Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Елманов Валерий / Лал Камень Любви: " №01 Перстень Царя Соломона " - читать онлайн

Сохранить .
Перстень Царя Соломона Валерий Елманов
        Лал - камень любви #1 Как быть, если девушка твоей мечты, случайно встреченная во время неверо­ятного путешествия, так запала в душу, что жизнь без нее невозможна? И что де­лать, если тебя и ее разделяет не пространство, а само время, ибо она живет в да­леком XVI веке?
        Константин Россошанский - обычный парень, никогда не считавший себя суперменом, сумел решить этот вопрос. Он отправился в погоню за своей при­зрачной любовью. Опасно? Еще бы! Вот так вот окунуться в клокочущую Русь, где без острой сабли и заряженной пищали можно не дожить до следующего вечера, где потерять голову легче легкого, это даже не авантюра, а настоящее безумие.
        Но когда ты любишь, ничто другое не имеет значения. Да и терять-то особо нечего. Разве что жизнь, но зачем она нужна без НЕЕ?
        Валерий Елманов
        Перстень Царя Соломона
        Пролог
        Всё это происходило... в те времена, когда люди были немного более волками, чем в наши дни.
        Впрочем, ненамного.
        Виктор Гюго. Человек, который смеется
        По природе своей я человек любознательный. Именно это и стало главной причиной всего того, что со мной при­ключилось. Если бы не мое неуемное любопытство, неуж­то я отважился бы заварить эдакую кашу?! Ну а потом мне и деваться некуда было - стой да помешивай, чтоб не убе­жала.
        Вообще-то я до сих пор не понимаю, зачем пишу. Ну прочитает кто-нибудь когда-нибудь. Может быть, даже с интересом. Но ведь он же все равно не поверит. Обидно. А с другой стороны... Да ведь если бы я сам все это не пере­жил, а просто прочитал, то неужели поверил бы автору? Да ни за что и никогда.
        Честно говоря, я и сейчас себе не очень-то верю. Иной раз сидишь и гадаешь - было или нет? А может, и впрямь сон, бред, кошмар, наваждение, видения, галлюцинации, фантасмагория? Но тогда получается, что все это продол­жается и поныне. До сих пор. По-прежнему. А как же ина­че? Вон и доказательства имеются, да еще какие. Пожа­луйста, возьми и посмотри. Опять не верится? Тогда по­трогай. Снова сомнения берут? Ну тогда я не знаю.
        Зато мне точно известно другое - слово надо держать. Раз обещал другу расписать все, что со мной произошло, и не так, как папе с мамой, а по-честному, значит, надо вы­полнять. У меня много недостатков, и прибавлять к ним еще и необязательность - перебор.
        Да и не думал я, когда обещал, что так оно все повер­нется. Рассчитывал на короткий рассказ, не более. Что-то вроде школьного сочинения на тему «Как я провел лето».
        Хо-хо. Да я его так провел, что герои любых телесериалов отдыхают. А уж приключений нахлебался до тошноты, причем разных. До сих пор как вспомню, так вздрогну. Вообще-то их рекомендуют принимать строго дозировано и по возможности только хорошие, но все равно - в меру. Смех и тот может привести к судорогам, если с ним перебрать. А уж такие приключения, как у меня, и вовсе надо взвешивать на аптекарских весах, чтоб по одной со­той миллиграмма за прием, а не как мне - полной лож­кой. Да что там ложкой - огромным поварским черпаком.
        И еще я взялся писать, чтобы предостеречь всех прочих. Бойтесь, ребята и девчата, этого проклятого мес­та. И если когда-нибудь судьба занесет вас в Старицу - есть такой городок в Тверской области, то вы ни в коем случае не поддавайтесь на соблазнительные уговоры эк­скурсовода или гида и не ездите в эти клятые пещеры. Лучше побродите по городу. Там тоже есть чем полюбова­ться.
        А еще лучше, дабы все-таки не прельститься занимате­льной экскурсией, идите-ка вы на автовокзал, берите би­лет на ближайший рейс и поезжайте, куда глаза глядят, по­тому что нет на свете мест более опасных, чем эти пещеры. Бермудский треугольник в сравнении с ними - детский пляж с водой по пояс и желтеньким песочком на лазурном морском фоне. Ей-ей, не лгу.
        Но уж, коль отважились туда съездить, то ни в коем разе, пройдя пару сотен метров, не ныряйте в левый ход и не лезьте вы по нему. Все-таки полезли? Любопытство взыграло? Вот и у меня так же. Но не отчаивайтесь. Шан­сы на спасение все равно имеются. Во-первых, без гида вы можете заблудиться, и это очень хорошо. Тогда вы не по­падете туда, куда никому не советую попадать. Сами же блуждания - это сущий пустяк. Страшновато, но не смер­тельно. Поблукаете, покричите несколько часов, от силы сутки, и все. Вас найдут. Из тех бед, которые вас ждут, эта - наименьшая.
        И даже если вы все-таки доберетесь до трехходовой развилки, то и тут все поправимо. Просто не надо лезть да­льше. Не стойте возле нее, как сказочный богатырь на рас­путье возле камня. Бегом обратно! И не задумываясь!
        Гид? Что гид? Заманчиво говорит? Те, кто уходил в один из этих ходов, тот, что отмечен мелом, никогда назад не возвращались? Нашли кого слушать. Сволочуга этот гид! И нечего тут стоять развесив уши!
        Ах, вас рисуночек интересует. Тот самый, что мелом. И что мне с вами делать, любопытненькие вы мои? Ну по­смотрите, посмотрите. Только имейте в виду - это не на­рисованный на холсте очаг в каморке у папы Карло. Тут все гораздо серьезнее. Да, крестик. Угу и косая перекладинка имеется. В бугорок воткнут? Ну а как же. Когда могилку на­сылают, то поначалу над ней всегда холмик образуется.
        Чья она? Экие любопытные. Вам как, с фамилией, именем и отчеством? Да легко. Вы мне представьтесь, а я pi повторю. Нет, я не шучу. Вашей она станет, если вы туда полезете, именно вашей. И земля вам пухом. Да ничего я не пугаю, а лишь предупреждаю - вперед ни ногой, толь­ко обратно. Полез? Как полез?! Все-таки полез! Ишь ты! Ну совсем как я тогда. Тоже грудь колесом и прямиком в эту черную дыру, в эти Старицкие Бермуды, в этот... Ко­роче, как ни назови - все равно мало.
        Нет, придется все же расписать, что со мной стряслось, иначе люди так и будут пропадать там почем зря. Вон их сколько столпилось у входа, и все любопытные, а так, мо­жет, хоть чему-то научатся.
        Правда, тогда придется писать все по порядку, чтоб всем стало ясно. Поэтому я отступлю чуть назад и пове­даю, чего меня вообще занесло в те края, да еще из Ново­кузнецка - между прочим, не ближний свет.
        Глава 1
        МАЛЬЧИШНИК
        Зовут меня Костей. Ну если полностью, то Константин Юрьевич Россошанский. Можно сказать, потомственный уралец, кемеровчанин, это я уже потом перебрался в Но­вокузнецк, после того как поступил в металлургический институт, да так там и осел.
        Была у меня между этими двумя городами и еще одна станция в жизни. В свое время - я тогда заканчивал вось­мой класс - отца послали строить и запускать мясоком­бинат в город Ряжск. Есть такой в Рязанской области. Ма­ленький, правда, но чертовски симпатичный. Квартиру ему дали почти сразу - все-таки главный механик мясо­комбината, не кот начхал. Следом переехала к нему и мама, причем вместе со мной, уж больно боязно эдакого разгильдяя оставлять одного.
        Вот брат мой, Алешка, который в ту пору учился в ме­динституте, остался. Конечно, он мог бы перевестись в Рязань, но он воспротивился. А так как брательник не мне чета, человек серьезный, его и оставили со спокойной ду­шой.
        С новыми одноклассниками мне повезло. Компания подобралась приличная - Костя, тезка из параллельного, Генка Игнатов, Юрка Степин, всех не перечислить. Долго о своей юности рассказывать не буду - все мы в свое вре­мя пережили одинаковое, так что вспомните себя, и сразу станет ясно. Скажу только, что у меня впервые все было именно в этом городе - и первые девчонки, и первый, но далеко не последний стакан вина - на водку перешли по­том, и первая сигарета... Правда, обходилось без залетов в милицию, то есть меру мы знали. Так что Ряжск для меня до сих пор окутан какой-то розовой дымкой. Наверное, от радужных воспоминаний, не иначе.
        Откровенным сорвиголовой я не был, а как-то ухит­рялся все успеть - и сделать уроки, и сбегать на танцы, и погулять с девчонкой, а одно время посещал еще и драмк­ружок, даже поучаствовал в пьесе в роли артиста. До сих пор помню название и автора. «Шаг с крыши» Радия По­година, во как. Режиссер из Кораблинского драмтеатра, который вел кружок, меня иногда хвалил, говорил, что получается неплохо. Словом, наш пострел везде поспел.
        Успевал и книги почитывать. Любовь к ним у меня с детства, начиная с «Маугли». Его мне подарили в первом классе, и я затер книгу, чуть ли не до дыр - настолько по­любилась. До сих пор отдельные куски помню практиче­ски наизусть, равно как и
«Двенадцать стульев» с «Золо­тым теленком», и обожаю цитировать. Есть у меня такая слабость.
        А еще нравилось читать что-нибудь эдакое про дальние страны, про бравых героев и их захватывающие приклю­чения, о которых мне, обалдую, мечталось, пока я не уз­нал, что они собой представляют на самом деле. Ну и фи­льмы любил соответствующие, чтоб романтики вагон и маленькая тележка, если дружба - так такая, за которую жизнь отдать, а любовь - то до гробовой доски. Наивные грезы отрочества, чего вы хотите.
        Так незаметно пролетели школьные годы. Оглянуться не успел, как на носу выпускные экзамены. Дальнейший путь мне тоже был ясен. Еще за год до экзаменов я засоби­рался поступать в летное военное училище, но, как оказа­лось, не судьба. Вроде бы и стопроцентное зрение, а врачи чего-то откопали. Словом, подался в Голицинское пограничное. Это меня военком соблазнил. Поглядел на меня расстроенного, почесал в затылке и говорит многозначи­тельно: «По глазам вижу, парень, что хотел ты охранять воздушные рубежи нашей родины. Так?» - «Так», - кив­нул я. «Ну а раз так, то, чтоб ты сразу с мечтой не расста­вался, вспомни, что рубежи бывают не только воздушные, но и сухопутные. Есть у меня одно местечко. Честно ска­жу, для племяша берег, но не срослось с ним. Тебе отдаю. Как брату. Бери».
        Я подумал, прикинул, вспомнил знаменитые сериалы «Государственная граница» и прочие - и... согласился. А чего? Романтика. Темная ночь. Крадущиеся нарушите­ли. А тут откуда ни возьмись - Костя со своим верным псом, благо что овчарка у меня уже была. Попались, го­лубчики! Схватки, погони, перестрелки - не заскучаешь. И я
«взял». Однако, поучившись с годик, понял - Федот, да не тот. И вообще, дисциплина и я - это понятия-анто­нимы. Нет, я понимал, что в армии должно быть единона­чалие и прочее, иначе что это за армия, но, как выясни­лось, понимал только умом, а вот сердцем...
        Особенно меня возмущало, что командир всегда прав, как это написано в шуточном уставе. А если он не прав? Тогда читай пункт первый. Это тоже из шуточного устава. Между прочим, от настоящего он мало чем отличается.
        Словом, не закончив даже первого курса, я оттуда с треском вылетел . Или ушел, тут уж как посмотреть. Коро­че, все произошло по обоюдному согласию - я им такой был не нужен, и мне она, то бишь армия, тоже. Потом пришлось дослуживать, как водится, в обычной части. Тоже не сахар, зато срок заканчивается гораздо быстрее - даже с училищным никакого сравнения.
        Затем, отслужив, подался в Сибирский металлургиче­ский институт, что у нас в Новокузнецке. В то время была еще советская власть, так что профессия инженера-метал­лурга считалась и престижной и доходной. Да и учился я легко. У меня вообще знания неплохо откладываются в голове. Общественная нагрузка - а как же без нее - была связана со стенной печатью. Ну знаете, заметочки разные. Они мне тоже удавались.
        Дальше - больше. Выяснил я как-то, что, оказывается, за них еще и платят, если возьмут местные газеты. Нет, я это знал и так, но лишь когда получил свой первый гоно­рар, до конца осознал, что это приработок, а если с умом, то весьма неплохой. Да и приятно было, чего греха таить, увидеть свою фамилию, набранную полужирным шриф­том внизу текста. Гордость какая-то пробивала, особенно поначалу.
        Я потому и псевдонимом не пользовался. А зачем? Чай, не Культяпкин какой-то, не Шмаровозов, не Задрипайло, а Россошанский. Звучит - заслушаешься. Сразу Сенкевич на ум приходит, пан Володыевский, Анжей Кмитиц и прочие герои. Хотя откуда она взялась на самом деле - не знаю. Может, оставил пленный поляк, а может, все еще проще и совсем буднично. Скажем, предки были выход­цами из города Россошь. Но мне хотелось думать, что по­ляк. Эдакий славный усатый шляхтич, с огромным гоно­ром, бабник, рубака и вообще милейшей души человек.
        Но я опять отвлекся. Словом, засосала меня журнали­стская стезя. Не сразу после института, но все-таки я ушел в газету окончательно. Взяли меня в штат, и я стал профес­сиональным писакой.
        Вот так весело и протекала моя жизнь, благо что холо­стяку деньги жене отдавать не надо, а мне самому вполне хватало, пускай и не всегда. Но тут подкатил юбилей - тридцать лет. Призадумался я, как жить дальше, и решил взять пример с брата, который настолько положительный, что аж дух захватывает. Меня, например, посейчас зовут то Костей, то Костюхой, а то и Костылем, а его уже к два­дцати пяти годам величали не иначе как Алексеем Юрье­вичем. Да и в своей профессии, то есть в медицине, он из первых. И труды научные строчит, что-то там о болезнях глаз, и на кандидатскую нацелился, и в семейном плане тоже как положено у людей - жена, дети. Словом, наш Алексей - всем детям пример, а наш Константин чуть ли не наоборот. Не дело.
        Ладно, думаю, с кандидатской и прочим - тут мне не угнаться, да и нет такого звания - кандидат журналюжных наук, разве что филологических, а какой из меня к шутам гороховым филолог. Грамотно написать статью - это одно, а досконально знать все правила русского языка, да еще и самому изобрести что-то эдакое - совсем другое.
        Зато что касается жены, то тут, как говорится, дурное дело нехитрое, можно брательника и догнать. Да и с де­тишками особые проблемы навряд ли возникнут, чай, не мне рожать. Почесал я еще раз в затылке, как Фабинар в «Соломенной шляпке», вспомнил Иринку - последнюю свою пассию, и в точности как этот парижанин решил:
«Женюсь - какие могут быть игрушки». И впрямь пора, а то мама с папой всю плешь проели, да и некоторые из мое­го окружения - как ни удивительно, но мужского - тоже стали намекать, что, мол, пора. Знаете, есть люди, кото­рые чувствуют себя плохо, когда другим хорошо, даже если этот другой - твой друг.
        Я до поры до времени такие замечания бодро игнори­ровал, гордо заявляя, что пить шампанское по-гусарски из туфельки дамы гораздо приятнее, чем из рога, особенно когда он твой собственный. Маму в ответ на ее реплику: «Ох и наломаешь ты дров» ободрял, что зато потом эти са­мые дрова пригодятся, когда я буду растапливать ими се­мейный очаг. Но постепенно, хотя и не сразу, меня стали обуревать более лирические мысли, и семейная жизнь ви­делась не таким уж страшилищем. Да и годы.
        Опять же Иринка - девчонка хоть куда. И умненькая, и компанейская, и понимающая, и глядит порою на меня - это я вскользь подмечал, когда она думала, что не вижу, - с надрывной тоской во взоре. Мол, паршивец ты эдакий, мне уж двадцать семь, а ты ж, сволочь такая, все ни мычишь ни телишься.
        Нет, любви в истинном значении этого слова у меня к ней не было. Соловьи в душе не распевали, розы в сердце не распускались, да и не сходящей с лица блаженной улыбки олигофрена при виде нее у меня тоже не наблюда­лось. Все как-то буднично, что ли. Спокойно с ней было, легко и беспроблемно - это да. Потому еще и нравилась она мне больше остальных. Гораздо больше. Да и в посте­ли хоть и без особых изысков, но вполне устраивала, А что до любви, то я успокаивал себя мыслью, что времена Ро­мео и прочих давно прошли. Было общение, а стал... чат в Интернете. Были чувства, а стали... Ну что об этом гово­рить.
        Но тут мне в голову стрельнула очередная блажь. Вспомнилось, что у всех порядочных мужиков перед сва­дьбой бывает мальчишник. Давай-ка и я его себе устрою, только не такой простенький, в виде холостяцкого вечер­него загула, плавно переходящего в ночную попойку. Нет уж. Все-таки мне уже почти тридцать, так что нужно нечто посерьезнее. Уж прощаться так прощаться, и в первую очередь игриво помахать ручкой не своей славной моло­дости, а далекой наивной юности, то бишь съезжу-ка я в Ряжск. Конечно, как сказал поэт, иных уж нет, а те далече, и вообще все разбрелись кто куда, но многих отыскать еще можно. Одни осели в Рязани, другие подались в Москву, причем в изрядном количестве, к тому же в основном все поезда как раз туда и следуют.
        Сказано - сделано, и уже спустя пять дней я оказался в столице моей по-прежнему необъятной, хотя и слегка скукожившейся родины. И вот тут-то все началось. Рва­нул к Генке Игнатову, а он, как сказали соседи, укатил в Чечню, а его жена Татьяна, тоже наша одноклассница, вместе с детьми подалась в Ряжск. Правда, заверили, что со дня на день должен прикатить, давно уже там воюет, но толку - сейчас-то его нет.
        Дернулся было по другому адресу, к Мишке Макшанцеву - светоч нашего класса, контрольные по математике успевал за урок решить сразу в двух вариантах, чтоб выру­чить и вторую половину страждущих, - а он переехал, и новый адрес неизвестен.
        Оставался последний, Валерка, но у него был все время занят телефон. Ну, думаю, все равно тебя достану, поско­льку служит он в журнале «На боевом посту», а как туда добраться, я знал, но... опоздал. Хорошо хоть, что журнал этот военный, центральное издание внутренних войск страны, так что на входе оставался дежурный солдатик. Он-то мне и подсказал адресок, где проживает этот лобот­ряс. Оказывается, в Реутове, то есть пилить и пилить.
        Только я вернулся обратно к метро, только спустился по эскалатору, подошел к платформе, как вдруг, откуда ни возьмись, из-под нее выныривает мужичок. Оглянулся эдак воровато по сторонам и прыг на платформу.
        Я не удержался и уважительно заметил:
        - Силен ты, мужик. Я бы ни за что не рискнул.
        Он в ответ только палец к губам прижал, мол, помалки­вай, парень, шасть в сторону, но на втором шаге резко притормозил, повернулся ко мне и удивленно так тянет:
        - Костюха, ты ли это?
        - Я, - говорю, - а то кто же еще. - А сам думаю, отку­да он меня знает и почему мне самому его лицо так знако­мо.
        - Не узнал? - говорит. - Андрей я, Голочалов. Ряжск вспомни. Ты перед Ленкой Новолокиной сидел, а я спра­ва, там, где Вовка Куркин с Юркой Степиным.
        Тут только меня и осенило, кто он такой. Изменился, конечно, сильно. Похудел еще больше, да и волос на голо­ве поубавилось, а с морщинами на лице как раз наобо­рот
        - проявились. По всему видно, что ведет суровую жизнь честного труженика-пролетария в гнусных капита­листических джунглях столицы. Ну а когда выяснилось, что он живет поблизости, то вопрос о Реутове отпал как-то само собой. Чего, спрашивается, переться в такую даль, если сегодня можно как следует посидеть с Андреем, а зав­тра поутру или в обед домчаться к Валерке на работу. Сло­вом, ввалились мы в его холостяцкую квартиру и присту­пили к обмыванию встречи.
        По ходу выяснилось, чего он делал под платформой. Оказывается, он и спелеолог и диггер. Хобби у человека такое, тем более Москва для диггеров - это все равно что Мекка для мусульман. У тех, куда ни глянь, - сплошные святыни, а у диггеров - подземелья, причем разнообраз­ные, от современных до самых что ни на есть старинных, которые черт знает когда строили.
        В заброшенных подвалах и разных коллекторах с теп­лотрассами много, конечно, не поимеешь. Но стоит до­браться до многочисленных убежищ Сухаревки и Хитровки, до потайных ходов из трактиров, как тут уже страсть к исследованию начинает вознаграждать любознательного диггера. Перепадает немного и не часто, но тем не менее на жизнь хватает...
        А потом человек незаметно для себя превращается в спелеолога, потому что перед ним то и дело открываются русла давно высохших рек, карстовые полости, неведо­мые пещеры с глубокими провалами, а они зачастую приводят к старинным подземным ходам и древним ка­меноломням, которым по четыреста и пятьсот лет, вновь заставляя спелеолога менять свое звание на диггера.
        Впрочем, Андрей не зацикливался на одной Москве, успев добраться и до других городов. Про Подмосковье вообще молчу - облазил все, включая вояжи в соседние области. Но он же вдобавок исколесил чуть ли не всю страну. Карелия и Урал, Кавказ и Байкал - куда только не мотался. Воистину страсть - великое дело. Мне даже за­видно стало. Так, самую малость. Молодец парень. Насы­щенной жизнью живет, не то что некоторые вроде меня.
        Когда мы уже изрядно подвыпили, он начал расска­зывать, где побывал, какие находки из-за нужды сдавал в антиквариат, когда сидел без добычи, - заслушаться мож­но. Если б я брал интервью, попросил бы у редактора не меньше двух полос[1], да и то не знаю, уложился бы или нет.
        Затем он стал показывать свои сокровища. Тоже было чем полюбоваться. Тут тебе и монеты старой чеканки, да не последних императоров, хотя они тоже имелись, а вре­мен Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны, Екатерины Великой. Были и допетровской эпохи, хотя назвать их мо­нетами язык не повернется. Те, что чеканили при Михаи­ле Романове, и вовсе выглядят как рыбья чешуя, во всяком случае, с такими же неровными краями и загадочными надписями.
        Потом он заявил, что это все мелочи и баловство, и изв­лек откуда-то самое ценное, хотя и в ржавчине. Привирал, конечно, не без того. Например, я так и не понял, почему древняя сабля, от которой ныне остались лишь ржавый обломок клинка и рукоять, непременно принадлежала са­мому князю Андрею Курбскому, а другая, которую он даже побоялся вынимать из целлофанового мешочка, князю Старицкому. Кто спорит - оба эфеса очень древ­ние, но почему он решил, что ими владели непременно они, если на них не было никаких надписей?
        Словом, имел неосторожность усомниться, вот и полу­чил по полной программе. И поделом - не стоит давить пьяному человеку на любимую мозоль. В результате Анд - рей принялся незамедлительно рассказывать, что именно в этих местах князь Старицкий, перед тем как его вызвал к себе двоюродный брательник, который прозывался Иоан­ном Грозным, запрятал все свои сокровища. Потом Голочалов отвлекся, как это обычно бывает, и принялся пове­ствовать про остальные чудеса тех мест. Вот тут-то мне в голову и стрельнула эта шальная идея. Это сейчас я пони­маю, что была она, мягко говоря, далеко не самая удачная, но тогда, после внушительных доз, принятых на грудь...
        Это ведь у американцев люди не видят друг друга два­дцать - тридцать лет, а потом, встретившись, хлебнут по пятьдесят граммов виски, да и то разбавят содовой - на­верное, чтоб отбить запах самогонки, - и опять разбега­ются как тараканы. Но им простительно. Недаром гово­рят, что корова, жующая на лугу жвачку, отличается от американца, жующего жвачку, только тем, что в глазах первой наблюдаются зачатки разума.
        Так вот, я тогда был как американец, только без жвачки. Хотя нет - проблески имелись. Значит - корова. А как иначе, если мы с ним вначале опрокинули мою лит­ровую, которую я привез из Новокузнецка, а потом он выкопал откуда-то еще одну, и такую же увесистую. Вдо­бавок по закону подлости у него в квартире что в холоди­льнике, что на кухонном столе, что в шкафах - шаром по­кати. Про кастрюли на плите вообще молчу. Короче, на­стоящий русский человек, который закуску носит исклю­чительно с собой, то бишь рукав, а в доме пользуется казенной, то есть водой из-под крана. Вообще в Москве она гнусная, но если запивать водку, то сойдет.
        Словом, идея с пьяных глаз виделась мне красивой и нарядной, как новогодняя елка, и заключалась в том, чтоб собрать друзей и провести мальчишник в пещере. А что? Дни стоят теплые, летние, хотя и конец августа, да и кос­терчик можно запалить, если что, романтики пруд пруди.
        Правда, когда узнал, где именно находится самая под­ходящая, то слегка приуныл. Это ж надо переть два часа с Ленинградского вокзала электричкой до Твери, а потом восемьдесят километров автобусом до Старицы, ну и там дальше энное количество километров пешком.
        - Далече, старче, - заметил я Андрею. - Может, выбе­рем что-нибудь поближе?
        Это, как я потом понял, была последняя здравая мысль, которую мой мозг, невзирая на изрядное количе­ство выпитого, каким-то чудом ухитрился выплеснуть мне на язык. Наверное, как у умирающего - прощальный прилив сил перед летальным исходом.
        - Зато там знаешь сколько всего интересного! - взвил­ся Голочалов, который успел так вдохновиться этой моей идеей, что был готов идти как танк сквозь все преграды.
        Рассказывал он про пещеру еще с полчаса, после чего я выдал последнее возражение:
        - А не заблудимся?
        - Так у меня же карта имеется, - заулыбался он и тут же, метнувшись почему-то в холодильник, извлек с верх­ней полки бумажный лист, аккуратно засунутый в файл. - Гляди! - горделиво бухнул он его передо мной.
        Карта была не старинной, а самой что ни на есть совре­менной. Точнее, я бы назвал ее схемой подземных ходов и выходов. Правда, начеркано было густо. Паучья паутина по сравнению с этими разводами - прямая линия. И как он только в ней ориентировался?
        Крестиков, которыми принято отмечать места с сокро­вищами, я поначалу не заметил, но потом нашлись и они, даже целых четыре. Два зеленых, еще один - красный и последний - черный. Ткнув в них пальцем, я многозна­чительно произнес: «Места, где бабушка Тохтамыша за­рыла свои брюлики. Угадал?» Андрей заулыбался и уклон­чиво ответил, что, мол, просто там имеет смысл покопать­ся еще, потому они и зеленые - цвет надежды.
        - А вот это? - спросил я и ткнул в красный крест.
        - Опасно там, - пояснил он. - Обвал может прои­зойти.
        Черный я оставил напоследок. Просто стало любопыт­но - если красный у нас цвет опасности, то что тогда означает этот?
        - А тут, - отвечает Голочалов, - смерть живет.
        - Призрак, что ли, зловещий? - уточняю я. - Всадник без головы, ратник без ног, Иоанн Грозный с посохом или товарищ Джугашвили с трубкой?
        - Нет, - говорит Андрей. - Призраков там нет. Зато есть Серая дыра, куда ходить нельзя.
        - Понимаю. Радиация повышенная, или потолок мо­жет обвалиться.
        - Да нет, - вздохнул бывший выпускник славного де­сятого «А» класса. - Хорошо там с потолком. Хоть и зем­ляной, но крепкий. И радиация в норме. Ни на один мик­рорентген не превышает обычный фон. К тому же не все­гда эта дыра опасная. Когда в ней пусто, то можно пройти и дальше, хотя ничего интересного не увидишь. Там бук­вально еще метров десять и тупик. Ну разве что родничок, который из стены бьет и куда-то вниз уходит, вот и все.
        - Загадочный тупик, - промычал я многозначитель­но. - Ручей с живой водой, охраняемый страшным Мордором в союзе с отвратительными орками.
        - Ручей обычный. И вода в нем самая простая, только вкусная. Драконов и орков тоже никто не видел. И тупик обыкновенный, - отмахнулся Андрей. - Но это в обыч­ное время. А бывают дни, когда в том проходе образуется туман. Густой такой. Вот тогда-то туда лучше не соваться.
        - Почему? - удивился я. - Ядовитые газы?
        - Да нет, - вздохнул Голочалов. - Если сунуть в него одну голову, то с тобой ничего не случится, проверено. Просто не видно ни зги, вот и все. А вот если залезть туда целиком или хотя бы по пояс, назад уже не выберешься.
        - То есть как? Что там за опасность такая? - вновь не понял я.
        - А не знает никто, - пожал плечами Анд рюха. - Кто туда уходил - узнали, но в связи с невозвращением оста­льные так и пребывают в неведении. Их уж подстраховать пробовали всяко - и веревкой привязывали, и даже за ноги держали. Бесполезно. Веревку будто кто-то ножом обрезает, а туловище с такой силой дергают, что глядь - кроссовки в руках, а парень исчез.
        - Непорядок, - сурово заметил я. - Что ж ты не разо­брался-то?
        Он вначале немного насупился, видно, обидно стало, а потом улыбнулся эдак с хитрецой и коварно ответил:
        - Тебя дожидался. Даже написать хотел. Ты ведь жур­налист. Вот и покопайся. Тема - пальчики оближешь.
        Ну пьяному море по колено. Правда, лужа по уши, но о последнем он не помнит.
        - Легко, - горделиво ответил я. - Хоть сейчас.
        - Сейчас не надо. Вот на мальчишник поедем, так там я тебя к Серой дыре и проведу...
        Словом, добил он меня этой своей загадкой, а оконча­тельно припечатал тем, что в тех местах, которые отмече­ны зелеными крестиками, наши подпольщики в Великую Отечественную хранили оружие. После войны про него, разумеется, забыли, к тому же тот единственный, кто знал о его местонахождении, был убит. Потом, спустя много лет, на тайник натолкнулись местные бандюки, но распотрошили они лишь одну захоронку, а остальные... Сло­вом, если мне на мальчишнике взбредет в голову популять из настоящего ППШ или нагана, а также дать в честь ухо­дящей холостяцкой жизни прощальный салют из ракет­ницы, то можно будет организовать и такое.
        Это уже не мифическая Серая дыра со своим загадоч­ным туманом. Тут все гораздо понятнее и в то же время ве­селее, причем настолько, что смысла отказываться я не видел.
        А зря...
        Глава 2
        БИТВА У ВЕДЬМИНОГО РУЧЬЯ
        На удивление легко мне удалось собрать небольшую, но могучую кучку. Во-первых, не обманули соседи - при­ехал-таки Генка. Уговорились с ним сразу после маль­чишника вместе рвануть в Ряжск, ну а в эти выходные от­метить встречу. Новый адрес Мишки нашелся у Валерки. Сам он хоть и не пришел в восторг от моей затеи, но согла­сие дал сразу. Получалось очень даже здорово, тем более что в Старице отыскалась и машина - Андрей уломал какого-то знакомого спелеолога, пообещав ему списать все долги. Уж не знаю, какую именно сумму тот ему оставался должен, но, судя по радостному виду водителя, можно было предположить, что немало.
        Весь задок джипа был завален бутылками и закусками. Забыли мы, как позднее выяснилось, одно, но немало­важное - воду. Поначалу было терпимо, хотя мыть руки лимонадом это далеко не то, уж очень они потом липкие. Водкой? На такое кощунство истинно русский человек неспособен.
        Потом мы про воду на время забыли - не до того. По­сле третьей бутылки ударились в воспоминания, перебра­ли всех школьных учителей, включая нашу классную ру­ководительницу, после пятой стали наперебой рассказы­вать друг другу забавные истории из школьной жизни, а когда мы накатили ...надцатую по счету, Андрей предло­жил пострелять.
        К сожалению, свою схему ходов и выходов он позабыл, оставив ее в пустом холодильнике, поэтому искали мы его захоронку больше часа, чуть не заблудились, но все-таки нашли. Правда, до самого склада Голочалов нас не довел, заявив, что дальше он сам, да и нет там ничего интересно­го, всего пара ящиков. Врал, наверное, но нам хватило и их. Почти все, даже аккуратист Мишка, были перемазаны как черти, и, когда Андрюха выполз из какого-то прохода, увешанный тремя ППШ и держа в каждой руке по ракетнице, вновь встал вопрос о воде, а уж после того, как всласть постреляли, он еще больше заострился.
        Дело в том, что человек, который складывал эти авто­маты на хранение, был большущим педантом и чертовски хозяйственным малым.

«Да у меня дядя на гуталиновой фабрике работает. У него этого гуталину просто завались», - заявил кот Матроскин почтальону Печкину.
        Это я к тому, что и ППШ и ракетницы смазаны были не скупясь, от души, и добрая половина перекочевала на наши руки. Пускай не гуталин, но тоже приятного мало.
        Тут-то Андрей и напомнил мне про Серую дыру. Мол, почти у самого тупика бьет из стены родничок. В незапа­мятные времена один из спелеологов даже прорыл в полу что-то вроде ямки и, вспомнив «Приключения Тома Сойера», назвал ее чашей индейца Джо.
        - Вариантов два, - предложил он. - Если там опять заволокло туманом, то до родника мы не доберемся, но если чисто - напьемся всласть.
        - Напиться можно и здесь, - философски заметил Генка. - И, по-моему, я это уже сделал. - После чего уста­ло закрыл глаза и по-барски махнул нам рукой: - Идите, дети мои, и обрящете. А потом и мне... притащите.
        И ушел.
        Нет, не в Серую дыру. Тело вообще никуда не ушло, зато дух воспарил. Мы даже услышали отчетливое рыча­ние мотора - хр-р-р-р. Взлетал, наверное. Как Карлсон.
        - Я чего-то тоже притомился, - зевнул Мишка. - Ска­чите одни, сынки, а я за холку подержусь.
        И осталось нас трое. Брели мы к источнику не так уж и долго. Конечно, пробираться на четвереньках несколько затруднительно, но потом можно было идти в полный рост. До той самой развилки. Не буду повторяться, что я испытал, разглядывая крест над могильным холмиком, нарисованный мелом возле центрального из ходов, но тут раздался Андрюхин голос:
        - Ну что, слабо стало? Не боись, вовремя остановим­ся. А хочешь, прямо сейчас назад повернем? Я пойму. Тут вообще-то многие пугаются.
        И похохатывает эдак насмешливо.
        Это он меня так подначивал.
        - А как же вода? - недоуменно спросил Валерка.
        - Если холодок по шкуре пробрал, значит, там Серая дыра хозяйничает, - вздохнул Андрюха. - Получается, что ходу до родничка нет.
        А у меня и вправду этот самый холодок по спине пробе­жал. Нехороший такой. Видать, почуял организм нелад­ное, сигнал послал, К тому же из дыры этой несло как из могилы. Тот, кому доводилось бывать на похоронах, зна­ет - на кладбище даже земля пахнет иначе, смертью отда­ет. Это уже второй звоночек - первый изобразил мелом неизвестный доброхот-спелеолог. Умному хватило бы и одного, а мне и двух мало. Мне симфонический оркестр подавай с исполнением «Реквиема», и вдобавок чтоб ака­демический хор дружно заорал в уши: «Не ходи туда, Кос­тя, не ходи!»
        Но ангелы на небесах не увлекаются хоровым песнопе­нием. Не до того им. Они заняты более важными вещами. А тот единственный, которого называют хранителем, ско­рее всего, давно махнул на меня рукой по причине полной безнадежности собственных усилий, то есть моей абсо­лютной глухоты. Мол, не стоек человек в вере, в церковь не ходок, свечек не ставит, креститься не пытается - за­чем я ему нужен?
        Вообще-то на «слабо» меня последний раз брали еще в школе. Ох, и давно это было. Тринадцать лет прошло. Так что подначить меня трудненько. Но то в обычное время, а тут я словно окунулся в бесшабашную юность. К тому же, как я потом понял, сыграла свою зловещую роль психоло­гия - ну не мог я после столь долгой разлуки ударить в грязь лицом. Ладно Андрей. Тот был просто одноклассни­ком, в друзьях у меня не ходил, но чуть сзади, у левого пле­ча, стоял Валерка, а уж он-то извини-подвинься, и срами­ться перед ним мне никак не улыбалось.
        Словом, рванул я туда, как конь ретивый, с которого слез Илья Муромец и он на радостях, пока хозяин не пере­думал, метнулся куда подальше. Андрей меня даже за руку придержал, мол, не лезь поперед батьки в пекло. Иду я за ним и размышляю, какого черта на это приключение под­дался. Вроде не мальчик уже, почти тридцать лет, даже же­ниться собрался, а все не угомонюсь. И добро бы он меня к девчонкам потащил, хотя, говорят, в Москве они доро­гие, так ведь нет, вынь да положь дураку Серую дыру.
        Пока таким образом читал сам себе нотацию, мы уже пришли к нужному месту. Как только я на нее глянул, сра­зу понял - нет среди спелеологов из числа тех, кто знаком с этим местом, нашего брата-журналиста. Нет и не было, иначе то, что впереди, нипочем бы не назвали столь про­заично.
        Во-первых, никакая она не серая. Даже в свете малень­кого фонарика, что был прицеплен на моей каске - Андрюха экипировал, - клубящийся впереди туман выглядел почти белым. Встречались там, правда, какие-то загадоч­ные уплотнения потемнее, но изредка. Во-вторых, какая уж там дыра. Тут пахнет пропастью, не меньше, если толь­ко не бездной.
        - А за ней что - Пятигорский провал? - спросил я.
        - Я же говорил, - передернул плечами Андрей. - За ней тайна. Из обычного провала человека вытащить мож­но - помнишь, я тебе рассказывал про веревку, а тут...
        - И впрямь врата в неведомое, - заметил я. - И что, так никто и не вернулся?
        - Никто. Если сунуть одну голову, то оно безопас­но, но разглядеть, что там впереди, все равно не выйдет. К тому же имеется еще одна странность - аккумулятор сразу садится и фонарик гаснет, так что смотри не смотри, все без толку.
        - Точно безопасно, если одну голову? - уточнил я.
        - Точно, - кивнул он и тут же без лишних слов шасть к этим вратам и голову туда нырь. Повертел ею туда-сюда и обратно высовывает.
        - Чего там? - поинтересовался я.
        Он пожал плечами:
        - Одна серятина, как в нашем правительстве. Только если сам захочешь заглянуть, имей в виду - вперед не лезь. А то, что она вязкая, не обращай внимания. Дышать можно, а это главное.
        - Рискнуть, что ли? - начал я размышления вслух.
        Хмель с меня немного слетел, но осталось изрядно. Вовсяком случае, для куража в самый раз.
        - Да нет тут никакого риска, - улыбнулся Андрей с явной насмешкой (или мне померещилось по пьянке?).
        А сам показывает на часы: - Только ты быстрее решайся, Урал.
        - Ах так! - воскликнул я. - Урал, да?! Урал, если хо­чешь знать, это о-го-го! Урал, он возле солнца стоит! Мне не веришь, так ты Алексеева почитай, темнота! - И с ходу нырь туда.
        Правду Голочалов говорил - сплошная серятина.

«Куда ты завел нас, Сусанин?» - «Молчите, охламоны, сам заблудился».
        Мне даже грустно стало - как ребенку, которому под­сунули красивый золоченый фантик, а в нем ничего. Это ж как меня сумели напутать на пустом месте! Как маль­чишку! А на деле...

«Обман, обман, кругом обман», - сказал разочарован­ный ежик, слезая с кактуса.
        Потому я и сунулся дальше - может, увижу хоть что-то. О предупреждении Андрея и о его рассказах про исчезновения людей я уже не помнил. Да и не таили эти врата за собой ничего ужасающего.
        То, что переборщил, я понял сразу. В голове мгновенно сработал предупреждающий колокольчик динь-динь, сердце екнуло, мол, совсем ты, парень, очумел. Но коль почки отвалились, к «Боржоми» притрагиваться ни к чему, ибо бесполезно. Так и тут. Куда предупреждать, коль меня заволокло, затянуло и понесло. Причем самое удивительное, так это что я никак не мог понять, то ли лечу вверх, то ли падаю вниз. А может, вообще завис в воз­духе? Хотя, наверное, все-таки падал, потому что спустя еще секунду я плюхнулся, но мягко, потому как в снег. Это в августе-то...
        Тут же я ощутил далеко не летний холод и осторожно приоткрыл глаза - лететь с зажмуренными проще, зато после приземления... Оказывается, я очутился где-то на проселочной дороге. Если точнее, то в метре от нее и стоя­щим в рыхлом сугробе. Прямо возле меня небольшая ка­рета, обтянутая чем-то черным - то ли кожа, то ли ткань. Чуть поодаль, метрах в полутора, стоял мужик в коричне­вом полушубке, отчаянно размахивавший здоровой же­лезной палкой с круглым утолщением, утыканным на конце шипами, и одетый явно для съемок какого-то исто­рического фильма. Приходилось ему нелегко - в одиноч­ку отбиваться сразу от троих вооруженных оборванцев, обступивших его, задачка та еще.
        Судя по всему, сюжет был взят где-то из шестнадцатого века, но иллюзия Средневековья была создана режиссе­ром полностью. Особенно мне понравились две милые боярышни в нарядных богатых одеждах. Платки с шапка­ми сбились ближе к затылку, и было видно, что одна чер­ненькая, а вторая - светло-русая, почти белокурая. Они стояли по другую сторону кареты, смотрели на мужика, отчаянно отбивающегося от наседающих на него шаро­мыг, и время от времени испуганно озирались по сторо­нам, по-видимому, в поисках спасения.

«Классно играют, - мелькнула мысль. - А где добрый молодец на лихом коне? Где спаситель и где... камеры?»
        Только теперь до меня дошло, в каком положении я оказался. Хорошо хоть, что увлеченные сражением люди не обращали на меня ни малейшего внимания, а от деву­шек меня частично закрывала карета.
        - Ясно, - сказал я сам себе. - Получается, что Серая дыра - это...
        Но дальше почему-то не думалось. Навевает галлюци­нации? Не пойдет - людей-то потом не находили вообще. Машина времени? А это и вовсе ни в какие ворота. Так я додумаюсь черт знает до какой бредятины. И вообще, это слишком необычно, чтобы оказаться правдой. Такое мог­ло случиться в каком-нибудь фантастическом фильме и с кем угодно, но только не со мной. Тогда что я вижу перед собой? Почему я не могу выдернуть из сугроба ноги? И во­обще, вот эти средневековые вояки с экзотическими ви­дами оружия - они как, призраки или...
        Я слегка нагнулся, пытаясь помочь ногам и выяснить, кто меня за них держит, оглядел себя повнимательнее и ахнул. Трудно сказать, через какие колючки я летел, хотя ничего такого не почувствовал, но, судя по моей одежде, на которой не было живого места, заросли ежевики, мали­ны и крыжовника тянулись отсюда и до горизонта. Един­ственное, что относительно уцелело, - берцы, хотя и на их толстой коже виднелись царапины и рваные полосы. Все остальное кое-где свисало с меня лоскутами, в других мес­тах зияло дырами, спереди с камуфляжа сиротливо свисал полуоборванный карман, сбоку... Короче, точная копия вояки, который за три года активных боевых действий так и не нашел времени, чтобы хоть раз что-то подшить или залатать, предпочитая ходить как есть.
        Тут я поднял голову, не довершив осмотра, и вздрог­нул. Количество атакующих к этому времени убавилось на треть, но один из уцелевших оборванцев, изловчившись, лихо хрястнул мужика в коричневом полушубке огромной сучковатой дубиной по голове. Причем удар был нанесен с такой силой, что череп этого мужика как-то сухо кряк­нул, расколовшись, а сам он рухнул навзничь в большую лужу. Брызги из нее и долетели до меня, заставив вздрог­нуть. Оборванец горделиво выпрямился, подбоченился и осклабился во всю ширь рта, недобро глядя в сторону де­вушек.

«Так, - подытожил я, - если это галлюцинации, то че­ресчур правдоподобные, с осязательными и слуховыми эффектами. Полная иллюзия реальности. А если... гм-гм... то надо что-то делать. Не нравятся мне эти улыб­ки. Приличные люди так девушкам не улыбаются. И вооб­ще, чтобы попытаться познакомиться, совершенно нео­бязательно наваливать на своем пути горы трупов».
        Покойников, или почти покойников, и впрямь хвата­ло. Очевидно, нападение было неожиданным, к тому же лес в этом месте слишком близко подходил к дороге - не больше двух десятков метров отделяли его опушку от узе­нькой колеи. Били из луков
        - вон они, охраннички, и в каждом по стреле. Но даже в таких неблагоприятных усло­виях оставшиеся в живых дали достойный отпор. Лежа­щий совсем рядом, головой к моим ногам, даже после по­лученной в спину стрелы еще пытался вытащить саблю из ножен, но, судя по чистому клинку, вступить в бой сил у него уже не хватило.
        Вообще-то трудно было разбираться с тем, сколько средневековых отморозков принимали участие в нападе­нии и сколько человек отражали их атаку. Ни у кого ни формы, ни погон, ни каких-либо иных знаков различия. Оружие тоже исключительно холодное, хотя погоди-ка, вон и ружьишко. Правда, изрядно пострадавшее, даже ды­мится у него что-то сбоку, но как знать - вдруг еще год­ное.
        А дальше я уже ни о чем не думал, потому что стало не до того.
        - Эй, народ! - крикнул я оборванцам и попытался сделать шаг вперед, но у меня ничего не вышло - кто-то невидимый, окопавшийся в сугробе, упорно держал мои ноги.
        Боярышни, всплеснув руками, радостно бросились в обход кареты, чтобы спрятаться за мою не очень-то могу­чую спину, а их лица чуть ли не светились от счастья. Де­воньки явно вообразили, что явился избавитель и спаси­тель. Я приосанился, решив соответствовать, насколько хватит силенок, тем более что ничего иного мне и не оста­валось.
        - Дамы, держаться сзади! - скомандовал я. - А лучше залезайте в свою карету. Объятия и поцелуи потом, если будет с кем.
        Но последнюю фразу я произнес мысленно. Ни к чему пугать раньше времени, а то поднимут такой визг...
        Та, что посмуглее, оказалась более смышленой и ми­гом нырнула внутрь небольшой кибитки. Вторая, щеки ее горели румянцем, на вид лет восемнадцати - двадцати, не больше, хотела что-то сказать, но засмущалась и молча юркнула следом за подругой.
        - Эй, Митяшка, енто ишо хто буде? - хрипло заметил один из оторопевших оборванцев другому.
        Тот, еще ниже ростом, чем друг-недомерок, с широко посаженными, по-волчьи горящими глазами, криво ухмыльнулся, ощерив черные пеньки-обломки безобраз­ных зубов.
        - А хто ни есть, один ляд упокойником буде, - на­смешливо откликнулся он на вопрос товарища. - Слышь-ко ты, драный кафтан, можа, пойдешь отсель по­добру-поздорову?
        - Ну-ну, - невозмутимо отозвался я. - За предложе­ние благодарствую, вот только оно для меня несколько неподходящее. Джентльмен не может покинуть даму в столь щекотливой ситуации...
        Моя изысканная речь им явно пришлась не по душе. Лица, не обезображенные интеллектом, исказились в му­чительной попытке понять смысл сказанного.
        - Чаво? - Бандюки оторопело переглянулись. - Юродивый, что ли?
        Признаться, я не надеялся, что ружье, которое я успел схватить, сможет выстрелить. Говорю же - дымилось оно. Что-то вылезло изнутри и тлело. По уму-то, надо было вначале погасить эту фигнюшечку и запихать ее обратно, но отморозки находились всего в двух метрах, и остава­лось давить на что попало и при этом надеяться на удачу.

«Ура-а-а! - закричал кот Матроскин. - Заработало!»
        Бабахнуло и впрямь здорово - даже уши заложило. Хуже, что я и сам оказался в облаке черного кислющего дыма и не мог сориентироваться, где бандиты, а это опас­но - даже если и попал в цель, то все равно должен остать­ся как минимум один, который сейчас задаст мне жару,
        И точно. Когда дым слегка развеялся, я увидел, как вто­рой направляется прямо ко мне. То ли он был оглушен, то ли рикошетом попало и в него, но он даже не шел - брел, шатаясь и неуверенно выставив вперед руки. Такого удач­ного момента упускать было нельзя. Я снова выставил тя­желенное ружье вперед и попытался нажать на спусковой крючок. Осечка. Еще раз. Бесполезно.
        Но ведь бредет, гад, и нож из руки тоже выпускать не собирается. А тесак, который он выставил вперед, вполне приличный, чуть ли не в полметра. Оставалось послед­нее
        - перехватив ружье за ствол, я размахнулся и...
        К сожалению, мой удар немного опоздал. Так, самую малость. Мужик, то ли осознав, что он не успевает до меня добраться, то ли от отчаяния, запустил в меня этим теса­ком, и удар получился синхронный - уклониться време­ни у меня уже не было.
        По счастью, метать ножи его никто не учил, а голова у меня крепкая, так что его оружие почти не причинило мне боли, вскользь чиркнув по левому виску. В ушах чувстви­тельно зазвенело, но радоваться было некому. От прикла­да ружья, который я в свою очередь с маху обрушил на го­лову бандита, тот защититься не успел, вложив в свой от­чаянный бросок все имеющиеся у него силы.
        Привет предкам от благодарных потомков получился глухой - помешала шапчонка, но куда более эффектив­ный. Бил я на совесть. Можно сказать, от всей души. Став еще меньше, хотя росточку в нем и так было метр с кеп­кой, он, не говоря ни слова, даже не попрощавшись с этим бренным миром, кулем свалился мне под ноги. Победила молодость. Теперь я оказался весь в трупах. Спереди - бандюк, чуть дальше - снесло мужика аж на метр - еще один, сзади то ли стрелец, то ли просто охранник из обслу­ги. И я посередине - король-победитель, который даже не может вылезти из сугроба.
        Все-таки интересно, что у меня там с ногами. Хотел на­гнуться, но не успел - дверца кареты открылась, и оттуда выглянула чернявая, а следом за ней русоволосая подруга. Ее глаза пронзительной синевы восторженно смотрели на меня, и я сразу понял, что пропал. Навсегда. Что со мной приключилось - до сих пор не пойму. В ушах звон, в гла­зах все поплыло, а голова резко закружилась. Нет, на сей раз не было никакого полета, никакой хмари, просто окружающий меня мир почему-то резко сузился.

