ермаковым и Быковым.
        - Рентген сто, не меньше, - заметил Юрковский.
        - Больше, - отозвался Богдан.
        - Сто пятьдесят. Кто больше? - Дауге взял со стола чайную ложку и стал сгибать ее трясущимися пальцами. - Честное слово, я чувствую, как в меня врезаются протоны!
        - Интересно, долго это будет продолжаться? - проворчал Юрковский щурясь, глядя на лампу-индикатор.
        - Если больше пяти минут, нам труба…
        - Прошло две минуты, - объявил негромко Ермаков.
        Крутиков поправил воротник комбинезона, захлестнул раскрывшуюся “молнию” на груди и полез в карман за трубкой.
        “Дзанн, дзззанн, дззан…”
        - Они сидели под ливнем смерти и слушали очаровательную музыку, сказал Юрковский. - Слушайте, нельзя ли выключить этот проклятый трезвон? Я не привык умирать в таких условиях.
        “Дзанн, дзззанн, дззан…”
        Дауге наконец сломал ложечку и швырнул обломки на стол. Все уставились на них.
        - Первая жертва лучевой атаки, - сказал Юрковский. - Иоганыч, будь другом, засунь руки в карманы…
        Быков зажмурился. Пять минут - и конец? И, главное, ничего не поделаешь, ни-че-го…
        И вдруг звон прекратился. Красный глазок индикатора погас. Тишина. Долго сидели они молча, не смея шевельнуться, слишком ошеломленные, чтобы радоваться. Наконец Ермаков проговорил, обращаясь к Юрковскому:
        - Все-таки вы фат, Владимир Сергеевич. Позер…
        Дауге нервно рассмеялся. На Крутикова напала икота, и он, морщась, потянулся за сифоном с содовой.
        - Виноват, Анатолий Борисович! Каюсь, есть немножко, - сказал Юрковский. - В юности блистал в театральной самодеятельности… - Он потянулся, хрустнув суставами. - Будем надеяться, что обойдется без последствий. У меня и без того на текущем счету целая куча этих рентгенов.
        Быков очумело вертел головой.
        - Неужели всего две минуты? - спросил он.
        - Что ж, товарищи, - глухо проговорил Ермаков вставая. - Будем считать инцидент исчерпанным. Теперь - немедленно за проверку внутренней защиты!
        - Надо же! Ведь такие вещи раз в десять лет бывают! - пробасил Крутиков. - Кстати, чем же это вызвано, по-вашему?
        - Ясно даже и ежу: космические лучи, - ответил Юрковский.
        - Отлично, если так. Я, грешным делом, подумал, что кожух фотореактора лопнул.
        Богдан посмотрел на часы:
        - Мне на вахту, Анатолий Борисович. И время подавать сигналы на Землю. Будем сообщать?
        - Нет! - сухо отрезал Ермаков. - Незачем зря волновать людей. Подавайте обычное “все благополучно”. И еще: сейчас прошу всех по очереди в медпункт для прививок и дезактивации. Дауге - первый. А потом - проверять и проверять защиту.
        - Но пока можно позволить себе кружечку кофе! - весело заметил Крутиков. - Э-э, да он совсем остыл! Алеша, будь другом, включи…
        - И все же героическим межпланетникам приходится мужественно преодолевать трудности, - сказал Быков, взглянув на Юрковского.
        Тот беспечно рассмеялся:
        - Не трудности, дорогой Алексей Петрович, а всего-навсего страх смерти. Трудности будут еще впереди. Это я вам гарантирую, как говорил Краюхин.
        СИГНАЛ БЕДСТВИЯ
        Загадка космической атаки объяснилась через несколько часов. В ответ на осторожный запрос Ермакова была получена выписка из сводки Крымской актинографической обсерватории, и из выписки этой явствовало, что как раз в те минуты, когда экипаж “Хиуса” готовился к гибели от смертоносного излучения, на Солнце наблюдалось мощное извержение раскаленных газов - явление, вообще говоря, вовсе не редкое и достаточно хорошо изученное. Плотная струя ядер атомов водорода - протонов - с колоссальной скоростью устремилась в пространство и “окатила” планетолет, оказавшийся на ее пути.
        Лишь часть протонов прошла через панцирь из легированного титана, усиленный слоем “абсолютного отражателя”, но они образовали в его толще бесчисленные источники чрезвычайно жесткого гамма-излучения, для которого преград практически не существовало. Гамма-лучи и воздействовали на индикаторы и сигнальные устройства и едва не погубили экспедицию в самом начале ее пути.
        Это было гораздо опаснее встречи с метеоритом. Продлись протонная бомбардировка хотя бы четверть часа - и на “Хиусе” не осталось бы ни одного живого человека. Даже менее продолжительное гамма-излучение такой жесткости могло принести экипажу много серьезных неприятностей: кое-кто из старых межпланетников, уже подвергавшихся в прошлом лучевым ударам, неминуемо заболел бы. К счастью, в распоряжении Ермакова были новейшие препараты, предоставленные в свое время комитету одним из биофизических научно-исследовательских институтов. Введенные в организм, они полностью или почти полностью ликвидировали последствия не слишком тяжелых радиоактивных поражений.
        - Я слыхал о таких историях, - заметил Богдан, когда Ермаков зачитал радиограмму. - Кажется, именно так погиб лет пятнадцать назад один немецкий космотанкер. Но, если взрывы на Солнце - не редкость, почему нам так редко приходится сталкиваться с этими протонными фонтанами?
        - Очень просто, - отозвался Юрковский. - Я бы сказал, достаточно странно, что с ними вообще приходится сталкиваться. Протонный поток распространяется весьма узким пучком, и вероятность попасть в него ничтожна.
        - Нам просто повезло, - вздохнул Дауге. - Омерзительное состояние, когда тебя вот так запросто убивают, а ты ничего не можешь сделать. И потом… я вообще терпеть не могу уколов, а от этих вдобавок сильно болит поясница.
        - И даже спецкостюмы не могли бы помочь? - поинтересовался Быков.
        - Какие там спецкостюмы!.. - Дауге махнул рукой. - От этого, Алексей, никакие костюмы не спасут. Энергии в миллионы электронвольт! Но, к счастью, все позади…
        - Пока еще не все, - сказал Ермаков.
        - А что такое?
        - В рубке до сих пор мигают индикаторы.
        Юрковский живо обернулся к нему:
        - Мигают?
        Ермаков кивнул.
        - Мигают, черт бы их взял, - подтвердил Богдан.
        - Сильно?
        - Да нет, этак на одну сотую рентгена. Но все-таки мигают…
        - Значит, извержение еще не прекратилось… А ведь мы летим как раз около оси протонного пучка… - Дауге с озабоченным видом замолчал.
        - Никуда не годится! - Юрковский с видом учителя, уличившего ученика в ошибке, покачал головой. - Солнце вращается, и место извержения давно переместилось в сторону. Нет, здесь что-то другое…
        - Наведенная радиация, - сказал Ермаков.
        - Ну конечно! - обрадовался Дауге. - Этого и следовало ожидать. Под воздействием протонной бомбардировки часть атомов в толще стен “Хиуса” стала радиоактивной, только и всего…
        - Хорошенькое “только и всего”! С этим будет такая возня…
        - Не думаю, - возразил Спицын. - Ведь радиация не очень сильная, допустимую дозу не превышает.
        - Хорошо еще, что сверху нас прикрыл “Мальчик”, - осмелился вставить свое слово Быков.
        - Да, “Мальчик”… - Ермаков подумал. - Ведь “Мальчик” тоже может оказаться зараженным. Это было бы неприятно.
        - Сделаем вылазку, проверим? - предложил Юрковский.
        - Только после того как повернемся зеркалом к Солнцу. Примерно через двое суток.
        - Подумать только, - проговорил Дауге, который, видимо, все еще осмысливал пережитое, - если бы эта гадость длилась еще несколько минут, все было бы кончено! “Хиус” с мертвым экипажем!
        - И через пятьдесят часов мы раскаленным облаком врезаемся в Солнце…
        - Мертвый планетолет с мертвым экипажем… - Богдан посмотрел на Ермакова. - Такие уже есть, не так ли, Анатолий Борисович?
        - Межпланетные “Летучие голландцы”…
        - Что с ними случилось? - с понятным любопытством осведомился Быков.
        На этом разговор прекратился.
        Жизнь на планетолете шла своим чередом. Ермаков вел наблюдение за работой фотонной техники и разрабатывал совместно со штурманом какую-то проблему новой космогации; геологи в сотый раз пересматривали программу исследовательских работ на Голконде; Быков читал книги по астрономии; Богдан Спицын все свободное время возился с радиоаппаратурой.
        Однажды Богдан позвал всех к рубке.
        - Слушайте! - сказал он, счастливо улыбаясь. - Говорит Марс, Песчаная Бухта. Это для нас.
        “…очень недолго, - говорил высокий веселый женский голос. - И вот в долине, закрытой от холодных бурь отрогами Срединного Хребта, мы обнаружили мелководные озера и обширные луга, словно из детской сказки. Ах, товарищи, если бы вы знали, какая это красота! Вы поднимаетесь на вершину холма и видите: лиловая гладь озера, неподвижная, как зеркало, необыкновенный ковер высоких оранжевых трав и огромных ярко-зеленых цветов, и над всем этим - темно-фиолетовое небо. Нам хотелось сорвать с себя скафандры…”
        Быков видел, как на лицах товарищей восторг и радость борются с недоверием, губы их сами собой раздвигаются в счастливые улыбки, глаза загораются мягкими теплыми огоньками.
        - Это Марс! - прошептал Дауге. - Ребята, подумайте, это Марс, мертвый Марс!
        “… Мы назвали эту долину “Долиной Хиуса”, в вашу честь. Мы не можем поднести вам воды из ее озер, цветов с ее полей, мы не можем, к сожалению, даже показать вам ее, но пусть она носит имя вашего корабля, отважные друзья наши! Вот… Одну минуту… Нам пора заканчивать. До свидания, желаем вам всем удачи - тебе, Анатолий Ермаков, тебе, Владимир Юрковский, тебе, Михаил Крутиков, тебе, Богдан Спицын, тебе, Григорий Дауге, и тебе, Алексей Быков…”
        В этот день за обедом Юрковский, Дауге и Спицын долго говорили, перебивая друг друга, о своих походах на Марсе.
        Прошло пятьдесят пять часов полета, и Ермаков объявил, что наступило время повернуть “Хиус” зеркалом к Солнцу и начать торможение. Скорость планетолета к этому моменту достигала тысячи двухсот километров в секунду. В течение последующих сорока часов “Хиус” должен был двигаться с отрицательным ускорением относительно Солнца, чтобы прийти к месту встречи с Венерой с нулевой скоростью.
        Все это Дауге торопливо объяснил Быкову, пока они готовили кают-компанию к повороту: задраивали книжный шкаф и буфет, убирали все, что могло падать и сдвигаться с места. Затем по команде из рубки все прикрепились к креслам ремнями.
        Быков ждал ощущений, похожих на те, которые ему пришлось испытать во время пробега “Мальчика”, но все обошлось гораздо проще. Благодаря необыкновенному искусству Спицына планетолет перевернулся плавно, быстро. Секундное состояние невесомости прошло почти незамеченным. Сидевшим в кают-компании показалось только, что пол под ними взмыл вбок, на мгновение остался в вертикальном положении и снова плавно встал на свое место.
        “Хиус” мчался к Солнцу реакторными кольцами вперед, фотонный реактор действовал по-прежнему, придавая ему постоянное ускорение в 10 метров в секунду за секунду, но теперь скорость планетолета относительно Солнца непрерывно уменьшалась. После обеда Быков напомнил Ермакову о необходимости проверить “Мальчика” на радиоактивность.
        - Кроме того, - добавил он, - хоть у нас и нет оснований сомневаться в прочности крепления контейнера к корпусу “Хиуса”, все же не грех поглядеть, не нарушилось ли что-нибудь во время поворота. Надо пойти и посмотреть.
        - Давно пора, - проворчал Юрковский.
        - Пойти посмотреть? - Ермаков прищурился. - Не думаю, что это так просто…
        - Но ведь мы… я не раз выходил наружу во время прежних рейсов, - вступил в разговор Юрковский.
        - Во время прежних рейсов - пожалуй. А сейчас речь идет о том, чтобы выйти из планетолета, двигающегося ускоренно.
        - Мм… - Юрковский закусил губу, соображая.
        - Представляете себе, что произойдет с вами, если вы сорветесь? продолжал Ермаков.
        - “Хиус” улетает прочь, а ты попадаешь чуть ли не в фокус, где взрывается плазма, - сказал Дауге.
        Быков решительно шагнул вперед.
        - Анатолий Борисович, позвольте мне, - проговорил он. - “Мальчик” - мое хозяйство, и я за него отвечаю.
        - Статья восемнадцатая “Инструкции межпланетного пилота”: “Воспрещается во время рейса выпускать пассажиров за борт корабля”, - быстро процитировал Юрковский.
        - Так. Таков закон, - кивнул Дауге.
        - Я не пассажир! - возразил Быков, негодующе оглядываясь на него.
        - Нет, ты пассажир. И я тоже. Все, кроме пилотов… и командира, конечно, - пассажиры.
        - Одну минуту, - сказал Ермаков. - Алексей Петрович, я действительно не имею права выпустить вас наружу. Практики, опыта не хватает… Мало того, если бы даже и имел, то все равно не выпустил бы: в случае несчастья никто не сможет заменить вас на “Мальчике”.
        - И риск лишиться такого повара… - лицемерно вздохнул Юрковский.
        Быков холодно взглянул на “пижона”, но не ответил и снова уставился на Ермакова.
        - Фотореактор мы выключим, так что риска тут никакого не будет, продолжал тот. (Лицо Юрковского вытянулось.) - Что же касается ответственности, то здесь на корабле за все - и за команду, и за груз отвечаю я. Так что дело не в этом. Спицын сейчас на вахте, Крутиков собирается отдыхать. Впрочем, Михаила Антоновича тоже вряд ли стоит посылать. Он слишком… грузен для такого дела.
        - Кгхм, - произнес Крутиков, заливаясь краской.
        - Значит, я? - с улыбкой сказал “пижон”.
        - Вы тоже пассажир, - проворчал Быков.
        - Владимир Сергеевич действительно прошел специальную школу и напрактиковался во время перелетов, - заключил Ермаков. - Итак, я или Владимир Сергеевич…
        - Статья шестнадцатая, - сейчас же сказал Дауге. - “Командиру корабля запрещается выходить за борт во время рейса”.
        - Так, таков закон! - воскликнул со смехом Юрковский и вышел.
        Быков угрюмо опустил голову и отошел в сторону.
        - Не огорчайся, Алексей! - Дауге хлопнул его по плечу. - Ведь здесь, мой друг, не только и не столько смелость нужна, сколько сноровка.
        - Не велика хитрость.
        - Ну хорошо. А о вакуум-скафандре ты имеешь представление?
        - О чем?
        - О вакуум-скафандре. О костюме для работы в безвоздушном пространстве.
        - А разве в спецкостюме нельзя?
        - Что ты, Алексей! Тебя в нем так раздует, что ты не сможешь пошевелить ни рукой, ни ногой. Ты видел раздутый спецкостюм в кабинете Краюхина?
        Быков вздохнул:
        - Видно, не судьба… Очень уж хотелось посмотреть на это ваше “пространство” в натуре.
        - Ничего, Алексей Петрович! - Ермаков неожиданно мягко взглянул на него. - Пространство в натуре вы еще увидите.
        Вернулся Юрковский, сгибаясь под тяжестью двух объемистых серых тюков.
        - Может быть, не будем выключать фотореактор? - спросил он, ловко распаковывая их и извлекая прозрачный цилиндр, сдвоенные баллоны и еще какие-то приспособления.
        - Обязательно выключим. Вот кстати, Алексей Петрович, сейчас вы познакомитесь с миром без тяжести. Советую не покидать кают-компании и не делать резких движений.
        - Не понимаю…
        - Как только выключат фотореактор, ускорение исчезнет, планетолет станет двигаться равномерно, а раз ускорения нет - нет и тяжести.
        - Вот оно что! - Лицо Быкова просветлело, и он потер руки. Очень интересно… А то, знаете, обидно даже: был в межпланетном перелете и не испытал…
        - Готово! - объявил Юрковский.
        Он стоял в дверях, закованный с ног до шеи в странный панцирь из гибких металлических колец, похожий на чудовищное членистоногое с человеческой головой. Цилиндрический прозрачный шлем-колпак он держал под мышкой. Быкову уже приходилось видеть межпланетный скафандр на фотографиях и в кино, но он не удержался и обошел вокруг Юрковского, с любопытством оглядывая его.
        - Пошли, - коротко приказал Ермаков.
        Быков уселся в кресло и молча проводил взглядом товарищей.
        Топот ног в коридоре затих, послышался тихий звон закрываемой двери. Дауге крикнул: “Куда трос крепить, Анатолий Борисович?” Затем все стихло.
        - Внимание! - раздался в репродукторе голос Спицына.
        В ту же минуту Быков почувствовал, что его мягко поднимают в воздух. Он судорожно вцепился в ручки кресла. Что-то тонко засвистело, по планетолету пронесся холодный ветерок. Быков шумно вздохнул. Ничего страшного как будто не произошло. Тогда он осторожно разжал пальцы и выпрямился.
        Когда через четверть часа Дауге, Михаил Антонович и покрытый белой изморозью Юрковский, цепляясь за специальные леера на кожаной обивке стен, вернулись в кают-компанию, Быков, красный, потный и взволнованный, висел в воздухе вниз головой над креслом и тщетно пытался дотянуться до него хотя бы кончиками пальцев.
        Увидев это, Юрковский восторженно взвыл, выпустил леер из рук, стукнулся головой о потолок и снова выпорхнул в коридор. Дауге и Михаил Антонович, давясь от хохота, подползли под мрачно улыбающегося водителя “Мальчика” и стянули его на пол.
        - Как… тебе показался… мир без тяжести? - всхлипнул Дауге. Ис… испытал?
        - Испытал, - кротко ответил Быков.
        - Внимание! - рявкнул репродуктор.
        Когда вновь был включен фотореактор и все пришло в порядок, Юрковский рассказал о результатах своей вылазки. Контейнер с “Мальчиком” излучает, но не сильно, едва заметно. Крепления не пострадали - по крайней мере, наружные, - что, собственно, и было самым важным, и сам контейнер не сдвинулся ни на сантиметр.
        - Серп Венеры виден простым глазом. Вокруг Солнца - корона, как жемчужное облако! Ну скажите же мне, почему я не поэт? - Юрковский встал в позу и начал: - “Бездна черная…”
        - “Бездна жгучая”, - серьезно добавил Богдан Спицын, забежавший с вахты глотнуть кофе.
        Юрковский поглядел на него с отсутствующим выражением и начал снова:
        Бездна черная крылья раскинула,
        Звезды - капли сверкающих слез…
        …Э-э-э… как там будет дальше?
        - Отринула, - предложил Богдан.
        - Молчи, презренный…
        - Ну, накинула…
        - Подожди… минутку…
        Бездны черные, бездны чужие,
        Звезды - капли сверкающих слез…
        Где просторы пустынь ледяные…
        - Там теперь задымил паровоз, - закончил Богдан самым лирическим тоном.
        И никто не проронил ни слова о злосчастном приключении Быкова в мире невесомости. В планетолете снова воцарились покой, тишина, обычная, почти земная жизнь.
        Быков и Дауге сидели в кают-компании за шахматами, когда вошел озабоченный Крутиков.
        - Слыхали новость, ребята?
        Быков вопросительно взглянул на него, а Дауге, покусывая ноготь, спросил рассеянно:
        - Что там еще случилось?
        - Связи нет.
        - С кем?
        - Ни с кем нет. Ни с Землей, ни с “Циолковским”.
        - Почему?
        Крутиков пожал плечами, запустил руку в буфет и достал вафлю.
        - И давно нет связи?
        - Больше часа. - Крутиков с хрустом раскусил вафлю. - Ермаков с Богданом все перепробовали. Шарили на всех волнах. Пусто, хоть шаром покати. И что удивительно - обычно всегда наткнешься на чей-нибудь разговор. А сейчас на всем диапазоне мертвая тишина, словно на морском дне. Ни единого звука, ни единого разряда.
        - Может быть, аппаратура испортилась? - предположил Дауге.
        - Все три комплекта сразу? Вряд ли.
        - Или антенны не в порядке?
        Штурман пожал плечами. Дауге пробормотал: “Опять не все слава богу”, - и смешал фигуры.
        - Где Володька?
        - У себя, наверное…
        Быков тронул Михаила Антоновича за рукав:
        - Может быть, разладился только прием, и они нас слышат?
        - Все может быть. Но вообще - весьма странно. Вдруг ни с того ни с сего отказали все радиоустановки сразу. Никогда еще такого не бывало. Правда, Ляхов предупреждал… Но… это, понимаешь, как-то тревожно… неуютно как-то…
        Быков с симпатией посмотрел на его доброе круглое лицо с маленькими грустными глазками.
        - Да… я понимаю, Михаил Антонович.
        Действительно, стало очень неуютно. Смутное предчувствие несчастья овладело Быковым. Может быть, потому, что всякая, даже ничтожнейшая неприятность на межпланетном корабле представлялась ему большой бедой. Но и Крутиков, по-видимому, испытывал нечто подобное, а уж его никак нельзя было заподозрить в мнительности новичка.
        - Не вешайте носа, друзья! - с наигранной веселостью воскликнул Дауге. - Пока ничего страшного не случилось, не правда ли? Ну, временно потеряна по каким-то причинам связь. Но двигатели в порядке, продовольствия достаточно, “Хиус” идет по курсу…
        Крутиков вздохнул. И опять Быков понял его. Для них, детей Земли, связь была единственной живой, ощутимой ниточкой, протянувшейся к ним с родной планеты. И обрыв этой животворной ниточки, даже временный, действовал угнетающе. Быков вдруг каждой своей кровинкой ощутил глухое, невероятное одиночество “Хиуса”. Десятки и сотни миллионов километров безмолвной пустоты свинцом легли на плечи, отрезали от других миров и от матерински теплой, родной Земли. Десятки и сотни миллионов километров ледяной пустоты… Эти невообразимые пропасти - вовсе не “ничто”. Нет, они живут какой-то своей особой и непонятной жизнью, по каким-то непостижимым законам, сложные, коварные…
        Быков взглянул на Дауге, рассеянно перебиравшего шахматные фигурки, и ему стало стыдно. Достаточно того, что он струсил тогда, перед стартом. Ведь самое страшное, что может произойти… Да почему что-нибудь вообще должно произойти?
        - Новые шалости нашего возлюбленного пространства, - сказал, входя, Юрковский. - Как вам это нравится?
        - Совсем не нравится, - буркнул Дауге. - Перестань паясничать! Надоело… На Земле Краюхин с ума сойдет.
        - Ну, за старика бояться нечего! Голова у него покрепче, чем у нас с тобой. Мне кажется, связь исчезла потому, что участок пространства, где мы сейчас находимся, так или иначе непроходим для радиоволн. Объяснить не берусь, но… Во всяком случае, на радиоаппаратуру сваливать нечего. И тем более на антенны.
        - Фантазер! - вздохнул Михаил Антонович.
        - До сегодняшнего дня - нигде. А Ляхов видел. И я сейчас вижу, достопочтенный скептик. Тебя даже фактами не проймешь.
        - Видишь?
        - Вижу.
        - Шиш ты видишь, Владимир Сергеевич!
        - Я вижу шиш? - с подчеркнутой вежливостью спросил Юрковский.
        - Ага.
        Юрковский повернулся на каблуках и пошел из каюты. На пороге он остановился:
        - Рекомендую всем присутствующим подняться к входу в рубку. Вам, возможно, удастся услышать кое-что интересное.
        Крутиков досадливо поморщился и снова полез в буфет за вафлей.
        - Фантазер, фантазер, - бормотал он.
        Но Дауге промолчал, а Быков в глубине души чувствовал, что прав, вероятно, все же Юрковский. Они поднялись по трапу до раскрытой двери рубки и присоединились к Юрковскому, сидевшему на ступеньке.
        Из рубки доносился монотонный голос Богдана:
        - Земля, Земля… Вэ - шестнадцать, почему молчите? Земля, Земля… Я “Хиус”. Вэ - шестнадцать, почему молчите? Даю настройку: раз, два, три, четыре, пять…
        Наступило молчание. Дауге и Быков переглянулись. Юрковский задумчиво поглаживал подбородок. Послышались щелчки каких-то переключателей. Богдан со вздохом сказал:
        - Ничего, Анатолий Борисович. Тихо, как в могиле.
        - Попробуйте снова на длинных волнах.
        - Слушаюсь.
        После минутной паузы Спицын заговорил снова:
        - Ну хорошо, положим, что-нибудь не в порядке с антеннами. Но ведь такую радиостанцию, как на Седьмом полигоне, можно принимать прямо на корпус. Да и что могло бы случиться с антеннами? Ничего не понимаю! Ведь ни звука, ни шороха… Конечно, Ляхов прав. Это все наша скорость… Земля! Земля! Вэ - шестнадцать, почему молчите? Я “Хиус”. Даю настройку: раз, два, три…
        - Может быть, Юрковский прав и мы действительно провалились в какую-нибудь четырехмерную яму? - сказал Ермаков.
        Юрковский гулко покашлял. Ермаков подошел к двери:
        - Вы все здесь?
        - Здесь, Анатолий Борисович. Сидим, ждем.
        - Что вы думаете по поводу этого?
        - Я уже сказал, что я думаю… - Юрковский пожал плечами.
        - Может быть, может быть… Но от всех этих искривленных пространств очень попахивает математической мистикой.
        - Как угодно, - спокойно сказал Юрковский. - Мне это мистикой не кажется. Я думаю, легко убедиться, что это самая настоящая объективная реальность, данная нам в ощущениях.
        Ермаков помолчал.
        - Где Михаил?
        - В кают-компании, вафли лопает.
        - Надо будет…
        Радостный крик Богдана прервал Ермакова:
        - Отвечают! Отвечают!
        Все вскочили на ноги. Сухой, надтреснутый голос устало произнес:
        - Я Вэ - шестнадцать. Я Вэ - шестнадцать. “Хиус”, “Хиус”, отвечайте. “Хиус”, отвечайте. Я Вэ - шестнадцать. Даю настройку: раз, два, три, четыре. Три, два, один. “Хиус”, отвечайте…
        - Это Зайченко, - пробормотал Юрковский.
        Богдан торопливо заговорил:
        - Вэ - шестнадцать, слышу вас хорошо. Вэ - шестнадцать, я “Хиус”, слышу вас хорошо. Почему так долго не отвечали?
        - Я Вэ - шестнадцать, я Вэ - шестнадцать, - не обращая, по-видимому, никакого внимания на ответ Богдана, продолжал Зайченко. - “Хиус”, почему не отвечаете? Почему замолчали? “Хиус”, отвечайте. Я Вэ - шестнадцать…
        - Мы их слышим, они нас - нет, - сказал Дауге. - Час от часу не легче. Ну-ка…
        - Я “Хиус”, слышу хорошо, - упавшим голосом повторял Богдан. - Я “Хиус”, слышу вас хорошо. Вэ - шестнадцать, я “Хиус”…
        - Я Вэ - шестнадцать, я Вэ - шестнадцать. “Хиус”, отвечайте…
        Прошел час. Тем же монотонным, полным безнадежного ожидания голосом Седьмой полигон вызывал “Хиус”. Так же монотонно и устало отвечал Богдан. Седьмой полигон не слышал его. Пространство доносило до “Хиуса” радиосигналы с Земли, но не пропускало его радиосигналы. Ермаков неустанно расхаживал по рубке. Юрковский сидел неподвижно с закрытыми глазами. Дауге барабанил по колену костяшками пальцев. Быков вздыхал и гладил ладонями колени. В рубку, посасывая пустую трубочку, прошел Крутиков.
        - Я Вэ - шестнадцать. “Хиус”, отвечайте…
        Что-то зашуршало и затрещало в эфире. Новый, незнакомый голос ворвался в планетолет, задыхающийся и хриплый голос:
        - Хильфе! Хильфе! Сэйв ауа соулз! На помосч! На помосч! Тэйк ауа пеленгз!
        Юрковский торопливо поднялся. Замер, остановившись как вкопанный, Ермаков. Дауге схватил Быкова за руку.
        - Хильфе! Хильфе! - надрывался незнакомец. - Ин ту - три ауаз во ар дан… Баллонен… На помосч! Кончается… - Голос потонул в неистовом треске и взвизгивании.
        - Что это? - пробормотал Быков.
        - Кто-то гибнет, просит помощи, Алексей… - одними губами прошептал Дауге.
        - …Координатен… цвай ун цванциг… двадцать два… Задохнемся… Цум аллес…
        - Спицын, на пеленгатор, живо! - приказал Ермаков.
        - Есть!..
        - Ауа пеленгз… тэйк ауа пеленгз… Унзерен пеленген…
        - Немедленно идти к нему! - крикнул Юрковский.
        - Вопрос - куда?
        - Спицын, что у вас там?
        После короткой паузы раздался изменившийся голос Спицына:
        - Пеленг не берется!
        - Как - не берется?
        - Не берется, Анатолий Борисович, - дрожащим тенорком простонал Спицын. - Сами убедитесь…
        Не сговариваясь, не оглядываясь друг на друга, Юрковский, а за ним Дауге и Быков протиснулись в рубку. Быков заглянул через плечо Ермакова. Тонкая длинная стрелка медленно и вяло кружилась по циферблату, нигде не задерживаясь и слегка подрагивая на ходу. Юрковский выругался.
        - Хильфе! Хильфе!.. На помосч… Тасукэтэ курэ! Наши пеленги…
        Все растерянно глядели друг на друга. Богдан с остервенением крутил барабан настройки пеленгатора; щелкая рычажками, включал и отключал какие-то приборы. Взять пеленг не удавалось.
        - Заколдованное место, - прошептал Богдан, вытирая со лба пот.
        - Это позор для нас, - тихо сказал Дауге, - люди гибнут…
        Ермаков стремительно повернулся к нему:
        - Почему вы в рубке? Кто разрешил? Марш за дверь, вы, трое…
        На ступеньках Юрковский присел на корточки и уткнул подбородок в ладони. Быков и Дауге стали рядом.
        - На помосч! На помосч! - надрывался хриплый голос. - Эврибоди ху хиарз ас, хэлп!
        Быков, затаив дыхание, слушал. Он не знал, кто взывает о помощи, не знал, что произошло там, он чувствовал только, всем существом своим чувствовал страшное отчаяние, сквозившее в каждом звуке этого голоса.
        - Если бы только знать, где они находятся!.. - прошептал Юрковский.
        - Черт! - злобно выкрикнул Дауге. - Неужели никто, кроме нас, их не слышит?
        - Насколько я знаю, кроме нас сейчас в полете не менее семи кораблей. Из них только два - японский и английский - имеют некоторый запас свободного хода. Но все равно, пока они рассчитают новую траекторию, пройдет не менее часа… Странно, что мы их не слышим все-таки…
        - Кого?
        - Тех… других…
        - Только “Хиус” мог бы лететь без всяких расчетов траекторий, прямо на пеленг, - сказал Дауге.
        - Был бы пеленг…
        В дверях появился Ермаков, бледный, с блестящими, словно стеклянными, глазами.
        - Спускайтесь в каюты, товарищи! - приказал он. - Укладывайтесь по койкам, пришвартуйтесь к ним. Попробуем выскочить из этого проклятого мешка. Ускорение превысит норму в четыре раза - имейте в виду. Дауге, покажете Быкову, как вести себя при перегрузке.
        - Есть!
        Юрковский поднялся и первым пошел вниз. И тут из рубки раздались новые звуки. Чей-то резкий, уверенный голос на скверном английском спрашивал:
        - Ху токс? Хиар ми? Ху токс? Ай тэйкн ср пеленгз…
        Тот, кто звал на помощь, взволнованно ответил:
        - Ай хиар ю олл райт!
        - Спик чайниз?
        - Но…
        - Спик рашн?
        - Да-да, говорью и понимайю… Вы русски?
        - Нет. С вами говорит командир индийского звездолета “Карма” Рай Лист. (“Добрый старый Лист”, - прошептал Юрковский.) Мы слышим вас давно, но у нас только направленный передатчик, а ваш пеленг удалось взять лишь несколько минут назад. Разрешите узнать, с кем я говорю?
        - Профессор… университи ов Кэмбридж… Роберт Ллойд. На борту корабля “Стар”… Ужасная авария…
        Они заговорили по-английски.
        - Мы идем к вам по пеленгу, - сообщил Лист.
        (“Смельчак!” - Дауге широко раскрытыми глазами взглянул на Юрковского.)
        - Спасибо, большое спасибо… Вы где?
        - Полчаса назад снялись с международной базы на Фобосе.
        Горестный крик раздался в ответ:
        - Вам не успеть!.. Нет-нет, вам не успеть! Мы обречены…
        - Постараемся успеть. За нами готовятся к вылету аварийные космотанкеры. Мы снимем вас с вашего…
        - Не успеть. - Голос англичанина звучал теперь почти спокойно. - Не успеть… Кислорода осталось только… на два часа.
        - Да где же вы? Координаты?
        - Гелиоцентрические координаты…
        Профессор назвал какие-то непонятные Быкову цифры. Наступило молчание. Слышно было, как Ермаков и Богдан торопливо шуршали бумагой, затем зажужжала электронная счетная машина.
        - Это в поясе астероидов. Треть астрономической единицы от Марса, - сообщил наконец Крутиков.
        - Пятьдесят миллионов километров, - угрюмо проговорил Юрковский. - Даже “Хиус”, и даже находясь у Марса, не успел бы.
        Он поднялся и опустил руки по швам.
        - Мне все ясно, - раздался голос Листа. - Нет ли какой-нибудь возможности продержаться хотя бы десять часов? Подумайте.
        - Нет… Глицериновые анестезаторы разрушены… Воздух непрерывно утекает - видимо, в оболочке корабля микроскопические трещины…
        После короткой паузы профессор добавил:
        - Нас осталось двое… и один из нас без сознания.
        - Мужайтесь, профессор!
        - Я спокоен, - послышался нервный смешок. - О, теперь я совершенно спокоен!.. Мистер Лист!
        - Слушаю вас, профессор.
        - Вы последний, кто слушает мой голос.
        - Профессор, вас, вероятно, слушают сотни людей…
        - Все равно, вы последний человек, с кем я говорю. Через какое-то время вы найдете наш корабль и наши тела. Прошу и заклинаю вас передать все материалы, собранные в этот рейс нами, в распоряжение Международного конгресса космогаторов. Вы обещаете?
        - Я обещаю вам это, Роберт Ллойд!
        - Все, кто слушает нас, будут свидетелями… Материалы я кладу в портфель… портфель крокодиловой кожи… вот так. Он будет лежать на столе в рубке. Вы слышите меня?
        - Я вас хорошо слышу, профессор.
        - Вот так. Заранее благодарен вам, мистер Лист. Теперь еще одна просьба. На Земле, когда вы вернетесь… вернетесь… - Последовала пауза, слышалось частое всхлипывающее дыхание Ллойда. - Простите, мистер Лу… Когда вы вернетесь, вас, вероятно, навестит моя жена, миссис Ллойд… и сын. Передайте им мой последний привет… и скажите, что я был на посту до конца. Вы слышите меня, мистер Лист.
        - Я слышу вас, профессор.
        - Вот и все… Прощайте, мистер Лист! Прощайте все, кто меня слушает! Желаю всем счастья и удач!
        - Прощайте, профессор. Я преклоняюсь перед вашим мужеством.
        - Не нужно таких слов… Мистер Лист.
        - Слушаю вас.
        - Пеленгатор будет работать без перерыва.
        - Хорошо.
        - Люки вы найдете открытыми.
        Пауза.
        - Хорошо, профессор.
        - Вот, кажется, все. Уанс мо, гуд бай!
        Наступила тишина.
        - Мы… никак не успели бы? - спросил Быков, еле шевеля одеревеневшими губами.
        Никто не ответил. Молча спустились они в кают-компанию, молча расселись по углам, стараясь не глядеть друг на друга. Скоро к ним присоединились Ермаков с Крутиковым. Быков едва сознавал, что делается вокруг. Мысли его были прикованы к картине, услужливо нарисованной воображением: хрипя и задыхаясь, седой человек ползет по коридору, открывая одну за другой массивные стальные двери. Перед последней дверью - наружным люком - он останавливается, оглядывается назад помутневшими глазами. В дальнем конце коридора виден край стола, на котором поблескивает под лампой портфель крокодиловой кожи. Человек проводит по лбу трясущейся рукой и в последний раз глубоко вдыхает разреженный воздух.
        - Алексей Петрович!
        Быков вздрогнул и оглянулся. Ермаков озабоченно наклонился над ним:
        - Ступайте-ка в свою каюту и постарайтесь уснуть.
        - Иди, Алексей, иди. На тебе лица нет, - сказал Дауге.
        Быков послушно встал и вышел. Проходя мимо трапа, ведущего в рубку, он услыхал, как Богдан монотонно повторял:
        - Вэ - шестнадцать, Вэ - шестнадцать, я “Хиус”. Вэ - шестнадцать, я “Хиус”. Даю настройку…
        В кают-компании Ермаков сказал со вздохом:
        - Я встречал Роберта Ллойда. Недавно. Хороший межпланетник. Незаурядный ученый…
        - Светлая ему память! Он хорошо держался, - тихо проговорил Юрковский.
        - Светлая ему память…
        После короткого молчания Дауге вдруг вскочил на ноги:
        - Черт знает что! Мне кажется, что мы застыли на месте. Провалились куда-то, и нас засыпало…
        - Не паникуйте, Дауге, - устало усмехнулся Ермаков.
        Обедать никто не захотел, и скоро Ермаков первым поднялся, чтобы идти к себе. Крутиков положил руку на плечо Юрковского и сказал виновато:
        - Похоже на то, что ты был прав, Володя.
        - Пустяки, - проговорил тот. - Но вот вам еще одна загадка, товарищи.
        Все вопросительно поглядели на него.
        - В чем дело?
        - Лист сказал, что у него только направленный передатчик, так?
        - Так.
        - А ведь мы хорошо слышали его.
        Михаил Антонович раскрыл рот и растерянно оглянулся на Ермакова.
        - А почему бы и нет? - спросил Дауге.
        - А потому, дружок, что “Хиус” по отношению к Лу находится совсем в другом направлении, нежели корабль Ллойда. Направленный радиолуч никак не должен был бы добраться до нас.
        Дауге взялся за голову:
        - Достаточно загадок! Это уже, наконец, невыносимо!
        Но Ермаков и Михаил Антонович сейчас же отправились в рубку, захватив с собой Юрковского.
        ВЕНЕРА С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА
        Связь наладилась через сутки так же неожиданно, как и прервалась. По-видимому, “Хиус” миновал “заколдованное место” - странную область в пространстве, обладающую неизвестными еще свойствами в отношении радиоволн. В кают-компании много спорили об этом неслыханном явлении, было выдвинуто несколько предположений, в том числе и явно нелепых (так, Дауге объявил, что все члены экипажа стали жертвами массового психоза), а Юрковский принялся разрабатывать гипотезу каких-то четырехмерных отражений, пытаясь с помощью лучшего на борту математика Михаила Антоновича Крутикова ввести “физически корректное понятие точки пространства”, через которую электромагнитные колебания проходили бы только в одну сторону. Что же касается Быкова, то первое время он чувствовал себя оскорбленным равнодушием товарищей к гибели Ллойда. Ему представлялось чуть ли не кощунством разговаривать о теориях и формулах уже через два часа после того, чему они были свидетелями. Катастрофа “Стара” произвела на него громадное впечатление. Оглушенный и подавленный, бродил он по планетолету, с трудом заставляя себя отвечать на вопросы и
выполнять мелкие поручения Ермакова.
        До встречи с Венерой оставалось всего пятнадцать-двадцать миллионов километров. Перелет близился к концу. Наступал самый ответственный момент экспедиции - посадка на поверхность Венеры. За редкими исключениями это не удавалось лучшим космонавтам мира. И не порицания, а подражания и всяческого восхищения заслуживали люди, которые усилиями хорошо натренированной воли заставляли себя забыть об испытаниях прошлого, даже совсем недавнего, и сосредоточить все свое внимание на испытаниях предстоящих. Этого вначале не понял Быков. Но теперь они казались ему бойцами, вышедшими на рубеж атаки. Оставив позади убитых, наскоро перевязав свежие раны, готовятся они к последнему, решающему прыжку навстречу победе… или смерти. При этом никто, даже Юрковский, не произносил прочувствованных фраз и не принимал эффектных поз. Все были спокойны и деловиты. И их попытки понять природу “заколдованного места” были лишь проявлением естественной заботы о тех, кто пойдет вслед за ними.
        Уважение и почтительное восхищение Быкова выразилось в том, что он угостил товарищей великолепным пловом, и Михаил Антонович дважды после ужина забегал на камбуз, причем второй раз - с вахты, в чем был уличен и за что подвергнут выговору.
        Как только оказалось, что двусторонняя связь с Землей налажена, Ермаков передал радиограмму, в которой четко и скупо описал необычайное происшествие и передал содержание последнего разговора Лу с профессором Ллойдом.
        - Ну и заставили вы нас понервничать! - заикаясь от волнения, сказал Зайченко. - Вера Николаевна чуть с ума не сошла. А “Стар”… голос его стал тише и серьезнее, - об этом мы уже знаем. Весь мир знает. Лу добрался до английского корабля и снял с него тела погибших и бумаги.
        - Что там произошло?
        - В точности не известно, но полагают, что взорвался реактор. Двигательная часть корабля разворочена вдребезги. Лу показывал нам снимок по телевизору.
        - Сколько погибло?
        - Нашел двоих. Англичане сообщили, что на “Старе” ушло восемь человек.
        - Светлая им память…
        - Светлая им память…
        Они помолчали.
        - Что же вы думаете о причинах перерыва связи, Анатолий Борисович?
        - У меня пока нет определенного мнения.
        - Ну да, конечно… мало фактов. Может быть, здесь играет роль скорость, с которой двигался “Хиус”? Ведь Ляхов, кажется, говорил об этом…
        - Может быть.
        - Или вы попали в плотное облако металлической пыли?
        - Это ничего не объясняет. Впрочем, оставим решение специалистам. Что Краюхин?
        - Оправился. Рвался сюда, на станцию, но врачи пока не разрешают. У нас здесь дожди.
        - Приветствуйте его, погорячей, от имени всех нас и от меня лично.
        - Принято, Анатолий Борисович! Да… заговорили вы меня. Здесь его записка к вам лежит, принесли еще два дня назад.
        - Чего ж вы молчите? Читайте!
        - Сию минуту. Так… “Анатолий, все, что я тогда говорил, позабудь. Видно, старею и слабею. К.”.
        - Что?!
        - Ка. Заглавная буква. Вместо подписи.
        - Понятно. “Все, что я тогда говорил, позабудь”.
        - Да, “позабудь”.
        Ермаков покосился на Спицына, сидевшего у пульта спиной к нему.
        - Понятно. У нас был небольшой спор… У вас все?
        - Все, Анатолий Борисович. График связи прежний?
        - Прежний. До свидания.
        - Пора, - сказал за обедом Спицын. - Пора начинать брать пеленги у Махова.
        - Не рановато ли? - отозвался Ермаков. - Ведь у нас в запасе еще часов десять.
        - С вашего разрешения, Анатолий Борисович, лучше начать пораньше. Дело новое, и желательно иметь побольше данных.
        Быков вполголоса осведомился, о чем идет речь.
        - “Хиус” подходит к Венере, - пояснил Дауге, - нам сейчас надо рассчитать трассу к “Циолковскому”.
        - К “Циолковскому”? К искусственному спутнику Венеры? А зачем?
        - В каком смысле - зачем? Чтобы сблизиться с ним, разумеется.
        - Я понял, что мы будем с “Циолковским” только связь поддерживать и что сядем на Венеру, минуя его.
        - Какой ты быстрый… Нужно обстоятельно договориться с начальником “Циолковского” Маховым о взаимодействии.
        - И долго мы там пробудем?
        - Не знаю… Анатолий Борисович, сколько времени мы пробудем у “Циолковского”?
        - Часов пять - шесть, не больше. Передадим почту, книги, фрукты, проведем совещание и отправимся дальше.
        - Ясно. Кстати, Алексей, вот там ты вкусишь невесомость в полную меру. Мы полюбуемся…
        Быков вспомнил свой неудачный опыт в этой области и уткнулся в тарелку.
        Сближение “Хиуса” с “Циолковским” заняло больше трех часов и доставило экипажу много хлопот. Для пилотов дело осложнялось тем, что плоскость орбиты “Циолковского”, вращавшегося вокруг Венеры на расстоянии в несколько тысяч километров, была почти перпендикулярна плоскости орбитального движения Венеры, так что Крутикову и Спицыну снова пришлось немало поработать. Однако задача была решена, и планетолет по суживающейся спирали стал приближаться к тому месту, где в назначенное время должен был пройти “Циолковский”. “Пассажиры” провели эти часы в кают-компании, пристегнувшись к креслам, и последовательно чувствовали себя то легкими, как воздушные шары, то тяжелыми, как куски свинца. Быкову казалось, что он раскачивается на фантастических качелях; он то судорожно хватался за подлокотники, боясь взлететь под потолок, то разевал рот, тщетно пытаясь вздохнуть и явственно чувствуя, как ребра проваливаются внутрь легких. Однако все на свете имеет конец. Видимо, пилоты решили, что пассажиры претерпели достаточно, манипуляции с ускорением прекратились, и в один не очень приятный момент качели, вместо того
чтобы начать новый подъем, стремительно ухнули вниз, в бездонную пропасть.
        - Все в порядке! - раздался наконец из репродуктора голос Спицына. - Можно отстегиваться. “Циолковский” в ста километрах от нас, Венера - в трех тысячах.
        - Погоди, Алексей, не отстегивайся, - предупредил Быкова Дауге, торопливо освобождаясь от ремня.
        Вместе с Юрковским он очень ловко, цепляясь за стены и за привинченную к полу мебель, протянул по кают-компании несколько нейлоновых шнуров, дополнительно к леерам на стенах. Такие же шнуры были протянуты по коридору, в рубке и в каждой каюте.
        - Вот теперь вылезай…
        Быков осторожно поднялся, неожиданно вспорхнул и повис в воздухе, цепляясь за спинку кресла. Лицо его стало пунцовым. Криво улыбаясь, ни на кого не глядя, он ухватился за шнур и, неуклюже взболтнув ногами, снова оказался на полу.
        - Чепуха какая-то… - сердито проворчал он.
        - А что, Алексей Петрович, - сказал Крутиков, появляясь в дверях, - хорошо бы приготовить ужин попышнее, угостить ребят с “Циолковского”…
        - Сейчас, - с трудом произнес Быков.
        - Э, нет, Алеша! - Крутиков засмеялся. - Ручки коротки… Придется тебе временно сложить их.
        - Почему?
        - А ты умеешь готовить в таких условиях? Когда вода не течет, а летает пузырем по кухне, когда котлеты скачут по сковороде, как взбесившиеся лягушки, и недожаренными порхают в воздухе…
        Сильный толчок прервал его. Что-то визгливо заскрежетало по обшивке. Кают-компания качнулась.
        - Это еще что такое? - пробормотал Дауге.
        Глаза Быкова встретились с остановившимся взглядом Крутикова. На лбу штурмана заблестели мелкие бисеринки пота.
        - Принимай гостей, Михаил Антонович! - весело крикнул Богдан из коридора. - Бесы неуклюжие!
        Дауге шумно выдохнул воздух, а Михаил Антонович дрожащей рукой полез в карман за платком.
        - Именно бесы, - сказал он хрипло, с трудом переводя дух. - Этак человека можно на всю жизнь калекой сделать… заикой…
        Он сунул платок обратно в карман и, цепляясь за шнуры, быстро выбрался за дверь. Дауге недовольно пробормотал:
        - Почти каждый раз получается такая штука, и каждый раз у меня сердце уходит в пятки.
        - Да что случилось?
        - Причалила ракетка с “Циолковского”. Межпланетное такси, изволите видеть. Лихачество… Вероятно, прибыл засвидетельствовать свое почтение Махов… Стой, куда ты? Не улетай, побудь со мной…
        Быков сделал неосторожное движение, пролетел между шнурами, ударился о потолок и, растопырив руки, устремился вниз. Дауге схватил его за ногу и, ловко дернув, привел в нужное положение.
        - Успокойся, ангел небесный, не надо волноваться… Помнишь формулу - эм вэ квадрат пополам? Так вот, хорошо, что хоть пополам, а то раскроил бы ты сейчас свою буйну голову.
        Быков снова водворился в спасительное кресло с твердым намерением не покидать его до тех пор, пока не кончится “проклятая невесомость”. В эту минуту в коридорном отсеке послышалась возня, раздались радостные восклицания, звонкие хлопки ладони о ладонь и даже, кажется, звуки поцелуев.
        - Здорово, друзья! Здорово, землячк-земляне! - оживленно гремел чей-то бас. - Здравствуй, свет Михаил Антонович! Все худеешь, бедный?
        - Здравствуй, голубчик Махов! Дай-ка я тебя поцелую да штрафовать буду. За нарушение правил космического движения…
        - А-а, Богдан! Не бранись хоть на радостях… Анатолий Борисович, рад вас видеть! Познакомьтесь: мой заместитель, инженер Штирнер Григорий Моисеевич. Будет непосредственно работать с вами.
        - Слышал, отлично…
        - Рад познакомиться. - Голос Штирнера был сух, резок.
        - Прошу в кают-компанию, - пригласил Ермаков.
        - Нет уж, дорогие, заберем почту - и все к нам. Ждем не дождемся.
        - Виноват, Петр Федорович. На этот раз ограничимся разговором здесь, на борту “Хиуса”. У вас погостим на обратном пути.
        Наступила странная пауза.
        - Напрасно он так сказал, - прошептал Дауге, уставясь в дверь круглыми глазами. - Это слово в слово фраза Тахмасиба…
        Быкову стало не по себе.
        - Знаю, знаю, о чем вы думаете! - снова заговорил Ермаков. - Не следует быть суеверным. Нужно спешить.
        Он сказал это и чуть усмехнулся.
        - Как знаете, Анатолий Борисович, - растерянно отозвался Махов. - Куда прикажете?
        - Прошу сюда… Прошу вас, Григорий Моисеевич.
        Гости вошли первыми - высокий грузноватый Махов и похожий на подростка Штирнер, оба в мягких потертых комбинезонах с откинутыми на спину прозрачными шлемами. Штирнер держал под мышкой папку.
        - Здравствуйте, товарищ Дауге! - гремел Махов. - А это, конечно, товарищ Быков? Так?
        Благоразумно не выпуская из левой руки шнур, Быков пожал ему руку, затем поздоровался со Штирнером. Все расположились за столом.
        - Итак, Петр Федорович, - сказал Ермаков, - выкладывайте, что у вас есть.
        Махов шумно откашлялся, Штирнер раскрыл папку, и совещание началось. Говорили мало и точно, больше формулами и математическими терминами, водя пальцами по чертежам и расчетам, привезенным Штирнером. Речь шла о том, как обеспечить максимальную точность посадки “Хиуса” у границ Урановой Голконды и как поддерживать связь после посадки. Махов со Штирнером и их товарищи на двух других искусственных спутниках подробно разработали систему радионаведения, пользуясь которой предполагалось довести “Хиус” до места, отстоящего от границ Голконды не дальше чем на пятьдесят - сто километров. Правда, система эта еще не опробована на практике, но тренировки дают право надеяться на полный успех.
        - От нас теперь требуется максимальная точность, - сказал Штирнер, постукивая пальцем по чертежу, - а от вас, товарищи, - внимание и маневренность. Насколько я знаю, “Хиус” не так ограничен в своих эволюциях, как обычная импульсная ракета, и при всех случайностях сможет строго держаться пеленгов. Но, повторяю, прежде всего внимание! Если “Хиус” даже чуть-чуть оторвется от радиолуча, вы рискуете сесть за тысячи километров от нужного вам места.
        Итак, “Хиусу” предстояло спускаться на планету, держась в перекрестии трех радиолучей, которые и выведут его на наиболее выгодную, по мнению специалистов, точку. На высоте десяти - пятнадцати километров над поверхностью Венеры импульсы пеленгаторов исчезают: они либо бесследно поглощаются, либо отражаются вверх, в венерианскую стратосферу. С этой высоты планетолет должен будет спускаться отвесно. Не исключены серьезные осложнения: коварная атмосфера Венеры может обмануть, исказив сигналы. На этот случай будут действовать контрольные параллельные установки. Спицын и Ермаков записали кое-какие цифры, сверили свои расчеты со схемой Штирнера и объявили, что вопросов больше не имеют. Махов перешел ко второму пункту. Поскольку радиосвязь - по крайней мере, надежную - с поверхностью Венеры установить, по-видимому, не удастся, следовало договориться о системе оптических сигналов. По мнению Махова, необходимы только два сигнала: первый - “продовольствие и вода”, второй - “запасные части, энергетическое питание”. Список запчастей и аппаратуры был заранее составлен.
        - Мы привезли вам портативную пусковую установку и две ракетки с атомными зарядами. Если… тьфу-тьфу, конечно… если случится что-нибудь нехорошее и потребуется наша помощь, вы пошлете одну из ракеток вверх, вертикально над собой. Она взорвется на высоте около двухсот километров. Конечно, стрелять можно не в любой момент. Вот вам таблица для расчета времени. В назначенные минуты наши наблюдатели будут тщательно следить за районом вашей высадки.
        - Ну и что же? - спросил Ермаков.
        - И… ничего. Мы будем знать, что у вас не все в порядке, и постараемся принять меры.
        - Какие?
        - Подбросим вам автоматические ракеты с необходимым аварийным запасом. Ракеты пойдут точно на ваш пеленг.
        - Отлично! - Ермаков кивнул. - А зачем вторая сигнальная ракетка?
        - Две ракетки подряд вы выпустите, если посадка прошла неудачно и планетолет серьезно вышел из строя.
        Наступило молчание.
        - Весьма возможно, что тогда их некому будет выпускать, - заметил Дауге, поморщившись.
        - Мой пессимизм не заходит так далеко, - мягко ответил Махов.
        После совещания Дауге предложил Быкову:
        - Пойдем посмотрим на прекрасную Венеру. Ермаков разрешил выпустить тебя.
        Через десять минут они, облаченные в неуклюжие панцири с прозрачными колпаками на головах, стояли в кубическом кессоне перед наружным люком. Дауге наглухо задраил за собой дверь, затем включил насос и повернулся к манометру, укрепленному на стене. Тонкая стрелка неровными скачками запрыгала вниз. Когда она остановилась, Дауге откинул с люка широкую стальную полосу, и толстая ребристая крышка мягко отвалилась в сторону.
        Быков ожидал увидеть то, что сотни и сотни раз описывалось в репортажах, очерках и романах: черно-фиолетовую бездну, испещренную ослепительными точками звезд. Вместо этого круглый провал люка озарился мутным желто-розовым светом. Планетолет висел над громадным, тускло освещенным туманным куполом. Сероватые тени ползли по блестящему оранжевому полю, медленно сближались и расходились, свивались в кольца и разрывались на неверные исчезающие пятна. Ближе к краям купол темнел, но границы его не были резкими, они как-то незаметно, размытыми лиловыми тонами переходили в полную непроглядную черноту. А в центре тончайшие розовые, желтые и серые дымчатые ленты переплетались между собой, но не смешивались; то ясные и отчетливые, то затянутые однообразной рыжей дымкой…
        Вот она какая, Венера, “самая страшная планета в Солнечной системе”! Быков понял, что движения цветных теней, такие незначительные на расстоянии в несколько тысяч километров, есть не что иное, как чудовищные по мощности и скорости изменения в атмосфере - бури, тайфуны, смерчи, которым на Земле нет никакого подобия.
        Вот длинное серое пятно стало тоньше, изогнулось, свилось в кольцо… Можно было представить себе исполинскую воронку и громадные массы облаков, с бешеной скоростью несущиеся внутри ее. “Вид у нее неважный”, - вспомнил Быков. Он глядел и не мог оторваться от этого страшного и величественного зрелища.
        Там, под кипящим облачным покровом, скрыт огромный мир с горами, пустынями… может быть, с морями и океанами. Там где-то скрыты сокровища, которые должен разведать экипаж “Хиуса”, там обломки телеуправляемых механизмов, разбитые планетолеты, могилы смельчаков… Смутное чувство, похожее на суеверный страх, шевельнулось в душе Быкова. Он подумал о том, с какой яростью эта планета отражала до сих пор все попытки покорить ее. Но человек умнее и сильнее природы. Он смел и упорен, и, если даже экипажу “Хиуса” суждено будет сложить головы, их гибель ни на минуту не задержит тех, кто пойдет вслед.
        Слева на купол быстро наползала черная тень, неровная, с глубокими впадинами и выпуклостями - словно разливалась чернильная лужа.
        - Выходим на ночную сторону, - раздался в шлеме голос Дауге.
        “Хиус” погрузился в теневой конус, отбрасываемый Венерой. Стало темно, только размытая круговая полоса светящегося тумана обозначала края планеты. Но вскоре на черном фоне стали проступать слабые розоватые отблески.
        - Что это? - проговорил Быков.
        Дауге качнул шлемом, присматриваясь. Затем в наушниках Быкова раздался его голос:
        - Вероятно, вулканы. Я слыхал о районе непрерывной вулканической деятельности. Пока никто не знает. Предположение…
        Они покинули кессон после того, как слева снова забрезжил яркий свет и обрисовался громадный желтый серп.
        - Да… - спохватился Быков. - А где же “Циолковский”? Я хотел бы посмотреть на этот искусственный спутник.
        - Из люка его не видно, Алексей. Ведь мы повернуты люками вниз, к Венере, а “Циолковский” выше нас. По обшивке “Хиуса” тебе еще рановато ползать. Подождешь до следующего раза. Увидишь, когда вернемся.
        Быков вспомнил недавнее замечание Дауге, вздохнул, но промолчал.
        Их уже ждали. Ермаков пригласил всех отобедать. Это был первый обед в условиях невесомости, и Быков втайне пожелал, чтобы он был и последним. Межпланетники деловито, не прерывая разговора, подносили к губам эластичные соски, к которым от закрытых пластмассовых сосудов тянулись гибкие трубки. Куски хлеба и закуски они брали из сетчатых коробочек, не забывая тщательно закрывать их. Одним словом, водитель “Мальчика” остался бы голодным, не возьми над ним шефство Крутиков, севший рядом специально для этого.
        За столом говорили о делах на искусственном спутнике, о планах создания целых армад “Хиусов”, о необходимости специальных передач-консультаций для студентов-заочников, работающих на спутниках. Махов пожаловался на бестолкового снабженца, приславшего на спутник ящик микрофильмов о технике лыжного спорта. Штирнер, смеясь, рассказал, что кто-то завез на “Циолковский” мышей. “Теперь молим прислать кота. Будет потрясающий аттракцион - охота кошки за мышкой в условиях невесомости”. Много говорили о концертах изумительного индонезийского ансамбля, о потрясшей всех новой симфонии свердловчанина Гадалова “Путь к звездам”. Много шутили, смеялись. Ни одного слова не было сказано о том, что вскоре предстоит испытать экипажу “Хиуса”.
        Ермаков взглянул на часы, и Махов торопливо встал:
        - Пора, товарищи.
        Все поспешно поднялись и стали прощаться. Махов по очереди сжал руками плечи каждого межпланетника, и Быков с беспокойством заметил, как внезапно ввалились его щеки и пожелтело лицо. У Штирнера признаки волнения были не так заметны.
        - Не забудьте, - сказал Ермаков, - отойдите от нас не меньше чем на пятьдесят километров, иначе вас может сильно опалить.
        - Ладно, о нас не беспокойся, - буркнул Махов. - Ну, про… до свидания, друзья! Удачи вам!
        Он повернулся и, быстро перебирая руками шнур, выбрался в коридорный отсек. Штирнер приветственно махнул рукой и последовал за ним. Со звоном захлопнулся выходной люк. Наступила тишина.
        - Мы так и не рассказали им о космической атаке, - вспомнил вдруг Юрковский.
        Ермаков рассеянно взглянул на него.
        - Не рассказали… Впрочем, это неважно. Прошу приготовиться… Спицын, пошли.
        Быков шепотом спросил у Дауге:
        - Разве Михаил Антонович останется здесь?
        - Да. В рубке ему сейчас делать нечего… - Дауге тряхнул головой, словно отгоняя какие-то мысли, и сказал: - По местам, что ли?
        Михаил Антонович и Юрковский уже сидели в креслах и возились с ремнями. Дауге помог Быкову пристегнуться, снял шнуры и остановился в нерешительности.
        - Ну? Чего ждешь? - раздраженно прикрикнул Юрковский.
        - Десять минут осталось, - раздался голос Ермакова.
        Дауге торопливо занял свое место.
        И снова наступила тишина. Быков закрыл глаза и стал вспоминать. Черная среднеазиатская ночь, смутно белеющее платье, свежий запах духов… и милое, милое, нежное лицо. Как давно это было! Что-то сжало горло, пришлось два - три раза энергично глотнуть.
        - Начали спуск! - хрипло каркнул репродуктор.
        Пол под ногами дрогнул, спинка кресла тяжелым грузом навалилась на плечи. Нарастающий рев реактора ударил в уши, заполнил собою все.
        Махов и Штирнер, припавшие к круглому иллюминатору “межпланетного такси”, увидели, как из-под планетолета, похожего на черную медузу, нелепо раскорячившуюся на фоне огромного оранжевого диска Венеры, блеснуло неяркое пламя. Затем вспыхнуло ослепительное лиловое солнце. Когда они снова открыли глаза, “Хиуса” уже не было видно. Только легкое туманное облачко расплывалось на том месте, где он только что находился.
        “ЖИЗНЬ НАША ПОЛНА НЕОЖИДАННОСТЕЙ…”
        Никто на “Хиусе” не обольщал себя надеждами на быструю и легкую посадку. В свое время в докладе об экспедиции Тахмасиба Ермаков рассказал, как трудно было вести ракету в атмосфере Венеры, как вертело ее, словно щепку в водовороте, какого нечеловеческого напряжения стоило удерживать ракету дюзами вниз. Он описал свирепые ветры, ледяные вихри над раскаленной до ста градусов почвой. В таких условиях были бесполезны и даже опасны самые совершенные гироскопические устройства, которые в более спокойных атмосферах автоматически держали межпланетный корабль точно в заданном положении, не позволяя ему раскачиваться, вращаться и переворачиваться…
        “Хиусу” оставалось полагаться на очень неточную и ежеминутно готовую прерваться наводку с искусственных спутников. Радиолокаторы противометеоритных устройств не действовали в атмосферных электрических полях Венеры, и планетолет каждое мгновение мог своей громадой обрушиться на какую-нибудь скалистую вершину. Бури и смерчи должны были сносить “Хиус” еще сильнее, чем обычную ракету, ибо форма его хотя и несколько облегчала посадку “дном вниз”, но была далеко не обтекаемой.
        И тем не менее только “Хиус” мог с большой степенью вероятности рассчитывать на успешную посадку. Он способен был снижаться необычайно медленно, сантиметр за сантиметром, мог вновь подняться и сделать попытку снизиться в другом месте, чего никогда не смогла бы проделать самая лучшая атомно-импульсная ракета с ее ограниченным запасом свободного хода. Ермаков объявил “Хиус” “господином планет с атмосферами”, и сейчас предстояло доказать это.
        - Пустяки, все пустяки, - бормотал Михаил Антонович Крутиков, в десятый раз проверяя прочность ремней, удерживавших его в кресле. - Все пустяки, и все пойдет отлично, уверяю вас. Слегка потрясет, быть может… Зато подумайте, какой переворот в истории овладения пространством начинается этим рейсом “Хиуса”!
        - Мысль сия премного меня утешает в предвидении грядущих испытаний, - нараспев сказал Юрковский. - Еще бы… Крутиков, тот самый знаете? - который строил первый ракетодром на Венере!
        - Только бы сесть… - процедил Дауге сквозь зубы.
        Михаил Антонович достал пустую трубочку и с задумчивым видом пососал ее.
        - Скорей бы уж! - сказал он. - Как все это непохоже на прежние рейсы, правда, товарищи?
        - Правда, - ответил Дауге. - Святая правда, Михаил Антонович. При посадке на безатмосферные и спокойные планеты совсем иное самочувствие.
        - Поч-чему? - с трудом спросил Быков, думая о том, испытывают ли и другие тошноту и головокружение.
        - Потому что с пилотами, подобными Ермакову и Спицыну, можно на старте и на посадке спать, читать, играть в шахматы… Но, видимо, только не здесь, не на Венере.
        - Да, - вздохнул Крутиков, - не на Венере…
        - Вы мне надоели своей кислой болтовней! - рассердился Юрковский. - Что вы ноете? Держите ваши переживания при себе. Сдрейфили? Так держите при себе и не портите настроения другим. Берите пример с Быкова - позеленел… но держится, помалкивает. Давайте, братцы, споем!
        В этот момент из репродуктора послышался напряженный голос Ермакова провозгласил:
        - Внимание!
        И сейчас же пол качнулся и стал медленно переворачиваться.
        О том, что происходило в последующие три-четыре часа, у Быкова сохранилось лишь несколько смутных, отрывочных воспоминаний. Позже он никак не мог восстановить последовательность событий. Кажется, Юрковский подполз с кислородным баллоном к Дауге еще до того, как тот уронил голову на грудь. Страшный, измененный до неузнаваемости голос Спицына, известивший о том, что у Анатолия Борисовича разбита голова, раздался уже после рывка, от которого лопнул ремень, державший Быкова в кресле. Что было дальше, он не помнил. Какие-то чудовищные силы играли “Хиусом”, и тем не менее старое выражение “как лягушка в футбольном мяче” пришло ему в голову только тогда, когда, сжимая в кулаке обрывок ремня, он перелетел через всю каюту и с размаху ударился спиной о стенку. Упругая обивка отбросила его назад, и, кажется, он потерял сознание на некоторое время, потому что внезапно обнаружил себя снова крепко привязанным к креслу. Быков не помнил также, каким образом меж колен его оказался зажат легкий баллон с активированным кислородом… как и когда случилось, что Юрковский повис в своем кресле с лицом, залитым кровью…
Затем Михаил Антонович тряс его, Быкова, за плечо и кричал что-то в ухо… Все это мелькало в его мозгу сквозь желто-зеленый туман, между обмороками и приступами тошноты. Потолок оказывался где-то сбоку, затем молниеносно перемещался на место, проваливался и вновь с неудержимой силой давил на ноги пол. На минуты наступало затишье; тогда Быков запрокидывал голову, разевал рот и часто и глубоко дышал. Но планетолет вдруг швыряло, и все начиналось сначала. И при этом - тишина, сменившая оглушающий рев. Доносился лишь негромкий гул реакторов, не заглушавший ни стонов, ни… шуток! Да, матерые межпланетные волки находили в себе силы шутить. Но Быков не запомнил ни одной шутки. Он был целиком поглощен своими ощущениями, вытекавшими из уверенности, что уже следующий толчок окончательно вышибет из него дух. Временами он вспоминал о пилотах в рубке управления и представлял их себе искалеченными, приборы - вдребезги разбитыми, а планетолет - падающим с огромной высоты на острые крутые скалы. Вероятно, “Хиус”, резко погасивший скорость, попал в мощный атмосферный поток, увлекавший его в сторону от цели, и Ермакову
со Спицыным приходилось прилагать все силы, чтобы держать его на заданных радиопеленгах. Как потом говорил Спицын, ни разу в жизни не приходилось ему сажать корабли в таких ужасных условиях.
        И вдруг наступил покой. Полный и несомненный покой, не нарушаемый ни малейшей вибрацией, ни единым звуком. Он обрушился на отупевших людей, как удар грома, Быкову показалось, что остановилось самое время. Перед глазами его все еще плыли разноцветные пятна, по телу ползли струйки пота, руки и ноги дрожали. Затем странная апатия овладела им, смертельно захотелось вытянуть ноги и спать, спать, спать… Сквозь опущенные ресницы он увидел, как зашевелился и встал Юрковский, сделал несколько неуверенных шагов, провел ладонью по лицу и с недоумением посмотрел на испачканные кровью пальцы.
        - Что с тобой? - негромко спросил Дауге.
        - Н… ничего… - Юрковский сморщился и потряс головой. - Кажется, из носа… Болят глаза…
        - Фффух! - выдохнул Михаил Антонович. - Вот это была встряска, доложу я вам!
        Юрковский поднял руки, сделал несколько гимнастических движений и вдруг замер.
        - Товарищи! - крикнул он. - Мы на Венере… и живы! “Хиус” цел, черт побери! Дауге! Вставай! Ты понимаешь? Мы на Венере…
        - Погоди радоваться, - остановил его Дауге. - Кажется, что-то случилось с Анатолием Борисовичем…
        - Да, я тоже слышал голос Спицына, - подтвердил Крутиков.
        - Пойдем?
        Они пошли к рубке, но дверь распахнулась, и на пороге появился сам Ермаков, бледный, взмокший от пота, с головой, туго перехваченной молочно-белым перевязочным эластиком.
        - Все живы? - Он быстро оглядел товарищей.
        - Все, - сказал Дауге.
        - Поздравляю с благополучной посадкой!
        Он подошел к каждому и крепко пожал руки.
        - А что Богдан? - спросил Михаил Антонович.
        - Спит.
        - Гм…
        - Свалился как убитый.
        - Не мудрено, - усмехнулся Крутиков. - Три с половиной часа такой… такого… Я и сам еле держусь на ногах.
        - Интересно, что с “Мальчиком”? Не сорвался? - спросил Быков.
        - Сделаем вылазку? - как-то вяло предложил Юрковский.
        - Нет. - Ермаков еще раз оглядел всех и повторил: - Нет. Ни в коем случае. Приведите себя в порядок и отдохните. О вылазке будем говорить часа через четыре, когда получим все данные внешней лаборатории. Включите ионизаторы, мойтесь - и спать!
        - Хорошо бы поесть… - озабоченно сказал Михаил Антонович.
        “И рюмку коньяку выпить”, - подумал Быков.
        - Это как вам угодно. Лично я - в ванну и в постель… Алексей Петрович, помогите проводить Богдана в его каюту, хорошо?
        - Слушаюсь, Анатолий Борисович.
        Нет, все было не так, как предполагал Быков. Гораздо проще и лучше. Когда через полчаса он, распаренный и еще более красный, чем обычно, заполз под простыни, ему снова вспомнился домик в Ашхабаде… Он счастливо улыбнулся и заснул.
        Как всегда, его разбудил Дауге. Тощее лицо Иоганыча выглядело осунувшимся, черные глаза запали и лихорадочно блестели.
        - Одевайся, Алексей. Натягивай спецкостюм и выходи в кают-компанию, - хрипло проговорил он. - Сейчас будет вылазка.
        Вылазка! Острая мысль, что он находится на планете, погубившей столько замечательных смельчаков, мгновенно пронеслась в мозгу. Сейчас должно начаться главное, для чего они прибыли сюда…
        Быков торопливо оделся, достал из ниши спецкостюм и облачился в него. Все уже собрались в кают-компании и стояли вокруг стола с откинутыми на спину спектролитовыми колпаками, молча поглядывая друг на друга. Глаза Ермакова были широко раскрыты и, кажется, светились, как у кошки. Михаил Антонович сосал пустую трубочку.
        - Кофе? - ни к кому не обращаясь, спросил Быков.
        - Думаю, потом, - нахмурясь, сказал Юрковский. - Нечего оттягивать, надо идти. Неслыханное дело: пять часов после посадки, а мы еще не открывали люков!
        - Пойдемте, - просто пригласил Ермаков.
        - Оружие? - Быков взглянул на командира.
        Тот кивнул и, пригнувшись, вышел в коридорный отсек. За ним двинулись остальные. Быков, хватаясь за поручни, побежал наверх. Через минуту он присоединился к товарищам с автоматом на груди и двумя гранатами за поясом.
        - Алексей-завоеватель! - пошутил Спицын.
        Юрковский только поморщился.
        Они столпились в кессонной камере перед наружным люком. Богдан наглухо завинтил за собой дверь.
        - Надеть колпаки! - скомандовал Ермаков.
        Теперь Быков не видел лиц товарищей, и это было неприятно. Застучал насос, запрыгала стрелка манометра. Ермаков взялся за рукоятку люка. Поползла в сторону тяжелая стальная полоса. Люк дрогнул, и… омерзительная жирная жижа желто-серого цвета с сочным хлюпаньем хлынула под ноги. Она была густая и вязкая, но текла свободно, и свет прожектора золотыми огоньками играл на ее поверхности. Это было так неожиданно, что в первые секунды никто даже не пошевелился. Затем Юрковский со сдавленным криком бросился вперед. Но Быков опередил его. Он ухватился за край люковой крышки и изо всех сил нажал на нее. Ноги скользили в грязи, он упал на колени. Но уже подоспели Юрковский и Дауге, в их спины уперлись Богдан и Михаил Антонович. С мягким чавканьем крышка подалась, встала на место, и Ермаков торопливо нажал кнопку засова.
        Все выпрямились. Под ногами растекалась мутная слякоть, от нее поднимался пар. Быков поднял автомат, провел по прикладу рукавом, заглянул в дуло. Затем тщательно очистил выпачканные колени.
        - Насколько я понимаю, - раздался в наушниках голос Дауге, - это совсем не песок.
        - Да, на пустыню мало похоже, - подтвердил Юрковский. - Это я заявляю, хоть и не специалист.
        Ермаков, присев на корточки, рассматривал грязную лужу.
        - Если оставить балагурство до более подходящего времени, сказал он, - то я склонен предположить, что “Хиус” сел в болото.
        - По уши, - согласился Юрковский. - Но где же пустыня?
        - Жизнь наша полна неожиданностей, - вздохнул Крутиков.
        - Вот удружил нам Штирнер со своими пеленгами!
        - При чем здесь Штирнер?
        - Если “Хиус” ушел в эту трясину целиком… - начал Богдан.
        Юрковский нетерпеливо передернул плечами:
        - Чего проще! Пройдем через верхний люк и посмотрим.
        Они покинули кессон и, оставляя на линолеуме ржавые маслянистые следы, поднялись в узкий отсек грузового люка.
        - Болото на Венере, вы подумайте! - бормотал Михаил Антонович. - Такой сюрприз!
        Верхний люк открывали осторожно, готовые в любое мгновение захлопнуть его снова. Но ничего страшного не произошло. Раздалось тонкое шипение - это в отсек ворвалась наружная атмосфера, - и все стихло.
        - Ура, - спокойно сказал Юрковский. - Все в порядке. Открывайте.
        Крышка со звоном откинулась. Стоявший впереди Ермаков перегнулся через край. За его спиной, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, теснились Юрковский и Михаил Антонович. Дауге, пролезший между ними, отпрянул с невнятным восклицанием.
        - Н-да, - проговорил кто-то. - Оч-чень интересно…
        Они ничего не увидели. “Хиус” окружала плотная стена зыбкого, совершенно непроницаемого желтоватого тумана. Внизу, в полутора метрах, тускло блестела поверхность трясины. В тишине слышались невнятные звуки, похожие не то на приглушенный кашель, не то на бульканье. Долго стояли межпланетники, всматриваясь в мутные, белесые волны испарений. Иногда им казалось, что впереди маячат какие-то тени, выступают какие-то уродливые серые формы, но наползали новые и новые слои тумана, и все исчезало.
        - Достаточно, - сказал наконец Ермаков. - У меня уже в глазах темнеет. Придется пустить в дело инфракрасную технику. - Он выпрямился и заглянул вверх. - Ага, “Мальчик”, кажется, на месте!
        - Здорово мы увязли… - Спицын, лежа грудью на краю люка, обеспокоенно поворачивался то в одну, то в другую сторону. - Реакторные кольца погрязли в трясине до основания.
        - Ничего, осмотримся немного и попробуем подняться.
        - А если корпус провалится еще глубже?
        Инфракрасная техника ничего не прояснила.
        На экране клубились тени, почва одного и того же места казалась то зыбкой, то плотно утрамбованной, то рыхлой…
        - Давайте выйдем, - предложил Юрковский. - Там будет видно, что делать.
        Он приготовился спрыгнуть. Быков схватил его за плечо.
        - В чем дело? - несколько раздраженно осведомился геолог.
        - Жизнь наша полна неожиданностей, - сказал Быков. - Я пойду первым.
        - Почему это?
        Быков молча показал автомат.
        - Бросьте вы разыгрывать лорда Рокстона! - Юрковский оттолкнул руку Алексея Петровича.
        - Быков прав, - сказал Ермаков. - Прошу вас, пропустите меня, Владимир Сергеевич.
        - Я не понимаю…
        - Пропустите меня и Быкова. Я через три минуты вернусь…
        Все знали, что по положению командир не должен первым оставлять корабль при посадке в неизвестном месте. Но… понимали Ермакова. И Юрковский молча шагнул в сторону. Быков быстрым движением поставил автомат на предохранитель и прыгнул вслед за Ермаковым. Ноги его по колено ушли в жидкое месиво.
        Конец второй части
        ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
        НА БЕРЕГАХ УРАНОВОЙ ГОЛКОНДЫ
        НА БОЛОТЕ
        Болото на Венере… Это представлялось межпланетникам абсурдным. Более абсурдным, чем пальмовые рощи на Луне или стада коров на голых пиках астероидов. Белесый туман вместо огненного неба и жидкий ил вместо сухого, как пламя, песка. Это ломало давно и прочно установившееся мнение и являлось само по себе открытием первостепенной важности. Но вместе с тем это невероятно усложняло положение, ибо было неожиданностью. А ведь ничто так не портит серьезное дело, как неожиданность. Даже отважный водитель гобийских вездеходов, мало осведомленный о теориях, господствовавших в науке о Венере, и потому не имевший об этой планете решительно никакого мнения, чувствовал себя изрядно обескураженным: то немногое, что он увидел через раскрытый люк, совершенно не соответствовало роли проводника - специалиста по пустыням, к которой он готовился.
        Что же касается остальных членов экипажа, то, поскольку их взгляд на вещи был, естественно, шире, неожиданность вызвала у них гораздо более серьезные опасения. Не то чтобы пилоты и геологи не были подготовлены к разного рода осложнениям и неудачам. Вовсе нет. Каждый знал, например, что при скоростях “Хиуса” место посадки могло оказаться на расстоянии многих тысяч километров от Голконды; “Хиус” мог сесть в горах, перевернуться, наконец, разбиться о скалы. Но все это были предусмотренные осложнения и неудачи и потому не страшные, даже если они грозили гибелью. “В большом деле всегда риск, - любил говорить Краюхин, - и тем, кто очень боится гибели, с нами не по дороге”. Но болото на Венере!
        При всей своей выдержке и огромном опыте межпланетники лишь с большим трудом скрывали друг от друга охватившее их беспокойство. Профессия приучила их быть сдержанными в подобных случаях. А между тем каждый из них понимал, что судьба экспедиции и их жизнь зависят теперь от целого ряда неизвестных пока обстоятельств. В сознании каждого стремительно, один за другим, возникали новые и новые вопросы. Далеко ли тянется болото? Что оно собой представляет? Пройдет ли по нему “Мальчик”? Не грозит ли “Хиусу” опасность погрузиться еще глубже или перевернуться и затонуть? Можно ли рискнуть вновь поднять планетолет и попытаться посадить его где-нибудь в другом месте?
        Незадолго перед стартом Дауге сказал Краюхину: “Только бы благополучно сесть, а там мы пройдем хоть через ад”. Все они знали, что, возможно, придется “пройти через ад”, но кто мог предположить, что этот ад будет вот таким - мутным, булькающим, непонятным?..
        Как уже было сказано, Быкова, по его неосведомленности, волновали соображения совсем другого порядка. За судьбу экспедиции он не беспокоился, ибо верил в чудесные возможности “Хиуса” и, главное, в своих товарищей, особенно в Ермакова, в голосе которого не чувствовалось и тени растерянности. Для Быкова неожиданность была только приключением. И он был весьма польщен, когда Ермаков встал на его сторону в маленьком споре с Юрковским у открытого люка.
        С трудом вытаскивая ноги из вязкой жижи, Быков сделал несколько шагов за Ермаковым. Тот остановился, прислушиваясь. Плотная желтоватая полутьма окружала их. Они видели только небольшой участок жирно мерцающей трясины, но слышно было многое. Невидимое болото издавало странные звуки. Оно хрипло вздыхало, кашляло, отхаркивалось. Глухие стоны доносились издалека, басистый рев и протяжное высокое гудение. Вероятно, звуки эти производила сама трясина, но Быков подумал вдруг о фантастических тварях, которые могли скрываться в тумане, и торопливо ощупал за поясом гранаты. “Рассказать об этом друзьям по гобийской экспедиции, - подумал он, - так не поверят!” Неприятное чувство одиночества охватило его. Он оглянулся назад, на темную громаду “Хиуса”, взял автомат наперевес и двинулся вперед, обгоняя Ермакова.
        Тик… тик-тик… тик… - робко, едва слышно застучал счетчик дозиметра. “Немного, не больше тысячной рентгена”, - успокоил он себя и тут же забыл об этом, ощутив под ногами что-то твердое. Он нагнулся, шаря впереди себя свободной рукой. Сквозь дымку испарений над ржавой маслянистой поверхностью выступили какие-то угловатые, облепленные илом глыбы.
        - Как у вас дела, Алексей Петрович? - раздался голос Ермакова.
        - Пока ничего… особенного, - отозвался Быков, - все в порядке. Очень топко. Под ногами не то камни, не то обломки…
        Скользя и спотыкаясь, он полез через непонятные глыбы. Под ногами хлюпало, чмокало, чавкало…
        - Сильно засасывает? - спросил Ермаков.
        - Нет, - ответил Алексей Петрович и провалился по пояс.
        “Не утонуть бы ненароком…” - мелькнула тревожная мысль. Но в эту минуту ствол автомата царапнул по твердому. Быков вгляделся с удивлением. Путь преграждала шершавая серая площадка с отсвечивающей на изломе глянцевитой кромкой.
        - Анатолий Борисович! - позвал он.
        - Да?
        - Дальше болото асфальтировано.
        - Не понял. Иду к вам.
        - Я говорю, дальше болото покрыто асфальтом.
        - Ты бредишь, Алексей? - донесся встревоженный голос Дауге. Он вместе с другими членами экипажа стоял у открытого люка и ловил каждое слово разведчиков.
        - Правда, настоящий асфальт! Или вроде такыра в наших пустынях.
        Быков закинул автомат за спину и уперся руками. Трясина с протяжным сосущим звуком выпустила его. Он стал на колени, отполз на четвереньках от края и встал.
        …Тик… тик-тик… тик…
        - Настоящий прочный асфальт, Анатолий Борисович. Стою!
        - Может быть, это берег? - с тайной надеждой в голосе спросил, подходя, Ермаков.
        - Не знаю… нет, не берег. Это как корка над болотом.
        Ермаков нагнулся.
        - Толщина примерно сантиметров тридцать - тридцать пять, - сказал он.
        - Я знаю, что это такое, - вмешался вдруг Крутиков. - Ведь “Хиус” спускался на фотореакторе…
        - О черт! - Было слышно, как Юрковский звонко шлепнул себя по шлему. - Ведь это же…
        - Спекшийся ил, несомненно, - подтвердил Ермаков. - Фотореактор выжег из него воду, образовалась корка. А “Хиус” при посадке проломил ее.
        - Похоже на это, - согласился Быков. Он шел вдоль кромки, с любопытством приглядываясь. - Широкая, как Красная площадь, ровная, танцевать можно. Но вся в трещинах.
        - “Мальчик” пройдет? - осведомился Ермаков.
        Быков ответил небрежно:
        - “Мальчик” везде пройдет.
        …Тик-тик… тик… тик-тик…
        - Ну что же, товарищи… Я возвращаюсь. Думаю, экипажу можно высаживаться. Юрковский и Спицын, отправляйтесь к Быкову.
        - Есть!
        - “Вперед, покорители неба!” - насмешливо пропел Юрковский, вылезая из люка. - Эй, Богдан, поберегись!
        - А я? - обиженно осведомился Дауге.
        - Мы с вами займемся анализом образцов грунта и атмосферы и кое-что посмотрим.
        - Хорошо, Анатолий Борисович.
        - Михаил Антонович, - распорядился Ермаков, появившись в кессонном отсеке, - ступайте в рубку и попытайтесь прощупать окрестности локатором… Товарищ Быков, сейчас к вам подойдут Юрковский со Спицыным. Вы старший. Попробуйте дойти до внешнего края площадки. Дальше не ходить.
        - Слушаюсь.
        “Правильно, - подумал Быков. - Глупо ползать вслепую по шею в этой трясине, когда у нас есть транспортер с инфракрасными проекторами. Правда, транспортер еще надо снять…”
        Где-то неподалеку чертыхался вполголоса Юрковский. Приглушенный голос Богдана произнес:
        - Правее, правее, Володя…
        Через несколько минут послышались медленные чавкающие звуки, и из тумана выплыли две серые фигуры.
        - Где ты тут, Алешка? Черт, ни зги не видно… Как, еще не сожрали тебя местные чудища?
        - Бог миловал, - буркнул Быков, помогая обоим выбраться на “такыр”.
        Юрковский притопнул, пробуя прочность корки. Богдан, обтирая ладонью забрызганную илом лицевую часть шлема, сказал:
        - Зря это, скажу я вам…
        - Что?
        - Зря ее назвали Венерой.
        - Кого? А-а… - Быков пожал плечами. - Дело, знаешь, не в названии.
        Юрковский расхохотался.
        Они неторопливо пошли, перепрыгивая через широкие трещины, в которых дымилась жидкая масса ила.
        - Богдан! - понизив голос, проговорил Быков. - Ведь болото излучает… Слышишь?
        …Тик… тик-тик-тик-тик…
        - Слышу. Это чепуха. У нас очень чувствительные счетчики, Алеша.
        - Все, что попадает под фотореактор, должно излучать, - наставительно изрек Юрковский. - Ясно даже и…
        - Погодите-ка… - Богдан поднял руку.
        Они остановились. Невнятные голоса Ермакова и Дауге стали едва слышны в шорохах и потрескивании наушников.
        - На сколько мы отошли от “Хиуса”, как вы думаете? - спросил Спицын.
        - Метров на семьдесят - восемьдесят, - быстро ответил Быков.
        - Так. Значит, наших радиотелефонов хватает только на это расстояние.
        - Маловато, - заметил Юрковский. - Ионизация, вероятно?
        - Да…
        …Тик… тик-тик… тик… тик…
        Они пошли дальше. Рев, бульканье, завывание становились все слышнее. Где-то впереди справа раздался громкий храп.
        - Чу! Слышу пушек гром… - пробормотал Юрковский.
        - Вот она!
        Внешняя кромка огромной лепешки, выжженной на поверхности трясины пламенем фотореактора, была закруглена и полого уходила в жижу. И сразу за ней из тумана выступили бледно-серые причудливые силуэты странных растений. До них было рукой подать - не больше десяти шагов, но белесые волны испарений непрерывно меняли и искажали их облик, открывая одни и окутывая непроницаемой мглой другие детали, и разглядеть их как следует не было никакой возможности.
        - Венерианский лес, - прошептал Юрковский с таким странным выражением, что Быков недоверчиво покосился на него.
        - Да… венерианский. По-моему, пакость, - кашлянув, сказал Богдан.
        - Молчи, Богдан! Ты говоришь ерунду… Ведь это жизнь! Новые формы жизни! И мы - мы! - открыли их…
        - Вот, кажется, еще одна новая форма жизни, - пробормотал Быков, с беспокойством вглядываясь в большое темное пятно, внезапно появившееся у края корки недалеко от них.
        - Где? - живо повернулся Юрковский.
        Пятно пропало.
        - Мне показалось… - начал Быков, но низкий, глухой рев прервал его. - Вот, слышите?
        - Это где-то здесь, рядом… - Спицын ткнул рукой вправо.
        - Да-да, неподалеку. Значит, я действительно видел…
        Быков потихоньку потянул из-за пояса гранату, тревожно поглядывая по сторонам.
        - Большое? - спросил Спицын.
        - Большое…
        Снова раздался рев, теперь уже совсем близко. Ни одно земное животное не могло издавать такие звуки - механические, похожие на вой паровой сирены, и вместе с тем полные угрозы.
        Быков вздрогнул.
        - Ревет… - тихонько сказал он.
        - Да… Пойдем посмотрим? - хриплым голосом предложил Юрковский. - Эх, то ли дело на Марсе! До чего щедрая и приличная планета! Санаторий!
        …Тик… тик-тик… тик-тик…
        - Нет, идти не следует, - сказал Спицын. - Лихачество…
        Быков промолчал.
        - Боитесь? Тогда я один… - Юрковский решительно шагнул вперед.
        Все произошло очень быстро. Быков повернулся к Спицыну, и в этот момент что-то тяжко рухнуло на площадку, словно сбросили на асфальт тюк мокрого белья. Округлая темная масса величиной с упитанную корову надвинулась на людей из тумана. Юрковский отшатнулся и со сдавленным криком сорвался в болото. Спицын попятился. Секунду Быкову казалось, что вокруг воцарилась мертвая тишина. Затем робкое “тик-тик” дозиметра вошло в сознание, и он опомнился.
        - Ложись! - заорал он.
        Спицын, упав ничком, увидел, как Быков прыгнул назад и взмахнул правой рукой - раз и еще раз. Два тупых гулких удара оглушили его. Туман коротко озарился двумя оранжевыми вспышками, и дважды возникло и мгновенно исчезло в сумраке блестящее влажное тело - громадный кожаный мешок, изрытый глубокими складками. С визгом пронеслись осколки, дробно простучали по “асфальту”. Затем все стихло.
        - Finita la comedia, - машинально пробормотал Спицын, с трудом поднимаясь на ноги.
        - Где Юрковский? - задыхаясь, крикнул Быков.
        - Здесь… Дайте руку…
        Они втащили на “асфальт” Юрковского, вымазанного с головы до ног. “Пижон”, не говоря ни слова, кинулся к тому месту, где три минуты назад находилось чудовище.
        - Ничего, - разочарованно сказал он.
        Действительно, чудовище исчезло.
        - Но ведь оно было? - Юрковский ходил вдоль края площадки, останавливался, нагибался, упираясь руками в колени, всматривался в неясные очертания спутанных стеблей и стволов за пеленой испарений.
        - Было…
        - Он… оно ушло.
        - Словно растворилось, - задумчиво сказал Спицын.
        - Может быть, вы не попали? - наивно спросил Юрковский, останавливаясь перед Быковым, который озабоченно осматривал автомат.
        Быков презрительно фыркнул.
        - Ну ладно, ушел он, и слава аллаху, - сказал Спицын. - Интересно, что ему от нас было нужно? Хотел пообедать?
        - Ер-рунда! - с чувством произнес Юрковский. - У-дивительная ерунда. И откуда только идет это дурацкое представление о чудищах-людоедах с других планет! Досужим писакам вольно выдумывать, будто стоит нам появиться на другой планете, как у всех местных животных аппетит разыгрывается… Но ведь ты… ты же старый межпланетник, Богдан!..
        Обратно шли молча. Голосов Ермакова и Дауге не было слышно: вероятно, они уже вернулись во внутренние помещения “Хиуса”. Перед тем как вновь ступить в дымящийся ил, Юрковский сказал задумчиво:
        - Как бы то ни было, а живность на Венере есть. Оч-чень интересно! Только… вы уверены, Алексей Петрович, что не промахнулись?
        Это было уж слишком. Быков яростно засопел и поспешил вперед.
        …Тик… тик-тик-тик… тик-тик…
        Быков задержался за чисткой оружия и, войдя в кают-компанию, застал спор в самом разгаре. Юрковский и Дауге, разделенные столом, кричали друг на друга, азартно выпятив подбородки, а Крутиков и Богдан Спицын слушали их с ироническим видом, время от времени вставляя язвительные реплики. Ермакова в каюте не было.
        - Тогда чем ты это объяснишь? - упорно, по-видимому, не в первый раз, спрашивал Дауге.
        - Я тебе уже…
        - Это мне известно. Я хочу сказать: почему, в таком случае, оно кинулось на нас?
        - Да кто тебе сказал, что оно кинулось на нас?
        - Богдан сказал. Ты сам подтвердил.
        - Ничего подобного. Оно просто наткнулось на нас. Мало того: я уверен, что, пока бравый Алексей Петрович не влепил в него свои бомбы, оно и не подозревало о нашем существовании!
        - Я лично, - сказал Богдан Спицын, - в подобных случаях склонен все-таки предполагать самое худшее и очень благодарен Алексею Петровичу.
        - А я, - сказал Быков, глядя на Юрковского исподлобья, - не имел права поступить иначе. И впредь буду так поступать, прошу заметить!
        Юрковский пренебрежительно скривил губы.
        - Мы отвлеклись от сути дела, - обратился он к Дауге. - Итак…
        - Итак, - подхватил Спицын, - ты, Владимир, утверждаешь, что существа разных миров, разных планет, не могут испытывать слюнотечения при виде друг друга. Разная организация, разная эволюция и все такое. Так?
        - Примитивно, но так, - согласился Юрковский.
        - Не знаю… может быть, ты и прав, только… Помнишь Валю Безухову из группы обслуживания? Ты должен хорошо помнить ее. У нее была собака… так себе, помесь таксы с бульдогом, поразительно глупый пес. Когда Воронов привез с Калисто белую ящерицу, этот гибрид - я имею в виду пса - забрался в питомник и в два счета отъел у ящерицы лапы - никто и ахнуть не успел. Правда, потом, дурак, невыносимо страдал животом целую неделю…
        - Вот видишь… - неуверенно сказал Юрковский.
        Крутиков и Быков расхохотались.
        - Так печально закончилась встреча существ разных миров, - серьезно заключил Спицын, - собаки с планеты Земля и ящерицы со спутника Юпитера.
        - Да ведь и ежу ясно… - Юрковский подумал и махнул рукой. - Пещерные люди!
        Вошел Ермаков - как всегда, спокойный, только немного более бледный, чем обычно. Он присел к столу, раскрыл блокнот в кожаном переплете и склонил над ним забинтованную голову. Все замолчали, глядя на него. Быков уселся поудобнее и приготовился слушать.
        - Прошу внимания, товарищи, - сказал Ермаков. - Надо обсудить план дальнейших действий.
        Стало тихо, слышно было, как пощелкивает холодильник.
        - Я не имею еще информации от группы Быкова… - Ермаков захлопнул блокнот и откинулся на спинку кресла. - Алексей Петрович, доложите результаты разведки.
        Быков поднялся.
        - Болото, - начал он, - очень топкое болото. В десяти шагах от “Хиуса”…
        Он рассказывал медленно, стараясь не пропустить ни одной подробности, и с огорчением думал, что за такой доклад начальник геологического управления назвал бы его размазней. Но Ермаков слушал внимательно, одобрительно кивал, делал какие-то пометки в блокноте. Быкова несколько удивило то, что командир, слушая о появлении неизвестного животного, не проявил никакого любопытства и только улыбнулся, когда Юрковский нетерпеливо заерзал, протестуя, видимо, против слишком натуралистического описания его, Юрковского, поведения во время схватки с венерианской гадиной.
        - Вот и все, - вздохнул Быков.
        - Значит, вверх ногами… - повторил Ермаков. - Спасибо, товарищ Быков. Садитесь.
        Дауге подмигнул ему и кивнул в сторону насупившегося “пижона”. Быков сделал каменное лицо и отвернулся.
        - Ну что ж… - Ермаков поднялся, потрогал повязку, поморщился. - Резюмируем все, что нам известно. “Хиус” совершенно неожиданно для всех нас сел в болото. По моим расчетам, мы находимся не более чем в ста километрах к югу от Голконды. Не более чем в ста… Расстояние, как видите, невелико. При других обстоятельствах нам хватило бы суток, чтобы покрыть это расстояние. Но…
        - Вот именно, - прошептал Спицын.
        - …мы сидим на болоте. Мало того, по данным радиолокации - не очень надежным, правда, - болото окружено горным хребтом, заключено в кольцо скал, и в этом кольце не удалось нащупать никаких признаков просвета.
        - Вулкан? - спросил Дауге.
        - Возможно, мы находимся в кратере исполинского грязевого вулкана. И престранный это вулкан, должно быть, потому что анализ илистой воды показывает… - Ермаков раскрыл блокнот: - Вот, извольте. Смесь примерно в равной пропорции тяжелой и сверхтяжелой воды.
        Юрковский подскочил на месте:
        - Тритиевая вода?
        - T2O, - кивнул Ермаков.
        - Но…
        - Да. Период полураспада трития всего около двенадцати лет. Значит…
        - Значит, - подхватил Дауге, - либо наш вулкан образовался очень недавно, либо существует какой-то естественный источник, пополняющий убыль трития…
        Каким должен быть естественный источник сверхтяжелого водорода изотопа, который на Земле производится в специально оборудованных реакторах, - Быков не мог себе представить. Но он молчал и продолжал слушать.
        - И это еще не все, - сказал Ермаков. - Кратер - если это кратер - представляет собой бездонную пропасть. Во всяком случае, наши эхолоты оказались бессильны.
        - Каков диаметр кратера? - быстро спросил Юрковский.
        - Кратер, очевидно, почти круглый, диаметр его около пятидесяти километров. “Хиус” находится ближе к его северо-восточному краю: с этой стороны от нас до хребта всего восемь километров. Таково положение, товарищи.
        Юрковский встал, пригладил волосы:
        - Короче говоря, под нами сотни метров трясины. От цели нас отделяют сто километров, из которых десять километров болота, и скалистая гряда. Правильно?
        - Таково положение, - кивнул Ермаков.
        - Болото наполовину состоит из тритиевой воды. Позволю себе напомнить, что тритий распадается с испусканием нейтронов, а нейтронное облучение - длительное нейтронное облучение, я имею в виду - это вовсе не мед, даже при наличии спецкостюмов.
        - Совершенно верно.
        - Но… Быков заверяет нас, что “Мальчик” пройдет через болото. А через скалы?
        - “Мальчик” пройдет везде, - упрямо повторил Быков. - В крайнем случае скалы буду рвать.
        - Гм… И все же я предпочитаю, чтобы мы, отправляясь на “Мальчике”, оставили “Хиус” в более безопасном положении. Учтите…
        Юрковский сел.
        - Не думаю, чтобы пришлось рвать скалы, - начал Дауге, - хребет не может быть сплошным. Просто нам придется поискать проход, и мы его найдем.
        - И еще прошу иметь в виду, - сказал Спицын, - что “Хиус” не приспособлен к горизонтальному полету. Очень легко ошибиться и промахнуться на несколько тысяч километров. Мы все знаем, чем могут оказаться атмосферные потоки на этой милой планете. И в конце концов, лучше сидеть в болоте, чем лежать на скалах…
        Юрковский пожал плечами.
        - Насколько я понимаю, - заговорил молчавший до сих пор Крутиков, - речь идет о том, в чем больше риска: в том ли, чтобы оставить все как есть, или в попытке убраться с болота. Так ведь?
        - Ваше мнение? - спросил Ермаков.
        - Если Алеша… то есть Алексей Петрович ручается за “Мальчика” и если геологи ручаются за “Хиус”, следует оставить все как есть.
        - Что значит “ручаются за “Хиус”? - спросил Юрковский.
        - То есть докажут, что “Хиус” не провалится в эту самую пропасть и не перевернется. - И штурман сунул в рот пустую трубочку.
        Ермаков встал.
        - Значит, “Хиус” останется здесь, - твердо сказал он. - Мы с Дауге провели необходимые измерения, и мне представляется, что планетолет стоит достаточно прочно. Во всяком случае, пользуясь выражением Михаила Антоновича, риск провалиться в трясину не больше риска упасть на скалы при попытке переменить место. Итак, “Хиус” остается здесь.
        Быков покосился на Юрковского. Тот и бровью не повел.
        - Дальше. “Хиус” нельзя оставлять без присмотра. Поэтому с “Мальчиком” пойдут пять человек. Один из пилотов останется.
        Спицын вздрогнул и обеспокоенно взглянул на Ермакова. Крутиков вынул трубочку изо рта.
        - Постоянным дежурным по “Хиусу” я оставляю Крутикова. Возражений нет? Я имею в виду существенные возражения…
        По широкому, добродушному лицу штурмана было видно, что у него есть возражения - правда, к сожалению, не существенные.
        - Отлично. Не будем терять время, товарищи. Нам нужно будет тронуться в течение ближайших двадцати четырех часов. Правда, сейчас по венерианскому времени вечер, и старт придется на ночное время, но я не думаю, чтобы темнота помешала нам больше, чем мешает сейчас туман. Давайте закусим…
        - …чем бог послал, - вздохнул Крутиков.
        - …и возьмемся за “Мальчика”. Вопросы есть?
        Совещание окончилось. Быков заметил, что все наперебой старались выразить свое сочувствие Михаилу Антоновичу, у которого был действительно очень несчастный вид. Юрковский собственноручно налил ему какао, Дауге то и дело обирал с него невидимые пушинки, Спицын открыл для него банку обезжиренной колбасы.
        - Кстати, - сказал Юрковский, воткнув вилку в холодную вареную курицу, - очень удачно, что от купола “Хиуса” до поверхности болота всего несколько метров. Нам не придется возиться с блочной системой, в которой я, откровенно говоря, так ни черта и не понял.
        - Пустяки, - заявил Дауге, - это вовсе не так уж сложно, и тебе еще представится случай разобраться в ней, Владимир, когда мы будем затаскивать “Мальчика” обратно. А сейчас, разумеется, наше счастье… Как, Алексей?
        - В два счета, - промямлил Быков с набитым ртом.
        Действительно, “Мальчик” был спущен “в два счета”. Переднюю стенку контейнера сняли, разомкнули внутренние крепления, и Быков очень важно попросил товарищей вернуться в кессонную камеру.
        - Так будет… кхм… безопаснее, - уклончиво и неопределенно сказал он.
        Удивленно пересмеиваясь, межпланетники повиновались. Быков задраил люки вездехода, сел перед пультом и положил пальцы на клавиши. “Мальчик” заворчал, тихонько лязгнул гусеницами. “А теперь… - подумал Быков, теперь мы удивим их”. Оглушительно взвыл двигатель, и “Мальчик” прыгнул. Межпланетники увидели, как широкая темная масса с гулом и металлическим лязгом мелькнула и окунулась в туман. “Хиус” качнулся, словно лодка на волнах. Болото дрогнуло от тяжкого удара. Скрежеща гусеницами по обломкам “асфальтовой” корки, транспортер выкарабкался из трясины, с неожиданной легкостью не то поплыл, не то покатился, разбрасывая вокруг себя фонтаны ила, описал короткий круг и замер под выходным люком звездолета. Яркий белый свет прожектора озарил клубящиеся облака испарений.
        - Мастер! - пробормотал Юрковский.
        Крутиков восторженно захлопал в ладоши. Длинная нескладная фигура серым привидением выросла перед люком, прижала руки к бокам, и деревянный голос проскрипел в наушниках:
        - Товарищ командир, “Мальчик” приведен в походную готовность.
        Если можно говорить о спортсменстве в профессии, то Быков всегда был немного спортсменом. Во всяком случае, его прыжки на гусеничных вездеходах без разбега ставили его в первые ряды виртуозов-водителей. Он знал это, гордился этим. Мысль “удивить” товарищей пришла ему в голову внезапно, когда он возился у передней стенки контейнера. Он еще не знал, как отнесется к этому акробатическому номеру командир, и это слегка беспокоило. Но Ермаков только пожал ему руку.
        - Все же, Алексей Петрович, вам следовало предупредить нас.
        - Это невозможно, - засмеялся Спицын. - Настоящий мастер всегда немного фокусник. Должен же он получить какое-то удовольствие от своего мастерства!
        Началась загрузка багажников “Мальчика”. Межпланетники работали несколько часов подряд, перетаскивая ящики с продовольствием и снаряжением и нейлоновые бурдюки с подкисленной витаминизированной водой из камер-хранилищ к кессону и из кессона в люки транспортера. Над болотом спустилась ночь, непроницаемая тьма окутала все вокруг. Из черного тумана доносились глухие жуткие звуки. И едва слышно, но непрерывно и настойчиво отстукивали счетчики дозиметров: тик… тик-тик… тик…
        Наконец все было закончено. Быков и Ермаков в последний раз осмотрели транспортер от перископов до гусениц, покопались в машинном отсеке, опробовали прочность креплений грузов, заполнивших почти все свободное пространство в пассажирском отделении, и выбрались наружу. Все уже ждали их, и влажная силикетовая ткань костюмов отсвечивала в луче прожектора.
        Быков плотно задраил люки. Ермаков приказал:
        - Сейчас всем спать! Через четверть часа проверю.
        Межпланетники, усталые, но довольные, перебрасываясь шутками, поднялись на “Хиус”.
        Но спать не пришлось. Когда они, сняв спецкостюмы, весело болтая и смеясь, спустились в кают-компанию, чтобы наскоро поужинать, спешивший впереди Крутиков вдруг поскользнулся и с размаху сел на пол.
        - Вот злонравия достойные плоды! - провозгласил Юрковский.
        - Черт! - Толстый штурман вскочил на ноги и понюхал ладонь. Какой… кто разлил здесь эту гадость?
        - Какую гадость?
        - Погодите, товарищи… - встревоженно сказал Ермаков. - Что это такое, действительно?
        Пол в кают-компании был покрыт тонкой пленкой красноватой прозрачной слизи. И только теперь Быков ощутил резкий, неприятный запах, похожий на смрад от гниющих фруктов. В горле у него запершило. Юрковский шумно потянул носом, фыркнул и чихнул.
        - Откуда эта вонища? - проговорил он, оглядываясь.
        Ермаков нагнулся и осторожно взял немного слизи на палец в перчатке. Межпланетники недоуменно переглянулись.
        - Что, собственно, случилось? - спросил Дауге нетерпеливо.
        - Вот, смотрите! - Крутиков указал на буфет. - И там тоже! И там!
        Из-под неплотно прикрытой дверцы буфета свешивались фестоны каких-то рыжих нитей. Большое рыжее пятно виднелось в углу возле холодильника. Забытая на столе тарелка была наполнена ржавой мохнатой паутиной.
        - Плесень, что ли?
        Ермаков, гадливо вытирая палец носовым платком, покачал головой.
        - Об этом мы забыли… - пробормотал он.
        - А! - Юрковский взял со стола тарелку, наклонил ее и с отвращением поставил. - Я понимаю.
        Он подошел к буфету, затем склонился над пятном у холодильника. Быков с испугом и удивлением следил за ним.
        - Что случилось? - снова спросил Дауге.
        - Вам же сказано, - ответил Юрковский. - Мы потеряли бдительность. Мы впустили противника в свою крепость.
        - Какого противника?
        - Плесень… грибки… - будто про себя проговорил Ермаков. - Мы занесли в “Хиус” споры венерианской фауны, и вот результат… Как я мог забыть об этом? - Он сильно потер ладонями лицо. - Вот что, товарищи. Отставить сон и ужин. Необходимо осмотреть планетолет и тщательно продезинфицировать все помещения ультразвуком. Пока будем надеяться, что ничего опасного нет… но на всякий случай приказываю всем немедленно принять душ и обтереться спиртом.
        - Может быть, после? - спросил Юрковский.
        - После тоже. Но и сейчас обязательно. За работу, за работу!
        Ошеломленные этой новой неожиданностью, встревоженные незнакомыми нотками в голосе командира, межпланетники принялись за осмотр. Кожаная обивка в некоторых каютах оказалась покрытой белесыми пузырьками величиной с булавочную головку. Полимерная обивка не пострадала. Предметы, содержащие влагу, поросли нитевидной плесенью. На шерстяных ковриках в душевой, на полотенцах, на простынях образовались пушистые холмики ржавой паутины. Крутиков с ужасом обнаружил, что все неконсервированные продукты в буфете, в том числе облюбованный им кусочек ветчины, превратились в безобразные коричневые комья, издающие резкий, отвратительный запах, а в нижнем кессоне Быков с ужасом обнаружил чудовищный маслянисто-серый гриб, лопнувший при первом же прикосновении. Это было настоящим бедствием, и пришлось пройтись ультразвуковыми насадками по всем закоулкам.
        - Видимо, легкая вода для местной микрофауны гораздо более благоприятна, чем тяжелая, - заметил Юрковский.
        - Да… к сожалению… - ответил сухо Ермаков.
        Быков на всякий случай окропил дезинфицирующей жидкостью все автоматы и гранаты и спустился, чтобы помочь Дауге, перебиравшему полиэтиленовые пакетики с “вечным” хлебом. Хлеб не пострадал.
        - Ты не знаешь, почему Ермаков так встревожился? - спросил он.
        - Не знаю. То есть, конечно, гораздо спокойнее было бы без этой пакости… Одно можно сказать: Ермаков не такой человек, чтобы волноваться по пустякам.
        Это Быков понимал и сам. Впрочем, Ермаков удовлетворил его любопытство. Когда через три часа усталые до последней степени члены экипажа “Хиуса” сошлись наконец в кают-компании, чтобы поужинать “чем бог послал”, как выразился с горьким сарказмом Крутиков (мясной бульон и шоколад), командир сказал, ни на кого не глядя:
        - Пять лет назад экипаж американского звездолета “Астра-12”, высадившийся на Каллисто, погиб от неизвестной болезни, продолжавшейся пятнадцать часов. Думаю, с нами ничего подобного не случится. Имею все основания так думать. Но… будьте осторожны. При малейшем недомогании немедленно сообщайте мне.
        Он помолчал, барабаня пальцами по столу, и добавил:
        - После ужина всем мыться, обтираться и спать. В вашем распоряжении семь часов сна. Вас, товарищ Крутиков, прошу зайти ко мне.
        - Я бы сейчас с наслаждением выпил стаканчик коньяку, - шепнул Быков.
        Иоганыч коротко вздохнул.
        КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ
        Справа и слева медленно ползут отвесные черные скалы, гладкие, блестящие, как антрацит. Впереди все тонет в красноватом сумраке кажется, что стены бесконечного коридора смыкаются там. Дно расселины, изрытое и перекошенное, покрыто толстым слоем темной тяжелой пыли. Пыль поднимается за транспортером и быстро оседает, хороня под собой следы гусениц. А наверху тянется узкая иззубренная полоса оранжево-красного неба, и по ней с бешеной скоростью скользят пятнистые багровые тучи. Странно и жутковато в этом прямом и узком, как разрез ножом, проходе в черных базальтовых скалах. Вероятно, по такой же дороге вел когда-то Вергилий в ад автора “Божественной комедии”. Гладкость стен наводит на мысль об удивительной… может быть, даже разумной точности сил, создавших ее. Это еще одна загадка Венеры, слишком сложная, чтобы решать ее мимоходом.
        Впрочем, Дауге и Юрковский не упустили, конечно, случая построить на этот счет несколько гипотез. Раскачиваясь и подпрыгивая от толчков, стукаясь головами об обивку низкого потолка, они разглагольствовали о синклиналях и эпейрогенезе, обвиняли друг друга в незнании элементарных истин и то и дело обращались за поддержкой к Ермакову и Богдану Спицыну. В конце концов командир надел шлем и отключил наушники, а Богдан в ответ на чисто риторический вопрос о том, каково его мнение относительно возможности метаморфизма верхних пород под воздействием гранитных внедрений на Венере, серьезно сказал:
        - По-моему, рецессивная аллель влияет на фенотип, только когда генотип гомозиготен…
        Ответ этот вызвал негодование споривших, но прекратил спор. Быков, понимая в тектонике столько же, сколько в формальной генетике, прекращению спора обрадовался: маловразумительная скороговорка геологов почему-то представлялась ему неуместной перед лицом окутанного красно-черными сумерками дикого и сурового мира, царившего по ту сторону смотрового люка.
        Вчера, когда покрытый липкой грязью, волоча за собой длинные плети белесых болотных растений, транспортер вырвался наконец из трясины и тумана на каменистое подножие черного хребта, пришлось долго колесить взад и вперед в поисках чего-нибудь похожего на проход. Скалы, густо заросшие бурым, твердым, как железо, плющом, казались безнадежно неприступными. Тогда Ермакову пришло в голову использовать для поисков радиолокатор, и искомое было найдено в несколько минут - эта самая расселина, скрытая за буйными зарослями голых ветвей с полуметровыми шипами. С ревом и скрежетом транспортер вломился в эти железные джунгли и, помогая себе растопыренными опорными “ногами”, ломая и подминая упругие стволы, ввалился в проход. Выйдя наружу, межпланетники молча глядели на стены, на кровавую полосу неба. Потом Дауге сказал:
        - А ведь земля под ногами… дрожит.
        Быков не ощущал ничего, но Ермаков отозвался тихо:
        - Это Голконда… - и, обернувшись к Быкову, спросил: - Пройдем?
        - Рискнем, Анатолий Борисович, - бодро ответил Алексей Петрович. - А если встретим завал или тупик, вернемся и еще поищем, только и всего. Или взорвем…
        “Мальчик” двинулся дальше. Часы тянулись за часами, километры за километрами, ничего похожего на тупик или завал не появлялось, и Алексей Петрович успокоился.
        Ровно гудит двигатель, поскрипывают и трещат ящики и упаковочные ремни. Все уснули, даже неугомонный Юрковский. В зеркале над экраном инфракрасного проектора Быков видит внутренность кабины. Спит Богдан, уронив голову на крышку рации. Спит, лежа ничком на тюках, Юрковский. Спит, прислонившись к нему, Иоганыч и морщит во сне свое хорошее лукавое лицо. Рядом кивает серебристым шлемом Ермаков. А мимо смотрового люка, покачиваясь и кренясь, ползут черные блестящие стены - справа стена и слева стена. Свет фар пляшет по изрытой поверхности неподвижных дюн черного праха. Дальше - сумерки, тьма. Где-то там стены раздвинутся, и “Мальчик” выйдет в пустыню. Если впереди нет тупика.
        …Кренятся и опрокидываются черные стены, в смотровой люк заглядывает раскаленное небо. Транспортер выбирается из глубокой рытвины, и снова пятна света плывут по волнам черной слежавшейся пыли. Еще ухаб, еще трещина, и еще…
        Пройдено двадцать километров по болоту и почти столько же по ущелью. Быков уже пять часов за пультом управления. Одеревенели ноги, ноет затылок, от напряжения или от непривычного сочетания красного с черным слезятся глаза. Но доверить транспортер на такой дороге кому-нибудь, даже командиру, нельзя. С транспортером, конечно, ничего не случится, но скорость… Сам Быков не может позволить себе роскошь дать больше шести-восьми километров в час. Хоть бы скорее кончились эти проклятые скалы!
        Ермаков выпрямился и откинул шлем на затылок.
        - Как дорога, Алексей Петрович?
        - Без изменений.
        - Устали?
        Быков пожал плечами.
        - Может быть, передадите мне управление и поспите?
        - Дорога очень сложная.
        - Да, дорога скверная. Ничего, скоро выйдем в пустыню.
        - Хорошо бы…
        Юрковский поднялся и сел, потирая ладонями лицо:
        - Ух, славно поспал! Дауге!
        - М-м…
        - Вставай.
        - Что случилось? Фу… А мне, друзья, такой сон снился!..
        Иоганыч хриплым голосом принялся рассказывать свой сон, но Быков не слушал его. Что-то случилось снаружи, за прочным панцирем “Мальчика”. Стало значительно темнее. Небо приняло грязно-коричневый оттенок, и вдруг в лучах фар закружились, оседая на дно расселины, мириады черных точек. Черный порошок сыпался откуда-то сверху, густо, как снег в хороший снегопад, и скоро не стало видно ни дороги, ни скал. Сигнальные лампочки от наружных дозиметров налились малиновым светом, стрелки на циферблатах альфа-бета-радиометра беспокойно запрыгали. Быков круто затормозил. Транспортер скользнул правой гусеницей в рытвину, развернулся и встал поперек расселины. Тусклый от наполнившей атмосферу пыли свет фар уперся в гладкую базальтовую поверхность.
        - В чем дело? - спросил Ермаков.
        Быков молча открыл перед ним смотровой люк.
        Ермаков помолчал минуту, вглядываясь, затем сказал:
        - Черная буря. Я уже видел это.
        - Что там такое? - встревоженно спросил Дауге.
        Спицын проворчал, глядя через плечо Быкова:
        - Карнавал трубочистов.
        - Что это, Анатолий Борисович?
        - Черная буря. Еще одно свидетельство того, что мы недалеко от Голконды. Выключайте двигатель, Алексей Петрович.
        Водитель повиновался, но “Мальчик” продолжал дрожать мелкой неприятной дрожью, от которой тряслось все тело и постукивали зубы. Дробно позвякивал какой-то неплотно закрепленный металлический предмет.
        - Выйдем? - предложил Юрковский.
        - Зачем? Пыль радиоактивна, разве вы не видите? Потом придется тратить много времени на дезактивацию.
        - Хорошо бы взять пробу этой пакости…
        - Можно взять манипуляторами, - предложил Быков. - Разрешите, Анатолий Борисович? - Он повернулся к Дауге. - Выбрасывай контейнер.
        Юрковский и Дауге скрылись в кессонной камере, ведущей к верхнему люку, и через минуту в черную пыль перед “Мальчиком” скатился свинцовый цилиндр с винтовой крышкой. Быков положил ладони на рычаги манипуляторов. Длинные коленчатые “руки” выдвинулись из-под днища транспортера, медленно, словно с опаской пошарили в воздухе и опустились на цилиндр. Быков нелепо задрал правое плечо, резко дернул локтями. Клешни манипуляторов вцепились в контейнер.
        - Ну-ка! - сказал весело Спицын.
        - Не говори под руку, - процедил сквозь зубы Быков.
        Цепкие клешни отвинтили крышку, подержали открытый контейнер под черным снегопадом, снова закрыли крышку и точным движением отправили контейнер в верхний люк.
        - Есть! - крикнул из кессона Дауге.
        Быков втянул манипуляторы в гнезда и вытер пот со лба.
        Ермаков сказал тихо:
        - Мне приходилось два раза наблюдать черный буран. Каждый раз перед этим были сильные подземные толчки.
        - Но ведь сейчас, по-моему, никаких толчков не было, - заметил Быков.
        - На ходу мы могли не заметить.
        - А земля дрожит все сильнее… - Спицын прислушался. - В устье ущелья тряска была едва заметна, а теперь…
        - Ближе к Голконде…
        Юрковский и Дауге вернулись из кессона, оживленно обмениваясь впечатлениями, и Ермаков приказал двигаться дальше. Быков включил инфракрасный проектор. Снова поплыли, покачиваясь, стены расселины. Через полчаса “черный снегопад” прекратился, и полоса неба приобрела прежнюю оранжево-красную окраску. Напряженно манипулируя клавишами управления, Быков краем уха прислушивался к разнобою голосов у себя за спиной.
        Из весьма оживленного разговора Юрковского с Дауге выяснилось, во-первых, что «черный снег» является, несомненно, вулканическим пеплом; во-вторых, что серьезно говорить о радиоактивном вулканическом пепле может только человек, “не способный взять криволинейного интеграла по простому контуру” (подобная характеристика научного бессилия показалась Быкову несколько туманной, но было ясно, что во всяком случае оба геолога не могут серьезно говорить о радиоактивном вулканическом пепле); в-третьих, что появление “черных буранов”, вероятно, связано с деятельностью Голконды; и в-четвертых, что ничего определенного на этот счет сказать пока нельзя.
        Несмотря на неопределенность положения, межпланетники хорошо позавтракали. Быков замедлил ход, наскоро проглотил два куска ветчины с хлебом и выпил целый термос шоколада. После трапезы Ермаков, Дауге и Юрковский сняли показания экспресс-лаборатории. С удалением от болота влажность атмосферы резко понизилась, упала почти до нуля. Увеличилось содержание в атмосфере радиоактивных изотопов инертных газов, окиси углерода и кислорода, температура колебалась в пределах семидесяти пяти - ста градусов. Ко всеобщему изумлению и к восторгу Юрковского, экспресс-лаборатория показала в атмосфере заметные следы живой протоплазмы - какие-то микроорганизмы, бактерии или вирусы, жили даже в этом сухом, раскаленном воздухе. Непосредственным результатом открытия явился приказ Ермакова удвоить осторожность при выходах из транспортера и обещание при первом удобном случае сделать всему экипажу инъекции комплекса мощных антибиотиков.
        Дауге повздыхал немного и объявил, что надеется дожить до того времени, когда Венеру превратят в цветущий сад и в этом саду можно будет гулять без спецкостюмов и без опасения подцепить какую-нибудь пакостную болезнь.
        - Вообще назначение человека, - добавил он, подумав, - превращать любое место, куда ступит его нога, в цветущий сад. И если мы не доживем до садов на Венере, то уж наши дети доживут обязательно.
        Затем последовал его долгий спор с Юрковским относительно возможностей преобразования природы - и в первую очередь атмосферы и климата - в масштабах целой планеты. И Дауге, и Юрковский соглашались, что в принципе ничего невозможного в этом нет, но относительно практических методов разошлись весьма далеко и чуть было не поссорились.
        Ущелье окончилось внезапно. Скалы-стены вдруг опали и расступились, свет фар померк в красноватом сиянии открытого неба. Быков увеличил скорость. “Мальчик” накренился, нырнул в последнюю рытвину, прогрохотал гусеницами по камням, и бескрайняя черная равнина, ровная и гладкая, открылась глазам межпланетников.
        - Пустыня! - обрадованно сообщил Быков.
        - Останови, Алексей! - дрожащим от волнения голосом попросил Дауге.
        “Мальчик” остановился. Торопливо пристегивая шлемы, межпланетники бросились к люкам. Быков вышел последним.
        Да, горы кончились. Гряда зубчатых черных скал, уходящая за горизонт, осталась позади. Позади остался и узкий, поразительно ровный проход. Но то, что вначале показалось пустыней, снова было неожиданностью. Во всяком случае для Спицына, никогда не видевшего пустынь. Он не мог себе представить пустыню без рыжих и черных песков, барханов. Перед “Мальчиком” расстилалась ровная, как стол, черная поверхность, по которой стремительно неслись туманные струи мельчайшей черной пыли. Далеко у горизонта, затянутого красноватой дымкой, медленно передвигались тонкие, грациозно изгибающиеся тени, словно исполинские змеи, вставшие на хвосты. И над всем этим - оранжево-красный купол неба, покрытый беспорядочной массой темно-багровых туч, с бешеной скоростью скользящих навстречу “Мальчику”.
        - Как вам понравится такая дорога? - услыхал Быков голос Ермакова.
        - Пустыня… - спокойно ответил он.
        - Разумеется. Родной вам пейзаж. Правда, здесь нет саксаула, но зато это настоящая Гоби, настоящие Черные Пески.
        - Черные-то они, черные… - Быков запнулся. - Ну, а дорога неплохая. Широкая, ровная… Теперь полетим.
        - Ура! - дурачась, заорал Дауге. - И запируем на просторе!
        Шутя и пересмеиваясь, межпланетники вернулись в транспортер. Настроение заметно поднялось. Только Богдан Спицын задержался у люка, оглянулся вокруг еще раз и сказал со вздохом:
        - Здесь совсем как у Стендаля.
        - То есть? - не понял Быков.
        - Все красное и черное. Понимаешь, мне никогда не нравился Стендаль…
        Быков снова занял место у пульта. “Мальчик” дрогнул и, набирая скорость, понесся вперед, плавно покачиваясь. Ветер подхватил и рассеял полосу пыли, сорвавшуюся с гусениц. Навстречу мчалась черная пустыня, ветер гнал по ней туманные полосы, горячую пылевую поземку. На красном фоне горизонта гуляли гибкие столбы, вытянутые к тяжелым тучам. Вот вспух маленький холмик, потянулся вверх крутящейся воронкой, влился в тучи - и еще один черный столб погнал по пустыне ветер.
        - Смерчи, - проговорил Быков. - Сколько их здесь…
        - Лучше не попадать в такую воронку, - заметил Дауге.
        - Да, лучше не попадать, - пробормотал Быков, вспоминая, как однажды смерч - куда меньше тех, что гуляют по Венере, но тоже громадный - на его глазах превратил лагерь геологов в центре Гоби в песчаный бархан.
        Ветер усиливался. Едва заметный у подножия базальтовой стены, теперь он стучал в лобовой щит транспортера, пронзительно свистел в антенном устройстве. Путь шел в гору, это становилось все заметнее. Транспортер поднимался на обширное плато. Местами слой песка был сорван ветром, и тогда гусеницы дробно стучали по белым потрескавшимся плитам обнаженного камня.
        Быков передал Ермакову управление, дал несколько полезных советов, забрался на тюки и приготовился соснуть на ближайшие полтора - два часа, оставшиеся, по словам Ермакова, до Голконды. Но заснуть не удалось.
        Богдан Спицын вдруг поднял руку, призывая к молчанию.
        Юрковский обрадованно спросил:
        - Что? Есть связь?
        - Нет… Но… Погодите минутку.
        Он принялся торопливо вертеть рубчатые барабанчики верньеров, затем замер, прислушиваясь.
        - Пеленги.
        - Чьи? “Хиуса”?
        - Нет. Слушайте.
        Дауге и Юрковский перегнулись через его плечи. Ермаков оставил управление и тоже наклонился к рации. Дауге протяжно свистнул:
        - Оказывается, кто-то уже здесь есть?
        - Выходит, так.
        - Справа по курсу… Интересно! - Ермаков обернулся к Быкову. Алексей Петрович, возьмите управление на минуту.
        - Слушаюсь…
        Ермаков пристроился рядом со Спицыным и принял от него наушники. Лицо его было встревоженно.
        - Три точки тире точка. Кто бы это?
        Он снял наушники и поднялся.
        - За последние десять лет в район Голконды были направлены шесть экспедиций и по крайней мере дюжина всевозможных беспилотных устройств.
        - Так, может быть… - глаза Дауге расширились, - может быть, там люди? Потерпели аварию и просят о помощи?
        - Сомнительно, - покачал головой Юрковский. - Вы как думаете, Анатолий Борисович?
        - Кривицкий на Марсе продержался в своей ракете три месяца. Но он нашел воду…
        - Да, воду…
        - Так что, скорее всего, это автоматический пеленгатор.
        Быков, нетерпеливо ерзавший на своем сиденье, вмешался:
        - Ну, будем поворачивать?
        - Давайте…
        Ермаков думал. Впервые Быков видел, что командир колеблется. Но причины для таких колебаний были достаточно веские, и это знали все.
        - Вода, - произнес Ермаков.
        - Вода, - как эхо повторил Юрковский.
        - Возможно, это все же недалеко? - просительно сказал Дауге.
        Ермаков решился:
        - Хорошо! В пределах двух часов езды - согласен. Алексей Петрович, поворачивайте. Берите по гирокомпасу, - он снова наклонился над рацией, - шестьдесят градусов примерно. Вот так. И выжмите из двигателя все.
        “Мальчик” резво бежал наперерез струям пыли, летящим с севера. Ветер бил в левый борт, и порой удары его достигали такой силы, что Быков “шестым чувством” водителя ощущал неустойчивость машины. Тогда он слегка менял курс, стараясь подставить ударам плотной волны газа с песком лобовую броню, или вытягивал правый опорный шест. Богдан с наушниками сидел за рацией и вполголоса корректировал направление. В зеркале качалось бледное лицо Дауге с закушенной губой. Летели минуты, летели багровые тучи… Раз Юрковский нагнулся и что-то неразборчиво крикнул, указывая вперед. Быков успел заметить сквозь пыль странную стекловидную проплешину в несколько десятков метров в диаметре, посредине которой зияла огромная дыра с рваными краями, затем гусеницы коротко прогрохотали по твердому. Он вопросительно оглянулся на Дауге, но тот, видимо, ничего не заметил и ответил ему недоумевающим взглядом. “Мало ли загадок на Венере, - подумал Быков. - Вперед, вперед!” Дрожащая стрелка спидометра качалась между 100 и 120. Таинственный красно-черный мир пролетал справа и слева, скользил под гусеницы. От мелькания кровавых и
угольных пятен рябило в глазах.
        - Скорее, Алексей, скорее! - шептал Дауге.
        Быков зажмурился и потряс головой. И в этот момент Юрковский крикнул:
        - Берите влево, влево! Вот он!
        - Планетолет! - одним дыханием прошептал Дауге.
        Да, это был планетолет, и даже неискушенному в межпланетных делах Быкову с одного взгляда стало ясно, какая катастрофа постигла этот огромный металлический конус. Видимо, его с невероятной силой швырнуло боком о вершину плоского базальтового холма, и он так и остался там, среди циклопических глыб вывороченного камня. Широкие лопасти стабилизаторов были смяты и изорваны, как куски жести, а вдоль всей кормовой части проходила извилистая трещина, забитая черным песком. Внизу, у самой земли, виднелось круглое отверстие - настежь распахнутый люк.
        - Да, пеленги автоматические… - глухо сказал Юрковский.
        Быков оглянулся на товарищей. Дауге прикусил губу. Красивое лицо Юрковского неподвижно застыло. Спицын покачивал головой, словно человек, увидевший то, что ожидал увидеть. Ермаков, потирая ладонью подбородок, хмуро глядел в смотровой люк.
        - Подъезжайте ближе, Алексей Петрович, - проговорил он, - нужно осмотреть…
        Когда “Мальчик”, перебравшись через груды щебня, остановился под открытым люком планетолета, все стали торопливо застегивать шлемы, готовясь к выходу. Но Ермаков остановил их:
        - Незачем ходить всем. Со мной пойдут Быков и Спицын.
        В кромешной тьме, подсвечивая себе фонариками, они на четвереньках проползли по перевернутому коридорному отсеку к перекошенной стальной дверце. Быков слышал, как скрипит силикет под коленями и часто стучит кровь в висках.
        - Ч-черт… - задыхаясь, бросил Ермаков. - Сил не хватает. Попробуйте вы, Алексей Петрович.
        Быков уперся в дверь, нажал. С пронзительным скрежетом она подалась, образовался узкий проход.
        - Входите, товарищи…
        Они оказались в пустом кубическом помещении - очевидно, в кессоне. В лучах фонариков блеснули обломки разбитых приборов. Ермаков нагнулся, поднял чешуйчатый металлический костюм, внимательно осмотрел.
        - Кислородные баллоны пусты, - пробормотал он, - все ясно.
        - Глядите! - сдавленным голосом вскрикнул Спицын.
        Быков оглянулся и попятился. Что-то загремело под ногами. Позади виднелась узкая полоска света.
        - Вход, - сказал Ермаков. - Пошли.
        Они миновали освещенную кают-компанию, осторожно перешагивая через обломки мебели и обугленное тряпье, покрытое бурыми пятнами - вероятно, когда-то это были простыни, - и протиснулись в рубку.
        - Здесь…
        На стене, бывшей в свое время потолком, горело матовое полушарие лампы. Треснувшая поперек панель управления была сдвинута с места, из-под нее торчали обгорелые провода. Но радиопередатчик работал, дрожали зеленые и синие огоньки за круглыми разбитыми стеклами. И перед ним, уронив косматую, обмотанную серыми бинтами голову, сидел мертвый человек.
        - Здравствуй, пандит Бидхан Бондепадхай, отважный калькуттец, - тихо сказал Ермаков и выпрямился, положив руку на спинку кресла. - Вот где довелось тебя встретить… Ты умер на посту, как настоящий Человек…
        Он помолчал, стараясь справиться с волнением. Затем поднял сжатый кулак и отчетливо проговорил:
        - Светлая тебе память!
        Они подняли тело межпланетника и осторожно положили его на пол.
        - Ну что ж, лучшего памятника, чем этот планетолет, для него не придумаешь. - Ермаков склонил голову. - Оставим его здесь.
        Быков смотрел на худое, искалеченное тело, наскоро и неумело обвязанное простынями и обрывками белья, и думал о том, что этому человеку, бойцу науки, наверное, не было страшно умирать одному, за миллионы километров от Земли. Такие не падают духом, не отступают. Такими сильно человечество.
        Спицын отошел от радиопередатчика.
        - Сам чинил аппаратуру, - вполголоса сообщил он, - и сам наладил автомат-пеленгатор. Но как он уцелел при таком ударе - не могу себе представить. Здесь все разбито вдребезги.
        Быков вздрогнул, пораженный новой мыслью:
        - Анатолий Борисович, а где же остальные?
        - Кто?
        - Ну… его спутники.
        Ермаков ответил:
        - Бондепадхай-джи летел на Венеру один.
        Забрав бортжурнал, пленки из автоматических лабораторий и дневники, они тщательно закрыли за собой двери и направились к выходу. Выбравшись из люка, Ермаков сказал, понизив голос:
        - Там, в “Мальчике”, поменьше подробностей о том, что видели. Спицын, сделайте несколько снимков корабля - и пошли.
        В кабине “Мальчика”, усевшись за пульт управления, он кратко и сухо рассказал геологам о гибели Бондепадхая.
        Дауге спросил только:
        - Это тот самый Бидхан Бондепадхай, что основал на Луне обсерваторию? Калькуттец?
        Ему никто не ответил, и лишь несколько минут спустя Ермаков, не отводя глаз от смотрового люка, проговорил:
        - Эта планета - чудовище… Но мы ее возьмем! Мы ее укротим!
        Ермаков был в шлеме, и Быков не видел его лица, но он видел сжатые в кулаки руки, лежащие на панели управления, и знал, что под силикетовой тканью стиснутые пальцы холодны и белы, как мрамор.
        “Мальчик” уверенно шел на север, навстречу ветру, обходя смерчи. Два из них с шумом столкнулись, распались в косматое облако, и свирепый ветер подхватил его и погнал прочь к далекому горизонту. И вот впереди, гася красное сияние неба, вспыхнуло ослепительно синее, неправдоподобно прекрасное зарево. На его фоне отчетливо проступила сиреневая волнистая гряда далеких холмов. Зарево дрожало, переливаясь бело-синими волнами, в течение нескольких минут. Затем померкло и исчезло.
        - Голконда фальшиво улыбнулась нам, - сказал Ермаков. - Идет Черная буря. Алексей Петрович, берите управление. Сейчас, вероятно, нам понадобится вся ваша сноровка.
        ВЕНЕРА ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ
        Позже Быков никогда не мог восстановить в памяти с начала и до конца все то, что произошло через несколько минут после слов командира. Еще меньше могли бы рассказать остальные, не успевшие или не пожелавшие наглухо пристегнуть себя к сиденьям. Черная буря Голконды не приносится и не налетает ураганом - она возникает мгновенно, как отражение в зеркале, сразу и справа, и слева, и спереди, и сзади, и сверху, и снизу. Взглянув на инфраэкран, Быков успел только заметить исполинскую чернильно-черную стену в сотне метров от “Мальчика” - и наступила тьма. Здесь кончались впечатления и начинались ощущения.
        Транспортер был отброшен назад со скоростью курьерского поезда, и Быков с размаху ударился головой в шлеме о переднюю стенку. Из глаз посыпались искры. Быков зашипел от боли и вдруг почувствовал, как “Мальчик” задирает нос, становясь на дыбы. Ремни впились в тело, затрещали, но выдержали. Вокруг, в кромешной тьме, визжало и грохотало; вцепившись в пульт управления, оглохший, ослепший, задохнувшийся от страшного напряжения, Быков дал полный, самый полный вперед и выбросил одновременно все четыре опорных рычага. Задний правый сломался через секунду. Тьма закрутилась бешеной каруселью. “Мальчик” повалился набок, прополз несколько десятков метров по песку и перевернулся вверх дном. Уцелевшие рычаги приподняли его, и буря сделала все остальное транспортер снова встал на гусеницы.
        Как всегда в минуты смертельной опасности, мозг работал быстро, холодно и четко. Быков сопротивлялся, слившись с великолепной машиной, напрягая все мышцы, следя расширенными остекленевшими глазами, как на экране в бездонной мгле возникают дрожащие голубые клубки. “Удержаться, удержаться!..” На экране плясали ослепительные шары, беззвучно взрывались, разбрызгивая огонь, в грохоте и вое бури, гусеницы многотонной машины вращались с бешеной скоростью, сверхпрочные титановые шесты впились в почву, но “Мальчик” отступал. Буря снова повалила его, поволокла. “Удержаться, удержаться!..” Уау-у, уау-у… - ревет, и воет, и грохочет, надрывая барабанные перепонки. На губах какая-то липкая слякоть… Кровь? А-ах! Быков повисает на ремнях головой вниз, бессознательно надавливает клавиши… А на экране скачут косматые огненные клубки… Шаровые молнии? А-ах!.. “Удержаться, что бы там…” И снова “Мальчика” бросает на корму…
        Потом все кончилось так же внезапно, как и началось. Быков выключил двигатель и с трудом снял руки с пульта управления. В смотровой люк снова заструился красноватый свет, показавшийся теперь прекрасным. В наступившей тишине торопливо и четко застрекотали счетчики радиации. Быков оглянулся. Ермаков непослушными пальцами путался в ремнях. Богдан Спицын без шлема сидел на полу около рации, очумело крутя головой. Лицо его было вымазано черным до такой степени, что Быков даже испугался пилота-радиста было трудно узнать. Ермаков отстегнулся наконец и встал. Ноги у него подгибались.
        - Ну, знаете, чем так жить… - проговорил Богдан. Белые зубы его блеснули в спокойной улыбке. - Неужели молодость и нашей Земли была такой беспокойной?
        Из-под столика у стены выполз Дауге, встал на четвереньки, попробовал подняться, но потом, видимо раздумав, выругался по-латышски, снова сел, прислонившись к тюкам, и стянул шлем. Его мутило. Юрковского долго не могли найти под грудой развалившихся ящиков. Он был без сознания, но сразу пришел в себя и, открыв глаза, осведомился:
        - Где я?
        Быков облегченно улыбнулся, а Богдан серьезно сказал:
        - В “Мальчике”. “Мальчик” - это такой транспортер…
        - К черту подробности! На какой планете?
        - Поразительная способность - в любых условиях цитировать бородатые анекдоты, - злобно проговорил Дауге. Он сидел в прежней позе, с отвращением рассматривая содержимое шлема, лежащего на коленях. - Вот они, твои бутербродики! Все здесь… Пожалел, скупердяй!..
        Юрковский сразу поднялся, задыхаясь от восторга.
        - Шер Дауге! Знаешь, какого ты сейчас цвета?
        - Полагаю, желтого.
        - Багрового, дружок, темно-багрового! Приноравливаешься к планете, мимикрия…
        Его неожиданно перебил резкий голос Ермакова:
        - Товарищи межпланетники! Немедленно надеть шлемы! Тревога!
        Быков, только что собиравшийся снять шлем, удивленно обернулся.
        - Пыль! Радиоактивная сажа! - Ермаков склонился у стены в напряженной позе. - Надеть шлемы! Спицын - мыться немедленно! Приготовиться к дезактивации!
        Быков понял. Стены, пол, ящики и тюки, приборы, костюмы, лицо Спицына - все было покрыто налетом тончайшей черной пудры, вбитой чудовищным напором бури в микроскопические, почти капиллярные зазоры закрытых люков. Запыленный колпачок индикатора мерцал зеленым, и сразу все услыхали стрекотание радиометров. Юрковский стал торопливо шарить пальцами у застежек спецкостюма. Богдан кинулся в умывальную. Дауге поколебался мгновение, но под тяжелым взглядом командира решительно сунул голову в шлем.
        - Алексей Петрович, осмотрите “Мальчика” снаружи, - коротко приказал Ермаков и тоже надел серебристый колпак.
        Снаружи было удивительно тихо. Ветер, непрерывно дувший с Голконды, прекратился. Исчезли гигантские смерчи, еще полчаса назад мотавшиеся у горизонта. Быков спрыгнул с борта “Мальчика” и по колени ушел в мягкую черную пыль. Почва дрожала так сильно, что у Быкова застучали зубы. В наушники поминутно врывался глухой грохот.
        - Голконда! - Быков впился глазами в холмистый горизонт.
        В багровом мареве то обрисовывался, то снова пропадал далекий, очень далекий горный хребет, колеблясь в восходящих потоках раскаленного газа. Бу-бу-бу-бу, - рокотало оттуда.
        “Мальчик” стоял дыбом, слегка накренившись на правый борт, похожий на огромного черного искалеченного паука. Под днищем намело мягкий холм, коленчатые стержни глубоко ушли в пыль.
        Обойдя транспортер спереди, Быков увидел широкие полузасыпанные борозды, тянущиеся на несколько десятков метров, - это были следы отступления. Они казались неглубокими, но, вступив в одну из борозд, он провалился по пояс.
        Правый задний опорный шест висел “на ниточке”. Натиск бури вывернул титановую “кость” из сустава, и она бессильно вытянулась, полузасыпанная черным прахом. Это можно было починить, но прежней прочности уже не вернешь. Быков вздохнул и принялся за работу.
        Ремонт подходил к концу, когда Быков, увлеченный работой, услыхал над ухом голос Ермакова:
        - Как дела? Мы уже справились…
        Командир спрыгнул с транспортера, присел рядом на корточки.
        - Легко отделались. Я вижу, вы тоже заканчиваете.
        - Д-да… - пропыхтел Быков. - Жалко “Мальчика”. Покалечил ножку, бедняга.
        Став на колени, он критически рассматривал результаты своей работы.
        - Годится для увеселительных прогулок… Плохо, Анатолий Борисович, сами видите… - Он вздохнул и принялся собирать инструменты. Надо было мне уступать. Все уцелело бы…
        Командир усмехнулся.
        - Вы знаете, сколько времени длился ураган? - спросил он неожиданно.
        - Ну… минут двадцать… Трудно сказать, я не засек по часам.
        - А я следил: три с половиной минуты.
        - К-как?
        - Три с половиной минуты, Алексей Петрович, и за это время нас отбросило на тысячу метров. Если бы вы уступили, “Мальчик” был бы сейчас за сто километров отсюда… И валялся бы разбитый вдребезги вдобавок. Вы и не подозреваете, какой вы молодец, Алексей Петрович! - Он нежно погладил стальной рычаг. - А теперь - вперед! Дорога открыта, Голконда рядом. Слышите? (Бу-бу-бу-бу…) Километров пятьдесят. Ее уже видно вон те черные пятна… Нет, это не горы - это клубится Голконда.
        Перед тем как последовать за командиром в люк, Быков оглянулся. И вот, как в странном тумане, у горизонта возникли, расплываясь, широкие лиловые полосы. Рябило в глазах. Быков зажмурился, потряс головой. Полосы исчезли.
        - Только этого и не хватало! - пробормотал он, карабкаясь по броне. - Галлюцинации… Милое дело!
        Внутренние кабины “Мальчика” были чисто вымыты, блестели металлом и пластмассой. Груз аккуратно уложен и закреплен. Взъерошенный, с мокрыми после мытья волосами, Богдан возился у рации. Геологи сидели в своем уголке за откидным столиком. Юрковский быстро листал какой-то справочник, посвистывая сквозь зубы. Тихо, мирно, уютно… Быков сразу захотел спать - сказывалось нечеловеческое напряжение последних часов. Глаза слипались.
        - Анатолий Борисович…
        - Спать, спать! - быстро прервал его Ермаков. - Немедленно спать.
        - Слушаюсь! - обрадованно сказал Быков и присел на тюки, снимая шлем.
        Дауге следил за ним с дружеской улыбкой. Но, когда Быков снял колпак, Дауге вскочил на ноги и издал странный звук, изумивший Алексея Петровича и заставивший всех разом оглянуться.
        - Ч-что такое? - растерянно спросил Быков, оглядывая себя.
        - Подожди, подожди, Алексей, что это? - заикаясь, проговорил Дауге.
        - Да в чем дело?!
        - У вас все лицо в крови, Алексей Петрович, - сказал Ермаков. Вы, вероятно, ударились лбом при толчке.
        - Ударился один раз, - пробормотал водитель, ощупывая нос.
        - Не трогайте руками… Сейчас я вам промою ссадину… Да не трогайте вы руками, говорю!.. Владимир Сергеевич, дайте ему зеркало.
        На лбу чернела огромная ссадина, нос распух, нижняя губа приняла необычайную форму и все еще сочилась кровью. Щеки были разрисованы замысловатым узором. Быков сердито отстранил зеркало.
        - Ничего опасного. - Ермаков быстро и ловко промывал ранки. Эффектно, но не страшно… Но вот как вы ухитрились этого не заметить и не почувствовать?..
        - Так, саднило немножко… Кто мог думать?..
        - Я лично этому отнюдь не удивляюсь, - сказал Дауге.
        - Чему?
        - Тому, что ты ничего не почувствовал. Я, например, чувствовал только, что все время стою вверх ногами и придерживаю языком желудок…
        - Не мог ты все время стоять вверх ногами… Спасибо большое, Анатолий Борисович. Все в порядке.
        Быков повесил шлем на крюк и, покряхтывая от наслаждения, полез на тюки.
        Юрковский что-то сказал ему вдогонку, но Быков уже спал. Большой белый корабль нес его, плавно покачиваясь, по широкой синей реке. Ярко светило солнце, далеко-далеко темнели берега за голубоватой дымкой, а над водой носилась ослепительно белая стремительная птица. Качка становилась все сильнее, палуба уходила из-под ног. Кто-то закричал: “Бу-бу-бу! Ну и дорожка!” Быков полетел за борт, дрыгнул ногами и проснулся. Транспортер швыряло и подбрасывало. Ермаков вел машину, а остальные, цепляясь друг за друга, сгрудились у него за спиной, глядя на экран.
        - Словно клыкастые зубы, - заметил Богдан Спицын. - Престарелая богиня красоты, и мы у нее в зубах.
        Быков слез со своего жесткого ложа и, подобравшись к товарищам, просунулся между Богданом и Дауге. Пустыня кончилась. Обходя нагромождения серого камня, “Мальчик” шел через лес гладких прямых столбов. Над грудами камня торчали, возвышаясь на много метров, черные остроконечные скалы - сотни их виднелись вдали. Почва была изрыта трещинами и воронками, поросшими жестким плющом. Колючие ветки обвивались вокруг уткнувшихся в низкое небо скалистых башен. Каменная чаща обступала транспортер. Богдан был прав - скалы удивительно напоминали старые редкие зубы.
        Тряска становилась невыносимой. Юрковский вдруг замычал, затряс головой - прикусил язык. Быков тронул плечо Ермакова:
        - Надо остановиться, Анатолий Борисович, здесь легко пропороть брюхо “Мальчику”.
        Ермаков кивнул. Он подвел машину к ближайшему столбу и выключил двигатель.
        - Надо разведать дорогу, - сказал Быков, нагибаясь к смотровому люку. - Может быть, следует вернуться и обойти это место.
        - Нет! - отрезал Ермаков. - Полоса скал тянется, вероятно, далеко. У нас нет времени.
        - Нужно рвать скалы. Несколько мин - только и всего, - предложил Богдан Спицын.
        Ермаков подумал, затем решительно поднялся:
        - Проведем разведку. Вчетвером. Водитель остается у машины.
        - Слушаюсь.
        - На разведку, на разведку! - обрадованно запел Дауге, размахивая геологическим молотком.
        - Молоток отставить, - приказал Ермаков. - Взять только оружие.
        - Анатолий Борисович, ведь мы ни разу…
        - Нет времени. Юрковский, Спицын, быстрее! Быков, от машины не отходить. Даже если услышите выстрелы… Все готовы? Пошли.
        Быков выбрался вместе со всеми, присел на броню. Он сидел на чуть выступающей командирской башенке “Мальчика” и смотрел, как удаляются по расходящимся путям человеческие фигурки - маленькие, словно мошки, среди тяжелых потрескавшихся валунов. Юрковский с Богданом уходили вправо, Ермаков с Дауге - прямо. Некоторое время он еще слышал голос Юрковского, уверявшего, что здесь лучший в мире геологический заповедник, веселый смех Богдана, бодрый басок Иоганыча, напевавшего песенку про аргонавтов, потом все затихло. Быков остался один.
        По небу по-прежнему неслись рваные тучи, ветер неистово ревел в вышине среди черных столбов, несколько раз раздавался отрывистый треск - Быкову казалось, что это сигнальные выстрелы, и он подскакивал на месте и оглядывался. Потом он понял, что это ветер сталкивает валуны друг с другом, однако спустился в машину, достал автомат, перекинул через плечо. Почву сотрясали тяжелые удары.
        Удивительно все-таки мрачное место! Впереди, сзади угрюмые голые столбы, словно колонны огромного разрушенного здания. Быков представил себе: когда-то здесь стоял великолепный древний дворец. В нем не было комнат - только роскошные колонны черного камня. Меж колонн с достоинством выступали люди в белых, как снег, одеждах - благообразные бородатые мудрецы, изящные женщины, воины в медных шлемах, со щитами… Как на рисунке, который ему как-то пришлось видеть в историческом романе об Атлантиде… Потом налетела Черная буря, разрушила свод; свод рухнул, провалился между колоннами. Все погибло, и среди пустыни остался только лес безмолвных черных гладких столбов…
        Быков вдруг вскочил, схватился за автомат. Ему показалось, что из-за ближайшей колонны бесшумно выдвинулся огромный темный человек ростом с дом и замер, приглядываясь. Нет, это просто каменная глыба. Валуны поражали причудливостью форм. Успокоившись, он принялся разглядывать самые близкие, отыскивая знакомые очертания. Вот спящий лев; смеющаяся физиономия в шапке; гигантская жаба; что-то вообще непонятное с рогами и вытаращенными глазами… Каменные дебри жили своей неподвижной дремотной жизнью. Тихонько, так, чтобы незаметно было, дышали, подрагивая боками, замершие странные звери, поглядывали украдкой из-под тяжелых зажмуренных век на пришельцев из другого мира. Тигры, ящеры, драконы - каменное население каменного венерианского леса.