«Крупным планом истошно кричал режиссер опера­тору. - Еще крупнее. Еще! Оставь в кадре только глаза. От­лично! Так и снимай!»
        Я и правда не видел ничего, кроме огромных яр­ко-синих глаз, в которых поместился весь мир, да что там - Вселенная. Во всяком случае, мое сердце помеща­лось там точно, причем вполне свободно, пропав беспово­ротно и безвозвратно.
        - Ох, понапрасну батюшка твой от людишек князя
        Володимера Андреича Старицкого отказался. Яко чуяла я - быть беде неминучей. Не здря оное место Ведьминым ручьем прозывают, ох не здря, - упрекнула чернявая свою спутницу, кокетливым жестом поправляя сбившийся пла­ток, и тут же обрушилась на меня: - Ты откель такой взялся-то?! И где был до сих пор?! Пошто мешкал?! Ишо чуток, и нам бы с княжной вовсе карачун пришел!
        Впервые в жизни я замешкался, не находя подходящих слов.
        - Проходил мимо, вот и... - растерянно ляпнул я, не отрывая взгляда от васильковых бездонных очей красави­цы. - Главное, что поспел вовремя.
        - И речешь не по-нашенски, - подозрительно огляде­ла меня чернявая, очевидно досадуя, что я на нее даже не смотрю. - Откель будешь и хто? Чей сын боярский?
        - Хоть бы спасибо сказали, - заметил я, с неохотой вылезая из сладкого омута васильковых глаз. - А звать меня Константином. Между прочим, я тоже до сих пор не знаю, как вас звать-величать.
        - Мы-то известные. Чай, о князьях Долгоруких да о княжне Марье Андревне токмо глухой не слыхивал. А вот ты чьего роду-племени? - наседала чернявая. - И одежа на тебе ненашенская. Поди-ко, с Литвы тебя привезли али с Полоцка взятого? А можа, ты и вовсе лях? Имечко у тебя какое-то...
        - Нормальное, - слегка обиделся я. - Между прочим, греческое. И ляхи тут вовсе ни при чем.
        - Да ты что, Даша! - Синеглазая нахмурилась и власт­но дернула подругу за рукав короткого легкого полушубка с кокетливой меховой опушкой. - Он ить спас нас. Коли не он, сгинули бы счас, али тати для забавы в лес уволок­ли! - В отличие от скептически настроенной чернявой, она разглядывала меня почти с восхищением. - Глякось, весь в крови. Перевязать бы надоть, - озабоченно замети­ла она и наморщила носик, размышляя, чем бы перетя­нуть рану.
        Она даже попыталась нырнуть обратно в возок, но я ее удержал на месте.
        - Само пройдет, - каким-то чужим, хриплым голосом произнес я. - Ты лучше рядом побудь. А рана...
        Я быстренько нагнулся, черпанул горсть снега из суг­роба и приложил к голове, продолжая с умилением любо­ваться этим чудом.
        - Ну тогда... - нерешительно протянула она, а затем отчаянно тряхнула головой и, ловко изогнувшись, вытя­нула кончик косы с какими-то висюльками. - Ну-ка, под­соби,
        скомандовала она чернявой.
        - Тятенька ворчать станет, - предупредила та.
        - А мы не скажем, - беззаботно отмахнулась синегла­зая и, поднатужившись, с силой что-то рванула с косы.
        Я поначалу даже не понял, что она делает и зачем. Да и до того ли мне - тут краса сказочная. И не только глаза. Каждой частичке ее лица можно посвятить добрый деся­ток стихотворений. Пожалуй, впервые в жизни я пожалел, что не поэт. Чего стоит одна только коса, неестественно толстая и пышная. Прекрасные сами по себе, ее волосы вдобавок были перетянуты прелестным тонким обручем. Спереди обруч заметно расширялся, выказывая замысло­ватый узор, где на золоченой блестящей материи неизве­стным искусным мастером были вкраплены мелкие жем­чужные бусинки. Вверху шли мелкие аккуратные зубчи­ки, придававшие обручу сходство с короной.
        Но тут синеглазая молча протянула мне снятое с косы. Я непонимающе уставился на тяжелый золотой перстень с красным камнем, который она держала в руке. Пару се­кунд я тупо разглядывает его, после чего понял, что это не какая-то там безделица на память, а подарок далеко не из дешевых, и решительно запротестовал:
        - Эй-эй, я платы за спасения не беру, и вообще по пят­ницам я спасаю бесплатно.
        - Дак седни неделявить, - простодушно улыбнулась девушка, настойчиво протягивая перстень. - То не про­стой. Вишь, лал какой яркий, аки звезда в нощи. А что я его носила - тебе зазору нет. То не наш, бабий, а жиковина, хошь и достался мне от матушки. Он щастьице в люб­ви приносит. Захоти токмо, и любая с тобой под венец пойдет.
        - А ты? - тихо спросил я, задержав ее узкую прохлад­ную ладонь в своей и ощутив с легкой долей досады, как тяжелый перстень все-таки ухитрился скользнуть мне прямо в руку. Но сейчас мне было не до него. Мне вообще было ни до чего, кроме... Сердце замерло в ожидании от­вета. - Ты... пойдешь? - еще тише переспросил я, с на­деждой и каким-то молитвенным восторгом глядя на ту, что стала мне вдруг за какие-то полчаса такой желанной, родной и близкой.
        Пунцовая от смущения девушка что-то тихо шепнула одними губами, но что именно, я не понял, поскольку в этот самый момент вдруг увидел за ее спиной появивших­ся на горизонте всадников.
        - Неужто тати?! - испуганно вскрикнула чернявая.
        - А ну, в карету! - крикнул я.
        Ох, как не хотелось отпускать белокурую, но куда дева­ться - против пяти мне нипочем не выстоять, так что остается одна надежда - задержать, пока девчонки не отъедут подальше, а там, глядишь, и...
        Честно говоря, я сам рассчитывал усесться за кучера, или ямщика, неважно, но, закрыв дверцу, обнаружил, что ног вытянуть из сугроба по-прежнему не могу. Более того, меня начало засасывать в снег. А всадники приближались, и тогда я, вздохнув, с силой перетянул по конским спинам валявшимся рядом со мной кнутом. Те рванулись с места как ошалелые, я грустно проводил их взглядом и потянул­ся к сабле, рассчитывая с ее помощью попытаться высво­бодиться из загадочной липкой ловушки, в которую по­пал, а там будет видно.
        Но тут все перед моими глазами неожиданно искази­лось, заколыхалось и стало исчезать, заволакиваясь плот­ным густым туманом...
        Глава 3
        ВЕРНУТЬ ДОЛЖОК
        Очнулся я от боли. Кто-то меня от всей души лупцевал по щекам. Было обидно и непонятно. Если Машенька, то еще не за что, а если кто другой, так я ведь могу и в ухо зае­хать. Вот только глаза открою, и тогда берегись...
        Оказалось, что это трудится перепуганный Андрей. Глаза по пятирублевику, губы трясутся, лицо белое. Сзади склонился Валерка, который выглядел не лучше.
        - Костя, ты живой? - спросил он жалобно.
        - Наливай! - буркнул я вместо ответа.
        Получилось красноречиво и емко. Оба сразу заулыба­лись, поняв, что все в порядке.
        - Ну ты нас и напугал, старина, - с облегчением вы­дохнул Валерка. - Я аж похолодел весь. Кстати, скажи спасибо Андрею, это он тебя успел за ногу ухватить, иначе бы точно уволокло.
        - Уволокло? - удивился я.
        - Ну да. Ты ж когда туда сунулся, так тебя что-то пота­щило вовнутрь. Еще бы пара секунд, и все. Андрей тебя за берцы ухватил и мне крикнул, чтоб помог. Вот мы тебя кое-как вдвоем и вытащили. - И тут же, обернувшись к Голочалову, раздраженно заметил: - И ты тоже хорош. Прежде думать надо, а потом предлагать.
        - Да я-то что?! - возмутился тот. - Ясно сказал ведь: одну голову. Сам же видел - я первым туда залез, и все в порядке было. Кой черт его дергал по пояс туда ухнуть?! Нет чтоб как все люди. Вот, смотри. - И он тут же, Валер­ка даже не успел его остановить, подскочил к этому тума­ну и преспокойно сунул туда руку. - И все в порядке, - за­явил Андрюха, вынув ее оттуда спустя несколько секунд.
        - Получается, что там и вправду ничего нет. Стран­но, - заметил Валерка. - А почему у Кости кровь на голо­ве? Да и одежда изодрана, будто черти когтями рвали. Там что, камни?
        - Да нет там камней. Обычный земляной пол! - взвыл Андрюха. - Руки сунь и сам пощупай, если мне не веришь,
        - Нет уж, спасибо, - усмехнулся Валерка.
        - Да это тоже безопасно, - заверил Андрюха. - Вот смотри.
        Он вновь залез в этот туман, но на этот раз вместе с го­ловой, погрузил туда и руки, принявшись энергично хло­пать ими по полу.
        - Все чисто. - Угомонившись, он наконец вылез отту­да и торжествующе повернулся к нам с Валеркой.
        - Ничего не понимаю, - пробормотал Валерка, осто­рожно отпустил мою голову и... тоже подался к дыре.
        А туману, что там клубился, хоть бы что. Крутится себе помаленьку, водоворотики всякие создает, спиральки, но к нам не лезет - словно не пускает его что-то. Хотя и убав­ляться не думает. Словом, без малейших изменений. Разве что искорки появились. Маленькие такие, беленькие и поблескивают, как им и положено. Вначале-то я подумал, будто это у меня в глазах искрит, но тут подал голос Ва­лерка.
        - Ба-а, по-моему, внутри появилось электричество, - сказал он задумчиво.
        - Откуда в пещере электричество? - фыркнул Анд­рюха.
        - Подпольщики забыли выключить, - предположил Валерка.
        - Какие подпольщики?! - вытаращил глаза Голоча­лов.
        - Обыкновенные. Те, что в войну здесь сидели, - по­яснил Валерка.
        А по лицу его непонятно, то ли шутит, то ли и впрямь так считает. Серьезный такой, ни дать ни взять уче­ный-физик разглядывает неожиданный результат экспе­римента, который в общем-то был пустяковым, но в итоге получилось нечто загадочное и необъяснимое.
        Андрей, сколько я его помню, всегда был отчаюгой. Не изменился и до сих пор. Опять же хмель и плюс желание оправдаться, доказать, что он здесь ни при чем. Резко су­нув руку в туман, Голочалов несколько секунд подержал ее там и уже раскрыл было рот сказать нам, что вот, мол, все с ним в порядке, но вместо этого, неловко выдернув ее оттуда, принялся молча разминать пальцы, а потом нехотя выдавил:
        - И верно что-то типа электричества. Правда, ток сла­бенький, но в пальцах закололо чувствительно.
        - А потому голову я тебе туда совать больше не сове­тую, - хладнокровно заметил Валерка. - И вообще, если Костя сможет идти, лучше бы нам всем троим отсюда сва­лить, и подальше, потому что если эта штука начнет рас­ползаться...
        А договаривать не стал. И правильно. Во-первых, не­понятно, что с нами будет, если этот туман и впрямь по­ползет вширь, а во-вторых, бывает, когда фантазии не ко времени, поскольку имеют гадкое обыкновение начинать сбываться, а у нас и без них души в пятки еще не ушли, но уже на старте. Можно сказать, изготовились.
        - Опять же рану у Кости промыть надо, чтоб зараже­ния не было, а чем? До источника, как я понимаю, мы все равно не доберемся, а вся водка у нас осталась там. Вот и нам надо бы туда же.
        И это он хорошо сказал. Мудро. Теперь получается, что мы будем не драпать со всех ног, и даже не отступать, а вроде как уйдем по делу. Хотя, чего уж тут скрывать, на са­мом-то деле именно драпать, поскольку очень уж здесь неуютно. Смотрю, Андрей кивает, что, мол, согласен.
        - И впрямь надо бы поспешить, а то мало ли какая за­раза может попасть в кровь. Ты-то сам как? - спросил он меня.
        - Вообще-то в порядке, - прикинул я, приподнима­ясь на локтях и неторопливо вставая с земли.
        И вот тут-то, когда я облокотился, чтобы встать, меня словно что-то кольнуло в ладонь. Нет, не электрическое. Даже слабый его разряд ни с чем иным не спутаешь. Иное. То, что было зажато в левом кулаке. Я даже похолодел, когда понял, что именно. Похолодел и... испугался. Не должно у меня этого быть, никак не должно. Все, что про­изошло, из разряда видений. Пускай прекрасных, цепко хватающих за душу и сулящих долгие воспоминания о не­сбывшейся в моей жизни сказке, но видений. И это тоже должно оставаться там, со всем прочим, в далеком далеке, а не в моем кулаке. Ишь ты, почти стихами заговорил. Хотя тут, пожалуй, не то что заговоришь..
        Но я рассуждал дальше. Нельзя поймать галлюцина­цию, обнять привидение, накрыть ладошкой солнечный зайчик, ухватить мираж. Или, выходит, можно? Что-то я совсем запутался. А может, у меня в руке совсем иное, а не то, что я думаю? Проверить-то легко - разожми кулак и все, но как же не хочется этого делать, кто бы знал. До слез обидно расставаться со сказкой, особенно когда она уже стоит на пороге, а ты ее, бедную, сам выталкиваешь. Толь­ко не будешь же все время держать руку сжатой в кулак. Рано или поздно все равно придется разжать, так что уж теперь...
        И я разжал. Совсем ненамного, только чтобы заглянуть самому. Разжал и тут же вновь торопливо стиснул, чтоб не выпорхнула моя сказка, не улетела, как журавлик. И отку­да после этого только силы взялись - вскочил на ноги, будто это не у меня, а у кого другого половина волос слип­лись в крови.
        - Тогда пошли, - произнес я бодро. - И впрямь, чего нам тут рассиживаться?
        И, не дожидаясь согласия, пошел первым. Неважно, туда или нет. Если неправильно, Андрюха подскажет. Главное, побыстрее отсюда, чтобы никто у меня уже не от­нял то, что в кулаке.
        Про остальное рассказывать не буду. По сравнению с тем кусочком сказки, который я даже не рискнул сунуть в карман - вдруг исчезнет, все выглядело серо и обыденно, как дождливый октябрьский день. Ну дошли до осталь­ных, промыли мне голову водкой, собрались да пошли к выходу. Послушно дожидавшийся водитель, едва увидев мою рану, тут же метнулся к аптечке, нашел йод, бинт, упаковав мою голову как Щорсу, только без кровавого следа на сырой траве.
        Да и на даче у Андрюхиного корешка тоже все выгляде­ло прозаично и тускло, словно весь этот мир в одночасье превратился в лампочку, которая светит вполнакала, - за­куска пресная, водка безвкусная и так далее. А в доверше­ние ко всему диван-кровать, который мне выделили на двоих с Валеркой, оказался таким жестким, что я сколько на нем ни ворочался, а заснуть так и не смог.
        Хотя чего уж тут лукавить перед самим собой - боялся я заснуть, вот и все. Сейчас засплю свою сказку, и все ис­чезнет, растает, как утренняя дымка под трезвым и беспо­щадным дневным светом. Да с таким страхом, как у меня, и на пуховой перине не заснешь. Ведь это что же получает­ся? Выходит, я и впрямь там побывал? И надо же как обид­но - только-только встретил девушку своей мечты, как тут же с ней и расстался, причем с концами, навсегда. Брр, какое страшное слово. Нет, лучше скажем так - на время.
        Значит, теперь моя задача - увидеться с ней. Это - но­мер один, она же самая трудная. Следующий этап - ка­ким-то образом вытащить ее оттуда сюда. Эта задача но­мер два. Возможно, что невыполнимая, но, при условии что я останусь рядом с ней, ничего страшного в том, что я ее не решу. И вообще - рано об этом. Пока на очереди но­мер первый.
        Попасть снова в эти пещеры - не проблема. Надо зав­тра лишь сослаться на то, что разболелась голова, и зава­литься в больницу в Старице. Пускай на день-два, неваж­но. Все равно, как только друзья уйдут, я оттуда сбегу и рвану к пещере, а там...
        Хотя стоп. Если что-то в этой Серой дыре и впрямь пе­рекидывает людей во времени, то туг желательно, чтобы вторая попытка в точности походила на первую. Значит, во-первых, со мной должны быть Андрюха с Валеркой. Во-вторых, Андрюха должен воспроизвести весь наш раз­говор. В-третьих, сунуть туда свою голову. А уж после все­го этого...
        Оставалась «ерунда» - уговорить их отпустить меня туда, в этот белый вязкий туман с загадочными темными вкраплениями и серебристыми искорками. Хотя нет, по­следние появились как раз потом, уже после моего возвра­щения, так что они мне нежелательны. Вот только как их уболтать?! Один аргумент у меня имелся. Хороший аргу­мент, весомый. И все равно один в поле не воин. Нужно что-то еще.
        Уже светало, а я все ворочался с боку на бок и старате­льно припоминал публикации, которые мы давали в на­шей газете под интригующей рубрикой «Третье око». Во­обще-то многие из них не выдерживали даже самой сла­бой критики, особенно те, которые касались НЛО, зеле­ных человечков, контактов с инопланетянами и прочей галиматьи, большей частью возникающей в воспаленном мозгу граждан, не попавших в психушку только по причи­не счастливой для них случайности.
        Впрочем, они-то (случаи, а не граждане) меня как раз и не интересовали. А вот загадочные исчезновения людей и, напротив, их удивительное появление в нашем мире
        - это то, что доктор прописал. Публиковали мы и такое, причем не раз и не два.
        Мозг лихорадочно работал, почти с фотографической четкостью выплескивая из памяти статью за статьей. Та­кое со мной бывало и прежде, когда я еще сдавал экзаме­ны в институте. Сам удивлялся. Прихожу сдавать очеред­ной предмет, голова ясная, чистая и пустая, как полковой барабан. Какой билет брать - наплевать, потому что не знаю ни одного. Зато потом, когда я усаживался поудоб­нее и читал попавшиеся вопросы, на меня словно что-то находило - мозг отрешался от всего прочего и начинал работать как компьютер, спешно выискивая файлы с нуж­ными мне сведениями. Сейчас же, когда речь шла о вещах куда более важных, чем экзамен, шарики в моей голове вращались как сумасшедшие.
        Наконец, прикинув, что для убеждения скопилось до­статочно материала, я решил приступить к друзьям. А тут еще и песню по приемнику затянули из кинофильма «31 июня». Слышимость была не столь громкая, но достаточ­но отчетливая, чтобы разобрать слова:
        Любви все время мы ждем, как чуда,
        Одной-единственной ждем, как чуда,
        Хотя должна, она должна
        Сгореть без следа.
        Скажи, узнать мы смогли откуда,
        Узнать при встрече смогли откуда,
        Что ты моя, а я твоя любовь и судьба?
        Вот гак вот. Кому-то сон в руку, а мне песня прямиком в сердце. Не иначе как знак.
        После недолгого колебания побудку начал с Валерки - все-таки друг, так что должен понять, - а уж потом общи­ми усилиями нажать на Андрюху. Вообще-то имело смысл дождаться, чтобы они выспались, но, немного подумав, я решил - ни к чему. Скорее уж наоборот. Головная боль и утренние часы только повредят моим уговорам. Другое дело - именно сейчас, когда за окном едва забрезжил рас­свет, все вокруг еще пребывает в мягком и зыбком полу­мраке, а голова пока не болит, поскольку хмель до конца не выветрился.
        Валерка мирно похрапывал, когда я решительно ста­щил с него одеяло и растолкал мирно похрапывавшего друга.
        - Сейчас-сейчас, - сонно пробормотал он. - Еще чу­точку полежу и встаю. А сколько уже времени?
        - Пошли на кухню, покурим, - предложил я. - А вре­мени пять утра.
        Пауза длилась секунд пятнадцать. Очевидно, Валерка, прежде чем ответить, все-таки сумел сосчитать до десяти, иначе его тон был бы более резким.
        - Костя, я понимаю, что ты у нас на голову раненный, но ты же еще не контуженый, - деликатно заметил он. - В пять часов, если приспичило, надо курить в гордом оди­ночестве.
        - Курить - да, - согласился я. - А если надо погово­рить?
        - До утра отложить не судьба? - осведомился тот. - Или у тебя с головой поплохело?
        - Точно, - кивнул я. - Об этом и хочу поговорить.
        - Болит? - встревожено спросил Валерка.
        - Болит, - вздохнул я. - Только не голова, а душа. И... боюсь я откладывать. Вдруг утром проснусь, а у меня уже ничего нет. Короче говоря, пошли.
        Я и вправду боялся именно этого. Конечно, глупо было бы думать, что зажатое в кулаке выпорхнет и улетит в не­известном направлении - не журавлик, не воробей и не синичка. Никуда оно не денется, коли уж попалось. Одна­ко страхи все равно терзали душу. А если оно попросту ис­парится? Возьмет и каким-то образом переместится об­ратно, туда, где разбойники, карета, и... синь-марево глаз, в бездонном омуте которых оно и утонет - ищи-свищи.
        Чудес не бывает? Хо-хо. Я и сам так всегда считал... до недавнего времени. Только теперь почему-то не считаю. Как же не бывает, когда одно из этих чудес сейчас крепко зажато в моей руке? Против фактов не попрешь, какими бы диковинными они ни казались, - бывают, родимые, еще как бывают.
        Вообще-то, поглядеть со стороны, наверное, потешное зрелище - два здоровых тридцатилетних мужика в широ­ких семейных трусах мирно хлещут в пятом часу утра чай. Но мне было не до потехи - я рассказывал, стараясь пере­дать каждую подробность своего сказочного путешествия, каждый незначительный нюанс, вплоть до того, как пахло кислой овчиной от мужика, который на меня напал, как выглядела карета, или как там она обзывается. Даже при­помнил узор на подоле платья чернявой, видневшемся из-под ее полушубка.
        Словом, получилось, что был я там от силы полчаса, пусть минут сорок, а мой рассказ занят вдвое больше вре­мени. Хорошо, что Валерка продолжал терпеливо меня слушать и даже почти не перебивал, хотя и чувствова­лось - человек явно недоумевает. Видно было, что ему очень хотелось задать этот вопрос: «А зачем мне ты сейчас излагаешь весь свой глюк, да еще в таких подробностях?», но всякий раз он терпеливо сдерживал себя и в конце даже кое-что деликатно уточнил, после чего, лукаво покосив­шись на меня, осведомился:
        - А ты не обидишься, Костя, если я тебя теперь спро­шу о самом главном?
        - Валяй, - вздохнул я.
        - Ты мне рассказал это во всех подробностях в надеж­де на то, что я соглашусь, будто случившееся произошло с тобой на самом деле, так?
        Я еще раз вздохнул, глубоко и протяжно. Отвечать не стал - он и так все прекрасно понял. А Валерка меж тем продолжал:
        - Я, конечно, не медик, но поверь, что любой психи­атр скажет то же самое - глюки бывают всякие, в том чис­ле не просто цветные, но и с таким обилием подробно­стей, будто они и впрямь наяву. Только это еще ни о чем не говорит. К тому же ты ударился обо что-то головой - вот тебе и объяснение увиденному.
        - Начнем с того, что я не ударился. Мне звезданули по голове в этом, как ты выразился, видении. И саданул один из якобы привидений. Или это тоже ни о чем не гово­рит? - перебил я. - Кстати, тут и доказывать нечего - факт налицо. Сам я так удариться не мог. Слышал же, что Андрей сказал - пол там земляной. Пускай твердый, но острых краев у него нет. И люди, которые в этой дыре ис­чезают бесследно, - это как, не доказательство?
        - Смотря чему, - рассудительно заметил Валерка. - Скорее, это тоже просто факт, который пока ни о чем не говорит, потому что неизвестно, куда именно они исче­зают.
        - Не просто исчезают, - уточнил я. - А в неком тума­не, который сопровождает их с регулярной настойчиво­стью. Знаешь, мы как-то брали интервью у одного из яс­новидящих...
        Валерка иронично усмехнулся. Вот же, зараза, не до­слушал, а туда же.
        - Я тебя понимаю, шарлатанов среди них хоть отбав­ляй, - заторопился я. - Однако этот из настоящих. Раз де­сять даже милиции помогал - нашел двух убийц и пять тел пропавших без вести. Так вот, мы задали ему вопрос относительно перемещения во времени, и знаешь, что он сказал? Мол, на эту тему опасно даже говорить, поскольку люди для такого еще не созрели, а уйти в иной мир легко. Он сам знает несколько таких мест, где этот переход мож­но осуществить, и даже перечислил их. Все я не упомню, но Тверская область, Рязанская, Владимирская и Красно­ярский край там фигурировали. Тверская, ты понял?
        - И про Старицу небось говорил? - безмятежно заме­тил мой друг.
        - Врать не буду, ее не упоминал, - честно ответил я. - Он вообще не уточнял. - Хотя нет, про Владимирскую что-то там проскочило. То ли Борисова, то ли Семенова слобода.
        - Может, Александрова?
        - Точно! Она! - оживился я. - А ты что, читал ин­тервью?
        Валерка отрицательно мотнул головой и пояснил:
        - Очень уж знаменитое место. Но ты не договорил...
        - Ну да. Так вот он рассказывал, будто в этих местах достаточно шагнуть в некий туман, и все - ты уже там. Правда, предупреждал, что это очень опасно и, скорее всего, билет получится в одну сторону. А что до самого ту­мана, то он утверждал, что это лишь обман зрения. На са­мом деле он представляет собой особую субстанцию
        - место, где время приобретает свойства пространства, то есть становится трехмерным, видимым и осязаемым, а пространство в свою очередь схлопывается и...
        - Костя, - вновь бесцеремонно перебил меня Валер­ка, - а ты сам-то в это веришь?
        Голос у него был несколько раздраженный, а вид - усталый. Обижаться я не мог. Скорее уж напротив. Спаси­бо, что набрался терпения и вообще слушает меня, хотя и считает все галиматьей. И это невзирая на больную голо­ву. Будь я на его месте...
        - Речь не о вере, а о фактах, - осторожно поправил я. - Был у меня один знакомый в Новокузнецке, который по большой пьянке как-то рассказал мне, что, когда он ра­ботал в молодости в НПО «Энергия», было это еще в кон­це восьмидесятых, в Москве уже пытались сконструиро­вать машину времени. Он даже название ее упомянул
        - «Ловондатр».
        - И как результаты?
        - Очень скромные. Они сумели дойти всего до тридца­ти секунд за час. Первые шаги, что ты хочешь. Но каждый раз этот «Ловондатр» во время эксперимента окутывал за­гадочный туман. Правда, его подлинную природу так и не установили, но...
        - А ты слышал, что время - величина постоянная, не­изменная и течет только в одном направлении? - дели­катно осведомился Валерка, но я не дал развить ему эту мысль дальше, разбив в пух и прах довод, который он со­бирался использовать как базу для атак на меня:
        - Об этом мой знакомый тоже говорил. Но так счита­лось раньше, причем бездоказательно, только как акси­ома. Подразумевалось, что это и без того всем понятно. А потом нашелся один «непонятливый» человек и выдал, что, оказывается, ни один из известных законов физики не запрещает времени идти вспять. Ни один! - повторил я, уточнив. - И еще одно вычислил этот «непонятливый». Оказывается, нет никаких препятствий, не позволяющих физическим формулам действовать во времени, текущем в любом направлении.
        - Но нет и доказательств, что оно может...
        - Есть, - вновь перебил я его. - Есть такие доказате­льства. Некто профессор Козырев поставил в Пулковской обсерватории опыт по измерению скорости излучения, идущего от звезд. Цель его была совершенно иной, как ты понял, но результаты ошеломили самого профессора. Когда он навел телескоп на Сириус, то датчик зафиксиро­вал излучение, пришедшее сразу из трех точек - оттуда, где мы видим звезду сейчас, то есть где она находилась во­семь лет назад, второе - из места, где Сириус находился на самом деле, а третье пришло оттуда, где он должен на­ходиться через восемь лет. Получается, что последний сигнал пришел из звездной системы, которая находится в будущем.
        - И ты хочешь сказать... - вновь начал Валерка, но я опять не дал ему договорить:
        - Хочу. Все, что я испытал, не мираж, не глюки и не видения. Так оно и было. Причем мой случай далеко не первый. Таких переходов из мира в мир зафиксировано предостаточно. Например, в Японии в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году полицейские проверили пас­порт у одного странного гражданина. Тот вроде бы был в порядке, но оказался выданным никогда не существовав­шим государством Туаред. Возмущенный мужик бил себя кулаком в грудь и доказывал, что его страна расположена на северо-западе Африки. Тогда ему сунули в нос карту, где на месте Туареда, чуть ниже Марокко, находился Ал­жир. Кстати, в нем действительно есть народность туаре­ги. А сколько зафиксировано случаев, когда человек исче­зал и появлялся спустя сотни лет. Начиная со скандинав­ских саг...
        - Стоп! - оборвал меня Валерка. - Сумасшедший мо­жет утверждать что угодно. Это не факт. А лично у тебя до­казательств, кроме драной одежды и разбитой головы, ни­каких.
        Он задумчиво посмотрел на мои растрепанные вихры, взъерошенные словно у воробья - маленького, но готово­го стоять насмерть, скосил глаза на часы, недовольно по­морщился, затем осторожно потрогал затылок, скривился еще сильнее и... пошел на попятную.
        - Вообще-то допустить можно все, что угодно, - рас­судительно произнес он. - В том числе и твое путешествие в прошлое, которое я до конца отвергать не берусь. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Так что успокойся и не кипятись попусту. По­верь, я никогда не скажу: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Ты доволен?
        - Отчасти, - ответил я.
        - Брр. - Валерка недовольно передернулся и тут же вновь страдальчески прижал руку к голове. - Тогда я, че­стно говоря, не пойму, чего ты хочешь? Просто облегчить душу, рассказав о том, что увидел? Так ты ее облегчил. Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты действительно побы­вал в Средневековье? Считай, поверил. А что тебе еще надо?
        - Вернуться, - тихо, но в то же время твердо произ­нес я.
        - Что?! - вытаращил на меня глаза Валерка.
        - Вернуться, - еще тверже повторил я. - Надо мне туда. Очень надо. Понимаешь, она мне перстень подари­ла. Ну вроде как расплатилась за свое спасение, а это нехо­рошо. Я же не за это ее спасал. Отдать бы...
        - Понятно, - уныло вздохнул Валерка, скорбно поды­тожив: - Все-таки тебя там контузило, и твои шарики зае­хали за ролики, - И ласково, как врач в психбольнице при беседе с новым пациентом, продолжил: - Родной, ты сам-то понимаешь, о чем говоришь? Ты хочешь отдать перстень девушке из своей галлюцинации. Каким обра­зом? В конце концов, почему ты так уверен, что, когда ты вновь сунешься туда, эта призрачная награда снова ока­жется в твоей руке?
        Доводы у него, что и говорить, были неопровержи­мые, а я, очень даже возможно, и впрямь несколько по­ходил на сумасшедшего - все так. Вот только он не знал того, что знаю я. Не знал и даже не догадывался, но рас­сказывать все было еще рано. Вначале желательно пус­кай не убедить, но хотя бы заставить его поколебаться в своей уверенности, и хотя бы ненадолго, но вынудить его сделать допуск о том, что моя версия может и впрямь оказаться правдой. Пока до этого было далеко.
        - В перстне я как раз уверен. А вот в том, что если за­держусь на пару дней, то успею ее застать, сомневаюсь. Ты пойми, у меня душа криком кричит, -- со вздохом доба­вил я.
        - Лучше бы ты прислушался не к ней, а к разумным доводам, - пробурчал мой друг.
        - Так на то он и крик души, чтоб заглушать голос разу­ма, - грустно заметил я.
        - М-да-а, - задумчиво протянул Валерка. - Процесс и впрямь запущен. Но ничего. У меня в нашем госпитале есть один знакомый врач, так он и не таких на ноги ставил. Знаешь, какие порой из Чечни приезжают? О-го-го. Так он их в два счета.
        Если бы он не сказал про врача, то я, по всей видимо­сти, продолжил бы эту игру, пытаясь потихоньку подта­щить друга поближе к своей версии. Пусть ненамного, но тут уж как получится. Однако слова его настолько меня разозлили, что я попросту не выдержал:
        - Ты что, и впрямь считаешь, будто я съехал с кату­шек?
        - Ну почему съехал, - сразу пошел он на попятную. - Ты же все остальное воспринимаешь как нормальный че­ловек, так? Ну а в одном месте у тебя образовался малюсе­нький пунктик с красавицами из древних времен, гнусны­ми разбойниками, тобой, как рыцарем без страха и упре­ка, и, наконец, этим сказочным перстнем, которым я, ко­нечно, с удовольствием полюбовался бы, но в чужой глюк залезть невозможно.
        - В глюк - да, - кивнул я. - Только у меня все было на самом деле. А перстень? Он и правда красивый, но, сколь­ко его ни описывай, не зря же говорят - лучше один раз увидеть, верно? Так что на, посмотри сам. - И сунул ему под нос кулак.
        Валерка резко отпрянул, очевидно решив, что мое по­мешательство перешло в буйную стадию. Но кулак мед­ленно разжимался, и он понял, что ошибся. К тому же там явно лежало что-то золотое с чем-то красным. Я поднес ладонь поближе к глазам друга, чтобы тому удобнее было рассматривать, и терпеливо ждал.
        Валерка смотрел долго. Очень долго. Он то отводил мою руку подальше, то вновь приближал ее, потом очень бережно сдвинул ладонь влево, спустя полминуты вправо, после чего шепотом спросил:
        - Потрогать можно?
        - Трогай, - великодушно разрешил я. - Теперь все можно. Уже не исчезнет. - И устало улыбнулся. - Знаешь, с тех пор как я почувствовал его в своей руке, я больше всего боялся, что он в какой-то момент возьмет и выберет­ся из нее. Сам вылезет или просто растает. Потому и не разжимал кулак. Вот только сейчас первый раз и риск­нул.
        - Ты хочешь сказать, что это...
        - Точно. Она подарила, - ответил я, пояснив: - Лал это. Камень любви. - И вздохнул. - Может, поможешь отдать, а?
        Глава 4
        ПРЕДПОЛЕТНАЯ ПОДГОТОВКА
        Иду я вдоль дороги по обочине, потому что по тем двум узким колеям с плюхающейся внизу грязью идти может только идиот, и припоминаю извечное. Да-да, про дура­ков и наш отечественный автодор, который пока еще не изобрели и который, как выясняется, все-таки что-то де­лал. Это только теперь мне понятно, чем плохая дорога лучше, нежели ее полное отсутствие.

«Первым делом определись с датой и местом, а отсюда уже пляши», - припомнилось мне одно из последних на­ставлений Валерки.
        Легко сказать - определись. Лес на Руси - он повсюду лес. По нему вычислять, где ты спикировал, все равно что положить раскрытую пятерню на карту мира и орать:
«Туточки мы!»
        О дате и говорить нечего. День и год не узнаешь, пока не встретишь прохожего, а месяц, судя по погоде, мне выпал не очень удачный - явно осенний, с низкой серой пеленой насквозь мокрых облаков, капало из которых за­унывно и тоскливо, словно из невыжатого белья, разве­шенного на просушку.
        Вот температуру воздуха я определил чуть ли не сразу, в первые минуты своего попадания сюда: холодно. Если и есть градусов пять выше нуля, то это предел, а то и вовсе два-три, не больше. Сырой ветер оптимизма тоже не до­бавлял.
        Правда, уже спустя полчаса я понял, что с осенью дал маху. Скорее уж ранняя весна, судя по маленьким кучкам грязного, ноздреватого снега, который сиротливо жался к деревьям поодаль дороги. Учитывая его остатки, я сделал смелый вывод, что не сегодня завтра эта холодрыга закон­чится, отчего мое настроение резко улучшилось, и я заша­гал гораздо бодрее, хотя по-прежнему в неизвестном для себя направлении.
        Радовало и то, что одежда на мне сохранилась целиком, начиная от шнурков на берцах и заканчивая бушлатом и шапкой. Если в тот первый раз кто-то неведомый быстре­нько разодрал на мне все, что мог, то сейчас он безучастно пропустил меня и трогать не стал. Очевидно, на правах старожила я уже получил определенные льготы, не иначе. А может, и перстенек помог. Нет, речь не о магии и про­чем - просто он взят мною отсюда, ну и...
        Даже вещи, распиханные по карманам, и те оставались целы, то есть мой минимум не превратился в ничто. Их я проверил в первую очередь - и перочинный нож, и коро­бок спичек - одноразовую зажигалку Валерка забрако­вал, - а также не поленился слазить в потайное место, ощупав перстень, медальон и небольшой запас настоящих серебряных монет.
        Сейчас ведь с этим проблем, как вы понимаете, нет, и юбилейных в нашем Сбербанке пруд пруди. Пришлось, конечно, немного их изуродовать - лица, даты и прочие привязки нам ни к чему, - после чего получились абсо­лютно нейтральные и весьма увесистые монеты. Содрать намалеванные на них монастыри и прочие памятники ар­хитектуры оказалось проще простого, поскольку все они были изготовлены качеством «прудо», то есть имели идеально ровное зеркальное поле и матированное изобра­жение, из-за чего нам их выдали запакованными в специ­альные пластиковые капсулы - чтоб не повредить. Хватило несколько раз провести по ним наждачкой, чтобы довести «до ума».
        Занимался их выбором Валерка и сделал все с умом, подобрав монеты, которые весили как раз одну унцию, чтобы они равнялись по весу средневековому талеру. Поч­ти равнялись, поскольку мои первоначально весили на два-три грамма больше, а наждачка содрала с них не боль­ше нескольких десятых грамма - да здравствует качество
«прудо».
        Я еще удивился - почему талеру, а не рублю, но Валер­ка пояснил, что в шестнадцатом веке он существовал только как счетная единица, а монеты как таковой не было. Да что рубль, когда не было даже алтына, то есть трех копеек. Самой дорогой по номиналу была новгородка, где изображался всадник с копьем, то есть совре­менная копейка. Их в условном рубле насчитывалось сот­ня. Московка, или сабляница, где ратник сжимал в руках саблю, весила вдвое меньше. Соответственно, в рубль их входило двести штук. Кроме того, была еще полушка, или полденьги. Вот и все разнообразие монет Российско­го государства.
        Я-то поначалу думал, мне этого серебра хватит на неде­лю, от силы - на две, но Валерка заверил, что в эти време­на деньги стоили гораздо дороже и чтоб я не продешевил. А листок с перечнем примерных цен приятно шуршал во внутреннем кармане моей телогрейки, и я был уверен, что уж тут нипочем не прогадаю.
        Еще в одном из карманчиков лежали завернутые в цел­лофан несколько упаковок с лекарствами. Были они из числа самых элементарных: аспирин, каффетин, люми­нал и прочие. Это уже постаралась жена Валерки Алена, внеся, так сказать, свою лепту в мои сборы.
        - И тебе сгодится, если что, и кого другого на первых порах вылечить тоже хватит.
        Тот неведомый, который разрешил мне вход в эти без­людные края, оказался большим гуманистом - лекарства он конфисковывать тоже не стал.
        К сожалению, был он, как я выяснил в первую же ми­нуту своего пребывания, не только гуманистом, но и па­цифистом, причем отъявленным, поскольку потеря в моей экипировке все-таки обнаружилась. Правда, лишь одна, но зато боевая - исчез, как и не было вовсе, новень­кий ТТ в смазке, вместе с парой обойм и коробкой патро­нов. Валерка, когда мне его сунул Андрей, поначалу встал на дыбки, но потом, почесав в затылке, махнул рукой и выразил вялую радость, что в арсенале у Голочалова нет пушки, которую он непременно вручил бы. Андрей не остался в долгу и невозмутимо поправил, что достать саму пушку - не проблема. Он хоть завтра подогнал бы семидесятишестимиллиметровую безоткатку, с которой Костя мог бы подсобить Иоанну Грозному взять Ревель, а также развалить до основания Ригу, хай ей в дышло, и даже Лон­дон с Парижем. Подтащить ее к пещере - не проблема, а вот дальше, то есть дотянуть ее до самой Серой дыры, ни­как не получится. Габариты не позволят.
        Вообще они препирались между собой все это время вплоть до того, пока не двинулись к дыре. Шутейно, ко­нечно. А судя по заговорщическим взглядам, которые то и дело осторожно кидал в мою сторону Андрей, все это де­лалось ими исключительно ради того, чтобы как-то меня отвлечь.
        Я, правда, не поддавался, храня суровое молчание, как и положено первому путешественнику во времени. Или были они до меня? Наверное, да, сам же цитировал Валер­ке. Ладно, тогда первому сознательному путешественни­ку. Тоже неплохо, поскольку, судя даже по Библии, пер­вым в космос летал Енох, затем Илья-пророк и прочие, но первооткрывателем околоземного пространства все равно назвали Гагарина. О том, что я отправляюсь туда исклю­чительно в своих личных, узкокорыстных целях, - умол­чим. Это не главное.
        Не знаю, что испытывал перед стартом космонавт но­мер один, но хрононавт номер один мандражировал. Нет, в принятом решении я не колебался ни минуты - нет мне без нее настоящей жизни и все. Краски блеклые, еда не­вкусная, и вообще я без нее с тоски помру. Но все равно потрясывало. Легонько эдак, ребята и не замечали, но са­мому чувствовалось. Это ж не шутка - бросить все полно­стью и уйти в никуда, причем почти с гарантией, что об­ратно возврата не будет. То есть найду я ее или нет, до­бьюсь своей цели или ничего у меня не выйдет, но билет в любом случае в одну сторону. По-моему, на подобное ре­шится далеко не каждый экстремал, а я себя таковым ни­когда не считал.
        Хотя я хуже. Я - влюбленный.
        А тут еще пророчество не из приятных. Привязалась ко мне одна на автовокзале в Старице. Вроде на цыганку не похожа, да и говорила совсем иначе. А главное, хоть и ту­манно, но очень уж все совпадало с тем, что мне предсто­яло.
        - Иногда рушатся грани меж временем - тем, что есть, и тем, что было, тем, что было, и тем, что будет. И горе тому, кто окажется вблизи от этих граней. Обломки остры, летят далеко, а ранят больно. Берегись Лайлат аль-Ка­дар - ночи предопределения.
        - О чем это вы? - спросил я ее, но она криво усмехну­лась:
        - Ты и сам знаешь о чем. - А потом неожиданно и бо­льно ткнула мне в правое бедро тонким, почти прозрач­ным в своей худобе указательным пальцем, метко угодив прямо в примотанный к ноге перстень, - Береги его, на­пои его, и тогда ты, может быть, сумеешь пройти по пере­кинутому над адом мосту Сирах, который тонкий, как во­лос, острый, как лезвие меча, и горячий, как пламя.
        - Ты не пугай, я пуганый, - неловко буркнул я, не зная, как половчее от нее отделаться.
        Она улыбнулась одними губами, такими же сухими и тонкими, как палец, и отрицательно покачала головой:
        - Я не пугаю, я тебе... завидую. Ради своих детей я бы тоже ступила на этот путь, но аллах не позволяет мне. По­тому я здесь, а ты уходишь за грань.
        Мы уже давно ехали на машине, а это странное проро­чество так и не выходило у меня из головы. Не помогло и объяснение водителя, что это всего-навсего местная су­масшедшая. С тех пор как ее мужа-чеченца и трех сыновей убила местная мафия, у нее помутился рассудок, вот она и стала такой.
        - За что хоть убили? - спросил Валерка.
        - Не поделили, кому наркотой торговать, - отклик­нулся водитель.
        -А сбывается хоть что-то из ее пророчеств? - поинте­ресовался я.
        - Все, - с явной неохотой буркнул водитель, - Только от нее доброго слова не дождешься. Вечно какие-то гадо­сти сулит.
        Дальше мне спрашивать почему-то расхотелось. Да и, попав сюда, чувствовал я себя не очень-то уверенно, ме­ньше всего напоминая отважного героя, храбро устремив­шегося в поисках невесты в темное Кощеево царство. Куда там. Скорее уж Иванушку-дурачка, который бредет туда не знаю куда в наивной надежде, что у него все дол­жно получиться как надо.
        Не иначе, такие мысли на меня навеяли погода и доро­га - очень уж они обе унылые. Одна сырая и промозглая, сплошь серого цвета, а другая... Интересно, достоин ли вообще этот глинистый и липкий кисель, противно чавка­ющий под ногами, такого названия? Навряд ли.
        Чтобы развеселить себя, начал вспоминать последние дни, проведенные мною у Валерки.
        Чтобы соблюсти равноправие - ведь не пишем же мы Бог Авось, Бог Пе­рун, Богиня Фортуна и т.д. - здесь и далее к словам бог, богородица, аллах, спа­ситель и т.п. автор применил правила прежнего, советского правописания.
        После нашего ночного разговора и осмотра перстня он все равно поверил мне не до конца, каким-то непостижи­мым образом ухитрившись заморочить мне голову, и я сам стал сомневаться в том, что побывал в другом времени. Нет, правда, а если этот перстень - обычный новодел, а мне попал в руки просто случайно? К примеру, его обро­нил кто-то из предыдущих смельчаков, после чего я его машинально ухватил. Тогда получается, что и все осталь­ное запросто могло оказаться галлюцинацией. Грустно о таком думать. При мысли, что я вообще никогда не увижу юную княжну - разве только после таблетки ЛСД во­внутрь, - становилось так тоскливо, что хоть волком вой, но проверить все и впрямь не мешало...
        Лишь после того, что нам сообщил ювелир, сомнения отпали. Однако тот настоял на некоем эксперименте, по­тому мы и тормознулись на несколько дней, которые Ва­лерка собрался посвятить моей надлежащей теоретиче­ской подготовке.
        - Ты думаешь, что я дам тебе бездельничать? - сурово осведомился он по дороге к нему домой, - Э-э-э нет, ми­лый. Будешь готовиться к путешествию всерьез и иша­чить, как лошадь Пржевальского.
        - Ишачат ишаки, а лошади Пржевальского дикие. Они от работы дохнут. Про это даже поговорка имеется, - неуверенно возразил я, выдав последние знания об осо­бенностях поведения непарнокопытных.
        - Я тебя приручу, - зловеще пообещал он. - Будешь пахать за милую душу. Давай-ка излагай еще раз, что там увидел.
        Я скорбно вздохнул и... начал излагать.
        Особенно его интересовала одежда, оружие и дослов­ный диалог, который у меня состоялся. Когда спустя час я, взвыв, поинтересовался, на черта оно ему нужно, он веско заявил, что я должен знать хоть что-то об эпохе, в которую отправляюсь, а для этого надо определиться, где именно побывал и, главное, в какое время.
        Закончил я свой рассказ уже у него в квартире. Вообще-то это было общежитие, хотя и квартирного типа.
        Пока мы сидели за столом, где я познакомился с его су­пругой Аленой и дочкой Настенькой, Валерка практиче­ски не издал ни слова - все размышлял над услышанным от меня.
        Потом пошли на лоджию, которая до моего появления явно служила рабочим кабинетом самому Валерке. Но он и там продолжал размышлять, запрокинув голову к потол­ку, будто дата намалевана именно на нем, только очень неясно. Не выдержав, я посоветовал ему взять стремянку, потому что отсюда плохо видно, или включить свет. И во­обще, прежде чем уйти в себя, надо оставлять записку, чтобы знали, где искать. Он вначале не понял, но потом улыбнулся и сказал, что все в порядке и расчет им уже сде­лан, хотя и не очень точный.
        - Беда в том, что государей с именем и отчеством Иоанн Васильевич у нас на Руси было две штуки - дед и его малахольный внук, - пояснил он. - К тому же оба пра­вили достаточно долго. Но, как мне кажется, речь шла о втором по счету. Большой подонок был. Чикатило - ще­нок перед ним. Да что там Чикатило, когда Гитлер со Ста­линым и те отдыхают, - сообщил он и хитро посмотрел на меня, ехидно осведомившись: - Ты как, еще не переду­мал туда прокатиться?
        - Шестой раз спрашиваешь. Отвечаю: не передумал, - буркнул я. - Ты лучше другое скажи, мне этот Васильевич зачем? Я с ним целоваться не собираюсь.
        - Ну, целоваться ты будешь с другим человеком, ма­лость посимпатичнее, чем этот козел, но об этом времени, как мне кажется, кое-что знать тебе надо. Иначе попадешь ты, Костя, аки кур в ощип.
        - Да мне бы только с ней встретиться и все, - возра­зил я.
        - А дальше? - хладнокровно осведомился Валерка.
        Я задумался. А правда, что дальше-то? Хотя...
        - Найду опять эту пещеру... Место приметное. Стари­ца, это даже я помню, уже тогда была, а уж от нее как-ни­будь доберусь.
        - Хорошо, добрался, - охотно согласился Валерка. - Но ты уверен, что пещера существовала в те времена?
        - То есть как?! - возмутился я, - Должна была суще­ствовать, куда же ей деться?!
        От такого заявления меня даже дрожь прошибла. Ох и мастак мой бывший одноклассник вгонять своих друзей в холодный пот. Ух, язва! Хорош друг. Ну ничего, я тебе тоже устрою. Погоди-погоди, придет мое время. Потом. А пока... Ладно, пока мы потерпим.
        - Ты, Костя, на меня волком не гляди, я ж тебе добра хочу, чтоб ты был готов к любым гадостям судьбы, - заме­тил Валерка, - Неужто ты думаешь, что я расстроюсь, если у тебя все пройдет как надо и ты снова окажешься здесь, да еще не один, а с юной невестой, хотя в голове это у меня до сих пор не укладывается? Ну а если нет пещеры? Или так - пещера имеется, а эта Серая дыра отсутствует. И придется тебе доживать свой век именно там, в шест­надцатом столетии. А что ты о нем знаешь?
        - Иоанна Грозного, - бодро начал я.
        - Пусть, - согласился он, - Теперь изложи основные вехи его царствования.
        - Ну это... - замялся я, но вовремя вспомнил бессмер­тную гайдаевскую комедию. - Значит, так, Казань брал, - и деловито загнул палец, - Астрахань брал...
        - А Шпака не брал, - догадался об источнике моих ги­гантских познаний Валерка и категорично заявил: - Не пойдет.
        - Что не пойдет? - перепугался я.
        - С такими знаниями до своей Машеньки ты точно не доберешься - сгоришь на первом же бдительном стрельце или подьячем Разбойной избы. А если ты хоть раз назо­вешь свою фамилию... - Валерка выразительно закатил глаза к потолку.
        - И чего? - совсем растерялся я.
        - Да ничего. Как я понял, Ливонская война в разгаре, так что шпиономания там в самом соку. Если уж безвин­ных людей почем зря записывают в изменники, то с то­бой, парень, как обладателем польской фамилии, столь же нерусской прически и иноземных манер, беседовать ста­нут, исключительно когда ты будешь находиться в подве­шенном состоянии, то бишь на дыбе. И поверь, что это ве­сьма больно. Так вот тебе, милый, надо на этот случай придумать легенду, потому что если ты скажешь правду, то за нее угодишь на костер, будучи к тому времени с пере­ломанными ребрами, ногами, вывихнутыми суставами рук и раздавленными пальцами с торчащими из них игол­ками. Хотя нет, иголки вынут, - милостиво «успокоил» он меня, - Все-таки казенное имущество, жалко, - И почти ласково пропел: - Теперь ты понял, что эти дни тебе надо сидеть и усиленно читать соответствующую литературу, а уж потом с воплем
«Любовь моя!» кидаться в этот загадоч­ный кисель?
        Я, почесав в затылке и уныло прикинув, что в словах и доводах Валерки, леший его задери, безупречная логика, от которой, к сожалению, и впрямь никуда не денешься, молча кивнул. К занятиям пришлось приступать практи­чески сразу же после опрометчиво данного мною согла­сия.
        - Жене я все сам потом расскажу, - коротко сказал Валерка, притащив первую порцию книг и приняв у Але­ны, стоящей позади, вторую не менее увесистую пачку, - Чтоб она не очень удивлялась твоему загадочному поведе­нию.
        Честно говоря, я не пришел в восторг - мне только расспросов не хватает, но Валерка, уловив некоторое сму­щение на моем лице, пояснил:
        - Ей можно. Она у меня та еще дама, и как друг, и как человек, так что с глупыми вопросами приставать не ста­нет, ахать и охать тоже. Скорее уж наоборот, создаст такую обстановку, чтоб тебе оставалось лишь выйти поесть да еще кое-куда. - Он усмехнулся и подытожил: - Если твоя Машенька по характеру и красоте похожа на мою Алену, то я бы на твоем месте тоже полез за ней хоть к черту на рога.
        При этих словах Алена засмущалась, проворчав: «Бол­тун - находка для шпиона», но очень ласково. В подтек­сте явно звучало поощрение типа: «Знаю, что врешь, но все равно приятно. Ты продолжай, продолжай, милый».
        - А когда расскажешь-то? - осведомилась она.
        - А вот обеспечу этого гаврика работой и тут же при­ступлю, - пообещал он, после чего приволок еще одну пачку.
        Мне оставалось только печально вздохнуть и присту­пить к изучению. Правда, поначалу вид пачек, особенно той, где громоздилось с десяток большущих томов, кото­рые из-за их солидных размеров очень хотелось назвать как-нибудь высокопарно, вроде фолиантов, поверг меня в шок.
        - И все это одолеть за три дня? - пролепетал я. - Тут табуну лошадей не справиться. Даже если они все Прже­вальские.
        - А что тебя смущает? - невозмутимо спросил Валер­ка и весело хлопнул меня по плечу. - Да ладно тебе. Рас­слабься. В каждом торчат закладки, и на них отмечено, до какой страницы читать. Осваивай и помни: там тебе это обязательно понадобится. Пусть не все, но на три четвер­ти - железно. Давай действуй... Савраска.
        Я усердно читал, а сам все думал о вероятности Валеркиного промаха. Вдруг он ошибся и надо читать совсем иное и о другом времени? Не удержавшись, спросил его об этом, когда он, не выдержав, вышел якобы перекурить и попутно узнать, как движутся мои дела.
        - Исключено, - мотнул он головой. - Помнишь, что говорила та чернявая твоей Маше? Что напрасно ее ба­тюшка отказался от людишек князя Владимира Андреича Старицкого.
        - Да этих князей в то время как собак нерезаных, - возразил я, - Плюнуть некуда - в князя попадешь.
        - Может, оно и так, - не стал спорить Валерка, - Но князь Владимир Андреич Старицкий, ты уж поверь мне, один-единственный. Это может быть только двоюродный братец Иоанна Грозного. Получается, что он еще жив. Значит, ты оказался там, самое позднее, весной тысяча пятьсот шестьдесят девятого года. Ливонская война, как я понял, не просто началась, а уже в разгаре, поскольку По­лоцк царем давно взят. А это тысяча пятьсот шестьдесят третий год. Вот и выходит, что диапазон времени, в кото­ром ты оказался, совсем небольшой - всего пять-шесть лет. Уразумел?
        Я неопределенно пожал плечами. Получалось и впрямь логично, не придерешься. Правда, разные нюансы вполне возможны, но, скорее всего, дело обстоит именно так, как сказал мой друг.
        - Потому и закладки я тебе подпихиваю соответствен­ные, - сообщил он, - По всему, что было, - краткие справки, а все, что будет, - по углубленной программе, аж до самой смерти этого кровопийцы. Короче, читай и не отвлекайся.
        Он еще раз хлопнул меня по плечу и удалился, а я... со вздохом взял в руки очередной том, на сей раз Костомаро­ва. На третий день я попытался было заявить, что все доб­росовестно одолел.
        - А я тут тебе профессию выбрал, - обрадовал он меня, - Будешь у нас купцом.
        - У меня коммерческая жилка отсутствует, - мрачно сообщил я, - А никем иным нельзя?
        - На Руси того времени свободных людей практиче­ски нет, - пояснил Валерка. - Есть лишь воины и те, кто их кормит, то есть несет тягло и платит подати. Воевать тебя не возьмут - ты и сабли-то в руках не держал. К тому же, как ни крути, это профессия подневольная. Возьмут и пошлют на пару лет в Ливонию. Или еще куда. А отпусков нет - время горячее. И что ты станешь делать? А твою не­наглядную еще найти надо - значит, покататься повсюду. Вот и получается, что тебе обязательно нужна именно бродячая профессия, и купец подходит лучше всего.
        - А другой нет? - поинтересовался я, - Ведь протор­гуюсь.
        - Есть и другие, - пожал он плечами. - Только они еще экзотичнее. Ну, скажем, монах. Эти тоже из вольных пташек. Но ты хоть одну молитву знаешь? То-то. Разве что юродивого изобразишь - лепечи несуразицу и все. Но они предпочитают холостяцкую жизнь. И потом - ты по­думал о последствиях своего появления перед Машей в рубище, веригах и босиком? Нет, ноги она тебе, может быть, и омоет - тогда это считалось вполне естественным и даже модным. Но замуж...
        Я почесал в затылке. Получалось и впрямь не ахти. Раз­ве что добираться до нее в обличье блаженного, а перед са­мым домом переодеться в нормальную одежду? Вооб­ще-то можно, но если кто-то застукает, то... Из задумчи­вости меня вывел голос друга:
        - Хотя Библию тебе и впрямь придется подчитать, а то примут за какого-нибудь католика, особенно если нач­нешь креститься щепотью, а не двумя перстами. Тогда тебе вообще согласно решениям Стоглава - проклятие, анафема и отлучение от церкви. Ни богу помолиться, ни причаститься, ни исповедаться.
        Я усмехнулся. Честно говоря, мне было плевать и на то, и на другое, и на третье. Это религиозному человеку стало бы не по себе, а мне как-то... Я эти самые храмы и тут по­сещал не больно-то. И вообще - может, кому-то и нра­вится ходить в рабах, пускай и божьих, а меня с души во­ротит. Кстати, не исключено, что бога тоже... воротит.
        - А ты не ухмыляйся, - сурово осадил меня Валерка, - Я о церквях, обрядах, да и о самой Библии тоже невысоко­го мнения, но там тебе волей-неволей придется со всем этим столкнуться, и лучше подготовиться к этому заранее, иначе живо отволокут на костер.
        - У нас же не какая-нибудь Европа! - возмутился я, - И почему ты уверен, что я попаду к староверам?
        - Тьфу ты, балда стоеросовая! - даже плюнул с досады Валерка, -Да сейчас на Руси все староверы. Никон только через сто лет раскол учинит. А что до костров, то именно в этом веке на Руси как раз хватало желающих поджарить еретиков, да таких ярых любителей, что зачастую их не могли удержать даже великие князья. Чтоб ты знал, шест­надцатый век в нашей стране начинался именно с разбора так называемой
«ереси жидовствующих» и сожжения ули­ченных в ней, включая высокопоставленных чиновников Иоанна Третьего Васильевича, в железной клетке на Мо­скве. А во времена Иоанна Четвертого в пятидесятых го­дах состоялся еще один знаменитый процесс по обвине­нию в ереси некоего Башки на с единомышленниками, - Он тут же исчез, вернувшись минут через десять и держа в руках очередную пачку книг, - Вот, - тяжело бухнул он их на стол передо мной, - Читай. Хотя нет, погоди. Сейчас я тебе закладок навставляю.
        - И это тоже? - усомнился я, разглядывая «Настоль­ную книгу атеиста».
        - Всенепременно и в первую очередь, - сердито отре­зал Валерка. - В ней, чтобы ты знал, самое короткое изло­жение сути всех религий. Ты, главное, на комментарии о том, как они одурманивали народ и наживались на его не­вежестве, не смотри, и все будет в порядке.
        Вроде бы одолел и их, но все равно первый экзамен, ко­торый устроил Валерка, я с треском провалил.

«Ой, липа. Ой, не поверят», - сокрушался Жорж Милославский, разглядывая управдома Буншу в царских одеждах.
        Вот-вот. Примерно то же самое.
        Лишь на следующий день он, скривившись, заявил, что тройку, да и то слабенькую, с огромной натяжкой, он бы мне поставил, но никак не более. К тому же мой язык...
        - А ты не забыл, что нам сегодня к ювелиру? - напом­нил я. - Имей в виду, сразу после него лишнего дня не за­держусь, сразу туда.
        - Ладно, - тяжко вздохнул он и неожиданно встрепе­нулся: - О, идея! Будешь не просто купцом, а инозем­ным, - выдал он поправку, - Но православной веры. Ска­жем, твоя мать была русинкой, попала в плен к татарам, потом ее кто-то выкупил, ну а дальше разработаем. Пока это черновой набросок. Тогда все прокатит в лучшем виде.
        - Уж очень ты строго к нему подходишь, - недовольно заметила Алена, присутствующая на моей «экзекуции».
        - Жизнь еще строже, - хмуро откликнулся Валерка и протянул мне целую пачку листков с набранным самым мелким шрифтом текстом. - Я тут шпаргалки приго­товил. Сгодятся. Зашьешь под подкладку в разных местах. И вот еще что, - произнес он несколько виноватым голо­сом, - Я как-то поначалу об этом не задумывался, а вчера словно осенило. Сел посчитать и за голову схватился.
        Я насторожился. Если хладнокровный и невозмути­мый Валерка схватился за голову, значит - серьезно. Очень серьезно. И за что тогда хвататься мне самому?
        - Понимаешь, судя по твоему рассказу, ты там нахо­дился примерно полчаса, и это самое малое. Я несколько раз попытался воспроизвести наши с Андреем действия, когда мы вытягивали тебя обратно. Как ни крути - в пре­делах семи-восьми секунд, не больше. Напрашивается вывод, что там и тут время течет неодинаково и скорость его в шестнадцатом веке значительно выше, примерно раз в двести, а то и в триста.
        - То есть если здесь прошли сутки, то там полгода, если не год? - уточнил я.
        - Выходит так. Получается, что пять дней здесь равны примерно пяти годам и...
        - Стоп! - рявкнул я, - Ничего не получается, потому что это лишь один из вариантов. Оно может и вообще не двигаться с места, пока меня там нет. Вот тебе только одна из возможных альтернатив. Но даже если и так, как ты го­воришь, то я ничего не теряю. Было восемнадцать, пускай даже двадцать, значит, при новой встрече ей будет два­дцать пять, пускай от силы двадцать семь. Отлично! Раз­ница всего в три года. Кажется, у вас с Аленой именно та­кая?
        - Только в двадцать семь женщина на Руси давно за­мужем или в монастыре.
        - К черту! - Я рубанул воздух ребром ладони. - Заму­жем? Разведется!
        - Церковь разводов в те времена не разрешала.
        - Тогда она скоропостижно овдовеет! - рявкнул я, - А из монастыря я ее попросту украду, и всего делов!
        - Класс! - восхитилась Алена и... напустилась на мужа: - Слыхал, пень старый, на что люди ради своих лю­бимых готовы? А ты?
        - Да я тоже ради тебя что хочешь, - торопливо заверил Валерка, тут же предложив: - Хочешь, я завтра сам отведу тебя в монастырь, а потом оттуда украду?
        - Да я за это время помру! - возмутилась Алена.
        - Ну я тогда не знаю. Мне что, развестись с тобой, а потом опять жениться или сделать так, чтобы ты овдове­ла? - растерянно развел руками Валерка.
        - А не знаешь и молчи, - наставительно произнесла Алена, ласково добавив: - Эх ты, бестолковый мой... ры­царь, - И вдруг неожиданно сменила тему и заметила, по­вернувшись ко мне: - А я вам к ужину свадебный пирог испеку.
        - К какому ужину? - растерялся я.
        - Сами же говорили, что время там и тут течет по-раз­ному. Получается, что если ты потратишь на ее поиски даже полгода, то все равно успеешь прикатить к ужину в Москву к моему пирогу. Вот.
        - Классная у тебя супруга, - заметил я, когда Алена уже вышла.
        - Ага, - охотно согласился Валерка. - Если правду го­ворят, что выбор жены - это лотерея, то мне выпал джекпот. Но сейчас речь о тебе. Знаешь, я не представляю, что я скажу твоей маме и твоему отцу, если...
        Он задержатся с продолжением, так ничего и не произ­неся. Да оно было и не нужно - и без того понятно, что имелось в виду. Действительно, получалось не ахти. Даже если предположить, что у меня все будет в порядке и я су­мею не только найти свою княжну, но и жениться на ней, но не смогу отыскать способ вернуться обратно - для моих я все равно останусь без вести пропавшим. Они же не будут знать, что с их сыном все хорошо, что он умер в собственном поместье в тысяча шестьсот двадцатом году в глубокой старости, окруженный кучей детей и внуков в чине какого-нибудь окольничего или кравчего.
        - Давай я тогда отправлю письмо, - пришла мне в го­лову идея.
        - Что-то я сомневаюсь насчет доставки, - крякнул Ва­лерка, но чуть погодя утвердительно кивнул: - Точно. То­лько надо замуровать его в такое здание, которое стоит и поныне. Храм, что ли, какой-нибудь...
        - Ночью с кувалдой в храме, - ухмыльнулся я. - За та­кое святотатство и головы можно лишиться. Слушай, а может, в кремлевскую стену? - осенило меня.
        - Ну ты и голова! - восхитился Валерка, - Правда, их тоже много раз перестраивали и реставрировали, но я по­копаюсь в справочниках и выберу какой-нибудь участок поспокойнее, а завтра, перед тем как подадимся в Стари­цу, подъедем туда и определимся с местом. Когда пой­мешь, что у тебя... ну... возникли проблемы... выдолбишь пару кирпичей и засунешь туда свое письмецо для родите­лей, желательно с описанием всех событий, которые с то­бой приключились. Если время позволит, то отправь два - одно для меня. Им все хорошее напишешь, а мне - правду.
        Башню выбрали под странным названием Водовзводная. Кратко поясню для тех, кто не знает столицы: если подплывать к Кремлю по Москве-реке, следуя течению, то она - самая первая. На расстоянии ста шагов от нее определились с тайником.
        Мы уже пошли обратно к метро, когда мне в голову пришла интересная мысль. Я остановил Валерку и тут же изложил идею. По логике получалось, что если мне удаст­ся отправить это письмо, то сейчас оно должно находить­ся уже там, в тайнике. Может, заглянуть? К тому же, как знать, не исключено, что, прочитав его, я смогу избежать тех ошибок, которые допустил в первом варианте.
        - Получится замкнутый круг, - усмехнулся Валер­ка, - Сам подумай. Ты нынешний еще на развилке и туда не попал. Так о каком письме может идти речь?
        - А вдруг? - Расставаться с заманчивой возможно­стью узнать свое будущее, чтобы не настряпать глупостей, мне не хотелось.
        - Абсурд, - уперся Валерка. - Прикинь, что выходит. Ты, попав туда, пишешь письмо с инструкцией самому себе. Здесь ты его вынимаешь, читаешь и, попав туда, по­ступаешь иначе, вновь пишешь письмо, но уже второй его вариант, которое опять замуровываешь. Значит, там уже сейчас второй вариант. А куда делся первый и тот, кто его писал? Но и это не все. Ты читаешь второй вариант и вновь поступаешь иначе, о чем отправляешь сообщение. Тогда тут лежит... Дальше продолжать?
        - Не надо, - хмуро буркнул я.
        И впрямь абсурд. Получается какая-то петля времени или даже целый клубок, к тому же донельзя запутанный. А жаль.
        - Да ты не расстраивайся, - Он хлопнул меня по пле­чу, - Всего все равно не предусмотришь. К тому же даже если чисто теоретически представить, что ты прочтешь предостережение предшественника и избежишь одних опасностей, то, поступая иначе, попадешь в новую ситуа­цию и можешь вляпаться в еще более худшее.
        - И то правда, - решил я, не без доли сожаления отка­зываясь от мысли прочитать шпаргалку, - Не надо нам милостей от природы, то бишь от предшественников, даже если они - это я сам и есть. Буду работать экспром­том. С первой попытки. Авось удача не подведет.
        Валерка усмехнулся.
        - Говорить «авось удача» все равно что «масло масля­ное» или «жирный жир», - поправил он меня, - потому что Авось и есть наш славянский бог удачи. Так же как Тихе в Греции или Фортуна в Риме.
        - Ну и ладно, - нашелся я, - Тогда Авось Фортуна мне Тихо поможет. Получается, что я призываю сразу троих - нашего бога удачи, а заодно и этих девчонок. Это как?
        - Пойдет, - кивнул Валерка и похвалил: - А ты моло­ток. Ловко выкручиваешься. Ловко и, главное, быстро. Может пригодиться... в случае чего.
        - Думаешь?
        - При всем уважении к нашим предкам и вообще к на­роду, скорость соображаловки у них была на порядок ниже, чем у нынешних людей. И не потому, что они были тупыми. Просто они думали так же, как и жили, то есть не­спешно, сообразуясь с общим темпом жизни всего Сред­невековья, - пояснил Валерка и тут же предупредил: - Правда, историки этого не говорили. Так, мои собствен­ные мысли вслух, не более, потому имей в виду: мог и ошибиться. Но лучше всего тебе с такими экстремальны­ми ситуациями не сталкиваться вовсе.
        - Почему?
        - У тебя там и без того сложностей выше крыши. Хоть и Русь, но все равно, как ни крути, у людей иной ментали­тет, иные категории ценностей, не говоря уж об одежде, поведении, традициях, условностях, языке и прочем, - задумчиво произнес он.
        - Приспособлюсь, - уверенно заявил я.
        В душе, правда, у меня такой уверенности отнюдь не наблюдалось, но не признаваться же Валерке, какой ман­драж меня пробирает. Ему только намекни, как тут же ки­нется с новой порцией уговоров - потом не отвяжешься. Нет уж. Мы - уральские, мы прорвемся.
        И я вновь повторил, правда, больше для себя:
        - Обязательно приспособлюсь...
        Глава 5
        ПЕРВЫЙ КОНТАКТ
        И вот сейчас, шагая по проселочной дороге, оба конца которой уходили куда-то вдаль, за горизонт, теряясь в темных перелесках, я то и дело повторял эти два слова еще и еще раз. Сейчас они скорее звучали как заклинание. Или как призыв, но это вряд ли - звать-то мне как раз и неко­го, один как перст.
        Честно говоря, я не испытывал даже особой радости, что все получилось как надо. К тому же и это не факт. Мо­жет, сейчас откуда-нибудь из лесочка вынырнет на меня мамонт. Или динозавр. Хотя да, колея. Значит, мамонты в борьбе за светлое дело эволюции уже вымерли. Но все рав­но, в каком я времени, до сих пор неизвестно, и веселить­ся рано. Вначале надо все выяснить, а уж потом ликовать. Вот только у кого выяснять, если неизвестно где располо­жена ближайшая деревня, когда я до нее доберусь и вооб­ще - туда ли я иду.
        Что-то дико и невразумительно каркнув над моей голо­вой, пролетела ворона.

«Верной дорогой бредешь, товарищ. Выше голову и вперед», - перевел я ее невразумительную речугу.
        Мне припомнилось, что эти птицы выбирали жилье поближе к людям, и я еще увереннее зашагал дальше. К тому же ничего иного и не оставалось. А чтоб веселее шагалось, я мурлыкал под нос:
        Не счесть разлук во Вселенной этой.
        Не счесть потерь во Вселенной этой,
        А вновь найти любовь найти всегда нелегко.
        Но все ж тебя я ищу по свету,
        Опять тебя я ищу по свету,
        Ищу тебя среди чужих пространств и веков.
        Ух, как здорово подходили слова. В самую точку били. Впрочем, оно и немудрено, если вспомнить события, про­исходившие в фильме. А потом перешел на: «Счастье вдруг, в тишине...», затем... Словом, много чего перепел - день оказался каким-то на удивление длинным.
        Так я топал и топал, пока не стемнело, а в животе не стало бурчать от голода. Пора было устраиваться на ноч­лег, но углубляться в мрачный лес почему-то не хотелось, а признаков жилья впереди не наблюдалось, и я по-преж­нему продолжал месить грязь старыми офицерскими берцами - подарок Валерки, так же как и прочий камуфляж, включая бушлат с подстежкой.
        Наконец стемнело окончательно, и я понял, что выбо­ра у меня не остается. Дитеко в лес заходить не стал, рас­положившись метрах в ста от опушки. Все-таки я - город­ской житель и запросто могу заплутать. Несколько беспо­коило то, что если мне хорошо виден просвет, то и те, кто поедет в ночное время, тоже заметят огонек моего костра. Однако, рассудив, что в столь поздний час в этом столетии вряд ли кто будет шляться по проселочной дороге, на ко­торой и днем-то ни души, да и вообще - бог не выдаст, а свинья не съест, - я плюнул на все предосторожности и решительно направился собирать дровишки для костра. С грехом пополам только на шестой спичке запалив ого­нек - и как тут народ управляется с обычным кремнем и трутом?! - я откинулся на оставшейся куче хвороста, предвкушая долгожданное тепло и собираясь отдохнуть. За припасами в вещмешок лезть не стал - так устал, что даже не хотелось шевелиться.

«Ага, размечтался! - возмущенно завопила судьба. - Ты ж сюда за приключениями приехал. Вот тебе порция номер один - забери и распишись!» И мой отдых пре­рвался на самом увлекательном месте. Едва костерок раз­горелся, как откуда ни возьмись появился народ. Взгляд - суровый, рожи небриты, да, похоже, и не мыты, из одежды на каждом исключительно живописное тряпье, словно они только что обчистили гардероб какого-нибудь драм- театра сразу после окончания репетиции горьковской пьесы «На дне». Хотя нет, с театром я погорячился. Поми­мо того что оно было шикарно изодрано, оно еще и воня­ло. Специфика аромата, конечно, не та, что у новокузнец­ких бомжей, но воздуха тоже не озонировала.
        Кажется, и я им не понравился, причем по той же при­чине, что и они мне - одежда чистая (относительно), обувь крепкая и вообще - явный чужак.
        Но как бы то ни было, учитывая полное отсутствие ору­жия (вот когда я всерьез пожалел об исчезновении ТТ) и численное преимущество - я не Шварценеггер и в оди­ночку против пяти человек не сдюжу, тем более что у каж­дого за широким поясом по ножу или сабле, - решил срочно налаживать консенсус.
        - Мир вам, люди добрые. Вот как славно, что вы ко мне на огонек пожаловали! - возопил я, поднимаясь со своего хвороста.
        На лице улыбка, руки для объятий распахнуты - ни дать ни взять и впрямь друзей повстречал. На самом-то деле я бы этих друзей и на порог не пустил, но деваться не­куда. Даже вставать пришлось аккуратно и по возможно­сти не делая резких движений - ни к чему пугать народец, а то, не ровен час...
        Нет, я вовсе не собирался перед ними лебезить и уни­жаться. Еще чего! Не дождутся! Все должно быть в рамках обычной вежливости к случайно встретившимся мне лю­дям и не более того. Опять же и мне полезно - учеба. Пер­вый урок по психологии средневекового человека. Татей тоже надо попытаться понять.

«Скажи заветные слова джунглей, которым я учил тебя сегодня», - потребовал Балу.
«Мы с вами одной крови, вы и я», - ответил Маугли.
        А я сумею правильно произнести заветные слова? Про­изнести так, чтобы поняли? Вот и попробуем. Ну а если не выйдет, тогда и будем посмотреть. Конечно, лучше бы ра­зойтись с миром - не в мою пользу расклад, ох не в мою, но, если что, слабину давать не стану. Достанется, конеч­но, но и вам не поздоровится. Всем. Так что погодили бы вы, ребятки, извлекать свои тесаки - давайте-ка мы ими лучше хлеб порежем, а в конце задушевную песню споем. Дружно. Вместе. Можно обнявшись. Но я не настаиваю. Выбор за вами. Только не ошибитесь. Чревато, знаете ли...
        - А ты, случаем, не из опричников будешь, стран­ник? - настороженно поинтересовался самый молодой из них.
        Ну тут ответ Ясен и понятен. Даже если бы и из них, то сознаваться в этом - смерти подобно.
        - Чур меня от бесова племени! - с чистой душой вы­палил я и для вящей убедительности на всякий случай даже перекрестился, успев хоть и в самый последний мо­мент, но убрать большой палец.
        Конечно, здешним бармалеям наплевать, но вдруг кто-то из них на мою беду слишком щепетильно относит­ся к православным обрядам и подметит, что я перекрес­тился неправильно. И еще хорошо, если он не заподозрит во мне поганого латинянина, которых, как известно, гра­бить вообще не грех, а вроде бы как даже дело чести, муже­ства и доблести. Нет уж, не будем будить лихо, пока оно тихо.
        Взгляды у народа мгновенно подобрели. Или мне это показалось? Да нет, по меньшей мере двое - тот, кто спрашивал, и стоящий рядом с ним парень постарше, с се­рьгой в ухе - явно успокоились.
        - Не иначе как глядючи на мою одежду так подума­ли, - с улыбкой добавил я, решив расставить все точки над «i». - Сам я, правда, давненько их не видал, но непре­менно услыхал бы, что царь велел им поменять свое пла­тье. А раз нет, стало быть, они так и ходят в прежних оде­жах.
        Ага, подействовало. Совсем народ расслабился. А вот мне радоваться еще рано.
        Первым, все так же время от времени кидая суровые косые взгляды по сторонам, ко мне шагнул самый борода­тый. Он и в плечах был пошире всех прочих, да и ростом повыше - точно мне по подбородок.

«Ну явный главарь, не иначе, - мелькнула мысль. - Значит, будем начинать налаживание контактов именно с тебя, бармалей бармалеич».
        - Беда в том, что я за долгий путь изголодался, а к тра­пезе приступить не могу, - пожаловался я ему, одновре­менно поясняя причину своей радости.
        - Что ж так? Али сума пуста? - И бородач по-хозяйски потянулся к моему вещмешку.
        Вообще-то с его стороны это была неприкрытая на­глость, за которую положено давать в морду для охлажде­ния излишнего пыла. Судя по тому, как вторая его рука тут же украдкой скользнула к рукояти сабли, он именно этого и опасался. Или, наоборот, специально провоцировал на ответные действия. А может, проверял. Стерплю, ут­русь
        - молено не церемониться. Полезу в бутылку - еще проще: сабелькой неосторожного путника хрясь и все.
        Вот ведь какая незадача - и по роже бородатой дать не­льзя, и с рук спускать не годится. Срочно нужен третий ва­риант, а где его взять? Оставалось только одно - срабо­тать по системе айкидо. Это когда враг тебя бьет, а ты, ши­роко улыбаясь, не только ему не препятствуешь, но еще и помогаешь ударить, чтобы тот влепил от всей души. Вот только при этом чуточку уклоняешься в сторону - пусть это «от всей души» придется в стоящую за тобой стенку.
        - Да нешто сам не чуешь по тяжести, что есть у меня чем потрапезничать, - попрекнул я его и тут же обод­рил: - Да ты не робей, паря, не робей. Встряхни как сле­дует и сразу услышишь, что помимо тяжести там еще и бу­лькает.
        Озадаченный бородач убрал руку от сабли, ухватив­шись за мой мешок сразу двумя заскорузлыми пятернями, и принялся старательно трясти и прислушиваться.

«Ага, - думаю, - По-моему выходит. Сработала систе­ма». И уже построже спросил:
        - Ну что, слышишь бульканье?
        - Не-е, - промычал тот.
        Остальные, забыв про осторожность, тоже навострили уши, но при этом ответе только разочарованно вздохнули.
        - Не беда, - Я дружелюбно хлопнул по плечу главного бармалея, - Оно даже и к лучшему, потому как ежели бу­лькает, то, стало быть, посудинку наполовину кто-то успел опорожнить, а ежели помалкивает, то она полным-полнехонька. Только что ж ты мешок мой в руках держишь? Его ведь сколько ни держи, в животе от этого не прибавится. Ты залезай в него да извлекай.
        Озадаченный бармалей тупо посмотрел на меня и... по­корно полез в вещмешок, но... уже не по своему хотению, а по моему велению. Послушным дяденька оказался. Это хорошо. А я закрепляю успех и шлю новые войска на за­хваченный плацдарм:
        - Только вот тряпицы у меня чистой нет. Негоже еду на грязную траву вываливать. Может, сыщется у кого-ни­будь по случаю? - И по оставшимся бармалейчикам взглядом бегу.
        Смотрю, полез один, самый корявый и чумазый, за па­зуху. Молодца. Та-ак, теперь можно дать команду посерь­езнее, тем более главарь уже достал из вещмешка каравай хлеба и вертит в руках, дожидаясь, пока тот, второй, раз­ложит на земле тряпочку.
        - Ну а теперь мне еще нож нужен, - произношу задум­чиво, - Но только чтоб острый был - тупых я терпеть не могу.
        Но тут осечка - у двоих руки поначалу метнулись к по­ясу, но так и замерли, а остроносый, что стоял позади главного бармалея, и вовсе не шелохнулся. Осторожнича­ют, паршивцы. Я, будто не заметив заминки, по-хозяйски пренебрежительно махнул одному из парочки, темно-русому, с серебряной серьгой в ухе (панк, что ли?):
        - Твой, я думаю, не годится, так что ты за него даже не берись. Отсель зрю - туповат он. Острие-то в самый раз, но хлеб ведь не пырять надо, его ж резать требуется.
        - Да где ж туповат?! - возмутился тот. От обиды у него даже серьга в ухе затряслась. - Тока вчерась точил. Ты на него лучше с близи погляди, допрежь того, как хулу класть. - И мне протягивает.
        Правда, острием, ну да мы люди не гордые, и так возь­мем.
        Провел я легонько по режущей кромке - и впрямь че­ловека ни за что обидел. Хорошо наточено. Правда, сам металл дрянь, видно даже на первый взгляд. Я, конечно, не великий специалист в области металлургии, но старого профессора, который у нас вел курс истории, слушал от­крыв рот - уж больно интересно рассказывал. Да и потом на лекциях далеко не всегда ловил ворон или отсыпался после ночных загулов с девочками. Многое, чего греха та­ить, проплывало мимо ушей, но кое-что и оседало.
        К тому же тут не надо быть особым знатоком. Спору нет, разницу между одним сортом стали и другим порой можно вычислить только в лаборатории, но тут-то вообще сталью не пахнет. Кусок железа, хотя и хорошо заточен­ный. Однако извиниться, или, как здесь говорят, повини­ться все равно надо. Мне не трудно, а этому, с серьгой, приятно. Только не сразу. Поначалу мы вот что сделаем.
        - А у тебя? - спрашиваю второго, - Надо бы срав­нить, чей острее.
        Паренек - самый молодой изо всех, даже бороды нет, а вместо щетины какой-то пух - тут же охотно протянул мне свой тесак. Я и его на пальце опробовал. Тоже непло­хо заточена железяка.
        Вдруг сбоку, со стороны главного бармалея, донеслось негодующее:
        - Хр-р, хр-р.
        Глаза скосил и точно - он хрюкает. Взгляд свирепый, из глаз молнии, рот полуоткрыт, вот-вот начнет материть­ся на своих за утерю бдительности. Непорядок. Нельзя им за меня нагоняй получать. Они ведь не на своего шефа - на меня дуться будут. И, повернувшись к бармалею, ува­жительно так говорю:
        - А ты не промах, дядя. Здорово твои людишки тебя слушаются. И ножи свои в порядке блюдут, не запустили. Как я ни глядел, ни пятнышка ржи не увидал. Молодца.
        А мне снова в ответ:
        - Хр-р, хр-р, - но уже по-иному.
        Мол, сам знаю, чай не пальцем деланный. У меня не за­балуешь. А за похвалу благодарить все одно не собираюсь, хотя и приятно.
        Вообще-то теперь можно было бы рискнуть и потягать­ся. Двое вроде как безоружны, у бородача руки заняты моим вещмешком, а у того, который постелил на землю свою чумазую тряпицу, мысли сейчас больше не о драке, а о хорошей жратве - вон как пожирает глазами мой кусок сала с чесноком, того и гляди слюной захлебнется. Остает­ся только остроносый, но один на один можно попытать­ся управиться.
        Словом, охватил меня превеликий соблазн. Но первой мысли доверять ни в коем случае нельзя. Стереотипна она. Мозг, он тоже большой тунеядец, и крутить-вертеть своими шариками ему никакой охоты. Схватил что ни попадя с полки поблизости и нате вам:
«Солнце - горячее, яблоко - румяное, день - яркий, ночь - темная»,.. Луч­ше подумать над тем же самым еще раз, решительно за­браковав первый вариант. Разумеется, если позволяет время. И лишь когда остальные, что придут на ум, окажут­ся хуже, только тогда и возвращаться к начальной идее.
        Отверг. Задумался. Просчитал.
        А оно мне надо - побоище учинять? К чему? Я вооб­ще-то по натуре человек покладистый, потому быстро сходился всегда и со всеми. Драться не любил со школы, хотя, чего скрывать, все равно доводилось, и не раз, но ма­стером этого дела себя никогда не считал, то есть всякое бывало - и я бил, и меня, случалось, тоже.
        Нет, если откровенный беспредел, как вон с Машень­кой, княжной моей (ну не совсем моей, но это только пока, потому что обязательно будет, ибо я упрямый), то тут уж деваться некуда. А сейчас можно и не торопиться, подсчитать все плюсы и минусы, прикинуть баланс...
        Шансы, конечно, неплохи, только если начинать, так непременно по-взрослому. Это в мальчишеской драке хо­рошо - там правила, а то и предварительный уговор - до первой крови, к примеру. Да и то какая там кровь. Нос разбили - вот и конец поединку юных витязей. Тут же иное. Тут проливать первую кровь - это значит засовы­вать один из тесаков в брюхо главарю. Для надежности. Кто знает, может, он именно того и заслуживает, но еще раз повторюсь - я человек мирный, если меня не доста­вать. Мне и лежачего-то ногами пинать противно, пото­му как неправильно это, нельзя, а уж убивать - тем более. В запарке, в пылу - ткнул бы, пожалуй, а если бы за спи­ной стояла княжна или даже любая другая женщина, ко­торая нуждается в защите, - то тут непременно, а вот так...
        Да и не избавит меня это от проблем. Дальше-то что де­лать? Ну разбегутся они по лесу, а мне всю ночь сидеть у костра да ждать нападения? И опять-таки, это я тут обезо­ружил половину народа, а может, у них там, где они себе лежбище устроили, еще есть? И кто сказал, что передо мной собралась вся банда? Эта пятерка запросто может оказаться обычным авангардом, а всего их, скажем, десят­ка два или три. А ведь мне даже одного человека за глаза, если у него лук имеется, так что бди не бди у костра, а стре­ла прилетит, и «мама» сказать не успеешь.
        Вывод - надо решать все мирно. Не тот случай, чтоб, как Александр Македонский, замахиваться мечом на гор­диев узел. Лучше уж попробуем распутать. Пускай оно сложнее и дольше, зато не в пример надежнее. Опять же мне от них еще и сведения получить нужно - где я, какой сейчас год, ну и прочее. Потому я, не без легкого сожале­ния пригасив в себе буйного греческого воителя, вновь обратился к бородачу. На этот раз за советом:
        - А ты как мыслишь, старшой? Кого из твоих молод­цов уважить, чей нож принять?
        Тот вновь похрюкал-похрюкал и ткнул пальцем в пер­вый, который мне дал парень с серьгой.
        - Этот, - говорит.
        Юный парнишка весь вспыхнул, зарделся, как кумач, видать, стало обидно.
        - Мой, - кричит, а сам чуть не плачет от расстройст­ва, - ничем не хуже! Я его вечор, яко дядька Софрон сказал, о камень...
        - По старшинству, - оборвал его главный бармалей.

«Иди ты! - думаю. - Это ты у нас, значит, еще и дипло­мат. Не стал мальчишкину заточку хаять, сделикатничал. Выходит, не так уж ты и прост, дядя, и в голове твоей бега­ет не пара шариков, а куда больше. Ладно. Учтем».
        А сам протягиваю парню нож и тоже успокаиваю, свои три копейки вставить норовлю:
        - Мне он тоже по нраву пришелся, но, коль уж стар­шой свое слово сказал, грех не прислушаться. Да ты не го­рюй, - утешаю, - Целее будет. Успеешь еще в деле его применить. Тебя, милый, как звать-величать-то?
        -Андрюхой поп нарек, в честь апостола Андрея Пер­возванного, кой Русь крестил, - шмыгнул тот покраснев­шим носом. - Потому и прозвали Апостолом. Видно было, что прозвище не совсем ему по душе. «Вот и еще одна зацепочка, - думаю. - Сейчас мы тебя за нее дернем».
        - И имечко у тебя славное, - киваю, - И прозвище хо­рошее. Доброе. Таким прозвищем гордиться надо. Апос­толы, они одесную у Христа сидят на облаке небесном, они...
        Языком трепать - не мешки ворочать. Это я с детства хорошо умел, ну а дальше - больше. Не молчать же, когда тебя в школе к доске вызывают, а ты ни бум-бум. Вот и из­ворачиваешься всяко. Да и в институте, когда сессия. Там, конечно, приходилось тяжелее. Металлургия - наука из точных. Тем не менее я как-то ухитрился на экзамене по сопромату - мерзкая штука, я вам доложу, - получить тройку, не приведя ни единой формулы, которые от меня требовались. Нет, какие-то в моем ответе присутствова­ли - из числа тех, что помнил, но они к вопросам в билете имели такое же отношение, как заяц к стоп-сигналу. Для этого пришлось вначале увести свой рассказ в нужную сторону, к ним поближе, а уж потом выдавать на-гора скудные познания. И ведь сошло, хотя принимал сам зам­зав кафедрой. Он, конечно, меня раскусил чуть ли не сра­зу, но тройку все-таки поставил.
        - Не за знания, - пояснил он мне, - Там единица. За находчивость же - пять. Слагаем все, делим на два и по совокупности получаем три балла.
        Вот так вот.
        К тому же не зря мне Валерка подсунул Библию. Вет­хий Завет, как очень длинный, он конспективно переска­зал своими словами, но Екклезиаста - и правда классно написано - заставил прочитать от корки до корки, а так­же Книги Премудрости Соломона и Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Что до последней, то я вообще поначалу думал, что это поучения именно того, кого впоследствии распяли, и весьма удивился, узнав от Валерки, что он ни­какого отношения к крещениям, воскресениям, апосто­лам и христианству не имеет. Рассказываю это, чтоб стало понятно, до чего я был невежественен во всех этих религи­озных вещах. Пришлось одолеть и Евангелия вместе с Де­яниями апостолов. В голове не гак много отложилось - уж очень большой объем, но Валерка сразу подкинул муд­рый совет:
        - Все притчи тебе не запомнить, да оно и ни к чему. Ты, главное, пойми их принцип, чтобы при случае состря­пать собственную, но в той же тональности.
        Вот этим его советом я сейчас и пользовался, выжимая из него максимум возможного. И неплохо получалось. Пока трепался, народ безмолвствовал, прямо как у Пуш­кина, а главный бармалей вообще настолько забылся, что даже перестал сглатывать слюну, которая у него дотекла чуть ли не до самого края бороды. Даже после того, как пе­рестал говорить, и то две-три минуты все еще молчали. Потом только бородач, издав свое хр-р - это у него, как я понял, неизменное перед любой фразой, типа призыва: «Слушайте все!», - уважительно заметил:
        - Ты, человече, никак из духовных будешь? - А сам так и сверлит своим черным глазом в ожидании ответа.
        - Неужто по одеже не видно? - спрашиваю. - Было дело, решил я податься в православный монастырь, что на Новом Афоне, после того как беды на меня навалились, да такие, о коих и поныне рассказывать невмочь - доселе сердце кровью обливается.
        Последнее я произнес, потому что еще не придумал, что за страсти-напасти меня одолели. Первоначальная версия, разработанная совместно с Валеркой, тут не годи­лась, а лепить на ходу новую - чревато. Но на жалость на­давить все равно надо, потому как если у тебя все хорошо, то другому от одного этого может стать плохо. Зато если расскажешь о парочке бед - откуда ни возьмись появятся и сочувствие, и участие, и расположение к собеседнику.
        - Но мирские, соблазны оказались сильнее, опять же и жизнь монашеская, ежели на нее посмотреть с близи, тож грехами наполнена. - Это уже пошла в ход легкая дозиро­ванная критика поведения духовенства - разбойники их обязательно должны хоть немного недолюбливать.
        И точно. Не успел я это произнести, как корявый тут же одобрительно крякнул, заметив главному бармалею:
        - А я что завсегда вам рек? Это токмо с виду они - отцы святые, а в души заглянуть
        - от грехов черным-черны. Ты поведай им, поведай, чего они творят втихомол­ку. - Это он уже мне.
        Я бы, конечно, рассказал, тем более что монашеские грехи примерно знаю, ничего особенного - пьянство, разврат, ну и еще, как специфика, мужеложство. Но сма­ковать мне почему-то не захотелось, к тому же больно уж чумазый этого жаждал. Знаете, бывают такие люди. Не иначе как он и сам был одним из первых во всех этих
«за­бавах», да перегнул палку - выгнали. Вот теперь и злоб­ствует на оставшихся, дескать, все мы одним миром маза­ны, только меня застукали с поличным, а до остальных еще не добрались. То-то я гляжу, что у него верхнее тряпье на плечах очень сильно смахивает на остатки рясы. Эда­кое последнее воспоминание о счастливой поре сплошно­го безделья. Разумеется, если только он не содрал ее по­том, уже по разбойному делу, с какого-нибудь монаха.
        Словом, от детального обсуждения монашеских бес­чинств я вежливо уклонился, кротко заметив, что один бог без греха и вообще не пора бы нам приняться за трапе­зу, ибо соловья баснями не кормят.
        Изголодавшийся народец сразу дружно загалдел, а я за солдатскую фляжку. Мол, как насчет по маленькой? Спросил так, для приличия - когда бы русский человек отказывался пить, если он, разумеется, не болен, причем смертельно. Да и то иному перед смертью напиться, что свечу перед иконой поставить - услада сердцу и благость душе. А уж чтобы русский разбойник отказался от выпив­ки - такого и в сказках не отыскать. Надо иметь слишком буйную фантазию, чтобы придумать эдакое.
        Чарка у меня, к сожалению, была одна, причем самая простая - стеклянный стакан, но для не избалованных роскошью бармалеев шестнадцатого века, судя по их вос­хищенным взглядам, он выглядел под стать золотой цар­ской чаше.
        - Только больно забористое у меня питье, - предупре­дил я, - Потому советую сразу запить, - И извлек вторую фляжку, с простой водой.
        Бородач презрительно на нее покосился, еще раз по­нюхал налитый спирт, который я поднес ему, как старше­му, и снисходительно заметил:
        - Нешто я горячего вина не пивал, - после чего тут же молодецки одним махом влил в себя все содержимое.
        Судя по выпученным глазам, горячее он, может, и пи­вал, но такого крутого кипятка, как у меня, не доводилось. Спирт - штука тонкая, его надо пить с умом или иметь лу­женую глотку.
        - Хр-р, хр-р. Что ж ты сразу не сказал, что оно у тебя тройное, - попрекнул он меня минут через пять, когда от­кашлялся и пришел в себя.
        Получилось, что и тут он норовит оставить крайним другого. Нуда ладно. Не время спорить по пустякам, когда имеются дела поважнее. Я не стал заедаться и даже во все­услышание подтвердил вину свою:
        - Не успел.
        Сам же отметил, что надо запомнить, как на будущее называть свой спирт. Если понадобится, конечно, поско­льку одной литровой фляжки на шестерых русских мужи­ков впритык, даже с учетом того, что один из них постоян­но себе недоливает - не до попойки мне, не такое время, да и компания не совсем подходящая, чтобы позволить себе расслабиться.
        Остальные моим советом насчет воды пренебрегать не стали, потому отделались полегче, разве что юный Апос­тол по причине малолетства кашлял почти столько же, сколько и бородач.
        Закуска была простая, без изысков, но шла на ура. И огурчики, и лучок, и чесночок, не говоря уже о копче­ной курочке и сале. Судя по усиленной работе челюстей, у ребятишек за последние пару дней во рту и маковой ро­синки не было, так что плакали мои припасы. Если на зав­трак останется краюха хлеба с куском сала - и на том спа­сибо. Да еще, может быть, уцелеет пяток помидоров, которые разбойный люд почему-то есть избегал - овощ-то сей по нынешним временам неведомый, вот они и опасались. Ну и хорошо, мне больше достанется.
        Смотрю, тот, что остроносый, немного осмелев, ткнул в них пальцем:
        - А это у тебя что, мил-человек?
        - Это, - говорю, - во фряжских землях именуют золо­тыми яблочками, - И тут же остерег, чтоб угомонить: - Золотыми, потому как очень уж дороги, но трогать их до­зволительно лишь знающему человеку. Коль съесть про­сто так - через два-три дня непременно в рай угодишь, если грехи тебя куда-нибудь пониже не утянут.
        - А зачем же ты, - спрашивает, - эдакую отраву с со­бой таскаешь? Нешто жизнь не мила? Али худое содеять удумал?
        - И сам помирать не тороплюсь, и других на тот свет спровадить не желаю, - ответил я. - А таскаю, потому что мудрецы-эллины в древности сказывали: «Все есть яд, и все есть лекарство - токмо знай меру». Так и с ними. Еже­ли отщипнуть от их шкурки малую толику да смешать в нужных долях с медом, черносливом, лимоном и изюмцем, то они годятся и от сердечных хворей, и от головных болей, и от многих других. Меня же их просил привезти князь Долгорукий. Слыхали про такого?
        Тут вновь встрял чумазый, его, как я выяснил, звали Паленым. Наверное, за неровно растущую рыжеватую бо­родку, которая и впрямь выглядела так, будто ее подпа­лили.
        - Я, - говорит, - слыхал. Токмо пошто ты, добрый молодец, в этих местах его искать удумал? Их поместья близ Пскова да Новгорода лежат, так что промашку ты дал, и немалую.
        Вздохнул я и снисходительно, как непутевому недорос­лю, пояснил, что никакой промашки нет, а о том, что кня­жеские поместья в тех местах, я знаю и без него. Просто ехал я на Русь издалека, и не один, а с обозом аглицких купцов, а расстался с ними как раз потому, что их путь ле­жит далее в Москву, а мне понадобилось сделать крюк.
        - Стало быть, ты тоже из купцов? - сделал вывод главный бармалей. - А что за товар везешь? Неужто одни златые яблочки?
        Имечко у него, кстати, было под стать облику - По­свист. Почти Соловей-разбойник. Говорят, тот тоже был славным свистуном, пока не повстречался с Ильей Му­ромцем.
        - А что, разве не заметил ты у опушки пять моих телег с добром всевозможным - пряностями индийскими, сук­ном златотканым да прочими заморскими товарами? -- очень серьезным тоном спросил я у него.
        - Не-ет, - удивленно протянул он.
        - Вот и я тоже... не заметил. - И сокрушенно вздох­нул.
        Не сразу, но шутку оценили. Посмеялись слегка и вновь с расспросами. Настойчивые мне ребятки попа­лись. Как репьи.
        - Раз пустой, стало быть, товару еще не прикупил? - Это уже остроносый, которого вроде бы звали Софроном. И успокаивающе протянул: - Ну ничего. На Руси всякой всячины хватает, лишь бы серебра хватило. Прикупишь еще.
        Ишь ты, змий лукавый. Рожа самодовольная, а из се­рых, чуть навыкате глаз наглость гак и струится, так и пле­щет. Я эту дрянь неблагодарную пою, кормлю, а ему еще и серебрецо мое подавай. А ху-ху не хо-хо, господин Джон Малютка, или как там звали подручного у Робин Гуда.
        - Нынче по дорогам серебрецо возить стало опасно, особливо ежели едешь один, - отвечаю степенно. - Пото­му мы с князем еще раньше обговорили, что я ему привезу златые яблочки, а он за них одарит меня мехами. Такой вот уговор. -А сам чуть язык не высунул - что, мол, съел?
        - Не боишься, что князь тебя обманет?
        Это уже Серьга спрашивает. Его, кстати, из-за нее все так и кличут, хотя настоящее имя Тимоха.
        - Ему свое здоровье дороже, - пояснил я, - Яблочек этих князю хватит от силы на пару лет, а коль обманет, кто ему привезет их в другой раз? У нас, купцов, худые вести бегают быстро.
        - А что ж ты в другую сторону идешь? - недоверчиво спросил Посвист. - Мы ж, когда тебя заприметили, ты как раз от Старицы брел. Чудно получается.
        В иное время я после таких слов подумал бы, прежде чем дать ответ. На этом раздумье обязательно и проколол­ся бы, а тут меня что-то вдохновило, и нужные слова воз­никли сами собой:
        - Вот на том благодарствую тебе, Посвист, что дорож­ку указал. У меня ж как третьего дня конь пал, я вовсе с пути сбился, да как на грех и спросить некого. Стало быть, не туда мне, а в иную сторону? Вот уж удружил так удру­жил. И что бы я без тебя делал, а? Ну за такое и выпить не грех.
        Снова осушили по чарке, уже третьей по счету. Мальца Апостола, гляжу, совсем развезло - лежит себе, губки бантиком выпятил и посапывает тихонько. Остальные еще держатся, но это и хорошо. Мне с них еще много све­дений нужно поиметь, прежде чем вырубятся.
        Вообще-то чем больше я на них глядел, тем удивитель­нее становилось - уж больно разношерстная компания. Ну с бывшим монахом все ясно. С Посвистом вроде бы тоже - бармалей и все тут. Зато прочие...
        Тот же Софрон явно из приставших позже - уж больно хитры глазищи у этого остроносого наглеца. О себе он за весь вечер так и не сказал ни слова, но и без того ясно - не из холопов. Ведает грамоте, а на атамана смотрит небреж­но, с легкой долей иронии и подчиняется ему постольку-поскольку.
        Серьга, который Тимоха, тоже не так прост, как могло бы показаться, хотя он-то как раз не таился, рассказывая все как есть - из беглых годуновских холопов, а рвется на Дон. Однако по складу ума Серьга больше напоминал фи­лософа. Во всяком случае, иногда его прорывало.
        - Правда человечья, что шерсть овечья. Из нее можно и удавку и варежки сплесть - у кого какая совесть есть, - заявил он задумчиво, когда я повествовал об обычаях ин­дейских племен Нового Света.
        Он и потом нет-нет да и подкидывал какую-нибудь прибаутку, весьма похожую на философскую реплику. Например, когда мой рассказ дошел до того момента, что среди индейцев все честны друг с другом и ложь не в ходу, а живут все по правде, глубокомысленно заметил:
        - Правда человечья, что каша с салом, - в большом и малом напитана ложью. Не то что правда божья...
        - Есть разница? - спросил я его.
        - А как же, - усмехнулся он, - У людей она яко посох, а у господа - крылья. - И грустно добавил: - Токмо она хошь и божья, а люди ее черту в батрачки отдали...
        Он и на своих сотоварищей поглядывал как-то недоб­ро - особенно на остроносого с монахом. И дело тут вовсе не в какой-то дележке власти или сфер влияния в шайке. Больше всего подходит выражение «идейные разногла­сия», но применительно к разбойникам оно слишком неу­местно, а как еще назвать, я не знаю.
        Ну а про Апостола и вовсе говорить нет смысла - яв­ный приблуда, причем на сто процентов случайный. Да и что с него возьмешь - пацан еще. Можно сказать, молоко на губах не обсохло.
        После выпитой третьей остроносый откуда-то достал свою флягу - пузатую темно-коричневую корчагу. Дес­кать, негоже, когда один все время угощает остальных
        - не принято так на Руси. Давай-ка хлебни теперь нашей. Серьга настороженно покосился на нее, но ничего не ска­зал Софрону, а тот, видя мою нерешительность, с невоз­мутимым видом вначале приложился к своей баклажке сам, сделав несколько глотков, после чего протянул мне, с видом знатока заметив:
        - Она хошь и не такая сильная, яко у тебя, зато посла­ще и глотку не дерет. - А заметив мое колебание, укориз­ненно произнес: - Не забижай, гость торговый. Я ж от души. Все пить никто и не просит, а приличия соблюсти надобно - хошь пару разов, да отхлебни.
        Не люблю смешивать, но куда деваться - иначе и впрямь обидятся. Только-только наладил контакт, и что, все впустую? Словом, разика три отхлебнул. После меня остроносый предложил Серьге. Тот тоже не отказался. За­тем... ничего не помню.
        Успел лишь немного удивиться, отчего это меня сразу и резко повело, а ноги уже не шевелятся, руки налились свинцом и в глазах все поплыло. Последнее, что запом­нил, это пытливый взгляд остроносого. Ждал он, когда я свалюсь, явно ждал. Значит, его работа, а сам он, скорее всего, не сделал из фляги ни глоточка, лишь изобразив, что пьет, усыпляя мою бдительность. И Серьга изобразил. Для вящей убедительности.
        Но это я уже понял потом, поутру, когда проснулся с дикой головной болью. Козел он, а не остроносый! И По­свист тоже. И Серьга! И все они козлы! Клофелинщики средневековые, язви их в душу!
        Кое-как приподнял голову, посмотрел по сторонам, и тут же стало еще тоскливее - лучше бы не смотрел. Вещ­мешок мой с остатками припасов и фляжками, разумеет­ся, тю-тю. Но это еще полбеды. А вот то, что меня, пока я спал, раздели - это гораздо хуже. То-то мне полночи сни­лись ледники Кавказских гор и белые медведи, корчив­шие сверху рожи. Не иначе как намекали, что мне теперь для сугрева тоже придется обходиться собственной шку­рой. Ну им, шерстяным, хорошо, к тому же запас жира имеется, а я с самого детства худой. Как чуяла мама, когда Костей назвала.
        И что теперь делать, когда из одежды остались одни хо­лодные штаны, как здесь деликатно именуют кальсоны, да еще рубаха? Короче, полный комплект исподнего и все.
        Ах да, чуть не забыл. Поодаль лежало пять помидорин. Побрезговали ребятки моими
«райскими яблочками».
        Ох, жаль я сразу этого клофелинщика не пырнул, когда в руках целых два ножа держал.
        А холодрыга между тем пробрала до самых костей, тем более, как я говорил, до них добраться - раз плюнуть. Ко­стерчик бы разжечь, да спичечный коробок тоже уплыл. Причем вместе с перочинным ножом, который хоть и не очень большой, но чертовски удобный.
        А потом я вспомнил про шпаргалки друга, которые хра­нились в нагрудном кармане бушлата, под ватной под­стежкой, да еще немного в штанах и в куртке. Тут мне ста­ло совсем худо. Там же Валерка на все случаи жизни рас­писал. Вроде и немного листов, полтора десятка, но вы­жимку он мне состряпал мастерскую, включая даже библейские цитаты и значения некоторых слов из числа устаревших.
        Ну, остроносый! Ну, подлюка лукавая!
        Впрочем, чего уж теперь. После драки кулаками не ма­шут - ими утираются. Как там Высоцкий в песне пел? «Остается одно, просто лечь помереть». В точности мой случай. А чтоб напоследок не сильно мучился, они мне по доброте душевной оставили все лекарства, пускай и в на­дорванных пакетиках. Побрезговали, скоты, загадочными кругляшками, не стали брать.
        Сижу, доброту свою на чем свет кляну да прикидываю, сколько же мне понадобится времени, чтобы в своем дезабилье отечественного производства нестись вскачь босиком до ближайшей деревни? По всему выходило - много. Я ж, когда оказался на дороге, до-олго смотрел по сторонам. Все деревню на горизонте искал, да так и не увидал. А учитывая, что я чуть ли не весь день топал в дру­гую сторону, это получается... Кошмар получается, ко­роче говоря.
        Радовало в этой истории только одно - никто из них, и даже бывший монах, всякими извращениями не страдает, и кальсонами моими они побрезговали, потому что если бы сняли еще и их, то я лишился бы самого главного - перстня с лалом. Ну а заодно и своего запаса серебра, ко­торый у меня хранился там же, в этом труднодоступном месте. Получалось, что я сохранил подарок, да и в финан­совом отношении пострадал не очень - исчезли лишь три монеты, которые я переложил в бушлат, а прочие на месте.
        Вообще-то хранить подарок единственной и ненагляд­ной не на пальце, а примотанным к ноге, да еще в непо­средственной близости от... - оно в какой-то мере припа­хивало кощунством. Да и сама идея устроить тайник в этом месте тоже звучала немного по-идиотски. Мне когда Валерка в первый раз предложил использовать верхнюю часть бедра в качестве хранилища, я его и слушать не стал, уж очень оно как-то не того... Да и потом тоже отказывал­ся, хотя уже понял, что к чему. Лишь на третий раз, когда он мне доходчиво, чуть ли не на пальцах растолковал, как будет выглядеть одинокий путник в простенькой одежде и с таким дорогущим перстнем на безымянном пальце, я скрепя сердце согласился. И впрямь, подальше поло­жишь - поближе возьмешь.
        Ну а серебряный запас туда запихали заодно. Три мо­нетки на экстренные расходы остались в бушлате, а оста­льное - под скотч. Теперь же оставалось только радовать­ся, что друг у меня оказался таким настойчивым. Получа­лось, что терпеть мне лишь до ближайшей деревни, а там разживусь и одеждой и лошадью...