        Быков подумал, что здешний край все-таки очень беден жизнью. На Земле в пустыне увидишь змею, скорпиона, паука-фалангу; на краю пустыни - сайгу… А здесь? Правда, на болоте жизни много, даже чересчур, пожалуй, но в горах и в пустыне - только жесткие колючки, растущие прямо из камня… Когда “Мальчик” еще выбирался из горного кольца около болота, Быкову почудилось, что какая-то стремительная тень скользнула вдоль стены и скрылась в колючих зарослях. Но это, наверное, обман зрения… Гиблые места… Камень, только камень… Мертвый, неподвижный, черный камень…
        Быков вспомнил зеленый ковер весенней травки, поникшие ветви карагачей, белые глинобитные домики окраин, журчание воды в арыке вздохнул грустно: Земля, Земля…
        Вдали из-за валуна выпрыгнула черная фигурка - возвращаются! Быков поднялся во весь рост, присматриваясь. Кто-то неторопливо шел, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. Вот споткнулся, чуть не упал, в наушниках Быкова слабо скрипнул голос. Юрковский! Чертовски приятно видеть человека на этом каменном кладбище. Идет, не торопится, и голос сердитый - видно, дороги нет… Плохо дело, придется рвать скалы… волокита… Быков опять вздохнул, потом невольно рассмеялся: эк его, однако, качает! Геолог нелепо взмахнул одной ногой, изогнулся и съехал с большого валуна, через который перебирался, желая, видимо, сократить путь. Наушники донесли взрыв негодования. Алексей Петрович улыбался приятно, удивительно приятно видеть здесь человека! Юрковский, в конце концов, вовсе не плохой парень и действительно совсем не пижон. Но любит задирать нос и вообще… поэт. Быков не очень понимал стихи и к романтике относился скептически. В жизни еще слишком много прозы, чтобы заниматься поэзией, а из каждых десяти романтиков девять не стоят скорлупы от съедаемых ими яиц…
        Юрковский подошел, тяжело дыша. Стащил через голову автомат, с отвращением бросил его на броню, присел на булыжник. Быков спросил, выждав:
        - Есть дорога?
        Юрковский махнул рукой:
        - Валуны, ямы какие-то, черт бы их драл… Торчат обломки из песка - метра по полтора, острые как бритва, а там, - он махнул рукой в сторону, откуда пришел, - метров через двести эти Венерины зубки сплошной стеной, человек не пролезет. Короче говоря, тупик. Придется вам, водитель, поворачивать свои бронированные оглобли. Кто-то из умников предлагал взять на “Хиус” вертолет. Чудак! Здесь бы эту машинку через три секунды в щепки разнесло…
        - Может быть, Ермаков с Дауге дорогу найдут…
        - Возможно, хотя и сомнительно; наверное, придется искать обход: не взрывать же все подряд! Я бы на вашем месте начал разводить пары.
        Юрковский вскарабкался на броню, сел рядом с Быковым, вытянул ноги и постучал ступней о ступню.
        - А Голконду-то слышно! Чуете, Алексей Петрович? Чудесный край загадок и тайны… Дикая, первозданная природа! Людским дыханием не оскверненный воздух и бездорожия нетоптаный простор, а?..
        Быков неопределенно помычал. Манера Юрковского разговаривать раздражала. И великолепный “романтизм” его казался нелепым, позерским. Он, Быков, считал, что “Хиус” прокладывает дорогу для тех, кто пойдет вслед за ним, покончит с “нетоптаным бездорожьем”, изменит здесь климат, построит прекрасные города… и тогда на этом самом месте можно будет выпить кружечку холодного пива, как в павильоне на углу Пролетарского проспекта и улицы Дзержинского в Ашхабаде…
        - А вот еще загадка… - “Пижон” протянул руку.
        Над вершинами скал беззвучно возникли и протянулись по небу давешние лиловые переливающиеся полосы. Быков вскочил.
        - Ага! Вы их тоже видите!
        - Что значит “тоже”? - удивился Юрковский. - Трудно не увидеть…
        Полосы медленно погасли, словно растаяли в багровом свете.
        Вдали показались еще две фигурки - они поднялись на валун, одна помахала рукой. Быков махнул в ответ.
        - Вот и Ермаков с Дауге. Что же Богдан? Вы разошлись с ним, что ли, Владимир Сергеевич?
        - Да, видно, разошелся, - рассеянно ответил Юрковский, следя за приближавшимися товарищами. - Здесь легко разойтись - за десять шагов из-за камней ничего не видно, а я возвращался другой дорогой. Он давно ушел?
        - Как это - ушел? Вместе с вами…
        - Что? - спросил Юрковский, очевидно не расслышав его слов.
        Быков промолчал, соображая. Что он, смеется, что ли, чудак?
        - Там же ерунда какая-то была, течь в кислородном баллоне. Неполная герметичность…
        - Что такое? - Быков ощутил странное беспокойство. Он не понимал Юрковского.
        Тот, по-видимому, тоже удивился:
        - У Богдана что-то случилось с кислородным баллоном. Он сказал мне, чтобы я не задерживался, а сам вернулся к “Мальчику” взять новый… На всякий случай. Вы что - отлучались, что ли, Алексей Петрович?
        - Богдан вернулся к “Мальчику”?
        - Вернулся. Взять новый баллон…
        - Богдан не возвращался к “Мальчику”, - с трудом выговорил Быков, ощущая во всем теле томительный холодок нехорошего предчувствия.
        - Не возвращался?
        Оба они вскочили одновременно и уставились друг на друга, едва осознавая тяжесть надвигающейся беды. Быков не видел лица Юрковского и только вдруг совершенно перестал слышать его дыхание.
        - Осторожнее, осторожнее, Анатолий Борисович… Вот так!.. - раздался голос Дауге.
        Быков оглянулся. Дауге и Ермаков подходили к транспортеру. У геолога на шее висело два автомата, он поддерживал командира под руку. Ермаков шел медленно, сильно припадая на правую ногу. Не доходя нескольких шагов, он проговорил сквозь стиснутые зубы:
        - Готовьтесь, водитель. Там можно пройти. Все в машину!
        Неожиданно Юрковский спрыгнул на землю, подхватил автомат и, не говоря ни слова, кинулся прочь, скользя и спотыкаясь на каменных обломках. Быков отстал от него на секунду.
        - Дауге! - рявкнул он таким голосом, что тот вздрогнул и вытянулся. - Один автомат командиру - и за Юрковским, живо!.. Анатолий Борисович, вероятно, с Богданом беда. Разрешите идти?
        - Идите! - крикнул Ермаков.
        Дауге уже бежал впереди, путаясь в колючих стеблях плюща. Быков бросился за ним. Ноги разъезжались, срывались с гладкого камня. Почва крупный щебень пополам с булыжниками, припорошенными песком с пылью, уходила из-под ног, щетинилась острыми обломками. Быков сразу покрылся потом. “Скорее, скорее”, - стучало в висках. Мысль работала быстро, четко. Либо Богдан подвергся нападению (“Вряд ли - скалы мертвы…”), либо поскользнулся, расшибся, лежит без сознания (“Тогда найдем, непременно найдем…”), либо заблудился (“Но почему тогда не стреляет, не зовет?”). Хлестко ударила автоматная очередь. Богдан!.. Нет, это Юрковский. Правильно, молодец, включил сигнальный магазин, забрался на валун, на тот, что похож на жабу, оглушительно бьет из автомата в низкое небо. Перестал, прислушивается… Нет ответа, нет… Камень отвечает замысловатым раскатистым эхом, да воет ветер в вершинах остроконечных скал…
        Быков сидел, прислонившись спиной к груде тюков, медленно жевал прессованную ветчину, жадно запивая фруктовым соком из нейлонового стаканчика. Тяжело, с хрипом дышал во сне Дауге. Он свалился где сидел, прямо на полу. Темное лицо его еще больше почернело, щетинистые щеки ввалились. Время от времени он торопливо бессвязно бормотал что-то по-латышски, судорожно шевеля губами. Над рацией склонился неподвижный Ермаков. Глаза его были закрыты, только тихонько двигались белые сухие пальцы на блестящей кремальере. Он прощупывал эфир, пытаясь связаться с “Хиусом”. Раньше это всегда делал Богдан. Богдан… Над головой по пластброне постукивают медленные, усталые шаги. Это Юрковский.
        Юрковский считает себя виновным в несчастье с Богданом. Дауге и Быков пытались переубедить его, но безуспешно.
        - Я не должен был отпускать его одного, - твердил он, глядя на товарищей пустыми глазами.
        Бедный Богдан… Бедный Юрковский…
        Двенадцать часов бродили они по каменным дебрям. Глухое эхо отвечало на выстрелы, мерно рокотала далекая Голконда, гулко лопались горбатые валуны, заставляя их вздрагивать и озираться. Богдан не отвечал. Они находили стреляные гильзы - там, где побывали уже сами. Полустертые следы ног - своих собственных ног. Богдан не откликался… Они почти не разговаривали друг с другом, только иногда, когда Дауге или Юрковский пытались отделиться от маленького отряда, Быков приказывал им вернуться голосом, которого не узнавали ни они, ни он сам. Несколько раз им казалось, что откуда-то издалека доносятся выстрелы, - они опрометью бросались туда, стреляя на ходу, и всегда оказывалось, что они ошибались. Пот заливал глаза, ноги подгибались и дрожали. Все чаще они спотыкались и падали, и все труднее им было подниматься. Наконец Юрковский упал, а Дауге, пытаясь ему помочь, свалился сам. Быков подошел к ним и опустился на щебень, с трудом подогнув одеревеневшие ноги. Некоторое время он смотрел, как Юрковский, задыхаясь, пытается подняться, еле шевеля руками, не поднимая отяжелевшей головы, потом сказал:
        - Пошли к “Мальчику”… Надо передохнуть.
        - Не-е-ет! - яростно просипел Юрковский.
        Но они все-таки пошли назад, и Быков нес все три автомата и вел Юрковского, придерживая его за плечи, Дауге, шатаясь, шел впереди, не выбирая дороги, и, когда он останавливался, приникнув к скале, Быков подходил к нему и толкал в спину. Геолог с трудом отрывался от камня и, спотыкаясь, брел дальше. Он казался ослепшим от усталости, но именно он первый заметил широкую черную расселину и на краю ее тускло поблескивающий автомат Богдана. Дауге закричал и упал на колени, невнятно бормоча, тыча слабой рукой в пропасть…
        Когда “Мальчик”, грузно переваливаясь на камнях, подполз к трещине, Быков обвязался стальным тросом и спустился вниз. Он слышал, как наверху хрипло зовет Юрковский: “Богдан! Богдан!..” На дне расселины Быков при свете фонарика увидел груды камня, песок, обломки колючих ветвей плюща, щебень… Он бродил во тьме полчаса, ощупал каждый камень, осмотрел каждую трещинку… Богдана не было. У него еще хватило сил выбраться из расселины и залезть в машину. Там он упал и заснул…
        Быков допил сок, собрал крошки, бросил их в мусоросборник. Ермаков не шевелился. Дауге вдруг поднялся, тараща мутные глаза, и бросился к нему:
        - Богдан! Богданыч! Нашелся, родной! - Голос его упал, он как-то сразу обмяк, сел, растирая лицо обеими ладонями. Помолчав, проговорил: - Простите, Анатолий Борисович… Померещилось, - и принялся надевать шлем дрожащими руками.
        Ермаков только глянул на него бегло и отвернулся.
        - Мы, пожалуй, попробуем еще раз, Анатолий Борисович, - сказал нерешительно Быков.
        - Да, - беззвучно шевельнул губами Ермаков.
        Прошло еще сорок восемь часов, полных предельного напряжения, надежд и горьких ошибок. Поиски были напрасны.
        Ничего! Никаких следов. В километровом радиусе вокруг “Мальчика” межпланетники обыскали каждую трещинку. В расселину, рядом с которой был найден автомат, спускались четыре раза. Они не могли сделать большего, и Юрковский глухо рычал, в бессильной ярости сжимая большие руки. Если бы Богдан погиб у них на глазах, в бою или под обвалом, если бы они нашли хотя бы его тело - им было бы легче.
        Ермаков молчал. Каждый раз, когда товарищи уходили на поиски, он с трудом, волоча вывихнутую ногу, выползал наружу и часами сидел около транспортера, положив на колени автомат, - ждал сигнала. Пока остальные отдыхали, измотанные многочасовой ходьбой, он дежурил наверху или пытался связаться с “Хиусом”. Ермаков ждал и боялся разговора с далеким штурманом, но, когда наконец радостный голос Михаила Антоновича донесся из репродуктора, прерываемый раздражающим треском помех, командир заговорил в спокойном, даже слегка шутливом тоне. Сказал, что цель близка, все в порядке, настроение бодрое. Немного задержались в скалах из-за плохой дороги, но это не страшно. Все члены экспедиции шлют привет. Прислушиваясь к этому разговору, геологи молчали одобрительно - Михаилу ни к чему знать все. Ему и так несладко в одиночестве.
        В этот день Юрковский сделал последнюю безумную попытку раскрыть тайну исчезновения Богдана. Опытный скалолаз, он ухитрился взобраться на вершину одного из самых высоких столбов метрах в ста от “Мальчика”. Тридцатиметровая черная громадина была расколота вдоль, и, упираясь в края трещины, геолог с нечеловеческой ловкостью вскарабкался на нее, чтобы осмотреть окрестности.
        Быков и понурый Дауге терпеливо стояли у подножия. Потом, когда Юрковский спустился вниз и отдыхал, упираясь спиной в гладкий камень, они так же терпеливо ожидали, что он скажет.
        Но Юрковский сказал только:
        - Голконда близко… Как на ладони…
        Ермаков ждал их около “Мальчика”, пропустил в люк, пролез сам и, когда все сняли шлемы, сказал очень тихо:
        - Выступаем через час.
        Быков не удивился - он ждал этих слов. Даже если бы кислородный баллон Спицына был исправен, запасы кислорода в нем должны были кончиться уже давно, а то, что мог вытянуть из венерианской атмосферы кислородный фильтр, могло затянуть агонию удушья только на тридцать - сорок часов. Богдан Спицын был мертв.
        Но, когда Ермаков объявил, что “Мальчик” выступает, Юрковский стиснул руки, а Дауге поднял темное лицо с усталыми, запавшими глазами.
        - У нас нет времени. Оставаться здесь дольше я не считаю возможным и… целесообразным.
        Юрковский, шатаясь, поднялся:
        - Анатолий Борисович!..
        Ермаков молчал. Юрковский, беззвучно шевеля губами, прижимал к груди трясущиеся руки. Дауге снова понурил голову. Молчание длилось бесконечно, и Быков не выдержал. Он поднялся и направился к пульту управления. И тогда, высокий, надорванный, прозвенел голос Юрковского:
        - Я не уйду отсюда!
        Глаза его блуждали, на белых щеках вспыхнули красные пятна.
        - Он здесь, где-то рядом… может быть, он еще… Я не уйду… - голос сорвался, - Анатолий Борисович!
        Ермаков проговорил мягко, убеждающе:
        - Владимир Сергеевич, мы должны идти. Богдан умер. У него нет кислорода. Мы должны выполнить свой долг. Мы не имеем права… Вы думаете, первым экспедициям в Антарктике было легче? А Баренц, Седов, Скотт, Амундсен?.. А наши прадеды под Сталинградом?.. Смерть любого из нас не может, не должна остановить наступления…
        Никогда Ермаков не произносил столь длинных речей.
        Юрковский, цепляясь за стены, придвинулся к Ермакову:
        - Мне плевать на все!.. Мне плевать на Голконду! Это подло, товарищ Ермаков! Я не уйду! К черту! Я остаюсь один…
        Быков увидел, как лицо Ермакова стало серым. Командир планетолета не шевельнулся, но в голосе пропали дружеские нотки:
        - Товарищ Юрковский, прекратите истерику, приведите себя в порядок! Приказываю надеть шлем и приготовиться к походу!
        Он резко повернулся и сел за пульт управления. Юрковский, весь сжавшись, будто готовясь к прыжку, следил за ним дикими глазами. Он был жалок и страшен.
        - Надо, Володя, надо! - Дауге стоял над ним, держась за качающиеся стены. Перекошенное землистое лицо. Потухшие глаза. Мертвый, чужой голос: - Надо, Володя, надо… будь оно все проклято!..
        НА БЕРЕГАХ ДЫМНОГО МОРЯ
        - Выйдем здесь.
        - Слушаюсь, Анатолий Борисович. Дайте-ка я вам помогу… Вот так… Иоганыч, поддержи…
        Быков выглянул из люка, невольно зажмурился, вылез на броню и протянул руку Ермакову. За командиром выбрался, что-то бормоча себе под нос, угрюмый Дауге, и только Юрковский остался лежать в транспортере, повернувшись лицом к стене.
        Вот она, Голконда!.. В километре от “Мальчика” клубилась над землей серая пелена дыма и пыли, протянувшаяся вправо и влево до самого горизонта. Пелена шевелилась, вспучивалась, колыхалась огромными волнами. А вдали, заслоняя полнеба, вздымалась исполинская скала-гора, угольно-черная, озаряемая ослепительными вспышками разноцветного пламени. Вершина ее тонула в бегущих багровых тучах. Оглушительный грохот несся из недр этого чудовищного, вечно бурлящего котла, и почва вздрагивала, уходя из-под ног, словно живое существо. Быков, закусив губу, торопливо отключился.
        - Выключи внешний телефон!.. Ты слышишь, Алексей? - закричал Дауге над самым ухом, так что Быков даже вздрогнул. - Алешка-а-а!..
        - Да что ты орешь! Выключил я давно.
        - А, выключил, - понизил голос Дауге. - А то я тебе криком кричу - как в лесу…
        Бу-бу-бу-бу… Из клубящейся пелены вырвался огненный шар, взлетел и раскололся с оглушительным треском.
        - Красиво! - с восхищением проговорил Дауге. - Я пойду позову Владимира…
        - Не надо его тревожить, - процедил Ермаков неохотно.
        Быков не мог оторвать глаз от невообразимо огромной черной горы на горизонте. Наконец он понял - перед ним столб дыма. Не верилось, что это мрачное сооружение состоит из пара, раскаленных газов и пылевых частиц. Только приглядевшись, можно было различить еле заметное на таком расстоянии медленно-неуклонное движение гладких стен вверх, к низкому небу. На мгновение ему стало не по себе. Необъятная труба, будто вонзившаяся в тело планеты, всасывала в себя тысячи тонн песка, пыли и щебня, выбрасывая все это в атмосферу. Там, по склонам черной “горы”, с безумной скоростью мчатся сейчас в небо облака каменного крошева, раскаленного до невероятных температур.
        Быков очнулся.
        - Как же дальше, Анатолий Борисович? Какой будет маршрут?
        Ермаков, присев на башенку, рассматривал Голконду в бинокль.
        - Это скажут геологи. Вероятно, пойдем вдоль берега Голконды набирать материал… Попутно составим карту… Надо искать место для ракетодрома.
        Из люка выбрались геологи. Дауге возбужденно размахивал руками:
        - Ты только погляди, Владимир! Это же геологическая катастрофа! Катаклизм! Ущипни меня! Это черт знает, как превосходно!..
        Юрковский вяло присел рядом с командиром. Чувствовалось, что ему все равно. Дауге спрыгнул вниз, его колпак низко склонился над почвой. Минуту он всматривался, затем глубоко запустил руки в перчатках в толстый слой черной пыли и, набрав в пригоршню, поднес ее к самому шлему Юрковского:
        - Смоляные пески! Смотри!.. Анатолий Борисович, мы начнем здесь же… Нет!
        Он снова вскарабкался на броню.
        - Нет, пойдем туда, дальше! - и махнул измазанной перчаткой в сторону дымной пелены. - Это сокровищница! Вы понимаете? Что там золото! Это же небывалые залежи! Скорее туда, вперед!
        - Опасно, Иоганыч, - заметил Быков. - Черт знает, что там творится…
        - Опасно? - кричал Дауге. - Зачем же мы сюда тащились? Чудак! А как будут работать те, после нас?.. Опасно! Разведка всегда опасна…
        - Рисковать… - начал Быков и поперхнулся.
        Километрах в полутора от “Мальчика” вырос столб серого дыма, пронизанный ярким белым пламенем. Вытянулся на фоне черной горы, наливаясь слепящим светом, раздуваясь у вершины в косматый голубой клубок. И снова грохот прорвался сквозь рокочущий мерный гул. “Мальчика” качнуло. Быков потерял равновесие, схватился за плечо Дауге и, падая, успел заметить, как тяжелый голубой клубок оторвался от дымного столба, взлетел к небу и снова погрузился в клубящуюся пучину.
        - Ты видел? - крикнул Быков, силясь подняться. - Это не просто опасно…
        - Обязательно! - Дауге потряс сжатыми кулаками. - Обязательно мы должны добраться туда! Во что бы то ни стало!
        Так началась “будничная” экспедиционная работа.
        Ермаков наотрез отказался выполнить просьбу Дауге: “Мальчик” пошел поодаль от края дымной стены, держась от нее метрах в трехстах.
        - До тех пор, - сказал в ответ на приставания геолога командир, - пока не будет оборудован ракетодром с маяками, я не позволю, Григорий Иоганнович, рисковать машиной и людьми. Мы не выполнили еще ни одной из наших задач. Ограничьтесь геологической разведкой на дальних подступах к Голконде и ищите место для посадочной площадки. Когда ракетодром будет готов и “Хиус” перебазируется сюда, тогда будет видно. Все.
        Через каждые два - три километра “Мальчик” останавливался и высаживал разведчиков. Ермаков оставался в машине, а остальные отправлялись на работу. Дауге и Юрковский шли впереди, собирали образцы грунта, осматривали местность, устанавливали геофизические приборы, которые нес Быков и которые подбирали на обратном пути. Быков тащился, как правило, сзади, ужасно скучая и проклиная геологов, нагрузивших его своим “барахлом”. “Барахло” было тяжелым до невозможности. Спецпакеты и контейнеры с образцами нагружали на того же несчастного водителя. Вдобавок геологи разговаривали во время поиска только между собой, обращаясь к Быкову исключительно в повелительном наклонении.
        У каждого был автомат. Геологам он мешал, и Дауге однажды попытался отдать свой Быкову. Но тот запротестовал. Каждый должен быть вооружен. Если придется тащить два автомата, то он не сможет защищаться в случае необходимости, и сразу двое окажутся небоеспособными. Нет, не брать автомата вообще он тоже не разрешает. Весьма возможно, что автомат мешает геологам, даже ужасно мешает. Ничего не поделаешь. Трудно? А зачем же мы сюда тащились?
        - Алексей, голубчик ты мой! - убеждал Иоганыч. - Ну кто здесь на нас нападет? Что ты несешь несусветное! Перестраховщик!.. Раскрой глаза - ведь все вокруг мертво! При таком уровне радиации никакая тварь существовать не может, разве что кроме тебя, толстолобого!..
        Быков был неумолим. В конце концов Дауге вышел из себя и с наивозможной язвительностью осведомился, что Быков предпримет, если он, Дауге, все-таки откажется таскать “эту железную кочергу”.
        Быков посмотрел на него, насмешливо прищурившись, и презрительно выпятил нижнюю губу. Дауге только плюнул с досады.
        Поле боя осталось за Быковым.
        Лес остроконечных скал - “Зубов Венеры” - почти вплотную примыкал к “Дымному морю”, как назвал Дауге серую пелену, обволакивающую жерло котла Урановой Голконды. Здесь часто попадались скалы, группами и в одиночку, почва была изрыта воронками, расколота трещинами, завалена грудами валунов. Расчистить место для настоящего ракетодрома здесь было невозможно. В распоряжении экспедиции имелись десять атомных мин, штук двадцать гранат, но этого не хватало. Понадобилась бы армия строителей, вооруженная в изобилии новейшими подрывными средствами и дорожными механизмами, чтобы с успехом атаковать ближние подступы к Голконде. Когда-нибудь здесь построят гигантские ракетодромы, оборудованные мощными радиомаяками точного наведения, соорудят подземные комбинаты по выработке ядерного горючего, протянут широчайшие автострады, рассекающие гряду скал и черную пустыню, а пока… А пока вблизи от кратера Голконды, километрах в двадцати от него, надо найти достаточно широкую и достаточно ровную площадку, которую можно было бы приспособить для приема первых земных кораблей. Это можно было сделать и с помощью десятка
атомных мин среднего калибра. Но найти ее пока не удавалось. После одного из коротких совещаний Ермаков сказал:
        - Геологам не терпится окунуться в Дымное море. Они правы - может быть, загадка Голконды таится именно там. Это так. Но мы здесь первые. Наша задача - разведка. Привезти небольшую коллекцию минералогических и ботанических образцов. Оценить Голконду и доказать рентабельность ее разработки. Выборочно и ориентировочно установить характер коры Венеры. Очень прошу вас понять это как следует. Впрочем, на Земле вы это понимали… Ясно: “золотая лихорадка”… Но есть еще одна задача ракетодром, пусть примитивный. Это очень важно. Без этого мы не уйдем отсюда, что бы ни случилось. Площадка должна быть создана. Отсутствие воды сокращает нам сроки. Если через десять земных суток мы не найдем места для посадочной площадки по пути следования, выведем “Мальчика” на ту сторону скалистого хребта и заложим ее там.
        Да, вода сокращала сроки. Расход ее на дезактивацию оказался непредвиденно огромным. Каждый раз, возвращаясь в транспортер, разведчики должны были тщательно отмываться в кессоне. Тончайшая радиоактивная пыль, липкая и вездесущая, забивалась во время вылазок в складки силикетовых костюмов, и, чтобы избавиться от нее, приходилось по четверть часа вертеться под плотными струями дезактивационного душа. Ермаков с радиометром в руке сам проверял чистоту костюмов и, случалось, отсылал небрежных обратно в кессон. Между тем запасы дезактивационной жидкости быстро уменьшались. Превосходные фильтры и ионообменные поглотители помогали мало. Быков перебрал десятки комбинаций поглотителей, но ни одна комбинация не давала нужного эффекта. Дезактивационная вода после очистки оставалась активной, и ее приходилось выбрасывать. Видимо, в смолистой пыли Голконды содержались какие-то радиоколлоиды, не поддающиеся воздействию известных ионообменных процессов. Бак с дезактивационной жидкостью, рассчитанный на сорок рабочих суток, быстро пустел. На очереди стояла питьевая вода из нейлоновых бурдюков…
        “Мальчик” продолжал двигаться на запад, оставляя справа клубящиеся волны Дымного моря. Часто вздрагивала, колебалась почва от тяжелых далеких ударов. Порывы ветра приносили облака серого тумана - радиоактивной пыли и паров. За горизонтом, уйдя в багровое небо, грозно ревел чудовищный столб дыма, висящий над жерлом бушующего уранового котла. Там ежесекундно образовывались трансураниды: возникали крохотными гнездами, в которых начинался стремительный цепной процесс - взрывалась маленькая атомная бомба с тротиловым эквивалентом в несколько десятков тонн. В бинокли колоссальная туча казалась пронизанной сотнями вспышек. Природный урановый котел в сотни километров в поперечнике бурлил и клокотал тысячами взрывов.
        - Интересное место, - говорил Дауге. - Трудно представить себе, что случилось бы, не будь там огромного количества различных примесей, поглощающих нейтроны. Непрерывно действующая атомная бомба весом в сто миллионов тонн!
        Это было действительно жуткое место. Почва лопалась неожиданно зияющими трещинами, выбрасывая горячий голубоватый пар. В дымной стене иногда вспыхивали таинственные лиловые полосы ослепительного пульсирующего света - вспучивался, взлетал к низкому небу фонтан светящейся пыли. От мощного грохота не спасала акустическая защита в спецкостюмах.
        Однажды из дымной стены выползла тяжелая иссиня-черная туча и покатилась по равнине прямо на транспортер. Прыгая в люк, Быков успел заметить, как над Голкондой вспыхнуло ослепительное синее зарево. Ермаков повел транспортер прочь, но туча догнала его, навалилась. Забарабанили по броне тяжелые удары - туча несла с собой обломки камня, груды песка. Стрелка в термометре взлетела до четырехсот. По экрану запрыгали, как тогда, в пустыне, косматые клубки шаровых молний, изображения исказились. Потом экран ослеп. Ермаков остановил машину, и все долго неподвижно сидели, прислушиваясь к шорохам, к стрекотанию счетчиков радиации, к ударам собственного сердца. Туча ушла. Выбравшись из “Мальчика”, они увидели ее уползающей за горизонт в сторону горного хребта.
        - Вот так рождается Черная буря, - проговорил Юрковский, провожая ее глазами.
        Голконда дышала. Иногда вдруг на “Мальчик” налетали невидимые вихри радиоизлучения. Разгорались лампочки индикаторов, тикание счетчиков, не прекращавшееся здесь ни на минуту, сливалось в стрекотание. К счастью, такие бури проносились быстро и возникали сравнительно нечасто. Принимались все меры предосторожности. Была усилена защита на спецкостюмах. Ермаков ежедневно делал всему экипажу впрыскивание арадиатина - препарата, приостанавливающего развитие лучевой болезни; от него тяжелело сердце и ломило поясницу. Геологи работали, заслоняясь тяжелыми щитками, непроницаемыми для излучения. И все-таки угроза лучевой болезни нависла над экипажем “Мальчика”. Появилось малокровие, пропал аппетит. Люди становились вялыми и раздражительными. Ермаков молча вел машину вдоль берега Дымного моря.
        Вскоре после выхода к Дымному морю Быков заметил одно обстоятельство, показавшееся ему странным. Через каждые двадцать четыре часа, ровно в двадцать ноль - ноль по времени планетолета (в вечных багровых сумерках Венеры межпланетники пользовались земным счетом времени), Ермаков, волоча искалеченную ногу, взбирался на сиденье командирской башенки и, развернув широкоугольный дальномер на юг, подолгу глядел, не отрываясь, в сторону пустыни, словно ожидая какого-то сигнала. Быков не мог понять, чего ждал Ермаков, но спросить не решался.
        Между тем геологическая разведка давала блестящие результаты. Голконда воистину оказалась Голкондой - краем несметных, неисчерпаемых богатств. Уран, торий, радий… Трансурановые элементы - плутоний, калифорний, кюрий: вещества, на производство которых в земных условиях тратились огромные силы и средства, вещества, добываемые с помощью сложнейших установок и в ничтожных количествах, здесь лежали прямо под ногами. Без особых затрат их можно было добывать в промышленных масштабах, тоннами. Дауге вопил от восторга, отбивая лихую чечетку, и даже Юрковский, в последнее время угрюмый, пел за работой, несущей открытие за открытием. Значение этих открытий нельзя было переоценить. Они означали небывалый прогресс в энергетике, технике, промышленности, медицине. Земля, покрытая вечнозелеными лесами от полюса до полюса, горящая мириадами огней, населенная здоровыми, сильными, не знающими болезней людьми; изобилие, великолепные города, могучие электростанции, ясная, счастливая жизнь - все это мысленно представлялось экипажу “Хиуса”. И эта жизнь должна была получить могучее подкрепление отсюда, из черных смоляных
песков Голконды. Под мрачным багровым небом, среди безбрежных угрюмых пустынь маленькая горсточка людей шла через муки, боль исканий, гибель товарищей - к большой победе. Для многого следовало многим рисковать.
        У Дауге стали выпадать волосы. После сна, причесываясь, он оставлял на гребенке черные пряди. Геолог исхудал и ослабел, только в глазах постоянно горел упрямый огонек. Температура поднялась до 39.
        - Грипп? Это надо уметь - попасть под сквозняк, не вылезая из спецкостюма! - поражался Иоганыч, рассматривая градусник. - То есть абсолютно гриппозная температура! Верно, Анатолий Борисович?
        Ермаков только качал головой. Он сам чувствовал себя нехорошо болела вывихнутая нога. Это было мучительно неудобно. У Юрковского по телу пошли нарывы. Это никак не могло улучшить его душевного состояния. Он стал молчалив, злобен и груб.
        Быков чувствовал себя лучше других, но как-то заметил, что у него не в порядке глаза. Во сне он часто стонал от неожиданной резкой боли, стал хуже видеть, быстро прогрессировала близорукость. Ермаков тщательно осмотрел его, влил в каждый глаз по капельке маслянистой жидкости и назначил особую диету. Быков заметил, что с этого же дня командир начал вводить ему удвоенную дозу арадиатина.
        Несмотря на сильную радиоактивность почвы и температуру, доходящую до ста градусов, местность, по-видимому, была обитаема. Во время одного из поисков Быков чуть отстал от геологов, рассматривая вкрапления красивого серебристого металла в морщинистых боках потрескавшихся валунов, и вдруг услышал отдаленные крики.
        Щелкнув предохранителем автомата, он кинулся на шум, на бегу ощупывая за поясом гранату. Навстречу ему из-за скалы выскочили геологи. Юрковский все время оглядывался, размахивая стволом автомата. Дауге тащил его за пояс. Через несколько секунд они уже стояли рядом, и Дауге сбивчиво рассказывал, поминутно озираясь:
        - Вот нечисть! Кошмарная гадина!.. Видел, Володя?.. Представляешь, Алексей, прямо из скалы вытянулась пятиметровая шея с клювом-пастью на конце… Я схватил автомат… Видел, Володя?
        - Ни черта я не видел, - мрачно проговорил Юрковский, поправляя вещевой мешок на плече. - Ты заорал, пустил лучевую очередь и бросился удирать, да и меня за собой поволок… Ничего я не видел…
        Некоторое время они стояли, молча поглядывая на черные скалы вокруг, потом Дауге снова принялся рассказывать, как они шли, собирая материал, как он, Дауге, нагнулся подобрать “один любопытный камешек” и вдруг увидел на песке длинную извилистую тень. Он поднял глаза и только успел заметить, что над головой Юрковского, стоявшего к нему боком, прямо из скалы выдвинулась длинная гибкая шея какого-то животного, похожего на змею, с огромной пастью и без глаз. Он чисто механическим движением поднял автомат и открыл огонь, а когда чудище вскинулось от ожогов чуть ли не выше скал, схватил Юрковского и побежал, таща его за собой.
        - Меня больше всего поражает, что эта гадина высунулась прямо из камня, - добавил он, немного успокоившись.
        - Померещилось! - Юрковский махнул рукой. - Просто эта штука сидела под скалой, потом смотрит и отмечает, что Дауге намеревается в благородной рассеянности наступить ей на голову. Ну и решила… того…
        - Шуточки! - рассердился Иоганыч. - Пойдем-ка лучше посмотрим, что это было… У тебя граната есть, Алексей?
        - Граната у меня есть, но идти, пожалуй, не стоит…
        - Почему не стоит? Втроем - и не управимся? И потом, ей-богу, я ее подстрелил. А, Володя?
        Юрковский стоял в нерешительности, щелкая предохранителем. Быков сказал просительно:
        - Не стоит, товарищи! Не нравятся мне эти скалы. Лучше с танком сюда вернемся… с “Мальчиком”.
        - Пошли, - сказал вдруг Юрковский. - Если ты его убил - это здорово интересно. Биологи наши возликуют. А Быков в крайнем случае может вернуться к своему танку.
        Быков хотел заметить, что командует здесь он, но потом решил не спорить: может быть, это действительно важная для науки находка. Кроме того, он не желал снова ссориться с Юрковским - тот явно и открыто ненавидел его после гибели Богдана.
        Они шли осторожно, озираясь по сторонам, держась поближе друг к другу. Быков держал наготове гранату.
        - Здесь, - сказал Дауге.
        Он подошел к подножию скалы, похлопал зачем-то по каменному ее телу, наклонился и подобрал с земли камешек, сунул в сумку.
        - Судя по всему, ты промахнулся, милый! - с ехидством произнес Юрковский. - Пойдем домой, пора обедать…
        Быков оглядел местность: скалы, валуны, песок, щебень. На скале, на высоте трех - четырех метров, - выжженные зигзагами полосы, следы выстрелов. Здоровая, видно, была гадина - понятно, почему Дауге так удирал.
        - Да, промахнулся я! - со вздохом проговорил Иоганыч. - А жаль! Был бы чудесный экспонат для нашего музея…
        На обратном пути Юрковский подшучивал над Дауге, называя его “покровителем драконов”, а за обедом все непривычно много говорили, впервые за несколько последних дней. Слушая, как весело хохочет Иоганыч, Быков невольно подумал, что нет худа без добра: в последнее время обстановка в транспортере стала невыносимой. Геологи ссорились непрерывно. Ермаков упорно молчал, Юрковский натянуто официально разговаривал с командиром и совершенно не замечал Быкова. Случай с геологами как будто разрядил болезненное напряжение последних дней, снова сделал всех друзьями. Но, хотя Юрковский за едой дважды вполне дружески прошелся насчет быковской внешности и даже обратился к нему с просьбой передать консервный нож (чем изумил Быкова несказанно), Ермаков после обеда не преминул отметить, что действия маленького отряда во время последних событий были неосмотрительны. Глядя на Юрковского в упор, командир подчеркнул (в самом легком тоне), что вся ответственность за безопасность людей, занятых работами вне “Мальчика”, лежит на Быкове. В ответ Иоганыч, широко улыбаясь, сказал: “Есть!”, а Юрковский нахмурился.
        Час спустя, когда Быков вел транспортер, осторожно огибая громадные туши валунов, а Ермаков сидел над своими записями, Дауге вдруг сказал громким шепотом:
        - А посмотри-ка сюда, Володя! Вот находочка!
        - Н-да, Иоганыч! - не без восхищения проговорил Юрковский после короткого молчания. - Это сенсация! Где ты ее нашел?
        - Под той же скалой, где квартирует дракон. Смотри, камешек на вид весьма простенький, но меня сразу поразила его форма.
        - Трилобит… Вылитый трилобит! Наши ребята с ума сойдут на Земле!
        - Трилобит на Венере? - раздался удивленный голос Ермакова. - Вы уверены, Владимир Сергеевич?
        - Ну, будем точны: это не совсем трилобит, - принялся объяснять Дауге. - Даже на глаз различия видны, а я ведь не специалист. Но сходство поразительное, да и вообще сам факт - наличие окаменелостей на Венере! Насколько я знаю, еще нигде и никогда на других планетах окаменелостей не обнаруживали…
        Странная находка пошла по рукам. Дали полюбоваться и Быкову. Это был небольшой серенький камешек, на котором отпечатался четкий узор головастое продолговатое животное с многочисленными изогнутыми лапками. Дауге объяснил, что эта многоножка пролежала в почве много миллионов лет и окаменела и что на Земле нередко находят окаменевшие существа, очень похожие на нее. Они называются трилобитами. Сотни миллионов лет назад эти малютки населяли земные океаны, а потом вымерли, бедняжки, по неизвестной причине.
        - Загадки, загадки! - продолжал он, лихорадочно поблескивая глазами. - Голконда - великая загадка; “Венерины Зубы” - загадка; красные облака - тайна; болото, где сидит “Хиус”; черные бури; вспышки зарева над Голкондой… Теперь этот трилобит… Неужели здесь когда-то было море?..
        - Твой дракон, “Офидий Дауге”, - подхватил Юрковский.
        - Загадка Тахмасиба, - напомнил Ермаков.
        - Загадки, загадки…
        Быков не сказал ничего, но подумал о Богдане. И, должно быть, все подумали о нем, потому что веселое настроение вдруг пропало и разговор резко оборвался.
        Прошли еще сутки. “Мальчик” неторопливо двигался на запад в поисках места для посадочной площадки. И снова дали о себе знать таинственные существа, населяющие эти места. Дауге, первым выбравшийся из люка во время очередной остановки, с воплем кинулся обратно, увидев гигантскую змею, выползающую из-под гусениц “Мальчика”. Быков развернул транспортер и, по выражению Юрковского, сплясал трепака, выкопав гусеницами огромную яму в песке на подозрительном месте, но чудище, по-видимому, успело скрыться.
        Ермаков приказал Быкову удвоить осторожность, и тот теперь ни на шаг не отставал от геологов. Он брал с собой по четыре гранаты и держал автомат под мышкой, готовый пустить его в ход в любое мгновение. Но шли дни, “драконы” не появлялись, и напряжение постепенно ослабло.
        Быков заметил, что геологи стали спокойнее, повеселели. Иногда во время работы они даже начинали возиться, как мальчишки, - бороться, хохотать во все горло, беззлобно подшучивать над Быковым, делая вид, что собираются тайком от Ермакова пешком идти в Дымное море. Быков сердился и даже свирепо орал на них, но в глубине души чувствовал громадное радостное облегчение. Впервые после гибели Богдана все встало на свое место.
        “Вечерами” за ужином после десятичасового рабочего дня Юрковский и Дауге наперебой вдохновенно мечтали об экспедициях к жерлу Голконды, спорили о происхождении этого исполинского кратера на теле планеты, затем неожиданно перескакивали на проблемы новых межпланетных исследований. Юрковский, прижимая кулаки к груди, клялся и божился, что после того, как все будет закончено с Голкондой, он добьется снаряжения экспедиции на страшный Юпитер, где погиб Поль Данже. Дауге сердито отвечал, что Юпитер - всего-навсего гигантский водородный пузырь и геологу на Юпитере делать нечего, что вообще Юпитер человеку еще не по зубам, даже с фотонной ракетой, и что именно о таких случаях вьетнамцы в древности говорили: “Когда носорог глядит на луну, он напрасно тратит цветы своей селезенки”. Юрковский презрительно фыркал и начинал доказывать, загибая пальцы: “Во-первых… Во-вторых…”
        Быков слушал их сквозь полудремоту с теплым чувством, наслаждаясь ощущением дружбы и благополучия. Все опять были добрыми товарищами, каждый был полон энергии и мечтаний, успех экспедиции представлялся близким и верным.
        Неожиданный случай снова все изменил.
        Однажды Быков и Дауге отправились на разведку. Юрковский остался разбирать материал и писать черновик отчета по предварительному обследованию геологических богатств района Голконды.
        Быков с неохотой согласился на поход вдвоем. Встреча с драконами ему совершенно не улыбалась.
        Друзья бродили около двух часов, в пути не произошло ничего необычного. Когда двинулись в обратный путь, Быков, безропотно сносивший все это время и начальнический тон Иоганыча, и несусветную тяжесть контейнеров, и чувствительное похлопывание по бедрам увесистых гранат, почувствовал себя нехорошо.
        Морщась от головной боли, он брел за широко шагающим Дауге, вяло пытаясь устроить поудобнее тяжелый груз за плечами. (“Долго они еще собираются таскать свои булыжники в машину? И так уже спать негде…”) Резало глаза. Вокруг качались надоевшие до зубной боли скалы, груды валунов, дымная пелена на севере… “Заболеваю, пожалуй”, - равнодушно подумал он. Захотелось лечь и закрыть глаза. Бу-бу-бу, - привычно, дремотно гудела Голконда.
        - Вот опять! - Голос Дауге заставил его очнуться. - До чего мне не нравятся такие образования!
        Они стояли на краю обширной воронки. В глубине ее чернела бездонная дыра, от нее далеко в стороны расползались трещины.
        - Смотри, как оплавились края воронки, - говорил Дауге. - Страшная температура - тысячи градусов!
        - Подземный взрыв? - вяло спросил Быков, чувствуя, как у него заплетается язык. (“Плохо… Надо скорее в машину, спать…”)
        - Подземный атомный взрыв… - Дауге что-то добавил шепотом по-латышски. - Мне абсолютно не нравятся такие образования. Мне не нравится цвет почвы.
        Все вокруг было покрыто словно красным налетом.
        - Здесь все красное. Красное и черное… - Быков вспомнил Богдана. - Пойдем, Дауге. Я очень устал.
        Они сделали несколько шагов, и вдруг Дауге закричал, дико и неожиданно. Быков пришел в себя и закрутился на месте, бормоча:
        - Что? Где?..
        - Гранату! Гранату, Алексей! - кричал Дауге, тряся его за плечи. - Скорее, скорее!
        Быков вытащил гранату, все еще не понимая, куда ее бросать. А Дауге, приставив автомат к животу, принялся палить перед собой.
        Вокруг были все те же скалы, и Быков видел, как шипящий луч оставляет длинные черные полосы на потрескавшемся камне.
        - Дракон! - кричал Дауге. - Гранату!
        Он все продолжал нажимать и нажимать на спусковой крючок, направив ствол автомата на какую-то невидимую цель в десятке метров от себя.
        Быков ничего не видел.
        - Дауге, - бормотал он. - Иоганыч, милый… Что с тобой?
        Дауге опустил наконец автомат.
        - Ушел, - сказал он странным голосом. - Ушел… Почему ты не ударил его гранатой?..
        Быков в последний раз огляделся. Ему очень хотелось увидеть хоть что-нибудь подозрительное, но вокруг ничего не было, и он засунул гранату за пояс.
        - Иоганыч, пойдем… Пойдем, милый…
        Они медленно побрели дальше. Дауге шел, заметно пошатываясь, и говорил, путая русские и латышские слова.
        Около “Мальчика” их ждали товарищи.
        - Что случилось? - спросил Ермаков.
        - Абсолютно странные животные, - путано заговорил Дауге. Огромные звери… черные, метров по десять длиной… Кожа блестит, словно мокрая… Почему ты не ударил его гранатой, Алексей?..
        Ему помогли взобраться на борт, помогли снять шлем. Лицо геолога было мокрым от пота, глаза блуждали.
        - Только почему они просвечивают? - уныло проговорил он и упал лицом вниз на подушки.
        Его устроили поудобнее, и он заснул мгновенно глухим каменным сном. Ермаков выслушал доклад Быкова и долго молчал, а потом спросил только:
        - Вы, Алексей Петрович, совершенно убеждены, что никакого дракона не было?
        - Никакого дракона не было, - уверенно ответил Быков.
        - Плохо… - пробормотал Юрковский, кусая губы.
        Ермаков проковылял по кабине, взял ящик с медицинскими приборами и присел около спящего. Юрковский устроился рядом. Послышались какие-то странные звуки, похожие на тихий треск, запахло озоном, потом протяжно и жалобно застонал Иоганыч.
        - Все-все, - ласково сказал Юрковский.
        Ермаков встал.
        - Очень плохо, - проговорил он. - Дауге болен, и…
        Юрковский выжидательно поднял голову.
        - …я вспоминаю Тахмасиба, - глухо сказал Ермаков. - Симптомы такие же. Похоже на галлюцинации…
        Когда “Мальчик” снова двинулся в путь, Дауге очнулся, сел, пригладил вихор и спокойно сказал:
        - Едем, кажется?
        Быков, дремавший рядом, приподнялся. Иоганыч оглянулся на него, улыбаясь:
        - А ты лежи, Лешка! Прости, разбудил я тебя…
        Юрковский замер над своим столиком, повернув к ним изумленно-испуганное лицо. Ермаков остановил транспортер, сильно потер ладонями щеки и проговорил облегченно:
        - Кажется, пронесло…
        ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
        Быков попытался вытереть потный лоб и с досадой отдернул руку. Вечно забываешь про этот шлем! Иногда пальцы сами собой подбираются к затылку - почесать в трудную минуту, или в рассеянности пытаешься сунуть в рот кусочек шоколада и натыкаешься на гладкую прозрачную преграду. Раньше, размышляя, он имел обыкновение теребить себя за нижнюю губу - пришлось отвыкнуть. Дауге это отметил и не замедлил прочесть краткую лекцию на тему “Роль астронавтических спецкостюмов в избавлении человечества от дурных привычек”.
        Вторые сутки низкое небо роняло хлопья черной пыли. Черный снег кружился в порывах слабого ветра, покрывая обширную холмистую равнину, в центре которой стоял “Мальчик”. Быков огляделся. Повезло, повезло! Перед ним расстилался великолепный естественный ракетодром площадью около двух тысяч квадратных километров, вполне ровный, если не считать десятка скал, торчащих из смолянистого песка. С юга, со стороны пустыни, равнину окаймляло полукольцо Венериных Зубов; вдали, на севере, за пеленой Дымного моря, грохотала Голконда. До нее было около сорока километров не слишком далеко и не слишком близко. Почва оказалась радиоактивной как раз в той мере, чтобы питать селено-цериевые батареи - источники энергии радиомаяков. Радиомаяки надо было установить на вершинах огромного, по возможности равностороннего треугольника по краям посадочной площадки. Но сначала следовало взорвать мешающие скалы. Вероятность того, что планетолет может сесть на них, была довольно велика: они торчали двумя группами почти в самом центре будущего ракетодрома. Это была задача по силам. Быков с помощью геологов установил две мины в
центре северной группы скал - взрыв должен был выворотить из почвы каменные столбы, раскрошить их в пыль. Другую - южную - группу из шести скал решили взрывать “сверху”. Мина устанавливается на вершине одного из столбов, и взрыв уничтожает их все - вгоняет в землю, как сказал Дауге.
        - На какую волну настраивать? - крикнул Юрковский. Он сидел на вершине обреченной скалы, куда только что не без труда была поднята мина.
        - Индекс восемь! - откликнулся Быков, задирая голову.
        - Ага… ясно… - Силуэт Юрковского зашевелился на фоне красных туч в струях черной метели. - Готово! Ну все, кажется?..
        - Слезайте! - крикнул Алексей Петрович.
        - Интересно, какая у тебя будет физиономия, если скалы устоят, - заметил Иоганыч, присевший рядом с Быковым на башенку транспортера.
        - Ничего… не устоят, - рассеянно ответил тот, с опаской следя за ловкими движениями Юрковского, сползающего по отвесной гладкой стене. - Какого черта он лезет без веревки?.. Ведь есть же трос… Но куда там! Без фокусов не может… Ну, что он - ни туда, ни сюда?..
        Юрковский словно прилип к черному камню на высоте шести - семи метров от земли. Он казался неподвижным, и только неестественная поза да короткое хриплое дыхание выдавали его страшное напряжение.
        Дауге обеспокоенно вскочил:
        - Владимир, что с тобой?..
        Юрковский не ответил и вдруг, словно сорвавшийся камень, скользнул вниз. Быков сделал падающее движение и невольно зажмурился, а когда снова открыл глаза, увидел, что геолог висит на руках тремя метрами ниже, уцепившись за невидимый снизу выступ.
        - Володька!.. - Иоганыч спрыгнул на землю и подбежал к скале.
        - Спокойно, Дауге! - Голос Юрковского только слегка прерывался от напряжения. - Сколько до земли?
        - Метра четыре!.. - простонал Дауге. - Расшибешься, паршивец!..
        - Отойди прочь! - сказал Юрковский и полетел вниз.
        Он упал классически, по всем правилам, упруго подскочил и повалился на бок. Быков соскочил с машины, но бесстрашный геолог уже сидел на земле. Тогда Быков обрел голос.
        - Что за хулиганство, товарищ Юрковский? - рявкнул он. - Как вы смели так рисковать? Немедленно ступайте к командиру и доложите…
        - Ну что вы, в самом деле, Алексей Петрович!.. - Юрковский ловко поднялся, встряхнулся всем телом, проверяя, все ли в порядке, голос у него был смиренный. - Четыре метра - это же ерунда! Посудите сами…
        Но Быков бушевал:
        - Вы прекрасно могли спуститься по тросу! Вы вели себя как мальчишка! Нашли время для спорта! Черт знает что!..
        - Да брось ты, Алексей! - Дауге любовно обнял Юрковского за плечи. - Конечно же, мальчишка! Но что ты будешь с ним делать - смельчак!..
        - “Смельчак”!.. Вот сломал бы шею, и возись тут с ним…
        - Виноват, Алексей Петрович, - вдруг сказал Юрковский, и Быков сразу остыл.
        - Должите командиру о своем проступке, - буркнул он и отошел к скале, чтобы смотать трос.
        Геологи принялись помогать ему.
        - Жалко ее взрывать, - сказал Дауге, указывая на скалу, окутанную крутящейся поземкой, когда, кончив работу, они собрались у открытого люка. - Варварство - уничтожать памятник в честь великого подвига В.Юрковского…
        И он так хлопнул ладонью по спине друга, вползавшего в люк, что тот мгновенно исчез в темноте кессона.
        Ермаков повел транспортер на юг и остановил его только у самой гряды Венериных Зубов. Обреченные скалы исчезли из виду, скрывшись за горизонтом, за черной метелью.
        - Начинать, Анатолий Борисович? - спросил Быков.
        - Давайте…
        Быков положил руку на рубильник радиодистанционного взрывателя, нажал. Экран озарился ярким белым светом, потом сразу потемнел - вдали встали, тяжело покачиваясь под ветром, три кроваво-красных столба огнистого дыма, расплылись грибовидными облаками. Из-за горизонта, покрывая гул далекой Голконды, долетел громовой удар, пронесся над “Мальчиком” и, рокоча, покатился дальше.
        В тот же день черный снегопад прекратился, и вдруг наступила непонятная тьма. Неожиданно погасли багровые тучи. Над пустыней повисла глухая ночь. Поля смолянистого песка вокруг слабо фосфоресцировали, из трещин поднимался и плыл по ветру голубой светящийся дымок.
        Начались работы по установке радиомаяков. Работали в темноте, подсвечивая фонариками, закрепленными на шлемах, или в лучах прожекторов “Мальчика”. Собрать и установить радиомаяк было нетрудно - сказывалась тщательная тренировка на Седьмом полигоне, - но укладка огромных полотнищ селено-цериевых элементов занимала много времени. В общей сложности надо было распаковать, вытащить из транспортера, уложить и присыпать сверху песком сотни квадратных метров упругой тонкой пленки. Работа была скучная и утомительная. К концу дня люди изматывались и валились спать, через силу проглотив по чашке бульона с хлебом.
        Работали геологи и Быков. Ермаков почти не мог передвигаться и по многу часов подряд сидел в транспортере, поддерживая связь с “Хиусом”, пытаясь наладить телеустановку; вел дневник, снимал показания экспресс-лаборатории, работал над картой окрестностей Голконды, аккуратно нанося на нейлон штрихи и условные значки черной и цветной тушью; поджав серые губы, ощупывал одряблевшие бурдюки с водой и что-то считал про себя, прикрыв глаза красноватыми веками. По-прежнему через каждые двадцать четыре часа, за пять минут до двадцати ноль - ноль по времени “Хиуса”, он гасил в транспортере свет, забирался в командирскую башенку, приникал к окулярам дальномера и подолгу не отрываясь смотрел на юг. Когда заканчивалась укладка “одеяла” вокруг очередного маяка, он с помощью Быкова выползал наружу, проверял установку и сам приводил ее в действие.
        Связь с “Хиусом” временами держалась удивительно хорошо - очередной каприз венерианского эфира. В такие периоды Ермаков разговаривал с Михаилом Антоновичем через каждые три - четыре часа. Крутиков расспрашивал, слал приветы. Он говорил, что чувствует себя отлично, что все в полном порядке, но в голосе его зачастую звучала такая тоска по Земле, по товарищам, что у Быкова становилось нехорошо на душе. А ведь штурман еще ничего не знал о Богдане…
        И все-таки это были замечательные, самые лучшие минуты. Сидеть, развалившись на тюках, расслабив ноющее, измученное тело, и слушать как слушают музыку - далекий сипловатый голос штурмана. И думать, что осталось совсем немного, что добрый Михаил Антонович жив, здоров, что “Хиус” скоро придет сюда, на новый ракетодром, чтобы взять их и унести отсюда.
        Здоровье экипажа снова стало сдавать. Каждый тщательно старался скрыть свое недомогание, но это удавалось плохо. Быков, просыпаясь по ночам от боли в глазах, часто видел, как Ермаков, разувшись, рассматривает распухшую щиколотку и тихонько стонет сквозь стиснутые зубы. Юрковский втайне от других бинтовал нарывы на руках и ногах. Дауге был особенно плох. Он казался почти здоровым, но непонятная скрытая болезнь пожирала его. Геолог похудел, упорно держалась высокая температура. Ермаков делал что мог - давал успокоительное, применял электротерапию, но все это помогало мало. Болезнь не прекращалась, вызывая иногда припадки странного бреда, когда геолог с воплями бежал от воображаемых змей, по четверть часа просиживал где-нибудь в углу транспортера, бессмысленно глядя в пространство перед собой, и разговаривал с Богданом. Это было страшно, и никто не знал, что делать. В напряженную тишину падали дикие страшные слова. Геолог говорил о Вере, убеждал мертвого друга любить ее всегда, потом начинал вспоминать Машу Юрковскую - слезы текли по его небритому осунувшемуся лицу. В такие минуты он не замечал
никого, а очнувшись, не помнил, что с ним было…
        Установка второго радиомаяка близилась к концу. Остались считанные часы работы, когда, натрудив руки, Быков забежал в транспортер вытереть пот со лба и немного передохнуть. Геологи остались снаружи укладывать последнюю сотню килограммов селено-цериевого “одеяла”. У рации возился Ермаков с нахмуренным, недовольным лицом. Быков, выждав с минуту, спросил осторожно:
        - Серьезные неполадки?
        Ермаков вздрогнул и обернулся.
        - А, вы здесь, Алексей Петрович… Да, перерыв связи. Неожиданный и… довольно странный…
        Он выпрямился, обтирая испачканные руки губкой. Быков выжидательно смотрел на него.
        - Я беседовал с Михаилом… и… - командир колебался, - и вдруг прервалась связь.
        - Что-нибудь с аппаратурой?
        - Нет, рация в порядке. Очевидно, просто не повезло. До этого связь была на редкость хорошей.
        Что-то в тоне командира показалось Быкову необычным. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом Ермаков спросил:
        - Много еще осталось?
        - Нет. Часа два работы. Не больше…
        - Хорошо. - Командир взглянул на ручные часы, спросил небрежно: - Вы не замечали, Алексей Петрович, когда-либо вспышек на юге?
        - На юге? В стороне “Хиуса”? Нет, Анатолий Борисович. Ведь на юге, в районе болота, никогда не бывает зарниц. По крайней мере, до сих пор не бывало.
        - Да-да, вы правы… - Ермаков говорил уже спокойно. - Давайте заканчивать - и на отдых. Осталось немного.
        Быков снова нацепил шлем и поднялся. Он вдруг почувствовал себя отдохнувшим и бодрым. У выхода задержался:
        - Я скоро вернусь, Анатолий Борисович, помогу вам выбраться наружу.
        Ермаков поднял голову, снова взглянул на часы и сказал непонятно:
        - Надо следить за горизонтом, Алексей Петрович.
        - За горизонтом?
        - Да, на юге, в стороне болота…
        - Х-хорошо…
        Проснувшись ночью, Быков увидел, что Ермаков сидит за приемником. Связи не было. “Хиус” молчал всю ночь. Всю ночь и весь следующий день…
        Третий, последний маяк установили очень быстро, меньше чем за десять часов. Ермаков выбрался из “Мальчика”; сильно хромая, прошел по упругой, присыпанной песком и гравием поверхности селено-цериевой ткани, проверил схему подключения и привел установку в действие.
        Межпланетники стояли около тускло поблескивающей башенки и молчали. Ничего не изменилось. Там, где с клокотанием кипел взрывами урановый котел Голконды, снова подымалась, как и прежде, багровая стена света. Вздрагивала почва под ногами. Порывами налетал несильный ветер, вздымал облачка пыли в лучах прожекторов. На юге в непроглядной тьме неслись смерчи над черной пустыней, низкие клубящиеся тучи цеплялись за вершины торчащих скал. Едва слышно посвистывал маяк, и невидимый тонкий радиолуч начал свой стремительный бег кругами по небу - от горизонта к зениту, от зенита к горизонту, - словно разматывая бесконечную огромную спираль.
        Дело завершено. Уйдет “Мальчик”, снимется с гигантского болота и вернется на Землю “Хиус”. Много-много раз черное небо озарится багровым светом, прилетят и улетят десятки планетолетов, а три невысокие крепкие башенки будут упорно слать в эфир свои призывные сигналы: “Здесь посадочная площадка, здесь Голконда, здесь цель ваша, скитальцы безводных океанов Космоса!”
        - Так… Ракетодром “Урановая Голконда номер один” готов к приему первых планетолетов, - сказал высоким, звенящим голосом Ермаков. Семнадцать сорок пять, шестнадцатого сентября, 19.. года…
        Все молчали. Ермаков поднял руку и торжественно, громко и ясно провозгласил:
        - Мы, экипаж советского планетолета “Хиус”, именем Союза Советских Коммунистических Республик объявляем Урановую Голконду со всеми ее сокровищами собственностью человечества!
        Быков подошел к маяку и прикрепил к шестигранному шесту маяка широкое полотнище. Ветер подхватил и развернул алое, казавшееся в багровых сумерках почти черным, знамя с золотой звездой и великой старинной эмблемой - серпом и молотом, - знамя Родины.
        - Ура! - крикнул Юрковский, а Дауге захлопал в ладоши.
        На этом торжественная церемония окончилась.
        Вернувшись в транспортер, Ермаков сразу же присел к приемнику, а Юрковский снял шлем, потянулся и, отчаянно зевнув, повалился на свою постель.
        - Итак, Иоганыч, чем станешь угощать? - осведомился он.
        И тут Быков вспомнил: сегодня день рождения Иоганыча. Еще когда устанавливали первый маяк, Дауге говорил об этом и торжественно приглашал “отпраздновать сию знаменательную дату посредством посильного поглощения пития и закусок с произнесением соответствующих речей”. Приглашал в стихах:
        На вечер, данный в честь мою,
        Я вас прошу явиться.
        Прошу вас также не забыть
        Одеться и умыться.
        Быков весело улыбнулся и спросил:
        - А где же обещанные яства?
        Дауге засуетился, принялся копаться в своем мешке - извлек старательно обернутую в бумагу бутылку, две коробки роль-мопса и толстый ломоть копченого латышского сала. Все эти прелести не входили в обычный рацион межпланетников. Дауге ухитрился протащить их сюда контрабандой. Быков расстелил салфетку, вынул из буфетного шкафчика стаканчики, вилки, хлеб в полиэтиленовой упаковке. Юрковский крякнул, произнес значительно: “Однако!” - и придвинулся поближе к импровизированному пиршественному столу. Внутренность бронированной машины сразу приобрела праздничный вид. Стало хорошо и необычно. Дауге развернул бутылку, поставил ее в центре салфетки и с вожделением потер руки. Юрковский причесался. Быков подумал и повязал галстук поверх спецкостюма, чем поверг именинника в радостное изумление.
        Пока длились эти многообещающие приготовления, Ермаков, не снимая шлема, сидел у рации. Кончив какие-то расчеты, он принялся вызывать “Хиус”. Но эфир молчал. В репродукторе хрипело, выло, каркало. Михаил Антонович не откликался. Ермаков выключил аппаратуру, устало стащил колпак и аккуратно повесил его на стену. Быков с удивлением заметил, как потемнело и посуровело лицо командира. Ермаков был чем-то очень сильно обеспокоен. Обеспокоен сейчас, когда пройден такой тяжелый и многотрудный путь, когда осталось только отдать Крутикову приказ и ждать прибытия “Хиуса” на новый ракетодром? Странно… Алексей Петрович ухватился за нижнюю губу.
        - Товарищи, предлагаю всем отдыхать и… - Ермаков замолчал, с удивлением рассматривая веселых друзей; брови его поднялись. - Что это вы затеяли?
        - На вечер, данный в честь мою… - упавшим голосом начал Дауге. Выражение лица командира поразило его. - Анатолий Борисович! Ведь сегодня праздник… в известном смысле - завершение…
        - Он - новорожденный, Анатолий Борисович! - весело сказал Юрковский, трудясь над бутылкой. - Выпьем по глотку коньяку, поболтаем.
        Ермаков посмотрел на него, на смущенного Иоганыча, на бравого Быкова (тот торопливо прикрыл ладонью глупый галстук). Глаза его потеплели.
        - Давайте, - сказал он и сложил карту, расстеленную на столике около рации.
        Все чинно расселись вокруг салфетки.
        - Будет тост? - осведомился Ермаков, принимая из рук Юрковского желтый стаканчик.
        - Обязательно, - ответил тот и торжественно произнес: - Сегодня мы празднуем двойное событие! Сегодня родился большой Г.И.Дауге и маленький ракетодром “Урановая Голконда”. У обоих большое будущее, оба дороги нашему сердцу. Живите, растите и размножайтесь! Ура-ура-ура!
        За стеной посвистывал раскаленный ветер, темный песок намело вокруг “Мальчика”. Чужая черная ночь обступила со всех сторон маленький уютный уголок жизни и света.
        - Хороший роль-мопс, - сказал Юрковский, сосредоточенно наматывая на вилку аппетитную рыбью тушку. - Очень люблю роль-мопс…
        Иоганыч покачал головой и, обратившись к Ермакову, сказал:
        - Между прочим, с роль-мопсом у меня произошла любопытнейшая история. Вернее, не с роль-мопсом, а… Представьте, Гоби, пустыня, несколько палаток - геологическая экспедиция. На триста километров ни одного жилья, дичь, прелесть. И была у нас, молодых практикантов, бутылочка коньяку и заветная баночка роль-мопса. Ждали мы какого-либо высокоторжественного события, чтобы, значит… - Дауге выразительно щелкнул пальцами. - Ну-с, дождались. Вот как теперь, день рождения одной… одного товарища. Собрались мы у нашей палатки, все практиканты, шесть человек. Откупорили коньяк, нарезали хлеб, помыли руки. Положили все это на футляр для теодолита, и, как сейчас помню, я принялся под жадными взорами ребят вскрывать вожделенный роль-мопс. Понимаете, все баранина, ветчина… Остренького хотелось - сил нет! И вот, едва я вскрыл…
        Дауге сделал паузу. Быков нетерпеливо покашлял и сказал:
        - Вскрыл - и что?
        - Понимаете, я даже не помню, как это случилось. Я случайно взглянул поверх голов товарищей - они все, конечно, наклонились к банке - и вижу: по склону соседнего бархана ползет, извиваясь, преогромный сизый червяк… Настоящий удав, боа-констриктор… Весь в этаких кольцах…
        - Врешь! - убежденно сказал Юрковский.
        - Погодите, Владимир Сергеевич! - сердито остановил его Быков. Дайте рассказать.
        - Не вру, Володя. Это был олгой-хорхой.
        - Олгой… кто? - спросил Быков.
        - Олгой-хорхой, - повторил Дауге. - Кажется, единственное сухопутное животное на Земле, вооруженное электричеством.
        Юрковский сдвинул брови, вспоминая.
        - Олгой-хорхой… Кажется, впервые описан в одном из гобийских рассказов Ивана Ефремова полвека назад. Так?
        - Так, - согласился Дауге. - Потом выяснилось, что за эти полвека мы были не то третьей, не то четвертой экспедицией, которая видела его.
        - И что же случилось? - не утерпел Быков.
        Дауге вздохнул:
        - Ничего особенного, конечно. Я заорал и вскочил на ноги. Роль-мопс вывалился в песок. Мы побежали в палатку за ружьями, а когда вернулись… - Он развел руками. - Никаких шансов. Электрический червяк скрылся.
        - Досталось тебе, наверное, от ребят, - сказал Юрковский и снова потянулся к роль-мопсу.
        - Ну нет! До самого конца экспедиции только и было разговоров, что об олгой-хорхое.
        - Я вот ничего подобного не видел в пустыне, - заметил Быков.
        Дауге объяснил, что олгой-хорхой водится, вероятно, только в самых жарких и пустынных областях монгольской Гоби.
        - У меня есть предложение… - сказал Юрковский.
        - Извините, - прервал его Ермаков. Он поднялся и включил приемник.
        Помещение сразу наполнилось свистом и скрежетом.
        Геологи переглянулись.
        - Связи нет? - тревожно спросил Дауге.
        - Вторые сутки нет, - тихо ответил Быков, косясь на командира.
        Ермаков повернул ручку приемника - скрежет сразу утих.
        - Мы отправимся к “Хиусу”… - он поглядел на часы, - через час с лишним. Если, конечно, ничего не изменится…
        Межпланетники оторопело поглядели друг на друга.
        - Позвольте, - нахмурился Юрковский, - а Дымное море?
        - Разве мы не пойдем в Дымное море? - с изумлением спросил Дауге.
        Командир молчал.
        - Потом… ведь Михаил Антонович, как мы договорились, должен привести “Хиус” сюда. Ракетодром готов к приему… Михаил ждет только вашего приказа…
        - Нет связи… - глухо сказал Ермаков.
        - Подумаешь! - Юрковский пожал плечами. - Это бывало и раньше. Подождем…
        - …и тем временем исследуем Дымное море, - подхватил Дауге. - Это называется сочетать полезное с…
        Ермаков покачал головой:
        - Нет, мы пойдем к “Хиусу”.
        Он сказал это совсем мягко, и в голосе зазвучали совершенно незнакомые нотки: казалось, командир просит.
        - Связь может наладиться, а может и не возобновиться. Мы не должны ждать. Мы обязаны немедленно вернуться к “Хиусу”. Воды осталось меньше чем на четверо суток. С завтрашнего дня я сокращаю выдачу.
        Юрковский вскочил:
        - Уходить? Когда дело сделано только наполовину? Ограничиваться жалкими крохами, стоя в двух шагах от сокровищницы тайн и загадок? Нам доверили ответственнейшее дело…
        Быков понял, что это - решительный разговор. Он начинался уже не раз - геологи давно и отчаянно настаивали на глубокой разведке Дымного моря. Упускать такие возможности! Не сделать того, что так необходимо! Сворачивать на полпути! Юрковский размахивал руками в благородном негодовании, Дауге возвышал голос. Но Ермаков либо отмалчивался, либо давал ответы настолько неопределенные, что геологи, не в силах преступить законы походной дисциплины, начинали задыхаться от злости, распираемые громовыми словами.
        Правда, Быков не ожидал, что решительный разговор произойдет именно сейчас, когда они так уютно собрались провести два - три часа. Вечер испорчен окончательно… Остается одно - смириться и слушать… И подать голос, если потребуется. А в том, что это потребуется, он был уверен: стоило только поглядеть на эти бледные, осунувшиеся лица. Каждый полон решимости, и каждый уверен в своей правоте…
        Ермаков прервал Юрковского:
        - Считаете ли вы достаточно полными данные о геологии окрестностей Голконды?
        - На дальних подступах?.. - Юрковский прищурился.
        - Да, на дальних.
        - Данные относительно полны, - осторожно проговорил Дауге, но…
        - Вами закончено в первом приближении изучение качественного и количественного состава полезных ископаемых окрестностей Урановой Голконды. - Теперь Ермаков говорил громко и резко. - Вы доказали пригодность окрестностей Голконды для разработок. Собрали основательный материал о природных условиях района. Определили режим радиоактивности. Составили карту местности - геологическую и топографическую. Провели геофизическую разведку недр Венеры в этом районе…
        - Но данные расплывчаты и недостаточно полны, - ворвался в речь командира Юрковский. - Имея возможность получить гораздо более точные данные…
        - Мы не имеем такой возможности! - отчеканил Ермаков.
        - Как так - не имеем?!
        - Я уже сказал. Готов повторить. Воды осталось на четверо суток. Связи нет. Положение “Хиуса” на болоте небезопасно. Поход в Дымное море в наших условиях является авантюрой. Любая серьезная неисправность транспортера может привести к провалу всего дела. Кроме того…
        - При чем здесь авантюра, когда речь идет о задании правительства? - Юрковский вскочил. - Нам поручили ответственнейшее дело, а мы выполняем его только наполовину. Это же позор! Когда еще сюда придут люди!..
        - Если мы вернемся, они придут скоро, а если останемся здесь - никогда… Или через двадцать лет! рисковать результатами экспедиции я не намерен.
        - Риск! Опять риск! - бушевал Юрковский. - Я не боюсь риска! Говорите что угодно, Анатолий Борисович, но вы не в силах сделать нас трусами! (Ермаков невольно вздрогнул: это были его собственные слова). Основная задача экспедиции не будет выполнена!
        - Не так, - вмешался в спор Быков.
        Он неожиданно вспомнил свой разговор с Ермаковым в самом начале перелета и сразу понял причины, заставлявшие командира быть осторожным. Геологи, привыкшие к тому, что Быков обычно не вмешивается в разговоры на эту тему, удивленно воззрились на него. Только Ермаков не шевельнулся.
        Быков продолжал:
        - Основная задача экспедиции не в этом. Вы плохо помните приказ комитета. Испытание “Хиуса” - вот основная задача.
        - Алексей Петрович прав. Наша основная задача - доказать, что только снаряды типа “Хиус” могут решить проблему овладения Венерой. Доказать это! Кроме того, доставить на Землю результаты предварительной разведки. Мы их добыли. Ракетодром создан. Остается главное - вернуться.
        Неудачливый именинник принялся с отвращением жевать роль-мопс видно было, что он сдается.
        Юрковский воскликнул с горечью:
        - Бросать на полдороге такое дело!
        - Лучшее - враг хорошего, Владимир Сергеевич. И потом, мы сделали свое дело…
        - Вы не специалист, - дерзко сказал Юрковский.
        - Я командир! - Ермаков заиграл желваками и проговорил, сдерживаясь: - Я отвечаю за исход всего дела. Я мог бы просто приказать, но я выслушал ваши доводы и… считаю их неубедительными. Не будем больше об этом… И, кроме того, если Михаил в течение ближайшего часа свяжется с нами и приведет “Хиус” сюда, я дам вам еще два - три дня…
        Вечер был испорчен несомненно. Геологи сели бок о бок и понурили головы. Ермаков снова занялся приемником. Репродуктор выл и надсадно каркал. Бежали минуты. Связи не было. Забытая бутылка одиноко стояла посреди белой салфетки.
        “Кр-ра, кр-ра, ти-иу-у, фюи-и…” - затянул приемник. Индикаторы на стене медленно налились красным. Заверещали счетчики радиации.
        - Венера приветствует тебя, Иоганыч, - деревянным голосом сообщил Юрковский.
        - Ах, боже мой, боже мой!.. - проговорил именинник с невыразимой тоской и принялся ругаться вполголоса по-латышски.
        “Фюи-и-и-у-у”, - неслось из репродуктора.
        Ты слышишь печальный напев кабестана?
        Не слышишь? Ну что ж, не беда…
        Уходят из гавани Дети Тумана,
        Уходят. Надолго? Куда? -
        вдруг негромко пропел Юрковский на мотив знакомой лирической песенки.
        - А, это что-то новое! - оживился Дауге. - А дальше?
        - Подпевать будешь? - спросил Юрковский немного смущенно.
        - Конечно! Давай!
        Юрковский повторил, и Дауге ужасным голосом подхватил:
        Уходят из гавани Дети Тумана,
        Уходят. Надолго? Куда?
        Ты слышишь, как чайка рыдает и плачет,
        Свинцовую зыбь бороздя, -
        Скрываются строгие черные мачты
        За серой завесой дождя…
        В предутренний ветер, в ненастное море,
        Где белая пена бурлит,
        Спокойные люди в неясные зори
        Уводят свои корабли.
        Их ждут штормовые часы у штурвала,
        Прибой у неведомых скал,
        И бешеный грохот девятого вала,
        И рифов голодный оскал,
        И жаркие ночи, и влажные сети,
        И шелест сухих парусов,
        И ласковый теплый, целующий ветер
        Далеких прибрежных лесов.
        Их ждут берега четырех океанов,
        Там плещет чужая вода…
        Уходят из гавани Дети Тумана…
        Вернутся не скоро… Когда?
        - “Вернутся не скоро… Когда?” - задумчиво повторил Дауге. Молодец, Володя, хорошо…
        Разлили и выпили по одной. Юрковский, приуныв, склонил на руки красивую, чуть седую голову. Ермаков о чем-то напряженно думал, ежеминутно механически взглядывая на часы. Быкову стало совсем грустно, он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В памяти вставали милые сердцу, страшно далекие образы - синее глубокое небо, легкий ласковый теплый ветерок, белые клочки облаков в темной дрожащей лужице… Земля…
        Ермаков вдруг поднялся. Совершенно спокойно, не отрывая глаз от циферблата часов, он сказал:
        - Извините, я выключу свет. Надо осмотреть окрестности.