«И вообще все не так уж плохо, - успокаивал я сам себя, - Скажи спасибо, что не убили, хотя могли бы за­просто».
        Но тут же мечтательно подумалось, что если бы сейчас мне повстречался хоть кто-то из них, то я бы ему сказал та­кое спасибо - запомнил бы на всю жизнь.
        Однако надо собираться в пугь-дорогу. Для начала под­полз к костру, попробовал раздуть - может, остались ис­корки. Результат, разумеется, был нулевой, даже отрица­тельный. Мало того что я ничего не выдул из холодной золы, так еще и оказался весь в пепле. Вот уж точно - за­ставь дурака богу молиться.
        Тогда принялся собирать в разорванные пакетики ле­карства. Половину, а то и больше эти козлы попросту вы­сыпали на землю, но, по счастью, не все. К тому же на не­которых был выдавлен рисунок, и ошибиться, какой круг­ляшок куда совать, я не мог. Собрав их и продолжая бор­мотать под нос успокоительное: «Все не так плохо», я уже совсем было изготовился в путь-дорожку, как тут в кустах неподалеку послышался какой-то странный треск. Кто-то явно пробирался в мою сторону.
        Ну, думаю, хана. Прав ты, Костя. Оказывается, оно и впрямь все не так плохо... было. Зато теперь, когда оттуда вылезет медведь или штуки три волков, хуже уже не будет.

«Совсем голый, а какой смелый!» - ласково сказала Мать Волчица, разглядывая человечка, стоящего перед ней.
        Я, конечно, был не совсем голым в отличие от Маугли, да и смелость моя... Нет, трусом я себя не считаю, хотя в этом случае моя отвага была скорее вынужденной. Так уж сложились обстоятельства. При ином раскладе я бы не стал искушать судьбу. Дикий зверь, да еще ранней весной, когда с едой не ахти, это, знаете ли, не шутка.
        Вот только ничего иного мне не оставалось. Бежать? И далеко я от косолапого удеру? Про волков вообще гово­рить не стоит. Нет уж, останемся. Вон и коряга какая-то валяется, которую не успели спалить, - худо-бедно сой­дет. Авось Фортуна улыбнется, и неважно какая из них - римская или отечественной закваски. Мне бы сейчас сго­дилась любая удача.

«Теперь все в твоих руках, - сказала Багира Маугли, - Мы теперь можем только драться».
        И впрямь иного выхода не наклевывается. В смысле более приемлемого. Стою, жду. Тот, что в кустах, как на­зло, не торопится. Не иначе, смакует предстоящее удово­льствие. Я где-то читал, что настоящий гурман, перед тем как приступить к трапезе, некоторое время просто любу­ется на блюдо, наслаждаясь его внешним видом. Потом еще минуту дегустирует аромат, а уж после берется за вит­ку с ножом. Вот только я не знал, что и среди лесных жите­лей встречаются гурманы. Ладно, век живи
        - век учись. Мне тоже спешить ни к чему.

«Эх, яблочко! Куда ты котисся? Попадешь ты к нам в лес - не воротисся». Вот-вот. А я хоть и не яблочко, но тоже не вернусь. Потому жду не торопясь, а заодно прики­дываю диспозицию - на какое дерево в случае явного пе­ревеса вражеских сил мне забираться. Как назло подлесок хилый, приличных деревьев почти нет. Но спустя минуту мой взгляд наткнулся на весьма неплохой дубок, что рос неподалеку. И крепкий и раскидистый. Если что, то с раз­бега, да еще одной ногой оттолкнуться от ствола - как раз уцеплюсь за ветку, а дальше будет видно.
        Ох и сложна ты - жизнь в Средневековье. Покажешь зубы - выбьют, не покажешь - загрызут. Причем, как теперь выясняется, в буквальном смысле этого слова. И куды бедному влюбленному журнал юге с металлургиче­ским образованием податься, пойди пойми.
        А этот гад, как назло, затих. Хоть бы зарычал, что ли, или загавкал, а он молчит. Не иначе как предвкушает. Продолжает наслаждаться видом будущей трапезы. Вот только не знает, что блюдо сегодня подано с зубами и за удовольствие ему придется заплатить. А разглядеть, кто именно затаился, не получается. Вроде бы голые кусты, но уж больно густо растут. К тому же начинаются они на воз­вышении, а потом земля уходит под уклон, и кто там внизу окопался, попробуй разгляди. Меня уже трясет всего, и не пойму - то ли от холода, то ли с бодуна, то ли нервное, но чую: теряется боевой запал, уходит на борьбу с низкой температурой. Еще немного, и...

«Ах ты ж, зараза такая, - думаю. - Ты терпеливый, да я не очень».
        - Выходи, - ору, - людоед поганый, на честный бой! Нечего там по кустам отсиживаться! Выползай, а то я сейчас сам за тобой приду! Все равно ты от меня не скро­ешься! - И, подобрав с земли еще одну палку, мечу пря­мо в кусты, а оттуда...
        Глава 6
        ПОЧТИ ПЕРВОЗВАННЫЙ
        Хорошо, видно, я палкой попал, метко. Уж очень жа­лобный рев оттуда раздался. Не вскользь угодил, куда-ни­будь по плечу, к примеру, а в самую что ни на есть морду.
        Хотя что это я - рев, морда. Крик оттуда раздался, обычный человеческий крик. То есть угодила моя палка не по волчьим клыкам, не по медвежьему носу, а по чело­веческой роже.
        И сразу мне стало весело. Хоть немного да отплатил. Пускай малость, за одну штанину и то рассчитаться не хватит, но отвесил награду.
        А что с адресатом не ошибся, так это точно. Я Апостола по голосу признал. Ишь паршивец! Вчера чуть ли не в рот мне заглядывал, когда услыхал, в скольких странах я по­бывал.

«Еще, - просил. - Еще, дядька Константин».
        Это он так бдительность мою усыплял, пока сам с устатку не сомлел. И ведь усыпил, гаденыш, подсобил расслабиться.

«Что же получается? - думаю. - Не иначе как они пе­редумали. Решили, что и такому добру, как кальсоны, пропадать негоже, послали стервеца дочистить. А я вот он, проснулся уже. Что, юный мерзавец, не ожидал?! Ну-ну, погоди немного, сейчас не такого леща получишь. Дорого тебе мое бельишко обойдется, ох как дорого».
        И грозно скомандовал:
        - Выходи, я сказал, пока совсем не разгневался, а не то...
        Конечно, с моей стороны то была пустая угроза, не бо­льше. Лезть в колючий дикий малинник ради сомнитель­ного удовольствия начистить молодому паршивцу рожу я все равно бы не стал. Собирал как-то малину, знаю, что это такое. Хоть одежда была и поплотнее, чем сейчас, но все равно чуть ли не за каждую ягодку я расплачивался красной черточкой на коже. Это в лучшем случае. В худ­шем - чертой. Когда вылез, разодранные руки два дня по­мыть не мог - так все щипало. Чего уж тут - горожанин, он и есть горожанин. Впрочем, это я говорил, повторяться не стану.
        Однако поверил мне сопляк, что я за ним полезу. До­жидаться не стал, решил вынырнуть из кустов самолично. Или он решил, что я от этого подобрею? Ну-ну, наивное создание. Иди сюда, родной, а то у меня руки уже чешутся от нетерпения.
        Шел Андрюша медленно, с опаской. Ни единого рез­кого движения. Ну прямо как я вчера. Никак опять бдите­льность мою решил притупить? Нет уж, дудки, я хоть и бледнолицый, но не из того анекдота, в котором наступа­ют дважды на одни грабли. Или он меня отвлекает? На всякий случай оглянулся. Да нет, не видно по сторонам других бармалеев. Не крадется ко мне беглый монах Пале­ный, не прячется за молодым дубком Серьга, не стоит за березкой Посвист, не щурится в наглой ухмылке остроно­сый. Да и негде им тут спрятаться. Деревья вокруг не в об­хват - от силы в полобхвата, не больше. Поросль молодая. И впрямь один. Вот же дурень! И на что рассчитывал, не­понятно. Сейчас начнет, чего доброго, канючить, что не по своей он воле вчера...
        Как услышал парень. Не дойдя пяти шагов - не Иначе как опасаясь моей сучковатой дубины, - плюх коленками на землю и затянул жалобным голоском:
        - Не повинен я, дядька Константин. Ей-ей, не пови­нен.
        Ну правильно, как я и говорил. Только слова чуть-чуть иные, зато смысл один в один.
        - Сомлел я с твоего горячего, себя не помнил. Там то­лько, - головой куда-то за кусты мотнул, - и очухался, да и то ненадолго, сызнова в сон повело.

«Складно сказываешь, - думаю, - Хотя в этом я тебе поверить могу - и в то, что сомлел ты, и в то, что спал сладким сном. Помню, как посапывал да как губки банти­ком выпятил, будто целуешь кого. Такое не сыграешь. Для такого Табаков нужен, Миронов или Ефремов, да чтоб не только талант-самородок, но и театральное училище за плечами было. А вот что ты дальше запоешь?»
        - Я как утром очнулся, как узрел Посвиста в кафтане твоем, так чуть со стыда не помер. Ты к нам с добром да ла­ской, а они вона как. Ишь ты - они. А ты сам?
        - Грех ведь это, с христианской душой так-то. Сказано в Писании, зло за зло, дак ведь зла ты нам никакого не учинил, последним поделился, хотя у самого ни коня доб­рого, ни серебреца, а путь в вотчины Долгоруких нема­лый, не один день шагать.
        Славно пел малец. Так славно, что я его и обрывать не стал, решил дослушать до конца. К тому ж пока непонят­но, как он будет выкручиваться дальше. Или скажет, что пришел просить прощения за всю свою честну компа­нию? Ну точно, коль подкрасться незаметно не получи­лось, так он сейчас...
        - Ты уж прости их, неразумных, за ради Христа небес­ного. Не сами они, жисть их озлобила. - И головой в по­жухлую листву бум.
        Лучше бы в землю, конечно, там и удар звонче, да и чувствительнее - глядишь, немного и проникся бы. Но ничего, это от тебя все равно никуда не денется. Я тебе и звон в ушах устрою, и искры из глаз, и ломотье в поясни­це. Зря ты, парень, из кустов выполз, ой зря. Но это ты поймешь чуть погодя, когда до конца поведаешь про свой стыд, про совесть, которая у тебя на самом деле отсутству­ет, и про все прочее. И снова я угадал.
        - Вот меня совесть и заела. Одно дело - купчишки бессовестные, а иное дело - лекарь-негоциант.
        Это я вчера так представился, когда рассказывал о своей профессии. Надо же, запомнил мудреное словцо. Молодец.
        - Вижу, не получается у меня их усовестить. Ругаются токмо да зубы скалят, над простотой твоей потешаясь, будто и креста на груди никогда не нашивали. Вот я и ре­шил подсобить тебе, чем могу.
        Кстати, а где мой крестик? Рукой по шее провел - точ­но. И его сняли. Главное, было бы на что польститься, ведь дешевка дешевкой. Мне его приволок Валерка нака­нуне отъезда. Я вообще-то такими вещами не балуюсь, да и в церковь меня на аркане не затянешь. Бог он либо есть в душе - тогда и церковь не нужна, либо нет его - тогда и она не поможет, потому как всевышний - не человек, и, сколько поклонов ему ни долби, хоть шишку на лбу набей, все равно он тебя видит насквозь, и черноту в душе тоже. Получится даже хуже - ко всем прочим грехам добавится еще и лицемерие. Да и на черта ему наши поклоны с мо­литвами. Ему дела нужны, поступки добрые, а там ты хоть и вовсе не крестись, все равно божий человек будешь.
        Сам Валерка придерживался точно такого же мнения, если не похлеще, просто без креста в эти времена никуда, вот он и расстарался, прикупил в какой-то церковной лав­ке. Не золотой - самый обыкновенный, на шнурке. Рас­чет и сделали как раз на то, чтоб ни у кого не возникло со­блазна, ан, поди ж ты, все равно сперли. И впрямь ничего святого для людей нет.
        Хотя чего это меня на философию потянуло? Лучше послушаем, как парень свою игру закончит, благо, что партия уже перешла в эндшпиль, вот-вот наступит конец, а там можно пускать в ход свою корягу-дубину. Хорошо, что на ней много сучков. Вот и опробуем каждый по оче­реди на чьей-то спине. Но врет, мерзавец, складно. Со­всем как я в институте. Ладно, треть ударов скину. Не за проснувшуюся совесть - за мастерство языка. Пусть бла­годарит того профессора, который мне за точно такое же словоблудие натянул на экзамене тройку.
        - Хорошо, что они сызнова упились твоим тройным да удрыхли.
        Все правильно. На старые дрожжи спиртику навер­нуть - мало не покажется. А если его наяривать, как они вчера, то есть почти без запивки, то тут и вовсе хватит род­никовой воды, чтоб опять стать пьяным.
        - Вот я, пока они улеглись вповалку, бегом к тебе и припустил. Ишь чего удумали, чай, крест не простой, на­тельный, а они мне его вместо доли предложили, да еще посмеялись. Мол, тебе, как Апостолу, одного креста на груди мало - ты беспременно два носить должон, никак не мене.

«Вон почему парень ни свет ни заря прискакал, - до­шло до меня, - Доля маленькой показалась. Решил, что, если к кресту приплюсовать кальсоны, тогда в самый раз».
        - Одного боялся, что не застану я тебя тута. Думаю, не должон господь попустить, чтоб ушел он уже.
        Ага, далеко тут уйдешь, без порток да на босу ногу.
        - Ведь ежели ушел бы - куда мне тогда? Хоть ложись да помирай.
        Эк как ему мои подштанники приглянулись. Какой-то нездоровый фетишизм, да и только.
        - И назад ходу нет, и вперед куда идти - не ведаю. Во­все запутался. А крест твой я из их рук принял, токмо чтоб тебе отнести. И надевать его не стал, как они ни уговари­вали. Прими, батюшка.
        Смотрю, и точно - крестик мне протягивает. Вот, па­рень, сыграл так сыграл. За импровизацию на ходу - пять баллов тебе и... три удара дубины. Больше бить не стану, потому как ты многообещающий мастер, из которого со временем непременно вырастет большущая сволочь. Хотя что это я - уже выросла, почти до уха мне достанет, если на ноги поднимется.
        Крестя, конечно, взял. С паршивой овцы... Надел его и тут же, не выдержав, сказал:
        - Ты бы мне лучше штаны принес с берцами, - А сам дубину покрепче сжимаю, чтоб удобнее лупить.
        Но не успел. Почуял Андрюша Первозванный, откуда ветер дует, и с воплем: «Ой, что же это я!» метнулся обрат­но в кусты. Я же говорю, бо-о-ольшущий мастер. На вид пацан пацаном, но уже все в наличии - и язык, и мастер­ство, и чувство меры (нигде не переиграл), а главное - чу­тье. И как это он вычислил, что именно сейчас его станут бить? Хотел было я с досады расколошматить эту корягу о близстоящий дубок, но тут из кустов вновь показался Апостол. Ошибся я насчет чутья. Не хватает ему пока чув­ства меры. Но ничего, сейчас я его научу.
        Вот только смотрю, а у него в руках мой вещмешок, и явно не пустой. Заглядываю внутрь и точно - сверху обе фляжки, чуть ниже шмат сала и кусок хлеба.
        - Мало, конечно, да они остатнее сожрали. Но я ни к чему не притрагивался, грешно без хозяйского дозволе­ния.
        Но пояснения разлюбезного Андрюхи донеслись Как из тумана, потому что мне плевать на выпитый спирт, на оставшуюся от второго каравая недоеденную горбушку и недогрызенный кусок сала со следами зубов по краям. А плевать, потому что под ними
        - вот уж и впрямь «сча­стье вдруг в тишине постучалось в двери» - лежал мой ка­муфляж. Правда, одна куртка, но под ней берцы и - со­всем чудесно - в самом низу штаны.
        Вот уж удружил так удружил, парень! Стало быть, бо­сой поход малахольного юродивого до ближайшей дерев­ни отменяется напрочь! Ну молодца!!!
        - Это я его там выронил, когда ты мне палкой зае­хал, - пояснил он виновато, - Ну а как ты учал кричать, чтоб я выходил, то и вовсе служатся, вот и... Ты уж не сер­чай, батюшка, что я всего принесть не смог. Они твою оде­жу на себя напялили, а Паленый, коему порты при дележе достались, решил их опосля обрезать, велики они ему, а пока в сторонку отложил, да пианству непотребному пре­дался. И Софрону поршни твои велики - больно могут­ная у тебя нога, батюшка.
        Ну это он загнул насчет ноги. У меня сорок второй раз­мер, чтоб влезал на шерстяной носок - разве ж это «мо­гутный»? Поглядел бы он на сорок пятый - сорок шестой у современных акселератов. Хотя да, по нынешним време­нам и впрямь большая. А что ж это за дрянь мне туда ост­роносый напихал? А, нуда, носить собирался, так чтоб на ноге не болтались, вот он и...
        - А уж как они уснули, я твои порты вместях с по­ршнями и прихватил.
        - Куртка тоже велика небось? - поинтересовался я как бы между прочим, с удовольствием напяливая ее на свои продрогшие плечи.
        - Кто? - поначалу не понял Апостол, но потом дога­дался и пояснил: - Не-е, кафтанец Серьга тебе повелел передать. Они ж не токмо тебя сонным зельем угостили, ему тоже досталось. А он, егда проснулся, такой крик под­нял - мол, вовсе креста на вас, христопродавцах, нет. Ра­зошелся нешутейно. Я, грит, от свово боярина ушел, но совесть свою с собой прихватил. Мол, думал, вы и впрямь воинники за правду людскую, ан зрю - лиходеи, а боле никто. Потому я и припозднился - те-то все удрыхли, а Тимоха все близ нашей норы сидел, думу думал. Опосля я насмелился, тихохонько выполз да бочком-бочком, а как саженей десять пробрел, он голос и подал. Грит, не таись, Апостол. Дело славное затеял, да исчо кафтанец ему снеси и передай, чтоб зла не помнил, не все людишки на Руси та­ковские. И назад, сказывал, чтоб я не удумал возвертаться, потому как он тоже уходит и заступиться, ежели что, будет вовсе некому. Я к нему - куда, мол? А он сказывает: «Дале пойду щастьице свое искать, до светлого Дону. Там, яко дед его сказывал, вовсе иной народец живет, так что коль не пымают по дороге, то чрез пяток годков ты-де обо мне
услышишь». Так и ушел. А я вот к тебе подался, - бе­зостановочно продолжал тарахтеть Андрюха.

«Это что же получается, - думал я, пока одевался да обувался, - Выходит, не врал парень. И впрямь он тут ни при чем. А я его палкой, и не только - еще немного, и ду­биной своей добавил бы. Никак совсем перестал разбира­ться в людях».
        - Болит? - смущенно спросил я, кивнув на его разби­тую губу.
        - Ништо, - улыбнулся он. - Чрез седмицу рожа как новая будет.
        - Лицо, - поправил я и, видя его недоумение, доба­вил: - Лик. Рожи - это у них, - И посочувствовал: - Как только ты ухитрился к ним попасть? Ведь ты ж не их заме­са, - А сам уже карманы проверяю.
        Ух ты, мать честна. Здорово-то как. То ли Паленый в них не лазил, то ли попросту оставил все как есть. Правда, немного и было - нож да спички, но в дороге они самое то. Хорошо, что на штанах сразу четыре кармана. Как раз один из пустых определил под пакетики с лекарствами.
        Сам же Апостола вполуха слушаю, как он про жизнь свою рассказывает. Вообще-то ничего особенного, навер­ное, если брать нынешние времена, самая что ни на есть обыденная история. Но меня, который еще позавчера си­дел в электричке, а потом в автобусе и матюкался, что на­стоящей любительской колбасы вроде той, какую делали в советские времена, теперь не найти ни за какие деньги, этот рассказ впечатлил.
        Жил хлопец в деревне Чуриловке близ Твери. Все как обычно, папа, мама, крестьянские заботы и хлопоты, пе­риодически даже успевал бегать к местному дьячку, обу­чаясь грамоте и проявив к книжному делу особые способ­ности. Еще неплохо пел на клиросе с другими певчими. Свое умение он тут же попытался продемонстрировать и мне, затянув:
        - Величаем тя, пресвятая дево, и чтимо святых твоих родителев, и всеславно славим рождество твое-э-э... - но был бесцеремонно мною оборван, хотя голос и впрямь хо­роший.
        Я не специалист, но вроде бы поющих в таких высоких тональностях именуют тенорами. Предметом особой гор­дости Апостола было исполнение им обязанностей служ­ки по воскресеньям, на особо торжественных церковных мероприятиях.
        Всю жизнь в одночасье перевернул бандитский налет на их деревню. К сожалению, это была не обычная шайка грабителей - те бы так не зверствовали. Говоря современ­ным языком, это было законное вооруженное бандфор­мирование. Если же попроще - опричное войско госуда­ря всея Руси Иоанна Васильевича, который организовал поход на Новгород с целью покарать за готовящуюся из­мену. К сожалению, Тверь лежала на его пути...
        Случилось это всего несколько месяцев назад. В одно­часье заполыхали избы, кстати, заодно с церковью, для которой никто не собирался делать исключения, мужи­ков, стариков, детей убивали походя, рубя прямо на ули­це, женщин насиловали, не особо разбирая, кто перед ними - двадцатипятилетняя баба в соку или десятилетняя несформировавшаяся девчонка.
        Тогда Апостол уцелел чудом. Кинувшись на защиту ма­тери, он получил хорошую зуботычину, в падении ударил­ся об угол дома и потерял сознание, а когда пришел в себя, все было кончено. В одночасье потеряв отца и мать, па­рень побрел куда глаза глядят. А время-то холодное, ну и голодное тоже - и намерзся, и набедовался, скитаясь по дорогам, пока случайно не встретился с бандой Посвиста.
        Решив по своей наивности, что они не просто тати, но славные борцы за счастье трудового люда с проклятыми угнетателями-опричниками, он и остался у них, готовясь к последнему и решительному бою с личной гвардией царя. Потому-то он и интересовался, не принадлежу ли я случайно к «адову племени кромешников». Наслушав­шись же разговоров своих напарничков, начал понимать, что к чему, и, если бы меня не было, все равно бы он от них потом ушел. Вот только не исключено, что при этом с за­пачканными руками. Пускай не убийством, но участием в грабеже - точно.
        Так за разговорами отмахали мы километра три, а то и четыре, пока я наконец не спохватился. Перебивать было неловко, ну хотя бы из простой благодарности за возвра­щенные штаны и берцы, а как только он закончил свою повесть, я как бы между прочим полюбопытствовал:
        - А ты сейчас, собственно, куда направляешься? Нам что, по пути?
        И встал как вкопанный от простодушного ответа Апос­тола:
        - Дык рази ж ты меня не взял с собой, дядька Констан­тин?
        Вот уж ответил так ответил. Хоть стой, хоть падай от та­кого ответа. Выходит, он решил, что я его принял в свою команду. То-то он заливался соловьем, рассказывая про свои невзгоды.
        - Нет, - говорю, - Не было у нас с тобой такого угово­ра.
        - А мне помстилось...
        - Когда мстится, креститься надо, - назидательно произнес я и пояснил: - Путь у меня впереди тяжелый. Сам не знаю, что есть буду и где следующую ночь спать придется - то ли в чистом поле, то ли под лесной корягой.
        - Под корягой лучшее, - тихонько посоветовал Анд­рюха. - Не дует. Опять же костерок запалить можно.
        И стоит по-прежнему, не уходит. Ну что мне с ним де­лать? Нет, чисто по-человечески я его понять могу. К бармалеям ему возвращаться не с руки - они его за штаны с берцами попросту удавят, а путешествовать в одиночку - страшно. Он же дальше своей Чуриловки, в которой про­жил всю жизнь, носу не казал. Батяня хоть и плотничал, регулярно уходя с артелью, зато маманя - краса неопису­емая, которую в деревне все звали Лебедкой, - все время рядышком. Живи да радуйся. А тут перед ним внезапно открылся целый мир - огромный, безбрежный и... страшный. Конечно, его жуть взяла.
        Он и к разбойникам-то примкнул, потому что его Па­леный ласковыми словами улестил, да еще соблазнил тем, что они-то как раз и есть борцы с насилием и угнетателя­ми. Ну вроде щенка несмышленого - свистнули ему пару раз, и все, готово дело, будет рядом идти и ластиться, пока увесистого пинка не получит. А если и получит, то все одно - встанет на дороге и станет смотреть тебе вслед. Долго-долго. А в тоскливом взгляде немой вопрос: «За что ты так со мной? Я ж тебя в хозяева выбрал, а ты?..»
        Только я ведь ему не свистел. Вон даже палкой огрел сгоряча. И брать его с собой мне не с руки. Не тот случай. Мы ж в ответе за тех, кого приручили. Даже за тварь бес­словесную в ответе, а тут человек. Я через месяц-два найду свою ненаглядную княжну, заберу ее с собой и сделаю ручкой вежливое адью диким нравам, самодуру-царю и вообще всему шестнадцатому веку, а он как же? И туда со мной? Это я запросто, вот только что-то мне в душе под­сказывало, что Серая дыра хоть и не Боливар, но троих не потянет. Ни в какую. Она и с двоими-то может забуксо­вать, пойди пойми ее, загадочную. Может, у нее, как в лифте, весовой допуск. Да и есть ли здесь вообще эта пе­щера, а если есть - функционирует ли в ней эта дыра, вот в чем вопрос.
        К тому же мне и по дороге грозит столько всяких опас­ностей - не сосчитать. Так к чему хорошего парня под­вергать риску? Он мне добро, а я его вместо «спасибо» суну под танки, так получается? Нет уж. Может, у меня и много недостатков, но неблагодарной свиньей быть не до­водилось.
        Да и не мастак я командовать. С души воротит. Впер­вые я это понял еще в училище, когда назначили команди­ром отделения. И ведь получалось вроде, и курсанты с гре­хом пополам слушались, но - не мое. Через месяц сам по­дошел к курсовому офицеру, чтобы сняли. Не хочу я нести ответственность за других, вот и все. Если взять по боль­шому счету, то я и не женился так долго в какой-то мере из-за этого
        - тоже ответственность, и немалая. А уж брать практически незнакомого парня под свою опеку - дудки! Не желаю и баста!
        Вот только как ему об этом сказать? Какими словами растолковать, чтобы точно понял? Или попроще посту­пить? Словом злым ожечь, как щенка пинком. Мол, как там тебя, если по матери - Лебедушкин, Лебяжьев, Лебе­дев - словом, пошел вон, холоп. Это можно. Даже нужно, потому что гораздо лучше сразу, пока не привязался к тебе окончательно.
        Ну постоит с полчаса, обиженно глядя вслед, а там, глядишь, и выкинет меня из головы. Как щенок. И уже на­перед вижу, как оно все получится. Ничего страшного. Стерпит. Даже губы его шевелящиеся вижу, и слова тихие донеслись: «Господь тебе судья».
        Но тут как ожгло меня что-то. У щенка-то хоть выбор есть - прохожих на дороге много, не тот подберет, так другой попадется. Пусть с собой не позовет, но хоть по­есть вынесет, а этому гаврику и впрямь деваться некуда, да еще с его характером.
        Это ведь он решил, что его прозвали Апостолом из-за крестильного имени, а на самом деле все не так. Не знаю уж, на самом ли деле Андрей Первозванный крестил Русь, как это рассказывается в церковных легендах, да и жил ли он вообще на белом свете
        - напридумывать можно что угодно, я сам писака-журналюга. Мы для красного словца такое завернуть можем - о-го-го. Но дело не в том. Про­сто если он был, то непременно походил характером на вот этого нескладного Андрюху, точно вам говорю. И не­злобивостью, и честностью, и добротой, и прочим.
        Да что говорить - достаточно лишь посмотреть, как он робко переминается с ноги на ногу. Ведь чует, шельмец, что судьба его решается, а глаз на меня все равно не под­нимает. Из деликатности. Не хочет, чтоб я в них просьбу прочитал, не позволяет себе вмешаться в мою свободу вы­бора. Не понимает, балбес, что мне от этого еще тяжелее. Или наоборот - слишком много понимает, оттого и не смотрит? Не знаю.
        Словом, сказал я все-таки ту фразу: «Шел бы ты лучше один, дурак». Вот только не ему - себе. А ему попроще выдал:
        - Пошли уж, горе луковое, сын Лебедев.
        Иду и ругаю себя на чем свет стоит. Вот почему так - умом все понимаю: и как надо поступить, и что надо сде­лать, - а едва дойдет до поступков, так вмешивается серд­це и выдаст подчас такое - хоть стой, хоть падай. Главное, выкручиваться потом из того, что оно, неразумное, на­стряпает, все равно приходится голове, но как только по­надобится принять следующее решение, оно вновь тут как тут. Иной раз сидишь, пытаясь вылезти из очередной за­варушки, и думаешь: «И когда оно перестанет ко мне лезть со своими советами?! Наступит ли вообще этот светлый час в моей жизни?!» А как вылезу из передряги, так сразу мысли начинают течь в обратную сторону: «Не дай бог, чтоб он наступил!»
        Вот и сейчас. Ведь не хотел же я его брать, нипочем не хотел. А что, в конце концов, вышло? Вон он, орел, семе­нит по правую руку от меня, лаптями грязь месит. Оде­жонка худая, да и не греет совсем, ишь как нос покраснел, а все нипочем - то и дело на меня поглядывает да улыба­ется. Одно слово - Апостол, хотя правильнее было бы его назвать - Обуза. Теперь вот хлопочи, заботься о нем.
        Одного не пойму - отчего у меня на душе так светло, что аж петь хочется? От дури, не иначе. Воистину не зря кто-то там сказал: «Блаженны нищие духом». Не знаю на­счет царствия небесного, кое «их есть», но забот земных у меня теперь точно увеличилось, и хорошо, если только уд­воилось.
        Оп-па, ну так и есть. Что называется, накаркал. Увяз у Андрюхи правый лапоть в колее, да так там и остался. Ни­как оборы сгнили, вот и порвались. А ведь это только на­чало. Можно сказать, даже не цветочки еще, так, легкий аромат, не больше.
        Балда ты, Костя, вот что я тебе скажу. Как есть балда!
        И прекрати, в конце концов, улыбаться, глядя на этого парня! Смотреть противно!
        Глава 7
        ПОЛНАЯ МИСКА СЧАСТЬЯ
        Даже от апостолов бывает практическая польза. Имен­но такой вывод я сделал, когда мы остановились в первой попавшейся на пути деревне под названием Кузнечиха. Поначалу для меня было загадкой, за каким лядом первый из поселенцев осел именно здесь, рядом с болотом, от ко­торого несло уже сейчас, несмотря на относительно низ­кую температуру воздуха. Потом выяснилось, что ларчик просто открывался. Потому и обосновался, что рядом бо­лото, а в том болоте железная руда. Очень уж удобно ее до­бывать и обрабатывать, если неподалеку твой домишко вместе с кузней. Отсюда и расположение деревни, или, как поправил меня Апостол, селища, потому как здесь была даже церковь. Домишки обхватывали болото как бы полукругом, осаждая его и получая ежегодную дань рудой. Правда, не бесплатно. Редкое лето там не тонули люди, так что цена была высокая. А куда деваться?
        В этом сельце я и тормознулся. Думал, на денек, а полу­чилось. .. С одним только Андрюхой провозился целую не­делю. Может, по Иудее и позволялось бродить без каких бы то ни было документов, причем всем кому ни попадя, а на Руси с этим строго.
        По категориям, разумеется. Если ты князь, боярин, окольничий или даже захудалый боярский сын - тебя и останавливать никто не станет. Да и к купцам тоже особо не пристают. Зато крестьянину или ремесленнику в оди­ночку пускаться в путешествие рискованно. Сразу во­прос, как в знаменитой кинокомедии: «Чьих холоп бу­дешь?» Мол, назови, родной, своего хозяина, а если его вотчина или поместье расположено хотя бы за сотню верст, то сразу зададут и другой вопросец: «А какого леше­го ты здесь делаешь?»
        Ну а дальше двояко - смотря каким тоном врать. Если очень уверенно и нагло, можешь проскочить - тут все за­висит от въедливости вопрошающего. Если же дашь сла­бину, немедленно окажешься в Разбойной избе. Не в са­мой, конечно, та в Москве, а, так сказать, в одном из ее местных филиалов. Хотя хрен редьки не слаще, вы уж мне поверьте, как знающему человеку.
        Однако обо всем по порядку. Сам я, благодаря все тому же Валерке, был на особом счету. Версия, которую он для меня разработал, казалась неуязвимой во всех отношени­ях.
        - Ты у нас будешь третьим сыном благородного синь­ора Монтекки из славного города Рима, - заявил он, ко­варно усмехаясь.
        - Почему Монтекки? - задал я глупый вопрос.
        - Потому что ты Ромео, - отрезал он, - Третий - по­тому что первому передают наследство, а второму - сута­ну. Остальным достается лишь усеченный титул и оплата образования. Ну а Рим - есть у меня кое-какое описание его построек, так что, если дойдет до расспросов, в грязь лицом не ударишь.
        - Я ж по-итальянски ни в зуб ногой, - вздохнул я.
        - Ты вообще ни по-каковски не шпрехаешь, - вздох­нул Валерка. - А потому биография твоя будет суровая, насыщенная героическими буднями и путешествиями. Судьба-индейка носила тебя всюду, прямо как товарища Сухова, хотя преимущественно ты проживал в... Новом Свете у индейцев племени могикан, где тебя почти усыно­вил вождь Чингачгук Большой Змей. Ты Фенимора Купе­ра читал? - Он грозно воззрился на меня.
        - А то! - гордо откликнулся я.
        - Вот и славно, впросак не попадешь. Попросят ска­зать что-то на ихнем, выдашь что угодно, все равно никто не поймет.
        - Может, не стоит так далеко? - робко осведомился я. - Да и как я туда из Италии?
        - Стоит! - отрезал он, продолжая величественно раз­махивать рукой, отдавшись во власть своей буйной фанта­зии и неудержимо вещая о моих приключениях, - Только там тебе и место... по причине твоей тупости к иностран­ным языкам. А попал ты туда случайно. Желая уберечь вас, отец отправил тебя с матерью в Испанию к дальнему родичу... Дон Кихоту Ламанчскому, но корабль попал в бурю, и вас вместе с остатками экипажа выбросило...
        - А если на Руси попадется грамотей, который уже чи­тал книжку про Дон Кихота? - перебил я.
        - Отпадает! - отрезал Валерка, - Она появилась толь­ко в начале следующего века, так что ее не читали даже в самой Испании. Далее, став купцом, ты успел побывать и в других местах, включая Африку, а также недолгое пре­бывание в Ирландии, Исландии
        - это чтоб земляки не попались, - ну и поездки в другие места. Например, в Ис­панию, Германию, а еще Англию, но очень короткие, по­тому что как раз англичан на Руси хватает, равно как и фламандцев. Так, куда еще? - задумался он.
        - Так, может, я вообще в этой Англии никогда не бы­вал? - с тоской поинтересовался я, - Вычислят ведь. Я ж по-ихнему только «здрасте» да «до свидания». Со школы еще что-то помнил, но сколько лет прошло...
        - Потому и говорю - вояжи, то бишь командировки. Привез товар, свалил его оптом, купил другой, и только тебя и видели. А нужно это для дополнительной версии на самый крайний случай. Есть у меня кой-какая идейка, хотя и рискованная.
        - А что за крайний случай?
        - А вот как поймешь, что край тебе случился, значит, это он самый и есть, - невразумительно пояснил он.
        - Так ведь мне прямой резон первым делом вернуться обратно в Италию, к папочке, - возразил я.
        - Папа у тебя к тому времени... помер, - скорбно вы­дохнул Валерка и, помолчав, еще более грустным тоном добавил: - Мама скончалась еще раньше, после чего ты и покинул могикан, пробираясь к цивилизованным мес­там. - И всхлипнул от умиления.
        Явно издевался, зараза.
        - А Дон Кихот? - уныло поинтересовался я, удручен­ный обилием покойников.
        - По обстановке, - многозначительно отметил он, - Скорее всего, что жив, но в Испании ты был гоним за пра­вославную веру, а потому он отправит тебя от греха пода­льше, снабдив рекомендательными письмами, в том чис­ле к родне своей жены, по происхождению англичанки. Зовут ее... Элизабет Тейлор. Это тоже нужно для крайнего случая, - сразу пояснил он.
        В Кузнечихе моя версия поначалу прошла на «ура». Русский народ всегда был жалостливым и отзывчивым на чужие несчастья, а когда их столько, сколько у меня, то со­страдание становится безмерным. Ну как не пожалеть че­ловека, который, во-первых, имел несчастье родиться не на Руси, а черт знает где, на каких-то задворках цивилиза­ции, именуемых Римом. Во-вторых, всю жизнь скитался по чужбинам, а в-третьих, был гоним за православную веру. Да вдобавок еще и ограбили местные тати, причем дважды, лишив несчастного купца всего товара и чуть ли не всех денег. Ну как тут не проникнуться сочувствием и состраданием?
        С Апостолом похуже. Крутил-вертел и так и эдак, но лучшего варианта, чем оформить парня к себе слугой не получалось. Но слуга по найму может быть там, в Европах, а здесь только холоп. В лучшем случае - закуп, то есть временно, пока не отдаст долг, в худшем - надо оформ­лять кабальную запись. Это уже навечно.
        Простодушный Андрюха, свято мне веря - и шо он в меня такой влюбленный, как говаривал небезызвестный Попандопуло, - был готов на любой вариант, но я ограни­чился закупом. Пришлось слазить в потайное место и вы­удить десяток серебряных монет, которые после тщатель­ного взвешивания приравняли к четырем рублям с полти­ной.
        После оформления документа простодушный Апостол их мне вернул, и я тут же приступил к его, а заодно и к своему переодеванию, благо что село считалось зажиточ­ным и следующие через эти места купчишки нет-нет да и делали небольшой крюк, особенно по весне, когда прихо­дила пора забирать выкованный за зиму железный товар.
        Вообще-то одежда на Руси не из дешевых, это вы уж поверьте мне. Если бы я покупал у купцов все необходи­мое - не хватило бы. Но мне повезло. Нашлось у одной доброй вдовы оставшееся от мужа бельишко, которое я купил для Андрюхи. У нее же приобрел и две верхницы, то есть обычные рубахи. Андрюхину синий затейливый узор украшал лишь у ворота, а мне досталась понаряднее. Не­ведомая мастерица щедро накидала огненно-красных цветов и на плечах, и внизу, на подоле, который болтался где-то на уровне моих тощих коленок. У нее же приобрел и двое портов, то есть штанов.
        А потом подкатил купчишка, у которого я прикупил пару самых задрипанных кафтанов - не до жиру. Можно сказать, повезло. Дело в том, что на Руси в эту пору купить приличную одежду, чтобы примерно соответствовать уровню купца средней руки, практически невозможно. Нет ее в продаже. Разве что поношенная. О более богатых нарядах вообще молчу - только ателье индпошива, то бишь на заказ у портного. Потому и говорю, что повезло. К тому же я ухитрился выбрать и себе и Андрюхе с зепами, то бишь с карманами.
        Что до всего остального, включая ферязь, то тут надо откладывать деньгу и ожидать, когда случай забросит в го­род покрупнее - в ту же Тверь, Псков, на худой конец - Старицу. А как их откладывать, если Апостолу уже сейчас нужны добротные юфтевые сапоги, и нам обоим не меша­ло бы приобрести по паре, а лучше по две диковинных чу­лок без пяток и по матерчатому синему - красные почему-то были дороже - кушаку. И я решил послать к шутам эту ферязь, необходимость покупки которой маячила лишь в отдаленной перспективе, а в первую очередь ре­шить насущные проблемы. Да и не перед кем мне пока щеголять в средневековом смокинге, так что обойдемся.
        Однако чудак Андрюха, как я его стал называть с пер­вого дня, сменив заглавную букву в имени - так привыч­нее, решил, что я, отказавшись от надежды на покупку фе­рязи, совершил немыслимое самопожертвование, после чего его влюбленность перешла в какое-то слепое безрас­судное обожание, временами начинающее раздражать. Нет, это хорошо, когда на тебя смотрят с диким восторгом в синих очах, а слушают раскрыв рот, воспринимая каж­дое слово за истину в последней инстанции. Это очень приятно и льстит самолюбию, но только если длится день или два. Пускай три. На четвертый мне очень захотелось сказать что-то типа: «Закрой рот, я уже все сказал».
        Пришлось пойти на хитрость и отправить его на раз­ведку, тем более что, несмотря на свое простодушие, Апо­стол оказался гораздо практичнее, чем я думал вначале, и покупка нехитрой деревенской снеди на те гроши, кото­рые у нас оставались после приобретения обновок, пол­ностью легла на его неширокие плечи, а я...

«Что толку быть человеком, если не понимаешь челове­чьей речи ?» - сказал себе Маугли и почти не выходил за де­ревенские ворота. Так он был занят, изучая повадки и обычаи людей.
        Это ведь я для вас изложил в доступной форме бандит­скую речь. На самом деле - поверьте бывалому челове­ку - понимал я все с пятое на десятое, больше догадыва­ясь о сказанном по смыслу. Дословно же я мог перевести далеко не любую фразу. Не знаю, такие ли беды испыты­вал бы итальянец, попав к предкам-римлянам, или фран­цуз, оказавшийся у своих пращуров-франков, но со мной, в доску русским, происходило именно это. А если у собе­седника вдобавок ко всему была нечетко поставлена дик­ция - и вовсе пиши пропало. Вот такой языковой барьер воздвигли передо мной мои прапрапра... И то, что я выу­чил за несколько дней пребывания у Валерки, помогало далеко не всегда.
        К тому же необходимо было двигаться дальше - а как? Подоспевшее наконец-то солнышко разом превратило все так называемые дороги в непролазный густой кисель, и выходить пешим ходом на поиски пещеры представля­лось нереальным - нужен был конь, даже два. О четы­рех - два заводных, в запасе, - я и не мечтал. Конь - это деньги, и хорошие деньги. Конечно, те лошадки, что име­лись у селян, для путешествия по дорогам приспособлены не были, но даже они чего-то стоили, пускай и дешевле.
        Вот тут-то Андрюха и пригодился. Старательно торгу­ясь, он постепенно успел распустить слух, что я не просто иноземный купец, но еще и непревзойденный лекарь, причем очень честный. Если видит, что болезнь ему не по зубам, так он за лечбу не берется вовсе, а уж коли взялся - непременно одолеет.
        Кроме того, я и сам не сидел сиднем. Каждое утро я по­кидал убогую избушку, в которой нас разместили - все равно она пустовала после скоропостижной смерти старо­го бобыля, - и шел «в народ» поглядеть на уровень кузнеч­ного дела, в которое мне надлежало внести определенные усовершенствования за некую мзду.
        Вежливого чужеземца, который никогда не забывал поздороваться и пожелать «бог в помощь», местный наро­дец не шугал и секретов своих особо не скрывал. Да и не было их, секретов-то. Тем не менее я решительно не пред­ставлял, какие новшества тут можно внести. Это только на слух моя специальность здорово звучит - инженер-металлург. Вроде бы самое то по нынешним временам, а если разобраться - дудки. Специфика металлургического факультета - выплавка чугуна и стали, литейное произ­водство и прочее - хороша лишь при условии, если име­ется соответствующая база. Это во-первых. А во-вторых, нет в этой Кузнечихе литейного дела. Нет и никогда не было. Без надобности оно местным кузнецам. Им и с ков­кой работы выше крыши, а тут я еще с новшествами. За­чем они им? От добра добра не ищут. А ковка - это совсем иное, тут я никто и звать меня никак. Попробовал я было заикнуться насчет литья, но куда там - и слушать не ста­ли. Оно и понятно.
        С больными, которых я принимал после полудня, тоже все пошло сикось-накось. Нет, они были, и я их лечил - от головной боли давал выпить анальгин, от жара - аспи­рин, не забывая всякий раз читать молитву перед икона­ми, чтоб не сочли за колдуна, но вот оплата... Селяне - не купцы, так что отделывались немудреной снедью, и толь­ко, а потребуй денег - не придут вовсе. Да и не умею я тре­бовать, честно говоря.
        Словом, мечты о двух конях так и оставались мечтами. Хорошо хоть, что постепенно удалось слегка припасти в дорогу еды - подсушить сухариков, подвесить над потол­ком три кусмана сала и отложить в отдельный мешочек две жмени серой крупной соли. Негусто, конечно, но тут уж ничего не поделаешь.
        Впрочем, если бы не Андрюха, который тоже вносил свою лепту в сбор припасов на дорогу, не собрали бы и этого. Апостол оказался докой что в плотницком, что в столярном деле, поднабравшись от отца мастерства. Правда, он тоже не умел требовать за свою работу достой­ного вознаграждения, но как-то так выходило, что плати­ли ему за труды, почти как мне за лечбу.
        Если и впрямь судьба сделает финт ушами и поможет мне переправиться обратно, парень с его руками не про­падет. Надо будет только помочь ему на первых порах с оформлением бумажек и налаживанием производства, и быть Апостолу шефом какого-нибудь предприятия по из­готовлению мебели по индивидуальным заказам. Назовет он его «Русь святая», «Терем-теремок» или «Папа Карло» и станет жить припеваючи.
        Хотя нет. Вряд ли. Нет у него жесткой волчьей хватки, таланта выжимать соки из рабочих, платить им за труд гроши и умения выбрать нужный момент, чтобы безжало­стно перегрызть глотку конкуренту, без чего в бизнесе ни­куда. Не сможет он ни обжулить работников, ни объего­рить заказчиков, так что, скорее всего, быть ему обычным наемным работником, и выше ведущего специалиста в том же
«Тереме-теремке» или в «Папе Карло» не поднять­ся - слишком порядочный, честный и мягкий.
        Это ведь только в сказке Буратино одерживает верх, да и то достаточно вспомнить, в какой нищете жил сам папа Карло и его друг Джузеппе - между прочим, столяр. И сразу ясно -в жизни процветают Карабасы-Барабасы и их кореша Дуремары - торговцы пиявками, которые не пропадут и без золотого ключика. Ну и ладно. Глав­ное, что Андрюха тоже не пропадет.
        Вот так я философствовал на досуге, вместо того чтобы бежать из этих мест, причем как можно быстрее и как можно дальше, невзирая на бездорожье и безлошадье. Но кто же мог подумать, что очередная вылазка банды Посви­ста закончится для них сокрушительной катастрофой? Может быть, не случись побега Андрюхи, да еще с частью добычи, а также ухода из шайки Серьги, Паленый повни­мательнее присмотрелся бы к небольшому, в три телеги, обозу, медленно катящему по проселочной дороге. Но он был зол, голова болела, и беглый монах углядел лишь чрезвычайно богатое одеяние купца, едущего впереди, а также гору товаров.
        На самом деле обоз являлся не чем иным, как умелой подставой. Семь стрельцов при полном вооружении в ожидании лихих людей до поры до времени тихо полежи­вали между пустыми коробами и сундуками, надежно укрытые рогожей. Еще трое - десятник и два молодых парня - изображали беззаботного хозяина и его приказ­чиков.
        Словом, на следующее утро двое стрельцов, бодро на­свистывая, уже катили обратно на одной из телег, на дне которой валялся израненный связанный Посвист. Лов­кий остроносый сумел удрать, а беглому монаху Паленому всадили в грудь сразу два заряда из пищалей. Теперь его мертвая голова на каждом ухабе с упреком тыкалась в жи­вот и в спину Посвиста, хотя попрекать на самом деле он мог только сам себя.
        Подьячий Митрошка Рябой, посланный в эти места месяц назад, сдержанно радовался. Шайка Посвиста была уже пятой из ликвидированных, а сам тать - третьим гла­варем, которого он мог отправить в столицу в качестве жи­вого доказательства своих неустанных трудов на этом по­прище, но вначале...
        Первым делом его внимание привлекла весьма стран­ная одежда Посвиста. Кожушок, крытый сукном? Не по­хож, меха не видно. Кафтан? Покрой не тот. Про ферязь или армяк и говорить не стоит - по одной длине ясно, что не они. Опять же вроде бы почти новый, но красильщики, чье суконце ушло на эту одежку, явные лодыри - вона как краска после первой же стирки пошла. Вся ткань пятна­ми - где бурое, где зеленоватое, где желтизна прогляды­вает.
        Исходя из всего подмеченного, Митрошка сделал не­сколько мудрых выводов. Во-первых, одежа эта была сня­та с плеч не с простого купца, а с иноземного, во-вторых, был этот купчишка так себе, средней руки, потому как, погнавшись за дешевизной, покрыл свою загадочную оде­жонку плохо выкрашенным сукном, а в-третьих, прои­зошло это совсем недавно, потому как одежа почти нове­хонькая. И что это за кафтан такой? С одной стороны, ежели глядючи на длину, больше всего похожий на угор­ский али на ляшский - такой же куцый. С другой - те с боков ужаты, а тута эвон как широко. Словом, и тут загад­ка.
        Все вместе взятое означало, что остальной заморский товар продать нечистым на руку кружальщикам али ино­му скупщику тати не успели, а потому, ежели умеючи до­просить оного Посвиста, то он выложит все как на духу, и государева казна сразу обогатится на некое количество рублевиков, составляющее... половину стоимости товара. Вторая половина по справедливости уходила в Митрошкино пользование. А как же иначе? Должен же и у него быть какой-то интерес, чтобы азарт охоты на лихих людей не убавлялся и впредь. Конечно, дело опасное. За посулыв суде в случае дознания взыскивали втрое, да к тому же еще и пеню, которую указывал сам государь. И оправдать­ся тем, что товар купца это вовсе не посул, не получится. Вон она, грамотка, в ларце, которую вручили подьячему перед отъездом.