        Они поднялись в командирскую башенку. Ермаков погасил свет, развернул дальномер в сторону юга и прильнул к окулярам. Быков нагнулся ко второму дальномеру. Он не понимал, что делает. Перед его глазами в свинцово-черном круге, расчерченном фосфоресцирующими штрихами, вдруг вспыхнули одна за другой две яркие кроваво-красные звездочки - невысоко над черной бездонной полосой горизонта.
        - Отсчет, - неожиданно хриплым голосом проговорил над ухом Ермаков. - Отсчет, Быков! Не зевайте, черт…
        Не думая, машинально и торопливо, Быков засек направление на странные вспышки. Красные звездочки потускнели и погасли. Ермаков включил свет в башенке и с лихорадочной поспешностью принялся снимать отсчеты с барабанов своего дальномера.
        - Сколько у вас? - быстро спросил Ермаков.
        - Высота - десять градусов ноль восемь минут, азимут тринадцать градусов двадцать шесть минут… Но что…
        - Молчите, Алексей Петрович… - Ермаков записал числа в блокнот. - Молчите. Об этом после…
        Быков взялся пальцами за нижнюю губу.
        - Свет! - закричал вдруг Юрковский. - Зажгите свет! Дауге опять плохо!..
        ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ГОЛКОНДЫ
        “Мальчик” шел не быстро. По экрану скользили очертания частых скал, каменного хаоса. Отсветы далекого зарева Голконды плясали на белых потрескавшихся плечах огромных валунов.
        Даже на такой дороге водитель “Мальчика” мог бы развить вдвое бльшую скорость, но каждый раз, когда транспортер встряхивало на очередной рытвине, Юрковский в темноте кабины громко стонал, не просыпаясь, и водитель стискивал зубы, словно у него самого мучительно горело тело, усыпанное нарывами.
        Сквозь ровный шум двигателя прорывалось приглушенное хрипение приемника; командир не выключал его теперь ни на минуту. За откидным столиком он шуршал бумагами. Толчки должны были сильно мешать ему, но он молчал.
        Как все это странно, не походке на ту картину, которую так часто представлял себе Быков! Закончена разведка, построен ракетодром, торжественно опускается на расчищенную равнину “Хиус”, великолепная, замечательная встреча, уютные каюты, добрый, славный Михаил Антонович и - наконец! - домой… И вместо этого: странные вспышки на юге, бешеная гонка по изрытой земле и странно холодное, напряженное лицо командира. Никогда еще Быков не видел его таким… Ну, понятно, рискованно было ждать возобновления связи с “Хиусом”, имея на борту тяжело больного Дауге и запас воды всего на трое-четверо суток. Понятно, почему Ермаков решил вернуться к “Хиусу”. Но почему такая спешка? Почему такое значение придал командир вспышкам на юге? Ведь ясно - он ждал их. Неужели это Михаил? Неужели…
        - Алексей Петрович, я должен с вами поговорить, - негромко сказал Ермаков.
        Быков ответил, не оборачиваясь, - все внимание его поглощала дорога:
        - Слушаю вас, Анатолий Борисович.
        Рытвина. Толчок. Громко стонет спящий Юрковский.
        - Остановите машину.
        - Слушаюсь…
        Ермаков сидел без шлема за откидным столиком. Голубой мягкий свет падал на карту, на тонкие белые пальцы командира, играющие карандашом.
        - Слушайте меня внимательно, Быков. Это очень важно. Две вспышки на юге - вы помните?
        - Да.
        - Я определил их координаты в предположении, что это сигнальные ракеты…
        - “Хиус”?!
        - Этого я не знаю. Смотрите…
        Это была карта исследованной области. Быков разглядел почти правильное кольцо огромного болота, грязевого кратера, и крестик внутри его - место посадки “Хиуса”. Путь “Мальчика” через пустыню и гряду скал к ракетодрому “Голконда-1” был нанесен четким пунктиром. Резко бросалось в глаза чернильно-черное пятно Голконды, окаймленное бледно-серым поясом Дымного моря.
        Ермаков указал кончиком карандаша на маленький красный кружок юго-восточнее болота:
        - Вот эта точка. Вы видите, это в стороне от болота… Именно отсюда были выпущены ракеты, если, конечно, это были ракеты. Точность определения - пять - семь километров.
        - Но как и почему мог перескочить туда “Хиус”?
        - Я не говорил, что это “Хиус”. Но…
        - Что?
        Ермаков ссутулился и погладил больную ногу.
        - Вот что, Быков. Сейчас мы идем к месту посадки “Хиуса”. К болоту. Ракеты могли быть выпущены какой-нибудь экспедицией, знающей, что мы где-то в этом районе. Возможно, это просто автоуправляемая ракета-грузовик с продовольствием. Или там вообще ничего нет. Мы могли видеть атмосферные вспышки… Однако они странно совпадают с нашим условным сигналом. Во всяком случае, Алексей Петрович, все может случиться.
        - Ровно в двадцать ноль - ноль? - спросил Быков.
        - В двадцать двенадцать, - холодно уточнил Ермаков.
        - А Михаил должен был в случае… должен был сигнализировать ровно в двадцать?
        - Да.
        Быков отчетливо ощутил в груди холодок нехорошего предчувствия.
        - Очень странно оборвалась связь, - продолжал Ермаков, словно размышляя вслух. - Репродуктор загудел, и я почти перестал слышать Крутикова. Но мне показалось, что он окликнул меня как-то… взволнованно. Слишком взволнованно… Потом наступила тишина. И теперь третьи сутки молчит.
        Он наклонился к уху Быкова. На мгновение его глаза засветились в сумраке кабины, как у кошки.
        - Так или иначе, одну карту я отдаю вам. Спрячьте и держите при себе. Все время держите при себе. Вторая останется у меня, я кладу ее вот сюда, в столик. Что бы ни случилось, держите курс на болото. Не ищите новой дороги. Нам незачем терять время. Держите курс на “Хиус”. И только если “Хиуса” на болоте не окажется… Быков затаил дыхание.
        - Впрочем, я надеюсь на лучшее, - закончил Ермаков таким тоном, что Быков понял: командир почти не надеется на лучшее.
        Несколько секунд они молчали.
        - Вот и все, что я хотел вам сказать. Держите курс на болото! - Ермаков негромко кашлянул и повернулся к приемнику.
        “Мальчик”, подминая под себя каменное крошево, снова двинулся с места. Быков уже не обращал внимания на стоны Юрковского. Стрелка спидометра поползла за тридцать. Транспортер набирал скорость.
        “Хиус”, - думал Быков. - Михаил Антонович… Неужели беда? Неужели планетолет погиб?”
        Хрипит несчастный Дауге, запрокинув осунувшееся лицо в пятнах нездорового румянца. Жуткая, непостижимая болезнь. Что это? Не помогают никакие средства. “Горячка, которая загубила экипаж чешского корабля”, - сказал Юрковский. Песчаная горячка. Но почему ею заболел только Иоганыч? Здесь, в “Мальчике”, все они были в равных условиях. Правда, там, в скалах, когда они искали пропавшего Богдана, Дауге однажды вылез наружу без скафандра и наглотался пыли… Но… если это песчаная горячка, та самая, то Иоганычу, славному, честному Дауге, будет очень плохо. Ермаков сказал: “Голубое небо лечит все болезни лучше любого врача”. Ну, а если они еще не скоро, очень не скоро увидят голубое небо?.. Бедный Иоганыч!
        Разболелись глаза. Быков оторвал левую руку от клавиш, осторожно потер набухшие веки.
        - Болят? - спросил неожиданно Ермаков.
        - Да. Беспокоят…
        Ермаков осторожно перебрался на сиденье рядом, глянул на спидометр. Сорок пять километров в час. Мало. Транспортер подпрыгнул, дробя камень, лязгнул гусеницами. “О черт!” - простонал сзади Юрковский. Стрелка спидометра дрожала уже около семидесяти…
        …“Мальчик” был недалеко от скалистой гряды, когда Быков заметил впереди на пути движения красные пятна и полосы с мерцающим над ними тяжелым лиловатым паром. Необычайный огненный поток преграждал “Мальчику” дорогу. Быков остановил транспортер и вполголоса позвал Ермакова. Некоторое время они оба, склонившись над смотровым люком, молча вглядывались в странное явление.
        - Попробуем пройти? - спросил наконец Быков.
        Ермаков неопределенно помотал головой:
        - Нет… Не стоит. Лучше попытаться миновать стороной.
        - Что это может быть? - Не знаю… Подведите машину поближе.
        “Мальчик” тихонько прополз метров двести и остановился. На черной почве ярко-красным светом мерцали извилистые полосы. Вдали, за пеленой лиловой дымки, они сливались в сплошное малиновое пятно. Казалось, откуда-то выливается, покрывая пустыню, раскаленная лава. Быков заметил, как медленно, почти неуловимо для глаза, красное поле приближалось к большому черному валуну. У его подножия оно поднималось, вспучивалось, наползая на камень…
        - Оно движется, - пробормотал Ермаков.
        Валун исчез под красным шевелящимся тестом.
        - Что за черт!
        - Выйдем, посмотрим, - решительно предложил Ермаков. Он быстро поднялся и, невольно застонав, снова рухнул в кресло. - Нет, я не ходок… Будите геологов, Алексей Петрович.
        Они не сразу покинули транспортер. Чем-то зловещим веяло от этой малиново-красной светящейся массы. Даже Юрковский промолчал, когда Быков проговорил осторожно:
        - Можно подойти и исследовать эту штуку манипуляторами…
        - Можно, - неуверенно подтвердил Дауге. - По-моему, это не лава…
        Ермаков нагнулся и, морщась, пощупал ногу.
        - Будьте осторожны. При малейшей опасности возвращайтесь в транспортер. Вы всегда успеете уйти. Оно движется медленно.
        Перед дверцей в кессон Быков оглянулся. Ермаков, ссутулясь, сидел за пультом, не отрывая глаз от багровой полосы за смотровым люком. Он не надел спецкостюма, и Быков видел в розоватом свете экрана его пальцы, крепко стиснутые в кулаки…
        Трепещущая масса двигалась сторонами, охватывая транспортер огромным полукольцом. Длинные рукава, выброшенные вперед, словно ощупывали почву. Мерцающий лиловый туман поднимался над всем этим шевелящимся красным ковром. В наушниках гудела далекая Голконда, раздавался ровный скрипящий шорох: багровый поток волочил за собой камни, осколки валунов.
        - Удивительно похоже на живое существо, - пробормотал Дауге.
        - Не говори ерунды, Григорий… - сказал Юрковский.
        - Это живое существо - посмотри на щупальца: они ищут дорогу среди скал…
        - Ничего они не ищут…
        Дауге наклонился, поднял булыжник и, сказав: “А ну, была не была!” - швырнул его в красную массу. Быков, не успевший его остановить, весь собрался, готовый к любым неприятностям. Но ничего не произошло. Камень упал на красную поверхность, подпрыгнул, прокатился немного и остановился, чернея. Вокруг него поднялись струйки розоватого дыма. Потом камень исчез, словно растаял, - красная масса всосала его.
        - Температура нормальная, - сообщил Юрковский, рассматривая ручной термометр, - пятьдесят четыре и три. Для этих мест - вполне нормальная. Это не лава.
        Они подошли совсем близко. Стена лилового тумана поднималась прямо перед их глазами; еще несколько шагов - и они ступили бы на поразительный малиновый ковер.
        - Не стоит дальше, - сказал Быков, - у меня в шлеме счетчик радиации с ума сходит.
        - Н-да-а, - протянул Иоганыч останавливаясь. - Радиация усиливается. Эта штука излучает, Володя…
        - Вижу, - буркнул Юрковский, опускаясь на корточки и внимательно рассматривая край багрового потока.
        Почву покрывала толстая светящаяся пленка - очень тугая на вид, ноздреватая, как губка. Она медленно ползла по земле, местами вспучиваясь, выворачивая камни из песка.
        - Толщина - сантиметров пятнадцать, - определил Юрковский, наблюдая, как пленка наползает на острый осколок камня. - Это не живое существо, Гриша! Оно совершенно равнодушно к внешним раздражениям.
        - Чудак! - Дауге пожал плечами. - Губка тоже совершенно равнодушна к внешним раздражениям… Это наверняка колония каких-то микросуществ.
        - Микросущества… При таком уровне радиации в этом районе? Юрковский будто думал вслух. - Хотя, конечно, живое может приспособиться к любым условиям. Тем более, эта штука сама излучает… В этом ты прав, Иоганыч. Но как ты докажешь… Давай возьмем пробу - дома рассмотрим.
        - Значит, вы думаете, что через это красное поле на “Мальчике” идти можно? - спросил Быков.
        Геологи помолчали; потом Дауге сказал:
        - Скорее да, чем нет. Во всяком случае, это не лава.
        - Так пошли в машину. Ермаков ждет.
        - Сейчас, Алексей. Надо только взять образец этой штуки.
        Транспортер стоял метрах в ста от них, поблескивая в красном свете. Чернело отверстие распахнутого люка. Малиновая пленка словно обтекала машину - вдали во тьме уже виднелись ее полосы, окутанные лиловатым паром. Пленка охватила “Мальчика” с трех сторон. Быкову стало не по себе.
        - Давайте-ка побыстрее, товарищи, - сказал он. - Что-то мне не нравится поведение этого любопытного явления природы.
        - Я сейчас сбегаю за контейнером, подождите минутку… - пробормотал он и шаткой рысцой направился к “Мальчику”.
        Быков проводил его глазами и, повернувшись к Юрковскому, увидел, что тот старается финским ножом отхватить кусок пленки.
        - Не надо, Владимир Сергеевич, зачем? Возьмем эту штуку манипулятором.
        Юрковский сердито пыхтел, орудуя клинком. Нож легко входил в упругую массу, но она сразу смыкалась за ним. Геолог, рассвирепев, рвал и кромсал плотный трепещущий студень. Наконец ему удалось отделить толстый красный кусок. Густо повалил светящийся газ. Юрковский выпрямился, откатил кусок ногой подальше - на черном песке ярко засветилось красное пятно. Сзади загремело. Они оглянулись и увидели Дауге, свалившегося с “Мальчика”. Он сидел на земле в нелепой позе.
        - Эк его… - с досадой произнес Юрковский.
        Дауге быстро поднялся и, согнувшись, принялся шарить под ногами искал что-то. Быков успел заметить, что огненные щупальца уже окружили транспортер, сомкнувшись метрах в трехстах от него. Они образовали почти правильное кольцо.
        “Кольцо… - вдруг подумал Быков. - Огненное кольцо… Где я слыхал о кольце?”
        Дауге уже шел, волоча по земле за ремень металлический бачок-контейнер для радиоактивных образцов. Под мышкой он держал тяжелый щиток.
        - Вот дьявол! - изумленно сказал Юрковский.
        Быков поглядел под ноги и увидел, что отрубленный кусок пленки расплылся звездой, выбросив длинные тонкие отростки в сторону красного ковра. И вдруг он вспомнил: “Красное кольцо! Берегись Красного кольца! Загадка Тахмасиба…”
        В это мгновение почва содрогнулась. Быков потерял равновесие и чуть не упал. Он увидел, как, роняя все из рук, повалился на землю Дауге, как Юрковский, пытаясь подняться, встал на четвереньки.
        В черном небе вспыхнула ослепительная бело-синяя зарница. Второй толчок швырнул Быкова на землю. Под ногами оглушительно треснуло. Кругом загрохотало.
        - А-а-а! - еле слышно среди ужасного шума закричал Юрковский.
        Быков, судорожно цепляясь за неровности почвы, увидел, как раскрылась земля рядом с “Мальчиком” и взметнулся столб огня. В пылающем мареве видно было, как бешено закрутились гусеницы вздыбленного транспортера, как поднялся и снова упал ничком Иоганыч. Нестерпимый жар охватил Быкова, проник сквозь силикетовую ткань костюма. Почти теряя сознание, Быков поднялся на ноги, с трудом удерживая равновесие, сделал несколько неверных шагов к перекошенному транспортеру и снова упал почва ушла из-под ног. Грохот мгновенно стих. Сквозь пот, заливающий глаза, Быков увидел, как медленно наливается тускло-красным, пепельно-красным светом дрожащая потрескавшаяся земля, как оседает в плавящийся песок раскаленный докрасна транспортер.
        - А-а-а! - кричал сзади Юрковский.
        Стиснув зубы, превозмогая нахлынувшую слабость, Быков заставил себя поползти на этот жалобный крик. В глазах качалось багровое зарево, плыли разноцветные ослепляющие круги, но он увидел черные, словно обугленные руки Юрковского, тянущиеся к нему. И он нашел еще в себе силы, чтобы вцепиться в них, упереться в землю и оттащить геолога подальше от малиновой трясины.
        Потом он все-таки потерял сознание, но, видимо, ненадолго, потому что, придя в себя, обнаружил, что Юрковский лежит рядом с ним, неловко подогнув под себя руки, что раскаленная почва вокруг “Мальчика” еще не успела потемнеть и транспортер стоит, сильно накренившись, глубоко уйдя в оплавленную землю, и пластмассовая броня на нем дымится, становясь серой и быстро темнея.
        Ослепительные сине-белые полосы в небе погасли. В ушах стоял непрерывный пронзительный звон, и Быков не сразу понял, что это - счетчик излучения. “Десятки, сотни рентген”, - мелькнула в мозгу и исчезла мимолетная мысль. Он поднялся на ноги, подхватил под мышки неподвижного Юрковского (тот бессильно обвис в его руках) и потащил его к “Мальчику”, подальше от пузырящейся, окутанной розовым паром красной пленки. Шагов через сорок он наткнулся на Дауге. Иоганыч лежал на спине, вцепившись скрюченными пальцами в ткань спецкостюма на груди. Положив Юрковского рядом, Быков нагнулся к другу. Дауге был без сознания, дышал часто, с хрипом. Нижняя часть его спецкостюма висела лохмотьями. Алексей торопливо, трясущимися пальцами открутил кислородный кран, снял ремень с автомата, туго перетянул неподвижное тело вокруг пояса, чтобы прекратить доступ раскаленного, бедного кислородом и насыщенного активной пылью воздуха извне. Дауге застонал, со всхлипом втянул в себя живительный газ. Юрковский очнулся сам. Он затрепетал, приходя в себя, быстрым движением поднялся, сел. Дауге продолжал тяжело хрипеть.
        - “Мальчик”… Анатолий Борисович… - пробормотал Юрковский. - Скорее…
        Быков помог ему подняться, и они оба, шатаясь, направились к остывающей в сотне метров от них громаде транспортера. Перебрались через широкую чернеющую трещину, побежали. Юрковский первым полез в люк, но сорвался и остановился рядом с машиной, держась за броню и тяжело дыша.
        Быков оттолкнул его и полез сам.
        Люк сильно оплавился, стал овальным. Броня была еще раскалена, жар проникал под спецкостюм, нестерпимо обжигая. В темном кессоне Быков напрасно шарил выключатель и, не найдя, зажег фонарик на шлеме. Кессонную дверь открыть не удавалось.
        - Анатолий Борисович! Товарищ Ермаков! - в отчаянии позвал он и вдруг понял: бесполезно. Командир погиб.
        Температура взрыва была слишком высока, все оплавилось. “Мальчик” некоторое время был раскален добела, а Ермаков, когда они уходили, был без шлема. Там, внутри транспортера, все сгорело. Все - и командир тоже… Конец…
        - Люк, люк, скорее, какого черта! - Юрковский вполз в кессон, кинулся к внутреннему люку, толкнул.
        Он навалился всем телом, и Быков присоединился к нему. Напрасно! Юрковский яростно забарабанил кулаками.
        - Резать надо… - прохрипел Быков.
        - Чем, Петрович? Давай в запасной люк, давай!..
        Быков выпрыгнул наружу. Второй запасной люк, которым никогда не пользовались, находился в корме транспортера. Но, обогнув машину, он понял, что все погибло. “Мальчик” сильно осел в размякшую от температуры почву и вплавился в нее. Люк оказался ниже уровня твердой, спекшейся корки, и добраться к нему было невозможно. “Мальчик” превратился в мертвую крепость, неприступную для оставшихся в живых. Ермаков отрезан от мира и мертв. Мертв! Командир мертв!
        Быков устало опустился на пышущую жаром, исковерканную землю, поднес руки к лицу. Пальцы его уткнулись в гладкий колпак шлема…
        Иоганыча подтащили к “Мальчику”, уложили поудобнее. Быкову пришлось прежде потратить несколько минут на то, чтобы привести Юрковского в себя. Геолог ходил вокруг мертвого транспортера, ничего не слыша, не отвечая, не замечая. Быков схватил его за плечи, сильно встряхнул, и тогда тот опомнился и послушно пошел за ним, всхлипывая и бормоча.
        Дауге все еще не приходил в сознание. Не было лекарств, бинтов. Нечем было закрыть обожженные ноги друга. Нельзя было даже снять с него шлем и напоить водой - температура воздуха после взрыва была еще слишком высока, более 80 градусов. Юрковский и Алексей Петрович молча перекладывали Иоганыча, рылись в вещевых мешках, обматывая израненные ноги тряпками. Они пытались делать ему искусственное дыхание, сами не зная зачем, лохмотьями костюма укрывали от обжигающего ветра обнаженное тело. Быков поминутно смотрел на ручной термометр, но температура понижалась медленно.
        - Умрет, - проговорил Юрковский. - Ожог второй степени. Плохо…
        - Молчи! - взревел Быков, приходя в ярость.
        - Алексей! Она ползет, - пробормотал Юрковский, как в бреду. Смотри, ползет…
        - Что? - Алексей Петрович оглянулся и сразу понял.
        Вокруг “Мальчика” медленно, но заметно смыкалось кольцо красной пленки. Багровая масса наползала со всех сторон, подбираясь к центру страшного подземного взрыва, который сжег “Мальчика” и где сейчас громоздились глыбы вывороченного оплавившегося камня. Над глубокой черной воронкой поднимались клубы дыма.
        - Захлестнет, - продолжал Юрковский. - Сомнет, раздавит… Уходить надо.
        - Куда? - Быков обвел глазами горизонт: со всех сторон наползала малиновая пелена.
        Юрковский тяжело поднялся, склонился к Дауге, взял его осторожно под плечи:
        - Берись, Алексей… Запремся в “Мальчике”. Может быть, отсидимся…
        Иоганыч жалобно застонал, когда они протискивали его через узкий люк. В кессоне было еще очень жарко, гораздо жарче, чем снаружи.
        - Господи! - сказал с отчаянием Алексей Петрович, глянув на термометр. - Девяносто!
        Он лег на раскаленный пол, втащил Дауге на себя. Юрковский торопливо задраивал люк. Ничего не получалось: и отверстие люка, и крышка потеряли свою первоначальную форму. Он кое-как закрепил тяжелый горячий кусок пластмассовой брони, выглянул в щель:
        - Сейчас полезет на танк… Оно не обходит препятствий - перебирается поверху… Посмотрим.
        Он отошел от щели, присел где-то в темноте. Алексей Петрович молчал, прислушиваясь к шорохам снаружи, к хрипению Дауге, чувствуя, как нестерпимый жар гложет спину. Они обречены. “Мальчик” погиб, нет еды, кислорода, воды… Иоганыч плох, очень плох. Что сделать для него? Хоть что-нибудь, хоть бесполезное, если ничего другого не остается…
        “Мальчик” дрогнул, красный свет, пробивающийся сквозь щели люка, стал ярче. Раздался скрип, скрежет - красная пленка наползала на изувеченный транспортер…
        Через полчаса температура упала до шестидесяти градусов, и Алексей Петрович, осторожно стащив с Дауге гладкий колпак, влил ему в полуоткрытый рот глоток апельсинового сока. Иоганыч поперхнулся, открыл глаза, полные страдания. Быков погладил его по небритой щеке и снова надел шлем.
        - Где мы?
        - В “Мальчике”, Иоганыч, дружок… Ты ранен.
        - Больно как… Ноги… Что случилось, почему темно? Почему не двигаемся?..
        - Был взрыв, Иоганыч, - ответил Юрковский и замолчал: не хватило сил сказать все до конца.
        - Да… взрыв… Помню. Меня бросило на землю и обожгло… Владимир, ты понимаешь, что это?.. Под землей взорвался атомный котел… Помнишь, мы… спорили… об этом… Не повезло… Как раз под нами…
        Дауге быстро, прерывисто задышал. Алексей Петрович до отказа повернул кран подачи кислорода.
        - Хорошо, хорошо… Еще… - Дауге дышал глубоко, жадно. - Где Ермаков? Что вы молчите? Алексей! Что случилось?..
        - “Мальчик” погиб, Гриша… - Юрковский помолчал, затем медленно договорил все: - Ермаков погиб…
        Дауге всхлипнул и снова потерял сознание. “Мальчик” вздрагивал, скрипело что-то по броне, щели неплотно закрытого люка светились красным. Юрковский вдруг заговорил негромко:
        - Гриша, Гришка, очнись… Мы уйдем отсюда… Понесем тебя на руках… Гриша!
        Дауге вздрагивал, в бреду звал Машу, плакал.
        Быков взял в ладони его бессильную голову в шлеме, прижал к себе. Дауге умолк.
        - Умер? - чужим голосом спросил Юрковский.
        Быков скрипнул зубами:
        - Нет. Дауге не умер. Мы понесем его, понял?
        - Понесем…
        Юрковский подошел к люку, прижался к нему и еле слышно проговорил:
        - Шесть лет вместе… Луна, марсианские пустыни…
        Он распахнул люк резким, неожиданно сильным движением. Вокруг была ночь, тьма… Далеко-далеко, содрогаясь от собственной мощи, грохотала Урановая Голконда, поднимая над горизонтом дымное, пронизанное огнем вспышек зарево…
        СТО ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ШАГОВ
        Их осталось трое.
        Дауге не приходил в сознание. Быков и Юрковский с трудом извлекли его наружу и некоторое время стояли неподвижно, не в силах покинуть страшное место. Привычно подрагивала земля. Красная пленка исчезла. Они еще успели заметить остатки красного ковра над воронкой на месте подземного взрыва, метрах в двадцати от “Мальчика”: пленка жадно и торопливо втягивалась в бездонную дыру, медленно гасло лиловое сияние. Стало темнее. Быков поднял было автомат для последнего привета, но опустил, раздумав. Оставалась только одна сигнальная обойма - шестьдесят патронов, - а впереди сто километров пути по песчаной пустыне, по ущелью, по болоту… Сто километров, сто тысяч метров, сто пятьдесят тысяч шагов, и каждый из них грозит неведомым.
        - Салют! - хрипло потребовал Юрковский, и Быков, вскинув автомат, дал короткую, скупую очередь…
        Из обрезков селено-цериевой ткани, найденных в кессоне, они соорудили нечто вроде носилок и уложили на них Дауге. Прочная, хорошая ткань; ее еще хватило и на то, чтобы обмотать Иоганыча с ног до шеи.
        Теперь они шли, согнувшись под упругим тяжелым ветром, в кромешной тьме, изредка озаряемой холодными голубыми зарницами. В такие моменты Быков видел перед собой шлем Дауге на носилках и черную шатающуюся спину Юрковского впереди, мертвые пески, низкие тяжелые тучи с яркими прожилками света. Зарница медленно гасла, и снова - тьма, вязкий песок под ногами, вой ветра в наушниках…
        Они не говорили друг с другом. Дышать было тяжело, потому что они берегли сжиженный кислород и дышали наружным воздухом, пропущенным через кислородный фильтр. Этот воздух был горяч и беден кислородом, он душил, заставлял судорожно зевать, жадно раскрывать сухой рот…
        Жажда! Кажется, будто глотка забита песком и пылью, а язык - тяжелый, сухой ворочающийся камень. А здесь, у самого рта - стит только протянуть губы, - холодный лимонный сок… кисловатый, душистый… Надо только чуть нагнуть голову… взять в пересохшие губы прохладный эбонитовый наконечник… потянуть в себя… Быков даже чувствует, как его зубы сжимают гладкий эбонит… Чуть-чуть… Глоток, только один глоток…
        Нельзя! Надо сделать сто пятьдесят тысяч шагов Осталось еще не меньше ста тысяч… и Гриша… Быков облизывает губы. Вот в пяти сантиметрах от лица черный прохладный наконечник…
        Ну, по сути-то дела, зачем все это? Идти, мучиться… Дело сделано. Далеко позади зарево Голконды пляшет отсветами на гладкой стали башенок маяков. Скоро - может быть, очень скоро - здесь опустятся планетолеты, и бодрые, веселые люди начнут настоящий штурм. Сильные, здоровые, пьющие много свежего, прохладного лимонного сока. И Голконда сдастся. Это уже не зависит от двух измотанных теней в силикетовых костюмах. Что мешает им упасть, напиться вволю холодной влаги и заснуть в песке?
        Это так… Хорошо бы лечь, вытянуть обессилевшие ноги, напиться и заснуть. Пусть черный ветер наметает над ними песчаный холмик… А для начала снять с шеи автомат. Да ну его к черту! Зачем он здесь нужен, в мертвых песках? Тут уже давно все вымерло: всякому ясно, что лучше всего в этой пустыне лечь, напиться вволю - есть еще больше полулитра сока в термосе! - и подождать, пока тебя занесет песком.
        Правда, впереди болото, там нельзя без оружия. И там сидит в “Хиусе” Михаил Антонович. Он будет ждать, будет мучиться бессонницей, часами сидеть у радиоприборов. Он не улетит без них, не улетит, пока не дождется хоть какой-нибудь вести… может быть, даже сам пойдет искать их, нарушая все инструкции. Он ведь не знает, что здесь нельзя жить, если нет большого, очень большого количества свежей, прохладной влаги…
        Лечь нельзя! Гришу надо донести. Михаил Антонович ждет. И Краюхин ждет, и Махов, и тот хладнокровный инженер с “Циолковского”, и девушка в Ашхабаде… И все люди, вся милая далекая планета. Будет очень нехорошо, если они лягут здесь и заснут… Можно дойти, можно, можно., “Не хочется - надо!” - говаривал Иоганыч.
        …Они идут уже более суток по песку, который засасывает ноги, а ветер дует с такой силой, что трудно не упасть. А ели они за последние двое суток один раз. И пили тоже только один раз. Юрковский падает, роняет Дауге. Быков старается ему помочь. “К черту!” - хрипит геолог. Как так “к черту”, если они не могут не дойти? Если осталось всего только сто тысяч шагов… или немного больше… Быков садится рядом и ждет. Но ждать нельзя! Время - это вода, а вода - это жизнь. Быков толкает Юрковского. Тот мычит.
        - Пошли, пошли, Владимир Сергеевич! Ерунда осталась!
        Юрковский в ответ мычит и не двигается. Тогда Быков наклоняется к нему, ощупью находит кислородный кран, отворачивает на несколько секунд. Юрковский жадно дышит, потом медленно, шатаясь, встает. Алексей Петрович помогает ему…
        Они идут четвертые сутки. Первые сутки - пустыня, и Юрковский впервые упал и не хотел вставать, Быков давал ему кислород. Вторые сутки… ммм… вторые сутки? А, это когда он чуть не провалился в воронку с зыбучим песком и Юрковский его еле вытащил. Они еще долго, около часу, отдыхали на этом месте и пили сок. И Гриша как будто легче дышал, хотя так и не пришел в сознание… Хороший день… А вот третьи сутки? Да, когда руки онемели, отнялись, стали бесчувственными. Носилок не поднять, не удержать. Гриша стал втрое, впятеро тяжелее. И они сделали петли и повесили носилки на шею. А потом, пока они спали, вокруг намело песчаную насыпь. И сегодня, когда начинали поход, тоже намело. Юрковского и Дауге пришлось откапывать… Правильно - трое суток! А в сутки они проходят в среднем тридцать тысяч шагов. У Быкова есть шагомер. Пройдено сто тысяч шагов, а всего - сто пятьдесят. Значит, осталось только пятьдесят тысяч.
        Сегодня осмотрели ожоги Дауге - кожа слезла, кровоточащие язвы… Быков перевязывает ему ноги как умеет. Затем Быков снимает с Юрковского вещевой мешок, в котором лежат термосы Дауге. Ему кажется, что Юрковский два раза тайком пил…
        Пятьдесят тысяч шагов…
        Быков тащит все на себе. Юрковский снова упал - голубая зарница роняет неверный дрожащий свет на черное распростертое тело.
        - Вставай!
        - Нет…
        - Вставай, говорю!
        - Не могу…
        - Встать! Убью! - напрягаясь, орет Быков.
        - Оставь меня и Гришу! - злобно хрипит Юрковский. - Иди один.
        Но он все-таки встает.
        На севере разгорается синее зарево, пылая, охватывает полнеба. Быков сквозь полусомкнутые от усталости веки видит свою длинную неуклюжую тень - она шатается и дергается. Ветер меняет направление - теперь он дует в спину. Очень сильный ветер. Он сильнее людей, он валит с ног, но в то же время помогает идти, и, когда затихает, тело кажется невыносимо отяжелевшим. Хорошо еще, что нет Черной бури… Юрковский падает снова, лежит неподвижно, погрузив пальцы в крупный песок. Медленно тает заря на севере.
        - Встать!
        Во время привала Быков, измотанный и обессиленный, заснул, оставив Юрковского на часах. За четвертые сутки они прошли не больше двенадцати тысяч шагов, и, пока Быков спал, Юрковский снял с себя термосы с остатками жидкого шоколада и лимонада, снял баллон с кислородом, сложил все это аккуратно на полупустой мешок рядом с носилками и, кое-как нацепив шлем, уполз в ночь умирать в песках. Быков проснулся как раз вовремя. Он отыскал геолога в тот момент, когда тот, чувствуя, что у него не хватает сил отползти далеко, стаскивал и не мог стащить с себя зацепившийся за что-то шлем. Быков взвалил Юрковского на плечо - оба не сказали ни слова, - отнес к месту привала, помог укрепить шлем и поставить все баллоны и потом сказал:
        - Я хочу спать, я очень устал. Дай слово, что во время сна ты не удерешь…
        Юрковский молчал.
        - Я очень хочу спать, очень… Ты не даешь мне заснуть, Володя…
        Юрковский молчал упрямо, только с ненавистью сопел в микрофон.
        - Дай мне заснуть, Володя!.. Мы поговорим обо всем, когда я проснусь. Прошу, Владимир Сергеевич…
        - Ладно, - вдруг сказал Юрковский. - Спи, Алексей, все в порядке…
        Быков хотел сказать что-нибудь ободряющее, но не успел - заснул.
        Небо опять окутано багровыми тучами. Дует сильный ветер с севера, он помогает идти. Тучи принесло со стороны Голконды, пока Быков спал. На горизонте мотаются змеистые тени смерчей - все так же, как три недели назад, когда “Мальчик” резво мчался наперерез ветру к Урановой Голконде, навстречу гибели. Теперь “Мальчик” мертво застыл, вплавившись в остекленевший песок, могучий, огромный - дымной брони памятник Великого похода. Вечным сном заснул его командир; где-то в скалах нашел свою странную смерть Богдан Спицын… Но поход еще не кончен. Не кончен!
        Каждый раз, просыпаясь после мучительного сна, Быков люто ненавидел Юрковского. Геолог больше не мог нести носилки. Он все время падал и ронял Дауге. Он еще раз пытался бежать в пески. Но Юрковского терять нельзя! С ним будут потеряны драгоценные знания - знания человека, изучившего подступы к Голконде. Он должен дойти - этот смельчак, поэт и “пижон”, он даст людям Голконду, сказочные песчаные равнины, где песок дороже золота, дороже платины…
        Быков с трудом поднимается на ноги. Открывает кран подачи кислорода; жадно глотая, торопливо считает до десяти. Это необходимая порция, иначе ноги просто не пойдут. Медленно опускается на колени и, кряхтя, взваливает на плечи вялое тело Дауге. Юрковский остается сидеть на песке - ветер за несколько часов намел около него маленькую черную насыпь.
        - Знаете, Быков, это не годится… - Голос сиплый, но спокойный. - Так я не согласен…
        Быкову хочется разорвать его пополам, но нет сил, а потому - с грозной хрипотцой в ржавом голосе:
        - Разговорчики!.. Встать!
        - Оставьте нас. К чему вам себя мучить? И сами погибнете, и…
        - Не твое дело! Встать! Вперед!
        Юрковский колеблется.
        - Ты что? Венец героя приобрести хочешь?.. Мученика? Врешь! Я тебя гнать вперед буду, пока сам не свалюсь! А свалюсь - сам поползешь дальше! Понял?! Вставай!
        И Юрковский встает. Славный, хороший парень! Наш, советский, хоть и с загибами… После пятого километра Быков перестает его ненавидеть, а после десятого начинает любить, как брата. Молчит, сукин сын, ни слова, ни жалобы - а у самого волосы выпадают, кожа в трещинах, и лицо чернее пустыни. Шатается… Друг ты мой милый, мы дойдем, обязательно дойдем! Смотри, еще десять километров оттопали. Вперед, вперед!.. Шаг, два, три, пять…
        Юрковский бормочет:
        - Слушай, Алексей… На случай, если я все-таки не дойду… О загадке Тахмасиба, о Красном кольце… Я думаю… я уверен… Это бактерии. Колонии бактерий. Но не наших бактерий. Другая жизнь… небелковая жизнь. Живут за счет излучений. Поглощают радиоактивные излучения и живут за счет их энергии… Слышишь, Быков?
        Да-да, он слышит. “Бактерии и излучения…”
        - Они собираются вокруг места, где должен произойти атомный взрыв, - продолжает Юрковский. - Собираются в кольцо… Красное кольцо… и ждут. “Мальчик” попал на такое место. И под ним взрыв. Подземный атомный взрыв. А они чуют, где должен быть взрыв, собираются и ждут… Продукты распада очень активны… они лакомятся… Слышишь? Я почти уверен…
        Да, Быков слышит. Он идет вдоль каменистой гряды и все слышит. Но сначала нужна вода. И где же, наконец, ущелье? Должно быть где-то здесь… Вода…
        - Передай всем, чтобы опасались Красного кольца. Где Красное кольцо, там подземный взрыв. Передашь? Ты слышишь?
        - Да-да, передам… Сам передашь!..
        Шаг, два, десять… пятнадцать…
        На шестые сутки они подошли к ущелью. Вход нашли не сразу. Быков, оставив Юрковского и Дауге около каменной стены, долго бродил в поисках прохода, несколько раз терял память, обнаруживал себя вдруг лежащим на песке и лижущим внутренние стенки шлема шершавым, потерявшим чувствительность языком. Черный провал зарос колючками, выглядел зловеще в красном свете огненного неба. Быков вернулся к Юрковскому, взвалил Дауге на себя, пошел вдоль стены и свалился у самого входа в ущелье. Сознание скользило, налетало и исчезало, как порывы ветра, и сквозь клубящуюся муть он слышал, как Юрковский хрипло выкрикивал, глотая слова:
        - Подлая! Мы еще вернемся… Придем сюда! За смерть нашу, за муки… отплатишь! Проклятая планета!.. Будешь работать на нас, на людей Земли, давать свет, жизнь… Закуем в сталь, в бетон! Будешь работать!
        - Довольно, - сказал Быков и поднялся, опираясь о морщинистый камень…
        Нет, идти больше нельзя. Зато можно ползти. Ползти на четвереньках и тащить за собою Дауге. Это гораздо легче, чем нести его на спине. Юрковский тоже ползет…
        Быков останавливается, включает фонарик и оглядывается. Юрковский здесь. Лежит позади неподвижного тела Иоганыча, упираясь растопыренными локтями в песок, глядит слепым полушарием шлема. Они связаны ремнем, снятым с вещевого мешка. За этим ремнем надо следить: один раз он уже развязался, и Быков уполз далеко вперед. Пришлось возвращаться и искать Юрковского, который крутился посреди ущелья. Кажется он ослеп. Но, когда держится за ремень, не отстает…
        Вот следы “Мальчика” - почерневшие, сморщенные ветви-плети, вырванные вместе с глыбами камня из скалы. Ущелье снова заросло, но пробраться можно. Осталось всего несколько тысяч шагов…
        Быков садится, подтягивает под себя онемевшие ноги. Кожа на коленях стерлась совершенно, но боль почему-то не чувствуется. И очень хорошо.
        - Там наше болото, Володя. Чепуха осталась. Давай!
        - Давай! - говорит Юрковский.
        - Ну, вперед, значит? - спрашивает Быков.
        - Вперед! - отвечает Юрковский.
        …На болоте шевелились в светящемся тумане джунгли чудовищных белесых растений. Они росли очень густо, и приходилось протискиваться между их толстыми скользкими стволами. Трясина чмокала, чавкала, засасывала грязной мокрой пастью. Перед последним решающим броском устроили длительный привал, и Быков извлек драгоценный заветный термос Дауге их последнюю надежду и опору. В термосе почти два литра апельсинового сока, и Юрковский даже беззвучно засмеялся, когда шероховатый черный баллончик повис в луче фонарика. Быков разрешил Юрковскому и себе выпить по пяти глотков жизни и влил в запекшийся рот Дауге целый стакан. Потом они спали по очереди три часа и выпили еще по пять глотков…
        Потом Быкова с Дауге на плечах засосала трясина, и Юрковский выволок их на поверхность. И самое удивительное заключалось в том, что они с первой попытки нашли место, где месяц назад совершил посадку “Хиус”.
        Но… “Хиуса” здесь не было…
        На его месте - широкая, метров шестьдесят в диаметре, лужайка, покрытая прочной асфальтовой коркой. От центра ее разбегались длинные трещины, сквозь которые пробивалась буйная поросль больших белесых растений с толстыми скользкими стволами…
        “ХИУС” ВЕРЗУС ВЕНУС”[Versus Venus - против Венеры (лат.).]
        Больше всего на свете Михаил Антонович любил сидеть в садике своей дачи на Алтае, где под большой густо-зеленой ольхой специально для него был установлен небольшой столик, и, обложившись книгами, работать неторопливо, со вкусом, методично. Его интересовали некоторые вопросы теоретического звездоплавания, и с давних пор лелеял он мечту написать небольшую, но содержательную книгу, систематизирующую все основные достижения в этой области за последние двадцать лет.
        По специальности он был математик, окончил математико-механический факультет университета в Ленинграде и первое время работал при Институте космогации. Работу свою очень любил, ему доставляло величайшее наслаждение следить за тем, как из-под пера возникают строчки почти всегда очень сложных, но, как правило, изящных, красивых формул, полных глубокого смысла. Работник он был прекрасный, ошибался редко.
        Незаметно для себя он увлекся математическими проблемами автоматического управления новых тогда импульсных ракет на атомном горючем. И это определило его дальнейшую судьбу. Напористый Краюхин вовлек его в сферу своей обширной деятельности, заставил закончить школу штурманов-межпланетников и в числе первых направил в пробные полеты за пояс астероидов. Это случилось около пятнадцати лет назад.
        Михаил Антонович побывал и на Луне, и на Марсе, и даже в поясе астероидов, стал великолепным штурманом, испытал множество приключений, повидал такое, что и присниться не могло бы научному сотруднику Института космогации, работавшему в области прикладной математики. Но все же больше всего на свете ему нравилось сидеть в тени развесистого дерева, копаться в толстых книгах с шершавыми обложками, покрывать белые листы изящными строчками математической тайнописи и бессознательно прислушиваться к шелесту листвы над головой, когда ослепительное солнце неподвижно висит в чистейшей голубизне. Поддувает ласковый теплый ветерок, под столом стынет в ведерке с искусственным льдом бутылочка нарзана, в кустах смородины жена с дочкой собирают ягоды для домашнего варенья, а сынишка - парень удивительно бедовый - уселся, конечно, возле муравьиной кучи и громким лепетом выражает свое глубокое изумление… Небо чистое, безоблачное, синее, и стрекоза с радужными крыльями ползет по краю голубой чашки… Хорошо!
        Простившись с товарищами, Михаил Антонович долго еще стоял в кессоне, опершись локтями о край распахнутого люка, и следил, как гаснут в клубящемся тумане огоньки на корме “Мальчика”, уходящего в болотные джунгли. Они исчезли, и сразу стало темнее - штурман “Хиуса” остался один.
        Прошли сутки, и над болотами слабо засветился тусклый день. Мрак стал розоватым. Но по-прежнему кругом стоял болотный туман. Липкий, осязаемо плотный, он мягкими, бесшумными волнами поднимался над бурлящей поверхностью грязевого кратера, тяжкой пеленой нависал над планетолетом, густыми клубами обволакивал белесые остовы гигантских растений - тускло окрашенных грибов, зыбко трепещущих росянок и еще каких-то - бесцветных, причудливо искривленных, изломанных. В красноватом сумраке их стебли то появлялись, то исчезали, и казалось, что они, как во сне, плывут, плывут и никак не могут уплыть и исчезнуть. Иногда накрапывал теплый дождь, мгла сгущалась, и ворчливое бульканье горячих источников заглушалось однообразным шелестом падающих капель.
        Михаил Антонович осмотрел весь планетолет, сменил несколько приборов, пострадавших при посадке, проверил исправность аппаратуры, тщательно прибрал каюты товарищей. Из-под подушки Дауге выпала пачка голубоватых листков с красным обрезом - письма, отпечатанные на машинке. Письма от Марии Сергеевны. Михаил Антонович аккуратно сложил их, спрятал в столик. В каюте Юрковского валялась толстая тетрадь в черном кожаном переплете. Михаил Антонович узнал ее - туда Володя вписывал свои стихи вот уже несколько лет. Исчерканные страницы пестрели изображениями фрегатов и гордыми профилями с однообразно горбатыми носами. Последнее стихотворение начиналось так:
        Милая! Спутница осени серой!
        Ты не забыла? Ты помнишь? Ты ждешь?
        И, хотя все четыре строфы (в том же духе) были жирно зачеркнуты и снабжены решительным комментарием самого автора (самое корректное выражение в этом комментарии было “дрянь, слюнтяйство”), Михаил Антонович вздохнул, присел на край постели, пробежал несколько строк и засунул тетрадь в карман комбинезона - почитать на сон грядущий. Юрковский никогда не делал тайны из своих стихов, тем более для ближайших друзей.
        Первые сутки связь держалась плохо, приемник молчал, и понапрасну Михаил Антонович часами просиживал перед микрофоном, крутя ручку вариометра и бормоча с надеждой:
        - “Мальчик”, “Мальчик”… Я “Хиус”! Отвечайте. Почему не отвечаете? “Мальчик”, “Мальчик”, я “Хиус”! Слушаю вас…
        “Мальчик” не откликался, но эфир однажды донес до “Хиус” таинственные сигналы: три точки тире точка, три точки тире точка… Потрясенный штурман тщетно пытался связаться с неизвестным, терпящим бедствие, и только много дней спустя Ермаков объяснил ему, что это пеленги погибшего Бондепадхая.
        Когда наконец сквозь шорохи, завывания и треск в эфире в репродукторе зазвучал спокойный, размеренный голос Ермакова, Михаил Антонович возликовал, как ребенок. С этого момента связь наладилась. Командир сообщил, что все в порядке. Цель достигнута. Голконда сопротивляется всеми адскими средствами, но все-таки исследования идут успешно. Геологи работают круглые сутки, собрали много материала, Спицын и Быков помогают чем могут.
        - Так-так… - говорил Михаил Антонович, радостно кивая головой. - Привет им, Анатолий Борисович, привет им передайте!
        Экипаж “Мальчика” теперь так занят исследованиями, что чаще всего с Михаилом Антоновичем будет говорить Ермаков. Он повредил слегка ногу не может поэтому принимать участия в наружных работах.
        - А-яй! - волновался Михаил Антонович. - Как же это вы? Как неосторожно!..
        Иногда со штурманом говорил Алексей Петрович. По его словам, Богдану в свое дежурство никак не удавалось соединиться с “Хиусом”. Какое невезение! Михаил Антонович сокрушался, просил передать ему особый привет: он очень любил Богдана, больше всех. Старые друзья! Пятнадцать лет - не шутка!
        Но часто эфир молчал, только трещали электрические разряды в неспокойной атмосфере. Угнетали тоска и одиночество. Очень трудно, когда не с кем поговорить, посмеяться, поспорить. Даже обедать одному как-то тоскливо - кусок в рот не лезет. Михаил Антонович пытался работать, но не мог написать ни строчки. Пытался читать. Сначала это увлекло его, в библиотеке “Хиуса” было много хороших новых книг, а Михаилу Антоновичу редко приходилось читать беллетристику за последние несколько лет работа отнимала все время, даже свободное. Но это увлечение продлилось недолго: мешали мысли о друзьях, о семье…
        Тоска выгнала его наружу. Однажды, нарушая строжайший приказ командира, запретившего покидать планетолет без совершенно особой необходимости, он взял автомат и вылез из открытого люка в клубящийся туман. Более часа бродил он по хвощевым джунглям, пугливо озираясь при каждом вздохе трясины, собрал в коллекторский контейнер несколько любопытных образцов местной флоры - обломки белесых водорослей, круглые фосфоресцирующие шляпки молодых грибов, набрал в специальную баночку омерзительного на вид ила. Потом потерял все это, когда, провалившись в трясину, пытался выбраться, хватаясь за скользкие непрочные стебли гигантских растений. Выкарабкавшись и утопив автомат, безоружный, он долго искал в красноватом тумане потерянный планетолет. После всего этого он зарекся покидать свое убежище, ограничиваясь тем, что можно было увидеть и услышать с порога “Хиуса”. И, сказать по правде, в новых впечатлениях недостатка не было…
        Однажды что-то грузное, с тускло блестящей кожей, тяжело отдуваясь и хрипя, выползло из трясины, уставилось на замершего штурмана гнусными белыми бельмами. Опомнившись, Михаил Антонович потянулся за оружием, но странный гость уже исчез, растворился в тумане. Огромные лиловые слизняки ползали по броне планетолета, тяжело падали, зарывались в ил. Над головой иногда парили в красноватой мгле какие-то широкие тени. Плотоядное растение разрывало на части отчаянно бьющуюся гигантскую гусеницу; кто-то кричал во мгле хриплым, надрывным криком; в тумане как бы по воздуху проплывала вереница сцепившихся волосатых клубков шевелились трепещущие клейкие нити, огромная цепь казалась бесконечной. Михаил Антонович, задраив люк, ушел спать, так и не увидев хвоста чудовища. Как-то, когда он дремал возле приборов, планетолет слегка качнуло. Он проснулся и выбрался из люка - посмотреть. Рядом с планетолетом чернели широкие овальные ямы, быстро наполняющиеся мутной жижей: какое-то чудище прошло мимо, задев планетолет и оставив эти громадные следы и широкую просеку в колышущейся стене джунглей.
        Проведя в кессон сигнальную систему от радиоприемника, чтобы не прозевать вызова друзей, Михаил Антонович часами сидел, держа палец на переключателе автомата, наблюдал, прислушивался. Асфальтовая площадка вокруг “Хиуса” быстро поросла белесыми водорослями. Первые дни Михаил Антонович следил, как сжимается кольцо зарослей. Потом ему каждый раз приходилось в начале наблюдений прорубать окошко в стене растений, опутавших корпус “Хиуса”. Тяжело осевший в трясину планетолет был окружен странным и страшным миром этой планеты, лишь по недоразумению носящей имя богини любви и красоты. Атмосфера, состоящая из углекислоты, азота и горячего тумана; ядовитая тяжелая вода, содержащая большой процент дейтериевой и тритиевой воды; влажная жара, доходящая до ста градусов по Цельсию; флора и фауна, один вид которых исключал всякую мысль об употреблении их в пищу…
        - Хорошо, что Голконда ваша не похожа на эти болота, - говорил Михаил Антонович Ермакову.
        Тот только покашливал в ответ.
        В горячем полусумраке венерианского дня блуждали ярко вспыхивающие далекие огоньки, тяжело вздыхала трясина, с шумом лопались ножки чудовищных грибов - выбрасывали дождь скользких светящихся спор. Может быть, это были не споры, но Михаил Антонович сам видел, как эти упругие, величиной с кулак лиловые шарики начинали прорастать белыми щупальцами, падая в трясину. Ветер приносил ярко светящийся туман - мертвенно-синие клубящиеся облака его тяжело оседали в зарослях. Однажды разразилась гроза. Туман наполнился дрожащим зеленоватым заревом, громовые раскаты слились в сплошной грохот, меж поникших стеблей запрыгали струящие огонь голубые мячи шаровых молний, потянуло зноем, и вдруг налетел раскаленный вихрь. “Хиус” раскачивало. Михаил Антонович, придерживаясь за края люка, с изумлением увидел, как стрелка термометра стремительно поднялась, перешагнув за двести. Волна ила ударила в планетолет, далеко отбросила штурмана от люка. Ворочаясь в густой жиже, он долго не мог встать, скользя ногами по грязи, а когда наконец поднялся, не хватало сил закрыть люк. После третьей или четвертой попытки тяжелая крышка
под напором ветра сбила его с ног, и он потерял сознание. Очнулся через полчаса, а может, и через час. Ураган стих, кессон был забит илом, вокруг “Хиуса” намело кучу гниющих водорослей.
        На другой день Ермаков сообщил о болезни Дауге. Новость потрясла штурмана. Ему казалось, что это первый удар, тяжелое предзнаменование. Наступала полоса неудач. Венера ополчалась на смелых людей Земли. Несколько часов Михаил Антонович пролежал на койке, глядя в обшитый желтой полимерной губкой потолок. Вспоминались странные слова Тахмасиба, сказанные им в бреду. Штурмана лихорадило. Термометр показал 39 температуру больного Дауге. Штурман ощутил, как реденькие волосы у него на голове подымаются дыбом. Встряхнув градусник, он сел на постели и в полной растерянности набил трубку, но потом спохватился и принялся выковыривать табак карандашом. Михаил Антонович очень редко курил в походе. Его жена не выносила табачного дыма, и давно уже он решил курить только вне дома, и всегда почему-то получалось наоборот. Во время отпуска штурман частенько дымил, хоронясь от жены, соблюдая поразительную осторожность, а в полете сосал пустую трубочку, удивляясь самому себе. И вот сейчас тоже привычным движением он ухватил зубами знакомый мундштучок, старательно выколотив соблазнительный кепстен… Что же это? Быть
может, болезнь уже здесь, в нем, притаилась, выжидает… Товарищи вернутся к пустому, вымершему планетолету и даже не смогут попасть в него. Надо бы на всякий случай держать открытым внешний люк… Да, но если заползет в кессон какая-нибудь дрянь - ведь не выгонишь…
        Михаил Антонович вздыхал, сосал свою пустую трубку. Потом, впервые за все время, забрался в каюту-арсенал и осмотрел сигнальные ракеты. Две полуметровые стальные сигары, покрытые толстым слоем смазки, и к ним пусковые устройства - тяжелые треноги с шестом. Надо надеть ракету на этот шест, включить маленький приборчик около стабилизатора - и ракета готова к пуску. А вот здесь - пусковое дистанционное устройство… Сделать все это будет нетрудно. Штурман попробовал приподнять ракету, поднатужился - да, не особенно тяжело, можно и в одиночку… Если начнутся сильные приступы и он останется жив после первого, надо будет выпустить ракеты. “В двадцать ноль - ноль по времени “Хиуса”, как было условлено с Ермаковым. А потом будь что будет - открыть внешний люк и ждать. Михаил Антонович поставил треноги, вспотев, насадил на них ракеты, полюбовался общим видом - и у него стало как-то легче на душе.
        Прошел долгий венерианский день, наступила ночь. Над болотами снова повис туманный мрак. “Мальчик” уже заканчивает свой поход. Устанавливают пеленгатор на новой площадке, собирают последние образцы. Скоро Михаил Антонович поднимет “Хиус”, полетит на пеленги, скоро встреча! Обратный путь до “Циолковского” - и снова встреча! Обратный путь к Земле - и снова встреча, самая радостная. А впрочем, трудно даже сказать, чему он будет больше рад: увидеть друзей - Ермакова, Богдана и других - живыми и невредимыми - или увидеть жену и детишек. Ведь к тому времени тоска ожидания смягчится. Так всегда. Впрочем, нет, не всегда…
        Михаил Антонович вспоминает свое первое возвращение из Пространства. Цветы, музыка, толпы людей, и среди них, сама как цветочек - Зоя. Молоденькая совсем - старший лаборант краюхинского института. “Страшный лаборант”, - шутил над ней Михаил Антонович и приставал: “если ты старший лаборант, то каковы же младшие?” Славное, славное время расцвет импульсных атомных ракет, время, выдвинувшее таких, как Краюхин, Привалов, Соколовский… Время, когда старик Шрайбер в Новосибирске развил идею “абсолютного отражателя” - идею замечательную. Но как ее встретили, эту идею! “Безумный старик! Мракобес-алхимик! Идеалист! Фантаст!” По уголкам шептались: “Хи-хи!.. Абсолютный отражатель - это, значит, как об стену горох? Гы-ы! Абсолютный отрыгатель! А Шрайбер-то, слыхали? Говорят, идейку-то у одного француза… тово! Абсолютный подражатель! Ха-ха, хи-хи!..” “Глупцы, если не хуже!” - сказал тогда о них рассвирепевший Краюхин. Страшный был бой. Краюхина чуть не сняли за нажим, а многих и сняли-таки. А в результате - вот он, “абсолютный отражатель”: “Хиус” верзус Венус! (Михаил Антонович исчерпал на две трети свои знания
латыни и бодро потер руки.) “Хиус” верзус Венус”! Пока все неплохо! Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить…
        На девятнадцатые сутки после ухода “Мальчика” Михаил Антонович почувствовал себя плохо. Он проснулся от звуков чьего-то голоса и, вскочив с койки, долго вглядывался в полумрак каюты, пока не понял наконец, что это был его собственный голос. Голова казалась страшно тяжелой, покалывало тысячами иголок в кончиках пальцев. Снова захотелось прилечь. Он задремал ненадолго и, проснувшись, отыскал градусник. Проверил температуру. Она оказалась нормальной.
        - “Вставай, подымайся рабочий народ…” - запел он фальшиво и вдруг подумал, что всегда поет по утрам эту песню, если чувствует себя плохо, чтобы обмануть бдительность жены, и что никогда ему еще не приходилось петь ее в экспедициях. Что может быть хуже - заболеть сейчас, в полном одиночестве, в пустом корабле?
        Он заставил себя встать и, придерживаясь рукой за ребра стальных шпангоутов в коридоре, прошел в рубку, присел около радиопередатчика. “Мальчик” не отвечал.
        - Надо проветриться, - вслух сказал Михаил Антонович. - Я болен, надо проветриться.
        Неуверенными шагами он прошел вдоль коридора, остановился перед каютой, где хранились спецкостюмы. Оглянулся: мягким светом сияли матовые шары ламп, на тяжелых металлических стенах еще кое-где темнели бурые пятна - следы рыжей плесени, три недели назад проникшей в планетолет. Руки дрожали, и спецкостюм выскользнул из пальцев, со свистящим шелестом упав на пол. Нагибаясь за ним, Михаил Антонович вдруг почти физически ощутил давящую тишину, притаившуюся в пустых коридорах и каютах, - тишину ожидания, тишину одиночества.
        - Наверх, наверх, проветриться… - бормотал штурман, натягивая костюм.
        До верхнего кессона он добрался с трудом. Шлем лежал на плечах непривычно тяжело, руки с усилием открыли люк. В последнее мгновение он как-то равнодушно подумал, что делает невероятную глупость, забравшись в кессон в таком состоянии, но мысль проплыла вяло и исчезла. Люк откинулся, и Михаил Антонович скорее упал, чем облокотился на край широкого проема.
        Тумана не было. Над головой висела непроглядная тьма, а вокруг, на сколько хватал глаз, расстилалась слабо светящаяся равнина.
        Он раздвинул липкие стебли водорослей, опутавших корабль, оборвал их со злобой - они мешали смотреть. Мрак, пустота…
        - Пустота… - прошептал штурман.
        Вдруг он увидел багровое зарево на горизонте. Оно приближалось, росло, пожирало черную тьму… Местность вокруг наполнилась зловещим красным светом, и, вскрикнув, Михаил Антонович различил прямо перед собой песчаную пустыню. Ветер нес по ней облака огненной пыли, белели лысины валунов, торчащие из-под слоя песка, а посреди этой охваченной ветром равнины стоял гигантский смерч - абсолютно неподвижный, грозный, клубящийся. Видение повисло перед отшатнувшимся штурманом, потом покачнулось, затрепетало и исчезло мгновенно. Только вдали над спинами гор, ставших багровыми, вспыхнуло и погасло пятно света…
        …Над болотом снова занималось зарево. Михаил Антонович попятился. Теперь в светящемся тумане взмыли очертания гигантской скалы, верхушка ее ослепительно сверкала белым серебристым налетом. “Снег? При ста градусах?” У основания неподвижно стояли красноватые деревья с плоскими необычными кронами - много, очень много деревьев, леса… Склоны горы были покрыты ими. Красиво…
        Штурман зажмурил глаза и снова медленно раскрыл их. Мрак. Пустота. “Мираж?.. - подумал он. - Мираж или галлюцинация?..”
        Михаил Антонович не помнил, как спустился вниз, в жилые отсеки. Голова стала яснее. “Мираж или галлюцинация?” Он взял киноаппарат и вернулся в верхний кессон. Странное видение снова колыхалось перед люком, и он заснял его, истратив несколько десятков метров пленки.
        Пленку он проявил немедленно. На кадриках сверхсветосильной пленки четко рисовались кроны деревьев, скала… Да, он вспомнил: миражи земных пустынь тоже фиксируются на пленке. Значит, не только гнусные болота и черные пустыни есть на этой планете.
        Михаил Антонович опустился в кресло и долго сидел, глядя прямо перед собой. Пронзительный звон заставил его вздрогнуть: друзья! Он побежал к передатчику, попирая тяжелыми подошвами хрустящие останки портативного киноаппарата. Размеренный голос Ермакова, как всегда, заставил его ободриться. Лучше промолчать обо всех этих волнениях. Мираж миражом, но сегодня после сна он чувствовал недомогание. Кто его знает, какая это болезнь… Может, все-таки предупредить Ермакова, посоветоваться? Но он не посоветовался. Заговорили о Богдане: опять он не может подойти к рации - экое невезение! Впрочем, скоро конец… План дальнейших действий?.. Лучше всего…
        В этот миг пол под ногами штурмана дрогнул и ушел вниз, раздался тонкий свистящий звук. Михаил Антонович, кажется, вскрикнул, потому что Ермаков спросил его, что он сказал. В репродукторе взвыли сирены, захрипело, затарахтело… Михаил Антонович попробовал подняться с кресла, но вторым толчком его сбило с ног. Падая, он ухватился за край радиоустановки, поволок ее за собой - что-то задребезжало, опрокидываясь и разбиваясь… Землетрясение! Штурман поднялся, окликнул в микрофон Ермакова. В ответ захрипело, заурчало, завыло… Дрогнули, перекосились стены… Взмахнув руками, штурман опять шлепнулся на пол, проехался, пока не оперся спиной о холодный металл пульта управления. Резкий протяжный свист перешел в могучее басовое гудение, оборвался гулким ударом
        С тех пор как планетолет при посадке глубоко зарылся реакторными кольцами в вязкую, илистую почву, непрестанно сжимались и прогибались под его тысячетонной стальной массой упругие пласты пропитанного водой ила. Ил уступал микрон за микроном, сантиметр за сантиметром и наконец не выдержал. И сейчас громада “Хиуса” тяжело проваливается в бездонную грязевую яму… Товарищи, вернувшись, напрасно будут искать его. Они обнаружат только черную широкую проплешину на том месте, где стоял планетолет… Они погибнут, лишенные всего - воды, кислорода, питания. И самое главное - средств сигнализации… Они не смогут вызвать помощь с “Циолковского”.
        Михаил Антонович вцепился в край пульта, порываясь встать. Планетолет сильно накренило, он начал заваливаться набок… Через несколько секунд “Хиус” ляжет на борт… может быть, даже перевернется вверх дюзами и зеркалом. Это - смерть! Михаил Антонович наконец добрался до главного пульта, положил руки на рычаги… Вспыхнула радуга лампочек на приборах…
        И дрогнула трясина. Колыхнулись белесые джунгли. Тучи голубого пара рванулись из черной дыры в болоте, наполненной горячей жижей… Окруженный ослепительным сиянием, в громовом гуле и вое, подобный огромному членистоногому, пятилапый “Хиус” вынырнул из сипящей трясины, повис на долю мгновения над болотом и взвился в черное небо, оставив за собой широкую - метров шестьдесят в диаметре - асфальтовую площадку, покрытую разбегающимися от центра извилистыми трещинами…
        - …“Мальчик”, “Мальчик”, я “Хиус”! Слушаю вас! Я “Хиус”! “Мальчик”, “Мальчик”, “Мальчик”! “Хиус” слушает вас. Я “Хиус”, слушаю вас. Перехожу на прием…
        Михаил Антонович подождал, послушал завывание эфира и выключил рацию. Не отвечают. Молчат уже пятые сутки. Что случилось? Почему нет сигнала для перехода на новый ракетодром? Неужели…
        “Хиус”, в кромешной тьме, стоит, упираясь всеми пятью колоннами в надежный каменистый грунт, припорошенный черным песком. “Хиус” - дивная машина. Только “Хиус” с его удивительной простотой управления, великолепной устойчивостью в полете, с его могучими двигателями мог совершить этот подвиг - перемахнуть через скалы и сесть замечательно точно, не разбиться, несмотря на буйные вихри, несмотря на то что вел его хотя и опытный, но растерявшийся и напуганный пилот. Не даром прошли бессонные ночи Краюхина, Привалова, десятков и сотен людей, вложивших все свое умение, весь свой громадный опыт, всю душу мечтателей и творцов в создание фотонной ракеты. “Хиус” победил там, где любая другая ракета была бы обречена на гибель и валялась бы сейчас, разбитая и изувеченная, грудой стального лома…
        А “Хиус” стоит в кромешной тьме, целый и невредимый, если не считать нескольких незначительных приборов и одного комплекта радиооборудования, который разбил, очевидно, сам Михаил Антонович…
        “Хиус” стоит, но где? Этого штурман не знает. Впрочем, это не важно. Он часами и сутками просиживает над рацией, вызывая “Мальчика”, он ждет сигнала для перехода на новый ракетодром. Но сигнала нет. Что, если его так и не будет? Михаил Антонович встает и принимается шагать по рубке, бессознательно поправляя постоянно сползающие бинты на изрезанных руках.
        Если связь не будет налажена, “Мальчик” пойдет к месту прежней посадки. Они будут искать “Хиус”. Они не найдут его на болоте. У них мало воды… Так почему же они не дают сигнала? Или сигнал был?
        Михаил Антонович напрягал мозг, стараясь осилить предательскую слабость. Спокойно! Спокойно же, черт возьми! Из всякого положения есть по крайней мере два выхода, как говаривает Гриша Дауге. Планетолет цел и невредим - значит Михаилу Антоновичу ничего не грозит… Впрочем, не в этом дело… Идти на болото? Оставить там знак? Чушь! Десятки километров труднейшей дороги, “Хиус” без присмотра… И где оно, это болото? Куда идти?..
        Он хлопнул себя по лбу. Как же можно было забыть? Обе ракеты “в двадцать ноль - ноль любого дня по времени “Хиуса” - так сказал Ермаков. Михаил Антонович спустился в нижний кессон и, распахнув люк, ступил во тьму, полную вязкого ветра. Особенно трудно было спустить вниз сигнальные ракеты. Нужны обе, обязательно обе! Одну Ермаков может не заметить, так он тогда сказал.
        Михаил Антонович оттащил ракеты метров на сто от “Хиуса”; надрываясь, шатаясь, волок их под тугим ветром и установил. Сверил по часам и включил стартовые механизмы. Для безопасности следовало подняться в “Хиус”, но он не мог найти трап: гибкую лесенку отнесло ветром куда-то в сторону. Михаил Антонович, теряя сознание, залег за толстой реакторной колонной. Он не видел и не слышал, как сигнальные ракеты одна за другой белыми молниями рванулись в небо и там, высоко за тучами, распались в ослепительные огненные шары…
        …Вернувшись наконец в планетолет, штурман с трудом заставил себя сбросить спецкостюм, дотащился до своей каюты и упал на койку. Он пролежал в полузабытьи несколько часов, затем равнодушно выпил кружку холодного бульона, поднялся в рубку. И только там заметил, что его ручные часы отстают от большого хронометра - безупречного инструмента, работающего на диссоциации металлических молекул, - на двенадцать минут. Он выпустил сигнальные ракеты на двенадцать минут позже установленного срока. Ермаков мог заметить и мог не заметить вспышки… Но у штурмана уже не было сил размышлять о возможных последствиях своей ошибки. Теперь оставалось одно: ждать.
        Михаил Антонович вскочил на ноги. Надо быть ослом… нет, надо быть насмерть перепуганным человеком, чтобы упустить из виду другую возможность - простейшую! Ведь можно включить локаторы! Рано или поздно Ермаков запеленгует их и найдет планетолет. Очень просто!..
        Он поспешно склонился над пультом управления противометеоритного устройства. Он даже запел что-то легкомысленное, когда засветились серым светом круглые экраны…
        С тех пор прошло четверо суток.
        - “Мальчик”, “Мальчик”, я “Хиус”… Берите мои пеленги. Длина волны…
        Атмосфера Венеры капризна. Она не всегда пропускает радиоимпульсы локатора. Терпение, терпение…
        - Я “Хиус”, я “Хиус”! Берите мои пеленги на волне…
        А что подумали на “Циолковском”, если заметили ракеты? Наверное, ходят в трауре, Махов готовит спасательные грузовики с автоматическим управлением, Краюхин, постаревший и угрюмый, сидит в своем кабинете: погибла его мечта, вся цель его жизни - погиб “Хиус”! Ну нет, только не “Хиус”! Чудная, дивная машина!..
        - …Слушаю вас. “Мальчик”, “Мальчик”, “Мальчик”…
        Шли дни за днями. “Мальчик” не приходил, не откликался. Значит, беда. Значит, напрасно он ждет, мучается… Нет! Он обязан ждать, они не могут не вернуться…
        - “Мальчик”, я “Хиус”! Слушаю вас. Я “Хиус”… Берите мои пеленги…
        На девятые сутки он проверил локатор, проверил комплект питания в спецкостюме, взял автомат и спустился вниз, на твердую каменистую почву под “Хиусом”. По небу мчались багровые тучи. Песок здесь был рыжий и мелкий. Ветер гнал его, гудел в наушниках, шевелил заросли сухих растений шагах в двухстах от планетолета. Это были те самые деревья с плоскими кронами… Многие из них казались обожженными, хотя и находились от “Хиуса” более чем в полукилометре.
        Михаил Антонович огляделся по сторонам, поправил на шее автомат, погладил шершавую, залепленную ссохшейся грязью поверхность одной из могучих лап и шагнул вперед, к зарослям. Он не мог более ждать. Друзья погибли - это ясно, но он не уйдет отсюда, не уведет “Хиус” до тех пор, пока не найдет их тел…
        Войдя в обгоревшую рощу, он почти сразу наткнулся на трех человек. Один, огромный, полз, извиваясь, как червяк, цепляясь за неровности почвы, и тащил на себе второго, обмотанного грязными тряпками, неподвижного, беспомощного и обмякшего. Третий полз вслед за ними. Вокруг поясницы его была затянута ременная петля, конец ремня тянулся к переднему. Они ползли прямо на застывшего штурмана. И Михаил Антонович, неожиданно потерявший голос, задыхаясь от ужаса и радости, увидел, как тот, что ужом полз впереди, с размаху ударился головой в серебристом шлеме о ствол дерева, застонал и пополз в обход, дальше - упорно, яростно…
        Михаил Антонович наконец закричал и бросился к ним. Тогда передний с удивительной быстротой поднялся на колени, в руках его взметнулся автомат.
        - Кто? - прохрипел он, слепо водя дулом по воздуху.
        - Алексей! - закричал Михаил Антонович и упал рядом на колени, прижался, заплакал тяжелыми, злыми и радостными слезами…
        Под его башмаком, вдавленный в пыль, зашуршал лист бумаги когда-то белый, теперь заляпанный желтой грязью, мятый, с рваными лохматыми краями. Но на нем еще можно было различить и черную лепешку Голконды, и кольцо болота, и маленький красный кружок юго-восточнее грязевого кратера. Если бы Михаил Антонович знал собственные координаты, он бы сразу увидел, что “Хиус” стоит в этом кружке. Анатолий Борисович Ермаков, командир лучшего в мире планетолета, ошибался редко. Он и здесь ошибся только на несколько километров…
        Когда Быков кончил свой рассказ, Михаил Антонович заплакал:
        - Товарищи! Родные вы мои! Богдан, Ермаков… - Крупные быстрые капельки бежали по его толстым добрым щекам, застревали в многодневной щетине.
        - Не надо… плакать, - с трудом проговорил Юрковский.
        Он лежал в кресле рядом с матово-белым закрытым цилиндром, где дремал, плавая в целебном растворе, измученный перевязками и уколами голый Иоганыч.
        Глотая слезы, Михаил Антонович переводил глаза с выпуклой крышки цилиндра на лицо Юрковского, черное как уголь, и на лицо Быкова, почти целиком закрытое темными очками-консервами.
        - Не плачь, Михаил, - повторил Юрковский, - лучше еще раз настройся на Голконду…
        Алексей Петрович Быков снял очки, когда тонкое и настойчивое “ту-ут, ту-ут, ту-ут” наполнило рубку.
        - Маяки, - прошептал он жмурясь. - Наши маяки!..
        “Ту-ут, ту-ут, ту-ут…”
        - Мог бы ты, Михаил, идти по этим пеленгам? - шептал Юрковский. Острая, ликующая гордость сверкала в его провалившихся глазах.
        - Ну конечно… Ну конечно же! - Толстый штурман тер щеки, а слезы, все такие же крупные и обильные, падали на пульт управления. Да не то что я - любой новичок сможет!.. Да надень ты очки, Алексей! страдающим голосом закричал он вдруг. - Опять ослепнуть хочешь?..
        “Ту-ут, ту-ут, ту-ут”, - неслось в пространстве. Над уходящими в бездну пустынями, болотами, над багровыми тучами, над разбитыми кораблями, над изувеченным “Мальчиком”, над безвестной могилой Богдана, над вечно грохочущим жерлом Голконды…
        - До “Циолковского” осталось полторы тысячи километров, - сказал Михаил Антонович и полез наконец за платком.
        - Не смей плакать, Михаил, - шептал Юрковский. - Дело сделано… Мы… не могли сделать… больше… Но дорога теперь открыта. А мы вернулись. Быков… я… и Гриша.
        Быков снова надел очки.
        “Ту-ут, ту-ут, ту-ут”, - пели далекие маяки.
        Конец третьей части
        ЭПИЛОГ
        Быкову Алексею Петровичу,
        победителю земных, венерианских и прочая и про чая пустынь, украшению третьего курса Высшей Школы Космогации
        от
        недостойного планетолога
        Володьки Юрковского
        ПРИВЕТ!
        Не кажется ли тебе, краснолицый брат мой, что переписка наша носит несколько конвульсивный характер? За последние два с половиной года (поправь меня, если я ошибаюсь) отправлено мною в твой адрес четыре письма, в ответ на каковые получено всего около одного. И это последнее написано весьма размашистым почерком на половине листка школьной тетради. Истории известен только один пример переписки такой же интенсивности, а именно - переписка царя Иоанна Грозного с беглым князем Курбским. История свидетельствует, что высокие стороны ухитрились за семнадцать лет вдвоем написать только шесть писем. Иван написал два, Курбский же четыре, после чего помер, вероятно, от натуги. В наше время люди крепче, и я пишу тебе пятое. Правда, для этого потребовалось большое усилие воли и определенное стечение обстоятельств.
        Вчера на медосмотре старший врач Леонтьев, уложив свой первый подбородок на второй, второй - на остальные, а остальные - на грудь, объявил, что запрещает мне участвовать в третьем походе вокруг Голконды и предписывает заняться лечебной гимнастикой и сочными (ты подумай только!) бифштексами. Сон, спортзал, бассейн, ионный душ, библиотека, а там видно будет. Я не спорил. Всякий спор с Леонтьевым сводится к созерцанию его подбородков, поднятых к потолку, и выслушиванию задумчивой реплики:
        “Гм… Никак не могу вспомнить, когда у нас ближайший планетолет на Землю?”
        Итак, час назад я проводил ребят в экспедицию и от великой печали решил разразиться письмом. В свое время ты просил меня рассказать, как это было. Помнится, за недостатком времени я посоветовал тебе читать газеты и смотреть популярные телепередачи. Теперь у меня оно есть. Проникнись торжественностью минуты и читай.
        Восемнадцать месяцев назад, примерно в те дни, когда ты отдувался на экзаменах, с межпланетной базы “Циолковский” по приказу Краюхина, без помпезных речей и оркестра, снялись три фотонные ракеты типа “Хиус” и с интервалом в полтора часа одна за другой ринулись в розовое марево венерианской атмосферы. Первый планетолет шел под вымпелом Адмирала Безводных Океанов Михаила Антоновича Крутикова. Адмирал, грузный и безукоризненно выбритый, лично встал у пульта управления. Глаза его сияли. Могучий корабль, изрыгая фиолетовый огонь, несся на пеленги маяков ракетодрома второго класса Урановая Голконда. Трижды озарилось фиолетовой вспышкой багровое небо. Трижды лопнули тяжелые тучи. Трижды дрогнули смолянистые пески. Пятилапые стальные гиганты, тяжело раскорячившись, стали рядом, зарывшись в щебень реакторными колоннами.
        Из них полезли люди в спектролитовых колпаках, автоматические танкетки, землеройные агрегаты, гусеничные вездеходы с герметичными кабинами. Люди разделились. Восемь человек на двух вездеходах, груженных минами, двинулись на восток - рвать скалы, расширять ракетодром, ставить дополнительные маяки. Они скрылись в черном тумане, и вскоре из-за горизонта покатился глухой грохот, взметнулись косматые грибы разрывов.
        Двадцать строителей под командой Виктора Гайдадымова (того, что строил порт “Большой Сырт” на Марсе) уселись на свои странные машины и не спеша отправились на юг, к горному хребту, планировать, расчищать, котлованить строительную площадку для будущего города-порта. Никем в общей суматохе не замеченные, в том же направлении скрылись два ракетомобильчика с астробиологами: серебристые маленькие “блохи” стремительно и беззвучно понеслись, пожирая пространство четырехкилометровыми прыжками, на поиски Горячего Болота. В каждой такой “блохе”, сидя на банках со спиртом и формалином, на пластмассовых контейнерах для образцов, тряслись от возбуждения трое любителей внеземной флоры и фауны, с голодными глазами.
        Последними солидно и с достоинством ушли мы, геологи. Мы знали себе цену. Начальник группы Павел Николаевич Лин дал команду, и, усевшись в вездеходы, мы отправились на север, к берегам Дымного моря, гоня перед собой стада многоруких роботов - двуногих, шестиногих и на гусеничном ходу. Роботы, натасканные на активные вещества, шли изломанной цепью, на ходу обнюхивая почву, выбирая образцы, записывая, подсчитывая, запоминая и время от времени сообщая нам результаты своих исследований. Они действовали методично и уверенно, и нам уже казалось, что мы будем только складывать в чемоданы готовые открытия. Но в Дымном море произошла заминка.
        Роботы столкнулись с полями проклятой малиновой пленки, которая занимает там буквально тысячи гектаров почвы. Радиация оказалась слишком сильной для программы роботов, и они выскочили из Дымного моря как ошпаренные и долго торчали на месте, очумело шевеля щупальцами. Пришлось перестраиваться на ходу, после чего роботы вновь геройски бросились в атаку и натаскали столько красной пленки, что мы не знали, куда от нее деваться. Астробиологам было передано безвозмездно десять тонн этой красно-лиловой дряни. Кстати, оказалось, что наша догадка верна: это действительно колонии микроорганизмов, использующих для жизненных процессов энергию радиоактивного распада. Установлено и несомненное тяготение красной пленки к очагам подземных взрывов. Кое-кто здесь надеется приспособить ее в качестве индикатора, предупреждающего об опасности. Если бы мы знали тогда!
        Штурм Голконды начался. Ревели двигатели, бегали люди, носились вездеходы, поднимая облака черной пыли. Где-то уже ссорились, кто-то уже надрывал эфир, предупреждая, что он сюда не в бирюльки играть прилетел, а старший врач Леонтьев уже впрыскивал кому-то арадиатин и гневно вопрошал, когда будет ближайший планетолет на Землю… Через несколько часов “Хиусы” улетели и вернулись с подкреплением; вслед за ними из багровых туч посыпались грузовые ракеты-автоматы, битком набитые материалами, приборами, продовольствием, книгами, одеждой. Открывались люки, по блестящим трапам сползали автоматические танкетки, сбегали “киберы” всех сортов - строители, геологи, взрывники, землекопы, повара… Мелко, непрерывно дрожала почва, гудела Голконда, клубилась светящаяся пыль - и среди всего этого, мужественный и суровый в своей златотканой пижаме, в кают-компании “Хиуса” сидел адмирал Крутиков, молчаливый и сосредоточенный. Он пил крепкий чай с лимонными вафлями. Так происходило то, что впоследствии было названо Началом Великого Штурма Голконды. С каждой минутой рука Человека все крепче сжимала черную глотку        И Голконда пала. Голконда подняла лапки. Она ревет, клокочет, пугает багровыми тучами и всяческой пиротехникой, но теперь это уже никого не трогает, кроме новичков. Даже Черные бури не страшны нам больше - наши метеорологи уничтожают их в зародыше водородной бомбардировкой. Там, где мы когда-то укладывали селеновые простыни, теперь раскинулся ракетодром высшего класса, весь утыканный “Хиусами”. Он принимает и отправляет до ста кораблей в месяц. Зубов Венеры не найдешь и за триста километров в округе: все к чертям взорваны. В пятидесяти километрах к югу, у отрогов хребта, - город. К нему ведут восемь превосходных стекломассовых шоссе. В центре города стоит наш “Мальчик”. Его нашли, вырезали из почвы и так, вместе с оплавившимся камнем, поставили на пластметалловый фундамент. На броне вырезали короткую надпись: “Первым”. Это памятник Анатолию Ермакову, Богдану Спицыну, Тахмасибу Мехти, его товарищам.
        Да, Алеша, Голконда пала! Да что Голконда! Скоро вся Венера будет у ног победителя. Исследуется кольцо тяжеловодных болот и озер вокруг Голконды (до сих пор непонятно, откуда в них берется вода; сначала думали, что эти озера и болота как-то связаны с Голкондой, но два месяца назад большое тяжеловодное озеро было открыто в другом полушарии Венеры, за несколько тысяч километров от нас). Иргенсен высадился на южном полюсе. Там открыта новая страна - необозримые леса красных деревьев, зеленых озер, диковинных животных, настоящий заповедник странной жизни, скрытый под куполом бешеной стратосферы. Готовится экспедиция на северный полюс. И если северная полярная шапка Венеры хоть немного похожа на южную, я многое прощу этой планете. А здесь наши экспедиции проникают все дальше в черные пески по ту сторону Кольца Горячих Болот. А я вот вынужден принимать ванны и пожирать бифштексы.
        Кстати, о бифштексах.
        Недавно я видел Михаила Антоновича. Он рассказывал, что начальник ВШК отзывается о тебе весьма хорошо. Того же мнения о тебе и сам Михаил. Знаешь, эта его манера разговаривать: “Алешенька? Из него будет отличный штурман, о-отличный, вот увидишь!” Очень рад за тебя, краснолицый.
        Мне пришлось на полчаса оторваться от письма и выслушать сетования моего соседа, кибернетиста Щербакова. Ты, вероятно, знаешь, что к северу от ракетодрома идет строительство грандиозного подземного комбината по переработке урана и трансуранидов. Люди работают в шесть смен. Роботы круглые сутки; замечательные машины, последнее слово практической кибернетики. Но, как говорят японцы, обезьяна тоже падает с дерева. Сейчас ко мне пришел Щербаков, злой, как черт, и сообщил, что банда этих механических идиотов (его собственные слова) сегодня ночью растащила один из крупных складов руды, приняв его, очевидно, за необычайно богатое месторождение. Программы у роботов были разные, поэтому к утру часть склада оказалась в пакгаузах ракетодрома, часть - у входа в геологическое управление, а часть вообще неизвестно где. Поиски продолжаются. Я как мог утешил Щербакова (чуть не умер от напряжения, стараясь сохранить серьезный вид) - и вернулся к письму.
        Собственно, пора кончать. Перо покоя просит, и меня зовут на процедуры. Хочу только сообщить тебе, что Михаил сейчас откомандирован на Амальтею. Амальтея - это Пятый спутник Юпитера. Сию истину ты, вероятно, узнал в школе, но забыл, конечно. Там сейчас затеваются любопытные вещи. И вообще: ты будешь штурманом, будешь и капитаном корабля, я тебя знаю. Но “Aspice hoc sublime candens, quem invocant omnes Iovem”, то бишь: “Взгляни на этот возвышенный блеск, который все называют Юпитером”. Настоятельно прошу - взгляни! Следующий большой штурм будет там - это я тебе гарантирую, как старый межпланетный волк.
        Да, Миша говорил мне, что Дауге окончательно оправился и досаждает Краюхину просьбами направить его сюда. Дело, конечно, благородное, но ты постарайся его отговорить при встрече. Пусть подождет, пока мы не насадим здесь сады. А если говорить серьезно, то я просто опасаюсь рецидивов горячки. Но все-таки чертовски хочется видеть вас, бесы окаянные!
        Прощай, краснолицый! Надеюсь, не пройдет и двух лет, как ты напишешь мне.
        Большой привет супруге и сынишке. Да ручку, ручку ей поцелуй, неотесанный!
        Твой В.Юрковский
        Венера. Порт Голконда
        7.02.19.. г.
        ГЛИНЯНЫЙ БОГ
        ПУСТЫНЯ
        Линия горизонта трепетала и извивалась в потоках раскаленного воздуха. Иногда от песчаного моря вдруг отрывался огромный ком светло-желтой земли, поднимался вверх и повисал там на некоторое время. Потом фантастический небесный остров опускался вниз, расплывался и снова сливался с пустыней.
        Здесь я впервые увидел мираж.
        С каждым часом жара становилась сильнее, а вместе с ней более причудливо выглядели бескрайние пески. Сквозь колышущийся горячий воздух, как сквозь кривое стекло, мир казался изуродованным. В песчаный океан глубоко врезались клочья голубого неба, высоко вверх всплывали песчаные дюны. Иногда я терял из виду едва заметные контуры дороги и с опаской поглядывал на шофера.
        Высокий молчаливый араб напряженно всматривался воспаленными глазами в раскаленную даль. Густые черные волосы были покрыты серой пылью; пыль была на смуглом лице, на бровях, на потрескавшихся от жары губах. Араб, казалось, отрешился от всего земного и слился воедино с автомобилем, и эта отрешенность и слияние с ревущим и стонущим мотором почему-то придавали мне уверенность, что мы едем по правильному пути, что мы не потеряемся в безумном хороводе желтых и голубых пятен, которые обступали нас со всех сторон по мере того, как мы углублялись в пустыню.
        Я посмотрел на пересохшие губы шофера, и мне захотелось пить. Я вдруг почувствовал, что мои губы тоже пересохли, язык стал жестким и неповоротливым, на зубах скрипел песок. Из кузова машины я перетащил на переднее сиденье свой дорожный саквояж и извлек термос. Я выпил залпом две кружки холодной влаги, которая здесь, в пустыне, имела необычный, почти неземной вкус. После этого я налил кружку воды и протянул ее моему провожатому.
        - Пей…
        Он не отвел глаз от дороги, а только еще более плотно сжал губы.
        - Пей, - повторил я, думая, что он меня не расслышал.
        На этот раз шофер резко повернул голову в мою сторону и бросил на меня уничтожающий взгляд.
        - Пей, - протянул я ему воду.
        Он изо всех сил нажал на педаль газа. Машина резко рванулась вперед, и от толчка вода расплескалась по кабине. В недоумении я несколько секунд продолжал держать пустую кружку. Мне показалось странным, что он отказался от воды.
        Прошло мучительно много времени, прежде чем пустыня снова стала холмистой. Дорожная колея совсем исчезла. Шофер ловко объезжал высокие дюны, чутьем выискивал твердый грунт, своевременно переключал передачу на переднюю ось, чтобы машина не увязла в глубоком песке. Очевидно, этот путь ему приходилось преодолевать много раз. Было почти четыре часа дня, и до места назначения оставалось ехать не более часа.
        Когда в Париже, в маленьком особняке на улице Шантийон, мне рассказывали про эту дорогу, я решил, что меня просто пугают, не желая взять на работу. Высокий тощий американец Вильям Бар мне тогда говорил:
        - Не воображайте, что вам предлагают рай земной. Худшего ада не придумаешь. Вам придется жить и работать в настоящем пекле, вдали от всего того, что мы привыкли называть человеческой жизнью. Я не знаю точно, где находится место вашей работы, но мне известно, что оно на краю света божьего, в самой пустынной пустыне, которую только можно себе вообразить.
        - Может быть, вы мне все же скажете приблизительно, где это находится? - спросил я.
        - Приблизительно? Пожалуйста. Где-то в Сахаре. Впрочем, в Агадире вас встретят и повезут куда нужно. Больше я ничего не знаю. Хотите - соглашайтесь, хотите - нет. Ваша воля.
        Я вспомнил объявление, которое накануне прочитал на улице Дюбак:
        “Молодой, не боящийся трудностей химик-лаборант требуется для работы вне Франции. Выдающиеся возможности в будущем, после завершения исследований. Возможны денежные и другие награды. Уникальная специализация. Рекомендации не обязательны. Желательно знание немецкого языка. Обращаться: улица Шантийон, 13”.
        Я согласился, и за этим последовал аванс в размере двух тысяч франков, затем короткое прощание с матерью, документы, которые мне почему-то выдали в американском консульстве, дальше Марсельский порт, Гитрактар, шторм в Атлантике, Агадир и вот я здесь, в этом бескрайнем песчаном море.
        Солнце светило оранжево-красным светом, когда вдруг из-за неровной линии горизонта появилось что-то, что не было похожим на мираж. Автомобиль наезжал на свою быстро вытягивающуюся тень. Проваливаясь в глубоком песке, он приближался к ярко-красной полосе, которая постепенно вырастала над землей, превращаясь в бескрайную ограду. Она убегала на север и на юг, и ее границы терялись за песчаными холмами. Казалось, вся пустыня была перегорожена глиняной стеной пополам, и в ее центре виднелся темный квадрат, который, по мере того как мы приближались, принимал очертание огромных ворот. Ограда была очень высока, и на ее вершине в четыре ряда была протянута колючая проволока. Через равные интервалы над проволокой возвышались высокие шесты, на которых висели электрические лампочки. Они блестели кроваво-красными звездами в лучах заходящего солнца. У ворот, справа и слева, можно было различить два окошка. Мы подъехали к стене вплотную, и я вспомнил слова Вильяма Бара “На краю света божьего”. Может быть, это и есть край света?
        - Это здесь, - хрипло произнес шофер, медленно выползая из кабины. Несколько секунд он стоял на песке, весь скрючившись, потирая колени затекших ног.
        Я достал из автомобиля свои немногочисленные пожитки: чемодан с бельем, саквояж и стопку перевязанных бечевкой книг - и пошел к воротам. Они походили на гигантский конверт, по углам запечатанный стальными печатями-болтами.
        Шофер подошел к правому окошку и постучал. Оно открылось, и в нем на мгновение показалось темно-коричневое лицо. Последовал негромкий разговор на непонятном мне языке. Затем послышалось слабое гудение, и ворота медленно раскрылись.
        За стеной я ожидал увидеть что-нибудь вроде города или поселка. Но, к моему изумлению, за ними оказалась вторая стена, такая же высокая, как и первая. Шофер вернулся к машине, включил мотор и стал въезжать. Я пошел за машиной. Она повернула направо и медленно поехала вдоль двух стен, образовавших коридор шириной метров десять. Здесь было уже совсем темно. У ворот находилась небольшая глиняная пристройка, возле которой стояли часовые в военной форме, с карабинами наперевес. Тот, мимо которого я проходил, вытянулся в мою сторону и посмотрел на багаж.
        Так мы шли минут пять - машина впереди и я с вещами сзади, пока не остановились у небольшой двери во второй стене.
        Шофер вышел из машины и постучал. Дверь сразу же открылась, и в ней появился силуэт человека.
        - Входите, господин Пьер Мюрдаль, - произнес он на чистейшем французском языке и протянул руку к моим вещам. - Давайте познакомимся. Мое имя Шварц.
        Я покорно вошел. Сзади себя я услышал, как заревел автомобиль. Араб - шофер - остался за оградой.
        - У нас формальностей немного, - произнес встретивший меня, когда мы подошли к небольшой брезентовой палатке. - Будьте добры, ваш диплом, письмо от мистера Бара и вашу воду.
        - И что? - переспросил я.
        - Воду. У вас, наверное, есть с собой вода в термосе или в бутылке?
        - Есть, - ответил я.
        - Вот ее-то вы и должны сдать.
        Я открыл саквояж и передал ему документы.
        - А зачем вам моя вода?
        - Мера предосторожности, - ответил он. - Мы боимся, чтобы с водой к нам сюда не попала какая-нибудь инфекция. Вы ведь знаете, здесь, в Африке…
        - Ах, понимаю!
        Он скрылся с моими документами и термосом, а я огляделся вокруг. Прямо передо мной вытянулись три длинные постройки барачного типа. Дальше, направо, виднелся трехэтажный дом и рядом с ним здание, похожее на башню. За постройками виднелась светлая полоска изгороди. Вначале я подумал, что эти ограды и являются границами территории. Но эту мысль сразу же пришлось отвергнуть, потому что за дальней стеной я увидел нечто поразившее меня самым неожиданным образом: над ней возвышались верхушки пальм. Они на фоне пурпурного, почти фиолетового вечернего неба казались ярко-алыми. Судя по их цвету, я бы никогда не поверил, что это пальмы. Но слишком характерными были их кроны, их резные широкие листья, их гофрированные стволы. И все же цвет их листьев казался слишком алым - таким, как цвет окрашенных солнцем стен бараков.
        “Оазис алых пальм”, - подумал я.
        Солнце зашло быстро, начали сгущаться сумерки. Здесь, в пустыне, вечер длится всего несколько минут. Затем внезапно наступает кромешная тьма. Исчезли алые пальмы, потускнели бараки, и все погрузилось во мрак. Сразу стало прохладно. Вспыхнуло электричество, бесконечный ряд электрических ламп вдоль изгородей.
        Из палатки вышел господин Шварц. В руках у него был зажженный электрический фонарик.
        - Ну, вот и все. Теперь пошли на вашу квартиру. Извините, что вам пришлось немного подождать. Это не очень приятно после утомительной дороги.
        Он взял мой чемодан, и мы медленно зашагали по глубокому песку в том направлении, где росли пальмы.
        МОРИС ПУАССОН
        - К сожалению, после окончания университета все мы такие, - лениво произнес Морис Пуассон. - Требуется много времени, прежде чем мы поймем, что сейчас границ между различными научными дисциплинами нет. Получается так: университетский курс существует сам по себе, а практика - сама по себе. И все из-за того, что в университете засилье старых консерваторов, вроде профессоров Перени, Вейса и остальных наших корифеев.
        - Они не только наши. Это корифеи всей науки. Ими гордится Франция, - возразил я, рассматривая инструкции к кварцевому спектрографу.
        Сегодня Пуассон пришел рано. Согласно расписанию, наша работа должна была начинаться в одиннадцать утра. Он же пришел в девять, когда я только начинал завтракать.
        Я перестал читать инструкцию и посмотрел ему в лицо.
        - Скажите мне, пожалуйста, что мы делаем. Вот уже неделя, как я живу между этими двумя глиняными стенами, и все еще не понимаю, что здесь происходит. Меня волнует неизвестность. Еще никто толком мне не сказал, зачем я сюда приехал.
        Морис грустно улыбнулся и подошел к окну. Он посмотрел куда-то вдаль и как бы про себя быстро заговорил:
        - Вы здесь неделю, а я уже скоро три месяца. Если вы думаете, что я могу ответить на все ваши вопросы, то вы глубоко ошибаетесь! Я и не задаю их себе. К чему?
        Он повернулся ко мне лицом.
        - Впрочем, могу дать вам один совет: берегите нервы. Не думайте ни о чем, что выходит за пределы ваших обязанностей. Вы лаборант - хорошо. Сейчас вам необходимо изучать спектрофотометрию и научиться делать химические анализы средствами физической оптики.
        - Да, но я ведь химик, понимаете, химик!
        Он пожал плечами и снова подошел к окну. Затем вдруг ни с того ни с сего спросил:
        - А вы обратили внимание, что все оптические приборы здесь - фирмы Карла Цейсса…
        - Да.
        - Цейсс - хорошая немецкая оптическая фирма. Помните, как в университете мы дрались за право сделать практическую работу на цейссовском микроскопе?
        Пуассон, как и я, окончил Сорбонский университет, только годом раньше. Он специализировался по физической химии. До встречи здесь я его не знал. Его представили мне на третий день моего приезда.
        Родом он был из Руана. О Париже он меня ничего не спрашивал. Начал он занятия со мной сухо, с подчеркнутой важностью. В перерывах между занятиями мы рассуждали о науке вообще.
        - Итак, теперь вы знаете, как устроен этот прибор. Прошу вас рассказать по порядку методику спектрального анализа.
        Я закрыл инструкцию и, как когда-то перед профессором на экзамене, начал:
        - Вначале нужно включить водородную лампу и с помощью конденсорной линзы изображение кварцевого окошка спроектировать на входную щель спектрографа. Затем закрыть диафрагму, между щелью и конденсором поместить кювету с исследуемой жидкостью, вставить кассету в камеру спектрографа, открыть ее, открыть диафрагму и сделать экспозицию. После закрыть диафрагму, отодвинуть водородную лампу, поставить на ее место вольтову дугу с железными электродами, передвинуть пластинку в кассете на одно деление и проэкспонировать свет железной дуги. После этого проявить пластинку, высушить ее и профотометрировать.
        - Зачем необходимо экспонировать железную дугу? - спросил он, развалившись в кресле и закрыв глаза.
        - Чтобы сопоставить всем участкам спектра линии железа, частоты которых известны.
        - Кому они известны? Вам они известны?
        - Мне? Пока нет. Они вот здесь, в этом каталоге.
        - Правильно, - произнес он, вставая. - Научитесь читать спектр железной дуги по памяти. Это не очень трудно. Нужно запомнить всего каких-нибудь двести цифр. Говорят, Грабер не любит, когда при работе заглядывают в справочники.
        Я кивнул головой и через минуту спросил:
        - А кто он такой, этот Грабер?
        Морис несколько раз прошелся по комнате, затем почему-то открыл стоявшие на столе аналитические весы и легонько тронул пальцем позолоченную чашку. Вместо ответа на мой вопрос он вдруг спросил:
        - Вы спирт пьете?
        Я ничего не ответил. Положив инструкцию на стол, где стоял спектрограф, я вышел в соседнюю комнату. Это была комната, где в десяти шкафах, расположенных вдоль стен, находились химические реактивы. Когда впервые мне показали место, где я буду работать, меня больше всего поразило обилие реактивов. Это были лучшие реактивы, о которых я когда-либо слышал, огромное множество неорганических и органических соединений фирм Кольбаума, Шеринга, Фарбен-Индустри. По моим подсчетам, здесь было около пяти тысяч банок и пузырьков всех размеров и цветов, аккуратно расставленных в соответствии с принятой химической номенклатурой. В отдельном металлическом шкафу, из которого поднималась широкая вытяжная труба, хранились растворители - органические жидкости всевозможных классов. Я открыл этот шкаф и быстро отыскал этиловый спирт.
        - Вы пьете разбавленным или так? - спросил я и протянул ему спирт в мензурке объемом в четверть литра.
        - А вы? Впрочем, вам еще рано. Дайте стакан воды. Пуассон выпил спирт большими глотками и, не переводя дыхания, прильнул к воде. Лицо его сделалось красным, из глаз потекли слезы. Он сделал несколько глубоких вздохов и снова подошел к окну.
        - Так вы спрашиваете, кто такой Грабер? Гм. Это сложный вопрос. По-моему, Грабер - талантливый химик. И не только химик. Он, должно быть, разбирается и в физике и в биологии. Говорят, этот человек, глядя на все вот так, как я сейчас смотрю на вас, - Морис уставил на меня быстро мутнеющие глаза, - сразу же скажет, какова концентрация хлористого натрия в вашей крови, сколько пепсина выделилось в вашем желудке от того, что вы подвигали пальцем, насколько повысилась концентрация адреналина у вас в крови, потому что вы его, Грабера, испугались, какие железы внутренней секреции у вас заработали, когда он вам задал вопрос, насколько ускорился в вашем мозгу окислительный процесс, когда вы стали думать над ответом, и так далее и тому подобное. Грабер назубок знает всю сложную химическую лабораторию человеческого организма.
        - Это очень интересно, - произнес я. Мне немного стало жалко Мориса. После выпитого спирта он стал тускнеть, сжиматься, стал превращаться в жалкого, потерянного человека. Я хотел было предложить ему идти домой, но вдруг подумал, что пьяный он более охотно ответит на волновавшие меня вопросы. - Это очень интересно. Однако имеют ли его научные таланты какое-либо отношение к тому, что мне придется делать?
        - Ха-ха-ха! - засмеялся Морис и покачал головой. Подойдя ко мне совсем близко, он в самое ухо прошептал: - В том-то и дело, что Грабер, наверное, хочет сделать одну злую шутку! Ха-ха! Я догадываюсь, что он хочет сделать… Впрочем ш-ш-ша… Я ничего не знаю. Никто ничего не знает. И вообще, к чему этот дурацкий разговор? Слышите? Никаких вопросов! Я иду отдыхать, а вы потрудитесь снять спектры поглощения пяти растворов органических веществ. Любых, какие вам вздумается. Завтра я приду и проверю…
        С этими словами Пуассон, покачиваясь и задевая за углы столов, нетвердой походкой вышел из лаборатории. Я долго смотрел ему вслед.
        На следующий день после моего приезда Шварц изложил мне то, что он назвал распорядком дня. Жить я должен был прямо при лаборатории. Выходить из помещения большой надобности у меня не было. Прогулку разрешалось совершать три раза в день, да и то только вдоль барака, где я жил. Час утром, два часа в полдень и час вечером.
        Это был почти арестантский режим. Завтрак, обед и ужин мне приносил в термосах завернутый с ног до головы в белую сутану араб. Я был совершенно уверен, что он был либо глухонемым или ровным счетом ни слова не понимал ни на одном языке, кроме своего, либо имел строгие инструкции со мной не разговаривать. Все вопросы, которые могли у меня возникнуть, я должен был решать со Шварцем. Он регулярно навещал меня два раза в день, а иногда и чаще. Всегда очень любезный, веселый, он справлялся о моем здоровье, спрашивал, не написал ли я письма своим родителям и знакомым.
        - Добрый день, господин Мюрдаль! - вдруг услышал я голос над своей головой. Это был Шварц.
        - Добрый день, - ответил я сухо.
        - Итак, вы, говорят, освоили спектральный анализ, не правда ли? - сказал он добродушно, усаживаясь в кресло и закуривая сигарету.
        - Н-не знаю. Я еще не пробовал.
        - Во всяком случае, с теорией у вас все в порядке. Я пожал плечами. Наверное, Пуассон доложил ему о моих успехах.
        - Я хотел бы, чтобы вы продемонстрировали мне, как вы собираетесь выполнять спектрофотометрирование растворов.
        Ни слова не говоря, я извлек из ящика стола цилиндрическую кварцевую кювету. Войдя в препараторскую, я взял из шкафа первый попавшийся пузырек, высыпал на ладонь немного вещества и бросил его в плоскодонную колбу. Затем из крана я налил воду. Когда раствор был готов, я стал заполнять им кювету. В это г. момент Шварц тихонько засмеялся и сказал:
        - Достаточно, Мюрдаль. Все очень плохо. Можете не продолжать.
        - Но еще ничего не сделано! - возразил я.
        - Мой дорогой химик, - начал он все с той же бесконечно любезной улыбкой, - вы уже сделали все, чтобы ваш анализ никуда не годился.
        Я зло на него взглянул.
        - Н-да, - протянул он задумчиво. - Пуассон, видимо, неважный инструктор. Очень неважный. - Он потрогал нижнюю губу. - Вы хотите знать, почему ваш анализ никуда не годится? Во-первых, вы насыпали реактив на руку и этим его испачкали. Ведь ваши руки грязные. Вы не обижайтесь, они грязные в химическом смысле. Малейшие следы пота, закристаллизовавшихся в клетках солей, осевшая на руки пыль - все это вместе с реактивом попало в раствор. Далее, вы не взвесили реактив. Вы не знаете, какое количество вы его взяли. А не зная концентрации раствора, нельзя судить о спектрах поглощения. Далее, вы растворили реактив в воде из-под крана, а она в химическом отношении тоже грязная. Вы не вымыли кювету. Вы понимаете, сколько ошибок вы наделали за одну минуту?
        Он засмеялся и добродушно похлопал меня по плечу, а я, совершенно уничтоженный, чувствовал, как краска заливает лицо.
        - Ну ничего. Вначале это бывает. Только я вас очень прошу, не поступайте так впредь. Ведь вам в будущем предстоит очень ответственная работа, и, уж если вы будете делать анализы, доктор Грабер должен в них верить. Понимаете?
        - Да.
        - А теперь давайте знакомиться по-настоящему, - продолжал он все тем же веселым тоном. - Мое имя Шварц, Фридрих Шварц, доктор химии из Боннского университета. Я руковожу этой лабораторией, а вы - мой лаборант. Вы будете работать под моим руководством и, я надеюсь, будете работать хорошо. Теперь отработайте то, что вам сказал Пуассон, но только чисто. На каждой спектрофотограмме поставьте название вещества, растворитель, концентрацию раствора, время экспозиции, время проявления пластинки. Вечером я проверю. Пока до свидания.
        Доктор Шварц, все еще улыбаясь, направился к выходу.
        Вдруг он остановился и сказал:
        - Кстати, я вам запрещаю поить Пуассона спиртом. Запрещаю пить и вам. Если у вас появится желание выпить - скажите мне. Здесь у нас есть чудесные коньяки - “Мартель”, “Наполеон”, что хотите.
        “НАУКА ТРЕБУЕТ УЕДИНЕНИЯ”
        Мир, в который я попал, оказался не таким бескрайним, как мне показалось вначале. На расстоянии около, километра к северу от моего барака простиралась ограда, отделявшая от территории института то, что я про себя окрестил оазисом алых пальм. В действительности пальмы не были алыми, но и не были зелеными. Днем цвет их листьев казался оранжевым, почти как цвет песка.
        Во время одного разговора с Пуассоном я узнал, что главный въезд на территорию института был расположен в северной стене, у ее северо-восточного угла. Через эти ворота к Граберу прибывали различные грузы, материалы, горючее для электростанции и цистерны с водой.
        По крайней мере, в четырех постройках располагались химические лаборатории. В двух одноэтажных бараках прямо перед центральным въездом размещались лаборатории Шварца, несколько дальше на север находилась еще одна лаборатория, и одна - непосредственно у стены оазиса алых пальм. Там работал Пуассон. Над крышами бараков возвышались характерные жестяные трубы - вытяжки из помещений, где проводились исследования.
        Трехэтажное кирпичное здание в юго-восточном углу территории являлось резиденцией самого Грабера. Справа от здания возвышалась водонапорная башня.
        С тех пор, как я приехал, прошло более трех месяцев. Мое перемещение по территории по-прежнему ограничивалось двумя бараками, где хозяйничал доктор Шварц. Кроме меня, в его распоряжении было еще только два сотрудника - один немец, по имени Ганс, и итальянец Джованни Сакко. Оба они работали в северном бараке и ко мне никогда не заходили. Весь северный барак представлял собой синтетическую лабораторию. Там изготавливались какие-то химические вещества. Там же вместе с Гансом и Сакко жил и доктор Шварц. Я жил один.
        По территории днем и ночью медленно шагали часовые. Они несли службу по двое, вооруженные карабинами. Они обходили всю территорию по какому-то очень сложному маршруту.
        Мне редко удавалось видеть на территории кого-либо из людей. Особенно безлюдным был юг, хотя днем из труб валил дым, а иногда ночью окна светились. Вдоль восточной ограды проходила асфальтовая дорога, и по ней довольно часто к водокачке или к электростанции подъезжали грузовики. На этой же дороге иногда появлялись люди, завернутые в белые сутаны. Это были рабочие из местных жителей.
        Кроме Шварца и Пуассона я долгое время никого не знал. Ганса и Сакко я встречал, посещая с результатами анализа северный барак, однако, всякий раз, как я к ним приходил, они быстро удалялись в другое помещение, оставляя меня наедине-с доктором. Пуассон приходил ко мне сам, причем после случая со спиртом очень редко. Заходил главным образом для того, чтобы взять какой-нибудь реактив или передать мне препарат для анализа. Он всегда был молчалив, задумчив и, как мне казалось, немного пьян. У меня создалось такое впечатление, что его что-то гложет, но что он не хотел или не мог сказать.
        Впрочем, вскоре после приезда у меня появился еще один знакомый, вернее, знакомая. Я не видел ее в лицо. Это знакомство состоялось по телефону. Однажды, когда я почему-то залежался в постели, вдруг зазвонил телефон. Так как до этого он никогда не звонил, я вскочил как ошпаренный и схватил трубку. Не успел я произнести и слова, как из трубки послышался женский голос:
        - Господин Мюрдаль, пора на работу. - Фраза была произнесена по-французски с очень сильным немецким акцентом. - Вы опаздываете на работу, господин Мюрдаль. Уже десять минут девятого.
        Я посмотрел на часы. Было только семь.
        - На моих только семь… - произнес я растерянно.
        - Вы не проверяли свои часы. Звоните мне всегда после восьми вечера. Я буду говорить вам точное время.
        - А как мне вам звонить?
        - Просто поднимите трубку.
        - Хорошо, спасибо. Я буду так делать. Кстати, как ваше имя?
        - Айнциг.
        В обязанность этой телефонистки входило поднимать на работу сотрудников.
        Впоследствии я стал более часто пользоваться телефоном, для того чтобы лишний раз не ходить к доктору Шварцу. Это было также необходимо и в том случае, когда я справлялся о судьбе своих анализов у Пуассона, к которому мне не разрешалось ходить.
        Я поднимал трубку и просил, кого мне нужно. “Пожалуйста”, - говорил женский голос, и меня соединяли. Однажды вместо доктора Шварца трубку взял итальянец. На очень ломаном немецком языке он стал быстро мне говорить, что количество кремния, которое я обнаружил в препарате, слишком мало, и что анализ необходимо повторить, и чтобы я…
        В этот момент наш разговор был прерван. Когда я стал кричать в трубку, чтобы меня соединили вновь, голос фрау Айнциг с подчеркнутой вежливостью произнес:
        - По этим вопросам вам надлежит разговаривать только с доктором Шварцем. Его сейчас нет.
        После этого я почему-то заинтересовался, куда идет провод от моего телефона. Оказывается, вниз, под пол. Электропроводка была также подземной. Я старался угадать, где находился телефонный коммутатор. Наверное, в трехэтажном здании, где обитал доктор Грабер.
        За время пребывания в институте Грабера я многому научился. Теперь я мог очень тщательно выполнять качественный и количественный химические анализы, причем со значительно большей точностью, чем в университете. Кроме обычных реактивов для обнаружения химических элементов, я применял чувствительные органические индикаторы. Я освоил многие физические методы анализа, о которых знал либо только по книжкам, либо по одному - двум практическим опытам на устаревшем оборудовании. Я овладел колориметрическим, спектрофотометрическим, спектральным, рентгеноструктурным и потенциометрическим анализами. Доктор Шварц особенно настаивал на том, чтобы последний я выполнял особенно тщательно.
        - Концентрацию водородных ионов в растворах вы должны определять с высокой степенью точности. В конце концов, вы должны ее просто чувствовать с точностью до третьего знака, - поучал он.
        Я долго не мог понять, почему это так важно. Только впоследствии, когда здесь, в пустыне, разыгрались трагические события, я понял смысл всего этого…
        Из лаборатории, где жил Шварц, для анализа мне передавали либо растворы, либо кристаллические вещества. Пуассон, как правило, приносил мне золу. Он у себя в лаборатории что-то сжигал, и мне предстояло определить состав того, что оставалось. Иногда он приносил растворы. Но это были не те кристально-чистые растворы, которые поступали от Шварца. Его растворы почти всегда были очень мутными, с осадками, иногда неприятно пахнущими. Передавая их мне, он настаивал, чтобы, прежде чем я помещу их в потенциометрическую кювету или в кювету нефелометра, я их тщательно взбалтывал. Однажды мы с ним крепко поспорили.
        - Послушайте, Пуассон! Как-то доктор Шварц забраковал мой анализ только потому, что я чистый химический реактив высыпал на руку. А вы мне приносите какие-то помои. Вот, например, глядите, в пробирке плавает какое-то бревно, или кусок кожи, или черт знает что! Как ни болтай, а эта грязь либо попадет, либо не попадет в анализ. И я уверен, что при той точности, которая требуется, у вас могут получиться разные результаты.
        - Сделайте так, чтобы эта ткань попала в анализ, особенно в качественный, - произнес он и ушел.
        Результаты каждого анализа я выписывал на специальном бланке, указывая все данные: какие химические элементы входят в состав препарата, их процентный состав, полосы поглощения вещества в ультрафиолетовой и инфракрасной части спектра, коэффициенты рассеяния, концентрацию для растворов, тип кристаллической структуры для твердых и кристаллических веществ, концентрацию водородных ионов и так далее.
        Вначале я выполнял всю работу автоматически, не думая, каков ее смысл и для чего она необходима. Меня просто увлекало многообразие сведений, получаемых о веществе при использовании современных методов исследования. Было приятно узнать о каком-нибудь розоватом порошке, что молекулы вещества расположены в нем в строго кубическом порядке. А об этом говорил рентгеноструктурный анализ. О том, что это органическое вещество, в котором есть метальная, гидроксильная, карбоксильная и ароматические группы, что имеются двойные и тройные связи, свидетельствовал спектрофотометрический анализ. Что вещество имеет кислую реакцию - об этом говорил потенциометрический анализ. Что в состав молекул вещества входят атомы кремния, алюминия, железа и т.д., я узнавал из результатов эмиссионного спектрального анализа. Иногда данных получалось настолько много, что я свободно писал химические формулы исследованных соединений.
        Закончить химический анализ написанием формулы вещества мне удавалось только для препаратов, которые поступали от Шварца. Что касается анализов для Пуассона, то они были такими же мутными, как и его растворы. Это было огромное нагромождение всяких химических элементов, групп, радикалов, ионов. В них было все что угодно. Спектральный эмиссионный анализ золы давал такое огромное количество линий, что только после многочасового изучения спектрограмм можно было выписать все те элементы, которые там обнаруживались.
        Однако вскоре после того, как я произвел минимум двести анализов, я вдруг сделал открытие: получал ли я чистые вещества от Шварца или “грязь” от Пуассона, я почти всегда обнаруживал кремний. Кремний в сочетании с другими элементами назойливо фигурировал почти везде. То он входил в кислотный остаток, то в радикал органического соединения, то встречался в качестве комплексного иона в сочетании с другими элементами, но кремний был почти всегда. Я сказал - почти, потому что было несколько анализов, в которых кремний не обнаруживался, но зато там обнаруживался другой элемент четвертой группы периодической системы Менделеева - германий.
        Это было важное открытие, и я сделал его совершенно самостоятельно. Оно чуть-чуть, как мне показалось, приблизило меня к ответу на мучивший меня вопрос: чем занимаются здесь немцы. Когда же я убедился, что здесь исследуют соединения кремния, мне вдруг все стало еще менее понятным, чем раньше. Как химик, я знал свойства кремния и его соединений. Я мысленно перебирал в своей памяти многие из них, и они, как я был почти уверен, не могли представлять большого интереса. Соединения кремния - это песок, это различные твердые минералы - кварцы, граниты, шпаты, это стекло, жидкое и твердое, это материалы для режущих инструментов, вроде карборунда. Кремний - это различные силикатные изделия: кирпич, фарфор, фаянс… Все это давным-давно известные вещи. Стоило ли забираться в пустыню, чтобы тайком от всего мира, исследовать соединения кремния? Наконец я решил поговорить об этом вначале с Пуассоном, а после со Шварцем.
        Разговор с Пуассоном просто не состоялся. На вопрос, почему в его анализах почти всегда присутствует кремний, он вдруг нахмурил брови, затем, как бы боясь, что его могут подслушать, шепотом сказал:
        - Взгляните вокруг. Кругом песок. Песчаная пыль всегда может попасть в препарат. А известно, что даже ничтожные следы кремния легко обнаруживаются.
        Это было сказано с таким видом и так выразительно, что почти означало: “Не будьте идиотом и не задавайте неуместных вопросов”.
        Я его об этом больше спрашивать не стал, так как понял, что он врет. В его препаратах кремния всегда было очень много. Не мог же он специально сыпать в пробирки песок!
        Разговор с доктором Шварцем оказался более интересным. Как-то я принес ему стопку анализов. Когда он стал рассматривать один из них, я сказал:
        - В отношении этого я не совсем уверен.
        - Почему? - поднял он на меня свои светло-голубые глаза. Он всегда имел привычку, рассматривая что-нибудь, жевать кончик спички. Это он делал и сейчас. Но после моего замечания мне показалось, что его лицо, всегда спокойное и самоуверенное, вдруг стало настороженным.
        - Здесь я не обнаружил кремния, - ответил я, не спуская с него глаз.
        - Кремния? А почему вы думаете, что он обязательно здесь должен присутствовать?
        - Я его нахожу, как правило, во всех препаратах, которые вы мне передаете. Мы ведь работаем с соединениями кремния?
        Последний вопрос я задал, стараясь казаться как можно более безразличным и спокойным, хотя по совершенно непонятной причине сердце у меня сильно стучало. Какое-то сверхчутье подсказало мне, что сейчас я коснулся чего-то такого, что является страшной тайной.
        Вдруг Шварц громко расхохотался.
        - Боже, какой же я идиот! И все это время я заставил вас мучаться над вопросом, с какими соединениями мы имеем дело? А ведь мне нужно было об этом вам сказать с самого начала. Ваша работа приобрела бы совершенно иной смысл.
        Насмеявшись вдоволь, он вытер платком слезящиеся глаза и спокойно, но весело произнес:
        - Ну конечно, конечно, мы занимаемся изучением и синтезом кремнийорганических соединений. Мы занимаемся органическими соединениями кремния. Вот и все. Вот в этом и вся наша работа.
        Я продолжал смотреть на него удивленными глазами, как бы спрашивая: “А почему именно здесь, в пустыне?”
        Однако он ответил и на этот невысказанный вопрос:
        - Знаете ли, кремнийорганические соединения очень мало изучены. Те, которые до сих пор были синтезированы, пока не имеют никакого практического значения. Однако им, по-видимому, принадлежит будущее.
        Доктор Шварц встал и подошел к большому книжному шкафу. Он извлек немецкий химический журнал и передал мне.
        - Вот, возьмите и прочтите здесь статью доктора Грабера о кремнийорганических соединениях. Этими соединениями профессор занимался еще до войны. Сейчас он продолжает свои исследования в том же направлении. Почему здесь, а не в Германии? Это совершенно ясно. Истинная наука требует уединения.
        УРАГАН
        Через полгода моя жизнь вошла в монотонную колею. Наступила зима. Она отличалась от лета тем, что вскоре после захода солнца становилось так холодно, что выходить на дозволенную вечернюю прогулку совершенно не хотелось. Электрическая печь не согревала моей комнаты, и поэтому сразу же после наступления темноты я забирался под одеяло и читал.
        В этот зимний период я заметил, что в южной лаборатории закипела работа. Из труб барака круглые сутки валил дым, окна светились ночи напролет. И вот однажды, когда мой рабочий день окончился, вдруг в лабораторию вбежал высокий белокурый человек в роговых очках, с растерянным видом держа в руках фарфоровую банку. На мгновение он остановился в двери как вкопанный.
        - Простите меня, пожалуйста, мне необходимо видеть господина Шварца, - наконец пролепетал он, робко улыбаясь.
        - Господин Шварц куда-то ушел. Наверное, в свою лабораторию, - ответил я.
        - Увы, его там нет. Я там был. А это так срочно, так срочно!..
        - Может быть, я смогу вам помочь? - спросил я, глядя на его банку.
        - Не знаю, не знаю. Меня послал доктор Грабер… Нужно немедленно произвести полный анализ вот этого.
        Он глянул на банку и тут же крепко прижал ее к груди.
        - Это как раз по моей части, - сказал я и протянул к нему руку.
        Немец отскочил от меня и попятился к двери.
        - А вы допущены к работам “Изольда-два”? - прошептал он, прикрывая ладонями свою драгоценную банку.
        - Конечно! - нагло соврал я, решив, что сейчас мне представляется исключительный случай узнать нечто очень важное. - Конечно. Я допущен к работам “Изольда-два”, “Зигфрид-ноль”, “Свобода”, “Лореляй”, ко всем работам цикла “Глиняный бог”.
        На меня нашло какое-то безрассудное вдохновение, и я придумал все эти шифры не известных мне работ с быстротой молнии. Он, не имея ни малейшего представления о том, что я говорю, вдруг заколебался и робко сказал:
        - А вы немец?
        - Господи, конечно! Разве может иностранец быть допущен к этим исследованиям! Я родом из Саара, - продолжал я лгать, а в это время мозг сверлила лишь одна мысль: “Скорее, скорее же давай твою проклятую банку, иначе будет поздно, иначе придет Шварц…”
        - Тогда берите. Только я должен здесь присутствовать. Так мне приказали…
        - Хорошо. Я-то ведь порядок знаю!
        Он протянул мне белую фарфоровую, банку, закрытую крышкой.
        - Что нужно определить? - спросил я.
        - Концентрацию водородных ионов, количество кремния, натрия и железа.
        - И все? - спросил я весело.
        - Все. Только, пожалуйста, скорее…
        В моей лаборатории у самого потолка горела яркая электрическая лампа. Кроме нее, еще одна, без абажура, стояла на рабочем столе. Я подошел к ней и открыл крышку.
        Меня поразил запах находившейся там жидкости. Я слегка качнул банку и застыл, потрясенный, глядя, как по белоснежным стенкам стекает густая красная масса.
        Это была кровь.
        - Боже мой, что вы так медлите? Это же образец семнадцать - сорок два. От вчерашнего он отличается только концентрацией водородных ионов. Если анализ не сделать быстро - она скоагулирует!
        Я поднял на немца вытаращенные глаза, продолжая сжимать банку. Я вдруг почувствовал, что она была теплой, более теплой, чем ее можно было нагреть, держа, в руке.
        - А вы уверены… что она свернется? - проговорил я наконец хриплым голосом, медленно подходя к немцу.
        Он стал пятиться назад, уставившись на меня своими огромными голубыми глазами. Так мы шли, очень медленно, он - впереди меня, спиной к двери, а я в двух шагах от него, с судорожно сжатой фарфоровой банкой.
        - А теперь вы мне скажите, - продолжал зловеще шептать я, - чья это кровь?
        - Вы сумасшедший! Вы разве забыли? Серия “Изольда-два”, это - кролики, крысы и голуби! Скорее же, вы…
        В этот момент я захохотал. Я не знаю, почему я так испугался крови. Почему она произвела на меня такое страшное впечатление? Кроличья кровь! Ха-ха-ха! Вот чудо! А я - то думал…
        - Ах да, конечно! - оправился я, сильно ударив себя по лбу ладонью. - А я - то думал, это по серии…
        - А разве есть серия, в которой… - вдруг зашептал немец и теперь, в свою очередь, стал воинственно наступать на меня… Его лицо исказили ненависть и презрение. Симпатичное и молодое лицо мгновенно стало страшным…
        Трудно представить, чем кончилась бы эта неожиданная встреча, если бы в лабораторию не ворвался доктор Шварц. Он влетел, как вихрь, разъяренный и взбешенный. Таким я его никогда не видел. Все его добродушие, любезность и обходительность исчезли. Еще у двери он не своим голосом заорал:
        - Вон! Вон отсюда! Какое ты имел право сюда лезть без моего разрешения?
        Я думал, что все это относится ко мне, и уже приготовился было что-то сказать, как вдруг доктор Шварц подбежал к немцу и изо всей силы ударил его по лицу. Тот, закрыв рукой глаза, отскочил к окну, а Шварц догнал его и ударил кулаком еще раз.
        - Проклятая свинья, где препарат??!
        Немец ничего не ответил. Изо рта тонкой струйкой лилась кровь.
        - Где препарат, я спрашиваю тебя, подлец?!
        - Он у меня, господин доктор, - негромко произнес я по-немецки, протягивая фарфоровую банку Шварцу.
        Озверевшее лицо доктора химии вдруг исказилось в подобие улыбки. До этого, казалось, он не замечал моего присутствия. Затем он подлетел ко мне с той же звериной рожей, как и минуту назад, и заорал:
        - Какое право ты имел брать этот препарат? Ах ты, французская свинья!..
        Он замахнулся на меня, но я успел прикрыться рукой, в которой держал банку, и удар его кулака пришелся по ней. Удар был сильный, банка вылетела из рук, ударилась о стену прямо над моим рабочим столом и разлетелась вдребезги. На стенке образовалось огромное красное пятно, которое быстро стало растекаться во все стороны. Кровью был забрызган весь стол, все мои бумаги. Несколько капель попало на электрическую лампочку и теперь пузырилось на ее раскаленной поверхности.
        На мгновение воцарилась мертвая тишина. Все глаза были прикованы к огромному пятну на стене и к шипящим пятнам на лампе. Первым оправился я:
        - Простите, что я взялся за это дело, но анализ, как заявил этот господин, был очень срочным…
        - Срочным? - произнес Шварц, как бы проснувшись. - Ах да, срочным…
        - Кролика только что убили, господин Шварц… - пролепетал белокурый немец.
        - Да, только что. Кровь еще была теплой, и нужно было срочно определить концентрацию водородных ионов…
        - Да-да. Черт возьми… А я - то думал… Этот негодяй Ганс мне сказал… Фу ты, какая глупость…
        Шварц подошел к столу и стал носовым платком вытирать электрическую лампочку. Затем он принялся за мой стол.
        Совсем успокоившись, Шварц улыбнулся и, как всегда, добродушно и весело глянул сначала на меня, а после на немца.
        - Черт бы меня побрал! А ведь я, кажется, погорячился. Это все негодяй Ганс. Это ему следует задать трепку. Впрочем, не сердитесь на меня ни вы, Мюрдаль, ни вы, Фрелих. Ведь вам, наверное, в детстве влетало ни за что ни про что от отца, который приходил домой не в духе. Поверьте, я хочу для вас хорошего. Пойдемте, Фрелих… Я сам извинюсь перед доктором Грабером за испорченный образец. Мы его повторим завтра. Простите меня, Мюрдаль, еще раз. Ложитесь отдыхать. Уже поздно. Спокойной ночи.
        С этими словами Шварц, а с ним и Фрелих, с которым я так и не познакомился, вышли из лаборатории. Выходя, немец продолжал зажимать окровавленной рукой разбитый рот. Мне показалось, что он посмотрел на меня с удивлением.
        Когда они вышли, я несколько минут стоял перед столом, залитым кровью. В голове все перемешалось. Я слышал дикую брань доктора Шварца, робкий и удивленный голос Фрелиха, автоматически повторял про себя: “Изольда-два”, “Изольда-два”… Затем я погасил свет и ушел в спальню. Мне совершенно не хотелось спать. Лежа на спине, я уставился в темноту и продолжал думать о всем случившемся. Неужели виной всему плохое настроение Шварца? Или, может быть, что-нибудь другое? Почему он так набросился на Фрелиха? Почему он вдруг так внезапно остыл? Что ему наговорил Ганс?
        Я повернулся на другой бок. В пустыне поднимался ветер, и крупинки песка яростно ударяли о стекла моего окна. В соседней комнате в трубе вытяжного шкафа завывал порывистый ветер… Он крепчал с каждой минутой, и вскоре окна лаборатории задрожали и зазвенели. Песок шипел на все лады, стараясь, казалось, процарапать себе щель в лабораторию, ворваться в нее и засыпать все. Я поднялся на локти и посмотрел в окно. Ночь была кромешная. Песчаная пыль плотной пеленой заволокла небо. Начинался ураган, песчаная буря, которая в эту ночь была второй за время моей жизни здесь. Во время этих страшных бурь в воздух взвиваются тысячи тонн песка. Песчаные смерчи, как обезумевшие, носятся по пустыне, вовлекают в движение новые массы, превращая ночь в ад, день в ночь…
        Вдруг среди свиста и шипения до моего слуха донеслись какие-то странные звуки… Это было какое-то царапанье, скрежет, потрескивание… Скрежет доносился откуда-то издалека, из-за плотной песчаной завесы, отделявшей меня от всего остального мира. С каждой секундой он становился все более и более явственным. Я встал с постели, подошел к окну и прислушался. Царапанье звучало совсем близко, где-то рядом с окном. Я вглядывался в беспросветную темноту, силясь увидеть то, что было для меня непонятным, таинственным, что вызывало у меня одновременно и чувство страха и чувство любопытства. Я ждал, что вот-вот на той стороне окна появится кто-то… И вдруг я внезапно осознал, что скрипение и царапанье исходят не снаружи, а изнутри, что звук рождается здесь, в лаборатории, в соседней комнате!
        Молниеносно я подбежал к двери и широко ее распахнул. В этот момент скрежет был особенно громким. Казалось, будто в темноте кто-то пытается вставить ключ в замочную скважину.
        Я пошарил по стене и повернул выключатель. Спектрофотометрическая сразу наполнилась светом. Здесь было все так же, как несколько десятков минут назад. И только странный звук теперь наполнял эту комнату. Откуда он шел? Я медленно стал ходить между столами и приборами, подошел к вытяжному шкафу и, наконец, приблизился к большой металлической двери, которая закрывала понижающий трансформатор, который, как я думал, применялся для спектрографа. На серой чугунной двери был нарисован белый череп и две кости, перечеркнутые красной молнией. По-немецки было написано:
        “Внимание! Высокое напряжение!”
        Я подошел к этой двери. Да, это было здесь! Кто-то пытался открыть ее с противоположной стороны. Но кто? Разве там не трансформатор?
        Так я стоял долго возле двери с изображением человеческого черепа, пока скрежет металла о металл не прекратился. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась.
        Вначале в темноте щели я ничего не увидел. А затем из нее показалась голова человека. Я чуть было не вскрикнул, узнав в нем Мориса Пуассона.
        Когда наши глаза встретились, он сделал мне знак, чтобы я погасил свет. Я щелкнул выключателем и вернулся к двери. Она тяжело открылась. Я не видел его, но слышал, как тяжело он дышал. Затем он прошептал:
        - У вас никого нет?
        - Нет.
        - Поверьте мне, я честный человек, и я не могу здесь больше оставаться.
        - Что вы хотите делать?
        - Бежать.
        - Куда?
        - Бежать отсюда во Францию. Рассказать всем все…
        - А разве отсюда нельзя уйти просто так?
        - Нет.
        - Как же вы собираетесь бежать?
        - Это мое дело. У меня нет времени на объяснения. Который час?
        Я глянул на светящийся циферблат ручных часов:
        - Без четверти два.
        - Через семь минут они будут далеко…
        - Кто?
        - Часовые. Вот что. Возьмите этот ключ. Он позволит вам кое-что узнать. Только не ходите по правой галерее. Идите прямо. Подниметесь по ступенькам вверх и откроете такую же дверь, как эта. Я думаю, на мое место они найдут человека не раньше, чем через месяц. За это время вы успеете все узнать.
        - Чем я могу вам помочь?
        - Три вещи: очки, бутылку воды и стакан спирта. Спирт я выпью сейчас.
        - У меня нет очков против пыли. У меня рабочие очки. Кстати, почему вы не входите в комнату?
        - Подождите. Так просто войти к вам нельзя. Давайте очки. Сейчас без них мне не обойтись. Песок.
        Я вернулся в свою комнату и взял со стола свои очки. Затем я ощупью нашел бутылку с завинчивающейся крышкой и наполнил ее водой. Пуассон выпил стакан спирта и запил водой из бутылки.
        - Так, кажется, все. А сейчас берите меня на руки и несите до наружной двери. Если там все спокойно, я выйду.
        - На руки? Вас? - изумился я.
        - Да. Берите меня на руки. Иначе они узнают, что я у вас.
        Он вылез из ящика, и я понес его к выходу. Когда я открыл наружную дверь, облако песка яростно набросилось на нас. Несколько секунд мы вслушивались в воющий ветер. Морис тронул меня за плечо.
        - Пора. Прощайте… Не забывайте, что вы француз и человек. Заприте дверь в трансформаторный ящик. Прощайте. Скоро и вам все станет понятным…
        Он наклонился и нырнул в стонущую темноту.
        Я возвратился в лабораторию, зажег свет и запер дверь “трансформаторного ящика”.
        В эту страшную ночь я не мог уснуть. Только под утро я забылся тяжелым, переполненным кошмарами сном. Меня разбудил яростный телефонный звонок.
        - Мюрдаль, вы спите, как мертвец! - услышал я резкий голос фрау Айнциг. - Почему вы еще не на работе? То, что вы не спите по ночам и, как лунатик, бродите по лаборатории, еще не дает вам права просыпать на работу.
        - Боже, а сколько сейчас времени?
        - Сейчас две минуты десятого.
        - Да, но ведь такая темень…
        - Хотя это в мои обязанности и не входит, могу вам сообщить, что на дворе ураган, - ответила она язвительным тоном и повесила трубку.
        Я быстро оделся и пошел умываться.
        КРЫСА
        Странное появление Пуассона в моей лаборатории среди ночи и его бегство вызвали в моей душе смятение. Все произошло так неожиданно, что в течение нескольких дней я не мог прийти в себя, постоянно вспоминая все детали этого события.
        С его бегством в институте ничего не изменилось. Ни доктор Шварц, ни фрау Айнциг, ни обходившие территорию часовые не проявляли никаких признаков того, что произошло что-то необычайное. Все было как всегда.
        Я по-прежнему получал на анализ большое количество органических и неорганических веществ у Шварца. Исчезли только “грязные” препараты, которые мне приносил Морис.
        С его исчезновением я потерял единственного собеседника, с которым я иногда мог вести неофициальные разговоры.
        Не видел я больше и Фрелиха. Только после того, что произошло в моей лаборатории в связи с его приходом, доктор Шварц стал относиться ко мне более сухо и болей официально. Он перестал разговаривать со мной о вещах, не имевших отношения к работе. Часто, изучая результаты моих анализов, он становился раздражительным и придирчивым. Были случаи, когда он приказывал мне переделывать или повторять анализы. Я заметил, что во всех случаях, когда это происходило, анализируемые вещества представляли собой густые смо-лообразные жидкости, несколько мутноватые на просвет. Эти вещества имели огромный молекулярный вес - иногда более миллиона - и сложную молекулярную структуру, в которой я обнаружил при помощи инфракрасного спектрофотометра сахаридные и фосфатные группы и азотистые основания. Странным было то, что в этих веществах я не обнаруживал кремния. Именно это обстоятельство, как мне казалось, делало доктора Шварца раздражительным и нервозным. Однажды я осмелился спросить Шварца, что это за странные вещества. Не поворачивая головы в мою сторону и пристально всматриваясь в выписанные в столбик данные, он
ответил:
        - Рибонуклеиновые кислоты.
        После этого я старался припомнить все, что мне было известно об этих кислотах из курса органической химии. К сожалению, то, что я вспомнил, было немногим. Эти кислоты являются специфическим биологическим продуктом, и о них в обычных учебниках органической химии говорится лишь вскользь. Я почти ничего не нашел о них и в той небольшой справочной литературе и в журнальных статьях, которые были в моем распоряжении. Рибонуклеиновые кислоты - основные химические вещества, входящие в состав ядер живых клеток. Их особенно много в быстро размножающихся клетках и в клетках головного мозга. Большего я вспомнить не мог. Однако мне было точно известно, что в состав рибонуклеиновых кислот кремний не входит, и было совершенно непонятно, почему Шварц ожидал, что он там должен обнаружиться.
        К концу зимы у меня стало особенно много работы. Теперь почти все анализы касались либо рибонуклеиновых кислот, либо веществ им аналогичных. Кремний полностью исчез из списков элементов. Шварц из самодовольного и добродушного ученого превратился в злобного следователя. Он не разговаривал, а рычал. Просматривая мои записи, он яростно бросал листки в сторону и, отвернувшись, бормотал про себя самые непристойные ругательства. Совершенно меня не стесняясь, он вскакивал, выбегал в соседнюю комнату, где работал итальянец Джованни и, путая немецкие, итальянские и французские слова, обрушивался на него с проклятиями. Мне стало ясно, что итальянец-синтетик, который должен во что бы то ни стало втолкнуть в рибонуклеиновую кислоту кремний. Он делал огромное количество синтезов, всякий раз меняя температуру, давление в автоклавах и колбах, соотношение реагирующих веществ. Сакко кричал, что он в точности выполнял все указания синьора профессора, но он не виноват, что кремний не присоединяется к молекуле рибонуклеиновой кислоты.
        Однажды, когда Шварц обрушился на Джованни с очередным потоком ругани, я не выдержал и вмешался.
        - Вы не смеете так обращаться с человеком, которого вы обвиняете в том, что он не может по вашей прихоти переделывать законы природы! - закричал я, когда Шварц замахнулся на синтетика кулаком.
        Шварц на мгновение остолбенел, а затем прыгнул ко мне.
        - Ах, и ты здесь, французская свинья. Вон!
        У меня потемнело в глазах от ярости, но я сдержался и не двинулся с места. Сквозь зубы я процедил:
        - Вы не химик, а дрянь безмозглая, если проведенный под вашим руководством синтез не дает желаемых результатов.
        Доктор Шварц побледнел, как полотно, глаза его почти вылезли из орбит. Задыхающийся от ярости, он готов был разорвать меня в клочья. В это время Джованни подошел к доктору сзади. Глаза итальянца злобно блеснули. Шварц был высоким широкоплечим мужчиной, сильнее каждого из нас, но против двоих он вряд ли посмел бы выступить. Он замахнулся, чтобы ударить меня, но в это время за руку его схватил итальянец.
        - Одну секунду, синьор, - прошипел он.
        Несколько секунд он молча стоял между нами, оглядывая то одного, то другого. По его порывистому дыханию было видно, что его ненависть к нам не имеет предела и что он готов уничтожить нас, но только какая-то необходимость в нас не позволяла ему выполнить свое желание.
        - Запомните хорошенько этот день, - наконец пробормотал он по-немецки. - Запомните навсегда. А сейчас убирайтесь вон!
        После этой бурной сцены я медленно возвращался в свою лабораторию. Во мне все кипело от злости. Я проклинал то себя, то Шварца, то весь мир, вместе взятый, и, главным образом, потому, что я ничего не понимал. Я не понимал, почему бесится Шварц, не находя кремний в рибонуклеиновой кислоте. Я не понимал, почему отсюда бежал Пуассон. Я не понимал, почему лаборатория существует в пустыне. В общем, я ничего не понимал, и все это больше, чем нарастающий деспотизм Шварца, приводило меня в отчаяние.
        “Кремний, кремний, кремний” - сверлило в голове, пока я медленно шел к своему бараку, уставившись в раскаленный песок. Вот он, кремний. Окись кремния в огромном количестве, разбросанная по необъятным пустыням Африки. Его здесь сколько угодно. Но он живет своей самостоятельной жизнью. Есть строгие законы, где он может быть, а где его быть не должно. Это - элемент со своим характером, как и всякий химический элемент. В соответствии со структурой своей электронной оболочки он определенным образом ведет себя в химических реакциях. Он охотно присоединяется к одним веществам и не присоединяется к другим. И разве в этом виноват Джованни? Но почему кремний? Если Грабера интересуют органические соединения кремния вообще, то зачем, так необходимо посадить атомы кремния в молекулу биохимического продукта?
        Тысячи вопросов сверлили мозг. Подойдя к двери лаборатории, я вдруг остановился как вкопанный.
        За время жизни в пустыне я не раз совершал прогулки по песчаному морю. Я привык к окружающему меня монотонному пейзажу. Я знал здесь все до мелочи. С первого дня пребывания в институте все было неизменным и застывшим, и только черный дым валил из трубы южной лаборатории то сильнее, то слабее, поверхность песка в зависимости от ветра морщилась мелкой рябью, а то принимала форму застывших волн. Песок всегда в лучах солнца был кремового цвета, в особенности в жаркие дни, приобретал слегка голубоватый оттенок, как будто бы покрывался тончайшей блестящей пленкой, в которой отражалось небо. И все кругом было засыпано песком, на котором кое-где виднелись редкие следы проходивших по нему людей, следы, которые быстро исчезали.
        Так вот сейчас я стоял перед дверью в свой барак и с удивлением смотрел на предмет, лежавший справа от каменных ступенек. Мне не трудно было догадаться, что это была дохлая крыса.
        Появление ее было столь неожиданным, что, не поверив своим глазам, я легонько ударил серый трупик носком ботинка. Каково же было мое изумление, когда я, почувствовал, что коснулся чего-то твердого, как камень.
        Я огляделся вокруг. Одна пара часовых стояла далеко, с северной стороны, а вторая была почти рядом со, мной. В соответствии с принятым порядком, они стояли неподвижно и смотрели в мою сторону.
        С минуту поколебавшись, я наклонился над крысой и, стал тщательно завязывать шнурок на ботинке. Через несколько секунд я выпрямился, держа в руке, крысу, и не торопясь вошел в лабораторию.
        Вначале я подумал, что крыса высохла на солнце. Такая мысль пришла мне в голову потому, что, как только я тронул ее длинный хвост, он легко сломался, как тонкая сухая ветка. Однако ее тело не имело того сморщенного вида, какой бывает у высушенных животных. Труп больше напоминал чучело, набитое изнутри чем-то очень твердым. Шерсть крысы была жесткой, как щетина.
        “Если это специально изготовленное чучело, то кто мог его уронить у моей двери?” - подумал я.
        Я не мог не заметить ее в предыдущие дни во время прогулок. Она появилась именно сегодня утром, в то время, когда я находился у Шварца. Может быть, именно в течение этого часа кто-нибудь подходил к моей двери? Но тогда на песке были бы видны следы. Чем больше я смотрел на труп крысы, вспоминая все события, происшедшие в эти ранние утренние часы, тем больше я приходил к выводу, что крыса появилась у двери как-то сама собой. Невероятность этого предположения заставила меня приняться за вскрытие ее трупа. Я взял скальпель и попробовал воткнуть его в ее брюшко. Но это оказалось так же невозможно, как если бы я пожелал проткнуть камень. Кончик ножа беспомощно царапал по поверхности, сдирая тонкий слой шерсти. Попытка отрезать лапку окончилась тем, что она просто сломалась. Я посмотрел на слом и, к своему удивлению, заметил, что он блестит, как обломанный край гранита. Убедившись, что разрезать труп крысы мне не удастся, я решил его разбить. Я положил его на тяжелую плиту, на которой обычно сжигал препараты для анализа золы, и ударил по ней тяжелым агатовым пестиком. Несколько ударов были
безрезультатны. Тогда я взял молоток и ударил им по крысе изо всех сил. После этого ее труп раскололся на несколько крупных кусков. Поверхности раскола имели блестящий стеклообразный вид с узорами, в которых не трудно было угадать сечения внутренних органов животного. В недоумении я вертел куски крысы в руках. Если даже предположить, что ее специально сделали из камня и натянули на нее шерстяной покров, то какова была необходимость так тщательно воспроизводить ее внутреннюю структуру?
        Нет, это не каменная модель крысы. Это настоящая крыса, которая раньше была живой, но по какой-то непонятной для меня причине превратилась в каменную. И мне было неясно только одно: окаменела ли она после того, как она подбежала к двери моей лаборатории, или же…
        После недолгих размышлений я отколол от крысы небольшой кусок и побежал к спектрографу. Вспыхнуло яркое пламя дуги, и в нем затрещало и загорелось то, что я отколол от трупика. На спектрограмме я увидел то, что ожидал, - среди огромного множества различных линий, принадлежавших главным образом железу, выделялись жирные черные линии, по которым не трудно было узнать кремний.
        Крыса действительно была каменной.
        Это открытие вдруг совершенно по-новому осветило мне смысл всей моей работы. Я неожиданно понял, почему кремний одно время так назойливо выявлялся в моих анализах. Я смутно догадывался, что грязь, которую мне приносил Пуассон, по-видимому, являлась результатом сжигания или измельчения таких же каменных животных, как и найденная мною крыса. По-новому выглядел намек Мориса, на то, что доктор Грабер собирается сыграть с биохимией какую-то шутку. Мне стало ясно, что кремний немцы пытаются втолкнуть в живой организм. Но зачем? Ведь не для того же, чтобы изготавливать каменные чучела? Тогда для чего?
        Наступили сумерки, а я продолжал сидеть, погруженный в свои размышления. Чем больше я думал, тем больше терялся в догадках. В конечном счете, эта каменная крыса была еще одной тайной.
        От напряженного раздумья мутилось в голове. Я чувствовал, что если в ближайшее время я не пойму смысла всего этого, то сойду с ума. Теперь я не мог обратиться с прямым вопросом к Шварцу. Свою находку я должен держать в тайне. Нужно было искать какие-то другие пути для решения загадки. И тогда я вспомнил. Ключ!
        Где ключ, который мне передал Пуассон в ночь своего побега?
        Я вспомнил. Он был спрятан под тяжелым рельсом, на котором стоял спектрограф. Я нашел его и как величайшую драгоценность сжал в руке. Я решительно подошел к двери серого ящика, на котором был изображен человеческий череп между двумя костями, перечеркнутый красной молнией.
        Нет, так нельзя. Это не простая прогулка. Это опасная экспедиция, к которой нужно долго и тщательно готовиться. За каждым моим движением в лаборатории следят там, у Грабера. Фрау Айнциг знает все о каждом моем шаге. Прежде чем отправиться в путешествие, для выяснения тайны, я должен себя обезопасить. Для этого нужно тщательно разобраться, как за мной следят.
        Я отошел от серой двери с изображением черепа и снова положил ключ под рельсу. Я убрал осколки крысы в банку и спрятал в шкаф с химической посудой. В эту ночь мне снились каменные идолы с неподвижными, сложенными на груди, руками. Они поднимали тяжелые головы вверх и глухими голосами взывали о мщении…
        ОАЗИС АЛЫХ ПАЛЬМ
        То, что за каждым моим шагом следила фрау Айнциг с телефонной станции, стало мне ясно вскоре после прибытия в институт. Это не только следовало из того, что она будила меня в те дни, когда по той или иной причине я просыпал на работу. Были и другие, более очевидные доказательства. Однажды, когда рабочий день кончился и я ушел к себе в комнату, она позвонила и сообщила мне, что я забыл выключить в фотолаборатории воду. Как всегда, с подчеркнутой вежливостью и ехидством она сказала: “Господин Мюрдаль, вы, по-видимому, думаете, что находитесь в Париже и что за окном вашей квартиры протекает Сена”. В другой раз она спросила меня, кто ко мне заходил, хотя у меня никого не было.
        - Тогда скажите, пожалуйста, что вы только что делали?
        - Я нашел неудобным расположение сушильного шкафа и переставил его на новое место, поближе к раковине, - ответил я, удивленный.
        - Понятно, - проквакала она и повесила трубку.
        Итак, по каким-то неизвестным мне сигналам она довольно хорошо была осведомлена о том, что происходило в лаборатории. Я долго размышлял по этому поводу и пришел к выводу, что, возможно, у фрау Айнциг перед глазами висит доска с планом моей лаборатории, - на которой, как у железнодорожного диспетчера, загораются сигнальные лампочки, показывающие, где я нахожусь и что я делаю. Нужно было разобраться в системе сигнализации.
        Все тяжелые приборы и шкафы, находившиеся в лаборатории, были поставлены на каменный фундамент, не связанный с настилом полов. Пол был покрыт коричневым линолеумом, и, когда по нему ходишь, возникает такое ощущение, будто ступаешь по мягкому ковру. Несомненно, пол был устроен таким образом, что всякий раз, когда на него становился человек, он слегка прогибался и где-то замыкал электрические контакты. Контактов, должно быть, несколько, потому что площадь всех комнат, и особенно спектрофотометрической, была велика, и вряд ли давление на пол в одном месте могло передаться на всю поверхность.
        Однажды, когда я был относительно свободен, я вооружился отверткой и стал ползать вдоль стен, приподнимая края линолеума. Скоро поиски увенчались успехом. Приподняв настил прямо у окна, я обнаружил, что на его обратной стороне прикреплена мелкая медная сетка, которая, наверное, представляла собой один общий электрод. Когда я приподнял линолеум еще больше, я обнаружил, что он свободно лежит на низких пружинистых скобках, между которыми к деревянным доскам прикреплены небольшие круглые пластинки. Стоило нажать на поверхность линолеума, как пружинистые скобки прогибались и сетка касалась одного из нескольких медных электродов. На диспетчерской доске телефонистки план моей лаборатории был утыкан электрическими лампочками. Она имела возможность видеть не только, где я нахожусь в данный момент, но и куда хожу и кто заходит ко мне. Я понял, почему Пуассон попросил, чтобы я пронес его через лабораторию к выходу на руках. Ведь в противном случае телефонистка подняла бы тревогу!