«Лета 7078, генваря в 4, память Митрофану сыну Евсе­еву. Ехати ему в Старицу и в Старицкий уезд, а приехав, поимати всех татей шатучих, от коих торговому люду вельми тягостно... Да поиманых сковав, привезти на Москву к дьякам Дружине Володимерову да к Ивану к Михайлову в Разбойную избу...» Заканчивалась же она сурово: «А учнет Митрофан обыскивати не прямо, да посулы и поминки имати, и ему от государя быти в великой опале и в казни».
        Вот так вот. Но бог не выдаст, свинья не съест. К тому же навряд ли живы те купчишки, коих пощипал сей тать. Такие как Посвист, судя по его даже тут налитым жгучей ненавистью глазам, в живых купцов не оставляют. Полу­чается, некому жаловаться на подьячего.
        Но даже если случайно бедолага-купец вдруг и выжи­вет, то о возврате ему хотя бы части добра не могло быть и речи. На этот счет у Митрошки имелось тайное распоря­жение Григория Шапкина, потому как окаянные и нера­зумные ливонцы под руку милостивого батюшки-царя идти упорно не хотели, война с ними превратилась в за­тяжную и каждый год требовала все больше и больше се­ребра. А где его взять, коли казна давно пустым-пустехонька. К тому же именно в этом конкретном случае куп­чишка беспременно почил мученической смертью, иначе уже давно бы стучался в ворота его терема и на ломаном русском языке умолял бы найти лиходеев.
        Однако чернобородый тать оказался на диво упорен. Первую виску на дыбе - из простых - он вообще выдер­жал молодцом, не сознаваясь ни в чем. Пришлось сделать часовой передых, а вернувшись после трапезы, учинить злодею вторую виску, но уже
«с дитем», причем сразу с трехгодовалым. Роль дитяти исполняло привязанное к ногам пытаемого увесистое трехпудовое бревно. Такое на языке катов и называлось трехгодовалым.
        Тут-то Посвист и заговорил. Правда, половина слов была не по делу, да и то, что касалось купца, выложил да­леко не все. Дескать, был этот купчина не с обозом, а один, и даже не на телеге или коне, а пеший. За плечами имел малую суму, да и в той чуток одежи и снедь. Серебре­ца же у него сыскали всего три кругляша-ефимка2.
        Митрошка задумчиво подбросил на руке единствен­ный доставшийся ему и весьма диковинный - таких он еще не видывал - кругляшок, сделал вывод, что стрельцы обнаглели, прикарманив две трети изъятого, после чего со вздохом сожаления - себе же хуже тать делает, все равно дознаюсь, как на самом деле было, - бросил дюжему кату:
        - Пущай ишшо дите побаюкает.
        Палач понимающе кивнул и осклабился. Пока подья­чий неспешно потягивал из кружки горячий медовый сбитень, Посвист, весь в крови, собственных соплях и блевотине,
«баюкал дите», колыхаясь вверх-вниз на хит­роумно сделанных противовесах с привязанным к ногам бревном.
        - Ну ладно. Кажись, «дите уснуло», - остановил свое­го помощника подьячий и с упреком покачал головой, по­казывая детине на потерявшего сознание Посвиста, - Не уследил ты, Павлушка. Глякось, «нянька» тоже сомлела. Давай-ка передых устроим, чай, и мы с тобой не желез­ные. Тока ты вначале ручонки-то ему вправь на место да дай водицы студеной испить.
        Кругляшок все никак не давал покоя Митрошке. Он крутил его в руках и так и эдак, размышляя, с каких пор и при каком таком иноземном дворе наловчились выпус­кать столь славную монету, совершенно идеальную в окружности. Сколь уж их прошло чрез руки подьячего, а такой и он не встречал. Опять же и бока у нее - диво див­ное - все в мелких рубчиках. Мудро измыслили инозем­цы, ой мудро. Такую и захочешь обрезать, так ведь сразу станет приметно. Даже любой неграмотный смерд и тот враз определит попорченную.
        Смущал и ее вес - уж больно тяжела. Такая, пожалуй, потянет поболе ефимка, если только... Он еще раз задум­чиво взвесил ее в руке, после чего не поленился и напра­вился к купцам. К своим не пошел, подавшись к единст­венному из иноземцев - Ицхаку бен Иосифу.
        - Как мыслишь? - спросил он купца, - Две таких сто­ят угорского червонного?
        - Стоят, - уверенно ответил тот, повертев монету в ру­ках и даже не потрудившись ее взвесить, - Я бы и два чер­вонных отдал за три этих.
        - А откель сей ефимок? - полюбопытствовал Мит­рошка, но купец лишь сокрушенно развел руками, заме­тив, что ранее он и сам таких никогда не встречал, разве что..
        Тут торговец немного замялся, но после некоторого замешательства твердо заявил, что нет, не видывал он ее в иных странах.

«Молодой», - раздосадовано подумал подьячий и двинулся к своим, отыскивая тех, что постарше. Но и у них вразумительного ответа так и не получил.
        Загрустив, он вернулся к себе на подворье, некоторое время еще разглядывал загадочный кругляшок, после чего, так и не придя ни к какому выводу, помолясь, отправился спать и всю ночь видел один и тот же загадочный сон - будто завелась в диковинном кафтане Посвиста, который подьячий в первый же день приспособил себе вместо попавошника, некая мышь. И шуршит себе, и шуршит под Митрошкиным седалищем, все никак не уго­монится. А когда он встал поутру помолиться на образа, чтоб господь вразумил заблудшую душу грешника Посви­ста и заставил его раскаяться, да без утайки поведать обо всех прочих злодеяниях, тут-то его осенило. А ведь сон не иначе как вещий. И впрямь шуршало что-то под его зад­ницей, когда он пил сбитень. Да и раньше тоже шуршало. И выходило, что...
        Через несколько минут тонкая пачка вдвое сложенных белых листов уже была в руках подьячего, который со всем тщанием погрузился в их детальное изучение. Первым де­лом оценил бумагу. Ох хороша. Гладкая да белая, как бо­чок у сенной девки Матрены. С желтоватыми да шерохо­ватыми листами, которые имелись для опросных дел, ни­какого сравнения. Ну все равно что ту же Матрену срав­нить с рыхлым боком дебелой поварихи Капки. Нет, он, конечно, попользовался и ею - негоже пропадать впус­тую таким телесам, - но сорок годков не двадцать. Так и тут.
        Теперь другое. Не писано тут - пропечатано. Это по­нимать надо. Выходит, славно кто-то дело поставил, на широкую ногу, деньгу не жалеючи. Опять же буквицы родные. Хоть и мелкие, а прочесть можно, не то что мо­литвенники у латинщиков, где ничего не поймешь. Так что ж выходит, на Москве такое изладили? Не должны.
        Дьяк Ивашка Федоров ныне далече, да и помощник его Петрак Мстиславец тож ушел вместе с ним, потому там все давно остановилось. Да и сам Митрошка всего ничего как покинул Третий Рим - даже если там и сыскался уме­лец, все одно - не смог бы он за столь короткое время за­ново изладить сгоревший Печатный двор. К тому ж видел подьячий «Апостол» Ивашки. Никакого сходства. Это Матрену даже не с Капкой сравнивать, а с какой-нибудь беззубой девяностогодовалой бабкой. Выходит, инозем­ная работа.
        На ум сразу всплыл государев изменщик, князь Курб­ский. Митрошка наморщил лоб, припоминая. Вроде бы что-то слыхал он о том, будто беглый князь охоч до печат­ного дела. Ежели он стакнулся с дьяком Ивашкой, тогда... Хотя нет, вроде бы тот после ухода на Литву живет у гетма­на Ходкевича. Или нет? Подумал, потерзал в руках бороденку жиденькую - нет, не идет на ум, где сейчас обрета­ется беглый дьяк. Все ж таки его дело - тати шатучие, а не воры, вот и не запомнилось, а зря.
        Ладно, зайдем с другого боку да поглядим, об чем там прописано. Грамоту Митрошка ведал, но такую тоже ви­дел впервые, потому значение некоторых слов постигал больше по смыслу, но попадались и вовсе незнакомые - их он пропускал. С трудом, вспотев от небывалого умст­венного напряжения, он добрался до конца первой стра­ницы, после чего жадно отхлебнул уже остывшего сбитня, даже не замечая его вкуса, и принялся нервно прохажива­ться по небольшой светлице с маленькими подслеповаты­ми слюдяными оконцами, унимая охватившее его воз­буждение.
        Уже одна-единственная страничка, где повествовалось о многих видных боярах, включая бывших царевых срод­ников - как бояр Захарьиных-Юрьевых, так и черкес­ских княжат, для понимающего человека говорила о мно­гом.
        Неведомый автор не просто занимался перечислени­ем - он давал краткую характеристику каждому из них, включая сильные и слабые стороны, четко и лаконично перечислял достоинства и недостатки.

«А для чего? - спросил себя подьячий и тут же отве­тил: - Знамо для чего. Чтоб через них подлезть поближе к государю, в милость к нему войти. И все? Нет, должно быть что-то еще».
        Возбуждение нарастало все больше и больше. Мит­рошка уже не ходил - летал по светлице, затем коршуном метнулся к столу, схватил другую страницу и принялся ли­хорадочно читать. Он уже не пытался понять смысл каж­дого слова - не до того. Главное, ухватить общую суть. Одолев третью страничку, он с облегчением откинулся на лавке - теперь он знал все или почти все. Непонятная картинка, словно изрезанный на мелкие кусочки фряж­ский лист3, теперь сложилась воедино, и он даже содрог­нулся при виде того страшного, что измыслили неведо­мые вороги.
        Ведь что получалось. Несет иноземец, вооруженный знанием всех слабостей бояр и князей, с собой ядовитые «золотые яблочки», о которых сдуру поведал татю Посви­сту. Хотя нет, почему сдуру. Просто у злодея развязался язык. Непривычен он оказался к горячему вину, вот и...
        Татя сей злодей вопрошает о князьях Долгоруких. Дес­кать, к ним он путь держит. Попутно задает глупые вопро­сы - какое сейчас по счету лето от Сотворения мира и прочее. Но глупыми назвать их можно только на первый взгляд. Митрошка и сам использовал такой способ при опросах татей. Спросит о пустячном - ему ответят, вто­рой раз - тоже откликнутся, третий, четвертый, а там, все так же спокойно, будто мимоходом, задает главный во­прос, ради которого все и затевалось. Тать к тому времени уже усыплен ерундой, потому отвечает и на него. Тут-то он и попался. Так и этот иноземец. То да се, а сам хлоп вопросец о...
        Подьячий похолодел. Неужто и до такого дошло?! Он растерянно схватил уже читаные листы и вновь лихора­дочно забегал по ним подслеповатыми глазками.
        - Ну где ж оно, где?! - мычал он от нетерпения и вдруг остановился, впился в текст и после недолгого шевеления губами откинул лист в сторону.
        Ошибка исключалась уже из-за первых слов: «В первую очередь...», и сердце в груди вдруг замолотилось, застуча­ло, а кто-то невидимый принялся тыкать в него иголочка­ми. Легонько так, но все равно ощутимо. Стало быть, вот к кому на самом деле шел лиходей - к князю Владимиру Андреевичу, двоюродному брату царя, иначе чего бы он выспрашивал о короткой дороге в Старицу.
        А то, что он будет из лекарей, набрехал собачий сын Посвисту. Не возьмет царь-батюшка лекарства из чужих рук, нипочем не возьмет. Выходит, хоть и заплетался у татя язык, да умишко он от выпивки до конца не утратил, потому как с этими золотыми яблочками ему - ну точ­но - одна дорога, на поварню. Конечно, любое блюдо на царском столе пробуют не раз и не два - для того и есть кравчие, - но он, Митрошка, слыхал, что при должном умении можно состряпать такое зелье, от которого люди помирают не сразу, а, скажем, на другой день, а то и на третий-четвертый. И что проку, отведает его прежде крав­чий или нет? Всего и делов, что чрез три дни отдаст богу душу вместе с государем.
        Вот только малость просчитались те, кто его посылал. Забыли, что забрал государь под свою руку все вотчины брата, устроив якобы мену и дав ему взамен другие, чтоб разлучить его с верными людишками. Стало быть, и ло­вить лжекупца надо именно по дороге в Старицу. Ловить, да обо всем вдумчиво поспрошать.

«Хотя нет, - всплыла в уме мыслишка. - Коль вор ве­дает наш язык, то неужто по пути не дознается, что нет уже на свете главного государева изменщика. Изведен он со всей своей семьей», - и вновь вспомнилось, что изведен, да не весь, остались еще целых четыре корешка. Один, правда, сам сгнил - через месяц с небольшим померла Евгения, десятилетняя дочка князя. Со второго кореш­ка - сопливой Марии - тоже проку мало. Ей о нынеш­нюю пору и одиннадцати нет. Третий? Семнадцатилетняя Евфимия? Ну да, в годах девка, но с другой стороны - баба она, а потому не в зачет. Зато девятнадцатилетний сын и наследник Владимира Андреевича княжич' Васи­лий жив и здоров.
        И тут же тревожно застучало в висках: «А если он как раз к нему и собирается, а про Владимира Андреевича так, для отводу глаз, да на случай, если тать сей окажется в Раз­бойной избе, как оно и случилось. Пусть, мол, глупый по­дьячий Митрошка поджидает в Старице, а меня меж тем поминай как звали».
        По всему выходило, что нужно злодея не просто ис­кать, но и постараться найти как можно скорее. От здеш­них мест до Дмитрова, где обретается княжич Василий, путь хоть и неблизкий, но и не столь далекий. Ежели напрямки, да проходить всего по десятку верст за день - две седмицы с лишком. А коли по два десятка? У-у, тут и вовсе девяти ден за глаза. И счет-то на пеший ход, а ежели вор прикупит коня...

«Был злодей в твоих местах? - послышался ему укоризненный голос дьяка Григория Шапкина. - Так пошто не изловил? Пошто дозволил княжичу с ним свидеться?»

«Я ж не в Дмитрове сижу», - попытался оправдаться Митрошка, хотя и знал, что ему на это ответит суровый глава Разбойной избы. А скажет он, что не след подьячему ссылаться на дмитровских соглядатаев, ибо они за свои грехи ответят сами. Пусть-ка лучше Митрошка принесет повинную за собственный недогляд, тем более что узнал одним из первых, когда еще можно было что-то предпри­нять. Вот только что? Легко сказать - ищи. А как?

«Хотя... постой-постой, - спохватился подьячий, - есть ведь зацепки. Говор приметный
        - раз, - принялся загибать пальцы Митрошка. - Как там Посвист сказывал? Вроде и наша речь, да не совсем. Ладно, тут мы его еще раз как следует поспрошаем, что сие значит, но поспрошаем уже с бережением - теперь нам и сей тать, яко лыко в строку лечь должен, чтоб вор отпереться не сумел. Ну и второе - кругляшок приметный. Тут уж как зернь ляжет. Ежели то серебрецо, что у стрельцов осталось, схоже с моим, стало быть, его у вора много. Тогда надобно искать, где оно еще всплывет. А коли нет - тогда остается один говор да еще Старица.
        Но спустя несколько дней Митрошке вновь подвалила удача. И не то чтобы рассчитывал подьячий на успех, со­зывая всех проезжих купцов, остановившихся в городе из-за весенней распутицы, но ради приличия надлежало опросить - а вдруг. Тех, кого он уже обходил, подьячий звать не стал, потом, припомнив замешательство молодо­го жида2, задумался.

«А ведь хотел тот что-то сказать, явно хотел, - с доса­дой понял он. - И ведь как ловко он мне сказанул. Мол, не видал я в иных странах такого ефимка. А ежели с ним тут расплатились похожим, да не тати, а сам вор? Почему я ре­шил, что Посвист обчистил злодея догола? А вдруг у него в укромном месте осталось с десяток-другой ефимков? Эх я, дурень старый, не поднажал вовремя на жида. Ну ниче­го, зато теперь он никуда не вывернется».
        И Митрошка недолго думая тут же все переиначил, ре­шив для начала позвать одного Ицхака. Усадив его напро­тив себя за дальним концом стола, подьячий, ни слова не говоря, катнул по выскобленной до желтизны столешни­це заветный кругляшок и еще раз немного подивился, как он ровно катится. Не каждое колесо эдак-то пробежалось бы, а тут серебрецо, где или здесь щербинка, или с другого боку чуток подрезано..; Самую малость не докатил он до края стола, упав на бок в вершке от него, да и то вина не на нем - на выбоинке в доске.
        - Мы тут с тобой на днях говорю устроили, да торо­пился я, вот и оборвал беседу, - тихо произнес Митрош­ка, - Ныне же я знать желаю, где с тобой такими же ефим­ками расплачивались да кто. - И добродушно посовето­вал: - Да ты еще раз перстами пощупай - чай, не укусит. И в ладонях завесь, авось память торговая и проснется. А коль нет, - тут же сменил он тон на более жесткий, - то ее и пробудить можно. Есть у меня и такие средства. Так что помысли, жид, допрежь того как отпираться.
        К кругляшку, который остановился перед ним, Ицхак бен Иосиф потянулся медленно и крайне неохотно. Он и без того хорошо помнил точно такие же, полученные в Кузнечихе, так что память напрягать ему не требовалось. И не того он боялся, что вопреки запрету властей взял во время торга иноземную монету. Тут как раз можно и оправдаться - не успел, мол, сдать привезенное на Казен­ный двор, да и не добрался он еще до Москвы.
        Выдавать странного улыбчивого незнакомца не хоте­лось. Почему? На этот вопрос он и сам не мог найти отве­та. Чем-то приглянулся ему странный синьор Констант­но Монтекки. Да и жил он, можно сказать, совсем недале­ко от тех мест, где совсем недавно и столь интересно про­текала жизнь самого Ицхака. Правда, в Рим еврейский купец так ни разу и не выбрался, хотя из Неаполя, где он учился в университете, до него рукой подать, но все же.
        Опять же родство душ. Глупо, конечно, не только гово­рить, но даже и думать об этом.

«Какое может быть родство у тебя, истинного право­верного, с глупым христианином, поклоняющимся бе­зумному лжепророку Иешуа бен Пандире?!» - возмущен­но спросил бы его отец Иосиф бен Шлёма, да будет благо­словенно имя его, если бы мог услышать своего неразум­ного сына, но он не мог, ибо семь лет тому назад покинул этот негостеприимный мир, и горьким было это расстава­ние. Очень горьким.
        - Коль опаску имеешь, - заметил Митрошка, неверно истолковав молчание купца, - так я тебе слово даю и на икону побожусь, - Подьячий встал и истово перекрестил­ся. - Казнить тебя за оное я не мыслю и даже выгоду сулю. Ты ж мне сам сказывал, что в нем, - кивнул он на кругля­шок, - ефимок с лихвой. Так вот я тебе за каждый по ефимку отвалю и еще один сверху накину. Ей-ей, не лгу, - И он вновь перекрестился.
        Купец чуть не улыбнулся, но вовремя сдержал презри­тельную усмешку. Глуп все-таки этот подьячий. Вэй, как глуп. Он думает, что у евреев все продается, все покупает­ся, а за душой ничего святого. Не иначе как судит по себе. Во всяком случае, сам Ицхак нисколько бы не удивился, если бы этот подьячий его надул - гнилое нутро у челове­ка. Вот уж у кого и впрямь ничего святого. Да и ни при чем тут талеры. Дело-то не в них - в памяти...
        Хоть и не был Ицхак семь лет назад в Полоцке, но чрез сей город проплывал и видел мутную Полоту, которая, по повелению русского царя, приняла в свой открытый зев-полынью сотни еврейских семей. Приняла она в то зимнее утро и его отца - Иосифа бен Шлёму, благосло­венно будь его имя.
        Однако не зря тот денно и нощно наставлял своего пер­венца Ицхака, чтобы тот все время считал. Суров бог его народа, хоть и избрал евреев, и нельзя ждать, чтобы он улыбнулся или помог - надо всегда и везде крутиться в жизни самому. Крутиться и... выкручиваться, а для того надлежит все просчитывать загодя.
        Ицхак считал хорошо. Просчитывал тоже неплохо. Прибыв в Магдебург из Неаполя, он с ходу вгрызся в дело отца, спасая то, что еще можно было спасти. Плохо, что не было опыта, но если компенсировать его отсутствие упор­ством и трудолюбием, да присовокупить к этому новые свежие мысли, то...
        К тому же он был не одинок - на помощь пришли дру­зья отца, которые, особенно на первых порах, поддержали и деньгами, предоставив необходимые ссуды, и советами, порекомендовав самые выгодные операции. К сожале­нию, все они были связаны с Русью, но Ицхаку выбирать не приходилось. Взамен же они попросили у благонравно­го и праведного юноши, который в душе был далеко не благонравен и не праведен - сказывалась учеба в универ­ситете знойной Италии, - самую малость. Им необходи­мо было получить назад книги, оставшиеся после отца.
        Начинающий купец не возражал, но отдавать их не спешил, предпочтя вначале прочесть самолично. Он и ра­ньше, еще подростком, пытался предпринять такую по­пытку, благо что о тайнике, где они хранятся, знал. Одна­ко отец уличил его и сурово наказал мальчика, а напосле­док пояснил, что это учение дозволено лишь тем из евре­ев, кто уже женат, имеет детей и пребывает в возрасте старше сорока лет. Кроме того, каббала1 настолько опасна для рассудка изучающего ее и настолько велик риск не­правильного понимания отдельных положений, что по­стигать учение самому нельзя
        - только под руководством опытного наставника.
        Но теперь отца в живых не было, и никто не мог запре­тить Ицхаку их читать. Правда, понял он не так уж мно­го - сказался жесткий лимит во времени. Книги-то все равно надлежало отдать компаньонам отца, а кроме того, изложенное в них не сулило ни власти, ни прибыли, ни удачи в торговых сделках. Голый практицизм возобладал, и начинающий купец с легкой душой вернул их, но не все, оставив
«Сеферисцира» и «Зогар», да еще один неболь­шой свиток, где говорилось о легендарном перстне царя Соломона.
        С двумя первыми он решил разобраться попозже и уж ни в коем случае не дожидаясь своего сорокалетия, а сви­ток... В нем-то как раз имелось все - и тайна, и магия, и исполнение любых желаний. Там же автор сухим, делови­тым тоном с обилием всевозможных подробностей изла­гал, как привести перстень к послушанию своему новому владельцу, как заставить творить нужные хозяину чудеса и прочее. А его описание Ицхак и вовсе выучил наизусть.
        Сказка? Выдумка из далеких времен? Как бы не так! Окольными путями молодой купец выяснил, что к полу­сказочному повествованию всерьез относятся весьма ува­жаемые люди, например, те же отцовские компаньоны. Получалось, что... Впрочем, какое это имело значение, если не хватало мелкого пустячка - самого перстня.
        Нет, прагматичная натура новоявленного купца и тут взяла верх - он не забросил все дела в угоду поискам ле­гендарного сокровища, предпочитая иметь синицу в ру­ках, а желательно - две-три, нежели, задрав голову, с тос­кой смотреть на небо в надежде даже не поймать, а хотя бы просто увидеть таинственного журавлика.
        Потому его младшие сестры Лея и Рахиль не знали ни в чем отказа и считались выгодными невестами, а брат Шлёма, названный так в честь деда, учился в Неаполитан­ском университете и уже одолел семь свободных ис­кусств1, получив за тривиум степень бакалавра, а затем за квадривиум - магистра. Сейчас умница Шлёма вовсю осваивал медицину, которую так и не успел осилить сам Ицхак.
        За семь лет купец заматерел, ни на минуту не забывая считать и подсчитывать, а мечта найти перстень изрядно поблекла, хотя и не исчезла полностью. Придавленная во­рохом повседневных забот, она продолжала потихоньку тлеть - недаром молодой еврей слыл завсегдатаем юве­лирных лавок Любека, Магдебурга и других городов, через которые чаще всего пролегали его маршруты. Торговцы драгоценностями хорошо знали о пристрастиях Ицхака к старинным украшениям, особенно к золотым перстням с рубинами. Дабы ювелиры и впредь оставляли их для вы­годного покупателя, Ицхак иной раз кое-что покупал, хотя отлично знал - не он. Впрочем, купец и тут никогда не жертвовал выгодой в угоду давнему увлечению - он и здесь все тщательно просчитывал и купленное всегда пе­репродавал за более высокую цену в другом городе.
        Временами Ицхак, хотя с каждым годом все реже и реже, с грустью вспоминал Неаполь, университет, жаркие философские споры, в которых он частенько принимал участие. Вспоминал и удивлялся - не получая от них ни малейшей выгоды, он и сейчас с огромным удовольствием был бы не прочь подискутировать, вот только не с кем. Если с иноверцами, то имелся риск нарваться на крупные неприятности, а среди соплеменников тоже ни в коем разе нельзя выказывать ни малейших сомнений чуть ли не во всех вопросах, иначе могут заподозрить нестойкость в вере, а это сулит убытки в торговых делах.
        По той же причине - выгода! - он не чурался благо­творительности, давно просчитав, как выгодно не просто слыть среди единоверцев истинно праведным, но и чело­веком, претворяющим свою веру в добрые, богоугодные дела. Это сулило хорошие кредиты, скидки в ценах и так далее. На деле же Ицхак давно уверился в том, что Яхве помогает лишь тем, кто упорно помогает сам себе, и не факт, что всегда - достаточно вспомнить отца, а потому на высшие силы лучше не полагаться вовсе. Вместо этого гораздо проще опереться на почти магическую власть се­ребра и золота.
        По нынешнему подсчету выходило, что как бы сам ку­пец ни желал обратного, но, чтобы Лея и Рахиль по-преж­нему не знали ни в чем нужды и оставались лакомым ку­сочком даже для высокоученых сыновей ребе, чтобы ум­ница Шлёма и дальше постигал азы благороднейшей из наук, он, Ицхак, должен взять на себя грех предательства и честно поведать обо всем властям, точнее, ее представи­телю, сидящему напротив.
        Поведать как на духу, невзирая на то, что это была та самая власть, которая спустила под лед всех полоцких ев­реев, живших в городе, не пощадив ни стариков, ни жен­щин, ни детей. Та самая, которая в своей жестокости за­была о великом праве победителя - праве на помилова­ние слабых. Та самая, которая оказалась столь загадочной, что отвергла не только мольбы - это как раз понятно, ибо кто в этом страшном мире станет слушать причитания де­тей Яхве, - но и откуп. Напрочь, без колебаний, не став даже прикидывать возможную выгоду. А ведь сулили не­мало, по тысяче польских золотых за каждую помилован­ную душу. Если перевести на рублевики, получится, ко­нечно, меньше, триста сорок два и еще один неполный, без пяти алтын, но ведь за каждого.
        Да, действительно, в жизни бывают ситуации, где не в силах помочь серебро с золотом. Редко, но случаются, хотя... Может, этого самого золота было попросту недо­статочно, только и всего? И если бы отец имел в Полоцке не одну тысячу, а десять, как знать, как знать...
        Разумеется, Ицхак с удовольствием промолчал бы. На­солить чрезмерно жадной власти в память об отце прият­но само по себе, даже при отсутствии материальных вы­год, но сейчас молчание становилось слишком опасным для самого купца.
        Понятное дело, что синьора Константино не ждет ни­чего хорошего, когда он попадет сюда, но что поделать, коли такова воля Яхве. Хотя навряд ли Монтекки его на­стоящее родовое имя. Да и в том, что Константино италь­янец, Ицхак тоже успел усомниться. Даже если он и впрямь покинул родину в глубоком детстве, память дол­жна была удержать и сохранить хотя бы несколько родных слов, а синьор Монтекки не знал и десятка, откликнув­шись лишь на одно-единственное, в самом конце разгово­ра, уже прощаясь с Ицхаком и вымолвив «ариведерчи». Хотя теперь-то как раз не имеет значения, кто Константи­но на самом деле, поскольку он, Ицхак, памятуя о младших сестрах и брате, должен выполнять волю судьбы и сказать улыбчивому незнакомцу от ее Имени «ариве­дерчи».
        Он еще продолжал колебаться, хотя понимал, что одно его молчание уже говорит о многом. Да что там - оно красноречивее, чем сам ответ, что подтвердил и Митрош­ка:
        - Я ведь все равно сведаю, но тогда, выходит, сговор у иноземца с тобой. Стало быть, и говоря иная будет, да не тут, в светлице, а пониже, в темнице, - забалагурил он, продолжая пытливо смотреть на купца, и тот не выдержал.
        - Припоминаю. Был такой, - нехотя произнес Иц­хак, - В Кузнечихе он мне встретился,
        И вздохнул.
        Теперь Шлёма сможет спокойно учиться дальше, Лея получит новые бусы, Рахиль - новое платье, а что получит синьор Монтекки, не хотелось даже думать.
        - А молчал чего? - гораздо благодушнее осведомился Митрошка.
        - Очи мои слабоваты, - сокрушенно вздохнул Иц­хак. - Пока вгляделся, пока признал, пока те припоми­нал... Да и обличьем они не совсем сходятся. Разве что по весу.
        - Ладно, - великодушно махнул рукой подьячий, - Ты лучше скажи, точь-в-точь они схожи или как?
        - Не все, - уклончиво заметил Ицхак, - Есть такие, что совсем непохожи, есть те, что едины лишь по весу...
        - Сколь у тебя всех? - перебил Митрошка.
        - Шесть, - лаконично ответил бен Иосиф, мысленно воззвав к богу Авраама и Иакова, чтобы тот помог, про­нес, выручил, потому что не на кого больше надеяться бедному иудею.
        И услышал Яхве молитвы своего верного раба, заста­вил Митрошку покопаться в потайном месте где-то под столом, извлечь оттуда мешочек и залезть вовнутрь. То есть этот человек столь сильно понадобился подьячему, что тот даже не стал откладывать расчета на потом. Силы небесные, да что же он совершил? Или это его тайный ла­зутчик?
        Но додумывать эту мысль Ицхак не стал. Иной раз кое-какие знания и впрямь могут облегчить жизнь, но, судя по всему, именно с этим могло получиться чересчур. Как бы оно не облегчило бедного купца на его бедную голову, отделив ее от не менее бедных и несчастных плеч. В Разбойной избе шибко знающих не любят, ох как не лю­бят.
        Меж тем подьячий, не говоря ни слова, неторопливо, унимая рвущуюся из груди радость и дрожь в пальцах, один за другим извлекал из мешочка ефимки. Вынув шес­той, он неспешно пододвинул кучку серебра по направле­нию к Ицхаку, извлек седьмой, положил рядом с собой и негромко произнес:
        - Теперь свои неси. Немедля...
        Думаете, я все выдумал? Ничего подобного. Что каса­ется Ицхака, то впоследствии у меня было время выстро­ить логическую цепочку, а о ходе своих мыслей Митрошка рассказал сам. На первом же свидании. Так сказать, в рам­ках ознакомительной беседы. Даже изложил, с чего начал рассуждать и чем закончил. Действительно, логика есть, и вписывается все красиво.
        А что до рублевиков, то о них он поведал мне в первую очередь. Как только меня усадили перед ним, первая его фраза как раз касалась денег: «Покамест у меня, мил-человек, из-за тебя одни протори. Эва сколь серебра я за твою голову купчине отвесил. Так что ты уж не серчай на старого, а подсоби, чтоб расходы эти в доходы обернулись. А я тебя тогда ни дите качать не заставлю, да и от прочих тягостей ослобоню».
        И голос такой довольный, ни дать ни взять как у кота, который обожрался сметаной - того и гляди замурлычет.
        А мне хоть волком вой. Влетел так влетел. Вот уж воис­тину жизнь - игра. Если повезет, так полосатая, а коли нет - в клеточку. Вместо встречи с любовью - скорое свидание с дыбой, вместо прекрасной незнакомки - по­дьячий Разбойной избы, а уж какие ждут меня радости в самой ближайшей перспективе - тут и вовсе ни в сказке сказать, ни пером описать.
        Вот оно - счастье твое. Целая миска, да еще с верхом. На тебе, Костя, не жалко, жри, да не подавись. Хоть пол­ной ложкой черпай, хоть черпаком, хоть половником.
        Ох, думай Костя, да не просто думай, а - побыстрее. Как там сказал этот подьячий?
«Завтра поутру я тебя с ды­бой нашей ознакомлю». Во как. Знаем мы это знакомство. Пускай видеть не доводилось, но Валерка рассказывал. Что и говорить, дама страстная. Народ от нее визжит в эк­стазе. Если с непривычки, то человек и после первого сви­дания с ней не сможет встать на ноги. Да разве она одна в их ведомстве. У них и без нее всякое-разное имеется. В из­бытке. Мне это тоже посулили: «Не скажешь подлинной, так скажешь подноготную».
        А в ушах тихий голос друга, будто он стоит где-то ря­дом:

«А знаешь, Костя, откуда пошло выражение «речи до­подлинные»? Из Разбойной избы шестнадцатого века. Это означает слова, которые подозреваемый тать произ­нес после битья специальными палками. Длинниками их называют...»
        Тоскливо от голоса становится, да что там, прямо ска­жу - страшно. И ведь уши не заткнешь - не поможет. Разве что головой потрясти - может, выскочит. А голос не унимается, продолжает:

«А знаешь, откуда взялось выражение «правда подно­готная»? Тоже оттуда. Татю иголки под ногти вгоняли, и то, что он наговорит после этих иголок, так называли».
        И это, боюсь, завтра выясню. А не завтра, так через день-два. Все одно - труба.
        Не помогли, получается, ни славянский бог Авось, ни девчонки-хохотушки - Тихе и Фортуна. Не услышали они меня. А может, они нынче вообще на Русь не захажи­вают - уж больно худые времена настали. Настолько ху­дые, что они нашу державу стороной обходят, чтоб самим в Разбойную избу не угодить. Теперь один черт знает, куда мой ангел-хранитель запропал. Разумеется, если мне его вообще выдали при рождении. В небесной канцелярии тоже, знаете ли, путаницы хватает.
        Получается, как ни крути, а надо выбираться самому, ни на кого не надеясь. А как? Запускать в ход тайное сред­ство? Не рано ли? Да и в резерве тогда ничего не останется. Хотя нет, не рано. Завтра промолчу - послезавтра станет поздно. Только надо сработать с умом, чтоб наверняка, потому как осечка - это смерть, верная и лютая, а что-то другое я придумать уже не успею.
        Пока же молчу по-прежнему. Жду, что меня велят отве­сти в поруб, или в острог. Не знаю, куда именно, да и не­важно мне название. Лишь бы оставили один на один с мыслями. Время мне нужно, больше ничего. Версию, пус­кай и заготовленную, еще и подать надо, чтоб звучало кра­сиво, увесисто и убедительно, иначе грош ей цена. Малей­шая фальшь, и все - учуют, и тогда пиши пропало. Тогда уж точно - дыба. И боюсь, что после первого свидания с ней я, как непривычный любовник, сразу сомлею и ду­мать уже ни о чем не смогу. Да и не поверят мне, если я стану менять показания, отмахнутся. Солгавший единож­ды, солжет и дважды, с него станется. И тогда...
        Вот и получалось, что в наличии у меня всего одна по­пытка. Единственная. Переэкзаменовки судьба не даст.
        А когда уже повели, мысль в голову пришла: «Вот инте­ресно, если бы каждого студента после несданного зачета подвешивали на дыбу, студенты бы перевелись или уро­вень образования повысился?»
        Я даже заулыбался, хотя и ненадолго - пока не угодил лицом в темноту. А темнота оказалась шевелящейся...
        Глава 8
        РЕЗЕРВ ГЛАВНОГО КОМАНДОВАНИЯ
        Поначалу меня от неожиданности даже испуг взял, но потом я услышал знакомый голос и успокоился. Оказа­лось, мой Андрюха. Как это я про него забыл - аж стыдно стало. Хотя оправдание имелось - меня схватили сразу и без лишних слов тут же связали и кинули в телегу, а он еще оставался на свободе, вот я и понадеялся, что парня не тронут. Получается, напрасно. А ведь говорила мне голо­ва, чтоб я гнал Апостола прочь от себя, так ведь нет - жа-алко, видишь ли, стало. Ну-ну. Ох, чую, не далее как завтра моя жалость ему боком выйдет. А он, чудак, все за меня сокрушался. Дескать, ни за что повязали, вместе с ним за компанию. Он, мол, об этом не говорил
        - криком кричал, ан все едино - не услышали.
        - Но ты, дядька Константин, не робей. Я завтра еще громче орать о том буду. Не глухие же они. Так что выбере­шься ты отсюда, ей-ей, выберешься, - слышится мне ше­пот.
        Вот же чудак попался. Одно слово - Апостол. Так он пока ничего и не понял.
        - Ладно, - отвечаю. - А теперь помолчи, мне тут по­думать надо, что завтра говорить.
        - А чего тут думать? - удивляется. - Правду, вестимо.
        Хорошо, в темноте не видно, как я улыбаюсь от его слов, а то подумал бы, что у меня крыша поехала. Я даже говорить ему ничего не стал - бесполезно. Только хлоп­нул ободрительно по плечу, чтоб не терял бодрости, а в от­вет - стон. Оказывается, пареньку уже досталось, и из­рядно. Поработал над ним кат, всыпал два десятка плетей по указке подьячего. Правда, как заверил Андрюха, хлес­тал без вывертов, без оттяжки, и не кнутом - плетью, по­тому оно терпимо. Трогать больно, а так ничего. То есть снова меня успокаивает.
        Ну, Апостол, точно сгинешь ты на Руси. Помнится, я говорил, что ты со мной пропадешь. Не отказываюсь, и впрямь можешь пропасть. Только без меня ты загнешься еще быстрее. Теперь уж деваться мне вовсе некуда - не для себя одного придется ход на свободу прорывать, а для двоих, иначе совесть потом заест.
        Ради приличия я на всякий случай обошел по перимет­ру все свое узилище - мало ли. Вдруг где какая лазеечка обнаружится - ночь большая, так мы бы ее расширили. Но нет, средневековая КПЗ оказалась крепкой. Бревна чуть ли не в обхват, дубовые, свежие. Не жалеют ценных сортов дерева на Руси для поганых татей. Хотя постой, ка­кие же мы тати? Ну Андрюха еще куда ни шло, да и то, если разбираться, то он в шайке, как рассказывал, всего неделю и ни в одном набеге не участвовал. А уж я бери рангом выше - в воры записан. Статья пятьдесят восемь, пункт не помню какой - подготовка диверсионных актов против руководства страны. Во как.
        Ах да, статья из другой оперы, а тут действует Судеб­ник. Но ничего, что лбом об топор, что топором по лбу - все равно больно. Больнее только топором по шее. Прав­да, говорят, помогает от перхоти. Сам не проверял, но если не продумаю, как себя завтра вести, чтоб не просто вылезти, а и Андрюху вытащить, то скоро об этом узнаю точно. И Андрюха узнает. Апостолам согласно их рангу вроде бы полагаются распятия, но дыба тоже подойдет.
        Кстати, немного непонятно. Чин у меня повыше, а раз­говоры со мной, если сравнивать с Андрюхой, куда дели­катнее. К чему бы это? Или Разбойная изба занимается то­лько татями, а ворами ведает исключительно ведомство Григория Лукьяновича, по прозвищу Малюта, который прадедушка Берии, Ежова и Ягоды. А не осерчает ли Ма­люта, что этот шустрый тощий подьячий залез в его епар­хию? Может, наверное, иначе бы меня особо не берегли.
        Ладно, подумаем и о том, как нам получше стравить местный народец и науськать средневековый КГБ на их­нюю милицию или, наоборот, - припугнуть подьячего Малютой, потому что если Григорий Лукьянович прозна­ет, этого Митрошку не спасет никакой Григорий Шапкин, кишка тонка.
        А сам все расхаживаю и думаю. За двоих тружусь, со­гласно все тому же Судебнику, в котором сам холоп за себя не в ответе, - с хозяина спрос. И под нос мурлычу, чтоб лучше размышлялось, настрой себе создаю:
        Часто, Судьба, ты со мною груба,
        Даришь одни неудачи.
        Только учти, я тебе не раба,
        Я совсем не слаба, и я могу дать сдачи.
        Что ж, если даже женщина не хочет смириться, то мне, мужику, сам бог велел зубы оскалить. И дальше думаю. К утру лишь и угомонился. Так устал, что не смутила ни­какая вонь - удрых прямо на охапке прелой соломы.
        Выспаться конечно же не дали - здесь поднимают рано. И пытать, судя по всему, тоже начинают поутру. На­верное, чтоб растянуть удовольствие на весь день. Одно хорошо
        - повели на допрос только меня одного, а значит, Андрюху на сегодня оставили в покое. Это славно, парень целее будет. Пускай только на сегодня, но и то неплохо. А о дне завтрашнем сейчас загадывать ни к чему. Не та си­туация, потому как у нас с ним нынче каждый день, как последний.
        И снова пришлось удивляться. Не с пыток начал Митрошка, или, как он себя важно назвал, Митрофан Евсеич. Вначале повел на экскурсию, стал хвалиться своим хозяй­ством.
        Оказывается, и палачам есть чем похвастаться. Вооб­ще-то поначалу мне в его пенатах чуть не заплохело. Запах крови, знаете ли, он и хирургу не по душе, даже если тот каждый день орудует скальпелем. Хотя ему-то что - во-первых, в операционной стерильно, моют каждый день, прибирают, во-вторых, кровь там свежая, в-третьих, марлевая повязка на лице, в-четвертых, самому врачу не до запахов - он в делах, в работе, отрезает-пришивает.
        Тут же все иное, начиная с самой крови, точнее ее запекшихся то тут, то там застарелых, гнилых ошметок. А если добавить, что вся она замешена на страданиях, на адской боли, щедро приправлена дикими криками, то да­льше можно и не продолжать.
        Человека, подвешенного на огромной дубовой пере­кладине за руки, связанные сзади, я поначалу не признал. А как тут опознаешь, когда волосы спутались от пота и ви­сят осклизлыми лохмотьями, закрывая лицо аж до самого носа. Борода, правда, показалась знакомой сразу. По ней я и припомнил Посвиста. Сволочь он, конечно, пакост­ная, но такого я и ему не пожелал бы.
        Подьячий повелительно ткнул пальцем в бывшего гла­варя, и дюжий помощник тут же метнулся к деревянной бадейке, черпанул из нее кожаным ведерком и сноровисто окатил Посвиста. Бандюга очнулся и уставился на меня мутными, мало что понимающими глазами.
        - Признаешь купчишку заморского, кой золотыми яблочками пред твоей шатией-братией похвалялся, ай как? - ласково осведомился Митрофан Евсеич.
        Некоторое время Посвист тупо вглядывался в меня и наконец вяло кивнул головой, после чего снова закрыл глаза.
        - Нешто это ответ? - разочарованно вздохнул подья­чий, выставил перед палачом два пальца и сделал ими не­сколько выразительных движений, будто резал что-то не­видимыми ножницами.
        Палач кивнул и двинулся в сторону ниши, напоминаю­щей камин. Вытащив из самой середины весело рдеющих углей малиновый прут, он легонько провел им по оголен­ному боку бандита. Послышался треск, заглушаемый ис­тошными воплями Посвиста, и до меня вскоре донесся удушливо-тошнотворный запах паленого человеческого мяса.
        - Так ты признал али как? - равнодушно спросил по­дьячий.
        - Признал, признал! - истошно заорал бывший бар­малей.
        - То-то, - довольно кивнул Митрофан Евсеич и, по­вернувшись ко мне, развел руками:
        - Признали, выходит, тебя, мил-человек. Ай-ай-ай, - сокрушенно вздохнул он.
        Тоже мне новость сообщил. Можно подумать, будто я отпирался. Скажи уж, хотел показать, что меня ждет. Так сказать, демонстрация услужливым продавцом агрегата в действии перед его продажей возможному покупателю. Вот только просчитался ты, дядя. Заковыристый тебе се­годня покупатель подвернулся, и на твой «обогреватель» ему тьфу, да и только.
        - Вот видишь, Митрофан Евсеич, признал меня По­свист, - бодро подхватил я с радостной улыбкой на лице, - Выходит, подлинные речи я тебе сказывал и всю правду, какая есть, выложил, не утаив.
        Подьячий опешил. Дошло до дурака, что он и впрямь ничего этим признанием не добился. Косой взгляд глубо­ко утопленных глаз из-под низко нависающих густых бро­вей тоже не дал ему повода для оптимизма - подследст­венный оставался жизнерадостным, как жеребенок на ве­сеннем лугу. А то, что творится у меня на душе, тебе, старый хрыч, все равно вовек не прочитать, вот! Но нашелся дядя, оставил-таки за собой последнее слово.
        - До подлинных речей мы еще не дошли, - скучнова­то вздохнул он, - И правда у людишек тоже разная. Я, мил-человек, стар уже, потому одной лишь подноготной и верю, да и то не до конца. Разный народишко попадается. Иной раз вон как тот, - небрежно кивнул он на Посвис­та, - Уж мы ему все удовольствия. И дите давали, чтоб не заскучал, - он кивнул на небольшое бревно, подвешенное к ногам разбойника, - и понянчиться с ним не возбраня­ли, и в прочем никакого отказу он у нас не ведал, ан благо­дарности ни на единую деньгу. Бормочет себе чтой-то не­суразное, поклеп на людей возводит, а об своих грехах - молчок, будто их и вовсе не было. Ну ладно, - вздохнул он, - Пойдем далее оглядывать хозяйство Павлушино.
        Показывал он мне его неспешно, каждую вещицу брал в руки с любовью, бережно. Даже о такой ерунде, как кнут, и то прочел целую лекцию - какую кожу лучше всего ис­пользовать для его изготовления, да как ее надо правильно приготовить, чтоб кнут прослужил подольше. Не забыл рассказать, и как его Павлуша умеет бить. Способов пять открыл, будто меня самого в палачи готовил. И не только открыл, но каждый из них сразу и продемонстрировал. Нет, не на мне - на Посвисте.
        Зрелище, конечно, то еще, особенно оттяжка с вывер­том. В этом случае из тела при должной сноровке и силе каждый удар срезает по лоскуту мяса, обнажая кость. Сно­ровка у Павлуши была. Желания - хоть отбавляй. Что по­лучается - я видел сам. Слабонервным не рекомендую - результат смотрится отвратительно...
        Потом мне показали решетку. Они, юмористы, «бояр­ским ложем» ее называют, потому что первым на нее уло­жили кого-то из родовитых. Вроде и простенькое приспо­собление - железный костяк, а посередине пять прутьев вдоль и поперек. Почти кровать, только без матраса, и не на ножках, а на цепях, которые уходят вверх и через за­крепленное под потолком колесико вниз, на ворот. А вни­зу тоже все просто - обычное углубление в полу, покры­тое серой слипшейся массой.
        - Тут мы сало с кабанчиков топим, - радостно сооб­щил мне подьячий и, видя, что я внимательно всматрива­юсь в углубление, охотно удовлетворил мое любопытство:
        - Капает сальцо-то, вот и не получается у Павлушки всю золу дочиста выскоблить, - И тут же заторопился с оправданиями: - Но ты не помысли чего, он у меня за­всегда чистоту блюдет. Даже кнут, перед тем как в дело его пустить, и то всякий раз в соленой воде вымачивает, чтоб, стало быть, у наших гостей Антонова огня1 не приключи­лось.
        Потом очередь дошла и до стола, на котором чего толь­ко не лежало. Тут тебе и разные клещи, и молотки, и гвоз­ди. Словом, полный набор по кузнечному делу. Да и сам Павлуша габаритами тоже походил на молотобойца. Рос­том чуть ли не с меня, а мои сто семьдесят пять сантимет­ров для нынешней Руси это уже высоко, плечи о-го-го, бицепсы на руках хоть и подернулись бледным жирком, но все равно заметно, какие они здоровые. Жирок, кстати, чуть ли не единственное отличие от подручных настоя­щих кузнецов. Он да еще нездорово-бледная белизна кожи. А еще он оглушительно потел. Может, потому и хо­дил по подвалу в одних штанах да в кожаном фартуке на голом пузе, которое изрядно выпирало вперед.
        Наконец экскурсия, затянувшаяся до обеда, закончи­лась. Про обед не мои измышления
        - подьячий сказал. Но тут же и огорчил, заметив, что мы с ним на трапезу еще не заработали, а задарма царев хлеб он жрать не желает - таким уж он добросовестным человеком уродился. Кусок, дескать, в горло не полезет. Мне бы полез, но он не спра­шивал.
        - Да у нас и кой-что послаще имеется, - хитро под­мигнул мне подьячий, - Яства, они суть пища телесная, а мы ныне с тобой, мил-человек, души наши кормить учнем, для коих славная говоря не в пример приятнее, - И подвел меня к столу, усаживая на лавку напротив себя.
        На столе уже все разложено - стопка бумаги на уголке, чернильница с гусиным пером и мои листочки. Их я за­приметил, еще когда мы только-только сюда вошли. Правда, они были перевернуты да еще накрыты какой-то книжицей, но уголок высовывался. По нему я и признал, что именно там находится. Он же беленький такой и по сравнению с его бумажонками смотрелся как чужеродное пятно. Эдакий луч света в темном царстве. А может, и нао­борот - с какой стороны посмотреть. Может, эти листы для меня станут черным мечом. Или топором.
        - Ну что, мил-человек, надумал о злодействе своем поведать? - Это подьячий мне. - Ты ж ныне все одно по­пался, яко ворона в суп, али яко вошь в щепоть, так чего уж тут. Или мне Павлушке сказывать, чтоб приступал? Ты готов там, друг Павлуша?
        За спиной не голос - гул колокольный:
        - Завсегда готов.
        Бодро басит, с энтузиазмом. И ответ такой, что любой пионер позавидует. Ну не любой, но некто по фамилии Морозов точно. И зовут одинаково. Не иначе, вырос наш Павлик.
        А мне, по всему выходит, пора приступать к ночным разработкам. Теперь пан или пропал, а уж дальше как по­лучится. Итак, пешка черных идет с с7 на с5. Вариант на­зывается «сицилианская защита», то бишь защита нападе­нием.
        Или не так? Тогда скажем иначе. В красном, нет, лучше в синем углу начинающий боксер-легковес Константин Россошанский, в красном - Митрофан Евсеич, много­кратный победитель, обладатель и пытатель. Гонг. Пер­вый раунд начался.
        Первым делом убрать лишних. Мне этот тяжеловес, что терпеливо ждет в углу, ни к чему, да и Посвист тоже.
        - Отчего ж не поговорить по душам с умным челове­ком. Только вот лишние людишки у тебя здесь, Митрофан Евсеич. Ни к чему они. Повели кату, чтоб вышел да татя вывел, а то опосля беды не оберешься.
        И жду. Но подьячий молчит, колеблется. Не дошел до него мой первый удар. Даже защиту ставить не стал. Что ж, с другой стороны зайдем, пока не успел опомниться.
        - Или ты опаску имеешь, что сбегу я от тебя? - А в го­лосе насмешка пополам с презрением. Это для вящего ан­туража. - Так я ж весь цепями опутан, - А теперь снова тайны добавить, чтоб заинтересовался: - А на будущее поимей, дьяк, что нет среди твоих людишек умельцев че­ловечков обыскивать. Я-то ладно, а иной, из истинных злодеев, и нож утаить может, да в неурочный час им тебя и пырнет.
        - Это что ж такое мои стрельцы упустили, мил-человек? Ты уж скажи, не таись.
        Ага, думаю, старый ты черт. Никак проняло. Интерес пробился. Пора теперь и апперкот проводить, чтоб пря­мым в челюсть и в нокдаун.
        - А вот, - говорю и ворот рубахи раздвигаю.
        А там на груди медальон, который я, еще перед тем как лечь спать, вытащил из потайного места и надел на шею.
        - Недоглядели они парсуну тайную, кою мне беспре­менно надобно государю твоему доставить, Иоанну Васи­льевичу. - И, выразительно оглядываясь на ката, показы­ваю кусочек цепочки и уголок портрета, но не полностью.
        Сработало. Чтоб разглядеть получше, палач и про мехи свои забыл, которые раздувал, и про шампуры загадоч­ные, что в жаровне калились, - поближе шагнул. Эк его любопытство обуяло. Но далеко идти подьячий ему не дал. Поначалу он и сам впал в ступор, когда увидел этот медальон, но вышел из него быстро.
        - Ты бы, Павлуша, убрался отсель наружу, а то вон взопрел весь. Иди, милый, остудись малость, да татя с со­бой прихвати. - И, даже не дождавшись, пока тот прикро­ет за собой дверь, тут же ко мне: - Показывай, что там у тебя намалевано.
        Я в ответ палец к губам, а сам гляжу в сторону лесенки. На ступеньках-то, что ведут наверх, пусто, но и входная дверь не хлопнула. Понял меня подьячий. Вскочил, про­брался на цыпочках к лесенке и снова ласково, но уже и с легкой угрозой:
        - Али тать тяжел для тебя, Павлуша, что ты решил пе­редых себе устроить?
        Топ-топ... Хлоп... Закрылась дверь. Но вернуться на
        ' Небольшой поясной портрет.
        место я подьячему не дал - надо ковать железо, пока горя­чо.
        - Ты бы, Митрофан Евсеич, озаботился, чтоб не по­беспокоили, пока сам не выйдешь.
        И вновь послушался, пошел наверх давать указание стрельцам. Вернулся скоро. Еще бы
        - боится оставлять меня одного, да и любопытство распирает. За стол не сел - медальончик поп и взглядом в него впился. Разгля­дывал долго, время от времени покачивая головой и удив­ленно бормоча что-то невразумительное. Затем угомо­нился
        - уселся напротив и потребовал:
        - Сказывай далее про парсуну. Да гляди мне, лжу вмиг почую.
        Ну меня пугай не пугай, все равно правду я не рассказал бы, да если б и сказал - все равно он и половины из нее не понял бы, потому что слова «киноактриса»,
«фильм» и прочие, не говоря уж про компьютер и фотошоп, для него - густой, дремучий лес.
        Вообще всю эту идею с портретом придумал Валерка, мне по причине не очень углубленного знания истории - во как деликатно сказанул о своей тупости - такое и в го­лову бы не пришло. И киноактрису подбирал он сам, что­бы красота ее одновременно и походила на истинно сла­вянскую, и в то же время была относительно нейтральной.
        А чтобы не ошибиться с платьями и прочей мишурой, кадр он взял из какого-то английского исторического фи­льма. Вроде бы про шотландскую королеву Марию Стю­арт1 , которая как раз уже сейчас должна томиться в плену у Елизаветы I. Потом ее подработали в фотошопе и разу­красили. Где надо - румянец, где требуется - светлень­ким, реснички удлинили, сделали погуще, глазки с карих на синие перекрасили - прелесть, а не деваха. Ну и саму ее потолще сделали.
        Последнее, потому что в эти времена тощие доходяги на Руси не котировались. Подиумов здесь нет, показов мод тоже, профессию фотомоделей не изобрели, а куда они еще годятся? Народ рассуждал практично - чтоб баба управлялась с хозяйством, в ней должна быть стать. Грудь, так чтоб настоящая, а не пупырышки, которые просят зе­ленки, бедра тяжелые и широкие, а не две палки-спички. Ну и все прочее соответственно. Тогда она и родит, и вы­кормит, и вспашет, и посеет, и с покосом управится, и скотину обиходит, и .чугунок ведерный ухватом из печи достанет - на все руки.
        Я, кстати, с ними согласен. Костей у меня и своих хватает, начиная с имени. Как говорится: «Что нужно че­ловеку для счастья? Женщина. А что нужно ему для пол­ного счастья? Полная женщина». Скажете, юмор? Ну-ну. В каждой шутке есть доля... шутки, а остальное...
        Между прочим, Софья Фоминична Палеолог, вторая жена деда нынешнего царя, еще до замужества славилась своей толщиной на всю Европу. Цитировал мне Валерка впечатления одного язвительного итальянца, который ее увидел впервые, только я их не запомнил - разве что про горы жира и сала, которые ему потом снились всю ночь. Впечатлительный паренек попался. Такое, конечно, тоже перебор. Хорошего человека должно быть много, но не че­ресчур. А впрочем, и здесь дело вкуса. Лишь бы гармония присутствовала, ибо красота кроется как раз в ней, а не в «девяносто - шестьдесят - девяносто».
        Словом, получилась у нас на компьютере женщина, приятная во всех отношениях. Именно такой в детстве учитель физкультуры советовал не пытаться влезть в об­руч, чтобы не портить талию. Можно сказать, мечта поэта и знойная непосредственность. Тут тебе и арбузные груди, и мощный затылок, и все прочее. Ни дать ни взять мадам Грицацуева. Отличие лишь в возрасте. Если у Ильфа и Петрова она была немолода, то наша в самом расцвете сил, и на вид ей никак не больше двадцати пяти.
        Дальше все просто - распечатали в цвете да загнали в медальон, который я прилепил скотчем возле монет. Так что сама версия была готова заранее, а ночью я думал то­лько над тем, как ее эффектнее подать, чтоб проняло. В идеале желательно, чтобы не просто поверили, но еще и оказали содействие, хотя опять-таки в меру.
        - Послали меня тайно, ибо у королевы Елизаветы во­рогов хоть отбавляй. Кой-кто из самых ближних желает, чтобы сия державная властительница дружила не с госуда­рем всея Руси Иоанном Васильевичем, а с иными, да еще из числа тех, с кем ваш же государь и воюет. Если б они обо мне проведали, я бы до Руси не добрался.
        Слушает подьячий. И хорошо слушает. Завороженно. В глазах - живой интерес, сам застыл, не шелохнется. Даже пальцами по столу перестал барабанить, не до того. А я со­ловьем разливаюсь и дальше плету:
        - Парсуна же сия есть лик будущей избранницы госу­даря, леди Элизабет Тейлор, коя королеве доводится род­ной и самой любимой племянницей. Ради союза с Русью Елизавета готова тотчас выдать ее за великого русского царя. Правда, нетунее больших вотчин, да и со златом-се­ребром в ларях и сундуках негусто, но зато она - одна из наследниц Елизаветы, и со временем, после кончины, ко­ролева собиралась именно ей оставить и трон, и свою дер­жаву, - Ну а теперь добавить грома и молний, чтоб стал не голос, а колокол. И не просто звонил, а как при похоро­нах - мерно, торжественно, тяжело и мрачно: - Сюда-то я добрался, слава богу. Думал, все, конец моим страхам пред студеным морем-акияном, ан нет. Худо ныне стало на Руси от лихих людишек. Не управляется Разбойная изба с татями. Сам я от них пострадал дважды. Первый раз, когда шел с купчишками. И обоз разграбили дочиста, и мне досталось изрядно. Кошель не жалко - государь Иоанн Васильевич новым одарит, не пожалеет за хоро­шую весть рублевиков. В ином беда - заветный ларец, в коем я вез дары от Елизаветы, отняли. А в нем окромя да­ров имелось еще и послание. Не
иначе как тати соблазни­лись на златые печати. И осталась у меня одна радость - успел я сунуть парсуну загодя в укромное место, потому ее и не сыскали. Опосля того нападения подобрала меня не­кая сердобольная баба и выходила у себя. Я ведь поначалу вовсе памяти лишился - потом только, спустя год она ко мне вернулась. Тут я сразу в путь-дорогу засобирался, ан сызнова беда приключилась - вновь тати напали да, по­читай, дочиста обчистили. В таком наряде являться к ва­шему государю мне показалось зазорно, вот я и решил в сельце подзаработать лечбой - все равно дороги развезло.
        Но подьячий не сдается:
        - Сам виноват. Объявился бы честь по чести, так тебя бы мигом к царю доставили.
        - А ты что же себе думаешь, Митрофан Евсеич, у од­ной королевы Елизаветы вороги имеются? Их и у Иоанна Васильевича в избытке. Мне в Лондоне целый список на­печатали - пред кем надо таиться, а пред кем можно и от­крыться. Одна беда - он в моей одежонке был, а ее с меня тоже сняли, - Это называется удар на упреждение. Я, мол, ни о чем не ведаю, известно оно тебе или нет, но от верных слут царя таиться не собираюсь, - Сказывал мне как-то о государевых ворах Григорий Лукьянович...
        - Кто?!
        Ишь ты как взвился. Еще бы. Знакомство с Малютой Скуратовым по нынешним временам дорогого стоит. Те­перь и немного грубости не помешает...
        - Оглох, Митрофан Евсеич? Али решил, что ослышал­ся? Ладно, время терпит, а с меня от повтора не убудет. Григорий Лукьянович Скуратов-Вельский. Я тут подсо­бил ему малость - дочку его старшую сосватал удачно. Хоть и древен род Годуновых, а знакомцу самого государя Иоанна Васильевича отказать не смогли, ударили по ру­кам. Только ты об этом молчок пока. И о том, что аглиц- кая королева даже царским послам парсуну сию не дове­рила, хотя, когда я в Лондоне проживал, там и Степан Твердиков, и Федот Погорелов пребывали, тоже помал­кивай, но смекай. Оба из ваших земель, ан королева Ели­завета не им - мне, яко ее родичу, хошь и дальнему, пору­чила лик сей красавицы до Иоанна Васильевича довезти. А почему?
        - А почему? - растопырил уши подьячий.
        - Да потому что опаску имела, - пояснил я.
        - И с каким же ты кораблем в Колмогоры прибыл? - прищурился Митрошка.
        Я почти чудом не попал в расставленную ловушку. Можно сказать, повезло, причем на сей раз удача таилась в... моем незнании. Если бы Валерка ухитрился узнать на­звания английских кораблей, прибывающих в Колмогоры в те годы, я бы обязательно ляпнул, но времени было мало, и разыскать список у него не получилось. Именно потому он чуточку изменил версию моего прибытия в Россию. Мол, все в тех же конспиративных целях, чтобы злобные враги королевы не смогли вычислить ее послан­ника, меня вначале отправили из Лондона в Копенгаген, а оттуда в Ригу. Далее я следовал по Западной Двине и вы­шел на русские просторы.
        Примерно в этом ключе я и изложил все Митрошке, который в ответ почесал в затылке, недовольно пожевал губами и неохотно кивнул, так и не произнеся ни слова. То есть вроде бы и согласился, но скрепя сердце.
        Еще бы. Если имена прибывших из Англии купцов фиксировались и вычислить отсутствие моей фамилии в списках прибывших легче легкого - вопрос лишь време­ни, то совсем иное дело - Рига. Там, разумеется, тоже ве­лись какие-то журналы, но покопаться в них в нынешнее время представителям Руси, считающейся злейшим вра­гом Ливонии, невозможно.
        - Но и ты о моем пути тоже молчок, - строго заметил я подьячему, - Это я уж так тебе, по-свойски, чтоб понял ты наконец, кого повязал.
        - Повяжешь тут, - не унимается подьячий, - А что за плоды ядовитые с собой вез? Отколь мне знать - то ли и впрямь для лечбы, то ли отрава. И где они ныне? Куда дел?
        - Плоды эти обычные помидоры, - отвечаю. - На Руси и впрямь неведомы. Они из Нового Света, где мне жить довелось. Иначе их еще золотыми яблочками имену­ют. И не отрава это вовсе. Хотел я татей припугнуть да страху напустить, но не вышло. Да ты про них у любого купца спроси, который в Испании побывал, он тебе то же самое расскажет.
        - Где побывал?, - не понял подьячий.
        Все-таки нельзя за несколько дней освоить особенно­сти языка. Пускай и родной, но четыреста с лишним лет разницы чувствуются. А практики у меня в той же Кузне- чихе
        - кот наплакал, вот и прокалываюсь. Хорошо, что я вроде как иностранец, а им простительно.
        - У вас их землями гишпанскими именуют, - вовремя припомнил я. - Потому и не нашли их твои люди, что я все сам съел с голодухи. Да еще вон с холопом своим поде­лился. Коль мне не веришь али сомневаешься, его по­спрошай.
        Тут я вообще не врал. Помидоры мы действительно съели на первом же вечернем привале, когда еще не добра­лись до Кузнечихи. Пошли они за милую душу. Апостол поначалу наивно решил, что я захотел покончить счеты с жизнью. Он даже перехватил мою руку, но я растолковал ему, что если их как следует или даже слегка посолить, то вся отрава тут же бесследно пропадет.
        - И не жаль тебе златых яблочек? - спросил он, - Ты же сказывал, что князь Долгорукий...
        - Покойник их все равно не донесет, и меха мертвецу ни к чему, - перебил я его, - А я непременно помру с го­лоду, если не поем. К тому же у меня самого кой-какая бо­лезнь объявилась. От переживаний, наверное. Вот я ее и излечиваю.
        Поверил, чудак-человек. Он вообще очень доверчи­вый. Правда, съел только половинку одного помидора. Вторую лишь поднес ко рту, но тут же ойкнул:
        - Так у тебя ж болесть, дядька Константин. Ты уж сам их...
        Как я ни уговаривал, больше не притронулся. Дескать, сыт он уже. Заботу обо мне проявил. Ишь ты. Таких оби­жать все равно что ребенка избивать - грех непроститель­ный. А уж плетью лупить, не говоря про дыбу, и вовсе. Кстати о плетях...
        - Токмо ты с бережением вопрошай, - небрежно ро­няю я подьячему. - Малец из верных. Верю я ему, не про­даст. А ежели ты его с дитем нянчиться заставишь, то он потом для меня негож станет.
        Кажется, все правильно. Именно так заморский него­циант и должен выражаться - грубо, цинично, исходя исключительно из собственной корысти, иначе Митрош­ка моей заботы о парне не поймет.
        - Поспрошаю, - кивает подьячий. - Токмо боязно мне. Вдруг вы с ним сговорились? Но не беда. Тут ведь из разных земель купчишек хватает. Ежели расстараться, то можно и из гишпанских земель сыскать. Глядишь, и яб­лочки златые сыщутся. Ты как их, еще разок отведать не против? - И пытливо уставился на меня.
        Что, мол, на это ответишь?
        - Коли угостят им, съем на твоих глазах, - твердо поо­бещал я, - Да еще второй попрошу, потому как в брюхе давно урчит. Нерадостно меня на русской земле встреча­ют, ой нерадостно. Чуть ли не каждый обидеть норовит, - И, как финальный аккорд, еще раз напомнил: - Мыслю, не пожалует Иоанн Васильевич дьяков из Разбойной избы, кои так татям попустительствуют.
        - Нешто у вас нет таковских? - затравленно огрыз­нулся подьячий.
        Проняло мужика, как есть проняло. Вон как глазенки забегали. Понятное дело - грозен царь-батюшка. Даже по нынешним меркам сурового шестнадцатого века брать, все одно - без меры грозен. А если с нашими критериями подходить, то вообще зверюга и явный конкурент Стали­на по своим злодействам. И получается, что если я пожа­луюсь, то тут можно лишиться не места - головы. Да еще хорошо, если сразу. Для нынешних ребятишек это уже счастье. Вот только не получится сразу. Из подвалов у Ма- люты здоровыми не выходят - или бредут еле-еле, или их на плаху волоком тащат.
        Опять же я не просто так проводил время в Кузнечи- хе - все сплетни выслушал, и не только деревенские. Са­ми-то селяне от своих домов ни на шаг - худая здесь зем­ля, сплошной суглинок, так что хлебных излишков у них отродясь не водилось, но от залетных купчишек новостей наслушались будь здоров. Да и я тоже не зря историю шту­дировал про это время, а потому и без них знал, что прои­зошло на Руси совсем недавно, в конце прошлого года. Ужас.
        Если быть совсем кратким, то основное веселье царя началось с того, что он, обвинив во всех смертных грехах двоюродного брата, князя Владимира Андреевича Ста- рицкого, заставил его выпить яд, причем вместе с женой и тремя детьми.
        Случилось все это прошлой осенью, то ли в октябре, то ли в ноябре, да оно и неважно. Куда интереснее то, что царь почти тут же принялся готовить карательный поход против жителей Новгорода, которые якобы замыслили против него измену. Поход этот начался в декабре, причем в пути, как деятельный человек, Иоанн Васильевич вре­мени даром не терял. Наверное, рассуждал, что если, мол, Новгород затеял измену, то и остальные города тоже, то­лько она еще не вскрылась.
        Одним словом, там, где он шел, мало никому не пока­залось. Он даже прохожих, которые встречались его вой­ску по пути, и то живьем не отпускал. Чтоб, значит, никто не предупредил. А уж что творилось в городах, в которые он заходил на постой, - Стивен Кинг со своим воображе­нием и скудной американской фантазией отдыхает.
        Начал дяденька с Клина, а дальше пошло-поехало. Ре­бята его тоже под стать главарю
        - не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков. В Твери царь вообще мародерство­вал аж пять дней, попутно велев придушить бывшего мит­рополита Филиппа, который после низложения проживал неподалеку в одном из монастырей. Тогда-то и пострадала родная Чуриловка моего Апостола. Пострадала ни за что - просто подвернулась на пути, вот и...
        Самой Твери тоже досталось изрядно. Довелось мне потом полюбоваться на этот город. Ну и пакостное же, до­ложу я вам, зрелище. Есть такая поговорка: «Как Мамай прошел», так вот в Твери, на мой взгляд, побывало сразу три Мамая, причем вместе с Чингисханом и Батыем, а по­том еще потоптался Гитлер со своими эсэсовцами. Для надежности. Всей радости у тамошних горожан - стены сохранились, да еще каменные церкви с монастырями, а в остальном картина та еще. Но я отвлекся.
        Потом, уже в январе, настала очередь Новгорода, где царские орлы зависли аж на шесть недель - видать, было где разгуляться. Как мне рассказывали в Кузнечихе, по­гибло тысяч шестьдесят. Реку Волхов вообще запрудило трупами так, что поднялась вода. Преувеличивали, конеч­но, не без того, но то, что число погибших составило не одну тысячу, а скорее всего, и не один десяток - железно.
        Однако этот козел в царском венце и тут не угомонил­ся, рванув в Псков, чтоб и там попить людской кровушки. Правда, в Пскове он развернулся не сильно. Сплетни хо­дили разные, дескать, юродивый его напугал, но я так мыслю, что все было гораздо проще - насытился царь-ба­тюшка. Упыри, они ведь тоже рано или поздно насыща­ются. Пускай и на время.
        А ведь подьячий еще не знает, что к нынешнему лету Иоанн Васильевич опять оголодает и устроит публичные казни в Москве. Причина все та же - мол, изменники из Новгорода договаривались со столичными, чтобы его по­губить. Вообще-то для меня удивительно скорее то, что на самом деле заговора, как я понял, не было вообще. То есть никто против этого скота ничего не замышлял, хотя надо бы.
        В Москве же под нож и топор пойдет не простой люд - из именитых. Хватит и окольничих, и бояр, а самое глав­ное - «крапивного семени», как наш народ уже тогда «ла­сково» именовал чиновников царских приказов, всяких там дьяков и подьячих. И убивать их станут не просто так - с выдумкой. У главы Посольского приказа дьяка Ивана Висковатого каждый из тех бояр, что останется чист, по царскому повелению лично отрежет что-нибудь ножом. Казначея Фуникова, то есть, если по-современно­му, министра финансов, попеременно станут обливать то кипятком, то ледяной водой. Ну и так далее. Из иных при­казов лягут на плаху по пять и больше человек.
        Да и в Разбойной избе тоже народ пострадает. Я даже мог назвать кое-кого по памяти, не глядя в оставшийся при мне списочек казненных. Хорошая штука, доложу я вам. Мне его Валерка составил, чтобы я, упаси бог, не стал водить дружбы ни с кем из перечисленных, а то опомнить­ся не успею, как заметуг в общую кучу.
        - И в Англии таковские имеются, - кивнул я, - Толь­ко из тюрем сидящих в них душегубов да татей они нипо­чем не выпустят. Ты сторожей хоть с головы до ног сереб­ряными шиллингами осыпь - не поддадутся. А у вас, как мне ведомо, случается и такое. Ты про Григория Шапкина слыхал ли?
        Ох, как он на меня воззрился. Значит, точно слыхал. А может, как знать, даже ходит под его началом. Э-э-э, тогда мне надо поосторожнее, чтоб он в попытке замести следы и меня не укокошил.
        - Сказывал мне кое-кто, что его песенка спета, - до­бавил я торопливо. - Потому и упреждаю: держись от него подале. Дыба по Григорию давно плачет, горючими слеза­ми заливаясь, но к этому лету он непременно с ней сви­дится. Ну и сам тоже поразмысли.
        А поразмыслить Митрофану Евсеичу и впрямь есть над чем. Он, конечно, находится не в числе преступников - по другую сторону, но на Руси от сумы да от тюрьмы, а в это время и от плахи зарекаться не стоит. Да и не дурак по­дьячий. Прекрасно понимает, что схваченные новгород­цы, которых сейчас пытают в Москве, совершенно ни в чем не повинны, и кого они назовут в числе своих сообщ­ников - неведомо. Точнее, ведомо, но только царю и па­лачам. Кого они подскажут, тот и покатит прицепом, а уж выбивать после этой подсказки нужные признания - дело техники. Всего-то и надо - подвесить на дыбу да за­ставить нянчиться с «дитем». Не признаются? Ну тогда в качестве отдыха положат этого человека на «боярское ложе», чтоб мозги
«прогрелись», да и все остальное тоже.
        Так что есть над чем призадуматься Митрофану Евсеи­чу, над чем поломать голову, пока она еще у него на пле­чах. И пусть он не знает о грядущем московском
«пред­ставлении», но и сам должен догадываться, что после мас­совых казней во время «новгородского похода» прошел уже месяц, и не исключено, что царь-вампир опять прого­лодался. Да и не обязательны они, массовые-то. Нашему подьячему сойдет и в индивидуальном порядке. Какая ему разница - сто голов слетят с плеч вместе с его собствен­ной или одна-две.
        Встал подьячий, в тулупчик свой бараний закутался - никак озноб пробил - походил в задумчивости, снова сел.
        - Я тут всего с месяц, - буркнул он.
        Получается, вроде он оправдывается передо мной. Очень хорошо. Значит, прочувствовал и осознал. Теперь можно и отпустить палку, а то перегнешь - треснет, но не палка, а моя спина. Возьмет да и решит, что надежнее все­го концы в воду. Меня то есть. Как Иосиф Виссарионович учил: «Нет человека - нет проблемы». И все. И ши­то-крыто.
        - Слыхал я уже о тебе. Сказывали людишки, что за по­следние седмицы и впрямь поменьше озоровать стали, - подтвердил я его слова. - И о том можно царю-батюшке поведать.
        Тяжел взгляд у подьячего. Буравит так, словно в душу заглянуть хочет. Оно и понятно - боится ошибиться, вот и силится уяснить, правду я сейчас сказал или нет.
        - Да ты не боись, Митрофан Евсеич, - успокаиваю я.
        Сам же будто невзначай кладу руку на стол, а на ней...
        Так и впился подьячий - глаз от моего перстня отвести не может. А камень, словно и впрямь что почувствовал, так расстарался - даже у меня от искорок зарябило. И стран­ное дело - темно ведь в подвале. В Питере, когда белые ночи, и то светлее на улице, чем тут, где из светильников пяток плошек на стенах, да еще на столе подсвеч­ник-тройняшка, вот и все. Угли же и вовсе не в счет - жару от них много, но света они не дают. И тем не менее светится мой лал. Чуть пальцем шевельнул, и тут же новая струйка искорок во все стороны, да не простыми брызга­ми - разноцветными. Даже чудно.
        - То мой тайный знак, - пояснил я лениво. - Буду у палат государевых, им и извещу Иоанна Васильевича, что прибыл, мол, да не просто, а с радостной вестью.
        Смотрю, а по лицу подьячего уже и пот потек, и не кап­лями, а целыми ручейками. Не иначе как я своей цели не просто достиг - перескочил родимую. Пора назад пово­рачивать, в смысле снова успокаивать, а то как бы чего не вышло.
        - Особого зла я на тебя не держу, - напомнил еще раз, - Чай, не по своей воле ты меня поймал - службу го­судареву исполнял, да не просто так - с пониманием, с усердием, да еще и с выдумкой. И про обоз купеческий, как приманку для татей, тоже славно. Сам придумал или подсказал кто?
        - Сам, - расслабился подьячий и вытер пот рукавом. Значит, пришел в себя.
        - Это хорошо, что сам, - одобрительно заметил я, - Такие людишки Иоанну Васильевичу ох как нужны. А что худороден, так это не беда. Сам ведаешь, разных он приве­чает. По нынешним временам худородство, если помыс­лить, не в упрек, а в похвалу. Иной родом из именитых, а копнешь в душе - гниль одна да желчь ядовитая на госу­даря нашего. Сказывал мне про таковских Григорий Лу­кьянович, - Это я уже так, на всякий случай напомнил, а то вдруг позабудет про мое знакомство с Малютой.
        Совсем расслабился Митрофан Евсеич. Улыбается, го­ловой кивает в такт моим словам. Только недолго это было, минуту, не больше. А потом вдруг как подскочит, как хрястнет по столу своим кулачком, да с маху, от всей души, аж доска застонала. А глаза вообще ошалелые, буд­то ацетона нанюхался.
        Видать, снова я прокололся, и крупно. Знать бы только где.
        Но на сей раз бог миловал. Не в мой адрес предназна­чался его гнев. Это он против татей злобствовал, которые напали на царского посланца. Что-то вроде выражения солидарности, пускай и запоздалой.
        А я до конца дожимаю. Ехать-то мне не на чем, вот и намекаю, чтобы тот, кто такое безобразие допустил, за него и раскошелился. Правда, тут уж подьячий уперся, не сдвинешь. Оно и понятно. Мало того что одарил купца ефимками, так теперь еще коня подавай да деньжат на до­рогу отсыпь. А не давать боязно - такого гонец наговорит, сто раз потом пожачеешь, что пожадничал.
        Но Митрофан Евсеич и тут ухитрился выкрутиться, да как ловко.
        - Тебе надобно неприметно проскочить в Москву? - спросил он задумчиво. - Ну а неприметнее, чем с торго­вым поездом, - (это у них так обоз называют), - не приду­маешь.
        Словом, всучил он меня тому, кто и донес - торговцу Ицхаку бен Иосифу. Тот на свою беду еще грузился у ста- рицкой пристани, гак что проезд я себе обеспечил. Одно худо - не вызволил я из темницы Апостола. Отказался мне его выдать подьячий. Наотрез.
        - Сам зрил - указал на него Посвист, - сокрушенно разводил руками Митрошка, - Как же можно?! Опосля ты первый и учнешь в меня перстом тыкать. Мол, на Руси за мзду татей выпущают. Да уже не на одного Григория Шап- кина укажешь, а и на меня с ним заодно.
        Но это была, так сказать, официальная причина. Фак­тическая же заключалась в том, что я его чересчур сильно запугал. Как ни старался соблюсти меру, но все одно - пе­ребор. Вот Митрошка и оставил у себя Андрюху. Для стра­ховки. Ежели тайный посланец королевы поведает о подь­ячем что худое, то у него тут как тут Апостол. Вот, мол, ка­ковы слуги у этого посланца - тати первостатейные. Раз­ве ж я мог поверить, что сей Константино не умышляет ничего худого, глядючи на этого Андрюху?
        Да нипочем!
        И тут я тоже ничего не нафантазировал. Об этом мне сказал сам Митрошка. Почти без намеков. Открытым тек­стом.
        Вот так взял хозяин щенка на руки, да не удержал, вы­ронив в ледяную воду. А берег-то крут, самому не вылезти. Говорил же я себе: не бери парня. Да куда там - доброе дело захотел учинить, как Иванушка в сказке «Морозко».
        Вот судьба в лице сказочного старичка-боровичка и со­строила мне медвежью морду...
        И с пещерой получилось из рук вон плохо. Нет, попасть я туда успел. Скрывать мне было нечего, поэтому я вы­спрашивал все в открытую. Мол, хочу в этих краях постро­ить себе домишко, но чтоб как в Италии, то есть из камня, а то уж больно часто у вас на Руси пожары происходят. Так вот где бы мне этого камня наломать?
        И показали, и даже проводили. Пока шла погрузка, я успел обернуться и туда и обратно. Разумеется, с людиш­ками Мигрофана Евсеича, которые от меня ни на шаг. Де­скать, чтоб я в третий раз татям не достался.
        Вот только радости мне эта поездка не доставила - скорее уж наоборот.
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 9
        ПЕРСТЕНЬ ЦАРЯ СОЛОМОНА
        И как я себя ни настраивал с самого первого дня, что эта Серая дыра скорее всего в шестнадцатом веке еще не работала, поэтому мне суждено зависнуть тут на всю оставшуюся жизнь, все равно на душе заскребли кошки. Только тогда, когда я сунулся в поисках прохода влево и не нашел его, да и то не сразу, а спустя время - лазил би­тых два часа, - я по-настоящему осознал, что завис тут на­всегда. Аж мороз по коже.
        Получается, отныне и до самой смерти моими собесед­никами, соседями и прочими будут такие, как этот подья­чий, как эти тати, а в лучшем случае как мой бывший спут­ник Апостол да деревенские жители.
        Лишь потом, ближе к вечеру, уже вернувшись обратно, вспомнил еще про одного, пускай пока что потенциаль­ного спутника - княжну Марию. Нет, не так. Про мою Машеньку. А как вспомнил, так даже удивился - да какая разница, где жить, какое имеет значение, тысяча пятьсот семидесятый год сейчас на дворе или начало двадцать пер­вого столетия?! Лишь бы она рядом, лишь бы глаза ее ви­деть, руки касаться, волосы гладить, губы целовать.
        Может, для кого-то это будет звучать странно, уж боль­но высокой покажется плата. А мне таких жаль. Значит, не любили ребята вот так вот, от всей души, чтоб нараспаш­ку! И плевать на все остальное! К тому же я вовсе не соби­раюсь жить с ней в голоде и холоде. Что у меня, головы на плечах нет? Пускай царскими хоромами и не обеспечу, но мало-мальский комфорт создам. В лепешку расшибусь, а создам!
        Да и не об этом мне сейчас надо думать, а о том, как до нее добраться. Псков-то с Новгородом в одной стороне, а Москва, куда меня везут, совсем в другой. Можно сказать, в противоположной. Там хорошо, но мне туда не надо. Получалось, что побег
        - задача номер один, ну а как вы­полню, то стану размышлять о выполнении других. Так, глядишь, и дойду до конечной цели.
        Предварительный расклад был такой - дотянуть до Твери, от которой, насколько я помнил, открывается куча путей на север, в том числе и к нужным Мне местам. Где именно живут Долгорукие - леший их знает, но о таком достаточно известном княжеском роде в Пскове или Нов­городе непременно должны знать, и проблем с поиском возникнуть не должно.

«Значит, так, - мурлыкал я мысленно, - К Твери мы подъезжаем, а там рысцой, и не стонать...»
        Бессовестно переделанная мною песня Высоцкого все­ляла дополнительную уверенность, что все получится как надо, но... не тут-то было.
        Что пообещал - в смысле плохого - подьячий Ицхаку, в случае если он меня не доставит в целости и сохранности до Москвы, я не знал, да и никогда уже не узнаю. Убежден только в одном - много. Очень много. Содрать с живого шкуру, настругав ее тонкими ломтями? Возможно. Подве­сить на дыбу и заставить нянчиться с трехгодовалым брев- ном-дитем? И с этим не спорю. Посадить на кол? Четвер­товать? Колесовать? Охотно верю. Но убежден, дело не ограничивалось даже всем вместе взятым - было нечто настолько страшное, чего я по причине отсутствия нуж­ных знаний не могу даже предположить. Может, товар отобрать?
        Почему я так решил? А как же иначе, если Ицхак и его люди меня пасли даже ночью. Когда мы остановились в Твери, один из его громил вообще сопровождал меня не­отлучно. Честно говоря, я такого не ожидал, потому и не­много растерялся. Когда придумал выход, мы уже снова сидели в ладьях и плыли дальше, а нырять в ледяную воду - я столько не выпью. Потом свернули на Ламу. Ее с Волгой не сравнить, гораздо уже, но все равно апрель есть апрель, а контроль никак не ослабевал.
        Впрочем, к этому времени я перестал дергаться, вспом­нив, что половина бояр в этом веке проживала в Москве, причем чуть ли не на постоянной основе вне зависимости от места расположения своих вотчин и поместий. Особен­но те из них, кто входил в опричнину. Входят ли туда Дол­горукие, я не знал, но почему-то был уверен, что хоть кто-то из их семейства непременно должен жить в столи­це. Получалось, что особо трепыхаться ни к чему - как знать, возможно, ни в какой Псков мне ехать вообще не придется.
        И я уже стал подумывать о том, как провернуть шикар­нейшую комбинацию, то есть и впрямь появиться перед царем и нагло заявить, что я, дескать, прибыл с тайным посланием от королевы Елизаветы.
        А что? Учитывая краткосрочность моего визита на ту­манный Альбион, незнание многих герцогов и лордов вполне извинительно, тем более кое-кого я все-таки на­звать бы сумел, причем из самых важных персон. Напри­мер, Уильяма Сесила, он же лорд Берли. Между прочим, главный секретарь королевы, круче некуда. Плюс к нему сэр Франциск Уолсингем. Тоже фигура из крупных - го­воря современным языком, начальник всей разведки и контрразведки Англии. Есть и кого добавить, пускай не из столь крупных, но тоже о-го-го. Как вам первый дворянин королевства Томас Хоуард, он же герцог Норфолкский, или Толбот, граф Шрусберийский? Словом, могём.
        Кому передать привет из местных англичан, я знал плохо. Разве что Антонио Дженкинсону, если он тут, или Джерому Горсею, но он должен подкатить только через пару лет. Но оно и не обязательно. Визит же у меня тай­ный, так что никаких лишних контактов. А уж как полов­чее наврать - за пару-тройку дней придумаю, как нечего делать.
        Одна беда - полное незнание английского. То есть когда-то в школе я его знал, но и тогда от силы на тройку. Не было у меня желания учить его, вот и... Получалось, что королева дала поручение не просто залетному италь­янцу, но к тому же человеку, совершенно не владеющему ее родным языком. Даже если учесть, что я дальний родич невесты, все равно не состыковывается. Она что, совсем дура? А если со мной заговорят по-итальянски купцы, то тут и вовсе хана. Новый Свет - это хорошо, но я же дол­жен был освоить хоть что-то, пока искал отца, вернувшись из Америки. И по-испански тоже не ахти, а ведь согласно версии жил там какое-то время у Дон Кихота Ламанчско- го. Это как объяснить? Травмой головы? В двадцать пер­вом веке такая версия, может, и прошла бы, но тут... Полу­чается, после тщательной проверки мне останется только сказать своей далекой возлюбленной «Чао, бамбино» и добровольно шествовать в подвал к Григорию Лукьянови- чу, встречи с которым я вовсе не жажду.
        Я даже немного расстроился - уж очень заманчивым показался мне этот вариант, несмотря на всю его хлип­кость. Да, риск имелся, и немалый, но зато какие перспек­тивы по службе! А они мне не просто нужны - необходи­мы. Ведь что выходит? Обратной дороги для меня нет, значит, жить здесь. А кем? Значит, надо уже сейчас ду­мать, как выбиться наверх. Причем выбиться даже не сто­лько для обеспечения комфорта своей Маше - для зара­батывания денег имеется и купеческое дело, а хотя бы уже для одного того, чтобы заполучить ее в жены.
        Ну кто ее сейчас выдаст за меня? Как-никак княжна, а тут какой-то безродный иностранец Константино Россо- шан... ой, то есть Монтекки. Пошлет меня ее папа, как пить дать пошлет, а за наглость еще и отдубасить пове­лит - челяди-то хватает.
        Вот и получалось, что от будущей должности зависит даже не богатство, а куда выше
        - любовь и счастье. То есть надо обязательно выбиваться в люди, притом не про­стые, поскольку титулов с чинами мне не светит. Во вся­ком случае, царь даже своему любимцу Малюте Скуратову и то не дал боярской шапки. Да что боярской - окольни­чим и то мужика не сделал, так чего уж там обо мне гово­рить. Получается, надо заменить титул приближенностью к царю. Это уж будет совсем другое дело. Взять все того же Григория Лукьяновича. По сути он - главный палач и то­лько. Родовитых предков за душой - ноль. А ведь выдал одну из своих дочек за князя Дмитрия Шуйского, а эта фа­милия из самых что ни на есть именитых. Если на евро­пейский манер - принцы крови.
        С другой стороны, лезть наверх нужно с опаской, что­бы соблюсти меру - то есть приподняться до ближнего окружения, но в то же время не докатиться до царского любимчика, уж очень лихо царь Ваня с ними расправляет­ся, и примеров тому тьма-тьмущая.
        Вон Федор Басманов. Уж как его царь миловал , как лю­бил, да не только душевно, но, как говорят, и телесно. А чем он закончит, причем не далее как этим летом? Мало того что ему придется по повелению Иоанна IV зарезать своего отца, так ведь и этим он лишь спасет себя от смер­ти, не больше, а в ссылку все равно ушлют.
        Или взять князя Афанасия Вяземского. Всего год назад царь даже лекарства принимал только из его рук. И это при всей его мнительности и страхе перед возможным отравлением. Во какое доверие! А чем все кончится через несколько месяцев? Палками, ссылкой в Городец и ско­рой смертью от ран, полученных во время пыток.
        Нет уж, как только женюсь, так сразу надо куда-нибудь сваливать. К примеру, воеводой, причем чтоб от Москвы меня отделяло не меньше полутысячи километров, в крайнем случае, несколько сотен. На худой конец, можно и вовсе покинуть Русь. Но это уже когда вовсе некуда бу­дет деваться.
        И дело даже не в отсутствии знаний иностранных язы­ков. Они как раз ерунда. Когда тебя окружают сплошные учителя и море практики, выучить тот же польский, не­мецкий или английский - плевое дело. Вот только Евро­па есть Европа, и душа у меня к ней не лежала. Совсем. Уж очень много отличий.
        То, что она заросла грязью, - не беда. Кто помешает мне выстроить возле дома хорошую баньку и париться в ней в свое удовольствие? Религия? Я же говорил, мне что аллах с Магомедом, что Саваоф с Христом, да даже Яхве с Моисеем - все на одно лицо. Правда, тут уже сложнее - нельзя забывать про Машу. Ей-то даже не христианство нужно - подавай именно православие. Впрочем, и тут можно выкрутиться. Например, построить маленькую православную церквушку исключительно для семейных нужд.
        Но уж больно чужая мне эта Европа по своему духу. Пе­рефразируя Киплинга, можно сказать, что Европа - это Европа, а Русь - это Русь, и вместе им не бывать. Никог­да. Искусственно соединить можно, но оно ведь при же­лании и зайца можно научить курить, только ничего хоро­шего из этого не получится. Сотрудничать, торговать - это одно. Оно не просто допустимо, но и полезно для нас. А вот быть вместе, едиными - пас. Чужие они нам. И мне чужие. Так что побег в их глухомань остается, только когда ничего другого не останется. Такой вот грустный калам­бур.
        Ас английским, конечно, жаль. Его незнание разом об­рубает все мои радужные перспективы. Блистательные, между прочим. У царя меня бы и приодели, и приобули, а теперь, по здравом размышлении, что получается? Ну рвану я из Москвы только меня и видели, а дальше-то что? Есть нечего, денег нет, одет хоть и более-менее, но даже не на уровне именитого купца из самых зажиточных, не го­воря уж о боярах. Кем я появлюсь перед Машей, а главное, перед ее папашей? Потому я немного и расстроился. На время.
        Думай, Костя, думай! Но, как я ни ломал голову, все равно на ум ничего не шло. Лишь после того, как одолели волок на Ламе и плюхнулись в московские притоки, меня осенило.