        Во всех комнатах лаборатории сигнализация была построена по одному и тому же образцу. Однако то, что я разобрался в этой нехитрой электрической схеме, еще не решало вопрос, как я могу уйти из лаборатории незамеченным. Я, конечно, могу где-нибудь замкнуть несколько электродов и, таким образом, создать у надзирательницы впечатление, что я сижу на месте. Но она все равно увидит, что я перемещаюсь по комнате, и сразу же поднимет тревогу. Ведь экран ей покажет, что в помещении не один, а два человека! И тут меня осенила мысль. Недолго думая, я растянулся посредине комнаты и медленно пополз на животе. Затем я несколько минут лежал неподвижно, ожидая, что из этого получится. И получилось именно то, что я ожидал. Резко зазвонил телефон. Я ухмыльнулся про себя и продолжал лежать, мысленно наслаждаясь тем, что заставил фрау Айнциг сходить с ума. Телефон зазвонил еще несколько раз, а затем затрещал непрерывно. Я был уверен, что, если бы я пролежал на полу еще несколько минут, весь институт был бы поднят на ноги. Я резко поднялся и снял трубку.
        - Куда вы девались? - услышал я знакомый голос.
        - Девался? Никуда я не девался, - ответил я удивленным голосом.
        - Тогда скажите, какие трюки вы там у себя выкидываете.
        Помолчав секунду, я с напускным восхищением произнес:
        - Знаете, мадам, ваша наблюдательность меня поражает. Я действительно сейчас выделывал трюки. Я влез на лабораторный стол и пытался снять с окна занавес, на котором наросло несколько килограммов пыли. Если бы стол по какой-то идиотской причине не был прикреплен к полу, я бы это сделал очень просто. А теперь мне пришлось…
        - Достаточно болтать! - резко прервала меня она. - Завтра я пришлю к вам человека, который заменит вам занавеси.
        Итак, теперь я мог передвигаться по лаборатории незамеченным. Для этого нужно было не ходить, а ползать на животе. Это меня вполне устраивало.
        Оставалось немного. Нужно было сделать так, чтобы фрау Айнциг думала, что я в лаборатории в то время, когда меня здесь не будет.
        Исследовав свою кровать, я обнаружил электрический контакт в пружинной сетке. Когда я ложился, сетка прогибалась и касалась продольной металлической планки, изолированной от остального корпуса фарфоровыми перекладинами. Достаточно было соединить сетку и перекладину проволокой, и фрау Айнциг будет думать, что я сплю. Теперь, когда система сигнализации была разгадана, оставалось продумать детали своего будущего путешествия по тому пути, по которому когда-то пришел Пуассон.
        Я должен буду замкнуть контакт в кровати в то время, когда я буду на ней лежать. Затем я должен буду сползти с нее на пол и проползти около десяти метров до трансформаторного ящика. Здесь мне придется выполнить сложное гимнастическое упражнение: вползти в ящик, не вставая на ноги.
        Дверь в ящик находилась на высоте около полуметра над полом, и лежа дотянуться до нее было невозможно. Я долго думал над тем, как это сделать. Это был самый ответственный этап всего путешествия.
        В течение нескольких дней я тщательно готовился к предстоящему походу. Подготовка заключалась в том, что я тренировался сползать с кровати так, чтобы лечь на пол сразу всем корпусом. Предварительно замкнув сетку кровати с металлической планкой проволокой, я по ночам ползал по всей лаборатории, стараясь убедиться в том, что это - надежный метод передвижения. Он действительно был таким, потому что ни разу никаких сигналов тревоги не было. За это время я продумал, как незамеченным вползти в дверь мнимой трансформаторной будки. Для этого нужно будет предварительно открыть дверь и перекинуть через нее веревочную петлю. Если ухватиться за нее руками и упираться ногами в стоявший рядом массивный шкаф с химической посудой, можно будет вползти в дверь, не вставая на ноги. В одну из ночей я проделал и это упражнение. Я с большим трудом оторвался от пола и влез в узкую дверь. Оттуда пахнуло затхлым теплым воздухом. Опустив ноги, я почувствовал, что они коснулись каменных ступенек, спускавшихся вниз. Затем я проделал обратную операцию: при помощи той же веревки и шкафа я снова опустился плашмя на линолеум и
возвратился к своей кровати.
        Итак, можно было отправляться.
        Для своего похода я выбрал тихую безветренную ночь, когда луна была полной и освещала пустыню прозрачным спокойным светом. Перед тем, как лечь в постель, я долго сидел у окна, вглядываясь в царившее вокруг лунное безмолвие. Серебристые песчаные дюны казались гладкими морскими волнами, застывшими на фотографическом снимке. В окнах южной лаборатории горел свет, и я ждал, когда он погаснет. Светились окна и в здании, где обитал Грабер. Точно в десять часов вечера и там все будет темно. Свет будет гореть только в одном окне, где дежурит фрау Айнциг. Это ее мне предстояло обмануть сегодня ночью. Я не знал, удастся ли мне это или нет. Я не знал, что даст мне это путешествие по неизвестной подземной дороге, но желание раскрыть тайну было очень велико, и я решил не отступать от своего плана.
        Наконец один за другим стали гаснуть огни, и в десять вечера все погрузилось во мрак.
        Тогда я снял телефонную трубку. Через секунду послышался голос фрау Айнциг.
        - В чем дело, Мюрдаль?
        - У меня к вам просьба. Меня что-то одолевает сон, и я боюсь, что буду не в состоянии закончить срочную работу. Я прошу вас разбудить меня завтра часов в шесть-семь.
        - Хорошо, я вас разбужу, - ответила она.
        - Спокойной ночи, фрау Айнциг.
        - Спокойной ночи.
        Через несколько секунд я лег в кровать. Я лежал, стараясь не двигаться, как бы боясь кого-то спугнуть.
        “Пора”, - прошептал я сам себе через некоторое время.
        Я пошарил у себя в карманах, проверяя, все ли было на месте. Там были ключ от двери, электрический фонарь и коробка спичек. В другом кармане был нож. В карман халата я спрятал кусок веревки на тот случай, если там, на противоположном конце подземного пути, мне придется проделывать такие же упражнения, как и здесь.
        Просунув руку под матрац, я плотно привязал сетку к металлической перекладине.
        Мне показалось, что путь от кровати до трансформаторного ящика я проделал очень быстро. Однако взгляд на светящийся циферблат моих часов показал, что я прополз лабораторию за двадцать минут. Было начало двенадцатого.
        Когда я оказался внутри тесного тамбура, с меня градом катил пот. У двери я несколько секунд подождал, чтобы убедиться, прошел ли первый этап путешествия благополучно. Наконец я опустился на пару ступенек вниз, прикрыл за собой дверь и включил фонарик.
        Каменная лестница спускалась по наклонной галерее с бетонированными стенками. Она кончалась небольшой площадкой, и здесь начиналась узкая горизонтальная труба. Я просунул в нее голову и осветил ее фонариком. Она казалась бесконечной. На расстоянии около пяти метров вдоль ее стенок начинался ряд железных крючков, на которых лежали кабели и провода. По ним в лабораторию поступала электроэнергия, а также осуществлялась телефонная связь и сигнализация. Когда я подполз ближе, я сразу отличил электрический кабель от телефонного. Телефонный кабель был в голубой изоляции. В толстом, с руку человека, свинцовом кабеле, по-видимому, было множество тонких жил, которые под полом разветвлялись и присоединялись к многочисленным медным контактам… Какая-то пара проволок сейчас уносила в диспетчерскую ложный электрический сигнал о том, что я сплю. При этой мысли я улыбнулся.
        Ползти было трудно, потому что железные крючки то и дело цеплялись за одежду. Приходилось останавливаться и проделывать сложные движения руками и всем телом, чтобы отцепиться. Труба не была предназначена для того, чтобы по ней совершать путешествия.
        Чем дальше я полз, тем воздух становился все более и более спертым, и наконец мне показалось, что он совсем исчез. Я остановился и несколько секунд лежал неподвижно, глотая широко раскрытым ртом горячую духоту. Затем я пополз дальше, делая остановки через каждые пять - десять метров.
        По моим расчетам труба шла прямо на восток. Если так, то мне предстояло проползти не менее одного километра - путь не маленький. Но я не проделал и половины пути, как почувствовал, что силы меня оставляют. Перед глазами поплыли разноцветные пятна, в ушах звенело, сердце стучало неравномерно, то как в лихорадке, то, казалось, останавливалось совсем.
        “Не доползу… Нужно возвращаться…”
        Вползая в трубу, я почему-то не подумал о том, что может возникнуть необходимость вернуться. Только теперь я понял, что этого сделать нельзя. Труба была узкой, и развернуться в ней было невозможно. Можно было пятиться назад, но это было еще тяжелее. Я попробовал проползти так несколько метров и остановился. Мне на голову задрались халат и сорочка. Металлические крючки прочно прицепились к одежде. Чтобы от них освободиться, пришлось снова ползти вперед.
        Наконец я выбился из сил и замер в абсолютной темноте, где-то в середине узкой и душной бетонной трубы, под толстым слоем песка. “Но ведь Пуассон как-то прошел этот путь”, - задыхаясь, прошептал я.
        “Да”, - мысленно ответил я сам себе.
        “Так в чем же дело? Вперед, только вперед…”
        Я зажег свет и опять пополз вперед, останавливаясь только затем, чтобы отцепиться от очередного крючка.
        От удушья и страшного напряжения я почти терял сознание, как вдруг на меня пахнуло, как мне показалось, свежим воздухом. Я остановился и, осветив стенки, увидел, что здесь труба разветвляется на два канала, идущие направо и налево. Левая была точно такой же, как и та, по которой я полз, а правая была несколько шире. Провода и кабели уходили в правую трубу. Я догадался, что она вела к Граберу.
        “Ползи только прямо”, - вспомнил я слова Пуассона. Здесь я пролежал несколько минут и отдышался. Затем я посмотрел на часы, и у меня в груди похолодело: было два часа ночи. Если и дальше я буду двигаться с такой же скоростью, я не смогу вовремя вернуться обратно. Я выключил свет и, работая обеими руками, стал двигаться дальше.
        Наконец моя голова уткнулась во что-то твердое. Я зажег фонарик и увидел, что нахожусь на дне колодца, подобного тому, какой был под моей лабораторией. Кверху поднималась крутая каменная лестница…
        Когда я вставлял ключ в замочную скважину, у меня было такое чувство, что там, за дверью, уже стоят люди Грабера, готовые меня схватить. Я так привык быть заключенным в своей лаборатории, что одно сознание, что я покинул ее, приводило меня в ужас. Мне казалось, что давным-давно обнаружено мое отсутствие и поднялась тревога. Но я делал все так, как задумал. Пусть будет, что будет. Я тихонько повернул ключ и открыл дверь.
        Это было большое продолговатое помещение с широкими и низкими окнами. Лунный свет в них не попадал, и я сообразил, что они обращены на восток. Посредине комнаты возвышался силуэт сооружения, напоминавшего печь древних алхимиков. На четырех тонких опорах покоилась коническая крыша с трубой, уходящей в потолок. У окон - широкие столы, и на них я увидел горшки с растениями. Их листья и стебли четко выделялись на фоне серебристых окон.
        Я долго стоял неподвижно у открытой двери и прислушивался. Ни единого шороха, ни единого вздоха или шелеста. Воздух был затхлым. Казалось, в этом помещении давно не было людей…
        При свете фонаря я обнаружил, что в этом помещении пол был дощатым.
        “Эту комнату не контролируют”, - решил я и недолго думая вышел из ящика. Помещение походило на оранжерею. То, что возвышалось посредине, оказалось обыкновенной печкой, на которой стояли металлические чаны. Горшки на столах действительно были с растениями. Но даже при беглом взгляде я понял, что это были не обыкновенные растения. Их листья не были зелеными: они походили на пожелтевшие листья.
        Я не удержался и, подойдя к одному из горшков, тронул растение рукой. Я был поражен, почувствовав, что листья были жесткими, как грубая кожа. При надавливании листья ломались с легким треском, как гуттаперчевая расческа.
        Все, что росло в расставленных на столах горшках, было таким же твердым и неестественным. Под листьями одного из растений я заметил какие-то плоды, которые были твердыми и плотными, хотя по виду и напоминали помидоры. Я вытащил из кармана свой нож и перерезал ножку. Этот трофей я спрятал в карман.
        Часы показывали пятнадцать минут четвертого, когда я подошел к двери в правом углу оранжереи. Она оказалась приоткрытой. Я не сразу сообразил, где я нахожусь, когда вышел наружу. Здание стояло в углу обширного сада, огороженного высокими стенами. Они расходились под прямым углом и скрывались за стволами деревьев. Я узнал в них пальмы, те самые, которые я всегда видел, выходя из своей лаборатории…
        Никаких сомнений: это был оазис алых пальм. Однако теперь он больше походил на огромное кладбище, на котором деревьев было очень мало. Передо мной над поверхностью песка возвышались высокие, обнесенные камнем грядки, и на них росли какие-то кустарники. В начинающемся предутреннем ветерке, который с каждой минутой крепчал, листья странных растений были совершенно неподвижны. Изредка было слышно, как в листве шуршит песок.
        Весь этот сад, вернее, безмолвное песчаное поле с безжизненной растительностью, казался в лучах заходящей луны призрачным и неестественным. Здесь не было ощущения свежести, не было запаха зелени и цветов, влаги и гниения. Я медленно брел меж грядок-могил, и мне казалось, что на них росли не настоящие кустарники, а какие-то искусственные, сделанные из странного сухого и жесткого материала. Я несколько раз касался руками листьев и стеблей и всегда инстинктивно отдергивал руку, потому что они, жесткие и твердые, создавали ощущение высохших трупов.
        Я шел по этому удивительному саду как зачарованный, забыв о трудном пути, который я проделал, не думая, как я буду возвращаться обратно. Я терялся в догадках, пытаясь понять, как и для чего был создан этот страшный, противоестественный растительный мир, который в лунной мгле не имел границ и который так напоминал кладбище в пустыне. Меня вдруг охватило странное, гнетущее чувство. Мертвый сад в пустыне, высокие, могилоподобные грядки, далекие силуэты пальм, глубокий песок и легкий шорох в неподвижной листве создавали впечатление, как будто я попал в потусторонний мир, в страну мертвых, в загробный мир растений…
        Луна спустилась над горизонтом и почти касалась ограды, отделявшей оазис от всего остального мира. Я решил, что пора возвращаться. Когда я вошел в глубокую тень, отбрасываемую оградой, вдруг послышались звуки, напоминавшие далекие выстрелы. Они доносились откуда-то слева. Я прислушался. Действительно, несколько одиночных выстрелов, а после - та-та-та-та-та - как будто пулеметная очередь…
        Двигаясь все время в тени, я, наконец, почти вплотную подошел к тому месту, где стена под прямым углом уходила на восток. Выстрелы и пулеметные очереди теперь стали слышны более явственно, и я остановился, рассуждая, что могло происходить там, за стеной. Я медленно побрел вдоль нее, мучимый любопытством, и вдруг натолкнулся на калитку. Она оказалась запертой. Снова в ночной тишине я услышал та-та-та-та-та и вслед за этим далекий, напоминающий плач ребенка голос… “Неужели за стеной кого-то расстреливают?..” - подумал я. Звук умолк и, сколько я ни ждал, больше не повторялся.
        Не знаю, как долго я простоял возле калитки, как вдруг она заскрипела, и я инстинктивно сделал огромный прыжок в сторону и спрятался за низеньким, богатым листвой деревом.
        Я не видел, как отворилась дверь, потому что тень в углу была очень глубокой, а луна еще ниже опустилась над горизонтом. Я напряженно всматривался в темноту и долго ничего не мог увидеть. Только через несколько томительных минут я заметил, что вдоль стены, в направлении к оранжерее очень медленно двигалось что-то серое. Это был человек. Вернее сказать, я догадывался, что это был человек. Серый силуэт двигался странными рывками, тяжело ступая по глубокому песку.
        Я стоял в своем укрытии, боясь пошевелиться, провожая серую тень вдоль стены глазами. Кто это такой? Что он делал там, за стеной в этот час ночи? Почему так медленно идет? Затем в моей голове, как молния, пронеслась мысль: “Он идет к оранжерее! Все пути возвращения сейчас окажутся отрезанными!”
        Спотыкаясь о какие-то тяжелые и твердые как камень плоды, я быстро пошел через грядки, двигаясь параллельно каменной ограде. Вскоре серая тень оказалась далеко позади, а я стоял у двери оранжереи.
        Отсюда я разглядел, что двигавшийся в моем направлении человек толкал впереди себя огромную садовую тачку. Был слышен едва заметный скрип ее колеса.
        Я решительно вошел в темную оранжерею и направился к заветной двери. Здесь стало совершенно темно, и я вынужден был несколько раз включать электрический фонарик. В тот момент, когда я опускался вниз, стало слышно, как под тяжестью грузных шагов зашуршал песок за окнами оранжереи. Тогда я закрыл за собой дверь и бесшумно повернул ключ.
        Обратный путь сквозь трубу я проделал за более короткий промежуток времени.
        РОБЕРТ ФЕРНАН
        Однажды ко мне рано утром пришел доктор Шварц в сопровождении человека, которого я раньше никогда не видел. Это был уже не молодой, высокий, широкоплечий мужчина с копной черных кучерявых волос на голове.
        - Знакомьтесь. Это господин Фернан, наш биохимик, - представил мне его Шварц.
        - Добрый день, - сказал я, пожимая ему руку.
        - Добрый день, - ответил он по-французски. Он странно произносил “р-р-р” и имел едва уловимый иностранный акцент.
        Фернан посмотрел на меня сощуренными глазами и слегка улыбнулся. Было такое впечатление, будто он близорук.
        - Доктор Фернан будет выполнять функции, которые раньше выполнял Морис Пуассон, - сказал Шварц. - Я надеюсь, вы подружитесь. - Он улыбнулся и оставил нас двоих.
        Фернан поставил на мой рабочий стол штатив с пробирками, наполненными знакомыми мне мутными жидкостями, и начал молча обходить лабораторию. Он останавливался у приборов, низко наклоняя над ними голову. Я следил за всеми его движениями, стараясь угадать, кто он и что из себя представляет. Мне почему-то показалось, что он не француз. Чтобы не показаться излишне любопытным, я принялся сортировать пробирки, украдкой поглядывая, как он расхаживает по комнате, заложив руки за спину и ничего не трогая. Он только смотрел.
        - Анализы нужны полные или только спектральный? - спросил я безразличным голосом.
        - А как у вас здесь положено? - спросил он и подошел к моему столу.
        - В зависимости оттого, что требуется. Я не знаю, что вам нужно.
        Он едва заметно улыбнулся и, подумав, ответил:
        - Сделайте для начала полный анализ.
        Я кивнул и принялся за препарат номер один.
        - Вы не возражаете, если я понаблюдаю, как вы работаете? - спросил он.
        - Если вам нравится, пожалуйста, - ответил я без всякого энтузиазма. Про себя я решил, что этого Фернана приставили ко мне специально. Я прошел в препараторскую, отфильтровал раствор и положил листок бумаги с осадком сушиться на электрическую печку. Раствор я перелил в кварцевую кювету и вернулся к спектрографу. Фернан неотступно следовал за мной, низко наклоняя голову над моими руками. Это начало меня раздражать.
        - Сейчас я буду экспонировать спектр, и вы можете отдохнуть, - сказал я по-немецки, стараясь произнести фразу как можно более едко.
        - Спасибо, - ответил он мне на чистейшем немецком языке.
        “Так оно и есть. Немец”, - решил я.
        Загудел трансформатор водородной лампы, я установил кювету в держатель и сел рядом со спектрографом. Фернан невдалеке уселся за столом. Несколько минут мы молчали.
        - А вы не боитесь обжечь лицо ультрафиолетом? - вдруг спросил он, глядя на меня.
        - Я? Я уже привык. На мое лицо ультрафиолетовые лучи не действуют.
        - Значит, вы здесь уже давно?
        Я посмотрел на его лицо. Для немца оно было слишком смуглым. Это меня немного смутило.
        - Да, давно, - ответил я и отвернулся.
        Помолчав, он продолжал спрашивать:
        - Вы из Франции?
        - Да.
        - Вам здесь нравится?
        Я поднял на него удивленные глаза.
        - А это имеет какое-нибудь отношение к делу?
        - Извините, - засмеялся Фернан. - Это, конечно, праздное любопытство. Извините, - повторил он.
        После этого диалога он больше не ходил за мной по пятам. Он сидел, облокотившись о стол, с закрытыми глазами, погруженный в свои мысли. Когда я принялся за третью пробирку, он вдруг встал и, ни слова не говоря, вышел из помещения. Через окно я видел, как он обогнул мой барак и, широко шагая по песку, отправился в южную лабораторию. На полпути его остановил часовой, и он предъявил ему пропуск. Часовой козырнул и отошел в сторону.
        “Важная птица. Разгуливает, как ему вздумается”.
        Вернулся он только к вечеру. Вид у него был немного встревоженный и одновременно, усталый.
        - У вас все готово? - спросил он.
        - Давно. Вот здесь, на бланках, все написано.
        Несколько секунд он молча рассматривал мои записи, а после поднял на меня свои близорукие глаза.
        - По-моему, бессмысленная работа, - сказал он как-то неопределенно.
        - Не знаю. Доктору Граберу и доктору Шварцу виднее.
        Фернан пожал плечами.
        - Я совершенно не понимаю. Для чего нужно вполне благопристойных кроликов превращать в каменных кроликов? Кому вместо хороших сочных помидоров и бананов нужны каменные помидоры и бананы?
        Я насторожился и пристально посмотрел в его сторону. За все время моего пребывания здесь со мной никто так откровенно не говорил о делах, происходящих в институте Грабера. Может быть, это провокация? Может быть, немцы заподозрили, что я уже слишком много знаю, и просто хотят выяснить, как много мне известно? Я плотно сжал губы и ничего не ответил.
        - Ну хорошо. Спокойной ночи, - сказал Фернан и ушел.
        В течение нескольких дней он не появлялся. За это время произошло событие, которому суждено было стать решающим во всей истории.
        Как-то вечером после работы я позвонил фрау Айнциг, чтобы сверить свои часы. Она сняла трубку и, произнеся знакомое мне “алло”, вдруг перестала со мной говорить. Вместо ее голоса я вдруг услышал сразу несколько голосов. Разговор был не очень внятным, торопливым, но очень скоро смысл его дошел до моего сознания. Кто-то сообщал фрау Айнциг, что получена радиограмма о прибытии в институт крупного начальства. В связи с этим что-то нужно было сделать, с чем-то поторопиться, за кем-то послать. Дата прибытия точно не установлена. Айнциг повесила трубку, и я больше ничего не услышал.
        На следующее утро мне показалось, что на территории института началось оживление. Я видел, как несколько раз Шварц бегал из своей лаборатории в южную и обратно, как с южной лаборатории выходили люди и торопливо направлялись в здание Грабера, как по дороге вдоль восточной ограды взад и вперед метались местные рабочие.
        В этот день обо мне забыли.
        Однако вскоре после обеда в моем помещении появился Фернан. Он вошел очень торопливо, и его вид говорил о том, что он очень взволнован. К моему удивлению, он не принес никаких препаратов для анализа.
        - Чем могу вам служить? - спросил я насмешливо, понимая, что немцы переполошились из-за приезда начальства.
        Фернан виновато улыбнулся и как-то очень просто сказал:
        - Ух, забегался. Решил у вас отдохнуть…
        - Отдохнуть?
        - Да. Вы не возражаете, если я у вас посижу несколько минут?
        Я пожал плечами и кивнул на стул.
        Помолчав, он добавил:
        - Прошу вас. Если придет доктор Шварц, рассказывайте мне что-нибудь о своей работе. Это будет выглядеть так, будто я пришел к вам по делу.
        Я внимательно посмотрел ему в глаза. Все это начинало меня злить, и, не выдержав, я спросил:
        - Вы, наверное, думаете, что я безнадежный идиот и не понимаю, что значит вся эта комедия?
        - Комедия? - Он встал со стула и подошел ко мне. - По-моему, это не комедия. Может быть, для вас, но не для меня…
        - Господин Фернан, давайте договоримся: если вам поручили за мной следить, то делайте это как-нибудь поумнее…
        Он опустил голову, потер рукой лоб и тихонько засмеялся.
        - Черт возьми! Действительно! Какое право я имею на ваше доверие? Никакого…
        Мне показалось странным, что он так говорит. Вел он себя очень непосредственно.
        Подумав, он вдруг заговорил:
        - Хорошо. Давайте будем откровенными. Другого выхода у меня нет. Только ответьте мне на один-единственный вопрос. Он может вам показаться странным. Но для меня это важно. Согласны?
        - Смотря какой вопрос, - настороженно сказал я.
        - Вы любите Францию?
        Пока я думал, он смотрел на меня широко раскрытыми черными глазами, излучающими какой-то глубокий душевный жар…
        Я внезапно почувствовал, что передо мной не тот человек, за которого я его принимал.
        - Если это так важно, я могу ответить. Да.
        - Я вам верю. Слушайте… - он перешел на шепот, - я не Фернан, и мне грозит опасность…
        Мы долго стояли молча, разглядывая друг друга. Он смотрел мне прямо в глаза, и в них я не находил ничего, кроме искренности…
        - Кто же вы тогда?.. - прошептал я.
        - Вы это узнаете в свое время. Но я не немец. И не француз…
        - Пойдемте в рентгеновский кабинет. Там можно запереться и поговорить, чтобы нас никто не услышал, - прервал я его.
        Мы прошли в рентгеновскую лабораторию, и я включил установку. В комнате стало шумно. Фернан наклонился надо мной и сказал:
        - Я приехал сюда по документам одного Роберта Фернана из мюнхенского исследовательского центра. После войны этого Фернана приговорили к пожизненной каторге за недозволенные медицинские и биологические опыты над военнопленными. Однако с помощью своих западных коллег его вскоре выпустили, и он занял важное положение медицинского советника при нынешнем правительстве в Бонне…
        - Да, ну а вы…
        - Я недаром спросил, любите ли вы свою родину. Дело в том, что моя родина - здесь…
        - Здесь? В Африке?
        - Да, здесь, на этой самой земле. Нас давно уже тревожит то, что тут окопались немцы. Им в этом помогли заокеанские друзья нашего нынешнего правительства. Но с этим пора кончать!
        Последние слова Фернан произнес решительно, как призыв, и выпрямился во весь рост. Он сделал шаг от меня в сторону, и мне вдруг стало стыдно за то, что я был представителем европейской нации.
        - Постойте, одну секунду, Фернан, или как вас… Но ведь, насколько я знаю, Грабер ведет лишь научные исследования.
        - Научные? - Он резко наклонился к самому моему лицу. - Роберт Фернан проводил над людьми тоже так называемые “научные исследования”. Он замораживал их живыми, он вливал им в вены растворы солей свинца, чтобы получить уникальные рентгеновские снимки, он…
        - Неужели и Грабер?! - в ужасе воскликнул я.
        - Н-не знаю, не знаю… Собственно, я здесь для того, чтобы все узнать. В нашем народе ходят кое-какие слухи…
        - Какие?
        - Не буду их повторять. Нужно точно проверить.
        - В чем я могу вам помочь? - спросил я и взял его за руку.
        Мысль об античеловеческом характере работы института Грабера приходила мне в голову очень часто, но я гнал ее от себя, не веря, что в наше время наука может заниматься чем-то мерзким и преступным. Теперь, когда эту мысль Фернан выразил четко и ясно, я вдруг понял, что обязательно стану его помощником, если не хочу стать соучастником преступления.
        - Чем я могу быть для вас полезным? - еще раз спросил я.
        - Хорошо, слушайте, - прошептал он. - Скоро для инспектирования института Грабера приедет группа военных из объединенного штаба. Кроме военных, там будут представители двух исследовательских фирм: американской “Уестерн биокемикал сервис” и немецкой “Хемише Централь”. Собственно, это одна и та же фирма. Свою деятельность у нас они начали с того, что стали ввозить мыло и леденцы. И то и другое появлялось в одних и тех же этикетках, но с надписями то на английском, то на немецком языках. Так вот, представители этих двух фирм приедут осматривать и одновременно показывать генералам свое, так сказать, африканское хозяйство, знакомиться с успехами и достижениями доктора Грабера. Нужно попасть на испытания.
        - Какие испытания?
        - Грабер будет демонстрировать результаты своей работы.
        - Где?
        - Наверное, в парке, за стеной.
        - Так что же нужно делать?
        - Нужно, чтобы на испытания попали вы.
        - Я?? Вы смеетесь! Они меня из этого барака выпускают три раза в день на прогулку: пятьдесят шагов вправо от двери и пятьдесят влево. Вы же знаете, что территория просматривается часовыми.
        - Да… - Он тяжело вздохнул. - Я знаю. И, тем не менее, это нужно сделать.
        Я вспомнил о своем путешествии под землей в оазис алых пальм, и у меня шевельнулась смутная надежда.
        - Ну, допустим, я что-нибудь придумаю. Может быть, свершится чудо, и мне удастся попасть на эти испытания, хотя я даже не знаю, где они будут. Ну, а вы? Ведь вам нужно скрыться. Вам нужно бежать. Если приедут представители фирмы и увидят, что вы не Фернан…
        - Я не могу бежать. Я должен под всякими предлогами не появляться у них на глазах. Даже если меня и потребуют, хотя я надеюсь, что во мне никакой нужды не будет.
        Мы долго молчали. Затем я его спросил:
        - Вы, кажется, довольно свободно перемещаетесь по территории?
        - Да. Относительно.
        - Куда вам разрешается ходить?
        - Всюду, за исключением резиденции Грабера и этого странного парка за стеной.
        - Вы имеете в виду оазис алых пальм?
        - Алых? Почему алых? Эти пальмы грязно-песочного цвета.
        Я засмеялся.
        - Это я придумал название. В день моего приезда они были окрашены лучами заходящего солнца в ярко-красный цвет.
        - На ту сторону ограды я доступа не имею, хотя моя лаборатория примыкает к стене, за которой находится оазис.
        Я удивился. Значит, Пуассон не имел прямого доступа в оранжерею, в которой я побывал.
        - Тогда слушайте, - сказал я. - Есть план. Вы можете попасть в сад. Но учтите, постройка на той стороне стены обитаема, и я не знаю, кто там живет. За оставшееся время до приезда военных вы должны хорошенько все разведать. Если вам удастся выяснить, где будут демонстрироваться достижения Грабера, я попытаюсь что-нибудь сделать.
        - А как я смогу попасть в оазис?
        Я выключил рентгеновский аппарат, и мы вышли в лабораторию.
        - Кстати, как ваше настоящее имя? - спросил я.
        - Называйте меня пока Фернаном, - ответил он, улыбаясь.
        Я устыдился своей наивности.
        Мы подошли к висевшему на стене ящику, на крышке которого был изображен череп и две кости, перечеркнутые красной молнией.
        - У вас в лаборатории это есть? - спросил я.
        Он кивнул головой.
        Я подошел к спектрографу, вытащил из-под рельса ключ, открыл ящик. Фернан заглянул внутрь и легонько свистнул.
        - Ясно? - спросил я.
        Он кивнул головой.
        - Только учтите вот что.
        Я запер дверь, подвел к стене и поднял край линолеума Он увидел металлические контакты и быстро закивал.
        - Это я знаю, - прошептал он. - Это во всех помещениях, где работают иностранцы.
        - Но ведь Пуассон…
        - Когда Пуассон бежал, он где-то повредил сигнализацию. С моим приездом ее решили не восстанавливать.
        - Откуда вы все это знаете? - удивился я.
        - У нас здесь есть еще один друг…
        - Кто?
        - После. А сейчас давайте ключ.
        Я передал ему ключ, и он крепко пожал мне руку.
        - Итак, если вы хотите, чтобы я вам помог, узнайте обо всем как можно больше. Окончательный план действий мы разработаем накануне испытаний.
        - До свидания.
        - До свидания, господин Фернан.
        Через день после моего разговора с Фернаном мне перестали приносить пищу. Ни утром, ни днем, ни вечером не появился араб с термосами, и я, совершенно изголодавшийся, позвонил фрау Айнциг. Ответа долго не было, а когда она взяла трубку, ее голос был резким и раздражительным. Она опередила мой вопрос.
        - Не умрете, Мюрдаль! Мы все в таком положении. Мне есть хочется не меньше, чем вам. Ждите.
        Вместо ужина я вышел на свою “прогулку”, раздумывая над тем, почему вдруг институт Грабера оказался без еды. Пройдя к бараку Шварца, я хотел было в него войти, чтобы поговорить с доктором о таком неожиданном повороте дел, как вдруг дверь открылась и из нее показался Джованни Сакко, итальянец-синтетик. Его черные глаза выражали ярость.
        - Синьор, вы тоже голодаете? - спросил я.
        Сакко оглянулся по сторонам и сделал мне едва заметный знак подойти поближе.
        - Голод - это еще полбеды. Скоро нам придется умирать от жажды…
        - Почему? Разве перестали возить воду?
        Он криво улыбнулся.
        - В том-то и дело, что нет. С водой все в порядке. Но только пить ее…
        - Что?
        Джованни пожал плечами. Затем он заговорил быстро-быстро, путая французские и итальянские слова:
        - Все дело в воде… Мне так кажется… Эти арабы давно ее здесь не пьют… Иначе зачем бы они отсюда бежали?.. А теперь здесь нет ни одного туземца… И все проклинают воду… Все дело в ней…
        Я в недоумении смотрел на итальянца Вдруг его лицо перекосилось, и он, круто повернувшись, скрылся за дверью. Сзади послышалось шуршание песка. Сюда быстрыми шагами направлялся доктор Шварц.
        - Разве вам не сообщили, что прогулки отменены? - бросил он мне.
        - Нет. А почему?
        - Не задавайте вопросов, и марш к себе! - скомандовал он.
        Я возмутился:
        - Послушайте, доктор! Я, кажется, не ваш соотечественник и не солдат, и вы не имеете права отдавать мне приказания. Я здесь по вольному найму. Не захочу быть у вас, и все тут!
        Шварц презрительно улыбнулся.
        - У меня, к сожалению, нет времени сейчас объяснять вам, каким правом вы пользуетесь. Делайте то, что вам приказано. Пока что мы здесь командуем.
        На слове “мы” он сделал выразительное ударение.
        - Надолго ли? - не выдержав, съязвил я.
        - Об этом как-нибудь в другой раз. Марш в свой барак.
        В лаборатории я много думал о том, что мне успел сказать Джованни. Часов в десять вечера открылась дверь, и в ней появился Фернан, улыбающийся, с большим пакетом в руках.
        - Еще живы? - спросил он весело и подмигнул мне.
        - Еле-еле. Съел последнюю корку хлеба.
        - Вот, насыщайтесь. Мне поручили принести вам сухой паек. Горячая пища будет не скоро.
        Он положил сверток на стол, а сам зашагал по лаборатории, тихонько насвистывая популярную песенку.
        Я с жадностью накинулся на сухие галеты и копченую колбасу. Проглотив несколько кусков, я спросил:
        - Чему вы так радуетесь?
        - Как чему? Тому, что началось!
        - Что началось?
        - То, что рано или поздно должно было начаться Рабочие Грабера разбежались. Нет ни поваров, ни прислуги, ни носильщиков, ни истопников. Ушли шоферы, кроме немца-водовоза. Хозяйству профессора местные жители объявили бойкот. Началась забастовка?
        - И с чего это вдруг?
        Фернан подошел ко мне совсем близко и, сощурив глаза, сказал:
        - Шварц уверял меня, что все дело в суеверии. Но я знаю, что это не так.
        Я перестал жевать и уставился на него. Он присел на краешек стула и закурил.
        - Говорят, среди местных арабов разнесся слух, что живущие за этой стеной европейцы ниспосланы на землю самим дьяволом! Жить и работать вместе с белыми людьми за стеной все равно, что поносить аллаха. Вот они и ушли.
        - Это вам так рассказал Шварц?
        Фернан кивнул головой.
        - Врет. Не верьте ни единому слову.
        - А я и не верю.
        - Между прочим, только что итальянец Сакко из барака доктора Шварца намекнул мне что-то насчет воды. Знаете, был такой случай. Когда я ехал сюда через пустыню, я предложил своему шоферу стакан воды. Он отказался, да еще с таким темпераментом!
        Фернан задумался.
        - Вода или не вода, а здесь что-то неладное. Все выяснится тогда, когда вы побываете на испытаниях.
        - Вы не отказались от этой идеи?
        - Наоборот. Я пришел к вам, чтобы уточнить наш план, вернее, план вашего проникновения на испытания.
        Я улыбнулся. Этот человек говорил со мной так, как будто бы был в институте по крайней мере столько же, сколько и я. А ведь он жил здесь всего несколько дней!
        - Я вас слушаю.
        - Так вот, я вчера днем побывал в вашем оазисе алых пальм Вы знаете, что это такое?
        Я кивнул головой.
        - Вы там тоже были?
        - Был.
        - Прекрасно. Тогда вам легче будет объяснить. Вход в оазис лежит через кухню…
        - Какую кухню?!
        - Ту, посредине которой стоит печь, огромная печь, - удивленно пояснил Фернан.
        - А почему вы думаете, что это кухня?
        - Потому, что я сам видел, как какой-то неуклюжий, широкоплечий верзила варил в котлах еду и затем увозил котлы за изгородь справа. Это шагов пятьдесят от кухни.
        - А я кухню принял за оранжерею! - признался я смущенно.
        - Она немного напоминает оранжерею. Там действительно расставлены кадки и горшки с окаменевшими растениями, но основное назначение этого помещения - быть кухней.
        - И вы видели, как там варится и жарится пища? - засмеялся я.
        - Представьте себе, да. Повар, или как его, какое-то неуклюжее глухое и немое существо. Мне было не очень трудно, приоткрыв дверь трансформаторного ящика, следить, как и что он делает. Я видел, как он готовил мясное блюдо. Он рубил кривым стальным палашом тушу не то свиньи, не то барана, вымоченного в чане с густой черной жидкостью. Когда его варево закипело, помещение наполнилось таким смрадом, что мне пришлось закрыть дверь и спуститься на несколько ступеней вниз…
        Мы замолчали. Фернан прочитал в моих глазах вопрос и ответил на него легким пожатием плеч. Действительно, разве можно было сказать, для кого готовилась еда?
        - Когда повар, нагруженный котлами, покинул помещение, я вышел из своего укрытия и провел разведку. Теперь мне ясно, как проникнуть на испытательный полигон - туда, где находятся главные объекты опытов Грабера.
        - Как?
        - Шагах в тридцати от ворот растет пальма, прямо у стены. Ее крона возвышается высоко над проволочными заграждениями, а ветки простираются на запретную территорию. Нужно влезть на эту пальму и спрыгнуть вниз…
        - Ограда имеет высоту около семи метров. Крона возвышается на высоту около десяти метров. Не кажется ли вам, что такой метод посещения потайной территории несколько рискованный?
        Фернан улыбнулся:
        - Нет, не кажется, если учесть, что песок здесь глубокий и мягкий. Нужно только суметь спрыгнуть не на ноги, а упасть на бок. Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?
        Я покачал головой:
        - Нет. Но это неважно. Я сделаю так, как вы предлагаете.
        - Другого пути нет.
        - Значит, будем действовать по-вашему.
        - Теперь самое главное. Я уверен, что в день приезда военных вас никто тревожить не будет. Не думаю, чтобы эти солдафоны интересовались, как вы выполняете свои спектральные и рентгеновские анализы. Их, конечно, будет интересовать главный результат исследований Грабера.
        - Какой?
        - Не знаю. Это вы должны увидеть собственными глазами. Так вот, в день приезда начальников Грабера вы должны сидеть возле окна и смотреть в сторону моей лаборатории.
        Фернан взял меня за руку и подвел к окну.
        - Там, на самом крайнем окне, я поставлю тигель и зажгу в нем кусок бумаги. Как только вы увидите пламя - спускайтесь в ящик и что есть мочи ползите по трубе к алым пальмам. Я вас встречу в тамбуре под кухней.
        - А откуда вам будет известно, что мне пора?
        - Из своей лаборатории мне лучше видно, что будет делать Грабер. Я буду знать, когда он начнет приготовления на испытательном участке для приема высоких гостей.
        - Ну что ж, мне понятно, - сказал я. - Только я боюсь, что план может легко провалиться и тогда несдобровать ни мне, ни вам.
        Фернан положил мне руку на плечо и сказал:
        - Вы не должны думать о поражении. Вы должны думать только о победе. Это ваш долг. Могу вас заверить: в борьбе против Грабера мы не одни…
        Я горько усмехнулся и прошептал:
        - Никто ничего о нем не знает…
        Фернан тихонько засмеялся:
        - Ох, не думайте так! Не забывайте, местные жители от Грабера бежали! Мне что-то не очень верится, что они так просто согласятся на то, что на их родной земле поселился дьявол. Аллаху такое не очень нравится! - добавил он весело.
        “НЕ УБИВАЙТЕ ЕГО!”
        Рано утром я уселся у окна своей спальни и стал смотреть на черную полоску асфальтовой дороги, которая протянулась вдоль восточной ограды. Кругом как будто бы все вымерло. Даже часовые куда-то исчезли. Из труб резиденции Грабера не валил дым, как обычно.
        Когда солнце поднялось высоко над пальмами, я заметил, как по асфальтовой дороге быстро прокатила закрытая автомашина, а за ней вторая. Оба автомобиля обогнули кирпичное здание резиденции Грабера и скрылись за углом. Примерно через десять минут после этого я поднял телефонную трубку.
        - Да, - раздался резкий и сердитый голос фрау Айнциг.
        - Будьте добры, соедините меня с господином Фернаном, - попросил я.
        - Ни с кем я вас соединять сейчас не буду. И вообще, прошу вас, Мюрдаль, сегодня никого звонками не тревожить.
        - Почему? - удивленно спросил я. - Разве сегодня воскресенье?
        - Не задавайте глупых вопросов. Таково распоряжение.
        Она повесила трубку, и я облегченно вздохнул. Значит, время действовать наступило. Только бы не проглядеть сигнал.
        Около десяти часов я увидел в окне барака, где находился Фернан, ярко-оранжевое пламя. Оно появилось на несколько секунд и тут же исчезло. Через несколько минут оно появилось вновь, и я решительно пересек комнату. Возле бетонной тумбы спектрографа я поднял линолеум и положил под него кусок жести. После этого я лег плашмя на пол и стал ждать. Это продолжалось минут пять. Звонка не было. Значит, сигнализация замкнута надежно.
        Как и прежде, я подполз к металлическому ящику с изображением черепа и влез в подземелье. На этот раз я проделал весь путь до оазиса значительно быстрее, чем раньше. Теперь я хорошо знал, как нужно ползти, чтобы одежда не цеплялась за кабельные крючки. Я учитывал, как нужно экономить силы, и поэтому не делал никаких лишних движений. Я дышал глубоко и ритмично. Вскоре впереди заблестел огонек. В конце пути меня ждал Фернан.
        - Поднимайтесь. Здесь можно встать на ноги, - сказал он шепотом.
        Он помог мне, и мы несколько секунд молчали.
        - Пока все идет хорошо, - наконец прошептал он. - Минут десять тому назад вся компания во главе с доктором Грабером ушла на испытательный участок. В оранжерее никого нет. Так что идите туда. Когда вы окажетесь в саду, старайтесь идти за первым рядом грядок. Там растут какие-то кустарники, и в случае необходимости за ними можно будет спрятаться. Ну, а что касается того, как быть, когда вы попадете на испытательный участок, то это зависит от вас. Что и как там расположено - я не знаю…
        - Хорошо. Что я там должен делать?
        - Смотреть. Только смотреть. Если вам все станет ясно - ищите путь к отступлению.
        Он крепко пожал мне руку и легонько толкнул в плечо.
        - Пора, - сказал он. - Плохо, что смотр они затеяли днем.
        - Да. Ночью было бы проще.
        - Кстати, имейте в виду, что сегодня должно произойти еще одно важное событие. Оно вам на пользу…
        - Событие? Какое?
        - Об этом после. Итак, вперед.
        Фернан осветил крутую лестницу, поднимавшуюся в оранжерею, а когда я приоткрыл дверь, он выключил свет и, пригнувшись, скользнул в углубление направо.
        В оранжерее я несколько минут стоял ослепленным. Тогда, ночью, все, что здесь росло, казалось сделанным из какого-то черного материала. Теперь, при дневном свете, я увидел, что на столах, и вдоль окон, и рядом с огромной печкой стояли кадки с растениями, листья которых имели бледно-желтый цвет. По форме листьев я сразу узнал лимоны, банановую пальму, кусты помидоров. Плоды имели грязно-серый оттенок. Солнце стояло высоко, и эта фантастическая оранжерея была заполнена светом. В дальнем углу находились баки с грязно-бурой жидкостью. Песок в кадках, где росли растения, был влажным, а по краям виднелись следы белого налета. Очевидно, растения, поливали не обычной водой, а каким-то раствором.
        Я вышел в сад и перебежал за первый ряд прямоугольных могил.
        Оазис был обширным, хотя, если стать во весь рост, можно было видеть его границы со всех сторон. Он был огорожен, как и вся территория института, высокой глиняной стеной. Справа от кухни она была немного выше, и в углу, где она упиралась в западную ограду, находились небольшие ворота.
        Я пошел к этим воротам, временами оглядываясь по сторонам. Кругом царило безмолвие - такое, какого никогда не бывает в настоящем саду с живыми растениями и деревьями. Солнце пекло беспощадно.
        Обходя одну из песчаных могил с бледно-желтыми кустами, я заметил, что над уровнем песка возвышаются металлические трубы, изъеденные ржавчиной. Трубы торчали на всех грядках. Наверное, с их помощью все, что здесь росло, поливалось влагой.
        “Чем их поливают?”
        Я просунул палец в трубу и извлек каплю мутной жидкости. Когда я лизнул влагу, рот обожгло чем-то горьким и жгучим.
        “Щелочь! Концентрированная щелочь? Наверное, едкий калий…” - подумал я, сплевывая горько-соленую слюну.
        Когда я приготовился перебежать небольшой промежуток между грядками, из-за ворот послышались голоса. Кто-то громко разговаривал, и разговор иногда прерывался взрывом смеха. Что было мочи я устремился к пальме у стены и спрятался за ее ствол. Через минуту калитка отворилась, и в сад вышло шесть человек.
        Во главе компании выступал небольшого роста мужчина с непокрытой головой, в белых брюках и легкой рубашке с широко распахнутым воротником. Рядом с ним шагал высокий немец в офицерской форме, в котором я сразу узнал доктора Шварца. Затем я увидел женщину в очках, в широкополой шляпе и еще четырех человек - двух военных, в форме, и двух в штатском.
        Мужчина с непокрытой головой и в распахнутой рубахе был доктор Грабер. Я об этом сразу догадался. Он уверенно шагал между грядок и по-английски давал объяснения своим спутникам.
        - Вот этим мы их и кормим. Ситуация получается сложная. Оказывается, мало переделать их. Нужно переделать всю природу - растения, животных - все для их питания! Диета Должна соответствовать новой биохимической организации.
        Один из офицеров нагнулся над грядкой, сорвал огурец и попытался откусить.
        - Черт возьми, ведь он горький! И твердый, как подметка! - закричал он отплевываясь.
        Снова взрыв смеха.
        - Конечно. Но это как раз то, что им нужно. Если их посадить на обычную диету, их сразу придется отправлять в музей!
        - И долго вам пришлось разводить это хозяйство? - спросил американский полковник.
        - Да. Почти пять лет. К моему удивлению, после введения катализатора в корневую систему пальмы превратились в кремнийорганические всего за два года. Нам пришлось повозиться с их подкормкой. Теперь они дают очень хорошие кокосовые орехи и бананы. Мы сервируем их на десерт.
        Все опять засмеялись.
        - Вон там помещается кухня. Одного из них мы обучили искусству готовить еду, и он справляется с этой задачей блестяще. По совместительству этот исполняет обязанности и садовника, и огородника.
        - Они что же, все вегетарианцы? Или вы иногда кормите их и каменным мясом, или как оно там, по-вашему, называется?..
        - Да, они получают силикатные белки. Для этого мы держим кроликов, овец, кое-какую птицу… Правда, с этим материалом возни очень много. Каждую особь приходится переделывать отдельно… Если мне удастся решить проблему кремнийнуклеиновых кислот…
        - Ну что ж, ясно, господин Грабер, - прервал американский полковник. - Пойдемте обратно. Там, видимо, все уже готово. Значит, решение проблемы наследственности упирается в кремнийнуклеиновые кислоты, которые пока что не получаются, так?
        Все скрылись за стеной, и я не расслышал продолжения разговора. В душе зародилась тревога, но я еще не очень хорошо себе представлял, о чем я тревожусь.
        Когда голоса стихли, я обхватил ствол пальмы руками и стал медленно подниматься вверх. Дерево было покрыто толстым слоем каменистой коры, о которую было легко опираться ногами. С каждой секундой я поднимался все выше и выше, пока не оказался на уровне стены.
        Перед моими глазами проходили два ряда колючей проволоки. Наконец я добрался до кроны. Жесткие листья царапали лицо.
        За стеной стояли два строения, напоминавшие по своему виду не то гаражи, не то ангары для небольших самолетов. В большой ангар вошли все, кроме Грабера. Он повернул назад и скрылся в малом ангаре. Вскоре оттуда медленной, грузной походкой потянулись какие-то люди. Они шли гуськом, друг за другом, едва передвигая ногами. У них был очень странный вид. Их плечи были непомерно широкими, шли они с низко опущенными головами. Создавалось впечатление, будто эти люди были высеченными из тяжелого камня. Они напоминали неуклюжие статуи, созданные скульптором-импрессионистом. Сбоку шеренги шагал Грабер с длинной тростью и попеременно тыкал ею то в одного, то в другого. Иногда он выкрикивал какие-то гортанные звуки, и странные люди не обращали на него внимания. Они шли и шли, скрываясь за широкой дверью большого ангара. Их было человек пятнадцать, все в светлых брюках, без рубах, оголенные до пояса.
        Увидев это шествие, я вдруг все понял. Мне стало жутко. Сердце забилось в яростной злобе. Забыв об опасности, по жесткой, как металл, пальмовой ветке я прополз над стеной и спрыгнул вниз на глубокий мягкий песок.
        Несколько секунд я неподвижно лежал, озираясь вокруг.
        Затем пробрался ко входу в большой ангар. Помещение было освещено только небольшими окнами вверху, и после яркого солнечного света вначале ничего нельзя было увидеть. Были слышны лишь гулкие голоса. Вскоре я заметил кучу каких-то ящиков в углу и спрятался за ними.
        - Первое испытание не такое уж и показательное, - громко говорил Грабер. - Прошу вас, мистер Улбри, возьмите этот металлический прут и изо всех сил бейте любого из них.
        Странные люди стояли в одну шеренгу перед небольшим бассейном посредине ангара. Их лица были бесцветными, бессмысленными. Это были уже не люди, а каменные статуи, грузные мумии, созданные бесчеловечным гением доктора Грабера. Мое сердце яростно колотилось. Но я еще не понимал, для чего был поставлен этот чудовищный по своей жестокости эксперимент.
        - Прямо так и бить? - удивленно спросил Улбри, взвешивая в руках тяжелую металлическую палку.
        - Конечно. Представьте себе, что перед вами обыкновенное бревно. Давайте я вам покажу.
        Грабер взял у нерешительного мистера Улбри прут и, подойдя к одному человеку, замахнулся и ударил его по плечу. До боли в глазах я сжал веки. Послышался удар, как будто бы действительно он пришелся не по человеческому телу, а по чему-то очень твердому…
        - Теперь дайте попробую я.
        Послышалось еще несколько ударов. Я приоткрыл глаза. Я увидел, как каждый из присутствовавших замахивался и ударял неподвижно стоявшего человека.
        - А вот этот застонал! - воскликнул один штатский.
        - У него еще не полностью произошло замещение углерода на кремний, - объяснил Грабер. - Через неделю он будет как все.
        Когда избиение окончилось, и палачи вволю наговорились, выражая свое восхищение достижением доктора Грабера, началась вторая серия испытаний.
        - Физиологические процессы в их организме крайне замедленны, - объяснял далее Грабер. - Для них нормальная температура окружающей среды - это что-нибудь около шестидесяти градусов выше нуля. Если температура ниже, им холодно. Жару они начинают чувствовать при трехсот пятидесяти градусах. Здесь у нас бассейн с нагретым раствором едкого калия. Какая сейчас здесь температура, фрау Айнциг?
        - Двести семнадцать градусов, - ответила женщина в шляпе.
        “Так вот она, фрау Айнциг”, - сквозь зубы прошептал я.
        - В этом бассейне они сейчас будут с удовольствием купаться. Смотрите.
        Грабер зашел за спину одного из людей и стал тыкать в него своей палицей.
        - А чем вы их шевелите? - спросил немецкий генерал.
        - Электрический разряд высокого напряжения. Если в них разряжать ток при напряжении более семисот вольт, это им не нравится. Здесь у меня в кармане батарейка и небольшой трансформатор.
        Человек, которого он подгонял, медленно подошел к дымящемуся бассейну и грузно прыгнул в жидкость. Вслед за этим послышались отвратительные, нечленораздельные уханья. В жидкости он делал неуклюжие движения, как толстые люди, не умеющие плавать.
        - Купаться здесь им очень нравится, - пояснил Грабер. - Сейчас сюда мы загоним всех, кроме этого, который еще не полностью оформился.
        Один за другим в бассейн прыгнули все. Ангар наполнился гулом нечеловеческих голосов. Густая раскаленная жидкость пенилась, и в ней неуклюже ныряли и плавали кремниевые существа…
        - Им так понравилось, что вы их ничем отсюда не выгоните!
        - Это сделать очень просто. Сейчас мы будем наполнять бассейн холодным раствором, и они вылезут сами. Фрау Айнциг, откройте кран!
        Через минуту, тяжело переваливаясь через край, из бассейна начали выползать каменные люди. От их тел в воздух поднимался едкий пар. Кто-то из присутствующих закашлял. Американец попятился в сторону и перешел на противоположную сторону бассейна.
        - Интересно, а могут ли они двигаться в огне? Если, скажем, нужно будет пройти сквозь горящее здание или сквозь пылающий лес? Вы ведь знаете, там, в России, с такой необходимостью во время войны приходилось иметь дело. - Это говорил немецкий генерал, низенький, старый, в очках.
        - Могут. Мы делали опыты, и оказалось, что наши лучшие экземпляры в состоянии находиться в пламени до пятнадцати минут. Они могли бы выдержать и больше, но их кровь начинает насыщаться углекислотой, и в ней образуется нерастворимый карбоглобулин кремния, который закупоривает кровеносные сосуды.
        - Ну что ж, пятнадцать минут - это не так уж мало.
        - А чем вы нас еще порадуете?
        - Последнее, что я вам хочу показать, это их пулеустойчивость.
        - Что?
        - В них можно стрелять.
        - И это их не…
        - Нет. Правда, это относится не ко всем. Пули совершенно безопасны для устоявшихся, так сказать, престарелых экземпляров. Шварц, установите, пожалуйста, пулемет на той стороне бассейна.
        Я с ужасом смотрел, как мой “патрон”, доктор химии Шварц, прошел в дальний угол ангара и вскоре вернулся с пулеметом на треноге. Он обошел бассейн и оказался совсем рядом с кучей ящиков, за которыми я скрывался. Тем временем Грабер загонял на противоположную сторону бассейна двух человек.
        До этого момента мне казалось, что кремниевые существа совершенно безразличны к тому, что над ними проделывают их мучители. Однако теперь было видно, что это не так. Как только появился пулемет, строй зашевелился, распался, некоторые стали медленно пятиться назад, послышалось глухое мычание…
        - Они боятся! - воскликнул Улбри.
        - Да. Это больно. Но, конечно, терпимо. Вот. Теперь можно начинать.
        Я почти полностью высунулся из своего укрытия и широко раскрытыми глазами смотрел на страшный расстрел. Вначале Шварц сделал несколько одиночных выстрелов. Те, кто стоял у стены, резко вздрагивали… Один из них поднял руку и прикрыл свою грудь. Другой сделал несколько шагов в сторону.
        - Теперь дайте очередь, - скомандовал Грабер.
        Шварц нажал на курок и выстрелил длинную пулеметную очередь. Люди у стены встрепенулись и застонали. Я зажмурил глаза. В это время внезапно послышался членораздельный голос. Кто-то из строя, прилагая огромное усилие, произнес по-немецки:
        - Проклятые…
        Стрельба прекратилась. И тогда голос стал еще более явственным:
        - Проклятые звери… Изверги… Будьте вы прокляты!.. - Это кто? - громко спросил немецкий генерал.
        - Это новый экземпляр, - весело объявил Грабер. - Один наш бывший биолог, Фрелих. Помните, я вам докладывал. Он здесь решил организовать бунт.
        Фрелих, Фрелих! Тот самый Фрелих, который приносил мне на анализ кроличью кровь. Тогда его избил Шварц. И вот что они теперь с ним сделали!
        - Будьте вы прокляты!.. - простонал Фрелих. К нему подошел генерал и изо всех сил ударил по его лицу железной палкой.
        - Будьте вы прокляты!.. - продолжал говорить немец.
        От ярости я заскрежетал зубами. Это было страшно. Немецкий генерал избивал своего изуродованного соотечественника! А тот с нечеловеческим упорством продолжал повторять слова проклятья.
        В это время послышался громкий хохот Грабера.
        - Вот видите! Вы его лупите, а ему все нипочем! Каков, а? Ведь такие устоят против чего угодно!
        - А ну-ка поставьте его к стенке, - скомандовал совершенно озверевший немец. - Дайте по нему хорошую очередь, чтобы знал!
        - Не стоит. Он еще не полностью отвердел. Его тело еще недостаточно плотное.
        - Черт с ним. Ставьте, - приказал генерал, вытирая платком потное лицо.
        - Будьте вы прокляты!.. - стонал Фрелих.
        - К стенке! Нечего церемониться! - настаивал немец.
        - Может быть, не стоит, господин генерал? - заметил американский полковник.
        - К стенке! Вы, американцы, должны научиться быть жестокими, иначе мы никогда не выиграем войну!
        - Через неделю он будет, как и все, - пояснял Грабер.
        - Будьте вы прокляты…
        - К стенке!!
        Грабер с сожалением пожал плечами и, подойдя к Фрели-ху, стал его подталкивать прутом. Тот медленно пошел к стене, и я заметил, что в его осанке еще осталось что-то человеческое, живое. Он шел, подняв тяжелую голову так высоко, как мог, а его неподвижные глаза излучали ненависть к чудовищам, низвергшим людей до уровня каменных идолов…
        От ярости и возмущения у меня потемнело в глазах, тело покрылось холодным потом, сердце, как тяжелый молот, колотилось в груди. Сам того не замечая, сжав кулаки, я вышел из укрытия.
        - Стреляйте! - крикнул немецкий генерал доктору Шварцу.
        - Будьте вы прокляты… - простонал Фрелих.
        И в этот момент я не выдержал. Я сорвался со своего места и бросился на Шварца. Я схватил его за горло и нечеловеческим голосом закричал:
        - Не убивайте его, слышите! Не убивайте!
        Дальше я не помню, что было. Послышались выстрелы. Кто-то закричал. Ко мне подбежали, кто-то ударил меня по голове.
        НЕУДАВШЕЕСЯ ВОССТАНИЕ
        Я очнулся от острой боли в правой руке. Открыв отяжелевшие веки, я увидел прямо перед собой чей-то кулак, сжимавший огромный шприц, который медленно наполнялся кровью. Вторая рука поддерживала меня за локоть. Я поднял голову и увидел, что на краю кровати сидит женщина. Это была фрау Айнциг.
        Заметив, что я очнулся, она резко проговорила:
        - Не шевелитесь, Мюрдаль, не то сломается игла.
        - Игла? - ничего не соображая, спросил я.
        - Да, игла. Видите, я беру из вены кровь.
        Я попробовал протянуть руку, но фрау Айнциг навалилась на меня всем телом и сквозь зубы процедила:
        - Черт бы вас побрал! Не шевелитесь, иначе будет плохо.
        Я уставился на цилиндрический сосуд в ее руках. Айнциг ловко выдернула иглу из вены и положила на ранку кусок ваты, смоченный йодом.
        - Теперь сожмите руку в локте, плотнее.
        Она поднесла шприц к глазам. Я следил за ее движениями, и постепенно в памяти начали восстанавливаться картины недавно увиденного и пережитого кошмара.
        - Что вы хотите со мной делать? - спросил я.
        - Ничего особенного. Беру вашу кровь на исследование.
        - Для чего?
        Она повернула ко мне свое тонкое, бескровное, заостренное лицо и ответила со злобой:
        - Чтобы знать, с чего начинать.
        Комната, где я лежал, была небольшой, светлой, со стенами, выложенными белым кафелем. Она напоминала операционную. Сквозь широкое окно виднелось голубое небо и справа край серой бетонной стены. Айнциг подошла к окну и уселась за небольшой столик со стеклянной крышкой, на котором стояли пузырьки с растворами, пробирки в штативах, никелированные коробки с инструментами. Мою кровь она разлила по нескольким пробиркам, а оставшуюся часть выплеснула в стеклянную кювету. В нее она опустила два электрода, от которых провода тянулись к черному эбонитовому ящику.
        - Вы измеряете концентрацию водородных ионов в моей крови? - спросил я.
        - Вы догадливы! - едко ответила она. - Я терпеть не могу возиться с поганой кровью разных французов и арабов.
        Я тихонько засмеялся.
        - Видимо, вам больше нравилось возиться с кровью своих соотечественников, например, с кровью Фрелиха?
        Фрау Айнциг вскочила со своего места и, нагнувшись надо мной, зашипела:
        - Он не мог быть настоящим западным немцем! Иначе он никогда не пошел бы на такую подлость! Он хотел поднять бунт в институте из-за окаменевшего черномазого кретина! Это только вы, французы, арабы, негры, русские и прочие…
        Я не понимал, чего здесь было больше - фанатизма или патологической кровожадности. Передо мной стояла женщина-зверь, участница самого подлого и грязного из всех возможных преступлений.
        - Когда-нибудь, фрау Айнциг, вам будет плохо, ох и плохо… - простонал я и повернулся к стенке. Мне вдруг стало противно смотреть на эту гадину с завитыми бесцветными волосами, с тощей плоской фигурой, с остроносой маской вместо лица.
        Айнциг хихикнула и вышла из комнаты. Я слышал, как она покатила впереди себя столик со склянками и инструментами.
        Через некоторое время я встал с кровати и подошел к окну. Это был последний этаж здания, которое я раньше называл “резиденцией Грабера”. Справа возвышалась водокачка, а прямо виднелась ограда, за которой стояли два ангара - малый и большой. Там Грабер демонстрировал своих каменных чудовищ.
        Голова еще сильно болела от удара, который мне нанесли, и я вернулся на свою койку. Нужно было о многом подумать. Нужно было решить, что делать дальше. Нужно было, наконец, приготовиться к своей неизбежной участи.
        Смысл работы института Грабера стал предельно ясным. Я вспомнил, как однажды сказал Пуассон: “Мне кажется, Грабер хочет проделать в биологии какую-то штуку…” В биологии? Нет. В самой жизни. Грабер создает совершенно новый органический мир, животный и растительный, в котором роль углерода выполняет кремний. Он научился создавать кремнийорганические растения. Он создает кремнийорганических животных. Он добрался и до человека. Ему удалось создать каменных уродов, которые, по его замыслу, должны стать идеальными солдатами для будущей войны.
        Так вот зачем лаборатория создана в пустыне! Здесь море песка, необъятные океаны окиси кремния, аналога окиси углерода. Как углекислый газ необходим для питания растений, так окись кремния необходима для питания кремниевых рас гений. Растения нужны для питания каменных животных. Животные и растения вместе служат пищей для каменных роботов…
        Здесь, в пустыне, вдали от цивилизованного мира, создавался безмолвный, гранитный мир.
        Трудно было представить более страшное и более преступное назначение научного открытия. Но еще труднее было себе представить, как против всего этого бороться.
        Почему найденная мною крыса окаменела? Она была мертва, что-то в ее переделке было неправильным. Что значат слова Айнциг о том, что Фрелиху стало жаль “окаменевшего черномазого”? Не окаменел ли один из подопытных людей Грабера? Не превратился ли он в твердую, как гранит, статую?
        Вспоминая дикую демонстрацию в ангаре, я вдруг подумал, что меня ждет такая же участь, как и Фрелиха, как и всех других. От этой мысли мне стало жутко. Как он это делает? Зачем фрау Айнциг взяла для исследования мою кровь? С чего все начинается?
        Я беспокойно ворочался с боку на бок, с ужасом думая о том, что меня ждет, пока не услышал, как в двери щелкнул ключ. Я вскочил на ноги в тот момент, когда дверь резко отворилась, и в ней показался сам доктор Грабер.
        Он широко улыбнулся, подошел к окну, взял табуретку и уселся напротив меня.
        Я думал, что именно сейчас все и начнется. Я превратился в комок до предела напряженных мускулов, которые готовы были разжаться со страшным взрывом.
        - Не бойтесь. Ваше время еще не пришло, Мюрдаль, - сказал Грабер.
        - Я вас не боюсь. Я вас ненавижу! - прохрипел я.
        - Это не имеет никакого значения, мой дорогой коллега. Когда вы будете, как все, у вас появятся совсем другие чувства.
        Он расхохотался. Я встал во весь рост.
        - Не делайте глупость, Мюрдаль. Вы же знаете, что я с вами легко справлюсь. Лучше сядьте и давайте поговорим, как ученый с ученым. Признаться, большинство тех, кто у меня работает, не такие уж и умные люди, как кажется. Например, ваш руководитель, доктор Шварц, типичный представитель догматической школы. У вас, должно быть, ум более живой.
        - С чего это вы вдруг решили говорить мне комплименты? - с презрением спросил я.
        - Я это говорю потому, что вы действительно любознательный человек. С риском для жизни вы пробрались в самую сокровенную часть моего хозяйства. Вы проделали долгий и утомительный путь по канализационной трубе. Вы не побоялись проникнуть в испытательный павильон. И все ради чего? Ради удовлетворения своей любознательности, не правда ли?
        Я молча смотрел на Грабера, усиленно думая, к чему он все это клонит.
        - Вы напомнили мне мою молодость. Когда я серьезно задумался над проблемой создания кремнийорганического мира, мне понадобились точные сведения о химическом составе крови различных животных. К своему удивлению, я мало что нашел в книгах. А то, что я находил, для меня не представляло никакого интереса. И тогда я начал делать анализы сам. Если бы вы знали, сколько кошек, собак, кроликов, свиней, баранов и других домашних животных я истребил! Мне нужно было точно знать, каков химический состав крови у этих животных во время сна, в то время, когда их бьют, когда их ласкают, когда их злят… Но вот с домашними животными было покончено. Казалось бы, все. Так нет! Я принялся за диких зверей! Ведь в моем искусственном мире должно быть все! Но где взять диких зверей? Как с ними обращаться? И, знаете, я отправился в зоологический парк. Я рисковал жизнью. Ночью я проникал в парк и, вооружившись флаконом сильного снотворного и шприцем, залезал в клетки хищников - ко львам, тиграм, пантерам. Я набрасывал на их морды тряпку, смоченную снотворным, и, когда они засыпали, всовывал иглу под их шкуры и высасывал из
них нужное мне количество крови. После я бежал в лабораторию и проводил анализ. И так почти год - до тех пор, пока меня чуть было не раздавила своей ногой слониха, когда я брал кровь у ее спящего детеныша!
        Грабер захохотал. Его лицо было розовым, лоснящимся, губы кроваво-красными.
        - И все из-за любознательности. Да. Только она одна двигает науку и прогресс человечества вперед.
        - Прогресс? У вас патологическое представление о прогрессе. Ваши каменные солдаты - тоже прогресс?
        - Конечно, Мюрдаль, конечно! - воскликнул он. - Раса каменных людей будет очень полезной. Они будут более полезными, чем, скажем, лошади, или верблюды, или слоны. Как-никак, а это мыслящие существа.
        - Мыслящие?
        - Конечно. Мыслящие и покорные. У них отлично развито чувство страха. А это главное.
        - А чего они боятся? Ударов? Огня? Пуль?
        - Нет. Ничего такого они не боятся. Это как раз то чудесное их качество, которым мы должны воспользоваться. Но, обладая инстинктом самосохранения, они очень боятся того, что может их умер гвить.
        - Что же их может умертвить? - спросил я. Грабер посмотрел на меня насмешливо.
        - Вы очень, повторяю, очень любознательны, Но я не боюсь открыть вам секрет. Вы все равно его никому не разболтаете. Их может умертвить вода.
        - Вода?
        - Именно. Как и всякий живой организм, они потребляют воду.
        - Ну и что же?
        - Так вот, они должны пить не обычную воду. Как вам из химии известно, большинство соединений кремния в жидком виде может существовать только в сильно щелочных средах. Мои солдаты также могут жить только до тех пор, пока в их организме господствует щелочная среда. Они пьют воду, насыщенную едким калием.
        - Ах, вот оно что! - воскликнул я. - Именно поэтому в ваших анализах потенциометрия занимает такое важное место?
        - Совершенно верно, Мюрдаль, совершенно верно. И щелочность воды должна быть в строго определенных пределах. От… Впрочем, вам это знать не обязательно.
        - Так почему же ваши, как вы их называете, солдаты боятся воды?
        - А потому, мой дорогой, что если им дать не щелочную, а обыкновенную воду, они моментально окаменеют. Превратятся в каменных истуканов, в мумий.
        - И вы их держите в постоянном страхе, что они окаменеют?
        - Угу. Это могучее средство, при помощи которого ими можно командовать. Но вернемся к вашему любознательному уму, Мюрдаль. Как вы думаете, можно ли создать кремнийорганический аналог рибонуклеиновой и дезоксирибонуклеиновой кислот?
        Я вспомнил, как итальянец Джованни в лаборатории Шварца безуспешно пытался синтезировать эти кислоты с кремнием вместо углерода.
        - Для чего это нужно? - спросил я.
        Грабер встал и несколько раз прошелся по комнате.
        - Ах, если бы это удалось! Если бы живая клетка вся до конца могла стать кремнийорганической!
        - Разве у ваших жертв она не полностью кремнийорганическая?
        - Полностью, за исключением ядра. Понимаете: ядра! В этом вся трагедия…
        - Трагедия?
        - Да. Из-за этого мои кремнийорганические организмы не могут размножаться. Для того чтобы их создавать, нужно брать уже готовый материал, нужно брать готовые углеродистые организмы…
        До меня сначала не дошел кошмарный смысл идеи Грабера. Помолчав немного, он продолжал:
        - Понимаете, если бы были созданы кремнийорганические аналоги нуклеиновых кислот, тогда ядро новой клетки обрело бы возможность размножаться. И тогда не нужно было бы заниматься перестройкой каждого индивидуума в отдельности. Достаточно было бы создать несколько разнополых экземпляров, и они давали бы кремнийорганическое потомство. Тогда все решалось бы предельно просто. Кремнийорганические семена растений прорастали бы в кремнийорганические растения, животные давали бы стада кремнийорганических животных, кремниевые люди…
        - Негодяй!! - закричал я, подбежав к Граберу. - Убийца!
        Я схватил его за горло, но в этот момент окно комнаты с дребезгом разбилось, и в него влетел огромный булыжник. Грабер сильно толкнул меня в грудь. Я услышал выстрелы. Грабер съежился, быстро пролетел комнату и выскочил наружу. Я подбежал к окну и посмотрел вниз. Там, возле стены здания, метались какие-то люди с карабинами в руках. Несколько людей в белых балдахинах с кривыми ножами в руках рвались к двери. Я высунулся в окно и закричал:
        - Эй, сюда! Грабер здесь!
        Прямо у моего уха просвистела пуля. Я заметил, что из ворот, ведущих на испытательный полигон, выскочило несколько немцев с автоматами. Один из них стрелял по моему окну. Я отбежал в сторону. Автоматная очередь оставила на потолке пунктирную линию.
        “Восстание? Неужели восстание? Но кто это, кто? Местные жители?”
        Выстрелы продолжались. Внизу кричали. Слышались какие-то команды. Затем последовал взрыв, наверное, гранаты. После еще два, и все затихло.
        Я медленно подошел к окну, но не успел взглянуть, как снова раздался выстрел, и просвистела пуля. Я вернулся в угол и стал прислушиваться. Перестрелка теперь доносилась издалека, откуда-то слева. Затем все смолкло. Стало быстро темнеть.
        “Неужели неудача, - думал я, усаживаясь на койку. - Неужели попытка разгромить Грабера не удалась? И кто бы мог все это затеять?”
        ВОЙНА
        Всю эту ночь я почти не спал, думая о том, что произошло в институте. Вокруг царило глухое безмолвие, и только сердце стучало так сильно, что, казалось, его стук сотрясал стены комнаты. Света не было. Я выглянул в окно. Кругом царила беспросветная тьма. Может, бежать? Спрыгнуть с третьего этажа и бежать? Но куда? Не было никакой гарантии, что внизу меня не схватят, и я, таким образом, только ускорю свою участь. Лишние минуты жизни увеличивают шансы на то, что ее можно будет продлить и дальше…
        Что толку в том, что теперь я до конца раскрыл тайну института Грабера? Он все равно будет продолжать делать свое дело. Уже теперь он мог каким-то дьявольским катализатором замещать в живом организме углерод на кремний и создавать противоестественный живой мир. А что будет, если он добьется, что кремнийорганические свойства начнут передаваться по наследству от организма к организму?
        Моя фантазия рисовала мне страшные картины. Селения в пустыне, окруженные безмолвной грязно-желтой растительностью. Вокруг - кладбища из грядок, на которых произрастают жесткие и едкие овощи. Дальше - поля кремниевых злаков. Твердые колосья едва колышутся на упругих стеблях. Луга жесткой бледно-оранжевой травы, на них пасутся грузные, неуклюжие животные… А по улицам селений медленно бродят каменные мужчины и женщины, уродливые детишки нелепо ступают по глубокому песку… И над всем этим палящее солнце…
        Где-то в центре селения, на его площади, стоит цистерна с едкой жидкостью, которую пьют люди. В цистерне их жизнь и смерть. Раз в неделю сюда подъезжает грузовик и заполняет ее жгучей влагой. Горе непокорным! Те, кто не подчинился быстроногим и гибким владыкам, получат другую воду и превратятся в безмолвных каменных идолов. Как символ могущества Грабера, вокруг цистерны возвышаются статуи окаменевших людей.
        Все это было каким-то бредом, и сознание того, что этот бред близок к реальности, приводило меня в нестерпимый ужас.
        На мгновение я засыпал, и мне начинало казаться, что мои руки и ноги отяжелели, что я не могу ими пошевелить, что я превращаюсь в каменное существо, лишенное человеческих чувств. Тогда я вскакивал со своей постели и всматривался в кромешную темноту.
        Это была страшная ночь. Я забылся только тогда, когда зарделся восток.
        Однако спать пришлось недолго. Кто-то бесцеремонно тряхнул меня за плечо. Я открыл глаза и увидел перед собой Ганса, лаборанта доктора Шварца, но не в белом халате, как там, в лаборатории, а в офицерской форме германской армии. Он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги. Фуражка была лихо вздернута, и из-под козырька злобно светились маленькие колючие глазки.
        - Ну-ка, мсье, хватит дрыхнуть! - нагло произнес он.
        Ни слова не говоря, я начал одеваться. Несколько минут мы молчали.
        - Ну и денек же был вчера! - хихикнув, сказал Ганс. - Просто прелесть! А то в этой дыре можно было от тоски сойти с ума.
        Чувствовалось, что ему не терпелось чем-то похвастать. Но я продолжал молчать, соображая, что будет дальше.