«А не надо тебе, парень, ничего придумывать, - сказал я своему отражению в воде, - Государь по «доброте» своей все за тебя придумал, в том числе и финансовый вопрос решил. Кого будут терзать в июле? Правильно, новгород­цев, но не только. Там еще и москвичи пойдуг на плаху, да не простые, а именитые, у которых денег куры не клюют. Все равно Иоанн Васильевич обдерет их перед казнями как липку, а у него золота с серебром и так видимо-неви­димо, так что перебьется гражданин Грозный».
        К тому же список казненных мне Валерка приготовил. Правда, сделал он это для того, чтобы я к ним не совался, а у меня получается совсем наоборот, для краткого, но весь­ма полезного знакомства, но ничего страшного. Конечно, грабить покойников - звучит цинично, но спасти их у меня все равно не получится - кто ж поверит, что я знаю будущее. Выйдет только хуже - для меня, разумеется, по­тому что первый из числа тех, к кому я обращусь, сдаст странного фрязина со всеми потрохами. Ему это навряд ли поможет, а вот мне придется худо. Значит, говори не говори, толку все равно не будет, а так хоть разживусь де­ньжатами.
        Вот только желательно мне с этим делом поторопиться, поскольку сами казни начнутся не скоро, двадцать пятого июля, но брать и вязать народ станут значительно раньше. Как бы Иоанн Васильевич меня не опередил.
        Радовался я этой идее примерно до того времени, пока снова не поглядел в реку. Вода не зеркало, но видно не­плохо, так что взгляд со стороны состоялся, и я понял, что в таком затрапезном виде ни один человек, находясь в здравом уме и доброй памяти, не то что тысячи - рубля не одолжит. Да что рубля - вообще на крыльцо не пустит. Получалось, надо искать компанию.
        А тут, словно услышав мои слова, подвалил купец. Скучно ему стало сидеть в своей крохотной каюте, вот он и выбрался на свежий воздух. Получилось как в поговор­ке: на ловца и зверь бежит.
        Это, кстати, далеко не первый случай, когда он вот так вот совался ко мне со своими разговорами. Не знаю, он то ли чувствовал передо мной вину - все-таки сдал меня властям, да и теперь вот стал тюремщиком, то ли просто нуждался в собеседнике, поскольку людей из числа своей национальности имел всего одного - пожилого и вечно озабоченного Абрашку, в голове которого, как я успел за­метить, вертелись только цифры и возможная прибыль.
        Ицхака же помимо доходов - не иначе как давала себя знать пытливая натура, отягощенная обучением в Неапо­литанском университете, - тянуло еще и на философию. С моим металлургическим его университеты, конечно, не сравнить, но поговорить с человеком можно, особенно когда нечего делать.
        А может быть, я себе просто безбожно льщу, и на самом деле основная, и как знать, не исключено, что единствен­ная причина повышенного внимания таилась вовсе не в жутчайшем обаянии моей персоны, а в том, что красова­лось на моем пальце? Во всяком случае, когда Ицхак впер­вые увидел перстень на моей руке, он так и впился в него глазами. Если бы они могли есть, то плакало бы мое укра­шение. Он и жевать бы его не стал - так и проглотил бы за один присест. Да и потом, когда немного успокоился и пе­рестал откровенно пялиться, нет-нет да и скашивал на него горящие от вожделения глаза.
        Но от вопросов относительно перстня, он, как ни странно, воздерживался. Единственное, что спросил, так это откуда у меня такая драгоценность. Я ответил, не вда­ваясь в подробности, что это подарок моей нареченной, которую хочу разыскать и жениться на ней. Ицхак кивнул и больше к этой теме не возвращался. Как отрезало. И ведь чувствовал я, что разбирает его любопытство, да еще какое, но купец держался стойко, не поддаваясь соблазну.
        Приметил я и еще одно. Именно после того, как он увидел перстень на моей руке, появляться подле меня ку­пец стал гораздо чаще. Часа не проходило, чтобы он не по­дошел с каким-нибудь невинным пустячным предложе­нием или вопросом. Я тоже не возражал против этого на­лаживания контактов, поэтому уже во второй вечер, когда он в очередной раз что-то у меня спросил, сумел изрядно заинтересовать почтенного купца, и наша с ним беседа продлилась чуть ли не два часа. А чего еще делать на воде? Способствовал сближению и возраст - нам с ним, скорее всего, было либо одинаковое количество лет, либо плюс-минус год, от силы два.
        Болтали о разном. Власть на Руси и уж тем паче крити­ка ее действий - темы табу, ну а все остальное - сколько угодно. Ицхак при этом все время старался прощупать меня, а под конец, видать, отчаявшись, ну и осмелев тоже, выдал чуть ли не прямым текстом: мол, удивительно ему, как это я вышел живым из Разбойной избы, да еще на сво­их двоих, то есть невредимым. Я недолго думая тут же от­ветил:
        - Не только мне одному повезло. Сдается, что мы оба отделались легким испугом.
        - Я видоком был, - не отступал купец, - Конечно, им тоже иной раз достается, но все полегче, чем тем, кого по­дозревают в лихих делах.
        - А я, - говорю, - не только видок, но и пострадав­ший. Потому меня и разыскивали, чтоб про злодейства та­тей поведал.
        Подозрения купца вроде бы рассеялись, но не все. На другой вечер Ицхак в ходе нашей беседы, рассказывая о распоряжении подьячего относительно меня, как бы ми­моходом выдал:
        - Voule vederli subito(Приказал доставить немедленно) . - И уставился на меня в ожида­нии ответа.
        Скорее всего, загадочная фраза была на итальянском, но что именно - пойди пойми. Пришлось неопределенно пожать плечами и напустить на лицо эдакую многозначи­тельность.
        - Нуда, - после недолгого колебания невозмутимо за­явил я, - Он такой.
        Попал или нет - не знаю, но вижу, купец не унимается. Рассказывая о себе, он упомянул, что в настоящий момент попал в situazione senza soluzione. Знакомое, хоть и поряд­ком искаженное слово «ситуация» чуточку помогло, и я глубокомысленно заметил:
        - Ситуации бывают разные, но, как правило, они все­гда далеко не такие тяжелые, какими мы их представляем.
        Но на третьей фразе, когда Ицхак заметил, грустно улыбаясь: «Zwei Seelen wohnen, ach, in meiner Brust...», я не выдержал, решив «расколоться» и пояснить:
        - Хотя меня вывезли из Рима в двухлетнем возрасте, но все равно чувствую, почтенный Ицхак бен Иосиф, что ты говоришь на языке моей родины. Жаль только, что я ничего этого не понимаю, - И выдал на-гора кусочек на­шей с Валеркой домашней заготовки.
        Мол, об известной вражде двух кланов - Монтекки и Капулетти - в свое время в Риме слагали легенды, а один английский сочинитель и вовсе поклялся о ней написать. Вот меня и решили вывезти от греха подальше, чтоб я уце­лел, а пока плыли по морю в Испанию, где жил наш родич, налетела буря, порвала паруса и сломала мачты, из-за чего корабль после несколько недель беспомощно скитался по безбрежным океанским просторам.
        В результате остатки команды в числе всего пяти чело­век, а также я вместе с мамой-русинкой оказались выбро­шенными на далекие берега Нового Света, попав к индей­цам племени могикан, и добраться до более цивилизован­ных мест с крошкой сыном у нее не было ни малейшей возможности. К тому же и особой необходимости к этому не было - вождь племени Чингачгук Большой Змей от­несся к моей матери очень ласково. Вот так и прошло мое босоногое детство и отрочество. Впрочем, жалеть не о чем - жилось мне привольно, так что я доволен. А места там и впрямь красивые, одно только озеро Онтарио чего стоит. И начинаю повествовать о диковинной природе тех мест, о зверях, которых я там повидал, и прочее. Задача одна - чтобы купец устал слушать и сам перевел разговор на другую тему. Вроде управился.
        А на четвертый вечер, после того как я вскользь позво­лил себе пару высказываний относительно христианской религии, причем далеко не положительных, типа того, что настоящий бог один, а все остальное, включая некую зага­дочную троицу, на мой взгляд, чушь свинячья, в которой даже видные богословы не могут толком разобраться, он совсем размяк. Дальше наши беседы были гораздо откро­веннее. На темы из числа табу мы по-прежнему не говори­ли, но скорее не из-за недоверия друг к другу, а из-за опа­сения, что кто-то подслушает.
        За день до того, как я вспомнил о грядущих летних со­бытиях в Москве, я - как чувствовал - осторожно пере­вел разговор на мистику, после чего пожаловался, что иногда вижу то, что может произойти, и оно впоследствии действительно происходит. В качестве доказательства я перечислил несколько событий из тех, что уже случились, заявив, будто видел их во сне. Заодно упомянул и о кабба­ле - мол, доводилось кое-что слыхать об этом загадочном учении соплеменников Ицхака, где как раз говорилось о чем-то похожем.
        Купец отнесся к этому весьма серьезно. Первым делом он подскочил к двери своей крохотной каютки, где мы си­дели, и поправил мезузу - кусок пергамента со стихами из Второзакония, который был подвешен в круглом деревян­ном футлярчике на дверном косяке. Затем он таинствен­ным шепотом принялся рассказывать мне о каббале, по­том о каком-то июните, после чего перешел к повествова­нию о загадочных книгах «Сефер исцира» и «Зогаре», которые мне надо прочитать и осмыслить, ибо в них, особенно в последней, изложены способы, дающие воз­можность глубже вникнуть в библейские истины, лучше постичь сокровенное и точно предсказывать это самое бу­дущее.
        Вообще-то в моей жизни это был второй разговор о каббале. Причем первый состоялся не так давно - все­го-то несколько недель назад в квартире того самого чуда­коватого ювелира, который проверял мой перстень на подлинность, из-за чего я и подзадержался со своим отъ­ездом сюда...
        В небольшой комнатушке старого консультанта, тру­дившегося на дому в своей квартирке возле Столешнико- ва переулка, было уютно и тихо. Хозяин был под стать жи­лищу - этакий благообразный старичок по имени Соло­мон. Правда, отчество он имел самое что ни на есть хрис­тианское - Алексеевич.
        Виноват в экзотическом имени ювелира был его папа, который в свое время преподавал в МГУ, страстно увле­кался античным Востоком и всю жизнь, подобно Шлима- ну с его Троей, мечтал найти хоть какие-то материаль­ные следы великих еврейских царей - Давида и Соломо­на. В честь последнего он и нарек своего отпрыска, после чего сынишке осталось болтаться между двух огней - в Израиле с его национальностью делать нечего, да он туда и не стремился, а лезть в большую науку с таким именем тяжко.
        Правда, Соломон Алексеевич тем не менее пытался. Я не про Израиль, про науку. Но, как и следовало ожи­дать, потерпел сокрушительное фиаско. Блистательные познания сумели перевесить лишь на начальном этапе, при защите кандидатской. До докторской его не допусти­ли, благо что повод имелся весьма удобный - слишком экзотической была тема, связанная с магическими, или, как он сам деликатно выразился, временно необъяснимы­ми наукой свойствами драгоценных и полудрагоценных камней, а также прочих минералов.
        Плюнув на науку, оскорбленный в своих лучших пат­риотических чувствах Соломон Алексеевич в совершенст­ве освоил акцент одесских евреев, изучил кошерную кух­ню и... подался в иную сферу - ювелирное дело. Вскоре он приобрел довольно-таки широкую известность, но главным образом как консультант. Порою падкие на мис­тику клиенты после вдохновенного рассказа Соломона Алексеевича платили за перстенек с бирюзой столько, что хватило бы купить колечко с бриллиантом, так что консу­льтант не бедствовал, хотя жил весьма скромно, давно привыкнув довольствоваться самым необходимым. Одна­ко своим друзьям или просто хорошим знакомым Соло­мон Алексеевич голову никогда не дурил, да и о мистике отзывался с известной долей здорового неистребимого скептицизма - сказывалось атеистическое воспитание, полученное им в юности.
        Андрюху, которого мы вкратце посвятили в курс дела, вывели на старика еще три года назад, когда понадобилось проверить очередную находку. Благодаря характеристике Соломона Алексеевича мой бывший одноклассник выру­чил за нее втрое больше предполагаемого и с тех пор вос­пылал к старику безграничным доверием и искренним глубоким уважением, считая его самым главным автори­тетом в таких вопросах.
        - Лучше него определить не сможет никто. Ни что именно вставлено в оправу, простая красная стекляшка или впрямь настоящий рубин, ни возраст твоей наход­ки, - уверенно заявил он. - Уж если Соломон подтвердит, что перстню четыреста лет, то тут спорить бесполезно.
        - Это не новодел, - авторитетно заключил хозяин квартиры уже после беглого осмотра моего подарка, - Ему не меньше... Что за черт?! - Он внезапно изменился в лице, как-то опасливо покосился на меня, Андрюху и увя­завшегося с нами Валерку, после чего опрометью кинулся в свой кабинет.
        Отсутствовал он долго, не менее получаса, а когда предстал перед нами вновь, то выглядел как человек, ко­торый наконец-то на склоне лет сподобился лицезреть са­мое настоящее чудо. Лицо его чуть ли не светилось от не­земного восторга. Так, наверное, мог выглядеть христиа­нин, к которому во время молитвы сошел с иконы ка­кой-нибудь святой и благословил коленопреклоненного прихожанина, или мусульманин, сподобившийся лице­зреть самого Магомеда, или иудей, узревший Моисея.
        - Вы и сами не представляете, что мне принесли, поч­теннейшие, - выдохнул он и умиленно закатил глаза к по­толку. - Я, конечно, могу ошибаться, но по всем основ­ным признакам это оно. Можно допустить жалкий про­цент на глупую злую шутку человека, желающего разбить стариковское сердце, но что-то подсказывает мне...
        - Так ему действительно пятьсот лет? - ляпнул я и торжествующе покосился на Валерку.
        Соломон Алексеевич досадливо поморщился:
        - Разумеется, нет.
        - Четыреста? Триста?
        - Опять нет.
        Пришла пора торжествовать Валерке, но он не лико­вал, а скорее уж напротив - сидел такой же расстроен­ный, как я. Наверное, скептицизм, который он высказал мне по поводу перстня, был у него что-то вроде защитной маски, а на самом деле ему тоже хотелось верить в чудо, которое со мной случилось.
        - Оно что, вообще не старинное? - с тяжким вздохом (добивайте, чего уж тут) спросил я, - А камень?
        - За три тысячи лет я не поручусь, тут нужна специаль­ная лаборатория, но за две с лишним ручаюсь, - торжест­венным тоном заверил Соломон Алексеевич. - Камень же... В старину тоже хватало подделок, но ваш к ним не от­носится.
        Мы озадаченно переглянулись.
        - А что, две тысячи лет назад на Руси уже делали такую красоту? - недоверчиво переспросил Валерка.
        - А при чем тут Русь, почтеннейший? - хмыкнул ста­рик. - Русь здесь вовсе ни при чем. Я также убежден, что это не Рим и не Греция.
        Он бережно и с явным сожалением положил перстень на журнальный столик и мечтательно воззрился на него. Отвлекло его лишь деликатное покашливание Валерки.
        - У меня к вам несколько необычное предложение, - Соломон Алексеевич наконец обратил внимание на нас. - Вы не могли бы мне его подарить?..
        - Чего?! - Я даже ушам не поверил.
        Вот же нахал. Сам сказал, что рубин - настоящий, что кольцу две тысячи лет, и тут такое предложение. Есть от чего возмутиться.
        - Нет-нет, вы не совсем меня поняли, - заторопился Соломон Алексеевич, - Попутно я могу купить у вас лю-< бую вещицу, да хоть вот эти часы на вашей руке, и запла­тить за них, скажем, шестьсот тысяч долларов, если мне, конечно, удастся выручить за квартиру полмиллиона. Но - за часы. А вот перстень вы мне просто подарите.
        - Дареное не дарят, - заявил я, давая понять, что все разговоры на эту тему бесполезны и продавать перстень я не собираюсь.
        - Больше чем я, вам навряд ли дадут, молодой чело­век, - заверил старик. - При обычной продаже вы сможе­те выручить за него от силы половину той суммы, что я предложил.
        - Да хоть миллион! Все равно не продам, - отрезал я, - Говорю же: подарок.
        - От отца? От матери? Или от родной бабушки? - по­любопытствовал Соломон Алексеевич.
        - Неважно, - насупился я.
        - А почему он так вас заинтересовал, что вы готовы выложить за него двойную сумму, причем столь необыч­ным способом? - осведомился Валерка.
        Старик еще раз внимательно посмотрел на меня. Что он увидел на моем лице - не знаю, но, судя по тяжкому вздоху, прочел он правильно и на мысли о получении по­дарка поставил крест.
        - Хорошо. Я отвечу, - И он уныло опустился в кресло напротив, - Вы когда-нибудь слышали о Ключах Соломо­на? Хотя да, зачем вам это. А я, когда готовил одну из сво­их монографий, внимательнейшим образом проработал сей документ. Впервые он был издан очень давно, еще в семнадцатом веке, и назывался весьма длинно: «Ключи Соломона, переведенные с еврейского на латинский рав­вином Абоназаром, а с латинского на французский - Ба- ролем, архиепископом Арля, в 1634 году». Книга содержа­ла длинное и пространное письмо еврейского царя Соло­мона к своему сыну Ровоаму и касалось исключительно магии - вызова духов и умения командовать ими. А еще в нем содержалась, говоря современным языком, инструк­ция по изготовлению ряда магических предметов, кото­рые необходимы как для вызова духов, так и для различ­ного рода магических ритуалов.
        - Извините, а вы сами во все это верите? - бесцере­монно перебил Валерка.
        - Нет, конечно. Явная липа, причем сработана не очень умно. Так, например, никому не пришло в голову, что еврейский алфавит давным-давно не существовал, по­скольку сыны Давида за полторы тысячи лет до этого пе­решли на арамейское письмо. Даже апостолы Христа - тот же Марк, Матфей, Лука или Иоанн - если они, конеч­но, вообще существовали на свете, писали заметки о жиз­ни и смерти своего учителя именно на арамейском. Моя монография как раз и посвящалась разоблачению этой глупости. Но спустя несколько лет мне попалось другое письмо Соломона. Разумеется, держал я в руках не более чем копию, но написанную именно на древнееврейском языке, что само по себе говорит о давности документа. Я долго с ним бился, пытаясь расшифровать текст. Не ска­жу, что моя работа увенчалась окончательным успехом...
        - Извините, а почему вы решили, что письмо было на­писано именно на древнееврейском, если, как вы сказали, алфавит давно утерян? - Это дотошный Валерка.
        - Рассказывать долго, хотя, если вы пожелаете, я с удовольствием поведаю, чем иврит шомроним отличается от просто иврита, заодно расскажу о самаритянах, до сих пор живущих в горном районе к северу от Иерусалима, об их городе Шхем и храме, выстроенном на горе Гризим, где читают Тору и молятся именно на древнем иврите с весь­ма своеобразным произношением...
        - Мы вам верим, - поспешно заверил заскучавший Андрюха.
        - Что ж, тогда я продолжу. Рукопись эта была весьма короткой, в отличие от той чепухи, которую опубликовал доверчивый архиепископ Бароль. Там практически не было рисунков, только приводилось несколько знаков, которые надлежало изображать на перстнях царя Соло­мона.
        - Вы хотите сказать, что знаменитый перстень царя Соломона это и есть... - начал Валерка, но тезка легендар­ного царя тут же поправил:
        - Четыре перстня, молодой человек, четыре. Один из них должен быть с сапфиром, другой с горным хрусталем, третий - с изумрудом, а вот четвертый, точнее первый по списку, именно с рубином. Он же - самый важный. Во всяком случае, все легенды утверждают, что именно в него царь Соломон заточил некоего духа Асмодея.
        - Он что, умел колдовать? - усомнился дотошный Ва­лерка, - Как ему это удалось-то?
        - Объяснение банальное - царь его попросту напоил, а в перстень поместил обманом. Мол, не верю, что ты в него поместишься, и так далее.
        - На «слабо» взял, - усмехнулся Андрюха.
        - Что-то вроде этого, - кивнул ювелир.
        - Но это же чистой воды сказка! - возмутился я.
        - Почти... сказка, - не согласился Соломон Алексее­вич. - Что-то в нем и впрямь было. Разумеется, речь не о магии и колдовстве, а, скажем, о неких вещах, пока необъ­яснимых современной наукой. Например, о зарядке его некой энергией, которая впоследствии излучает опреде­ленные волны и настраивает окружающих на покорство и послушание.
        - А как же сам царь? Он ведь тоже должен быть покор­ным и послушным?! - возмутился Валекра. - Несоответ­ствие получается.
        -Отнюдь нет, - не согласился ювелир, - Я вижу, что вы, молодой человек, из военных, так что объяснить вам будет гораздо проще, нежели человеку гражданскому. Вам, несомненно, знаком термин «мертвая зона»?
        - Вы имеете в виду недоступный для обстрела участок местности? - уточнил мой друг.
        -Именно. Этот сектор, насколько мне известно, все­гда располагался поблизости от объекта стрельбы. Так и тут. Вполне вероятно, что Соломон не подвергался, образ­но говоря, обстрелу его перстней. Но тут можно гадать до бесконечности, а я постараюсь покороче, поэтому расска­зывать об остальных его украшениях не стану, к тому же они были несколько попроще, хотя тоже представляли со­бой весьма любопытное явление. Но даже среди них этот стоит наособицу, включая его происхождение. Соломон ведь не просто так на старости лет отошел от религии сво­их отцов. Потакая женам? Чушь! - насмешливо фыркнул ювелир, - Умный правитель никогда не опустится до та­кого, чтобы ради личных дел, да еще связанных не с ним самим, а с его женами, плюнуть на столь важный инстру­мент власти как религия - коней на переправе не меняют. Меня давно интересовала эта загадка, но ответ я нашел именно в том документе. Оказывается, ему пообещали эти перстни и всю магию взамен за отречение от Яхве. Отре­каться он не стал, но устроил равноправие. Почти равно­правие, - тут же поправился он, пояснив: - Почти, пото­му что среди всех идолов,
которые он воздвиг, было два главных: Хамос, который назван мерзостью Моавитской, и Молох, мерзость Аммонитская.
        - А почему именно им? - поинтересовался Валерка.
        Его, как любителя истории, рассказ Соломона Алексе­евича захватил больше всех. Если Андрей больше изобра­жал любопытство, лениво потягивая красное вино, вы­ставленное гостеприимным хозяином, да и я, признаться, больше ждал, когда тот перейдет к сути, то есть к самому камню, то Валерка слушал очень внимательно.
        - Вот. - И палец Соломона Алексеевича устремился в его сторону, - Я ждал этого вопроса, и мне таки есть что на него ответить. Дело в том, что мать царя Соломона, кото­рого, кстати, местный пророк Нафан нарек Иедидиа, что значит «возлюбленный богом», была амМонитянкой. Зва­ли ее Вирсавия. Аммонитянкой была и одна из самых лю­бимых жен Соломона, некая Наама. У той имелся свой интерес - ей надо было сделать наследником престола сына Ровоама. А как это сделать, ведь он далеко не стар­ший по возрасту? Вполне естественно, что, находясь в окружении соперниц, она обратилась к матери Соломона Вирсавии. Та пошла ей навстречу, также желая, чтобы по­сле сына продолжал править человек из их племени, ведь у семитских племен родство считается по матери. Именно поэтому их коалиция оказалась сильнее остальных, и ам- монитские боги заняли место превыше всех прочих. Была воздвигнута кумирня для Милхома, которому служил Со­ломон, а также для Астарты. Последняя хоть и названа в Библии божеством Сидонским, но на самом деле также относилась к хетстко-аммонитским богам. Это и стало платой царя за обещанное, причем весьма
высокой, если учесть, что Милхом был верховным божеством погибшего от рук евреев государства Аммон, а Астарта имела дер­зость спорить с самим Яхве и даже упрекать его за убийст­во бога Йамму.
        Андрюха сердито засопел. Очевидно, будучи истинно православным человеком, он питал особую неприязнь к хетско-аммонитским богам. Я такой вражды не испыты­вал - мне они все безразличны, но, признаться, заскучал. Затем решил, что если хозяин квартиры станет и дальше во всех подробностях рассказывать о непростых взаимо­отношениях легендарного царя с богами, то хорошо было бы под каким-нибудь предлогом минут эдак через пять исчезнуть, сославшись на неотложные дела. К тому же главное мы узнали, а все остальное... Да я лучше почитаю на досуге «Легенды и мифы Древней Греции». Там хоть имена попроще. В крайнем случае, чтоб не обидеть чело­века, можно оставить на растерзание Валерку - вон как внимательно слушает.
        - Я понимаю, - почуяв неладное, заторопился Соло­мон Алексеевич, - тема достаточно сложная, и ни к чему в нее углубляться, а сразу перейду к сути, которая заключа­лась в том, что все эти перстни имели силу и могли помо­гать строго индивидуально, то есть исключительно своему владельцу, и никому иному. Потому Соломон, предчувст­вуя недоброе, и написал для своего сына Ровоама не одно секретное завещание, а два и сообщил в каждом из них ровно половину необходимых сведений. Некто Иерово- ам, будучи приближенным царя, сумел проникнуть в его тайну, хотя и не до конца, и прочесть одно из посланий, после чего, посчитав, что узнал, в чем кроется сила царя, решил сам захватить власть, выждав, пока Соломон скон­чается. Утаить настоящее послание Иеровоам не рискнул, а лишь подделал его. Перстни он также не стал трогать, зная, что в чужих руках они все равно ничем не смогут по­мочь новому владельцу. Но из опасения, что подделка мо­жет вскрыться, он на всякий случай бежал, рассчитывая до поры до времени отсидеться в Египте.
        Уверенный в том, что отцовское наследство ему помо­жет, Ровоам на первых порах, стосковавшись по власти - получил он ее в весьма зрелом возрасте, повел себя очень жестоко. Однако магическая сила, на которую он рассчи­тывал, не стала помогать сыну Соломона, и люди, бывшие при его отце, то есть совсем недавно, робкими и послуш­ными, взбунтовались, отказавшись ему подчиняться.
        Возглавил бунт Иеровоам, прибывший из Египта. Ему и отдали царство. Но тот, продолжая опасаться своего конкурента, рисковать не стал и поступил хитро. Из тер­ритории, принадлежащей двенадцати еврейским коле­нам, он оставил Ровоаму незначительную часть - одно Иудино и часть Вениаминова. Страх его был настолько велик, что он отдал сыну Соломона даже столицу - древ­ний Иерусалим, рассчитывая отобрать все это позднее, когда удастся изготовить свои собственные кольца и пер­стни.
        Иеровоам воздвиг в Вефиле, а потом и в Дане - это уже была вторая попытка - золотых тельцов и выполнил все нужные обряды. Но у него ничего не вышло, потому что в руках он имел только одно из завещаний и не знал, где на­ходятся места, подле которых надлежит выполнить маги­ческий ритуал.
        Ровоам не до конца разочаровался в отцовском наслед­стве. Даже тогда, когда на Иерусалим напали египтяне, ограбив город до нитки, он еще на что-то надеялся. С це­лью разбудить магию перстней он даже женился на собст­венной двоюродной сестре
        - одной из дочерей своего родного дяди Авессалома, надеясь, что ее бабка Мааха, бывшая до замужества верховной жрицей в храме Астар- ты, что-то знала и передала свои знания внучке. Ожида­ния были небеспочвенны, поскольку внучка тоже была жрицей и даже носила это же жреческое имя Мааха, поми­мо родового - Фамарь. Кстати, Иеровоам поступил точно так же, женившись на Ане, другой внучке Маахи. Но сест­ры так ничем и не смогли помочь своим мужьям.
        Еще одну попытку раскрыть секреты перстней своего великого деда сделал сын Ровоама Авия. Для этого он даже не побрезговал жениться на родной сестре своей ма­тери Ане. И все из-за бабки Маахи. Однако и его ожидало фиаско. Тогда внук Ровоама Аса окончательно разочаро­вался в наследстве, доставшемся от Соломона, и вернулся к Яхве. Озлобившись на липовое наследство, он даже ли­шил звания царицы свою мать Ану, а также повелел изру­бить вырезанное изображение Астарты, которая ничем не помогла, и сжег его.
        Но так как слух об этих перстнях к тому времени разо­шелся по государствам всего Ближнего Востока, то Аса су­мел выжать из них максимальную пользу, вручив их своим послам, направляющимся к Венададу, могучему сирий­скому царю. Тот оценил их столь высоко, что в благодар­ность за подарок согласился не только разорвать союз с Ваасой, царем Израиля и заклятым врагом Асы. Он еще и объявил ему войну, вихрем пронесся по городам бывшего союзника, после чего смертельная опасность для Асы от­пала.
        Ну а далее следы перстней Соломона теряются. Скорее всего, с ними, убедившись в их бесполезности, поступали как с обычными драгоценностями - дарили, обменивали и прочее.
        Кстати, до сих пор неизвестно, сколько их сделал муд­рый государь. К тому же речь в документе шла главным образом об опасностях, которые подстерегают человека, пользующегося этими вещами. Да и описание самого из­готовления явно приблизительное, а некоторые названия, например, той травы, которую надлежит положить в гнез­до перстня, перевести мне так и не удалось. По-древнеев­рейски она звучит как ишшалимах, а что это значит - увы, неведомо. Есть у меня сомнения и насчет прочего из числа того, что находится под камнем. Я не знаю, лежит ли там кусочек шкуры зверя искалибэ, а также частичка пера птицы солилико или нечто иное. Спросить же об этом Вирсавию или Нааму, как вы понимаете, я не в со­стоянии.
        Неизвестны мне и требования к месту, где надлежит проводить ритуал. Впрочем, мне кажется, это не столь уж важно - скорее всего, сойдет любое. Зато одно знаю до­подлинно - знаки, которые изображены на ободке ваше­го перстня, соответствуют описанию почти точно, за иск­лючением двух, что справа. Тут два варианта. Либо мастер вырезал их неправильно, либо ошибся переписчик под­линника, изобразив не совсем то, что находилось в ориги­нале. Возможен и третий - оная драгоценность не имеет к Соломону никакого отношения, хотя это как раз навряд ли. В документе говорится и то, что перстень этот нельзя отнять у владельца, точнее отнять-то можно, но ты навле­чешь на себя и весь свой род неисчислимые бедствия. Не­льзя его и купить. В этом случае новый владелец рискует его утратить в ближайшие дни. Только подарок.
        - А что дает этот перстень? - полюбопытствовал я.
        - В документе об этом говорится весьма туманно: «Оно не принесет тебе большого благополучия, но ты сможешь соприкоснуться с чудесным. Малая сила дарует благоволение в делах и послушание окружающих, а вели­кой доступно все, и даже само время тает пред ним, как свеча от огня, и становится подвластно владельцу. Но не каждому дано открыть его силу, как малую, так и великую, равно как и воспользоваться ею, а лишь тому, в чьем серд­це - «гиллемоа». Что значит последнее слово, понятия не имею.
        Мы вновь переглянулись.
        - И вы уверены, что... - начал было я, но Соломон Алексеевич безапелляционно заявил:
        - Я ни в чем не уверен, молодой человек. Ученый на первоначальном этапе без многочисленных проверок имеет право только на предположение. Без догадок, гипо­тез и версий пути вперед не существует, поэтому я могу взять на себя смелость лишь выстроить возможную кон­цепцию, а затем приступить к проверке ее истинности с помощью гм... гм... всех доступных ему приборов. Более того, если, как уверяют, при совершении необходимых ритуалов обязательна вера во все, что осуществляет экспе­риментатор, то, скорее всего, у меня ничего не выйдет. Древность перстня - это одно, а его магические свойст­ва, - он насмешливо фыркнул, - это, голубчик, совер­шенно иное, и сам я, простите, не Нострадамус и не граф Калиостро, а простой ученый. Кстати, прошу заметить, именно советский ученый, то есть воспитанный на науч­ных фактах, где нет места ни мистике, ни колдовству, ни прочим бредням античного мира. Хотя, безусловно, слу­чай весьма любопытный. - Он внимательно оглядел нас, слегка задержав свой взгляд на мне, и строго заметил: - Тем не менее бредни бреднями, а я бы посоветовал вам, молодой человек, не увлекаться
подобными вещами все­рьез и уж тем более не проводить рискованных экспери­ментов.
        -Вы же не верите ни в магию, ни в колдовство, - усмехнулся Валерка.
        -Не верю, - кивнул Соломон Алексеевич. - Но в дан­ном случае речь вовсе не о них. Я охотно допускаю, что многое из кажущегося нам ныне загадочным и впрямь су­ществует, только ничего сверхъестественного в этом нет - просто не изучен механизм действия. А лезть в это неизученное, будучи неподготовленным, все равно что, не разбираясь в электричестве, пытаться починить сло­мавшийся утюг. В лучшем случае вы его просто не почи­ните, а в худшем он у вас так коротнет, что гладить одежду станет некому.
        - Как я понял, вы тонко намекаете, чтобы мы без ва­шего участия ничего не намечали, - улыбнулся Валерка.
        - Не намекаю, а говорю об этом открыто, тем более что нужный инструмент для ремонта - отвертки, изолен­та и так далее, сиречь заклинания, рисунок внутри пента­граммы и прочие необходимые условия для обряда вам аб­солютно неизвестны, а я могу открыть их только в обмен на собственное участие.
        - Но для этого, очевидно, подойдет далеко не каждый день, а мой друг торопится, - уклончиво заметил Валерка, покосившись в мою сторону.
        Я вздохнул, мысленно извинился перед Машенькой и твердо заявил:
        - Если надо ждать не больше пяти дней, то можно со­гласиться.
        - Даже меньше, - заулыбался обрадованный Соломон Алексеевич, - Нынче у нас... ага..
        да, всего четыре. Обряд совершается в ночь накануне... ну да, второго сентября, так что подождать надо всего-навсего четверо суток, - по­вторил он.
        Надо сказать, что царский тезка приготовился на славу, то есть, когда мы к нему пришли, квартиру, точнее гости­ную, было не узнать. И как только он ухитрился перета­щить из нее громоздкую стенку и прочую мебель. Профес­сор на всякий случай даже снял с потолка люстру, оставив только тяжелые синие шторы на окне. Пол он расчертил цветными мелками. Синие линии причудливо набегали на красные, те - на зеленые, и в этих треугольниках и квадратах навряд ли можно было бы понять хоть что-то.
        Впрочем, я и не пытался, положившись на главного «мага», который суетливо устанавливал меня по центру, чтобы я одновременно касался рукой с перстнем буквы
«каф» в синем треугольнике и в то же время второй буквы, «йод», - в зеленом квадрате. При этом пальцы моей пра­вой ноги, между прочим, босой, должны были пребывать у подножия буквы «алеф», но не заступая за черту, отделя­ющую «алеф» от
«тет», а левая нога должна была закры­вать букву «ламед».
        Если бы вы видели, где были изображены все перечис­ленные буквы, то поняли бы, в какой неудобной позе при­шлось мне стоять, при этом зафиксировав свой взгляд неподвижно, устремив его на букву «айин». Но главное, и самое обидное, заключалось в том, что ничего не прои­зошло. Ну ничегошеньки.
        Разве что легкое головокружение, которое вполне объ­яснимо более прозаичными причинами. Вас бы так поста­вить - враскорячку, с широко растопыренными в сторо­ны руками и с неестественно вывернутой куда-то влево головой - вообще бы рухнули через пять минут, а я ухит­рился выдержать целых полчаса, пока разочарованный Соломон Алексеевич не подал знак выйти из круга.
        Ах да, почти одновременно с моими головокружения­ми пламя свечей, в изобилии расставленных вокруг пен­таграммы, вдруг стало резко колебаться из стороны в сторону, но и тут, если призадуматься, все объяснимо. Новоявленный маг зачастую совершал такие резкие дви­жения, что удивительно, как они вообще не погасли.
        Да еще на самом перстне на один короткий миг, в глу­бине камня, как мне показалось, блеснуло что-то, похо­жее на глаз, только не человеческий, а, скорее, кошачий, с вертикальным зрачком. Впрочем, проблеск этот был на­столько мимолетным, что, скорее всего, мне он просто показался. Да и мало ли что может померещиться после стояния в такой позе.
        Словом, факир был пьян, и фокус не удался. В свое оправдание расстроенный Соломон Алексеевич уверенно заявил, что, по всей видимости, место проведе­ния ритуала имеет гораздо большее значение, нежели он предполагал. Возможно, оно должно быть геоактивным или иметь какие-то другие свойства, например близкий выход к поверхности руд тяжелых металлов. Набравшись нахальства, он даже предложил на прощание устроить второй эксперимент, но на сей раз... в Израиле. Мол, есть у него кое-какие сведения, где именно проводил свои об­ряды царь Соломон. Разумеется, не факт, что эти данные подлинны, но вдруг. Все расходы по поездке он, безуслов­но, берет на себя.
        Я прикинул, сколько дней придется вбухать, потом вспомнил о высказанных накануне предположениях Ва­лерки касаемо скорости временных потоков и, не без не­которого разочарования, отказался. Жаль, конечно, но что уж тут.
        Честно говоря, не желая окончательно расставаться с этим загадочным колдовским миром магии, я чуть ли не всю обратную дорогу на пути в Реутов еще пытался найти какие-нибудь изменения в перстне, крутил его и так и эдак, но ничегошеньки не обнаружил. А наутро мне стало не до разглядываний - сборы в путь-дорожку заняли все время без остатка. Еле-еле уложился, чтобы на следую­щий день выехать в Тверь, а оттуда в Старицу - не мытьем так катаньем, но я упрямо собирался достичь своей цели, и мне было плевать, что мир магии не собирается мне в этом помогать...
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 10
        КАББАЛА... НА ПРАКТИКЕ
        Соломон Алексеевич много еще чего рассказывал, в том числе и о каббале. Тогда я чуть не уснул от рассказа хо­зяина дома, зато теперь мог, напустив на себя многозна­чительный вид, заметить Ицхаку, что мне доводилось кое-что слышать об этой мудреной штуке. Еще бы. Ведь именно с ее помощью ювелир и собирался то ли активиро­вать мой лал, то ли напитать его неким астральным могу­ществом, то ли еще черт знает что. Впрочем, раз не полу­чилось, то и неважно, что он там хотел.
        Вот только ювелир авторитетно заявлял: как бы ни пы­жились сыны Израиля, но истоки этого учения заложили еще жрецы Вавилона, а оттуда оно вначале перебралось в Египет, а потом, уже при Моисее, было прихватизировано вместе с золотыми побрякушками наивных египетских девушек во время знаменитого бегства евреев. То есть пращуры царя Давида не более чем продолжатели, но ни­как не первооткрыватели, да к тому же еще и воры, что бы тут ни утверждал мне с важным видом Ицхак.
        Само же учение и впрямь настолько универсально, что лежит в основе чуть ли не всех мистических ритуалов, за­клинаний и большей части систем гадания, являясь клю­чом ко всему происходящему на земле. Исключения, ра­зумеется, имеются, куда входит, между прочим, и наша славянская мифология, но они редки.
        Суть же каббалы в какой-то мере изложил... апостол Иоанн, кратко заявив в своем Евангелии, что «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Примерно то же самое гласит и древняя еврейская леген­да, утверждающая, что при Сотворении мира с повязки бога по очереди сходили живые буквы алфавита, входя­щие в иврит, и каждая вытворяла то, что свойственно ей одной. Вот такая вот идея - звук равен цифре и соответст­вующей букве. Отсюда и зародилась каббала.
        Вообще-то Соломон Алексеевич был далее более по­дробен во вводной части своего рассказа, нежели Ицхак, заявив, что это учение может описывать все выходящее за пределы человеческого понимания, что с его помощью можно выразить то, для чего в любом языке просто нет слов, а также что благодаря каббале можно свести воедино все идеи любых философских течений, как бы сильно они ни отличались друг от дружки.
        В его описании вскользь проскочило даже то, что сим­волический язык этого учения допускается для использо­вания сверхточного выражения своих идей, и сама алгеб­ра, а следовательно, и язык программистов-компьютер­щиков в каком-то смысле - детище каббалы. И хотя Со­ломон Алексеевич признался, что знаком с этим учением постольку, поскольку оно касалось его главного увлече­ния - камней, то есть шапочно, но все равно звучали его слова настолько вдохновенно и убедительно, что даже я, скептик по натуре, чуточку им поверил, после чего и со­гласился на эксперимент с перстнем.
        Правда, когда он не удался, веры, которой и без того было с гулькин нос, убавилось наполовину, а то и поболь­ше, но не рассказывать же об этом Ицхаку - еще обидит­ся. Напротив, я сделал вид, что жутко воодушевлен его по­знаниями.
        Вообще-то выглядела эта система, во всяком случае в описании купца, который, как я понял, ознакомлен с ней тоже не очень-то глубоко, довольно-таки просто. Во-пер- вых, десять кругов разума и влияния какой-то силы. Кру­ги эти он почему-то обозвал сефиротами. Низший из них - Малькут, высший - Кетер. Они выстроены в три колонки и соединены двадцатью двумя линиями-путями. Их Ицхак окрестил цинарами.
        Чуть погодя я совсем запутался в них, запомнив лишь то, что я, по его мнению, уже выдвинулся из сефирота Не- цах, означающего торжество жизни, в сефирот Хесед - величие добра, уверенно топая по пути Каф, который по­казывает мне все, что есть в мире. Потому я и вижу Вели­кий цикл всего сущего, становясь предсказателем.
        Но больше всего мне пришелся по душе перевод этих слов. Оказывается, Нецах - это Победа, а одно из значе­ний слова Хесед - Любовь. Получается, что я победонос­но шествую за своей любовью. Символично, черт подери.
        Ицхак же в настоящий момент выступил из сефирота Тиферет, что значит красота совершенства, по пути Йод - служение свету, причем туда же, куда и я, то есть в Хесед, где мы непременно встретимся.
        Внешне я, разумеется, энергично возрадовался долго­жданной встрече, но мысленно перед моими глазами ме­лькнула Военно-Грузинская дорога и пересекающиеся на ней маршруты Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова с путем отца Федора. Вот только кто у кого и что именно бу­дет отбирать в нашем случае - неясно. Не колбасу, это точно. Она же трефная, так что Ицхаку без надобности, и с собой он ее таскать тоже не станет. Тогда получалось, что мой лал. Миленькое дело, ничего не скажешь.
        А вот описание пути еврейского купца мне понрави­лось. Зловещим шепотом он повествовал мне, что залог успеха движущегося по этой дороге - восприимчивость и открытость новым идеям разума. Тот, кто следует путем Йод, должен держать ухо востро, ибо встретившийся ему бродяга на самом деле может оказаться отцом повелителя мира, и выслушавший его узнает больше, нежели тот, ко­торый торопится по своим делам.
        Упоминая о бродяге, купец как-то многозначительно вперил в меня взгляд своих масленистых черных глаз. Я недовольно кашлянул, но, вспомнив, что речь идет в то же время и об отце повелителя мира, в душе смирился с не очень-то завидной ролью, которую мне отвели. К тому же, положа руку на сердце, роль эта как раз по мне. На данный момент я и есть самый настоящий бродяга, вышагиваю­щий по чужому для себя миру в погоне за своей любовью.
        Ицхак даже попытался преподать мне азы приемов, позволяющих понять истинный смысл Библии.
        - Например, есть у нас буква «шин», которая имеет числовое значение триста, - вдохновенно вещал он, - А теперь вдумайся как следует в мои слова и сочти то, что я тебе скажу. Если сложить числовые значения букв в сло­вах «рвх алхюм», что означает «дух господа», то мы точно так же получим в сумме число триста, ибо буква
«алеф» означает единицу, «реш» - двести...
        Я с трудом успевал считать за оживленно тараторящим купцом, перечислявшим буквы и числа, которые они означают, и еле успел их сложить к тому времени, когда он спросил меня, сколько я получил в результате. Вообще-то вышло действительно триста, о чем я бодро доложил Иц­хаку.
        - Теперь ты убедился сам, - торжественно произ­нес он.
        - В чем? - тупо спросил я.
        - Да в том, что буква «шин» и означает «дух господа». Вот так зашифрован весь текст наших святых книг, истин - ный смысл которых можно постичь, только прибегнув к этому способу,
        Я тут же представил, сколько надо времени, чтобы со­считать сумму чисел в словах, потом зачем-то подогнать их к буквам, затем... М-да-а, такая заумь явно не для моих мозгов, к тому же от нее припахивало. Нет, не запахом серы, и дьявол тут ни при чем. Скорее уж сухой соломой, а учитывая русскую специфику, бодрым духом сосновой смолы от поленьев, которые будут аккуратно сложены для будущего костра. Или беспорядочно навалены, опять-та- ки учитывая специфику страны. Да оно и неважно, в ка­ком порядке уложат дровишки и какие именно - сосно­вые, дубовые или березовые. Главное, что гореть они бу­дут под нашими ногами, моими и этого Ицхака.
        - Я потрясен твоей мудростью, почтенный купец, - деликатно заметил я, - но мне нужно время, чтобы как следует все осмыслить, ибо ты сообщил столь много дико­винного...
        - Я сообщил бы тебе гораздо больше, - перебил меня слегка остывший Ицхак, - но без книг я не смогу этого сделать, а они лежат в укромном тайнике моего дома, и ве­сьма далеко отсюда. Ты, конечно, можешь попытаться найти эту мудрость сам, - он бросил быстрый взгляд на перстень, - но не думаю, что у тебя получится. Даже с по­мощью «Зогара» она дается лишь единицам, да и то из числа людей нашего народа, нашей веры и не отягощен­ных земными грехами. Равви Иегуда, - и еще один взгляд на перстень, - пророчил мне великое будущее, еще когда мне было десять лет, но отец, да будет благословенно его имя, слишком рано ушел из жизни. - Он горько усмех­нулся и развел руками. - Вот потому я здесь, а «Зогар» там, но, даже когда я вернусь, у меня будет не много времени, чтобы им заняться.
        Мой нынешний разговор с купцом начался, будто и не было никакого перерыва.
        - Я долго думал эти дни, почтеннейший Ицхак бен Иосиф. Без нужной книги понять что-либо дальше и впрямь нелегко. Но вчера перед сном надо мной словно забрезжил свет. Он был тусклый и неясный, будто исхо­дил от луны, закрытой облаками. А потом я лег спать, и мне приснилось...
        И я вкратце рассказал ему о том, что должно произойти в ближайшее время, после чего намекнул, что этими по­знаниями было бы неплохо воспользоваться в практиче­ских целях, так сказать, осуществив переход из каббалы июнит в каббалу маасит.
        То ли это показалось ему чересчур кощунственным, то ли он меня попросту не понял, сурово осведомившись, уж не хочу ли я попытаться предотвратить их гибель, тем са­мым помешав предопределенному всевышним в отноше­нии всех этих людей. А знаю ли я, что лезть в дела госпо­да - занятие неблагодарное?
        Я тут же поспешил согласиться, что за это и впрямь можно схлопотать с небес по первое число, да так, что мало не покажется, после чего еще раз пояснил суть моей идеи. Купца, как по мановению волшебной палочки, тут же качнуло в другую сторону:
        - Но с чего ты взял, почтеннейший синьор Констан­тино, что если мы сейчас займем у них это серебро, то тем самым уже не вмешаемся в предопределенное? И кто ве­дает, может, тогда их вовсе не казнят? Но даже если и каз­нят - все равно у каждого из них имеются наследники. Они предъявят расписки и... Какя тогда буду отдавать за­нятые суммы, да еще с резой?
        - Не предъявят, - перебил я, вовремя припомнив, что загадочная реза, которую надо отдавать вместе с основ­ным долгом, означает процент. - Я забыл сказать, что ви­дел, как станут казнить. Семьями. Так что предъявлять расписки будет некому. А если самих заимодавцев еще и слегка припугнуть, чтобы те спрятали наши долговые обя­зательства понадежнее во избежание... - я неопределенно повертел пальцами в воздухе, - то их не сумеют отыскать и государевы люди, тем более что они станут в первую оче­редь разыскивать не бумажки, а золото и серебро.
        - Все-таки я бы не стал вычеркивать возможность ошибки. Видение видением, но если...
        И вновь я перебил, предложив посчитать. Мол, пускай у одного из десятка и впрямь что-то изменится и его поми­луют, либо расписку найдет случайно уцелевший наслед­ник. Ну и что? Заняв у каждого по тысяче, купец все равно получит десять. Тысячу и еще двести рублей придется вер­нуть. Ладно. Что в итоге?
        Считал Ицхак быстро, и итог ему понравился.
        - А если таких окажется двое? - спросил он ради проформы.
        - Хоть половина - все равно огромная выгода, - вы­палил я, вовремя напомнив ему о пророках его народа, ко­торые в свое время тоже бродили по Иудее и в открытую предупреждали людей о разных грядущих несчастьях. - Их речам внимали многие. Правда, только слушали, но не слушались. Тем не менее они знали о грядущем, и все рав­но случилось то, чему и суждено.
        - Ты сам ответил, - хладнокровно заметил он. - К ним не прислушивались. Выходит, они ничего не совер­шали, а эти совершат. К тому же ты что-то не больно по­хож на пророка, - Он скептически оглядел мое одеяние.
        - А ты сам видел хоть одного из них? - парировал я.
        Достойного ответа на этот каверзный вопрос он не на­шел. Крыть было нечем. Но еврей не был бы евреем, если б не выжал из этой ситуации максимума, тем более что он давно положил глаз на мой перстень. Еще во время нашей второй или третьей по счету беседы Ицхак насмелился выйти с предложением подарить ему эту красивую безде­лушку. В ответ он тоже пообещал подарок в размере тыся­чи рублей, и я сразу понял, что ему тоже известно проис­хождение этой драгоценности.
        - Весь мой товар стоит чуть больше тысячи, но я готов отдать тебе все, что у меня есть, и сделать это первым, если ты подаришь мне его.- - Последнее слово он произнес с благоговейным трепетом.
        Почему-то он даже ни разу не назвал его ни перстнем, ни кольцом. Странно. Но эту особенность я уловил потом, а пока мне было не до анализа, кто как что называет,
        - Сказано же, подарок, - буркнул я, - Дареное не да­рят. К тому же это не простой перстень. Мне говорили, что когда-то его изготовил сам царь Соломон, и он. .
        - Да что ты можешь знать о царе Соломоне?! - вдруг выкрикнул Ицхак, но тут же успокоился, взял себя в руки и деловито осведомился: - А кто тебе говорил?
        - Некий равви, - Я на всякий случай повысил в духов­ном звании чудаковатого профессора, - И, кстати, тоже Соломон.
        - А где ты с ним встречался?
        Я задумался. Сказать правду - то есть на Руси? Но одно дело купцы, а что до раввинов, то, может, они в это время здесь и не жили? Решил не рисковать.
        - Он просил сохранить нашу встречу в тайне, поэтому я не могу ничего говорить.
        - Понимаю, - кивнул он, - Но зачем тебе лезть в та­кое чреватое многими сложностями дело, когда ты мо­жешь без всяких хлопот получить от меня тысячу, нет, две тысячи рублей. Я дам даже три, -добавил он торопливо, - По рукам?
        - Рублевики мне нужны, - рассудительно заметил я, - Но я хочу сохранить и перстень.
        Словом, так ни до чего и не договорились. Теперь же он, вспомнив свое предложение, решил поступить хитрее.
        - Хорошо, - махнул он рукой. - Я соглашусь вступить с тобой в то дело, которое ты мне предложил, но при од­ном условии, - И снова метнул быстрый взгляд на пер­стень.
        - Опять ты за свое, - начал злиться я.
        - Нет-нет, - пояснил он, - я прошу, чтобы ты дал мне слово только в одном - первый человек, которому ты ког­да-нибудь решишься подарить это украшение, буду я, и только я. И что ты никогда не соблазнишься теми сумма­ми, которые тебе за него посулят. Ты не прогадаешь, не думай, - заверил он, - Я не обману и дам столько же, ско­лько тебе предложат.
        - Хорошо, - согласился я, - Такое слово я тебе дать могу.
        -И еще одно. Если твое видение окажется ложным и я понесу из-за тебя огромные убытки, то мы вернемся к бо­лее подробному разговору о том, что у тебя на пальце.
        - Получается, что я ставлю его в заклад? - медленно произнес я.
        - Получается, так, - не стал юлить Ицхак. - Но если ты сам полностью уверен, что сбудется именно так, как тебе и привиделось, опасности для тебя нет и расставаться с ним не придется. Кроме того, твоя готовность поставить его в заклад более всего подтвердит твою убежденность в успехе.
        Я задумался. А если все не так? А если я попал не в про­шлое, а, скажем, в какой-то параллельный мир, очень по­хожий на наш, почти во всем совпадающий, только с ма­ленькими, почти незаметными отличиями? И одно из них заключается как раз в том, что никаких публичных казней Иоанн Грозный в Москве устраивать не станет. Тогда Иц­хаку и впрямь придется возвращать деньги, а мне - да­рить ему поставленный в заклад перстень. Жалко. Да и во­обще - сроднился я с ним как-то. Он мне душу греет - как посмотрю, так Машу вспомню. Стою и думаю: на что решиться, соглашаться или...
        Но если отказаться, придется искать кого-то другого, и не факт, что эти поиски увенчаются успехом. Навряд ли найдется еще один человек, который поверит в мое
«виде­ние», и тогда все равно придется закладывать камень, то­лько за более низкую цену.
        - Хорошо, - Видя мое колебание, Ицхак решил пере­иначить свое предложение, - Если все прогорит, убыток на мне. Полностью, какой бы он ни был. Подарок тоже за мной. - Он чуть поколебался, а потом нехотя выдавил: - Если убыток меньше десяти тысяч рублей, я подарю тебе две тысячи, если больше - тысячу. Это огромные день­ги, - И предупредил: - Может быть, завтра я стану сожа­леть о предложенном, поэтому советую согласиться сей­час.
        Сейчас так сейчас. А то и впрямь передумает. Давай-ка доверимся судьбе, и будь что будет. Тем более я следую из сферы Победа в сферу Любовь. Значит, моя затея не то что имеет шансы на успех - она просто обречена на него. В конце концов, каббала - не рулетка, чтоб так бессовестно обжуливать одиноких путников, безмятежно топающих от сефирота к сефироту.
        - Ладно, - кивнул я. - Пусть будет так.
        И мы тут же перешли ко второму животрепещущему вопросу - как делить.