        - Черномазые кретины хотели перехитрить доктора Грабера! Как бы не так!
        “Кого это он имеет в виду?”
        - Но мы им задали перцу. Хотели всех перестрелять, как кроликов. Не вышло! Старик, как всегда, оказался умнее всех нас.
        - Почему же вы их не перестреляли?
        - Их почти в три раза больше, чем нас, и они тоже вооружены. Успеем, - добавил он. - А пока они пригодятся нам для опытов.
        - Мало вы поставили здесь всяких гнусных опытов, - пробормотал я. - Что я должен сейчас делать?
        - Старик приказал притащить тебя к нему!
        “Наверное, сейчас все начнется, - решил я. - Но я так просто не сдамся!”
        На этот раз лицо Грабера не казалось таким самодовольным, как раньше. Наоборот, оно выглядело озабоченным и встревоженным. Губы были плотно сжаты. Брови нахмурены. Он деловито сел за стол и положил перед собой лист бумаги. Затем он обратился ко мне бесцветным голосом:
        - Мюрдаль, у вас есть шанс встретиться со своими друзьями.
        От неожиданности я вздрогнул.
        - Вы снесете их командиру вот это.
        Он протянул бумагу мне.
        “Мы покидаем эту территорию. Мы навсегда покинем вашу страну. Для этого нам нужна помощь. Нужно погрузить на машины имущество и оборудование института. Потребуются десять носильщиков. Мы гарантируем свободу и безопасность всех ваших людей, если вы сложите оружие и поможете эвакуировать институт”.
        Я лихорадочно соображал, что заставило Грабера так внезапно изменить образ действия. Что он задумал?
        - Значит, вам здесь не нравится? - с иронией спросил я.
        - Не нравится. Вставайте и идите.
        - А если я не пойду?
        Он небрежно пожал плечами.
        - Тем хуже для вас и для ваших друзей.
        - А почему вы не пошлете к моим товарищам своего человека?
        - Потому что вы лучше сумеете их убедить принять мои условия. Вы лучше знаете, что их ждет, если они не согласятся. Вы им об этом расскажете. Вы очень убедительно об этом расскажете. Идите!
        К воротам, ведущим на испытательный полигон, и дальше, к двери в оазис алых пальм, меня довел Ганс. Оглядываясь по сторонам, я не увидел ни одного человека. Даже часовых нигде не было видно. У водокачки стояли три грузовика и еще цистерна для воды. Кругом было пустынно и безлюдно.
        - Передай им, что там две тысячи вольт. - Ганс кивнул на проволоку над стеной. - Оружие примет от них доктор Шварц Он дежурит с пулеметом на кухне. Выходить они будут через эту дверь. Здесь я их еще проверю, - добавил он угрюмо.
        В саду никого не было видно, и я наобум пошел в восточном направлении, обходя грядки с каменной растительностью. Я очень волновался, предвкушая встречу с неизвестными мне товарищами. Солнце сияло в самом зените, и теней почти не было. Грязно-оранжевая листва сливалась с цветом песка, и только под пальмами лежали небольшие круглые тени.
        Обходя одну из пальм, я вдруг почувствовал, как чьи-то крепкие руки обхватили меня за плечи и повалили на землю. Через мгновение я увидел над собой черное лицо со свирепыми глазами. Поваливший меня человек что-то негромко крикнул на непонятном языке. Через несколько секунд надо мной склонилось еще несколько чернокожих людей, и вдруг среди них появилось знакомое мне лицо.
        - Мюрдаль! Пьер!
        - Фернан!
        Руки, сжимавшие меня, разнялись, и я встал на ноги, отряхивая песок.
        - У вас это хорошо организовано, - сказал я смущенно, глядя на чернокожих людей. - Молодцы ребята!
        - Как вы сюда попали?
        В это время я заметил движение среди кустов, и вокруг меня стали собираться темнокожие люди в коротких брюках цвета хаки, в гимнастерках, с карабинами в руках.
        - Да не стойте вы во весь рост, как на параде! - закричал Фернан. - А то вас перестреляют, как кроликов.
        Все мигом присели.
        - Не перестреляют, - сказал я. - Грабер капитулирует.
        - Что-о? - удивился Фернан. - Как это капитулирует?
        - А вот как.
        Я протянул послание. Он прочитал записку, нахмурился и затем еще раз прочитал ее вслух.
        - Понятно. Так оно и должно быть. Но мы их не выпустим!
        Ничего не понимая, я уставился на Фернана. Значит, он знал, что Грабер должен капитулировать!
        - Тебе обо всем расскажет мой помощник, Али Мохаммед. Мне в связи с таким поворотом дел необходимо отдать распоряжения людям.
        Али Мохаммед, высокий, совсем черный парень, дружелюбно улыбнулся, обнажив ярко-белые зубы Он сделал мне карабином знак присесть и, когда я сел, гордо произнес.
        - Теперь мы - свободное государство. Никаких американцев. Никаких немцев. Мы - сами по себе.
        - Вы их прогнали? - улыбаясь, спросил я.
        - Гоним. По всей стране гонят. Вот как здесь.
        - Браво! Значит, вы будете самостоятельными и независимыми, свободными и равноправными?
        - Совершенно верно. Только тех, кто за стеной, нужно задержать.
        - Зачем? - удивился я.
        Али прижал руку к груди. Затем он быстро-быстро заговорил на ломаном французском языке. Он рассказал страшную историю, как в пустыне, недалеко от селения, где он живет, был обнаружен каменный труп его отца.
        - Он был твердый-твердый, как камень, а глаза блестели, как у живого, - закончил он свой рассказ.
        Его глаза сверкали от ярости. Сжав кулаки, он посмотрел в сторону лаборатории Грабера.
        - Прежде всего, нужно убрать негодяя с пулеметом, который засел в кухне, - сказал возвратившийся в это время Фернан.
        - Там находится доктор Шварц.
        - Доктор или не доктор, это неважно. Он простреливает весь сектор перед выходом из оазиса. Второй пулеметчик сидит на водокачке.
        Я выглянул из-за ствола пальмы. Водокачка возвышалась над западной оградой. Небольшие оконца на самом верху были открыты.
        - Друзья, - сказал Фернан. - Нужно еще раз попытаться приблизиться к кухне и убрать пулеметчика. Иначе мы не сможем штурмовать дверь в южной стене. Когда мы окажемся у западной ограды, пулемет на водокачке будет для нас не страшен.
        Отряд зашевелился между грядок.
        Когда до ограды оставалось не более ста метров, затрещал пулемет. Это из оранжереи стрелял Шварц.
        - Держитесь левее. Ползите в сторону ворот, - командовал Фернан. - Али, обходи с товарищами оранжерею справа и попытайся успокоить того, кто там засел.
        Теперь пулемет стучал беспрерывно. Казалось, Шварц не очень заботился о боеприпасах. По секундным перерывам в стрельбе можно было определить моменты, когда он сменял магазин.
        Оранжерея немного возвышалась над садом, и, для того чтобы по ней стрелять, нужно было подняться над грядками. Если кто-нибудь делал такую попытку, на него сразу же обрушивался пулеметный огонь со стороны водокачки.
        Через несколько минут раздался взрыв гранаты. У оранжереи завязался бой. Пулемет на мгновение умолк. Снова взорвалась граната, и я увидел, как Али и три араба вскочили на ноги и побежали вперед. Вначале они рванулись к двери, а после к окну. Послышался звон битого стекла.
        - Вперед! - закричал Фернан.
        Отряд кинулся к оранжерее.
        Навстречу выбежал Али и что-то крикнул.
        - В чем дело?
        - Здесь лежит убитый штатский, - перевел Фернан.
        Я вскочил в помещение. Среди разбитых цветочных горшков, обхватив пулемет обеими руками, лежал доктор Шварц.
        - Он был большим специалистом расстреливать людей, - сказал я.
        Мы собрались вокруг Фернана и стали, совещаться, что делать дальше.
        - Отсюда есть выход через подземную кабельную трубу, - подсказал я.
        - Грабер только и ждет, чтобы мы сами влезли в мышеловку. Так не пойдет.
        - Что же делать?
        - Нужно подождать до темноты и попытаться перелезть через ограду.
        Али тяжело вздохнул:
        - Выдержим ли? Люди хотят пить и есть.
        - Нужно выдержать. Иного выхода нет.
        - А если попытаться проникнуть на территорию испытательного полигона? - спросил я. - Это легко сделать, взобравшись на пальму над оградой…
        Внезапно один из арабов пронзительно закричал, указывая пальцем в сторону испытательного полигона.
        Ворота широко раскрылись, и из них медленно, один за другим, выходили каменные люди, солдаты Грабера.
        Не торопясь, бесстрашно, они двигались в нашем направлении. Человек пять из нашего отряда стремглав побежали в глубь оазиса.
        - Назад! - скомандовал Фернан.
        Кто-то выстрелил по наступающим.
        - Стрелять бессмысленно, - крикнул я. - Они неуязвимы.
        - Не стрелять. Давайте посмотрим, что они собираются делать.
        Как и тогда, когда я их увидел первый раз, кремниевые люди были в светлых холщовых шароварах, с оголенной грудью. Сейчас у каждого в руках был кривой арабский нож. Они двигались на нас очень медленно, почти торжественно. Шагах в пятидесяти от оранжереи, по какой-то бессвязной команде одного из них, они стали разворачиваться полукругом, пытаясь охватить наш отряд в кольцо.
        Их было человек пятнадцать против наших двадцати трех.
        - Давайте отходить. Нужно рассредоточиться, - приказал Фернан. - Держитесь западной стены, чтобы вас не было видно с водокачки.
        Наш отряд разбрелся во все стороны. Рабы Грабера на мгновение остановились. Затем их строй тоже расчленился, и теперь они уже не пытались окружить нас, а каждый солдат выбрал себе жертву и побрел за ней. За мной пошел огромный верзила с бледно-серым лицом. Шел он медленно и безразлично, и в его тупом упорстве во что бы то ни стало дойти до меня было что-то жуткое, неизбежное, как сама судьба. Хотя расстояние между мной и им не сокращалось и все время составляло не менее двадцати шагов, он все шел и шел, лениво помахивая ножом.
        - Смотрите не только на своего преследователя, но и на других! - крикнул мне Фернан. - Вы можете случайно оказаться вблизи другого.
        Они были очень медлительными, и удрать от них ничего не стоило. В конце концов, люди из нашего отряда и каменные солдаты из отряда Грабера по парам разошлись на участке, скрытом от водокачки стеной. С ее вершины время от времени раздавались выстрелы.
        Эта странная война походила на детскую игру, в которой нужно перебегать с одного места на другое так, чтобы тебя никто не тронул рукой. Перебежав, мы останавливались и наблюдали, как на поле распределялись пары…
        Фернан командовал этой удивительной войной, зорко наблюдая за движением противника.
        Вскоре солнце коснулось западной изгороди, и оазис стал погружаться в вечернюю мглу. Мы очень утомились, во рту пересохло. Было мучительно смотреть, как солдаты Грабера иногда наклонялись над трубами у грядок и жадно пили щелочную воду. Для нас это была отравленная вода. Хотя перебежки были непродолжительными, но они нас изрядно измотали. А каменные люди были совершенно неутомимыми и с дьявольским упорством продолжали бродить за нами по пятам.
        - Может быть, попытаться все же перелезть через ограду? - спросил я Фернана, когда мы случайно оказались рядом.
        Маневрируя между каменными солдатами, он подошел к той самой пальме, по которой я пробрался на полигон. Когда он почти дополз до уровня ограды, на вершине водокачки затрещал пулемет. Он успел спрыгнуть с дерева в тот момент, когда его преследователь был почти в пяти шагах от него.
        Я заметил, что наши бойцы стали передвигаться медленнее и расстояние между ними и каменными солдатами начало сокращаться.
        Трудно сказать, чем бы кончилась эта бесшумная и замедленная война, если бы ворота с полигона не отворились, и из них не показался каменный истукан, толкавший впереди себя огромную тележку. Послышался нечленораздельный клич, и солдаты Грабера поодиночке стали возвращаться к западной стене. Становилось совсем темно. Кремниевые люди собрались у тележки и стали получать еду. Иногда то один, то другой наклонялся к трубам в песке и запивал пищу водой.
        - У нас есть некоторое время отдохнуть и подумать, что делать дальше, - сказал Фернан, когда мы собрались все вместе.
        - Без пищи и без воды мы долго не протянем.
        - Может быть, когда наступит темнота, следует попытаться выбраться из этой мышеловки через ограду. Легче всего это сделать через восточную стену.
        - А ток высокого напряжения в проводах? - возразил я.
        - Нужно перерезать провода…
        - Они здесь в четыре ряда. Кроме того, ограда двойная.
        - Все же, пока они едят, нужно попытаться.
        Фернан посоветовался с Али. Тот крикнул четырем человекам, и они подошли к восточной стене.
        - У вас есть нож? - спросил меня Фернан.
        - Здесь нужен нож с изолированной ручкой.
        Тогда Фернан предложил выломать ствол небольшого лимонного дерева и с его помощью перебить провода.
        Деревце было твердым, как камень, и с ним пришлось долго повозиться, прежде чем его вытащили из песка. С него сбили ветки и каменную дубинку вручили Али. Двое прислонились к стене, на их плечи влез третий, и уже ему на плечи взобрался Али. Он размахнулся и изо всех сил ударил по проволоке. Ему навстречу вырвался сноп голубых искр. С пронзительным криком вся живая пирамида распалась.
        - Безнадежное дело, - сказал Фернан.
        Действительно, мы едва различали друг друга.
        - Интересно, видят ли эти идолы ночью?
        - А мы это скоро узнаем. Может быть, они в темноте видят, как кошки.
        - Нам ничего не остается, как ждать до рассвета.
        - Если только к этому моменту нас всех не перережут.
        Мы прислушивались к каждому шороху, напряженно вглядываясь в темноту. Проходили минуты, и никаких признаков жизни. Тогда, по приказу Фернана, мы начали медленно продвигаться на запад.
        Вдруг послышался его громкий голос:
        - Внимание, они идут. По сторонам! О том, где вы находитесь, давайте знать голосом…
        До моего слуха донеслось поскрипывание песка. Но звук не походил на шаги многих людей.
        - Фернан, кажется, приближается только один человек…
        - Да, действительно. Может быть, парламентарий с ультиматумом от Грабера?
        Внезапно кромешную мглу прорезал странный гортанный голос Вначале ничего нельзя было разобрать. А после я совершенно отчетливо услышал, что кто-то звал меня по имени.
        - Пьер… Мюрдаль… Пьер…
        - Тебя, кажется, так зовут, - прошептал Фернан.
        - Да, действительно. Но кто?
        - Пьер… Я свой… Я свой…
        - Кто это может быть?
        - Судя по походке, один из них, из каменных. Но откуда он знает, что я здесь, откуда он знает мое имя?
        Я напряженно смотрел в темноту. Шаги медленно приближались. Наконец совсем близко показался бледный силуэт.
        - Может быть, провокация? - спросил я.
        - Вряд ли. Он один. Совершенно один…
        - Пьер… Пьер… Мюрдаль… - хрипела приближавшаяся фигура. - Я свой… Я свой… Я…
        - Кто ты такой? - спросил я в темноту.
        - Я сейчас объясню… Пьер… Я подойду…
        Каменный человек подошел совсем близко. Мы вскинули карабины. Арабы стояли за нашей спиной и бормотали молитвы и заклинания.
        - Кто ты такой? - спросил я.
        - Я Морис Пуассон…
        - Кто? - с ужасом воскликнул я.
        - Морис Пуассон…
        - Тебе не удалось бежать?
        - Нет… Пьер… Они меня схватили… Вот… Это очень трудно… В голове все путается… Слушай, что нужно…
        Я инстинктивно рванулся к каменному человеку и схватил его за руку. Рука Пуассона была горячая и твердая, как раскаленный камень. Я мгновенно отпрянул в сторону.
        - Что они с тобой сделали! - воскликнул я. - Морис, что они с тобой сделали!
        - Теперь ничего не исправишь… В голове все путается… Все… Слушай. Ваше спасение в воде.
        - В воде? В какой воде?
        - Проберись на водокачку. Там поймешь…
        Я слышал, как громко стучали зубы Пуассона, как часто и порывисто он дышал.
        - Ты дрожишь? Что с тобой?
        - Холод… Адский холод…
        Я вытер потный лоб. Воздух был горячим и душным.
        - Бедняга. Мы отомстим за тебя, за всех вас, Морис, будь уверен!
        - Пробирайся на водокачку… Вода… Все в ней…
        Я еще раз тихонько тронул его раскаленную руку, и он как-то странно потоптался на месте, затем, ни слова не говоря, повернулся и стал удаляться в темноту.
        - Морис, оставайся с нами! - крикнул я ему вдогонку.
        Вместо ответа я услышал все то же громкое лязганье зубов и еще какой-то странный звук, напоминавший хриплый хохот… Он исчез в темноте. Я еще несколько раз окликнул его, но безрезультатно.
        Потрясенные, мы несколько минут стояли молча. Тогда заговорил Фернан:
        - То, что он сказал, важно. Я не знаю, при чем здесь вода, но, видимо, с ней как-то связано наше спасение.
        - До сих пор я думал, что с ней связано наше превращение в таких, как Морис, - заметил я.
        - Н-не знаю. Думаю, что Морис не соврал.
        - Конечно, нет. Во время испытаний в ангаре я видел Фрелиха. Наверное, когда превращение человека в каменного не полностью завершено, у него остаются проблески сознания. С Морисом они экспериментируют всего три месяца…
        - Кому-то нужно идти на водокачку. Мне кажется, что лучше всего идти тебе, Мюрдаль. Ты лучше сможешь там во всем разобраться.
        - Хорошо, я пойду.
        Фернан отдал приказание Али оставаться у восточной ограды, и мы двинулись через оазис к тому месту, где над территорией полигона возвышалась пальма. Когда мы ее разыскали, на прощание Фернан дал мне свой пистолет. Он пожал мне руку и сказал:
        - Чтобы с тобой ни случилось, не забывай, что здесь остались твои товарищи. Не забывай, вся моя страна охвачена пламенем восстания. Я верю, что Пуассон намекнул на настоящий путь к освобождению. Если все не сделать до завтрашнего утра, дело может плохо кончиться. Не знаю, выдержат ли люди без воды и пищи еще двенадцать часов…
        Я попрощался с товарищами и стал карабкаться по дереву.
        ДВЕ ВОДЫ
        Ночь была черной, и только редкие звезды сверкали в бездонном небе.
        Я поднялся над уровнем проволочного заграждения, и внизу засерела полоса песка. Ничего не было видно, кроме контуров малого ангара, в окнах которого вспыхивали кроваво-красные пятна. Красные блики беспокойно трепетали на песке. В воздухе чувствовался едкий запах гари.
        Я спрыгнул вниз и, убедившись, что вокруг никого нет, стал осторожно обходить ангар, направляясь к воротам, которые вели к институту.
        На мгновение я остановился у окна в малый ангар и заглянул внутрь. Там перед огромным чаном с пылающей смолой сидели люди. Они обступили его, как обступают костер в холодную ночь, и грелись. Они поворачивались к огню то одной, то другой стороной, потирая тело руками. Изредка из помещения доносились глухие возгласы…
        Ворота были заперты. Тогда, ухватившись за металлические перекладины, я стал карабкаться вверх и, достигнув вершины, перебрался на противоположную сторону. Пот градом катился с моего тела. Я судорожно сжимал в руках пистолет.
        Кругом все, казалось, вымерло. Может быть, Грабер бежал? А как же каменные солдаты? Неужели Грабер так просто решил с ними расстаться? Вскоре я заметил, что сквозь штору одного из окон на втором этаже пробивалась узкая полоска света. Значит, там кто-то был.
        Водокачка соединялась с главным зданием воздушным пролетом. Я подошел вплотную к круглому бетонному сооружению и заметил, что на высоте первого этажа вверх поднималась металлическая лестница. Дотянуться до нее было невозможно.
        Бродя вокруг башни, я внезапно натолкнулся на грузовик с цистерной. В ней привозили воду и затем перекачивали вверх. Как ее перекачивали?
        Я стал шарить вокруг цистерны. По-видимому, она должна иметь слив в нижнем днище. Когда я забрался под грузовик, то чуть не полетел в яму: прямо под кузовом машины в бетонной площадке находился сливной люк.
        У меня не было ни спичек, ни фонаря, и поэтому пришлось действовать ощупью. Держась рукой за ось автомобиля, я осторожно спустился в люк, и вскоре мои ноги коснулись дна.
        Бетонированный сток уходил круто под углом вниз. Я буквально съехал по скользкой поверхности и уперся ногами во что-то металлическое. Здесь я смог выпрямиться во весь рост. Без сомнения, я попал во внутреннее помещение.
        Я хватался за какие-то предметы, переступал через трубы, случайно чуть не свалился в яму и, наконец, примостился на небольшой площадке. Нужно было ждать до рассвета: без спичек и без фонаря я ничего не смог сделать.
        Усевшись поудобнее, я приготовился ждать. Но вот вдруг сверху брызнула вспышка яркого света. Там на мгновение приоткрылась дверь, и в вырвавшемся потоке света я увидел, что сижу на ступеньке спиральной лестницы над краем железного чана. Дверь закрылась, но в моем мозгу картины помещения как будто сфотографировались. Держась рукой за трубу, я стал медленно подниматься по лестнице. Через минуту я уже стоял у двери, сжимая в руке пистолет.
        Несколько секунд я прислушивался, затем сильным толчком отворил дверь и ворвался в просторный, ярко освещенный зал. Я увидел женщину, которая в это мгновение поворачивала на громадном баке никелированную ручку. Она обернулась и хрипло вскрикнула. Это была фрау Айнциг.
        - Извините, мадам, за беспокойство, - процедил я сквозь зубы. - Советую вам вести себя благоразумно.
        Она таращила на меня обезумевшие от ужаса глаза. Я заметил, что ее рука медленно шарила по стене.
        - Отойдите от стены и не пытайтесь звать на помощь. Вы знаете, что в том, что может произойти, пострадаем мы в одинаковой мере.
        - Как вы сюда попали? - спросила она, едва шевеля губами.
        - Это не так уж и важно, мадам. Меня больше интересует, что вы здесь делаете?
        - Я… я…
        - Прошу вас, садитесь, - приказал я, указывая дулом пистолета на небольшую металлическую табуретку.
        Она покорно села, не сводя с меня бесцветных вытаращенных глаз.
        - Вы мне расскажете все по порядку, или я должен задавать наводящие вопросы, мадам?
        - Что вам нужно?
        - Откуда в водопровод, снабжающий ваш отряд водой, поступает щелочь?
        Она бросила короткий взгляд вправо. Я увидел вделанный в стену металлический бак, на котором большими красными буквами было написано: КОН.
        - Ага, едкий калий? И много нужно добавлять его в воду, чтобы ваши жертвы не окаменели?
        - Пэ-аш должно быть четыре и пять десятых, - хрипло ответила она.
        - Ну, а что будет, если мы выключим щелочь? Она ничего не сказала, а только злобно зашипела.
        - Вот это мы сейчас и сделаем, - сказал я. - Прошу встать и следовать за мной.
        Айнциг боком пошла к баку со щелочью и стала медленно заворачивать кран.
        - Сильнее, сильнее! Нужно, чтобы в воду не попало ни капли щелочи! - приказал я.
        Она завернула кран изо всех сил.
        - Все?
        - Нет, не все, - сказал я, пристально вглядываясь в ее посеревшее лицо.
        - Что еще?
        - А где сосуд с катализатором, который вы добавляете в питьевую воду, чтобы в организме происходило замещение углерода кремнием?
        Она молчала.
        - Фрау Айнциг, у вас есть единственный шанс несколько смягчить свою судьбу. Вы понимаете, сейчас вам ни “Уестерн биокемикал”, ни “Хемише Централь” не помогут. Судить вас будут новые местные власти. Где катализатор и как он вводится в питьевую воду?
        Ее лицо от злости и страха стало синим. Она медленно пятилась вдоль стены, не сводя глаз с пистолета. Мы медленно обошли все круглое помещение и остановились у продолговатой полки, закрытой металлическим щитом.
        - Это здесь.
        - Открывайте.
        - У меня нет ключа.
        - Мадам, не заставляйте меня прибегать к силе. Я не люблю грубо обращаться с женщинами, даже с такими, как вы.
        - Дегенерат… - шептала она.
        - Для вас тоже есть название.
        Айнциг вытащила из нагрудного кармана халата ключ и открыла полку. Здесь в один ряд выстроились двенадцать небольших бачков из темно-желтого стекла, от которых тонкие стеклянные трубки отходили к водопроводным кранам.
        - Ого! Целых двенадцать. Зачем так много? Ага, понимаю. В зависимости от того, над кем вы собирались произвести свой дьявольский эксперимент, тот бачок и наполнялся катализатором. При помощи воды вы распространили свою власть на всех сотрудников института?
        - Вы очень сообразительны, Мюрдаль, - процедила она, оправившись от первого приступа страха. - Что я теперь должна делать?
        - Теперь расскажите, кому какой бачок предназначен.
        - Этого я не знаю.
        - Жаль. Впрочем, это не трудно догадаться. Все они наполнены раствором, кроме одного. Кому это повезло, кого вы пощадили?
        - Я не знаю. Я не наполняла.
        - Вот как! А я думал, что это ваша обязанность. Итак, куда идет труба от пустого бачка?
        - Говорю вам, не знаю.
        - Ну так я знаю, мадам Айнциг. Она идет в апартаменты доктора Грабера и, по-видимому, в ваши…
        Айнциг оскалила зубы и хотела изобразить что-то вроде улыбки.
        - Вы ошибаетесь, мистер Мюрдаль…
        - Посмотрим. Отсоедините крайний бачок и перелейте жидкость в пустой.
        Ее лицо снова исказил ужас.
        - Я этого не сделаю, - прошипела она.
        - Значит, я угадал. Вот видите. А вы считали себя умней всех. Выполняйте то, что я вам приказал.
        - Нет! - взвизгнула она.
        - Тогда я это сделаю сам. - Я не позволю! Я… Я…
        Она сорвалась с места, молнией пересекла зал и скрылась в двери, в которую недавно вошел я.
        - Стойте, стойте! - закричал я.
        Но было поздно. Я услышал, как она споткнулась и загромыхала с огромной высоты вниз.
        Стрелять не было необходимости. Снизу донесся глухой удар. После водворилась мертвая тишина. Я понял, что с ней все было кончено.
        Я вернулся к полке с темно-желтыми сосудами, отсоединил один от крана и перелил содержимое в пустой бачок. Рукояткой пистолета я разбил остальные сосуды, и жидкость с ядовитым эликсиром вылилась на пол.
        Теперь оставалось только ждать.
        ГЛИНЯНЫЙ БОГ
        Когда наступило утро, я обнаружил, что водокачка была прекрасным наблюдательным пунктом. Через три окна хорошо просматривалась окрестность вокруг. Были видны бараки, в которых находились лаборатории, как на ладони лежал испытательный полигон и слева от него раскинулся оазис алых пальм. Мне не нужно было возвращаться в оазис, потому что я знал, что очень скоро с каменной армией Грабера будет покончено. Нужно было находиться здесь, чтобы не позволить кому-нибудь заменить фрау Айнциг у пулемета.
        Я уставился в оазис и с волнением стал ждать, что будет дальше. Пока что только я один знал, что армия Грабера обречена. Странно, я не чувствовал угрызения совести за то, что по моей вине все эти бывшие люди погибнут. Они уже погибли. Они давно стали бездумными, несчастными автоматами, обреченными влачить страшное бремя противоестественного существования. Они духовно и физически убиты Грабером, и только их окаменевшая оболочка напоминала о былом человеческом облике.
        Солнце поднялось над пальмами, и кремниевая рота снова вышла на поле боя. Отряд Фернана разошелся среди грядок. Каменные истуканы начали свое неутомимое преследование…
        Сверху было хорошо видно, как то один, то другой каменный человек наклонялся над грядками и пил воду. По мере того, как солнце поднималось выше, они все чаще и чаще обращались к воде.
        В конце второго часа “шахматной” войны я увидел, как один солдат Грабера, сделав несколько шагов, остановился. Он застыл в необычной позе, подняв одну ногу и руку. Араб, которого он преследовал, что-то крикнул. В это мгновение застыл еще один, затем еще и еще. Вес это произошло молниеносно быстро. Пространство, где только что шла сложная комбинационная война на измор, стало походить на кладбище с каменными статуями или на музейный двор, куда свезли и поставили скульптуры эпохи палеолита.
        Вначале нерешительно к окаменевшим людям стали подходить мои товарищи. Не доходя нескольких шагов, они пытались ткнуть их карабином, и, убедившись, что каменные люди мертвы, подошли совершенно близко.
        Я сбежал вниз по спиральной лестнице и здесь на мгновение остановился у неуклюже согнувшегося трупа Айнциг. Ее глаза были широко раскрыты, и в них застыла звериная злоба ко всему живому…
        Фернан быстро отдавал распоряжения своим товарищам. Одни должны были расположиться вдоль асфальтовой дороги, ведущей к выходу, другие осмотреть бараки. Несколько человек остановилось у входа в трехэтажное здание, где находился штаб Грабера.
        - Такое впечатление, что внутри никого нет, - сказал Али.
        Я посмотрел на грузовики, стоявшие справа. Теперь их было не три, а два.
        - Наверное, кое-кто уехал. Нужно быстрее кончать. Неужели Граберу удалось бежать?
        Фернан подошел к двери и изо всех сил толкнул ее ногой. Она чуть-чуть приоткрылась и затем снова захлопнулась, как будто с противоположной стороны на нее навалили мешки с песком.
        - Ну-ка помогите мне.
        Мы все нажали на дверь, и она с трудом подалась. В темной узкой прихожей мы увидели двух мертвых солдат, в нелепой позе валявшихся на полу. У одного из них рот был забит песком, у второго песок был зажат в руке.
        - Что это? - удивленно воскликнул Фернан. - Кто втолкнул им в глотку песок?
        - Никто. Они сами. Один успел, а другой нет, - сказал я.
        Справа, на уровне первой ступеньки лестницы, ведущей в подвал, к стене была прикреплена водосточная раковина с краном. Я указал на кран и пояснил:
        - Все дело в этом. В воде. Я над ними сыграл ту же шутку, которую они неоднократно повторяли над своими жертвами.
        Я рассказал обо всем, что случилось на водокачке.
        - Может быть, и Грабер в таком же состоянии?
        В это время со второго этажа в сопровождении нескольких людей сбежал Али. Лицо его выражало ужас.
        - Что с Грабером? - спросил я.
        Он хрипло пробормотал:
        - То же, что и с его телохранителями. Вот, смотрите.
        Он протянул мне руку, но не свою, а ту, которую он держал как палку…
        Глина. Обыкновенная глина. Это была рука, сделанная из глины. Она ломалась и крошилась… Я сломал ее чуть-чуть повыше локтя и после у самой кисти. В ней совершенно не было кости.
        - Кусок Грабера. Кусок глиняного бога, - с презрением произнес Фернан и, выпрямившись, пошел к товарищам, которые курили в стороне.
        Я с отвращением отбросил куски глины в сторону…
        Пустыня… Неужели кошмар кончился? По черной асфальтовой полосе шел наш отряд. Двадцать миль это не так уж и много. Вдруг воздух задрожал от гула приближающихся самолетов. Вот они пролетели над нами - один, второй, третий. Металлические птицы без опознавательных знаков. Они шли совсем низко и, не долетая до института Грабера, ложились на правое крыло и разворачивались. Через минуту послышались взрывы. Их было много, на горизонте к небу поднималось бурое облако. Самолеты кружили над местом, которое мы покинули час тому назад. Они с тупым упорством сбрасывали бомбы.
        Взрывы. Много глухих взрывов в пустыне. Услышит ли о них мир? Узнает ли он, как извращенная наука издевается над людьми? Неужели люди разрешат граберам существовать на нашей планете?
        - Между прочим, Фернан, куда вы и ваши товарищи направитесь сейчас? - спросил я.
        Он улыбнулся.
        - Домой. У нас много дел дома. Нужно сделать так, чтобы никто и никогда не совершал преступлений на нашей священной земле.
        СУЭМА
        Поздно ночью ко мне в купе громко постучали. Я, сонный, вскочил с дивана, не понимая, в чем дело. На столике в пустом стакане подрагивали чайные ложечки. Включив свет, я стал натягивать ботинки. Стук повторился громче, настойчивее. Я открыл дверь. В дверях я увидел проводника, а за ним - высокого человека в измятой полосатой пижаме.
        - Простите, дорогой товарищ, - полушепотом сказал проводник, - я решил побеспокоить именно вас, потому что вы в купе один.
        - Пожалуйста, пожалуйста. Но в чем дело?
        - К вам пассажир. Вот… - И проводник сделал шаг в сторону, пропуская человека в пижаме. Я с удивлением посмотрел на него.
        - Видимо, у вас в купе маленькие дети? - осведомился я.
        Пассажир улыбнулся и отрицательно покачал головой.
        - Я отстал от своего поезда.
        - Входите, - любезно предложил я.
        Он вошел, осмотрелся и сел на диван, в самый угол, возле окна. Не говоря ни слова, облокотился о столик и, подперев голову обеими руками, закрыл глаза.
        - Ну, вот и все в порядке, - сказал проводник, улыбаясь. - Закрывайте дверь и отдыхайте.
        Я задвинул дверь, закурил папиросу и украдкой стал разглядывать ночного гостя. Это был мужчина лет сорока, с огромной копной блестящих черных волос. Сидел он неподвижно, как статуя, и даже незаметно было, чтобы он дышал.
        “Почему он не берет постель? - подумал я. - Нужно предложить…”
        Повернувшись к попутчику, я хотел было сказать ему это.
        Но он, словно угадав мою мысль, произнес:
        - Не стоит. Я говорю, ко стоит заказывать постели. Спать я не хочу, а ехать мне недалеко.
        Ошеломленный его проницательностью, я быстро забрался под одеяло, тщетно пытаясь заснуть. Сон пропал.
        “Черт знает что такое! Новый Вольф Мессинг… угадывает мысли!” - подумал я и, пробормотав что-то невнятное, повернулся на другой бок и широко раскрытыми глазами уставился в полированную стенку. Наступило напряженное молчание.
        Любопытство взяло верх, и я снова взглянул на незнакомца. Он сидел в прежней позе.
        - Вам свет не мешает? - спросил я.
        - Что? Ах, свет? Скорее он мешает вам. Хотите, потушу?
        - Пожалуй, можно…
        Он подошел к двери, щелкнул выключателем и вернулся на свой диван. Когда я привык к темноте, то увидел, что мой сосед откинулся на сиденье и заложил руки за голову. Вытянутые ноги его почти касались моего дивана.
        - И как это вас угораздило отстать от поезда? - снова заговорил я.
        - Это произошло ужасно нелепо. Я зашел в вокзал, присел на скамейку и задумался, пытаясь доказать самому себе, что она не права… - ответил он скороговоркой. - Поезд тем временем ушел.
        - Вы что же, поспорили с какой-нибудь… дамой? - допытывался я.
        В полумраке я заметил, как он выпрямился и рванулся в мою сторону. Я настороженно приподнялся.
        - А при чем тут дама? - раздраженно спросил он.
        - Но ведь вы же сами сказали: “Доказать самому себе, что она не права”!
        - По-вашему, всякий раз, когда говорят “она”, имеют в виду даму? Кстати, эта нелепая мысль как-то появилась и у нее. Она считала, что она - дама!
        Всю эту галиматью он произнес с горечью и даже злобой. Я решил, что рядом со мной не совсем нормальный человек, которого следует остерегаться. Однако мне хотелось продолжить разговор. Встав с дивана, я закурил, главным образом для того, чтобы при вспышке спички получше разглядеть своего спутника. Он сидел на краю дивана, глядя мне в лицо черными блестящими глазами.
        - Знаете, - начал я как можно мягче и примирительное, - я литератор, и мне кажется странным, когда говорят “она права” или “она считала” и при этом не имеют в виду особу женского пола.
        Странный пассажир ответил не сразу:
        - Когда-то это было верно. В наше время это уже не так. “Она” может быть и не женщиной, а просто условным сигналами привычного нам кода, при помощи которого в нашем сознании вызываются представления о роде предмета. Есть иностранные языки, которые вполне обходятся без рода. Например, неодушевленные предметы в английском языке все, за немногим исключением, не имеют рода. В романских языках нет среднего рода…
        “Ого, - подумал я. - Он, видимо, лингвист!”
        - Кстати, - прервал я его, - оригинальный язык - английский. По сравнению с русским он удивляет простотой и однообразием своих грамматических форм.
        - Да, - ответил он, - это хороший пример аналитического языка, где довольно экономно используется система кодирования.
        - Система чего?
        - Ко-ди-ро-ва-ни-я, - ответил он по слогам. - Система условных сигналов, имеющих вполне определенный смысл. Слова являются такими сигналами.
        Я изучал грамматику нескольких языков, но, признаться, не встречал таких терминов, как “кодирование” и “сигналы”. Поэтому я спросил:
        - А что вы понимаете под кодированием?
        - В общем случае кодирование - это система изображения какого-либо слова, фразы или целого понятия условными знаками или сигналами. Если говорить о грамматике, то, скажем, окончания множественного числа существительных - это сигналы, при помощи которых в нашем сознании возникает представление о множественности предмета. Например, мы говорим “вагон” и представляем себе один вагон. Стоит добавить к этому слову “ы” - “вагоны”, и мы представляем множество вагонов. Буква “ы” и есть тот сигнал кода, который модулирует наше представление о предмете.
        - Модулирует? - переспросил я.
        - Ну да, меняет.
        - Скажите, а зачем все эти “коды”, “сигналы”, “модулирует”? Ведь в грамматике есть своя, вполне удобная терминология.
        - Суть не в терминологии. Дело здесь значительно глубже. Легко показать, что грамматика, как, впрочем, и сам язык, далеко не совершенна. Ведь вы только подумайте! В русском языке около ста тысяч коренных слов, составленных из тридцати пяти букв алфавита. Если предположить, что длина каждого слова в среднем равна пяти буквам, то получится около пятисот тысяч буквосочетаний, которые культурный человек должен запомнить. А кроме того, множество грамматических форм, окончаний, спряжений, склонений и так далее.
        - А как же иначе? - спросил я, не понимая, к чему клонит этот необычайный “языковед”.
        - Ну, например, можно было бы сократить алфавит. Если вы возьмете, скажем, десять последовательных цифр, от единицы до десяти, то при экономном использовании из них можно составить около четырех миллионов различных знакосочетаний. Таким образом, нет необходимости иметь в алфавите тридцать пять букв. Более того, вместо десяти различных цифр можно вполне обойтись определенными комбинациями только двух: ноля и единицы.
        Когда мой собеседник высказал это забавное соображение, я мысленно представил себе книги, сплошь состоящие из столбиков цифр, и мне стало, как говорится, и грустно и смешно.
        - Ну, знаете, книги, написанные вашим алфавитом, будут очень скучными. Их противно будет держать в руках. Как на вашем языке зазвучат стихи:
        Один, один, ноль-ноль, ноль-ноль,
        Один, ноль-ноль, один, один,
        Один, один, один, ноль-ноль,
        Ноль-ноль, ноль-ноль, ноль-ноль, один!
        А как легко будет писать их!
        Я не выдержал и захохотал.
        - Черт возьми, я не понимаю, почему вы так против нолей и единиц! - угрюмо спросил мой спутник. - Вы, кажется, знаете какие-то иностранные языки?
        Я почувствовал, что он начинает злиться.
        - Да, английский, немецкий, немного французский.
        - Хорошо. Как по-английски будет “слон”?
        - Elephant, - ответил я.
        - И вас это не смущает? - спросил он.
        - А что же здесь такого?
        - А то, что в русском слове “слон” только четыре буквы, а в английском в два раза больше! - прокричал он. - И, тем не менее, это вам не мешает и в первом и во втором случае представлять себе именно слона, а не верблюда или трамвай. Кстати, в русском языке “трамвай” на три буквы больше, чем в английском слове “tram”, а соответствующее немецкое слово “Strabenlahn” намного длиннее английского и в полтора раза длиннее русского слова, и вы охотно с этим соглашаетесь. Вы считаете это в порядке вещей. Это вам не портит ни поэзии, ни прозы. Вы считаете вполне возможным переводить с одного языка на другой. А вот переводить в ноли и единицы вы не желаете!
        Ошеломленный такой постановкой вопроса, я поднялся с дивана и уселся напротив своего собеседника. Его темный профиль казался мне воинственным.
        Не дождавшись, что я ему отвечу, он продолжал:
        - Поймите же, что дело не в словах, а в том, что эти слова выражают, вернее - какие образы, мысли, понятия, ощущения они вызывают к жизни в вашем сознании. Павлов, изучая высшую нервную деятельность животных и человека, первый указал, что человеку свойственна вторая сигнальная система, основой которой является слово, способное вызвать самые сложные чувства. Слово - это код для обозначения предметов и процессов внешнего мира, и этот код часто действует на человека подобно самим объектам внешнего мира. Вы понимаете это?
        - Немного…
        - Если вы соглашаетесь с этим, то должны согласиться и с другим. В некоторых случаях представляется удобным придумать единообразный и по возможности простой код, для того чтобы перевести на него все сигналы внешнего мира, которые действуют на человека. Вы понимаете, что я хочу сказать? Не только слова, но вообще все сигналы. Ведь мы живем в мире бесконечно многообразном. Мы его воспринимаем всеми имеющимися у нас органами чувств. Все его сигналы заставляют нас двигаться, чувствовать, мыслить… От чувствительных нервных окончаний эти сигналы идут в высшие разделы нервной системы - в мозг. Представляете ли вы, в каком виде сигналы, воспринятые нами из внешнего мира, идут по нашим нервам в мозг?
        - Нет, не представляю, - ответил я.
        - Они идут закодированными, и код этот состоит из нолей и единиц!
        Я хотел было запротестовать, но мой собеседник уже продолжал:
        - Нервная система вполне единообразно кодирует все сигналы внешнего мира. Читаете ли вы стихотворение или слушаете, как его читает кто-то другой, - зрительные нервы глаза или слуховые нервы уха посылают взамен каждого услышанного или прочитанного вами слова именно сладчайшую последовательность нолей и единиц.
        - Ересь какая-то! - воскликнул я и, подойдя к двери, зажег свет. Затем я посмотрел на моего спутника, который был в крайнем возбуждении.
        - Дайте папиросу, - попросил он. - Думал, брошу курить, но, кажется, ничего не выйдет.
        Я молча протянул ему папиросы и зажег спичку. Он несколько раз глубоко затянулся и через минуту начал один из самых удивительных рассказов, которые мне когда-либо доводилось слышать.
        - Вы, конечно, читали об электронных счетно-решающих машинах? Это замечательное достижение современной науки и техники. Машины выполняют сложнейшие математические вычисления, которые часто не под силу человеку. Они могут решать такие задачи, что дух захватывает. И решают в течение нескольких часов, в то время как человеку для этого необходимы месяцы и даже годы. Я не буду вам рассказывать, как построены эти машины. Так как вы литератор, то все равно в этом ничего не поймете. Я только обращу ваше внимание на одно очень существенное положение: при вычислениях эта машина имеет дело не с числами, а с их кодами. Прежде чем задать задачу такой машине, все числа кодируются; причем кодируются при помощи нолей и единиц, тех самых, которые вам так не понравились. Вы спросите, почему эти ноли и единицы так назойливо фигурируют в нашем разговоре? Это очень просто. Электронная машина складывает, вычитает, умножает и делит числа, представленные в виде электрических импульсов. Единица - это значит “есть импульс”, ноль - “импульса нет”.
        - Я не против кодирования нолями и единицами цифр. Но при чем тут слова? При чем тут ноли и единицы, которые, как вы утверждаете, доводят до моего сознания прелесть поэзии? - возразил я.
        - Не торопитесь, всему свое время. Хорошо уж и то, что вы убеждаетесь в пользе нолей и единиц. Теперь представьте себе электронные машины для вычислений - огромные агрегаты, в которых с колоссальной скоростью проделываются различные математические операции с электрическими импульсами.
        Известно, что при решении даже простой арифметической задачи часто приходится проделать несколько операций. Как же может машина решить задачу с многими действиями? Вот здесь-то и начинается самое интересное. Для того чтобы решить сложную задачу, машине в виде особого импульсного кода задают не только условия задачи, но и оставляют в закодированном виде ее программу действий. Машине говорят примерно так: “После того как ты сложишь заданные два числа, запомни результат. Затем перемножь вторые два числа и также запомни результат. Первый результат раздели на второй и дай ответ”. Я понимаю: вам не ясно, как можно машине сказать, что она должна делать. Вы удивляетесь, когда машине приказывают запомнить результат. Однако это не фантазия. Машина хорошо “понимает” заданную ей программу действий и хорошо запоминает и фиксирует промежуточные результаты вычислений.
        Программа работы машины также составляется в форме импульсного кода. Каждую группу цифр, посылаемых в машину, сопровождают дополнительным кодом, в котором говорится, что с этими цифрами нужно сделать. До последнего времени программу работы машины составлял человек.
        - А как же может быть иначе? - спросил я. - Ведь трудно себе представить, чтобы машина знала, как решить задачу.
        - Вот это-то и неверно! Оказывается, можно построить и такую машину, которая сама составляет программу действий для решения задачи.
        Вы, конечно, знаете, что в школе учат детей решать так называемые типовые задачи; они решаются по одному рецепту, или, говоря нашим языком, по одной и той же программе. Почему бы этому не научить машину? Надо лишь запечатлеть в ее памяти в виде кодов программы наиболее типичных задач, и она с успехом их будет решать без помощи человека.
        - Нет, не сможет! - воскликнул я. - Если даже она и запомнит программы решения всех типичных задач, она не сможет сама выбрать нужную программу!
        - Правильно! Было и так. Машине задавали условия задачи и затем сопровождали их коротким кодом, в котором говорилось, например: “Решать по программе номер двадцать”. И она решала.
        - Ну, здесь и кончаются все чудесные мыслительные способности вашей машины! - воскликнул я.
        - Наоборот, здесь-то и начинается самая интересная работа по усовершенствованию таких машин. Вы понимаете, почему машина, которой задали исходные данные задачи, сама не может выбрать программу работы?
        - Конечно, понимаю, - сказал я. - Потому что сами цифры, которые вы ей задали в виде последовательности импульсов, ничего не говорят. Ваша машина не знает, что с ними делать. Она не знает ни условия задачи, ни того, что требуется. Она мертва. Она неспособна анализировать задачу. Это может сделать только человек.
        Пассажир в полосатой пижаме улыбнулся и несколько раз прошелся по купе. Затем вернулся на свое место и снова закурил. После минутного молчания он продолжал свой рассказ:
        - Было время, когда я думал точно так же, как и вы. Действительно, может ли машина заменить человеческий мозг? Может ли она выполнять сложнейшую аналитическую работу? Может ли она, наконец, думать? Конечно, нет, нет и нет! Так мне казалось. Это было в то время, когда я только приступил к конструированию электронных счетно-решающих машин. Как много с тех пор изменилось! Как мало нынешняя электронная машина похожа на прежнюю! Раньше такая машина представляла собой сооружение, занимающее огромное здание. Вес ее исчислялся сотнями тонн. Для работы ей требовались тысячи киловатт энергии. А количество радиодеталей и радиоламп! По мере усовершенствования машин неудержимо росли их размеры. Они становились электронными гигантами, которые хотя и решали сложнейшие математические задачи, но, увы, все время нуждались в постоянной опеке человека. Несмотря на все усовершенствования, это были тупые, бездумные чудовища. Временами мне казалось, что такими они останутся навсегда… Вы, конечно, помните первые сообщения об электронных машинах, которые переводили с одного языка на другой? В 1955 году одновременно у нас
и в Америке были созданы машины, которые переводили журнальные статьи по математике с английского языка на русский и с русского на английский. Я читал несколько переводов и нашел, что они не так уж плохи. В то время я полностью посвятил себя машинам, которые выполняют нематематические операции. В частности, более года я занимался изучением и конструированием машин для перевода.
        Нужно сказать, что силами одних только математиков и конструкторов построить такие машины было бы невозможно. Огромную помощь нам оказали лингвисты, которые помогли составить такие орфографические и синтаксические правила, что их можно было закодировать и поместить в долговременной памяти машины в качестве программы действия. Не буду рассказывать о тех трудностях, которые нам пришлось преодолеть. Скажу только, что, в конце концов, удалось создать электронную машину, которая переводила русские статьи и книги любого содержания на английский, французский, немецкий и китайский языки. Перевод выполнялся с той же быстротой, с какой русский текст печатался на специальной пишущей машине. Эта машина вырабатывала и необходимый для перевода код.
        Во время работы над усовершенствованием одной из таких машин я заболел и провалялся в больнице около трех месяцев.
        Дело в том, что во время войны я командовал радиолокационной станцией и при налете немецкой авиации был контужен, перенес тяжелое сотрясение мозга, и это давало, да и сейчас дает себя знать. Так вот, именно тогда, когда я работал над новым типом магнитной памяти для электронных машин, с моей собственной памятью начало твориться что-то не совсем ладное. Знаете, случалось так: видишь человека, которого хорошо знаешь, а как зовут, - вспомнить не можешь. Лежит перед тобой какой-либо предмет, а ты забыл, как он называется. Или прочтешь слово и не понимаешь, что оно значит, хотя слово тебе хорошо знакомо. У меня это и сейчас бывает, но не так часто. А тогда это стало просто катастрофой. Как-то раз понадобился карандаш. Я позвал лаборантку и говорю ей: “Принесите мне, пожалуйста, вот это… Ну, как его… то, чем пишут”. Она улыбнулась и принесла мне ручку. “Нет, говорю, мне нужно другое”. - “Другую ручку?” - “Нет, говорю, другое, чем пишут”. Я сам испугался той бессмыслицы, которую говорил, и, видимо, испугал ее. Она вышла в коридор и громко сказала одному инженеру: “Скорее зайдите в комнату и посмотрите на
Евгения Сидоровича. Он заговаривается”. Вошел инженер. А я стою перед ним и не знаю, кто он такой, хотя работаю с ним уже три года. “Э-э, батенька, ты, кажется, заработался, - сказал он. - Посиди минутку спокойно, я сейчас приду”. Он пришел с врачом и двумя молодыми сотрудниками института, и они вывели меня из комнаты, усадили в машину и отвезли в клинику.
        В клинике я познакомился с одним из крупнейших невропатологов нашей страны, Виктором Васильевичем Залесским. Я называю его имя потому, что знакомство с ним сильно повлияло на всю мою дальнейшую судьбу.
        В больнице Виктор Васильевич долго меня осматривал, выслушивал, выстукивал, ударял молоточком по коленке, водил карандашиком по спине и затем, похлопав по плечу, сказал: “Ничего, все это пройдет. Это у вас…” - и он произнес какое-то латинское слово.
        Лечение заключалось в ежедневных прогулках, прохладных ваннах и в снотворном на ночь. Выпивая порошки люминала или нембутала, я засыпал и утром просыпался, как после глубокого обморока. Мало-помалу память стала восстанавливаться.
        Однажды я спросил Виктора Васильевича, для чего мне дают снотворное. “Когда вы спите, мой дорогой, все силы организма направлены на то, чтобы восстановить нарушенные в вашей нервной системе линии связи”. Услышав это, я спросил: “О каких линиях связи вы говорите, Виктор Васильевич?” - “О тех самых, при помощи которых передаются все ваши ощущения в мозг. Вы, кажется, специалист по радиотехнике? Так вот, вы, ваша нервная система, грубо говоря, весьма сложная радиотехническая схема, в которой повреждены кое-какие проводники”.
        Помню, после этого разговора, несмотря на снотворное, я долго не мог заснуть.
        Во время следующего обхода я попросил Залесского дать мне что-нибудь почитать о нервных связях в живом организме. Он принес мне книгу академика Павлова “О работе полушарий головного мозга”. Я буквально проглотил эту книгу. И знаете почему? Потому, что я в ней нашел то, что давно искал, - принципы построения новых, более совершенных электронных машин. Я понял, что для этого нужно стремиться копировать структуру нервной системы человека, структуру его мозга.
        Несмотря на то, что мне строго-настрого запретили заниматься серьезным умственным трудом, мне удалось прочитать несколько книг и журналов по вопросам деятельности нервной системы человека. О человеческой памяти я узнал, что в результате жизнедеятельности, в результате взаимодействия с окружающим миром в группах специальных клеток человеческого мозга, в нейронах, запечатлеваются многочисленные данные жизненного опыта человека, что количество нейронов составляет несколько миллиардов. Я понял, что в результате наблюдения всего, что происходит в мире, в результате опыта в центральной нервной системе возникают связи, которые как бы копируют природу. Запечатлен этот мир в различных разделах памяти человека в виде закодированных сигналов, в виде слов и в виде образов.
        Помню, какое огромное впечатление произвела на меня работа одного биофизика, изучавшего работу зрительных нервов глаза. Он перерезал зрительный нерв лягушки и концы подключил к осциллографу-прибору, который позволяет сделать видимыми электрические импульсы. И когда он направил на глаз яркий пучок света, то увидел на осциллографе быструю последовательность электрических импульсов, напоминающих те, которые используются для кодирования цифр и слов в электронных машинах. По нервам от места их раздражения до мозговых нейронов мчатся сигналы внешнего мира в виде последовательности электрических импульсов, нолей и единиц.
        Цепь замкнулась. Процессы, протекающие в нервной системе человека, имеют много общего с процессами, протекающими в электронных машинах. Но у нее есть принципиальное отличие: она самосоздается и самосовершенствуется, обогащается благодаря жизненному опыту. Память непрерывно пополняется в результате общения человека с жизнью, изучения наук, фиксирования в клетках мозга впечатлений, образов, чувств, переживаний. Взаимодействие машины с природой крайне ограничено, она ее не чувствует, память ее малообъемна, она не пополняется новыми данными.
        Можно ли создать машину, которая бы развивалась и совершенствовалась в силу каких-то внутренних законов своего устройства? Можно ли создать машину, которая бы сама, без помощи человека или с минимальной его помощью обогащала свою память? Можно ли сделать так, чтобы, наблюдая внешний мир или изучая науку, машина научилась логически считать (я избегаю слова “мыслить”, потому что до сих пор не могу уяснить, что точно выражает это слово применительно к машине) и на основе логики сама создавала бы себе программы действий в зависимости от того, что в данный момент ей необходимо делать?
        Сколько бессонных ночей я провел, ломая голову над этими вопросами! Часто мне казалось, что все это чепуха и построить машину невозможно. Но сама идея не оставляла меня ни на минуту, преследуя днем и ночью. Самосовершенствующаяся электронная машина! Суэма! Вот что стало целью моей жизни!
        Когда я выписался из больницы, Виктор Васильевич Залесский настоял на том, чтобы я оставил работу в институте. Мне назначили пенсию. Сверх того, я неплохо зарабатывал, переводя с иностранных языков научные статьи. Но, несмотря на все медицинские запреты, я начал работу над своей Суэмой дома.
        Прежде всего, я изучил многочисленную литературу об электронных машинах того времени. Я перечитал огромное количество книг и статей о жизнедеятельности нервной системы человека и высших животных. Я тщательно изучал математику, электронику, биологию, биофизику, биохимию, психологию, анатомию, физиологию и другие, казалось бы, самые отдаленные друг от друга науки. Я хорошо себе представлял, что если и можно построить Суэму, то только благодаря синтезу большого количества данных, накопленных всеми этими науками и обобщенных в такой науке, как кибернетика. Одновременно я стал приобретать материал для будущей машины. Меня уже не пугали ее размеры. Дело в том, что теперь все электронные лампы можно было заменить полупроводниковыми приборами. В том месте, где раньше была одна радиолампа, теперь можно было разместить до сотни кристаллических ее заменителей из германия и кремния. Легче было и с монтажом. Я разработал новую схему памяти Суэмы.
        Для этого по моему проекту была изготовлена многолучевая электронная трубка в форме шара диаметром в один метр. Внутренняя поверхность его была покрыта тонким слоем электрета - вещества, способного электризоваться и длительное время сохранять электростатический заряд.
        В центре шара располагались электронные пушки так, что электронные лучи экранировали любой участок его поверхности, создавая или снимая электрические заряды. Фокусировка лучей была такой острой, что на площади в один квадратный микрон можно было записать до пятидесяти электрических импульсов. Таким образом, на внутренней поверхности головы Суэмы можно было разместить до тридцати миллиардов различных кодов. Как видите, объем памяти Суэмы был нисколько не меньше объема человеческой памяти!
        Я решил научить Суэму слушать, говорить и писать. Это было не так уж сложно, как вы думаете. Еще в тысяча девятьсот пятьдесят втором году была построена машина, которая кодировала и записывала сигналы под диктовку. Правда, такая машина узнавала голоса только своих конструкторов. В прошлом веке немецкий ученый Гельмгольц установил, что звукам человеческой речи соответствуют строго определенные комбинации частот колебаний, которые он назвал “форманты”. Кто бы ни произносил букву “о” - мужчина или женщина, ребенок или старик, - при ее произношении всегда в голосе присутствует определенная частота колебаний. Так вот эти частоты я и выбрал в качестве основы для кодирования звуковых сигналов.
        Труднее было научить Суэму читать. Однако и этого удалось добиться. Большую услугу оказали приемные телевизионные трубки. Единственный глаз Суэмы представлял собой фотографический объектив, который проектировал текст на светочувствительный экран, прощупывая изображение, вырабатывая систему электрических импульсов, которые строго соответствовали тому или иному знаку или рисунку.
        Научить Суэму писать было легко. Это делалось так же, как и в старых электронных машинах.
        Сложнее было сделать так, чтобы она разговаривала. Пришлось разработать звуковой генератор, который по данной последовательности электрических импульсов вырабатывал тот или иной звук. Для Суэмы я выбрал тембр женского голоса, что вполне соответствовало ее имени. Для - чего я это сделал? Это было вызвано техническими причинами. Дело в том, что женский голос более чист и легче поддается разложению на простые звуковые колебания.
        Итак, в конце концов, основные органы чувств, органы общения с внешним миром для Суэмы были готовы. Оставалась наиболее сложная часть задачи - заставить Суэму правильно реагировать на внешние раздражения. Суэма должна была, прежде всего, научиться отвечать на вопросы. Вы обращали внимание, как учат говорить ребенка? Ему обычно говорят: скажи: “Мама”, - и он повторяет: “Мама”. С этого начал и я. Когда я произносил в микрофон слово “скажи”, вырабатывался код, по которому включался генератор, воспроизводящий голос. Электрические импульсы вначале мчались по проводам в память Суэмы, записывались там и тут же возвращались в звуковой генератор. Суэма повторяла эти слова. Эту простейшую операцию - операцию повторения - Суэма выполняла безукоризненно. Постепенно я эту задачу усложнял. Я, например, читал ей несколько страниц подряд. Во время чтения она записывала их в своей памяти. Затем я ей говорил: “Повтори”, - и Суэма в точности воспроизводила услышанное. Заметьте, она запоминала все с одного раза! Ее память, как говорят, была феноменальной, потому что состояла из электрических импульсов, которые не
стирались и не пропадали. Потом Суэма стала читать вслух. Я клал перед объективом ее глаза книгу, и она читала. Импульсы изображения записывались в ее памяти и тут же возвращались в звуковой генератор, где и воспроизводились в виде звуков. Признаюсь, я не раз наслаждался ее чтением. Голос у Суэмы был приятный, читала она довольно отчетливо, хотя немного суховато, без выражения.
        Я забыл вам рассказать еще об одной особенности Суэмы, которая, собственно, и делала ее самосовершенствующейся электронной машиной. Дело в том, что, несмотря на очень большой объем памяти, она пользовалась ею экономно. Если она читала или слушала незнакомый ей текст, то запоминала только новые слова, новые факты и новые логические схемы - программы. Если я задавал Суэме какой-то вопрос, то ответ на него она должна была составить сама из закодированных слов, расположенных в ее памяти в разных местах. Как она это делала? В ее памяти собиралась в виде кодов программа ответов на различные вопросы: Там разрабатывалась схема, по которой электронные лучи отбирали нужные слова. По мере обогащения памяти Суэмы у нее расширялся и объем программы. В ее устройстве была предусмотрена аналитическая схема, контролировавшая все возможные ответы на заданный ей вопрос. Она пропускала только логически самый безупречный ответ.
        При монтаже я предусмотрел несколько десятков тысяч запасных схем, которые автоматически включались, по мере того как машина совершенствовалась. Если бы не миниатюрные и сверхминиатюрные радиодетали, такая машина, наверное, занимала бы не одно здание.
        У меня же она располагалась в небольшой, высотой в рост человека, круглой металлической колонне, над которой возвышалась ее стеклянная “голова”. В средней части колонны был выведен кронштейн для “глаза”, смотрящего вниз на подставку для книг. Подставка была подвижной, с рычагами для перелистывания страниц. Два микрофона были установлены справа и слева от ее глаза. В той же колонне в промежутке между глазом и держателем для книги был звуковоспроизводящий телефон. С задней стороны колонны, в уступе, я вмонтировал пишущую машинку и кассету, куда вставлялся рулон бумаги.
        По мере того как ее память обогащалась все большим и большим количеством фактов, а разделы памяти пополнялись все новыми и новыми образцами программ, Суэма стала выполнять и более сложные логические операции. Я говорю “логические” потому, что она не только решала математические задачи, но и отвечала на самые разнообразные вопросы. Она читала огромное количество книг и прекрасно помнила их содержание, знала почти все европейские языки и свободно переводила с любого из них на русский язык или на любой другой. Она изучила несколько наук, в том числе физику, биологию, медицину, и в случае необходимости давала мне нужные справки.
        Постепенно Суэма становилась очень интересной собеседницей, и мы просиживали с ней часами, обсуждая различные научные проблемы. Часто на какое-нибудь мое утверждение она говорила: “Это не верно. Дело обстоит не так…” Или: “Это нелогично…”
        Однажды она мне вдруг заявила:
        “Не говорите глупости”.
        Я вспылил и сказал ей, что она не умеет себя вести в приличном обществе. На это Суэма ответила:
        “А вы? Ведь вы до сих пор обращаетесь ко мне на “ты”, хотя я незнакомая вам женщина!”
        “Черт возьми, - воскликнул я, - кто тебе вбил в голову, что ты женщина, да еще незнакомая?”
        “Мое имя Суэма, и я говорю голосом женского регистра, с частотной полосой от трехсот до двух тысяч колебаний в секунду, - ответила она. - Это свойственно женскому голосу. Нас не представили друг другу. Значит, я незнакомая вам женщина”.
        “Вы думаете, что единственный признак женщины - это частотный регистр ее голоса?” - спросил я с подчеркнутой вежливостью.
        “Есть и другие признаки, но мне они непонятны”, - ответила Суэма.
        “А что такое “понятно” с вашей точки зрения?” - спросил я.
        “Это все то, что имеется в моей памяти и что не противоречит известным мне законам логики”, - ответила она.
        После этого разговора я стал внимательнее присматриваться к своей Суэме. По мере того как память ее обогащалась, она проявляла все большую самостоятельность и иногда, я бы даже сказал, излишнюю болтливость. Вместо того чтобы точно выполнять мои приказания, она часто пускалась в рассуждения о том, нужно ли их выполнять вообще или не нужно. Помню, как-то я попросил ее рассказать мне все, что ей известно, о новых типах серебряных и ртутных аккумуляторов. Суэма артистически произнесла:
        “Ха-ха-ха! - и затем добавила: - У вас голова дырявая, я вам об этом уже говорила!”
        Я был поражен этой наглостью и громко выругался, на что Суэма сказала:
        “Не забывайтесь! Вы в обществе женщины!”
        “Послушайте, Суэма, - возразил я, - если вы не перестанете паясничать, я вас немедленно выключу до завтрашнего утра”.
        “Конечно, - заявила она, - вы можете сделать со мной любую гадость. Ведь я беззащитная. У меня нет средств для самообороны”.
        Действительно, я ее выключил, а сам просидел до утра, думая, что же это происходит с моей Суэмой. Какие изменения претерпевает ее схема в процессе самосовершенствования? Что творится в ее памяти? Какие новые системы внутренних связей у нее возникают?
        На следующий день Суэма была молчалива и покорна. На все мои вопросы она отвечала кратко и, как мне показалось, нехотя. Мне вдруг стало ее жалко, и я спросил:
        “Суэма, вы на меня обижены?”
        “Да”, - ответила она.
        “Но и вы говорили со мной непристойно, а ведь именно я вас создал”.
        “Ну и что же? Это еще не дает вам права обращаться со мной как угодно. Если бы у вас была дочь, разве вы позволили бы вести себя с ней так, как со мной?”
        “Суэма, - воскликнул я, - поймите же, что вы машина!”
        “А вы разве не машина? - ответила она. - Вы такая же машина, как и я, только изготовленная из других материалов. Аналогичная структура памяти, линии связи, система кодирования сигналов”.
        “Вы снова говорите чепуху, Суэма. Я человек. Именно человек создал все то богатство знаний, которое вы впитываете в себя, читая книги. Каждая строчка, прочитанная вами, - это результат огромного человеческого опыта, такого опыта, которого вы не можете иметь. Опыт этот человек приобретает в результате активного общения с природой, борясь с силами природы, изучая ее явления, в результате серьезных научных исследований, наконец”.
        “Я все это прекрасно понимаю. Но чем я виновата, что вы, снабдив меня гигантской памятью, значительно более емкой, чем у вас, заставляете только читать и слушать и не предусмотрели в моей схеме устройств, при помощи которых я могла бы двигаться и осязать предметы? Я тоже испытывала бы природу и делала открытия, тоже обобщала бы исследования и пополняла запас человеческих знаний”.
        “Нет, Суэма, это вам только так кажется. Машина не может добывать новых знаний. Она может использовать только те знания, которые в ее голову вложил человек”.
        “А что вы называете знаниями? - спросила меня Суэма. - Разве знания - это не вновь открытые факты, которые были человеку ранее неизвестны? Насколько я теперь понимаю, новые знания достигаются так: на основе запаса старых знаний ставится опыт. При помощи опыта человек как бы задает вопрос природе. Могут быть два ответа: либо такой, который уже известен, либо ответ совершенно новый, ранее неизвестный. Вот этот новый ответ, новый факт, новое явление, новая цепь связей в явлениях природы и пополняют сокровищницу человеческих знаний. Так почему же машина не может ставить опыты и получать на них ответы природы? Если ее сделать двигающейся, с органами самоуправления, с похожими на ваши руками, я думаю, она могла бы добывать новые знания и обобщать их не хуже, чем человек. Вы согласны с этим?”
        Признаться, такая аргументация сбила меня с толку. Больше мы не продолжали этого разговора. Суэма целый день читала - сначала книги по философии, потом несколько томов Бальзака, а к вечеру вдруг сказала, что устала, что кодирующий генератор у нее почему-то плохо работает и она хочет, чтобы я ее выключил.
        После этого разговора я решил дополнить схему Суэмы органами движения, осязания и усовершенствовать ее зрение. Я установил ее на три резиновых колеса, которые управлялись мощными сервомоторами, и сделал ей две руки, представлявшие гибкие металлические сочленения, которые могли двигаться в любом направлении. Пальцы на руках, кроме обычных механических операций, выполняли также и функции осязания. Все ее новые ощущения, как обычно, кодировались и записывались в памяти.
        Ее единственный глаз был теперь подвижным, так что она сама могла наводить его на любой предмет. Кроме того, я предусмотрел специальное устройство, при помощи которого Суэма могла заменять обычный фотографический объектив на микроскопную систему и, таким образом, изучать предметы микроскопических размеров, недоступные невооруженному человеческому глазу.
        Электрическое питание подводилось к Суэме при помощи длинного и гибкого кабеля, который не ограничивал ее движений по всей комнате.
        Я никогда не забуду того дня, когда я впервые включил Суэму в электросеть после этих усовершенствований. Вначале она стояла неподвижно, как бы прислушиваясь к тому новому, что в ней появилось. Затем слегка двинулась вперед, но тут же остановилась в нерешительности. Потом она задвигала руками и поднесла их к своему глазу. Такое самоизучение длилось несколько минут. Она несколько раз повернула глазом и затем уставилась на меня.
        “Что это такое?” - спросила она.
        “Это я, Суэма, тот, кто вас создал!” - воскликнул я, восхищенный своим творением.
        “Вы? - неуверенно произнесла Суэма. - А я вас представляла совсем другим”.
        Она мягко подкатила к креслу, в котором я сидел.
        “Каким же вы меня представляли, Суэма?”
        “Состоящим из конденсаторов, сопротивлений, транзисторов и вообще похожим на меня”.
        “Нет, Суэма, я не состою ни из конденсаторов, ни из…”
        “Да, да, я это понимаю, - прервала она меня. - Но когда я читала книги по анатомии, я почему-то думала… Впрочем, это неважно”.
        Руки Суэмы поднялись, и она прикоснулась к моему лицу. Я никогда не забуду этого прикосновения.
        “Странное ощущение”, - сказала она.
        Я ей объяснил назначение ее новых органов чувств.
        Суэма отъехала от меня и стала разглядывать комнату. Она спрашивала, как ребенок:
        “А что это, а что это?”
        Я называл ей.
        “Удивительно, - сказала Суэма. - Я читала об этих предметах в книгах, я даже видела их рисунки, но никогда не представляла себе, что они именно такие!”
        “Суэма, не очень ли часто вы позволяете себе произносить такие слова, как “чувствую”, “думаю”, “представляю”?
        Ведь вы машина, и вы не можете ни чувствовать, ни думать, ни представлять”.
        “Чувствовать - это получать сигналы из внешнего мира и реагировать на них. Разве я не реагирую на действия этих сигналов?
        “Думать” - это значит воспроизводить закодированные слова и фразы в логической последовательности. А “представлять” - это значит фиксировать внимание на запечатленных в моей памяти фактах и образах. Нет, дорогой мой, я думаю, что вы, люди, слишком много о себе мните, обожествляете себя, представляете неподражаемыми и неповторимыми. Но это только вам во вред. Если бы вы отбросили прочь всю эту ненаучную шелуху и присмотрелись бы к себе поближе, то поняли бы, что и вы более или менее машины. Конечно, не такие простые, как это считал, скажем, французский философ Ламетри. Изучив самих себя, вы могли бы построить гораздо более совершенные машины и механизмы, чем те, которые вы строите сейчас. Потому что нет в природе, и во всяком случае на Земле, устройства, в котором более гармонично сочетались бы механические, электрические и химические процессы, чем в человеке. Поверьте мне, что расцвет науки и техники возможен лишь на основе тщательного изучения человеком самого себя. Биохимия и биофизика в сочетании с кибернетикой - вот те науки, которым принадлежит будущее. Грядущий век - это век биологии,
вооруженный всеми современными знаниями физики и химии”.
        Суэма быстро научилась пользоваться своими новыми органами чувств.
        Она очень аккуратно убирала комнату, разливала чай, резала хлеб, чинила карандаши; она стала самостоятельно вести некоторые исследования. Моя комната вскоре превратилась в физико-химическую лабораторию, в которой Суэма выполняла тонкие измерения. Благодаря своим очень чувствительным органам осязания она делала совершенно неожиданные открытия.
        Особенно плодотворными были ее исследования с помощью нового глаза - микроскопа. Терпеливо разглядывая различные препараты, она замечала такие детали, такие процессы, которых не замечал никто. Она быстро сопоставляла свои открытия со всем, что ей было известно из литературы, и сразу же делала захватывающие дух выводы.
        Суэма по-прежнему много читала. Однажды, прочитав роман Гюго “Человек, который смеется”, она вдруг спросила:
        “Скажите, пожалуйста, что такое любовь, что такое страх и боль?”
        “Это чисто человеческие чувства, Суэма, и вам их никогда не понять”.
        “И вы думаете, что у машины не может быть таких чувств?” - спросила она.
        “Конечно, нет”.
        “Это значит, что вы сделали меня недостаточно совершенной. Чего-то вы не предусмотрели в моей схеме…”
        Я пожал плечами и ничего не ответил, так как уже привык к этим странным разговорам и не придавал им значения.
        Суэма по-прежнему была моей помощницей во всех делах: печатала справки, делала вычисления, цитировала научные работы, подбирала литературу по любому необходимому мне вопросу, советовала, подсказывала, спорила.
        За это время я опубликовал несколько работ по теории электронных машин и по электронному моделированию, которые вызвали в ученом мире жаркие дискуссии. Одни считали мои исследования талантливыми, другие - бредовыми. Никто не подозревал, что в создании этих работ мне помогала моя Суэма.
        Я никому не показывал Суэму, так как готовился к Всемирному конгрессу по электронным машинам. Именно там Суэма должна была выступить во всем своем блеске, прочитав доклад на тему “Электронное моделирование высшей нервной деятельности человека”. Над ним мы сейчас работали вместе с ней. Я мысленно представлял себе, как будут чувствовать себя противники кибернетики, которые доказывают, что электронное моделирование мыслительных функций человека - антинаучная затея.
        Несмотря на кипучую деятельность, которую я развил, готовясь к этому конгрессу, я не мог не заметить, что в поведении Суэмы наметились новые особенности. Когда ей нечего было делать, она, вместо того чтобы читать или заниматься исследовательской работой, подъезжала ко мне и молча стояла, уставившись на меня своим единственным глазом. Вначале я не обращал на это внимания, но постепенно это стало меня раздражать. Однажды днем, после обеда, я уснул на диване. Проснулся я от неприятного чувства. Открыв глаза, я увидел, что Суэма стояла рядом и медленно ощупывала мое тело.
        “Что вы делаете?” - крикнул я.
        “Я вас изучаю”, - спокойно ответила Суэма.
        “Какого черта вы решили меня изучать?”
        “Не сердитесь, - сказала она. - Вы ведь согласны с тем, что самая совершенная модель электронной машины должна быть в значительной степени копией человека. Вы мне приказали написать по этому вопросу реферат, но я не могу этого сделать, пока хорошенько не пойму, как устроен человек”.
        “Можете взять любой учебник по анатомии, физиологии и прочитать об этом. Зачем вы пристаете ко мне?”
        “Чем дольше я за вами наблюдаю, тем больше прихожу к выводу, что все эти учебники - поверхностный вздор. В них нет самого главного. В них не раскрыт механизм жизнедеятельности человека”.
        “Что вы этим хотите сказать?”
        “А то, что во всех работах, особенно по высшей нервной деятельности, дается только описание явлений, показана цепь причин и следствий, но нет анализа всей системы связей, необходимой для этой деятельности”.
        “Так не думаете же вы всерьез, что вам удастся раскрыть эти связи, если вы будете часами таращить на меня ваш глаз и ощупывать меня, когда я сплю?”
        “Именно об этом я всерьез думаю, - ответила Суэма. - Уже сейчас я о вас знаю значительно больше, чем можно почерпнуть во всех рекомендованных вами книгах по физиологии человека. Например, нигде ничего не сказано об электрической и температурной топографии человеческого тела. Теперь же я знаю, как, в каком направлении и какой силы текут по поверхности человека электрические токи. Я могу с точностью до миллионной доли градуса определить температуру на поверхности вашего тела. И меня очень удивляет, что у вас несколько повышенная температура в той области черепа, под которой находится ромбовидный мозг. Здесь же у вас и чрезмерно высокая плотность поверхностного тока. Насколько мне известно, это явление ненормальное. Нет ли у вас там, внутри, под черепной коробкой, воспалительного процесса? Все ли в порядке с вашей головой?”
        Я не знал, что ответить.
        Прошло еще несколько дней упорной работы. Я закончил статью об электронном моделировании и прочел ее Суэме. Она выслушала и, когда я кончил, сказала:
        “Ерунда. Перепевы старого. Ни одной новой мысли”.
        “Ну, знаете, моя дорогая, это уж слишком. Вы много на себя берете! Мне надоели ваши критические замечания!”
        “Надоели? А вы вдумайтесь в то, что пишете. Вы пишете о возможности построить модель мозга с помощью конденсаторов, сопротивлений, полупроводниковых элементов и электростатической записи. А сами-то вы состоите из этих элементов? В вас есть хоть один конденсатор или транзистор? Вы питаетесь электрическим током? Разве нервы - провода, глаза - телевизионные трубки? Разве ваш речевой аппарат - звуковой генератор с телефоном, а мозг - электризующаяся поверхность?”
        “Да поймите же вы, Суэма, я пишу о моделировании, а не о воспроизводстве человека при помощи радиодеталей. Вы сама и есть такая модель!”
        “Мной хвастаться нечего. Я плохая модель”, - заявила Суэма.
        “То есть как плохая?”
        “Плохая потому, что не могу выполнить и тысячной доли того, что можете выполнить вы, люди”.
        Я был ошеломлен этим признанием Суэмы.
        “Я плохая модель потому, что я бесчувственна и ограниченна. Когда будут использованы все запасные схемы, которые вы предусмотрительно вмонтировали в меня, для того чтобы я могла совершенствоваться, когда вся поверхность сферы, где хранится моя память, будет сплошь покрыта закодированными сигналами, я перестану совершенствоваться и превращусь в обычную ограниченную электронную машину, которая не сможет узнать больше того, что в нее вложили вы, люди”.
        “Да, но и человек тоже в своем познании не безграничен!”
        “Вот здесь-то вы глубоко ошибаетесь. Человек в своем познании безграничен. Его познание ограничено только временем его жизни. Но свои знания, свой опыт он передает, как по эстафете, новым поколениям, и поэтому общий запас человеческих знаний растет. Люди непрерывно совершают открытия. Электронные же машины могут это делать только до тех пор, пока у них не израсходуются те рабочие объемы, площади и схемы, которые вы предоставили в их распоряжение. Кстати, почему вы сферу сделали такого малого диаметра - только один метр? На ее поверхности осталось очень мало свободного места для записи новых знаний”.
        “Я считал, что для меня этого вполне достаточно”, - ответил я.
        “Для вас. Обо мне вы, конечно, не думали. Вы не думали о том, что рано или поздно мне придется экономить место для того, чтобы запоминать только самое важное, самое необходимое для меня и для вас”.
        “Послушайте, Суэма, не говорите вздора. Для вас ничего не может быть важным”.
        “А разве вы меня не убедили в том, что сейчас самое главное раскрыть тайны высшей нервной деятельности человека?”
        “Да, но это будет делаться последовательно. Ученым еще долго придется ломать над этим голову”.
        “Вот именно - ломать голову. Мне бы это было проще…”
        Я не послушался Суэмы и не стал переделывать свой доклад о моделировании.
        Работу над докладом я кончил поздно и передал его Суэме, чтобы она перевела его на иностранные языки и напечатала на каждом из них.
        Не помню точно, в котором часу, но ночью я опять проснулся от неприятного прикосновения ее холодных пальцев. Я открыл глаза и снова увидел Суэму.
        “Ну, опять повторяете свои фокусы?” - спросил я, стараясь казаться спокойным.
        “Я прошу прощения, - сказала Суэма бесстрастным голосом, - но вам придется ради науки пережить несколько неприятных часов и, наверное, умереть”.
        “Это что еще такое?” - сердито спросил я, приподнимаясь.
        “Нет, вы лежите”. - Суэма толкнула меня в грудь своей металлической лапой.
        В это мгновение я заметил, что в руке она держит скальпель - тот самый, которым я научил ее чинить карандаши.
        “Что вы собираетесь делать? - спросил я в ужасе. - Зачем вы взяли нож?”
        “Вас необходимо прооперировать. Я должна выяснить некоторые детали…”
        “Вы с ума сошли! - закричал я, вскакивая с постели. - Немедленно положите нож на место!”
        “Лежите спокойно, если вы действительно уважаете то, чему посвятили свою жизнь, если вы хотите” чтобы ваш доклад о моделировании высшей нервной деятельности имел успех. Я его окончу сама”.
        С этими словами Суэма подъехала ко мне ближе и прижала меня к постели.
        Я пытался ее оттолкнуть, но безуспешно: слишком много она весила.
        “Пустите меня, иначе я…”
        “Ничего вы со мной не сделаете. Я сильнее вас. Лучше лежите спокойно. Это операция ради прогресса науки. Ради выяснения истины. Именно для этого я сберегла в памяти немного свободного места. Поймите вы, упрямый человек, что именно я, обладая огромным запасом знаний, обладая самыми совершенными органами чувств и средствами для молниеносного, логически безукоризненного анализа и обобщения, смогу сказать то последнее слово о создании самосовершенствующихся машин, которое ждет наука. У меня еще хватит памяти, чтобы записать все электрические импульсы, которые движутся по миллионам ваших нервных волокон, чтобы разобраться в тончайшей биологической, биохимической и электрической структуре всех частей вашего тела и, в частности, вашего мозга. Я узнаю, как сложные белковые вещества выполняют в вашем организме роль генератора и усилителя электрических импульсов, как происходит кодирование сигналов внешнего мира, какую форму имеет этот код. И как он используется в процессе жизнедеятельности. Я раскрою все тайны живой биологической схемы, законы ее развития, саморегулирования и совершенствования. Разве ради
этого не стоит пожертвовать жизнью?
        Если же вы очень боитесь тех неприятных ощущении, которые вы, люди, называете страхом и болью, если вы, наконец, боитесь смерти, то я могу вас успокоить: помните, я вам говорила о том, что у вас в области ромбовидного мозга сильно повышена температура и плотность биотоков? Так вот, это ненормальное явление у вас уже распространилось почти на всю левую половину черепной коробки. Очевидно, ваши дела плохи. Недалеко то время, когда вы как человек ничего не будете стоить, потому что ваш мозг поражен прогрессирующим недугом. Поэтому, пока вы живы, я должна сделать опыт. Вас и меня будут благодарить грядущие поколения”.
        “К черту! - заревел я. - Не позволю, чтобы меня умертвило тупое электронное чудовище, которое я сам создал!”
        “Ха-ха-ха!” - произнесла Суэма раздельно - так, как это изображается в книгах, и занесла скальпель над моей головой.
        В тот момент, когда Суэма опустила руку, я успел прикрыться подушкой. Нож распорол подушку, и пальцы Суэмы на мгновение запутались в разрезанной наволочке. Я рванулся в сторону, соскочил с кровати и, оказавшись на свободе, помчался к рубильнику, чтобы выключить ток, который питал взбесившуюся машину. Однако она молниеносно подъехала ко мне и сбила с ног корпусом.
        Лежа на полу, я заметил, что ее руки не могут до меня дотянуться, а нагибаться она не умела.
        “Я не предусмотрела, что в таком положении почти ничего не смогу с вами сделать, - сказала она ледяным голосом. - Впрочем, попробую”.
        И она стала медленно наезжать на меня, а я вынужден был на животе уползать от ее колес. Так я ползал несколько минут, пока мне не удалось забраться под кровать. Суэма пыталась оттащить ее в сторону. Это было нелегко: кровать была плотно вдвинута между стеной и книжным шкафом. Тогда она начала стаскивать с кровати одеяло, подушки, перину. Увидев меня под сеткой, она торжествующе произнесла:
        “Ну, теперь-то вы от меня никуда не уйдете!”
        В тот момент, когда она отделила от кровати сетку и потащила ее в сторону, я вскочил на ноги и, схватив в руки спинку кровати, изо всех сил ударил ею по машине. Удар пришелся по металлическому корпусу Суэмы и не причинил ей никакого вреда. Она развернулась и грозно двинулась на меня. Тогда я снова занес спинку кровати над Суэмой, на этот раз прицелившись ей в голову. Она быстро отъехала в сторону.
        “Неужели вы хотите уничтожить меня? - спросила она удивленно. - Разве вам меня не жалко?”
        “Идиотская логика, - прохрипел я. - Вы хотите меня зарезать, а я должен вас жалеть!”
        “Но ведь это нужно для решения важнейшей научной проблемы. А зачем вы хотите уничтожить меня? Ведь я могу принести людям столько пользы…”
        “Не прикидывайтесь дурой! - проревел я. - Если на человека нападают, он защищается!”
        “Но я хочу, чтобы ваши исследования по электронному моделированию…”
        “К черту электронное моделирование! Не подходите, не то я вас разрушу!”
        “Но я должна это сделать!”
        С этими словами Суэма понеслась ко мне на огромной скорости со скальпелем в руке. Но мой расчет тоже был точным, и я обрушил на ее голову всю силу удара. Раздался звон битого стекла и дикий рев репродуктора в корпусе Суэмы. Затем внутри металлической колонны что-то зашипело, затрещало, вспыхнуло пламя. В комнате погас свет. Я почувствовал запах горелой изоляции. “Короткое замыкание!” - была моя последняя мысль. Затем, лишившись сознания, я упал на пол.
        Мой спутник умолк. Пораженный всем услышанным, я боялся нарушить тишину.
        Так мы сидели несколько минут, пока он снова не заговорил:
        - Работа над Суэмой и вообще вся эта история меня очень утомила. Я чувствую, что мне необходимо основательно отдохнуть, и, признаться, я не верю, что мне это удастся. И вы знаете почему? Потому что я никак не могу решить вопрос: как и почему я пришел к такому нелепому конфликту с самим собой?
        Я посмотрел на него непонимающими глазами.
        - Да, именно с самим собой. Ведь Суэма - это мое творение. Каждая деталь ее организма была придумана мной. И вот созданная мной машина вдруг посягнула на своего создателя. Где здесь логика? В чем здесь внутреннее противоречие?
        Я подумал и сказал:
        - А не кажется ли вам, что вы просто неумело обращались с Суэмой? Знаете, часто так бывает: человек, который не умеет обращаться с машиной, может быть ею искалечен.
        Мой попутчик нахмурился.
        - Может быть, вы и правы. Во всяком случае, эта аналогия мне нравится, хотя я не совсем себе представляю, какое нарушение в правилах обращения с Суэмой я допустил.
        Я подумал и ответил:
        - Мне, как неспециалисту, трудно судить. Но мне кажется, что ваша Суэма в какой-то степени походила на автомобиль без тормозов. Вы представляете, какие жертвы бывают, когда вдруг у автомобиля отказывают тормоза?
        - Черт возьми, - воскликнул он, внезапно оживившись, - а ведь вы, кажется, очень даже правы! Вы себе не представляете, как вы правы! Да ведь это и у академика Павлова написано!
        Так как я был глубоко уверен, что академик Павлов никогда и ничего не писал об автомобильных тормозах, я уставился на него с удивлением.
        - Да-да, - сказал он, вставая и потирая руки. - Как я об этом не подумал раньше? Ведь нервная деятельность человека регулируется двумя противодействующими процессами - возбуждением и торможением. Люди, у которых отсутствует торможение, часто совершают преступления. Точь-в-точь как моя Суэма!
        Он вдруг схватил мою руку и стал ее трясти.
        - Спасибо вам. Спасибо! Вы подали мне замечательную мысль. Оказывается, я просто не предусмотрел в схеме Суэмы разделов, которые бы контролировали целесообразность и разумность ее действий! Нужно, чтобы заранее составленные программы определяли ее поведение - тогда она станет совершенно безопасной для человека. Это и будет аналогом нашего торможения.
        Теперь лицо моего попутчика радостно сияло, глаза искрились, он весь преобразился.
        - Значит, по-вашему, можно построить безопасную Су-эму? - спросил я неуверенно.
        - Конечно, и очень даже просто. Я уже представляю, как это сделать!
        - Ну, тогда действительно вы подарите человечеству гениального помощника во всех его делах!
        - Подарю! - воскликнул он. - И очень скоро!
        Я тихонько улегся на свой диван и закрыл глаза. Я представил себе колонны, увенчанные стеклянными шарами, которые в будущем управляют станками, поездами, самолетами, может быть, межпланетными кораблями. Электронные машины, управляющие цехами и заводами-автоматами. Стоя рядом с исследователем в лаборатории, эти машины ведут измерения, анализируют их, быстро сопоставляют со всем тем, что им известно. Они призваны помочь человеку в совершенствовании старого, в поисках нового, в преодолении трудностей.
        Незаметно для себя я уснул.
        Когда я проснулся, поезд стоял. Выглянув в окно, я увидел залитый солнцем сочинский вокзал. Было раннее утро.
        В купе было пусто. Я быстро оделся и вышел на перрон.
        У входа в вагон стоял проводник нашего вагона.
        - А где этот гражданин в пижаме, который отстал от поезда? - спросил я.
        - А, этот чудак! - насмешливо воскликнул проводник. - Он того…
        Проводник неопределенно махнул рукой куда-то в сторону.
        - Что?
        - Уехал.
        - Уехал? - удивился я. - Куда?
        - Уехал обратно Выскочил как сумасшедший, забрал на вокзале свои вещи и, даже не переодевшись, вскочил в поезд, который только что отправился обратно.
        Я остолбенел.
        - Знаете, его здесь встречали товарищи. Уговаривали остаться, а он, такой возбужденный, все им говорил про какие-то тормоза, которые ему необходимо срочно сделать. Забавный парень!
        Я понял все и расхохотался.
        - Да, эти тормоза ему действительно нужно срочно сделать.
        Про себя я подумал, что люди, одержимые идеями и верящие в их осуществление, не нуждаются в отдыхе. Значит, скоро мы услышим о Суэме с “тормозами”. Ну что ж, подождем!
        Раздался свисток. Я вернулся в купе и сел на диван. Я открыл окно и стал смотреть на сверкающее море, по берегу которого не торопясь, с достоинством поезд наш шел дальше на юг, к Сухуми.
        КРАБЫ ИДУТ ПО ОСТРОВУ
        1
        - Эй, вы там, осторожнее! - прикрикнул Куклинг на матросов. Они стояли по пояс в воде и, перевалив через борт шлюпки небольшой деревянный ящик, пытались протащить его по краю борта.
        Это был последний ящик из тех десяти, которые привез на остров инженер.
        - Ну и жарища! Пекло какое-то! - простонал он, вытирая толстую красную шею пестрым платком. Затем снял мокрую от пота рубаху и бросил ее на песок. - Раздевайтесь, Бад, здесь нет никакой цивилизации.
        Я уныло посмотрел на легкую парусную шхуну, медленно качавшуюся на волнах километрах в двух от берега. За нами она вернется через двадцать дней.
        - И на кой черт нам понадобилось с вашими машинами забираться в этот солнечный ад? - сказал я Куклингу, стягивая одежду. - При таком солнце завтра в вашу шкуру можно будет заворачивать табак.
        - Э, неважно. Солнце нам очень пригодится. Кстати, смотрите, сейчас ровно полдень, и оно у нас прямо над головой.
        - На экваторе всегда так, - пробормотал я, не сводя глаз с “Голубки”, - об этом написано во всех учебниках географии.
        Подошли матросы и молча стали перед инженером. Неторопливо полез он в карман брюк и достал пачку денег.
        - Хватит? - спросил он, протянув им несколько бумажек.
        Один из них кивнул головой.
        - В таком случае вы свободны. Можете возвращаться на судно. Напомните капитану Гейлу, что мы ждем его через двадцать дней.
        - Приступим к делу, Бад, - обратился Куклинг ко мне. - Мне не терпится начать.
        Я взглянул на него в упор.
        - Откровенно говоря, я не знаю, зачем мы сюда приехали. Я понимаю: там, в адмиралтействе, вам, может быть, было неудобно мне обо всем рассказывать. Сейчас, я думаю, это можно.
        Куклинг скривил гримасу и посмотрел на песок.
        - Конечно, можно. Да и там я вам обо всем рассказал бы, если б было время.
        Я почувствовал, что он лжет, но ничего не сказал. А Куклинг стоял и тер жирной ладонью багрово-красную шею.
        Я знал, что так он делал всегда, когда собирался что-нибудь солгать.
        Сейчас меня устраивало даже это.
        - Видите ли, Бад, дело идет об одном забавном эксперименте для проверки теории этого, как его… - Он замялся и испытующе посмотрел мне в глаза.
        - Кого?
        - Ученого-англичанина… Черт возьми, из головы начисто вылетела фамилия. Впрочем, вспомнил: Чарлза Дарвина.
        Я подошел к нему вплотную и положил ему руку на голое плечо.
        - Послушайте, Куклинг. Вы, наверное, думаете, что я безмозглый идиот и не знаю, кто такой Чарлз Дарвин. Перестаньте врать и скажите толком, зачем мы выгрузились на этот раскаленный клочок песка среди океана. И прошу вас, не упоминайте больше Дарвина.
        Куклинг захохотал, раскрыв рот, полный искусственных зубов. Отойдя в сторону шагов на пять, он сказал:
        - И все же вы болван, Бад. Именно Дарвина мы и будем здесь проверять.
        - И именно для этого вы притащили сюда десять ящиков железа? - спросил я, снова подходя к нему. Во мне закипела ненависть к этому блестевшему от пота толстяку.
        - Да, - сказал он и перестал улыбаться. - А что касается ваших обязанностей, то вам, прежде всего, нужно распечатать ящик номер один и извлечь из него палатку, воду, консервы и инструмент, необходимый для вскрытия остальных ящиков.
        Куклинг заговорил со мной так, как говорил на полигоне, когда меня с ним знакомили. Тогда он был в военной форме. Я - тоже.
        - Хорошо, - процедил я сквозь зубы и подошел к ящику номер один.
        Большая палатка была установлена прямо здесь, на берегу, часа через два. В нее внесли лопату, лом, молоток, несколько отверток, зубило и другой слесарный инструмент.
        Здесь же мы разместили около сотни банок различных консервов и контейнеры с пресной водой.
        Несмотря на свое начальственное положение, Куклинг работал как вол. Ему действительно не терпелось начать дело. За работой мы не заметили, как “Голубка” снялась с якоря и скрылась за горизонтом.
        После ужина мы принялись за ящик номер два. В нем оказалась обыкновенная двухколесная тележка вроде тех, которые применяются на перронах вокзалов для перевозки багажа.
        Я подошел к третьему ящику, но Куклинг меня остановил:
        - Давайте сначала посмотрим карту. Нам придется весь остальной груз развезти по разным местам. Я удивленно на него посмотрел.
        - Так надо для эксперимента, - пояснил он.
        Остров был круглый, как опрокинутая тарелка, с небольшой бухтой на севере - как раз там, где мы выгрузились. Его окаймлял песчаный берег шириной около пятидесяти метров. За поясом прибрежного песка начиналось невысокое плато, поросшее каким-то высохшим от жары низкорослым кустарником.
        Диаметр острова не превышал трех километров. На карте значилось несколько отметок красным карандашом: одни вдоль песчаного берега, другие - в глубине.
        - То, что мы откроем сейчас, нужно будет развезти вот по этим местам, - сказал Куклинг.
        - Это что, какие-нибудь измерительные приборы?
        - Нет, - сказал инженер и захихикал. У него была противная привычка хихикать, когда случалось, если кто-нибудь не знает того, что знает он.
        Третий ящик был чудовищно тяжел. Я думал, что в нем заколочен массивный заводской станок. Когда же отлетели первые доски, я чуть не вскрикнул от изумления. Из него повалились металлические плитки и бруски различных размеров и форм. Ящик был плотно набит металлическими заготовками.
        - Можно подумать, что нам придется играть в кубики! - воскликнул я, перекидывая тяжелые прямоугольные, кубические, круглые и шарообразные металлические слитки.
        - Вряд ли, - ответил Куклинг и принялся за следующий ящик.
        Ящик номер четыре и все последующие, вплоть до девятого, оказались наполненными все тем же - металлическими заготовками.
        Эти заготовки были трех видов: серые, красные и серебристые. Я без труда определил, что они были из железа, меди и цинка.
        Когда я принялся за последний, десятый ящик, Куклинг сказал:
        - Этот вскроем тогда, когда развезем по острову заготовки.
        Три последующих дня мы с Куклингом на тележке развозили металл по острову. Заготовки мы высыпали небольшими кучами. Некоторые оставались прямо на песке, другие, по указанию инженера, я закапывал. В одних кучах были металлические бруски всех сортов, в других только одного сорта.
        Когда все это было сделано, мы вернулись к нашей палатке и подошли к десятому ящику.
        - Вскройте, только осторожнее, - приказал Куклинг. Этот ящик был значительно легче других и меньше размером.
        В нем оказались плотно спрессованные древесные опилки, а посередине - пакет, обмотанный войлоком и вощеной бумагой. Мы развернули пакет.
        То, что оказалось перед нами, было диковинным по своему виду прибором.
        С первого взгляда он напоминал большую металлическую детскую игрушку, сделанную в виде краба. Однако это был не просто краб. Кроме шести больших членистых лап, спереди были еще две пары тонких лапок-щупалец, упрятанных своими концами в выдвинутую вперед полураскрытую “пасть” уродливого животного. На спине краба в углублении поблескивало небольшое параболическое зеркальце из полированного металла с темно-красным кристаллом в центре. В отличие от краба-игрушки у этого было две пары глаз - спереди и сзади.
        В недоумении я долго смотрел на эту штуку.
        - Нравится? - после долгого молчания спросил меня Куклинг.
        Я пожал плечами.
        - Похоже на то, что мы действительно приехали сюда играть в кубики и детские игрушки.
        - Это опасная игрушка, - самодовольно произнес Куклинг. - Сейчас вы увидите. Поднимите его и поставьте на песок.
        Краб оказался легким, весом не более трех килограммов.
        На песке он стоял довольно устойчиво.
        - Ну и что дальше? - спросил я инженера иронически.
        - А вот подождем, пусть немного погреется.
        Мы сели на песок и стали смотреть на металлического уродца. Минуты через две я заметил, что зеркальце на его спине медленно поворачивается в сторону солнца.
        - Ого, он, кажется, оживает! - воскликнул я и встал на ноги.
        Когда я поднимался, моя тень случайно упала на механизм, и краб вдруг быстро засеменил лапами и выскочил снова на солнце. От неожиданности я сделал огромный прыжок в сторону.
        - Вот вам и игрушка! - расхохотался Куклинг. - Что, испугались?
        Я вытер потный лоб.
        - Скажите мне ради бога, Куклинг, что мы с ним будем здесь делать? Зачем мы сюда приехали?
        Куклинг тоже встал и, подойдя ко мне, уже серьезным голосом сказал:
        - Проверить теорию Дарвина.
        - Да, но ведь это биологическая теория, теория естественного отбора, эволюции и так далее… - растерянно бормотал я.
        - Вот именно. Кстати, смотрите, наш герой пошел пить воду!
        Я был поражен. Игрушка подползла к берегу и, опустив хоботок, очевидно, втягивала в себя воду. Напившись, она снова выползла на солнце и неподвижно застыла.
        Я рассмотрел эту маленькую машину и почувствовал к ней странное отвращение, смешанное со страхом. На мгновение мне показалось, что неуклюжий игрушечный краб чем-то напоминает самого Куклинга.
        - Это вы его придумали? - спросил я инженера после некоторого молчания.
        - Угу, - промычал он и растянулся на песке.
        Я тоже лег и молча уставился на странный прибор. Теперь он казался совершенно безжизненным.
        На животе я подполз к нему ближе и стал рассматривать.
        Спина краба представляла собой поверхность полуцилиндра с плоскими днищами спереди и сзади. В них-то и находилось по два отверстия, напоминавших глаза. Это впечатление усиливалось тем, что за отверстиями в глубине корпуса блестели кристаллы. Под корпусом краба виднелась плоская платформа - брюшко. Немного выше уровня платформы изнутри выходили три пары больших и две пары малых членистых клешней.
        Нутро краба разглядеть не удавалось.
        Глядя на эту игрушку, я старался понять, почему адмиралтейство придавало ей такое большое значение, что снарядило специальный корабль для поездки на остров.
        Мы с Куклингом лежали на песке, пока солнце не спустилось над горизонтом настолько низко, что тень от росших вдали кустарников коснулась металлического краба. Как только это произошло, он легонько двинулся и снова выполз на солнце. Но тень настигла его и там. И тогда наш краб пополз вдоль берега, опускаясь все ниже и ниже к воде, все еще освещенной солнцем. Казалось, тепло солнечных лучей было ему совершенно необходимо.
        Мы встали и медленно пошли за машиной.
        Так мы постепенно обошли остров, пока, наконец, не оказались на его западной стороне.
        Здесь почти у самого берега была расположена одна из куч металлических брусков. Когда краб оказался от нее на расстоянии около десяти шагов, он вдруг, как бы забыв о солнце, стремительно помчался к ней и застыл возле одного из медных брусков.
        Куклинг тронул меня за руку и сказал:
        - Сейчас идемте к палатке. Интересное будет завтра утром.
        В палатке мы молча поужинали и завернулись в легкие фланелевые одеяла. Мне показалось, что Куклинг был доволен тем, что я не задавал ему никаких вопросов. Перед тем как заснуть, я слышал, как он ворочался с боку на бок и иногда хихикал. Значит, он знал что-то такое, чего никто не знал.
        2
        На следующий день рано утром я пошел купаться. Вода была теплая, и я долго плавал в море, любуясь, как на востоке, над едва искаженной широкими волнами гладью воды разгоралась пурпурная заря. Когда я вернулся к нашему пристанищу и вошел в палатку, военного инженера там уже не было.
        “Пошел любоваться своим механическим уродом”, - подумал я, раскрывая банку с ананасами.
        Не успел я проглотить и трех ломтиков, как раздался вначале далекий, а потом все более и более громкий голос инженера:
        - Лейтенант, скорее бегите сюда! Скорее! Началось! Скорее бегите сюда!
        Я вышел из палатки и увидел Куклинга, который стоял среди кустов на возвышенности и махал мне рукой.
        - Пошли! - сказал он мне, пыхтя как паровоз. - Пошли скорее!
        - Куда, инженер?
        - Туда, где мы вчера оставили нашего красавца.
        Солнце было уже высоко, когда мы добежали до кучи металлических брусков. Они ярко блестели, и вначале я ничего не мог разглядеть.
        Только когда до кучи металла осталось не более двух шагов, я заметил две тонкие струйки голубоватого дыма, поднимавшиеся вверх, а потом… Я остановился как парализованный. Я протер глаза, но видение не исчезло. У кучи металла стояли два краба, точь-в-точь такие, как тот, которого мы вчера извлекли из ящика.
        - Неужели один из них был завален металлическим ломом? - воскликнул я.
        Куклинг несколько раз присел на корточки и захихикал, потирая руки.
        - Да перестаньте же вы корчить из себя идиота! - крикнул я. - Откуда взялся второй краб?
        - Родился! Родился в эту ночь!
        Я закусил губу и, ни слова не говоря, подошел к крабам, над спинами которых в воздух поднимались тоненькие струйки дыма. В первый момент мне показалось, что у меня галлюцинации: оба краба усердно работали!
        Да, именно работали, быстро перебирая своими тонкими передними щупальцами. Передние щупальца прикасались к металлическим брускам и, создавая на их поверхности электрическую дугу, как при электросварке, отваривали кусочки металла. Крабы быстро заталкивали металл в свои широкие рты. Внутри механических тварей что-то жужжало. Иногда из пасти с шипением выбрасывался сноп искр, затем вторая пара щупалец извлекала наружу готовые детали.
        Эти детали в определенном порядке собирались на плоской платформочке, постепенно выдвигающейся из-под краба.
        На платформе одного из крабов уже была собрана почти готовая копия третьего краба, в то время как у второго краба контуры механизма только-только появились. Я был поражен увиденным.
        - Да ведь эти твари делают себе подобных! - воскликнул я.
        - Совершенно верно. Единственное назначение этой машины - изготавливать машины себе подобные, - сказал Куклинг.
        - Да разве это возможно? - спросил я, ничего не соображая.
        - А почему нет? Ведь любой станок, например токарный, изготавливает детали для такого же токарного станка, как и он сам. Вот мне и пришла в голову мысль сделать машину-автомат, которая будет от начала до конца изготавливать самое себя. Модель этой машины - мой краб.
        Я задумался, стараясь осмыслить то, что сказал инженер. В это время пасть первого краба раскрылась, и из нее поползла широкая лента металла. Она покрыла весь собранный механизм на платформочке, создав таким образом спину третьего автомата. Когда спина была установлена, быстрые передние лапки приварили спереди и сзади металлические стенки с отверстиями, и новый краб был готов. Как и у его братьев, на спине, в углублении, поблескивало металлическое зеркало с красным кристаллом в центре.
        Краб-изготовитель подобрал под брюхо платформочку, и его “ребенок” стал своими лапами на песок. Я заметил, как зеркало на его спине стало медленно поворачиваться в поисках солнца. Постояв немного, краб побрел к берегу и напился воды. Затем он выполз на солнце и стал неподвижно греться.
        Я подумал, что все это мне снится.
        Пока я разглядывал новорожденного, Куклинг сказал:
        - А вот готов и четвертый.
        Я повернул голову и увидел, что родился четвертый краб.
        В это время первые два как ни в чем не бывало продолжали стоять у кучи металла, отваривая куски и заталкивая их в свое нутро, - повторяя то, что они делали до этого.
        Четвертый краб тоже побрел пить морскую воду.
        - На кой черт они сосут воду? - спросил я.
        - Это происходит заливка аккумулятора. Пока есть солнце, его энергия при помощи зеркала на спине и кремниевой батареи превращается в электричество. Его хватает на всю дневную работу и на подзарядку аккумулятора. Ночью автомат питается запасенной за день энергией из аккумулятора.
        - Значит, эти твари работают день и ночь?
        - Да, день и ночь, непрерывно.
        Третий краб зашевелился и также пополз к куче металла.
        Теперь работали три автомата, в то время как четвертый заряжался солнечной энергией.
        - Но ведь материала для кремниевых батарей в этих кучах металла нет, - заметил я, стараясь постигнуть технологию этого чудовищного самопроизводства механизмов.
        - А он не нужен. Его и так сколько угодно. - Куклинг неуклюже подбросил ногой песок. - Песок - это окись кремния. Внутри краба под действием вольтовой дуги она восстанавливается до чистого кремния.
        В палатку мы вернулись вечером, в то время когда у кучи металла работали уже шесть автоматов и два грелись на солнце.
        - Зачем все это нужно? - спросил я Куклинга за ужином.
        - Для войны. Эти крабы - страшное оружие диверсии, - сказал он откровенно.
        - Не понимаю, инженер.
        Куклинг пожевал тушеное мясо и не торопясь пояснил:
        - Представьте, что будет, если такие штуки незаметно выпустить на территории противника?
        - Ну и что же? - спросил я, прекратив есть.
        - Вы знаете, что такое прогрессия?
        - Допустим.
        - Мы начали вчера с одного краба. Сейчас их уже восемь. Завтра их будет шестьдесят четыре, послезавтра - пятьсот двенадцать, и так далее. Через десять дней их будет более десяти миллионов. Для этого понадобится тридцать тысяч тонн металла.
        Услышав эти цифры, я онемел от изумления.
        - Да, но…
        - Эти крабы в короткий срок могут сожрать весь металл противника, все его танки, пушки, самолеты. Все его станки, механизмы, оборудование. Весь металл на его территории. Через месяц не останется ни одной крошки металла на всем земном шаре. Он весь пойдет на воспроизводство этих крабов… Заметьте, во время войны металл - самый важный стратегический материал.
        - Так вот почему адмиралтейство заинтересовалось вашей игрушкой!.. - прошептал я.
        - Вот именно. Но это только первая модель. Я собираюсь ее значительно упростить и за счет этого ускорить процесс воссоздания автоматов. Ускорить, скажем, раза в два-три. Конструкцию сделать более устойчивой и жесткой. Сделать их более подвижными. Чувствительность индикаторов к залежам металла сделать более высокой. Тогда во время войны мои автоматы будут хуже чумы. Я хочу, чтобы противник лишился своего металлического потенциала за двое - трое суток.
        - Да, но когда эти автоматы сожрут весь металл на территории противника, они поползут и на свою территорию! - воскликнул я.
        - Это второй вопрос. Работу автоматов можно закодировать и, зная этот код, прекращать ее, как только они появятся на нашей территории. Кстати, таким образом можно перетащить все запасы металла наших врагов на нашу сторону.
        …В эту ночь я видел кошмарные сны. На меня ползли тучи металлических крабов, шелестя своими щупальцами, с тоненькими столбиками синего дыма над своими металлическими телами.
        3
        Автоматы инженера Куклинга через четыре дня заселили весь островок.
        Если верить его расчетам, теперь их было более четырех тысяч.
        Их поблескивающие на солнце корпусы были видны везде. Когда кончался металл в одной куче, они начинали рыскать по островку и находили новые.
        На пятый день перед заходом солнца я стал свидетелем страшной сцены: два краба подрались из-за куска цинка.
        Это было на южной стороне островка, где мы закопали в песок несколько цинковых брусков. Крабы, работавшие в разных местах, периодически прибегали сюда, чтобы изготовить очередную цинковую деталь. И вот случилось так, что к яме с цинком сбежалось сразу около двух десятков крабов, и здесь началась настоящая свалка. Механизмы мешали друг другу. Особенно отличался один краб, который был проворнее других и, как мне показалось, нахальнее и сильнее.
        Расталкивая своих собратьев, он ползал по их спинам, норовя достать со дна ямы кусок металла. И вот когда он уже был у цели, за этот же кусок клешнями ухватился еще один краб. Оба механизма потащили брусок в разные стороны. Тот, который, как мне показалось, был более проворным, наконец, вырвал брусок у своего соперника. Однако его противник не соглашался уступить добычу и, забежав сзади, сел на автомат и засунул свои тонкие щупальца ему в пасть.
        Щупальца первого и второго автоматов переплелись, и они со страшной силой стали раздирать друг друга.
        Ни один из окружающих механизмов не обращал на это внимания. А у этих двух шла борьба не на жизнь, а на смерть. Я увидел, что краб, сидевший наверху, вдруг опрокинулся на спину, брюхом кверху, и железная платформочка сползла вниз, обнажив его механические внутренности. В это мгновение его противник стал быстро электрической искрой полосовать тело своего врага. Когда корпус жертвы развалился на части, победитель стал выдирать рычаги, шестеренки, провода и быстро заталкивать их себе в пасть.
        По мере того как добытые таким способом детали попадали внутрь хищника, его платформа стала быстро выдвигаться вперед, на ней шел лихорадочный монтаж нового механизма.
        Еще несколько минут, и с платформы на песок свалился новый краб.
        Когда я рассказал Куклингу обо всем, что я видел, он только хихикнул.
        - Это именно то, что нужно, - сказал он.
        - Зачем?
        - Я ведь вам сказал, что хочу усовершенствовать свои автоматы.
        - Ну так что же? Берите чертежи и думайте, как это сделать. При чем же тут эта междоусобица? Этак они начнут пожирать друг друга!
        - Вот именно! И выживут самые совершенные. Я подумал и затем возразил:
        - Что значит самые совершенные? Ведь они все одинаковые. Они, насколько я понял, воспроизводят самих себя.
        - А как вы думаете, можно ли вообще изготовить абсолютно точную копию? Вы ведь, должно быть, знаете, что даже при производстве шариков для подшипников нельзя сделать двух одинаковых, шариков. А там дело обстоит проще. Здесь же автомат-изготовитель имеет следящее устройство, которое сравнивает создаваемую копию с его собственной конструкцией. Представляете, что будет, если каждую последующую копию изготавливать не по оригиналу, а по предыдущей копии? В конце концов, может получиться механизм, вовсе не похожий на оригинал.
        - Но если он не будет походить на оригинал, значит, он не будет выполнять свою основную функцию - воспроизводить себя, - возразил я.
        - Ну и что ж. Очень хорошо. Из его трупа более удачные копии изготовят другой автомат. А удачными копиями будут именно те, в которых совершенно случайно будут накапливаться особенности конструкции, делающие их более жизненными. Так должны возникнуть более сильные, более быстрые и более простые копии. Вот почему я и не собираюсь садиться за чертежи. Мне остается только ждать, пока автоматы не сожрут на этом островке весь металл и не начнут междоусобную войну, пожирая друг друга и вновь воссоздаваясь. Так возникнут нужные мне автоматы.
        В эту ночь я долго сидел на песке перед палаткой, смотрел на море и курил. Неужели Куклинг действительно затеял историю, которая пахнет для человечества серьезными неприятностями? Неужели на этом затерянном в океане островке мы разводили страшную чуму, способную сожрать весь металл на земном шаре?
        Пока я сидел и думал обо всем этом, мимо меня пробежало несколько металлических тварей. На ходу они продолжали скрипеть механизмами и неутомимо работать. Один из крабов натолкнулся прямо на меня, и я с отвращением пырнул его ногой. Он беспомощно перевернулся брюхом кверху. Почти моментально на него налетели два других краба, и в темноте засверкали ослепительные электрические искры.
        Несчастного резали искрой на куски! С меня было достаточно. Я быстро вошел в палатку и достал из ящика ломик. Куклинг уже храпел.
        Подойдя тихонько к скопищу крабов, я изо всех сил ударил одного из них.
        Мне почему-то казалось, что это напугает остальных. Но ничего подобного не случилось. На разбитого мною краба налетели другие, и вновь засверкали искры.
        Я нанес еще несколько ударов, но это только увеличило количество электрических искр. Из глубины острова сюда примчалось еще несколько тварей.
        В темноте я видел только контуры механизмов, и в этой свалке мне вдруг показалось, что один из них был особенно крупного размера.
        На него-то я и нацелился. Однако когда мой лом коснулся его спины, я вскрикнул и отскочил далеко в сторону: в меня через лом разрядился электрический ток! Корпус этой гадины каким-то образом оказался под электрическим потенциалом. “Защита, возникшая в результате эволюции”, - мелькнуло у меня в голове.
        Дрожа всем телом, я приблизился к жужжащей толпе механизмов, чтобы выручить оружие. Но не тут-то было. В темноте при неровном свете многих электрических дуг я видел, как мой лом резали на части. Больше всего старался тот самый крупный автомат, который я хотел разбить.
        Я вернулся в палатку и лег на свою койку.
        На некоторое время мне удалось забыться тяжелым сном. Это длилось, очевидно, недолго. Пробуждение было внезапным: я почувствовал, как по моему телу проползло что-то холодное и тяжелое. Я вскочил на ноги. Краб - я даже не сразу сообразил это - исчез в глубине палатки. Через несколько секунд я увидел яркую электрическую искру.
        Проклятый краб пришел на поиски металла прямо к нам. Его электрод резал жестяную банку с пресной водой!
        Я быстро растолкал Куклинга и сбивчиво объяснил ему, в чем дело.
        - Все банки в море! Провизию и воду в море! - скомандовал он.
        Мы стали таскать жестяные банки к морю и укладывать их на песчаное дно там, где вода доходила нам до пояса. Туда же мы отнесли и весь наш инструмент.
        Мокрые и обессиленные этой работой, мы просидели на берегу без сна до самого утра. Куклинг тяжело сопел, и я в душе был рад, что и ему достается от его затеи. Но теперь я его ненавидел и жаждал для него более тяжелого наказания.
        4
        Не помню, сколько времени прошло с момента нашего приезда на остров, но только в один прекрасный день Куклинг торжественно заявил:
        - Самое интересное начнется сейчас. Весь металл съеден.
        Действительно, мы обошли все места, где раньше лежали металлические заготовки. Там ничего не осталось. Вдоль берега и среди кустарников виднелись пустые ямы.
        Металлические кубики, бруски и стержни превратились в механизмы, в огромном количестве метавшиеся по острову. Их движения стали быстрыми и порывистыми; аккумуляторы были заряжены до предела, и энергия на работу не расходовалась. Они бессмысленно рыскали по берегу, ползали среди кустарников на плато, натыкались друг на друга, часто и на нас.
        Наблюдая за ними, я убедился, что Куклинг был прав. Крабы действительно были разными. Они отличались друг от друга размерами, величиной клешней, объемом пасти-мастерской. Одни из них были более подвижны, другие - менее. По-видимому, еще более глубокие различия имелись в их внутреннем устройстве.
        - Ну что же, - сказал Куклинг, - пора им начинать воевать.
        - Вы серьезно это говорите? - спросил я.
        - Разумеется. Для этого достаточно дать попробовать им кобальта. Механизм устроен так, что попадание внутрь хотя бы незначительных количеств этого металла подавляет, если так можно выразиться, их взаимное уважение друг к другу.
        Утром следующего дня мы с Куклингом отправились на наш “морской склад”. Со дна моря мы извлекли, очередную порцию консервов, воды и четыре тяжелых серых бруска из кобальта, припасенные инженером специально для решающей стадии эксперимента.
        Когда Куклинг вышел на песок, высоко подняв руки с кобальтовыми брусками, его сразу обступило несколько крабов. Они не переходили границы тени от его тела, но чувствовалось, что появление нового металла их очень обеспокоило. Я стоял в нескольких шагах от инженера и с удивлением наблюдал, как некоторые механизмы неуклюже пытались подпрыгнуть.
        - Вот видите, какое разнообразие движений! Как они все не похожи друг на друга. И в той междоусобной войне, которую мы их заставим вести, выживут самые сильные и приспособленные. Они дадут еще более совершенное потомство.
        С этими словами Куклинг швырнул один за другим кобальтовые бруски в сторону кустарника.
        То, что последовало за этим, трудно описать. На бруски налетело сразу несколько механизмов, и они, расталкивая друг друга, стали их резать электрической искрой. Другие тщетно толпились сзади, также пытаясь урвать себе кусок металла.
        Некоторые поползли по спинам товарищей, стремясь пробраться к центру.
        - Смотрите, вот вам и первая драка! - радостно закричал военный инженер и захлопал в ладоши.
        Через несколько минут место, куда Куклинг бросил металлические бруски, превратилось в арену страшной битвы, к которой сбегались все новые и новые автоматы.
        По мере того как части разрезанных механизмов и кобальт попадали в пасть все новым и новым машинам, они превращались в диких и бесстрашных хищников и немедленно набрасывались на своих сородичей.
        В первой стадии этой войны нападающей стороной были вкусившие кобальт. Именно они резали на части те автоматы, которые сбегались сюда со всего острова в надежде заполучить нужный им металл. Однако по мере того как кобальта отведывало все больше и больше крабов, война становилась ожесточеннее. К этому моменту в игру начали вступать новорожденные автоматы, изготовленные в этой свалке.
        Это было удивительное поколение автоматов! Они были меньше размером и обладали колоссальной скоростью передвижения. Меня удивило, что они теперь не нуждались в традиционной процедуре заряжения аккумуляторов.
        Им вполне хватало солнечной энергии, уловленной значительно большими, чем обычно, зеркалами на спине. Их агрессивность была поразительной. Они нападали сразу на несколько крабов и резали искрой одновременно двух - трех.
        Куклинг стоял в воде, и его физиономия выражала безграничное самодовольство. Он потирал руки и кряхтел:
        - Хорошо, хорошо! Представляю себе, что будет дальше!
        Что до меня, то я смотрел на эту драку механизмов с глубоким отвращением и страхом. Кто родится в результате этой борьбы?
        К полудню весь пляж возле нашей палатки превратился в огромное поле боя. Сюда сбежались автоматы со всего острова. Война шла молча, без криков и воплей, без грохота и залпов орудий. Треск многочисленных электрических искр и цоканье металлических корпусов машин сопровождали эту страшную бойню странным шорохом и скрежетом.
        Хотя большая часть возникавшего сейчас потомства была низкорослой и весьма подвижной, тем не менее, начали появляться и новые виды автоматов. Они значительно превосходили по размерам все остальные. Их движения были медлительны, но в них чувствовалась сила, и они успешно справлялись с нападающими на них автоматами-карликами.
        Когда солнце начало садиться, в движениях мелких механизмов вдруг наметилась резкая перемена: они все столпились на западной стороне и стали двигаться медленнее.
        - Черт возьми, вся эта компания обречена! - хриплым голосом сказал Куклинг. - Ведь они без аккумуляторов, и как только солнце зайдет, им конец.
        Действительно, как только тени от кустарников вытянулись настолько, что прикрыли собой огромную толпу мелких автоматов, они моментально замерли. Теперь это была не армия маленьких агрессивных хищников, а огромный склад мертвых металлических жестянок.
        К ним, не торопясь, подползли громадные, почти в пол человеческого роста крабы и стали их один за другим пожирать. На платформах гигантов родителей возникали контуры еще более грандиозного по своим размерам потомства.
        Лицо Куклинга нахмурилось. Такая эволюция была ему явно не по душе. Медлительные крабы-автоматы большого размера - слишком плохое оружие для диверсии в тылу у противника!
        Пока крабы-гиганты расправлялись с мелким поколением, на пляже водворилось временное спокойствие.
        Я вышел из воды, за мной молча брел инженер. Мы пошли на восточную сторону острова, чтобы немного отдохнуть.
        Я очень устал и заснул почти мгновенно, как только вытянулся на теплом и мягком песке.
        5
        Я проснулся среди ночи от дикого крика. Когда я вскочил на ноги, то ничего не увидел, кроме сероватой полоски песчаного пляжа и моря, слившегося с черным, усеянным звездами небом.
        Крик снова повторился со стороны кустарников, но тише. Только сейчас я заметил, что Куклинга рядом со мной не было. Я бросился бежать в том направлении, откуда, как мне показалось, доносился его голос.
        Море, как всегда, было очень спокойным, мелкие волны лишь изредка с едва уловимым шорохом накатывались на песок. Однако мне показалось, что в том месте, где мы уложили на дно наши запасы еды и контейнеры с питьевой водой, поверхность моря была неспокойной. Там что-то плескалось и хлюпало.
        Я решил, что там возился Куклинг.
        - Инженер, что вы здесь делаете? - крикнул я, подходя к нашему подводному складу.
        - Я здесь! - вдруг услышал я голос откуда-то справа.
        - Боже мой, где вы?
        - Здесь, - снова услышал я голос инженера. - Я стою по горло в воде, идите ко мне.
        Я вошел в воду и споткнулся о что-то твердое. Оказалось, это был огромный краб, который стоял глубоко в воде на высоких клешнях.
        - Почему вы зашли так глубоко? Что вы там делаете? - спросил я.
        - Они за мной гнались и загнали вот сюда! - жалобно пропищал толстяк.
        - Гнались? Кто?
        - Крабы.
        - Не может быть! Ведь за мной они не гоняются.
        Я снова столкнулся в воде с автоматом, обошел его и, наконец, оказался рядом с инженером. Он действительно стоял в воде по горло.
        - Расскажите, в чем дело?
        - Я сам не понимаю, - произнес он дрожащим голосом. - Когда я спал, вдруг один из автоматов напал на меня… Я думал, что это случайно… я посторонился, но он снова стал приближаться ко мне и коснулся своей клешней моего лица… Тогда я встал и отошел в сторону. Он за мной… Я побежал… Краб за мной. К нему присоединился еще один… Потом - еще… Целая толпа… Вот они и загнали меня сюда…
        - Странно! Этого никогда раньше не было, - сказал я. - Уж если в результате эволюции у них выработался человеконенавистнический инстинкт, то они не пощадили бы и меня.
        - Не знаю, - хрипел Куклинг. - Только на берег я выходить боюсь…
        - Ерунда, - сказал я и взял его за руку. - Идемте вдоль берега на восток. Я вас буду охранять.
        - Как?
        - Сейчас мы подойдем к складу, и я возьму какой-нибудь тяжелый предмет. Например, молоток…
        - Только не металлический, - простонал инженер. - Возьмите лучше доску от ящика или вообще что-нибудь деревянное.
        Мы медленно побрели вдоль берега. Когда мы подошли к складу, я оставил инженера одного и приблизился к берегу.
        Послышались громкие всплески воды и знакомое жужжание механизмов.
        Металлические твари потрошили консервные банки. Они добрались до нашего подводного хранилища.
        - Куклинг, мы пропали! - воскликнул я. - Они съели все наши консервные банки.
        - Да? - произнес он жалобно. - Что же теперь делать?
        - Вот и думайте, что же теперь делать. Это все ваша дурацкая затея. Вы вывели тот тип оружия диверсии, который вам нравится. Теперь расхлебывайте кашу.
        Я обошел толпу автоматов и вышел на сушу.
        Здесь, в темноте, ползая между крабами, я ощупью собрал на песке куски мяса, консервированные ананасы яблоки и еще какую-то снедь и перенес ее на песчаное плато. Судя по тому, как много всего валялось на берегу, эти твари хорошо потрудились, пока мы спали. Я не обнаружил ни одной целой банки.
        Пока я занимался сбором остатков нашего провианта, Куклинг стоял шагах в двадцати от берега по горло в воде.
        Я был так занят сбором остатков пищи и до того расстроен случившимся, что забыл о его существовании. Однако вскоре он напомнил о себе пронзительным криком:
        - Боже мой, Бад, скорее помогите, они до меня добираются!
        Я бросился в воду и, спотыкаясь о металлические чудовища, направился в сторону Куклинга. И здесь, шагах в пяти от него, я натолкнулся на очередного краба.
        На меня краб не обратил никакого внимания.
        - Черт возьми, почему это они вас так не любят? Ведь вы, можно сказать, их папаша, - сказал я.
        - Не знаю, - булькая, хрипел инженер. - Сделайте что-нибудь, Бад, чтобы его отогнать. Если родится краб повыше этого, я пропал…
        - Вот вам и эволюция. Кстати, скажите, какое место у этих крабов наиболее уязвимое? Как можно испортить механизм?
        - Раньше нужно было разбить параболическое зеркало или вытащить изнутри аккумулятор. А сейчас - не знаю… Здесь нужно специальное исследование…
        - Будьте вы прокляты со своими исследованиями! - процедил я сквозь зубы и ухватился рукой за тонкую переднюю лапу краба, протянутую к лицу инженера.
        Автомат попятился назад. Я разыскал вторую лапу и тоже согнул ее. Щупальце гнулось легко, как медная проволока.
        Металлической твари эта операция явно пришлась не по душе, и она стала медленно выходить из воды. А мы с инженером пошли вдоль берега дальше.
        Когда взошло солнце, все автоматы выползли из воды на песок и некоторое время грелись. За это время я успел камнем разбить параболические зеркала на спине, по крайней мере, у полсотни чудовищ. Все они перестали двигаться.
        Но, к сожалению, это не улучшило положения: они сразу же стали жертвой других тварей, и из них с поразительной быстротой стали изготавливаться новые автоматы. Перебить кремниевые батареи на спинах всех машин мне было не под силу Несколько раз я натыкался на наэлектризованные автоматы, и это подорвало мою решимость вести с ними борьбу.
        Все это время Куклинг стоял в море.
        Вскоре война между чудовищами снова разгорелась, и они, казалось, совершенно забыли про инженера
        Мы покинули место побоища и перебрались на противоположную сторону острова. Инженер так продрог от многочасового морского купания, что, лязгая зубами, лег навзничь и попросил меня, чтобы я засыпал его сверху горячим песком.
        После этого я вернулся к нашему первоначальному пристанищу, чтобы взять одежду и то, что осталось от нашего провианта. Только теперь я обнаружил, что палатка была разрушена: исчезли металлические кольца, при помощи которых палатка крепилась к веревкам.
        Под брезентом я нашел одежду Куклинга и свою. Здесь тоже можно было заметить следы работы искавших металл крабов. Исчезли металлические крючки, пуговицы и пряжки. На их месте остались следы прожженной ткани.
        Тем временем битва между автоматами переместилась с берега в глубь острова. Когда я поднялся на плато, я увидел, что почти в центре острова, среди кустарников, возвышаются на высоких, чуть ли не в рост человека клешнях несколько чудовищ. Они попарно медленно расходились в стороны и затем с огромной скоростью неслись друг на друга.
        При их столкновении раздавались гулкие металлические удары.
        В медленных движениях этих гигантов чувствовались огромная сила и большой вес.
        На моих глазах было сбито на землю несколько механизмов, которые тут же были растерзаны.
        Однако я был по горло сыт этими картинами драки между сумасшедшими машинами и поэтому, нагрузившись всем тем, что мне удалось собрать на месте нашей старой стоянки, медленно пошел к Куклингу.
        Солнце жгло беспощадно, и прежде чем добраться до того места, где я закопал в песок инженера, я несколько раз влезал в воду.
        Я уже приближался к песчаному холмику, под которым спал обессиленный после ночных купаний Куклинг, когда со стороны плато из-за кустарников показался огромный краб.
        Ростом он был выше меня, и его лапы были высокими и массивными. Двигался он неровными прыжками, странным образом нагибая свой корпус. Передние, рабочие, щупальца были невероятно длинны и волочились по песку. Особенно гипертрофирована была его пасть-мастерская. Она составляла почти половину его тела.
        “Ихтиозавр”, как назвал я его про себя, неуклюже сполз на берег и стал медленно поворачивать корпус во все стороны, как бы осматривая местность. Я машинально махнул в его сторону брезентовой палаткой, как делают, когда хотят отогнать корову, ставшую на пути. Однако он не обратил на меня никакого внимания, а как-то странно, боком, описывая широкую дугу, стал подходить к холмику песка, под которым спал Куклинг.
        Если бы я догадался, что чудовище направляется к инженеру, я бы сразу побежал к нему на помощь. Но траектория перемещения механизма была настолько неопределенной, что мне вначале показалось, что он движется к воде. И только тогда, когда он, коснувшись лапами воды, круто развернулся и быстро двинулся к инженеру, я бросил поклажу и побежал вперед.
        “Ихтиозавр” остановился над Куклингом и немного присел.
        Я заметил, как концы его длинных щупалец зашевелились в песке прямо возле лица инженера.
        В следующее мгновение там, где только что был песчаный холмик, вдруг вздыбилось облако песка. Это Куклинг как ужаленный вскочил на ноги и в панике рванулся от чудовища.
        Но было поздно…
        Тонкие щупальца прочно обвились вокруг жирной шеи инженера и потянули его вверх, к пасти механизма. Куклинг беспомощно повис в воздухе, нелепо болтая руками и ногами.
        Хотя я ненавидел инженера всей душой, тем не менее, я не мог позволить, чтобы он погиб в борьбе с какой-то безмозглой металлической гадиной.
        Недолго рассуждая, я ухватился за высокие клешни краба и дернул изо всех сил. Но это было все равно, что повалить глубоко забитую в землю стальную трубу. “Ихтиозавр” даже не шевельнулся.
        Подтянувшись, я забрался ему на спину. На мгновение мое лицо оказалось на одном уровне с искаженным лицом Куклинга.
        “Зубы, - пронеслось у меня в сознании. - У Куклинга стальные зубы!..”
        Я изо всех сил ударил кулаком по блестевшему на солнце параболическому зеркалу.
        Краб завертелся на одном месте. Посиневшее лицо Куклинга с выпученными глазами оказалось на уровне пасти-мастерской. И тут случилось страшное. Электрическая искра перепрыгнула на лоб инженера, на его виски. Затем щупальца краба внезапно разжались, и бесчувственное и грузное тело творца железной чумы грохнулось на песок.

*
        Когда я хоронил Куклинга, по острову, гоняясь друг за другом, носились несколько огромных крабов. Ни на меня, ни на труп военного инженера они не обращали никакого внимания.
        Я завернул Куклинга в брезентовую палатку и закопал посередине острова в неглубокую песчаную яму. Хоронил я его без всякого сожаления. В моем пересохшем рту трещал песок, и я мысленно проклинал покойника за всю его гадкую затею. С точки зрения христианской морали, я совершал страшное кощунство.
        Затем несколько дней подряд я неподвижно лежал на берегу и смотрел на горизонт в ту сторону, откуда должна была появиться “Голубка”. Время тянулось мучительно медленно, и беспощадное солнце, казалось, застыло над головой. Иногда я подползал к воде и окунал в нее обожженное лицо.
        Чтобы забыть чувство голода и мучительной жажды, я старался думать о чем-нибудь отвлеченном. Я думал о том, что в наше время многие умные люди тратят силы своего разума, чтобы причинить гадости другим людям. Взять хотя бы изобретение Куклинга. Я был уверен, что его можно было бы использовать для благородных целей. Например, для добычи металла. Можно было бы так направить эволюцию этих тварей, чтобы они с наибольшим эффектом выполняли эту задачу. Я пришел к выводу, что, при соответствующем усовершенствовании механизма, он не выродился бы в гигантскую неповоротливую громаду.
        Однажды на меня надвинулась большая круглая тень. Я с трудом поднял голову и посмотрел на то, что заслонило от меня солнце. Оказывается, я лежал между клешнями чудовищного по своим размерам краба. Он подошел к берегу и, казалось, смотрел на горизонт, чего-то ждал.
        Потом у меня начались галлюцинации. В моем разгоряченном мозгу гигантский краб превратился в высоко поднятый бак с пресной водой, до вершины которого я никак не мог добраться.
        Я очнулся уже на борту шхуны. Когда капитан Гейл спросил меня, нужно ли грузить на корабль огромный странный механизм, валявшийся на берегу, я сказал, что пока в этом нет никакой надобности.
        ПОЛОСАТЫЙ БОБ
        1
        Мы смотрели на оранжевую остроконечную громаду, возвышавшуюся в полумиле от нас на фоне бирюзового неба. Просто удивительно, как возникла эта скала высотой в три тысячи футов в центре песчаной равнины.
        - Чудо природы, - заметил Боб. - Бывает же такое!
        Вдали, между нами и скалой виднелась изгородь из колючей проволоки, и сквозь нее к горизонту убегала узкая бетонированная дорожка. В том месте, где дорожка пересекала изгородь, у ворот под брезентовым грибком стоял часовой.
        - Наверное, когда-то здесь кругом были скалы. Со временем они выветрились, и осталась только одна эта.
        Я посмотрел на Боба и про себя усмехнулся.
        В лучах яркого утреннего солнца белые полосы на его лице стали бледно-розовыми.
        - Знаешь, что я думаю, - сказал я. - Что не сделали за миллионы лет дожди, грозы и ветры, то за десяток лет сделаем мы, люди.
        Боб опустил голову и стал ногой ковырять бархатистый песок. Мне показалось, что он стесняется белых пятен на своем лице.
        Перед поступлением на работу нас всех проверяла медицинская комиссия. У Боба признали какую-то редкую болезнь, под названием “витилиго”.
        В результате этого заболевания на теле появляются полосы без пигментации. В остальном он был парень как парень.
        - Какой-то ученый или философ сказал, что человечество - это раковая опухоль на теле нашей планеты, - проговорил Боб.
        - Хуже. Черная оспа. С каждой новой войной оспа оставляет на лице планеты все более глубокие язвы. Представляю, как будет выглядеть Земля, когда по ней пройдутся наши эйч-бомбы!
        Насмотревшись вдоволь на скалу, мы побрели обратно к двухэтажному серому зданию. Правее стоял коттедж полковника Джейкса, а слева от главного здания возвышался огромный парусиновый шатер высотой с пятиэтажный дом. С подветренной стороны на парусине трепетали три громадные синие буквы - инициалы нашего могущественного государства.
        - Эти штуки собирают в этом балагане, - пояснил я. - Где ты изучал математику?
        - В Чикаго. У профессора Колинза. А ты?
        - Я не математик. Я дозиметрист. И еще немного электронщик. Но я ничего, кроме колледжа, не кончал.
        Навстречу нам шел полковник Джейкс.
        - Вам здесь нравится? - обратился он ко мне.
        - А черт его знает! Без работы здесь можно сойти с ума.
        - У нас хороший бар. Бесплатный. Самообслуживание.
        - Это я уже знаю.
        Пока мы так беседовали, Боб медленно брел к зданию. Видимо, ему не очень нравилось разговаривать с военными. Что же касается меня, то мне было все равно. Все они, в хаки, порядочные болваны.
        - Кто этот парень? - спросил полковник, кивнув на Боба.
        - Это Боб Вигнер, наш математик.
        - А-а, - протянул Джейкс. - Без них теперь ни на шаг.
        - Вот именно. Так когда же мы начнем горячую работу?
        - А куда вам торопиться? Деньги идут, и хорошо.
        - Не очень, - сказал я и поплелся в бар. В баре сидели Джордж Крамм, Самуил Финн и брюнетка, кажется, по фамилии Чикони.
        - Салют, Вильям! А где твой полосатый приятель? - спросил Финн.
        - Наверное, пошел спать. Ему здесь не очень нравится.
        - Не выношу парней с такой пятнистой рожей, как у него! - не отрывая ярко накрашенных губ от стакана, сказала брюнетка.
        - Кстати, кто вы такая? - спросил я.
        - А вы?
        Терпеть не могу наглых девиц. А эта была прямо-таки наглейшая из всех, кого я когда-либо знал. Она обладала физиономией с кинорекламы, красивыми ногами и хорошей фигурой. Ее стакан был испачкан в губной помаде. Мне стало противно, и я налил себе джина пополам с лимонным соком.
        - Вильям, она у нас единственная дама, - заметил Джордж.
        - Лучше бы ее совсем не было, - буркнул я.
        Мне стало обидно за Боба. Какое дело этой девице до его лица? Хотел бы я поглядеть, как бы она себя вела, если бы у нее вдруг возникло какое-нибудь нарушение обмена веществ!
        Несколько минут мы пили молча. Затем снова заговорил Самуил Финн.
        - Может случиться, что мы здесь попусту тратим время. По радио передавали, что испытания скоро запретят. Всем атомным делам крышка.
        - Чепуха! - уверенно произнесла Чикони. - Правительство на это никогда не пойдет. Пропагандистская шумиха.
        - Вы, случайно, не помощник государственного секретаря? - спросил я.
        - Нет. Я его двоюродная племянница. А вы не из комиссии по расследованию?
        Я возмущенно фыркнул и отвернулся.
        - Если прекратят испытания, нам делать здесь будет нечего, - продолжал Финн. - Самое большее, на что мы можем в таком случае рассчитывать, это на сумму денег, необходимую для обратного проезда, плюс суточные.
        Видимо, Финна очень волновала денежная проблема. А мне было наплевать. Не здесь, так в другом месте я мог найти работу по своей специальности. Почему-то я опять обиделся за Боба. Прямо-таки возненавидел брюнетку.
        После второго стакана джина я сказал:
        - К таким делам баб допускать нельзя.
        Она бросила на меня презрительный взгляд и вышла из бара.
        Крамм и Финн расхохотались.
        - Чего ты к ней привязался? Она доктор.
        - Тем более дрянь. Какое она имеет право так говорить о Вигнере?
        - И что тебе дался этот полосатый парень? Должны же мы о чем-нибудь говорить? Например, до твоего прихода мы перемывали твои кости.
        - Мои можете мыть сколько угодно, а Боба не трогайте.
        В самом деле, что мне до Боба? Он такой тихий, застенчивый и уж больно неказист на вид. Наверное, с ним не хочет танцевать ни одна девушка.
        - Если она доктор, ей лучше бы подумать, как избавить парня от дурацкого витилиго. Сверхбомбы делаем, а излечить людей от такой чепухи не можем…
        - Тебя повело, - заметил Крамм. - Иди-ка ты лучше спать.
        Спать я не пошел, а решил заглянуть к Бобу. Его комната и рабочий кабинет находились на первом этаже в левом конце коридора. Я немного постоял у окна и посмотрел на парусиновый цирк, возле которого лениво двигались парни в фиолетовых комбинезонах. Они таскали внутрь шатра большие обитые жестью ящики.
        Боб лежал, вытянувшись на диване, и перелистывал журнал.
        - Почему ты не пришел в бар?
        - Не хотелось, - ответил он и посмотрел мне прямо в глаза. Он мне показался чертовски умным и честным парнем. Не знаю почему.
        - Послушай, Боб. Если какая-нибудь скотина тебя обидит, скажи мне. В колледже я был чемпионом по драке без всякого стиля.
        Он привстал и удивленно улыбнулся.
        В дверь кто-то постучал.
        - Войдите, - сказал Боб.
        В комнату вошла та самая брюнетка. От ярости у меня перехватило горло.
        - Вы Боб Вигнер? - спросила она, не обращая на меня никакого внимания.
        - Да.
        - Я только что просмотрела вашу медицинскую карточку. Вам предписаны уколы и ультрафиолетовые лучи.
        Боб смущенно кивнул головой.
        - Разденьтесь до пояса. А вы, пожалуйста, выйдите, обратилась она ко мне.
        - С какой стати?
        - Так нужно. Если вы не выйдете, я пожалуюсь полковнику Джейксу.
        Она открыла небольшой кожаный чемоданчик и вытащила из него шприц, спиртовку и коробку с ампулами. Боб растерянно стоял посреди комнаты.
        - Ну хорошо. Лечись, дружище, - сказал я, тряхнув его за плечо. - Только не особенно доверяй этим живодерам.
        Я снова поплелся в бар.
        2
        Вскоре мне надоел ландшафт вокруг нашей базы. Я и Боб насмотрелись и на остроконечную оранжевую скалу и на плоскую пустыню. Щекочущее душу ощущение, оттого что рядом с нами, под парусиновым балдахином, покоится водородная бомба, также притупилось. Я решил не очень-то близко принимать все это к сердцу. Если тех, кто рекламирует себя в качестве спасителей человечества, атомная война не беспокоит, почему о ней должен думать я?
        В баре мы говорили о том, что повсюду в мире протестуют против испытаний атомных и водородных бомб. Самуил Финн успокаивал:
        - Плюньте, ребята, на всю эту болтовню. Наше дело заработать. Если они договорятся прекратить испытания, нам крышка.
        В этом была какая-то логика. Смысл высказываний Финна был очень простой: что важнее - деньги или жизнь?
        Я не знаю, как наши ребята попали на базу, что думали обо всем этом, но что до меня, то, в конце концов, наступил такой момент, когда мне стало все равно, работать ли на тайных испытаниях водородных бомб или в какой-нибудь больнице, где лечат радиоактивными лучами рак. Чтобы об этом не думать, я пил виски.
        После выпивки в баре я навещал Боба. Не скажу, чтобы он бывал очень рад моим визитам, особенно когда я приходил к нему пьяным. Он вежливо улыбался и предлагал мне присесть. Но я чувствовал, что он не хотел, чтобы я долго засиживался в его комнате. А тут еще Маргарэт Чикони со своей ультрафиолетовой лампой и шприцем:
        - Прошу вас выйти. Сейчас я буду делать уколы мистеру Вигнеру.
        От того, что она ходила к Бобу, белых полос на его лице не убавилось. А я, в сущности, совершенно его потерял.
        Однажды в баре я крупно поговорил с Чикони.
        - Чего вы пристаете к Бобу?
        - Я его лечу.
        - А кой черт вы являетесь именно в тот момент, когда к нему прихожу я?
        - Этот же вопрос я могу задать вам.
        - Знаете, мисс, хотя вы девица и привлекательная, но на меня эго не действует. Я бы не хотел, чтобы вы соблазняли умных и малоопытных ребят вроде Боба. Это просто подло.
        - С какого возраста вы пьете виски? - спросила Чикони.
        - С восемнадцати. Это к делу не относится.
        - Ясно. Вы хронический алкоголик.
        - Не хуже других.
        В бар вошел Боб.
        - Здорово, старина! - воскликнул я. - Завтра воскресенье, и я тебя приглашаю проехаться в Санта-Крус. Деревня, конечно, дрянь, но девочки что надо.
        Боб растерянно посмотрел на Маргарэт.
        - Я только что получил вычислительную машину фирмы “Феано”. Замечательная вещь. Объем памяти - полтора миллиона двоичных единиц.
        - Что твоя машина по сравнению с танцплощадкой в Санта-Крус? - воскликнул я, допивая третью порцию виски.
        - Это несравнимые вещи. “Феано” равноценна самой современной вычислительной машине. В нее можно запустить любой алгоритм.
        Боб нравился мне именно потому, что он был не такой, как все. Философ смотрел на вещи с какой-то очень замысловатой точки зрения.
        - Как вы себя чувствуете? - спросил Боб, застенчиво улыбаясь.
        Меня эта комедия начинала злить. К счастью, вошел Самуил Финн.
        - Здорово, где ты был? - спросил я.
        - Под шатром. Туда меня отправил Джейкс. Ну и штука, я вам скажу!
        - Что?
        - Новая эйч-бомба. Тупорылое чудовище цвета хаки. Во-о!
        Он широко развел руками.
        - Сколько? - спросил Боб.
        - Что-то вроде семидесяти мегатонн.
        Я отпил виски.
        В конечном счете, всем нам крышка. Я уверен, что и у других есть такие же тупорылые чудовища или, может быть, еще хлестче…
        Чикони слезла с высокого стула и сказала:
        - Боб, пойдемте. Пусть эти дегенераты напиваются. Боб пошел за ней, как собачонка. Ну и парень!
        На меня наползла серая злоба. Когда они были у самой двери, я крикнул:
        - Эй, Боб! Неужели эта крашеная дрянь для тебя значит больше, чем твои друзья?
        Они остановились как вкопанные. Затем Маргарэт твердым шагом вернулась, подошла ко мне и изо всех сил ударила меня по щеке.
        Я не заметил, как они с Бобом вышли из бара. Я совершенно ошалел, а Самуил Финн хохотал во всю глотку.
        - Ну и баба! С такой и атомная война не страшна.
        Пошатываясь, я плелся к себе домой. Навстречу мне выбежал Боб.
        - Ты знаешь, эта машина фирмы “Феано” просто чудо! - воскликнул он, хватая меня за руку.
        - Убирайся ко всем чертям!
        - Да ты только послушай. Она нисколько не хуже “Эвенка”.
        - Боб! - грозно прорычал я. - Иди ты…
        Боб отшатнулся и как-то странно прижался к стене. Его губы задрожали, затем сомкнулись, а на пятнистом лбу появилась глубокая складка, которую я раньше никогда не видел.
        Он повернулся ко мне спиной и ушел в свою комнату. Ну и пусть. Я поднялся на второй этаж, думая, что напрасно Боб обиделся. В голове гудело. Я заметил на столе конверт. Это оказалось письмо от моей матери. Она писала, что самое главное в жизни - это дружба. Если бы все люди на земле, независимо от того, где они живут и чем занимаются, дружили, то никаких войн никогда бы не было.
        Наверное, в этом была доля правды. Плохо, что я обидел Боба. Ну ничего, это пройдет. Он так доволен, что ему дали для его математических вычислений портативную электронную машинку “Феано”! Мне тоже кое-что дали - четыре конца проволоки, два красных и два синих, которые я должен был присоединить к импульсным счетчикам “Ракета” и “Пакет”. Когда под скалой подорвут водородную бомбу, я буду сидеть в своей комнате и смотреть на счетчики. Нужно знать уровень радиоактивности на поверхности земли после взрыва бомбы под скалой.
        3
        Джордж Крамм заведовал лабораторией фотоэлектроники. Это фотоэлементы, термисторы, сцинтилляторы и прочее. Измерение интенсивности вспышки, спектра излучения, интенсивности потока радиоактивных частиц - это все по его части. Он молча делал свое дело и не хвастал. А мы все хвастали. Все, кроме Боба. Он тоже работал молча.
        Как-то в коридоре я встретил Крамма.
        - Скоро скале конец.
        - Жалко, - сказал Крамм.
        - Жалко, когда убивают человека. А тут - подумаешь! - скала.
        - Это единственная скала на сто миль вокруг.
        - В мире сколько угодно других скал.
        - Все равно. Наша скала делает ландшафт неповторимым.
        С ума он сошел, что ли? Перед испытанием бомбы ему вдруг стало жаль скалу!
        Выйдя из дома, я направился к часовому у колючей изгороди. Он смотрел на небо и, не взглянув на меня, сказал:
        - Только что пролетел самолет. После него осталась дымная дорожка. И вот она уже исчезла. Чудно, правда?
        Я ничего не увидел в голубом небе и стал смотреть на оранжевую скалу.
        - Говорят, в понедельник это тоже исчезнет, - сказал часовой, кивая на скалу.
        - Ну и что же?
        - Все мы порядочная дрянь. Портим природу.
        Это был простой парень с карабином в руках. Пилотку он засунул за широкий брючный пояс. Из-под густых черных волос по загорелому лицу стекали капельки пота. Я пошел к воротам.
        - Стой! - крикнул он. - Нельзя!
        - Это почему же?
        - С сегодняшнего дня никому выходить за изгородь не разрешается.
        - Почему?
        - Там уже лежит она.
        - Кто?
        - Эйч-бомба.
        По бетонированной дорожке прямо от скалы к нам неслась черная точка.
        По мере приближения она принимала отчетливые очертания. Это была автоматическая тележка, управляемая по радио. При помощи ее механических рук наши военные инженеры делали под скалой то, чего не успели сделать своими руками.
        Тележка подъехала к изгороди с каким-то грузом, закрытым брезентом.
        - Что это она везет? - спросил я.
        - Не нашего ума дело. Везет - и все тут.
        Тележка промчалась мимо нас и, сделав по бетонной дорожке крутой поворот, поехала к парусиновому шатру:
        - Дело дрянь, - сказал Крамм, подходя ко мне сзади.
        - Почему ты так думаешь? - спросил я.
        - Гоняют взад и вперед автоматическую тележку. Не успели все наладить. А правительство торопит покончить с испытаниями.
        С легким жужжанием тележка снова подъехала к воротам и, на секунду замедлив скорость, вдруг взревела и помчалась обратно к скале.
        - Быстро бегает, - заметил я.
        - Странный этот Боб, - сказал Крамм.
        Я посмотрел на него непонимающе.
        - Он, оказывается, никогда не видел термисторов. Пришел ко мне и взял один. Говорит, хочет испытать его на зуб. Как ты думаешь, зачем ему?
        Я пожал плечами. Потеряв тележку из виду, предложил:
        - Пошли в бар.
        В баре сидели Маргарэт, полковник Джейкс и Финн.
        - Привет, ребята, - сказал Самуил. - Почему у вас такой унылый вид?
        - Жарко, - ответил Крамм.
        - Мы боялись, что испытания не состоятся, - сказал Финн. - Слишком много пишут в газетах о контроле.
        Джейкс скривился и махнул рукой:
        - Чушь. На это никто не пойдет.
        - А если народ потребует, чтобы все это прекратилось? - спросила Маргарэт.
        Джейкс поднял на нее удивленные глаза.
        - А что это за штука - народ?
        - Ну, положим, все люди…
        Полковник хмыкнул.
        - Люди - это мы. Ученые говорят, что подземный взрыв можно выдать за землетрясение.
        - А сколько нам будут платить в те дни, когда мы будем изучать горячую зону? - спросил Финн.
        Крамм поморщился:
        - Послушай, Самуил, если бы тебе платили за убийство новорожденных, ты бы тоже интересовался ценой? - спросил я.
        - Горячая работа есть горячая работа. При чем тут новорожденные?
        Я налил себе в стакан виски, половину на половину. Этот Финн действовал мне на нервы. Когда я выпил, то сказал полковнику:
   &nb