«По справедливости!» - кричал Шура Балаганов. «А кто такой Козлевич?!» - вопил Паниковский. Но все за­кончилось тем, что деньги забрал Остап Бендер.
        Товарищ Ицхак чем-то напоминал Кису Воробьяни- нова и работать за половину отказался категорически, упирая на то, что я совершенно ничем не рискую, а потому мне вполне хватит по десяти денег с каждого рубля. Полу­чалось десять, нет, даже пять процентов, ведь московок, или сабельных денег, в рубле двести штук, а Ицхак, вне всяких сомнений, подразумевал именно их. Пятьсот руб­лей с десяти тысяч меня никоим образом не устраивало, тем более что Ицхаку не повезло - как раз в тот момент я совершенно забыл о нынешней стоимости денег. Если бы вспомнил, то, вне всяких сомнений, тут же согласился бы, а так...
        - И мои харчи, - заявил я мрачно.
        Ицхак недоуменно воззрился на меня. Стало понятно, что в Неаполитанском университете бессмертного творе­ния Ильфа и Петрова не изучали. Пришлось слегка скос­тить первоначальный процент. Он тоже поднял предлага­емое, хотя и ненамного.
        Битый час мы дискутировали на эту тему, и доволь- но-таки бурно. Конечно, мастерство и профессионализм купца круче моего в сто раз, так что опыт победил - я сре­зал от своего требования вдвое больше, чем он прибавил, и мы мирно сошлись на двадцати процентах. При этом он ухитрился оговорить, что если ему все-таки придется пла­тить резу какому-либо выжившему заимодавцу или его родичам, то мы будем выкладывать ее в равной пропор­ции. В ответ я только великодушно махнул рукой, полага­ясь на добросовестность наших великих историков и их бережное отношение к именам и фамилиям. Летописцам врать тоже как бы не с руки, а Иоанну Васильевичу - тем паче.
        - Вот только нам надо поторопиться, - озабоченно сказал я, - Казнят их в июле, но когда поволокут на Пы­точный двор, я не видел.
        Ицхак со мной согласился, хотя идею насчет нашей с ним немедленной скачки в столицу, а значит покупки ло­шадей, отверг напрочь. Мол, глупо это - река сама дове­зет. Я вначале настаивал, но тут его аргументы оказались железобетонными.
        Во-первых, дорог на Москву в этих местах, как автори­тетно заявил купец, нет вовсе. Разве что до ближайших де­ревень и все. Не нужны они местному люду. Вот она, во­дная гладь. Пусть не больно-то широка, но для ладьи, даже купеческой, груженной под завязку разным това­ром, - простор. Садись и кати себе до Москвы-реки, а да­льше по ней до самой столицы. Красота, да и только - вода сама тебя несет к цели, а ты сидишь сложа руки и по­плевываешь с борта. Обратно чуть хуже, потому как про­тив течения, так что придется погрести, но зато ладья уже пустая - расторговался, а если что и прикупил домой, то из мелочовки.
        Отсюда следует «во-вторых» - отсутствие проводника. Да и «в-третьих» тоже - где взять лошадей для верховой езды? Поначалу я подумал, что Ицхак попросту накручи­вает препятствий, но уже через несколько часов и сам убе­дился в правильности всего сказанного им.
        Произошло это, когда мы причалили к очередной при­стани. Город назывался по имени реки - Руза. Были уже сумерки, когда три наших ладьи пришвартовались. Я не стал любоваться окрестностями. К тому же разглядеть с берега хоть что-либо было невозможно - обзор напрочь загораживал здоровенный, с пятиэтажный дом, если не больше, земляной вал, который окружал кремль. Посад со слободами виден был хорошо, но там как раз ничего инте­ресного - убогих домишек с узкими оконцами я насмот­релся и в Кузнечихе, так что сразу пошел по делам - ис­кать лошадей и проводника.
        Искал долго, но практически безрезультатно. Провод­ников не имелось вовсе, а с лошадьми... Клячи, которые местный люд выставил на продажу, даже на мой дилетант­ский взгляд годились разве для полевых работ, да и то с выбором, чтоб не особо тяжелые. Использовать же их в ка­честве верховых было бы чистой воды самоубийством. Может, мне так «повезло», не знаю, но факт остается фак­том - ехать не на чем.
        К тому же имелся еще один немаловажный нюанс, о котором мне вовремя напомнил Ицхак, пока я уныло оглядывал коней, а они еще более уныло меня.
        - Почтенный Константино, надеюсь, простит мое на­зойливое любопытство, но мне бы очень хотелось знать, как часто ему приходилось путешествовать в местах, где нет дорог, - с легкой иронией в голосе осведомился он.
        - Чаще, чем в местах, где они есть, - туманно ответил я, не желая срамиться.
        Между прочим, не врал. Мне посчастливилось взгро­моздиться на лошадь раза три и не по делу, а так, прокати­ться, и, разумеется, дорог я не выбирал.
        - Пусть так, - согласился Ицхак, - и почтенный си­ньор готов скакать без остановок на ночь, но все равно эти лошади, - подчеркнул он последние слова, презрите­льно указывая на понуро стоящих коней, - будут непре­менно нуждаться в отдыхе.
        Я в последний раз покосился на них и в душе согласил­ся с купцом, сделав существенную поправку. Судя по их виду, в отдыхе они нуждались уже сейчас, еще до скачки, а где-то на двадцатой версте, если не раньше, эти кони, как их ни нахлестывай, и вовсе лягут костьми поперек дороги.
        К тому же мой огромный опыт... Навряд ли я смогу без остановки на ночь. Конечно, кати мы с обозом, а не по реке, я бы все равно рискнул, а так смысла это путешест­вие и впрямь не имело. Да и плыли мы сегодня достаточно быстро, отмахав за день не меньше пятидесяти верст, и проскакать больше все равно не получится. Во всяком случае, у меня.
        Оставалось досадливо махнуть рукой и... пойти спать.
        - Я рад, что мой спутник умеет признавать свои ошиб­ки! - крикнул мне в спину Ицхак.
        Кажется, это называется «подсластить пилюлю»...
        Что купец пообещал наутро гребцам, я не знаю. Понят­но, что серебро, но насколько он взвинтил обычну ю опла­ту, сказать трудно. Скорее всего, не меньше чем вдвое, по­тому что мы уже не плыли - летели.
        Стык между Рузой и Москвой ладьи миновали, когда до полудня оставалось еще несколько часов. Я бы его и во­все не заметил, если б не подсказал купец. Время на обед он тоже сумел сэкономить, организовав его на ходу - часть гребцов торопливо жевала краюхи хлеба с неизмен­ной луковицей и здоровенным шматом сала, вторая поло­вина наяривала на веслах. Как результат - в Звенигород мы снова прибыли в потемках, но ведь прибыли, одолев двухдневную дорогу за один переход.
        - Дальше будет легче, - вновь невозмутимо заметил Ицхак. - Не скажу, что мы прошли сегодня две трети пути, но за три пятых ручаюсь.
        Река еще дымилась белым густым паром, напоминая варево, закипающее в огромном котле, когда мы наутро, едва забрезжил рассвет, двинулись вперед, раздирая это месиво в драные клочья. Было что-то неестественное и фантастическое в нашем стремительном и молчаливом полете по реке. Тишину, как по уговору, соблюдали даже гребцы, которые обычно изредка вяло переругивались между собой. Наверное, вчерашний день изрядно вымо­тал даже их, привычных к веслам.
        Вообще-то от Звенигорода до Москвы по прямой чуть больше пятидесяти километров, но река, как назло, при­нялась выписывать дикие петли. Одна, например, растя­нулась на дюжину километров, в то время как от одного ее края до другого можно было пройти за десять минут - ки­лометра не будет. Но не тащить же волоком лодки, тем бо­лее по сплошному лесу. Приходилось лететь дальше, по­слушно выписывая зигзаги.
        Мы успели, причалив к пристани в устье Яузы за пол­часа до того, как стало смеркаться. Наша ладья оказалась бы на месте и раньше, но задержали «живые» мосты, как здесь именуют плавучие сооружения, лежащие на воде. Мостов было два. Один чуть выше устья Неглинной, а вто­рой, тянувшийся от Китай-города к Замоскворечью, был расположен у восточной оконечности крепостной стены. Состояли они из секций, каждая из которых была сделана из больших деревянных брусьев, плотно стянутых друг с другом. Секции соединялись толстыми веревками из лыка. Время от времени, по мере скопления судов, две секции развязывали, разводили в разные стороны, как створки двери, открывая проход по реке, а затем вновь устанавливали на место. Возле каждого мы провели в ожидании около часа.
        Уже после того, как мы добрались до цели, я успел еще раз порадоваться, что оказался в компании с бывалым че­ловеком. Без него я бы окончательно заплутал среди всех узких улочек с завитушками, которых в слободах види­мо-невидимо. Да и вообще оторопел я на первых порах в столице-матушке. Это сейчас она чистая и ухоженная, а тогда...
        Для начала попробуйте мысленно снять с нее весь ас­фальт. Получилось? И как картинка? Затем возьмите бре­венчатый домишко в какой-нибудь рязанской деревне, где доживает свой век одинокая бабуля, всю жизнь прои- шачившая в колхозе, и теперь вместо всех этих много­этажных строений напихайте таких домиков. Только не забудьте содрать с крыш шифер и рубероид, а вместо них накиньте обычную солому. Улицы, само собой, сделайте поуже, на манер все тех же деревенских. Ах да, непремен­но учтите сады и огороды - их тоже хватает. Да и мельниц порядком. Теперь посмотрим, что у нас вышло. Правиль­но, село селом, только очень большое и гордо именующее себя столицей всея Руси.
        Нет, подальше от реки виднелись и терема в два, а то и в три этажа, или, как здесь говорят, жилья, со всякими рез­ными выкрутасами, но это там, возле Кремля, а тут, у при­стани, именно так, как я и сказал. Плюс вонь, грязь и жут­кий бардак. Вдобавок все чего-то суетятся, спорят, руга­ются, кто-то ударяет по рукам, заключая сделку, то и дело снуют грузчики в живописном тряпье - репинские бурла­ки отдыхают, подозрительного вида личности деловито тащат к причалу какие-то тюки, а поодаль косят хитрым глазом на плохо лежащее шаромыги, терпеливо ожидаю­щие своего часа, который скоро наступит...
        Словом, будни неугомонной столицы.
        Вдаль поглядеть, на сам Кремль? Можно, конечно, то­лько что это дает? Разве лишь некоторую ориентировку на местности, да и то... Я, например, понятия не имел, что помимо кремлевских стен увижу и еще одни, тоже из красного кирпича, которыми был обнесен Большой по­сад, как иногда по старой памяти называли Китай-город. Тянулась эта стена, начиная от угловой Собакиной баш­ни, что на севере, делала полукруг в восточную сторону и уходила на юг, где упиралась в Москву-реку. Правда, по­сле того как зашел за стены, ориентироваться легче. По какой из улиц ни иди - Великой, что вдоль реки, паралле­льной ей Варварке или Никольской - все равно упрешься в Пожар, то есть будущую Красную площадь, за которой открывался Кремль.
        Впрочем, сам он тоже имел мало сходства с современ­ным. Высящиеся над Москвой-рекой его башни тоже да­леко не те, что сейчас, учитывая, что последние лет двести им надстраивали то одно, то другое, чтоб побольше красо­ты, а сейчас пока думают все больше об обороне, потому и... Короче, стоят они на прежних местах, но вид имеют не совсем привычный. Можно сказать, чужой.
        Вот и вышло у меня, что ехал я в Москву-столицу, а прибыл в захолустный город с обилием архитектурных па­мятников старины. Куда пойти, куда податься - пес его знает. Ицхак же не блуждал и не плутал. Распорядившись с разгрузкой и расплатившись со средневековой тамож­ней, он тут же увлек меня на гостиный двор, который рас­полагался недалеко от пристани. Там мы с ним и заноче­вали.
        Запахи, конечно, что во дворе, что на улицах были те еще. Я поначалу думал, стоит отойти от пристани, как ста­нет легче дышать, но не тут-то было. Тухлой рыбой вонять и впрямь перестало, зато от объедков и прочего смердело по-прежнему, а то и посильнее.
        Уповая на то, что человек - такая скотина, которая приспосабливается ко всему, и завтра мне переносить эти ароматы будет не так тяжко, а через недельку привыкну к ним совсем, я плюхнулся на соломенный тюфяк и сладко уснул.
        Утром первым проснулся Ицхак, а уж потом, спустя время, от его деликатного покашливания пробудился и я.
        - Говори имена, - коротко произнес купец.
        Я назвал, но тут же, не выдержав, добавил к ним еще одно - князя Андрея Долгорукого, сразу пояснив, что мне желательно только выяснить, где именно он прожи­вает, а занимать у него не надо, поскольку среди казнен­ных я его в своих видениях не видел.
        - Тогда зачем? - недоуменно поинтересовался купец.
        - Жениться хочу на его дочке! - откровенно выпалил я после мучительного раздумья, как бы половчее соврать.
        Ответ Ицхаку понравился, и он снисходительно пообе­щал навести справки, разумеется, после того как управит­ся с главным делом, то есть найдет поручителей, а также прозондирует почву, где и как поживают наши будущие заимодавцы.
        Вернулся купец под вечер, усталый, но чертовски дово­льный. Выяснил он не все, но вполне достаточно, чтобы можно было начинать действовать. Оказывается, из числа названных мною пока гуляют на свободе чуть ли не все - арестованы всего двое.
        Что же до моего князя, то тут был не то чтобы тупик, но и ясности тоже не имелось, поскольку Ицхак узнал... слишком много. Например, то, что дворов у Долгоруких не один, а несколько - это раз. Во-вторых, живут на каж­дом князья, о которых я ни сном ни духом, хотя перелопа­тил у Валерки всю Бархатную книгу, пытаясь вычислить, чья Маша дочка. Расплодились они к этому времени про­сто ужас. Один только Владимир, сын родоначальника князей Долгоруких Ивана Андреевича, оставил после себя семь сыновей. Но было это давно, очень давно. С тех пор каждый второй из сыновей Владимира обзавелся собст­венным многочисленным потомством - и не только сы­новьями, но и внуками. К тому же разнообразиями в име­нах здешний народец не отличался, а потому Андреев, как потенциальных пап, имелось сразу несколько. Вот и ду­май теперь, кто ее родной батюшка.
        А уж найти их жен или дочерей - двойная проблема. Все та же Бархатная книга ответа на этот вопрос не давала, за редким исключением принципиально игнорируя женский пол, будто его и вовсе не существует в природе. К примеру, помер какой-нибудь князь Степан, оставив после себя пять дочерей, а в книге этой напротив его име­ни стоит пометка - бездетен.
        Ицхак к моему расстройству отнесся спокойно, заявив, что моя женитьба может и подождать - последовал выра­зительный взгляд на мое одеяние - до лучших времен, ко­торые, несомненно, настанут. Сейчас же мне гораздо уме­стнее заняться нашим общим делом, которое в случае его благополучного завершения - еще один красноречивый взгляд на одежду - обязательно и самым положительным образом скажется на моем сватовстве.
        - А я-то чем могу помочь?! - спросил я и с удивлени­ем узнал, что, оказывается, занимать придется мне.
        Дескать, будет лучше для нас обоих, если сам Ицхак выступит в роли поручителя за честное имя фряжского князя Константино Монтекки, который был дочиста обо­бран гнусными татями, но чье богатство известно чуть ли не каждому почтенному купцу в далекой солнечной Ита­лии.
        - А если тебе, то есть нам, не поверят? - осведомил­ся я.
        - Особо недоверчивым я предложу другую сделку. Мол, я сейчас не имею при себе достаточное количество талеров, но настолько доверяю князю, что готов самолич­но занять тысячу или две тысячи рублей и передать их Константино Монтекки. Более того, под меня также най­дутся весьма почтенные и уважаемые поручители.
        - А зачем так? - полюбопытствовал я.
        - Такого количества поручителей и под столь солид­ные суммы я отыскать не смогу, - пояснил купец, - Если хотя бы в половине случаев согласятся на мое поручитель­ство
        - дело иное. Словом, завтра мы идем заказывать на тебя княжескую одежду, я займусь предварительными пе­реговорами, а когда все будет готово, то подадимся к пер­вому из твоего списка.
        Припомнив, что первым я назвал царского печатника и думного дьяка Ивана Михайловича Висковатого, я реши­тельно замотал головой:
        - Его срок придет не скоро, поэтому к нему мы пода­димся в последнюю очередь.
        - Опять видение? - полюбопытствовал Ицхак.
        - Оно, - коротко ответил я, еще раз поворошив свою память и убедившись, что она не подвела. Читал я, что Ви- сковатый вначале проведет переговоры со шведскими по­слами, которые состоятся в июне, а уж потом, после их окончания, угодит в царские застенки, так что к Ивану Михайловичу мы попали после всех.
        Забавное, должно быть, было зрелище, когда я ехал по улице. Во всяком случае, весьма необычное - народ соби­рался поглазеть чуть ли не толпами. Еще бы. Впереди на­рядный молодой боярин в красных сафьяновых сапогах и такого же цвета штанах, в дорогой рубахе, шитой золотом, застегнутой на серебряную пуговицу с синим сапфирчи- ком, а поверх к ней пристегнуто еще и богато отделанное ожерелье. На рубаху надет распашной венгерский полу­кафтан из бархата, причем пуговицы на нем - и тоже се­ребряные - располагались почему-то слева, то есть по-женски. Поверх полукафтана меня перетянули алым кушаком с золотой бахромой, из-под которого торчали узорчатые перчатки. Сверху на меня была накинута рос­кошная ферязь, а венчала одеяние шапка, зауженная вверху и длиннющая, так что сам верх был заломлен и уныло свисал набок. По краям шапки внизу шли узкие от­вороты и тоже не абы какие
        - расшитые золотом и жемчу­гом.
        Жеребец был обряжен под стать хозяину. Над головой какие-то цветные перья, по бокам с упряжи гроздьями свисает уйма серебряных колокольчиков и даже каких-то яблочек с прорезями, а спереди, на уровне груди, болта­лась шелковая кисть, перевитая серебряными нитями. Да что украшения, когда даже сама уздечка с поводьями пе­ремежалась серебряными кольцами. Про седло и вовсе от­дельный разговор. Обтянутое фиолетового цвета барха­том, который крепился гвоздиками, да не простыми, а тоже из серебра, оно само по себе представляло произве­дение искусства.
        Ехать в таком виде было достаточно жарко - погодка стояла теплая - и чертовски непривычно. Сам себе я на­поминал то ли ряженого в каком-нибудь спектакле на средневековую тему, то ли - особенно когда колокольчи­ки колыхались и звенели громче обычного - некоего шута.
        Виду я не подавал, изображая надменность и суро­вость, но на душе было неприютно, и мечталось только об одном - поскорее стянуть с себя эти маскарадные штуч­ки-дрючки и напялить что-то поприличнее. Потом ко­нечно же привык - куда деваться, - а поначалу ох как тос­ковал по нормальной одежде.
        Это я вам описал ее лишь частично, просто для общего представления, причем по возможности стараясь избегать всяческих там загадочных терминов. Не думайте, что я та­кой уж бестолковый и за все время пребывания на Руси не нашивал опашней, охабней, не научился отличать турско- го кафтана от куцего польского, а терлик от емурлука. Вот только вам оно зачем?
        По той же причине я называю некоторые из общеизве­стных сегодня одежд именно так, как принято в двадцать первом, а не в шестнадцатом веке, то есть снова исключи­тельно для вашего удобства. Например, не именую один из видов кафтана сарафанцем, хотя сам его не раз носил, потому что он является тут мужской одеждой. Все жен­ские как раз наоборот - буду именовать в основном сара­фаном. Вам же лучше. Можно, конечно, скорчить умную физиономию и начать сыпать всяческими мудреными на­званиями, вроде «сукман», «костолан», «носов», но оно вам ни к чему, Да и мне тоже.
        А комизм ситуации в том, что рядышком с эдаким ще­голем, выделяющимся среди прочих не только причес­кой - здесь народ, и даже знатный, как я заметил, стри­жется в основном чуть ли не под ноль, - но и многими другими нюансами, из-за которых во мне чуяли залетного чужака, следовали сразу Три купца, причем все как один - типичные евреи, и не только по своей внешности, но и по одежде.
        Колоритное зрелище, ничего не скажешь. Нанятые Ицхаком холопы, вооруженные до зубов для охраны заем­ных денег, только добавляли экзотики. А без них никак. Каждая тысяча условных рублей весила свыше четырех пудов. И без разницы, в чем именно ты ее получишь, в новгородках или в московках. Правда, мы старались брать преимущественно золотом, так что получалось в двенад­цать раз легче, да и навряд ли кто-нибудь осмелился бы нас грабануть посреди бела дня в самом центре Москвы, но береженого бог бережет.
        Разумеется, в предварительном прощупывании буду­щего заимодавца я участия не принимал - для того имел­ся Ицхак. Лишь когда становилось ясно - человек в принципе не возражает, хотя не факт, что согласится, - наступала моя очередь. Не хвалясь, замечу, что именно благодаря мне ближе к середине мая в наших карманах, а точнее в сундуках у Ицхака, приятно позвякивало свыше двенадцати тысяч серебром.
        Причина в щедрости. Будь на моем месте еврей, он ни за что не стал бы увеличивать и без того достаточно высо­кий процент, ограничившись предлагаемым вначале - с каждого рубля по шесть алтын и две новгородки. Зато я, если кто-то продолжал колебаться, без малейших разду­мий лихо его увеличивал, при необходимости доводя до тридцати, сорока, а то и до пятидесяти копейных денег с рубля. Ицхак только губы кусал, слушая, как я небрежно набавляю ставку.
        Зато благодаря этой щедрости - все равно отдавать не придется - мы и набрали столь внушительную сумму, по­тому что даже у тех, кто поначалу колебался, жадность в конце концов превозмогала остальные чувства, и они, вздыхая, лезли в свою мошну, жаждая в три месяца полу­чить на своей тысяче триста, четыреста, а то и пятьсот руб­лей. Единственное, что поручительства Ицхака не всегда хватало, поэтому приходилось прибегать к помощи других купцов, которые соглашались, но далеко не безвозмездно, требуя свой процент за риск.
        Тем не менее дело двигалось, и весьма успешно. Один только казначей Фуников отвалил нам пять тысяч рублей в обмен на долговую расписку о выплате с каждого рубля аж по тринадцать алтын и две сабляницы - сорок процен­тов. «Крапивное семя», то есть дьяки с подьячими, вооб­ще оказались самыми богатыми - куда там знати. От них нам в общей сложности перепало почти десять тысяч. А самым денежным, если не считать казначея, оказался дьяк Разбойной избы Григорий Шапкин.
        Да-да, тот самый. Хотел было я с ним переговорить о судьбе Андрюхи, дабы вызволить парня из застенков, но Ицхак отсоветовал, заявив, что тем самым я все испорчу. Мол, насторожившийся дьяк и денег не даст, и Андрюху не выпустит. Более того, он еще и сам займется расследо­ванием, и как знать, что именно там накопает. К тому же Апостол по бумагам числится моим холопом, следовате­льно, что бы ему ни приписали, а ответ держать хозяину.
        Зная, сколько у этого хозяина денег, нет сомнений, что Шапкин найдет изрядно грехов за Андрюхой.
        И вообще, такие дела лучше вести поврозь - вначале взять деньги, а уж потом, спустя несколько дней, выхо­дить на него с ходатайством об освобождении, но не мне, а кому-нибудь другому. Поколебавшись, я согласился, о чем буквально через три дня горько пожалел - Шапкина отвезли на Пыточный двор в Александрову слободу, и с кем теперь договариваться об освобождении Апостола, я понятия не имел.
        Что же до займов, то чаще всего благодаря моему неис­товому напору все удавалось решить за один день. Реже на это уходило два, а один раз - три дня, причем всякий раз переговоры заканчивались бурной попойкой, и, когда мы подались к думному дьяку Висковатому, я с ужасом думал только об одном - снова придется пить.
        Но у царского печатника все пошло не по стандартно­му, обычному раскладу...
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 11
        ВИСКОВАТЫЙ
        Сколько раз замечал - первое впечатление у меня, как правило, в конце концов оказывается самым верным. Бы­вает, зайдешь в дом или квартиру, и охватывает чувство неприязни к его обитателям. Случалось такое и здесь. Не знаю, аура у них такая или еще что-то, но вот не нравится, и хоть ты тресни. Психолог и да экстрасенсы подобрали бы по этому поводу немало объяснений, а то и какую-нибудь мудреную теорию. Я ж по-простому, без анализа - не по нутру мне у них и все тут. В лучшем случае чувствуешь себя не в своей тарелке - и сам скованный, и лавка под то­бой неудобная, и тоскливо как-то. В худшем и вовсе хо­чется бежать без оглядки.
        У Висковатого мне впервые было нормально, даже как-то уютно. И светлее - хотя в окошках была точно та­кая же слюда, как и везде, но зато сами рамы по размерам гораздо больше. Кстати, были у него кое-где и настоящие стекла тяжелого тускло-зеленого цвета, но они пропуска­ли свет даже хуже слюды. И чище - двор был не только за­стелен бревнами, но на них поверх еще и набили доски. Такое мне тоже доводилось встречать пару раз, но тут сле­дили и за чистотой - все подметено так, что любо-дорого смотреть.
        Неприятных запахов тоже не ощущалось. Даже забор у него и тот отличался от соседских - не тын, то есть вко­панные в землю и заостренные наверху колья из стволов молодых деревьев, а замет. Если кратко, то это точно та­кой же тын, но...
«лежачий», как его тут называют, то есть бревнышки вставлены в прясла - пазы столбов - гори­зонтально земле.
        Да и внутри терема комнаты тоже были обставлены со­вершенно иначе. Обычно, когда заходишь, то возникает ощущение, что попал в простую, только очень богатую, а потому многоэтажную крестьянскую избу, которая топит­ся по-белому и имеет не одну-две, а массу горенок, свете­лок и прочих закутков, да еще обилие холопов. Даже у со­лидных людей, вроде казначея Никиты Фуникова, все от­личие от прочих заключалось лишь в более богатом уго­щении, выставленном на стол, а тут...
        Такое я наблюдал лишь один раз, когда мы прибыли к думному дьяку Посольского приказа Андрею Васильеву. Но если у Васильева видно, что он лишь копирует стиль своего начальника Висковатого, который и предложил его на свое место лет восемь назад, когда уезжал с посольст­вом в Данию, то Иван Михайлович обустроил собствен­ные хоромы действительно со вкусом.
        Во-первых, они были каменные, причем полностью, если не считать парочки мелких пристроек. Во-вторых, стены внутри были не только оштукатурены, но в доброй половине помещений еще и обиты достаточно дорогой материей приятной расцветки. А было еще в-третьих, в-четвертых, в-пятых и так далее.
        Например, здоровенная печь, бок которой я увидел в светлице, куда нас проводили, была не только побелена, но и обложена красной плиткой с рельефным узором. Стол покрыт скатертью, а помимо блюд с едой перед каж­дым из гостей поставили по отдельной тарели, как их здесь называют. Помимо лавок имелись еще и стулья с вы­сокими резными спинками. Даже полы представляли со­бой не обыкновенные доски, а были выстелены дубовыми пластинами, по виду приближающимися к паркету. И вы­стелены не абы как, а в шахматном порядке. Правда, такое я заметил не во всех комнатах, но даже там, где эти пласти­ны заменяли обычные доски, они тоже были выкрашены именно в шахматном порядке зеленой и черной краской. Двери обиты басменной, то есть тисненой, кожей.
        Словом, ничего не скажешь - чувствуется, что цар­ский печатник не просто побывал и изрядно повидал в иных землях, но и многое намотал себе на ус, а приехав - внедрил.
        Хозяин терема выглядел хоть и патриархально, то есть в обычной одежде и с усами и бородой, но чуточку и европе- изированно. Например, борода была не просто ровной и аккуратной, но и подстриженной. Усы не топорщились во все стороны, а волосы на голове - слово «прическа» не употребляю в связи с неуместностью - были подлиннее обычных миллиметров, что тут приняты. Внимательные, с легким прищуром, серые глаза смотрели на собеседника пристально, но в то же время доброжелательно, как бы по­ощряя и даже подталкивая к откровенным высказывани­ям и суждениям. Наш разговор с ним тоже начался нео­бычно.
        - Я не собираюсь давать тебе в рост, да и нет у меня столь большого количества рублевиков, однако ежели я останусь доволен нашей говорей, то займу несколько со­тен просто так, без резы, - сразу расставил он все точки над «i».
        Ицхак, как выяснилось уже по ходу общения, был ему не очень интересен. Купец говорил мало и весьма осто­рожно, тщательно дозируя информацию и взвешивая каждое слово. К тому же сведения его касались исключи - тельно торговых дел, а если речь заходила о политике, то тут он еще больше скукоживался. Да и знал он кое-что то­лько о делах в некоторых германских городах, которые Висковатого мало интересовали.
        Зато я - дело иное. Не зря перелопатил столько спра­вочников. Вдобавок наши с Ицхаком цели на данном эта­пе разошлись. Если царский печатник и сам в свою оче­редь стал неинтересен Ицхаку - раз не светят хорошие де­ньги, не о чем и говорить, то я расстроился лишь понача­лу, но потом пришел к выводу, что ничего страшного. Отчего не побеседовать с хорошим человеком, который вдобавок ко всему неплохо знает всех бояр. Ну пускай не всех, а только тех, кто проживает в Москве, но мне и этого за глаза. А если уж как-нибудь раскрутить его, чтобы он сам отвез меня в гости к Долгоруким, - лучшего и поже­лать нельзя.
        Получалось, надо заинтересовать человека с первой же встречи, да таким образом, чтобы он к моему уходу по­нял - не все я еще сказал, далеко не все, а потому надо бы встретиться еще разок. Ну а дальше - больше, после чего, глядишь, у меня и получится задуманное. Ктомуже, когда придется осесть на Руси официальным образом, мне не обойтись без аудиенции у царя, и рекомендация Вискова­того окажется как нельзя кстати. То, что он будущий опа­льный, я помнил. Но до его казни еще почти два месяца, и если бог удачи Авось придет на помощь, то могу и успеть.
        Честно говоря, о международной политике того време­ни знал я не так уж и много. Ну что можно одолеть за те не­сколько дней, что я сидел у друга. О соседях Руси из числа тех, с кем она в союзе или, наоборот, воюет, то есть о Речи Посполитой, Швеции, Дании и Англии - тут поподроб­нее. Зато все остальное - лишь общие сведения, своего рода выжимку, за исключением фигур, сидящих на троне. О них я тоже успел прочитать, так что и тут мог изречь кое-что мудрое.
        О своей парсуне, то есть о медальончике с чудесной светловолосой женщиной приятной полноты, я не заи­кался - тем для разговора хватало и без этого, тем более что царь в эту пору вроде бы подбивал клинья к самой ко­ролеве. Тогда может получиться еще хуже. Возьмет госу­дарь и решит, будто Елизавета, подсовывая ему эту даму, таким ловким образом отделывается от нежелательного сватовства. То, что он опечалится, - пес с ним, а вот если осерчает - быть худу. О гонцах, которым на Руси за худую весть отрубали головы, я не слыхал, но и первым быть не хотелось. Пусть этот сезон открывает кто-нибудь другой. Нет уж, лучше помалкивать, пока не разберусь. К тому же мое знание английского...
        Затем Ицхак заторопился уходить. Висковатый угова­ривал его остаться, но исключительно как гостеприим­ный хозяин, и продлились эти уговоры недолго. Я - из со­лидарности - тоже было поднялся со своего места, но тут дьяк оказался куда настойчивее и отпустил меня лишь по­сле полученного обещания завтра непременно вновь на­вестить его после полудня, ибо «мы не договорили».
        Ицхак всю обратную дорогу сокрушенно вздыхал и ве­чер посвятил исключительно уговорам, чтобы я каким-то образом увильнул от завтрашней поездки в гости. Доводов в защиту своего мнения, что чрезвычайно опасно иметь дело с будущим опальным, он привел массу, в том числе - как одно из доказательств моей игры с огнем - рассказал о трагической судьбе отца.
        - И вся вина его заключалась лишь в том, что он ока­зался в городе в недобрый для себя час. Теперь ты и сам видишь, что царская власть шутить не любит. Ты же доб­ровольно суешь голову в пасть чудовищу и надеешься остаться в живых - я таки не понимаю этого любопытст­ва, - подытожил он.
        Пришлось заявить, будто мне «увиделось» то, что еще целый месяц его никто не тронет и все это время он будет по-прежнему находиться на самой вершине своего могу­щества, а потому мне удастся успеть вовремя «вынуть го­лову из пасти». Кроме того, в моем видении было и еще нечто, о чем я не могу поведать, поскольку мне это запре­тили, и я многозначительно задрал глаза к низенькому по­толку, обильно затянутому паутиной. Ицхак беспомощно развел руками и замолчал - такой весомый аргумент крыть ему было нечем.
        По ходу второй беседы поначалу речь зашла лично обо мне. Пришлось в очередной раз живописать всю свою го­ремычную житуху. И как батюшка меня вместе с мамоч­кой отправил в дальнее путешествие, и про то, как она умерла, после чего меня повезли к отдаленному родичу в Испанию, и про жуткую бурю, в результате которой мы оказались выброшены на берега Нового Света, и про мое отрочество среди озер, лесов и зеленых холмов, и про да­льнейшие путешествия, когда меня носило по всему белу свету, включая даже Исландию, где мне довелось не про­сто побывать, но и слегка подзадержаться. Разумеется, не забывал расписывать и красоты стран, в которые меня за­кидывала судьба.
        О той же Исландии закатил такую речугу, любо-дорого. Ходячая реклама красот и чудес диковинного острова. Зря, что ли, я изучал справочник? Зато теперь мог со зна­нием дела в стихах и красках рассказывать о ее «Голубой лагуне», где можно купаться круглый год, о водопадах Хрейнфоссар, о вулкане Граубок, об очаровании Рейкья­вика, чье название переводится на русский как Дымная бухта. Залез я немного и в историю, рассказав, что основал сей град первый из поселенцев Инголфур Арнарсон.
        Слушал меня дьяк внимательно, но чувствовалось, что интересовали его, как царского советника, не история с красотами, а более приземленные темы, то есть день се­годняшний. Надо отдать должное - подвел он меня к ним деликатно и как-то исподволь, так что я и не заметил, как перешел на расклад государственного устройства. Тут он заметно оживился. К тому же мой рассказ об альтингах - народных законодательных собраниях, на которых реша­лись все основные государственные вопросы, пришелся ему по душе.
        - И у нас иной раз государь собор созывает, - вставил он.
        То, что еще триста лет назад альтинг Исландии заклю­чил с норвежским королем Хаконом IV договор об унии, он воспринял спокойно.
        - Избалуется боярство, ежели над ним никто не сто­ит, -согласился дьяк.
        Так же благосклонно воспринял он мое сообщение о том, что ныне вся Исландия согласно Кальмарской унии' подвластна датскому королю Фредерик. Не думаю, что это да и многое другое из моих сведений было для него но­востью - по долгу службы он и без меня прекрасно знал, где, что и как, однако ни разу Висковатый не показал, что это ему неинтересно. Но для меня получалось как нельзя лучше - человек имеет возможность сразу убедиться в на­дежности источника, ведь если все, что дьяку уже извест­но, является правдой, значит, есть смысл доверять и оста­льному. А вот тщеславия у царского печатника было хоть отбавляй. Едва я упомянул про короля Фредерика, как он тут же не упустил случая вспомнить свое личное знаком­ство с ним.
        - Ведом мне сей государь, - важно заметил он, - Зело разумен и на любезное слово легок.
        - А еще он хорошо умеет признавать свои промахи, - тут же вставил я, - И не только признавать, но и исправ­лять их на деле.
        - Это ты о чем, купец? - насторожился Висковатый, впившись в меня взглядом.
        - О той войне, что он ведет с королем свеев, - пояснил я, - Сдается мне, что замирье в Роскилле, кое шведы на­рушили, ныне непременно закончится прочным миром.
        - Почему так мыслишь?
        Глаза дьяка, серые, с прищуром, чуть ли не буравили во мне дыру.

«Откуда-откуда. Из учебников. Даже город могу на­звать - Штеттин. И точную дату - в сентябре начнутся, а в середине декабря успешно закончатся подписанием так называемого Штеттинского мира».
        Интересно было бы посмотреть на его лицо после та­ких слов. Жаль, не увижу.
        - Есть у меня знакомцы среди купцов копенгаген­ских, а среди них такие, кои на самый верх вхожи, к Нильсу Коасу, к Арильду Хуитфельду и даже к главному из королевских советников - к Петеру Оксе.
        - Питера этого я знаю, встречался, - кивнул дьяк, - Муж дельный, худого не подскажет, - И вздохнул, - Беда токмо, что для одних славно, то для других плохо.
        - Это жизнь, - развел я руками, - Вестимо, что рус­ским полкам придется куда тяжелее, ежели король Яган от одной войны отделается да устремит свой взор и все свои силы на другую.
        - Понимаешь, - неопределенно хмыкнул дьяк, оце­нивая мой расклад по предстоящему изменению сил в Прибалтике.
        - Сейчас бы и надо ковать железо, пока оно еще горя­чо, - добавил я, отчаянно пытаясь развить первоначаль­ный успех и еще больше заинтересовать Висковатого, - Король свеев пока не ведает о том, что датский Фредерик готов пойти на замирье, потому, если его опередить, мож­но выторговать много, очень много. Думаю, коль говорю со свеями поведет такой умудренный муж, как ты, так можно и Ревель под руку царя Иоанна миром взять.
        Недолго думая я даже предложил свои услуги в этих пе­реговорах. Не в качестве толмача - переводчик из меня, как из козла оперный певец, а в качестве представителя Руси, твердо заверив, что сумею уговорить шведов пойти на уступку Ревеля. Я знал, что обещал, рассчитывая от­нюдь не на свои дипломатические таланты
        - откуда бы им взяться, а на все те же... исторические справочники. Довелось мне прочитать, что последнее перед заключени­ем мира с Данией посольство, которое отправил к Иоанну
        Грозному шведский король, имело тайные полномочия в крайнем случае пойти даже на такую уступку, как сдача Ревеля. Юхан III, как здравомыслящий политик, отчаян­но нуждался в мире и был готов заплатить за него любую цену, пусть даже самую высокую.
        - А что Фредерик на это скажет? - задумчиво произ­нес дьяк. - Уговор-то порушен окажется.
        - Что бы ни говорил, а дело будет сделано. К тому же можно будет намекнуть, что тебе стало ведомо, будто он и сам собирается мириться, вот и...
        - А ты не прост, купец, совсем не прост, - протянул Висковатый. Он в задумчивости потеребил свою черную, с изрядной проседью, аккуратную бороду, - Одного не пойму: сам ты такое измыслил али подослан кем?
        И на меня сразу потянуло ароматом Пыточной избы, который я уже ни с чем не спутал бы, хотя и был в подвалах подьячего Митрошки всего ничего.
        - Сам, - торопливо произнес я. - Хочу осесть на Руси, а потому желаю принести пользу своему будущему отече­ству. За рублевиками не гонюсь - слыхал, поди, какую казну вскорости должны привезти мои слуги, потому бес­корыстен в своем желании.
        Дьяк кивнул.
        - Тогда в толк не возьму: отчего ты Русь выбрал? - за­думчиво поинтересовался он, - Нешто в иных странах все так худо?
        - Ты, Иван Михайлович, про веру забыл. Не любят ла­тиняне православных. В Гишпании я чрез то как-то из­рядно пострадал, так что повторять не хотелось бы, - на­помнил я.
        - А в датских землях али у Ганзы, свеев, да и у той же Елисаветы? Там вроде бы к иноверцам не столь суровы.
        - Так-то оно так, да, видать, родная материнская кровь сильнее. Она ж мне с самого детства про красоты Руси рассказывала, - вздохнул я, - К тому же у прочих, куда ни глянь, все больше о выгоде забота, а мать учила и про душу не забывать, мол, она поважнее будет. Хотя все течет, все меняется. Эллинский мудрец сказал, что и в одну реку нельзя войти дважды, а тут целая страна. Пото­му я и решил поначалу присмотреться, а заодно и благо царю принести.
        - Благо - это хорошо, - согласился дьяк и вдруг вы­дал какую-то иностранную фразу. Следом тут же произнес другую, столь же загадочную.
        Ох, говорила же мне мамочка в детстве: «Учи, сынок, иностранный язык. Обязательно пригодится». А сколько трудов на нас, разгильдяев, Надежда Ивановна Гребешкова положила - уму непостижимо. И чего ж я таким непо­слушным уродился?! Хотя... сейчас навряд ли помогло бы мне это знание, потому что язык явно не английский. Тог­да какой? Польский? Отпадает. Там шипящих немере­нно - ни с каким другим не спутаешь. Итальянский? Ис­панский? Нихт, то есть нопасаран, в смысле они тоже по звучанию не проходят. При условии что дьяк не полиглот, оставалось два варианта - датский или шведский. Тогда наиболее вероятен...
        - Худо я датскую речь понимаю, почтенный Иван Ми­хайлович. Да и пробыл я в той Исландии всего ничего - одно лето с небольшим. Опять же там ведь народу - с бору по сосенке - со всего свету собрались. А при дворе наме­стника датского короля я не живал.
        - Что ж так-то? - ехидно осведомился дьяк, и я, с об­легчением вздохнув оттого, что угадал с языком, почти ве­село пояснил:
        - А рылом не вышел. Купцы ныне, ежели все страны брать, лишь у Елизаветы Английской в чести, а мне туда ездить противно.
        - Отчего?
        - Когда довелось там побывать, изрядно успел на­смотреться... всякого.
        - Это чего ж такого? - не унимался дьяк.
        - Ныне на Руси бредет юродивый, веригами звенит, зла никому не творит, и власть его не трогает, верно? - Я решил одним махом убить двух зайцев - показать, как хорошо тут и как плохо там, в ихних Европах, - А у них иначе. По тамошним законам любого бродягу, пускай он божий человек, неважно, надлежит бичевать кнутом, по­сле чего взять с него клятву, что он станет работать. И во второй раз так же, только теперь у него уже отрежут половину уха, чтоб всем при встрече сразу было видно. - Я вздохнул и замолчал, изобразив скорбное раздумье.
        - А в третий? - не выдержал дьяк.
        - В третий раз его казнят, - твердо ответил я.
        - Ну, может, оно и верно, - неуверенно протянул Висковатый. - Другим пример. Землица стоит, а он бродит себе, гуляет.
        - Это здесь землицы изрядно, а там свободной вовсе нет, - поправил я, - Человек и рад бы работать, но негде. Хозяевам земли выгоднее ее не под хлеба, а под луга для овец пускать, чтоб побольше шерсти настричь да сукна изготовить. Вот и выгоняют местные богатеи смердов со своих угодий. А чтоб те не смели вернуться обратно, они землицу огораживают. Да и некуда людям возвращаться. Дабы их домишки да амбары места не занимали, их сно­сят. Потому и бродит народ неприкаянный, не ведая, где им главу приткнуть.
        - Каждый вправе творить в своей вотчине что захо­чет, - примирительно заметил дьяк.
        - А справедливо то, что всякий, кто донесет властям о таком бродяге, имеет право взять его в рабство? - не усту­пал я.
        - Ну это ты заливаешь, - усмехнулся дьяк.
        - А ты, Иван Михайлович, у аглицких купцов, что в Москве проживают, сам об этом спроси. Может, тогда мне поверишь. Мол, верно ли, что хозяин, который полу­чает такого раба, может по закону, что издал покойный братец нынешней королевы, его продать, завешать на­следникам и прочее. А ежели он уйдет самовольно, то по- еле того, как поймают, на щеке или на лбу выжигают клеймо - первую букву слова
«slave», что означает «раб».
        - А в другой раз удерет?
        - Еще одно клеймо выжгут. Ну а коль убежит да попа­дется на третий раз - голова с плеч.
        - Эва, - крякнул дьяк, - Сурово.
        - А королева Елизавета еще и свой закон семь лет на­зад издала. «Статут о подмастерьях» называется. По нему всякий в возрасте от двадцати до шестидесяти лет, кто не имеет определенного занятия, обязан работать у любого хозяина, который пожелает его нанять. Деньгу платят ма­лую, чтоб с голоду не подох, зато работать заставляют от темна до темна.
        - Ну ежели в поле, когда страда, то тут иначе и нель­зя, - рассудительно заметил мой собеседник.
        - В поле, оно понятно, - согласился я. - Но там по­всюду так. Зашел я как-то раз в их сукновальню, так там дышать нечем. Да и немудрено - в одной избе, хоть и длиннющей, аж две сотни ткацких станков втиснуто, а на каждом по два человека трудятся - ткач да мальчик-подмастерье. А рядом, в соседней, еще сотня баб шерсть че­шет, да пара сотен ее прядет.
        - Говоришь, недолго там был, а вон сколь всего под­метил, - покрутил дьяк головой,
        Наши-то послы и по­ловины того не выведали, что ты мне тут... - И осекся, за­молчал. С секунду он настороженно смотрел на меня, по­том, смущенно кашлянув, резко сменил тему: - А ну-ка, поведай что-нибудь на своем родном языке, - потребо­вал он.
        - Родной для меня русский, - усмехнулся я. - Говорю же, мать родом с Рязанских земель. Под Переяславлем по­чинок ее стоял, когда татары налетели да в полон взяли.
        - Я про те земли, где ты жил, - поправился Висковатый. - Вот хошь на индианском своем.
        - На индейском, - поправил я.
        Чуял, что этим все кончится. Ну и ладно. Тут главное - не робеть. И, набрав в грудь воздуха, я выпалил замысло­ватую фразу, тут же «переведя» выданное мною:
        - Это я сказал, что напрасно ты, Иван Михайлович, мне не веришь. Я не английский купец, которому глав­ное - выгода. Выведывать и вынюхивать я не собираюсь. Мне здесь жить, а потому таить и скрывать нечего. Все как на духу.
        - Как-то оно ни на что не похоже, - задумчиво произ­нес дьяк.
        Еще бы. Учитывая, что я пользовался исключительно бессмысленной тарабарщиной, которая только пришла мне на ум, оно и немудрено.
        - А что ты там про выведывание говорил? - осведо­мился Иван Михайлович, - Вроде бы не подмечали за ними тайных дел.
        - А им и не надо втайне, - пояснил я, - Они все на виду делают, вот как ты сейчас - то про одно меня спро­сишь, то про другое. Глядишь, и нарисовалась перед гла­зами картинка. Понятно, что тебе, как самому ближнему государеву советнику, надлежит знать обо всем. А ну как спросит Иоанн Васильевич, а ты не ведаешь. Нехорошо. Им же требуется иное - про обычаи все вынюхать, про нравы, дабы ведать, как половчее обмануть.
        - Ну это дело купецкое. Для того он и ездит по стра­нам, чтоб выгоду соблюсти.
        - Свою выгоду, - заметил я. - А стране, где они торгу­ют, сплошной убыток. Думаешь, пошто они ныне хотят, чтоб вы прочих купцов вовсе из своей земли изгнали? Вы­году от этого поиметь желают, и немалую. Сам представь. Когда уйма купцов - и датские, и свейские, и фламанд­ские, и фряжские, - поневоле приходится платить за то­вар дороже, чтоб перехватить его у прочих. А коль нет этих прочих, человек тот же воск или пеньку продаст за любую цену, потому как деваться ему некуда. Получается русско­му люду убыток. А чтоб другие сюда вовсе не ездили, они еще и пугать пытаются - издают книжицы всякие, как, мол, здесь, на Руси, погано, какие морозы страшные, да про диких медведей, которые прямо по городским улицам бродят, и вообще все у вас так худо, так худо, что прилич­ному человеку надлежит прежде составить завещание, а уж потом ехать сюда.
        - Сам читывал? - осведомился помрачневший дьяк.
        - Не довелось, - честно ответил я, - Иные пересказы­вали, а мне запомнилось. Я ведь уже тогда в мыслях дер­жал сюда отправиться, вот в голове и отложилось. И что сама Москва построена грубо, без всякого порядку, и что все ваши здания и хоромы гораздо хуже аглицких, и мно­гое другое. О людях же написано, что они очень склонны к обману, а сдерживают их только сильные побои. Набож­ность ваша названа идолопоклонством, а еще упомянуто, что в мире нет подобной страны, где бы так предавались пьянству и разврату, а по вымогательствам вы - самые от­вратительные люди под солнцем...
        - Лжа! - Не выдержав, Висковатый вскочил со своего стула с высокой резной спинкой и принялся мерить све­телку нервными шагами. Пробежавшись пару раз из угла в угол, он слегка успокоился, вновь уселся напротив меня и хмуро спросил: - Кто ж такое понаписывал? Али ты запа­мятовав с имечком? - Он зло прищурился.
        - Почему запамятовал - запомнил. Некто Ричард Ченслер, ежели память меня не подводит.
        - Не подводит, - буркнул Висковатый, - Бывал он тут. Самый первый из их братии. Встречали честь по чес­ти, яко короля, а он, вишь, каков оказался.
        - О встрече там тоже есть, - усмехнулся я, - Написал он, что дворец Иоанна Васильевича далеко не так роско­шен, как те, что он видел в других странах. Да и самого го­сударя он редко царем именовал.
        - То есть как? - опешил дьяк.
        - А так, - пожал я плечами. - Он его больше великим князем называл. Ну и порядки местные тоже изрядно ху­лил. Дескать, даже знатные люди, если у них отбирают жа­лованные государем поместья, только смиренно терпят это и не говорят, как простые люди в Англии: «Если у нас что-нибудь есть, то оно от бога и наше собственное».
        - Июда поганая, - прошептал еле слышно Вискова­тый и рванул ворот своей ферязи.
        Большая блестящая пуговица, не выдержав надругате­льства, оторвалась, отскочила к печке и, печально звякнув о кафельную плитку, улеглась на полу.
        - Каков есть, - не стал спорить я.
        - А сам-то как ныне мыслишь, правду он отписал али как? - криво усмехнулся Висковатый.
        - Скрывать не стану - и худого повидать довелось, тех же татей шатучих, кои меня до нитки обобрали, но и хоро­ших людей немало, - вложив в голос всю возможную иск­ренность, ответил я, - А коль сравнивать с народами в иных странах, то, пожалуй, что и получше. Те больше о выгоде думают. Даже церковь и та отпускает грехи строго по установленным ею ценам. Нет такой скверны, которую они бы не перевели в деньгу. Мать убил, или монахиню соблазнил, или со скотиной в блуд вступил - все грехи от­пустят, только плати. А у вас о душе помыслы. Как бы худо ни было, все равно вы про нее не забываете. Потому и ре­шил присмотреться да здесь остаться, коль государь до­зволит.
        - Дозволит, - вздохнул он. - Мы гостям завсегда рады, особливо ежели они без камня за пазухой приходят, не так как некие. А ты меня не обманываешь? Может, ты поклеп возводишь на аглицких гостей? - И вновь вперил в меня свой пронзительный взгляд.
        - А зачем? - Я равнодушно пожал плечами. - Пользу отечеству, кое я хочу здесь обрести, напрасными наветами не принесешь, один лишь вред. А супротив англичан я ни­чего не имею. Опять же человек на человека не приходит­ся - встречаются хорошие люди и среди них.
        - Ну-ну... - многозначительно протянул дьяк, но бо­льше ничего говорить не стал, лишь заметил, что время позднее, а потому мне лучше всего было бы заночевать у него. Опять же рогатки, сторожи. Нет, холопов он со мной пошлет, но все равно возни не оберешься.
        - К тому же сызнова не договорили мы с тобой, - мно­гозначительно произнес он, - Так что все равно тебе к завтрему сюда ворочаться.
        Вот так и получилось, что эту ночь я впервые провел на мягкой пуховой перине. И на, и под. Честно говоря, я и не знал, что они используются здесь не только вместо одеяла, но и вместо матраса. С непривычки долго не мог за­снуть, пытаясь проанализировать, не допустил ли где ошибки.
        Рискованно было, конечно, вот так вот, с первых встреч, выкладывать на стол козыри
        - это я про переми­рие шведов с датчанами. А с другой стороны, заинтересо­вал я дьяка этими знаниями, всерьез заинтересовал, да так, что тот время от времени меня почти и не слушал - уж очень важную новость получил.
        К тому же этот козырь у меня далеко не последний. Полна рука, только выкладывай. Да еще в рукаве пара тузов припрятана - это я про свое знание истории. Главное - вовремя их подавать, чтоб ни раньше ни позже.
        Потом прикинул про англичан. Может, не стоило мне на них так уж напускаться? Хотя нет, как раз в этом году Иоанн Грозный должен их лишить всех привилегий, рас­сердившись на послание королевы, где говорилось только о торговле и ни слова ни о заключении союза, ни о его предложении. Каком? Да замуж ее наш Ваня звал, а у нее хватило ума отвертеться. Она вообще - дамочка шустрая, хвостом вертела налево и направо, но в руки никому не да­валась. Потому и разозлился на нее царь. Не привык он, когда его посылают, пускай и в деликатной форме. А у меня и на ее счет тоже кое-что имеется. Как раз хватит, чтоб успокоить уязвленное государево самолюбие. Так что все правильно.
        И тут новая мысль пришла в голову. А если попытаться как-то намекнуть Висковатому на предстоящую опас­ность? Не дурак же он, должен понять, что я ему добра хочу. Тогда нет смысла лезть к царю в любимчики, поско­льку быть приближенным к человеку, к которому сам Иоанн Грозный пока еще относится очень уважительно, вполне достаточно. Ну а если не получится уберечь от каз­ни, то можно успеть решить вопрос со сватовством до предстоящей опалы. Правда, тогда надо поторопиться.
        Вот только как бы получше это сделать? Вертел в голове и так и эдак, но на ум ничего путного не приходило - ска­зывалось вечернее напряжение, когда приходилось вни­мательно контролировать свою речь, дабы невзначай не ляпнуть лишнего. Помаявшись еще минут десять, я ре­шил, что утро вечера мудренее, а потому выкинул все из головы и постарался уснуть.
        Спал не очень крепко, просыпаясь за ночь от жары раз пять-шесть, если не больше. Все-таки перина, невзирая на свою мягкость, имеет для человека из двадцать первого века один-единственный недостаток - она слишком теп­лая. Укрываться ею лучше всего, когда печь не топлена, а на дворе минусовая температура. Вот тогда в самый раз, а так...
        Проснувшись во второй раз, я приспустил ее до пояса, но помогло наполовину. В третий раз я скинул ее оконча­тельно, после чего проснулся уже от холода - совсем без нее тоже не ахти. Вот так и крутился до самого утра.
        Поднявшись и умывшись, я выяснил, что Иван Ми­хайлович укатил в царские палаты. Вообще-то ему из те­рема до них рукой подать, минут пять ходьбы, но здесь даже бояре хаживали друг к другу на соседнее подворье в гости не иначе как на конях. Пешими им, видишь ли, за­зорно.
        Решив прогуляться, благо что выпил накануне совсем мало и самочувствие было чудесное, я сказал одному из своих холопов, чтобы он седлал коней, но тот вскоре при­мчался из конюшни с интересной новостью. Оказывает­ся, не велено хозяином хором отпускать нас со двора. Ни­куда.
        Вот и пойми главного советника царя. Он то ли решил кое-что перепроверить да заодно договорить, о чем вчера не успели, то ли поутру все переиначил, и сейчас за мной придут ребята из Пыточной избы. А ты сиди тут и гадай - что делать и что лучше предпринять.
        Прикинул вероятность этих вариантов - как худших, так и лучших. Получалось фифти-фифти, то есть шансы равны. Ну и ладно. Не знаешь что сказать - говори прав­ду, не знаешь, что лучше сделать - ничего не делай. Пусть все катится самотеком, авось кривая куда-нибудь и выве­дет.
        Хотя одну попытку я все-таки сделал. С невинным вы­ражением лица я устремился к калитке, расположенной справа от ворот. Но стоило мне сделать несколько шагов по направлению к ней, как скучающий возле ворот широ­ченный в плечах мордоворот тут же решительно загородил мне дорогу.
        - Не велено пущать тебя, боярин, - лениво проба­сил он.
        - А ты не спутал? - Я горделиво вскинул подборо­док. - Да и не боярин я вовсе.
        - А для меня все едино, а тока не велено, - все так же невозмутимо ответил он. -Да и негоже без хозяина из гос­тей ворочаться. По христианскому обычаю попрощаться надоть.
        -Да, это я и впрямь не подумал, - сыграл я на попят­ную и потопал назад, в свою светелку.
        Или горницу? Честно говоря, я так и не понял, чем одна отличается от другой, так что пускай будет просто комната. Но к тому времени я был спокоен, убедившись, что в случае чего удрать из хором Висковатого можно за­просто - не зря же я совершал вдумчивый обход его об­ширной усадьбы. Оказывается, забор, огораживающий ее, выглядел таким внушительным только с трех сторон - передней, выходящей к улице, и боковых, соединенных с соседними подворьями. Зато сзади...
        Когда я обошел терем, миновав церквушку, стоящую справа, и вышел к тыльной стороне хором, то поначалу не приметил ничего необычного. Там даже двор был похож на передний, огороженный по бокам различными хозяй­ственными пристройками. Слева - конюшня, чуть даль­ше - хлев для скотины, справа - амбары и прочие храни­лища. Словом, все как обычно.
        Но коль начал исследование, надо пройти все, то есть дойти до конца сада, раскинувшегося вслед за крохотны­ми домиками дворни. Пройдя между ними, я неспешно прогулялся между цветущими яблонями и сливами, после чего неожиданно для себя вышел... к крепостной стене Кремля. Да-да. Я не оговорился и не ошибся. Вот она, родная, из красного кирпича, со своими стрельнями - прямо передо мной. Такую ни с чем иным не спу­таешь.
        От стены усадьбу отделяло метров десять, а вся граница между садом и открывшейся перед моими глазами улицей заключалась в жиденьком плетне, не доходящем мне даже до пояса, да и тот кое-где покосился. Вот тебе и ограда с тыном. Преодолеть в случае необходимости такой барьер проще простого.
        На всякий пожарный я выглянул за него, а потом, по­думав, и перемахнул, хотя и без того было понятно, что он никем не охраняется. И точно. На улице, тянущейся вдоль стены, было пустынно и тихо - ни души. Все правиль­но - после полудня тут у всего народа сон-тренаж, как го­варивали в армии. Немного постояв, я двинулся обратно, в свою горницу.
        Однако в одиночестве мне довелось пробыть в своей светелке недолго. Вкрадчивый скрип половиц, как ни ста­рался кто-то незаметно подойти и тайно заглянуть ко мне, выдал непрошеного гостя задолго до его подхода к моей двери. Я затаил дыхание. Кому это я еще понадобился? Отчего-то стало тревожно, и сердце-вещун недобро екну­ло в груди.
        Вообще-то с хорошими намерениями так тихо не под­крадываются. Это уже не фифти-фифти. Но, с другой сто­роны, подсылать ко мне убийцу, да еще в собственном доме... Ладно если бы я гостил у царя. У него, говорят, и заздравная чаша может оказаться ядом. Не церемонился Иоанн Васильевич и никого не стеснялся. Но я-то в гостях у Висковатого, умом которого наперебой восхищались все иностранцы.
        Меж тем дверь стала осторожно открываться. В отли­чие от половиц петли на ней были хорошо смазаны, так что никакого зловещего скрипа я не услышал. Вот тоже вопрос:
«Смазаны когда?» Может, я и ошибаюсь, но, ког­да выходил во двор, она вроде бы скрипела. «И что тогда получается?» - лихорадочно думал я, затаившись за при­открытой дверью и не зная, что предпринять...
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 12
        ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК ГЛАВНОГО СОВЕТНИКА, ИЛИ...
        Отлегло у меня от сердца лишь в тот момент, когда я увидел руку, открывающую дверь. Не целиком, только па­льцы, но мне хватило и их, чтобы понять - никакой там не киллер. Даже в наше время не помню случаев привле­чения детей к этой доходной профессии, а уж в патриарха­льные времена Средневековья тем паче.
        Когда я хлопнул по пальцам и вынырнул из своего укрытия, продолжая удерживать их на двери, все стало окончательно ясно. Мальчишке, отчаянно пытавшемуся убежать, было от силы лет десять. Ну с учетом того, что они здесь все маломерки, двенадцать, но никак не бо­льше.
        Любопытен оказался сынок у Ивана Михайловича. В батьку пошел, не иначе. Разобрался я с ним быстро, и уже через несколько минут он, больше не пытаясь от меня убежать, хотя я к тому времени его и не держал, вместо этого слушал мой первый рассказ. Не избалованный теле­визорами и разными научно-популярными передачами вроде того же
«Клуба путешественников», не говоря уже о шикарных сериалах Би-би-си, он сидел передо мной, за­таив дыхание, и жадно впитывал в себя каждое слово.

«Наступило утро, и Шахерезада прервала дозволенные речи...»
        В детстве я обожал сказки «Тысячи и одной ночи», знал их чуть ли не назубок, но никогда не задумывался, каково это - трепать языком от заката солнца до восхода. Только сегодня и понял на практике - трудно. Очень трудно, даже если вполовину меньше по времени, всего с полудня до заката.
        К тому моменту, когда хозяин терема вновь въехал во двор, я мысленно уже давным-давно проклинал ту мину­ту, когда мне в голову пришла весьма неудачная идея за­интересовать сынишку дьяка некоторыми чудесами даль­них стран, которые мне якобы довелось повидать во время своих странствий.
        Заметив тихонько подошедшего Висковатого, я обра­довался и хотел свернуть очередной рассказ, посвящен­ный пирамидам Египта, на самой середине, но не тут-то было. Дьяк заговорщически улыбнулся, приложил палец к губам и тихонечко присел на самом краю лавки. Юный Ивашка, как представился мне его сын, сидя с разинутым ртом, так и не заметил, что его отец уселся рядом, - вни­мал.
        Лишь потом, когда я с грехом пополам закончил свое повествование и заявил, что на сегодня довольно - Шахе­резада тоже нуждается в отдыхе, - дьяк наставительно за­метил приунывшему Ивашке, что время уже позднее и гостю надлежит отдохнуть, а вот завтра почтенный синьор Константин Юрьевич, может быть...
        Кстати, Юрьевичем величал меня только он. Все оста­льные охотно соглашались звать меня только по имени, а вот дьяк либо обязательно добавлял отчество, либо встав­лял перед именем слово «синьор», либо - в особо торже­ственных случаях - употреблял то и другое вместе.
        Подростку тоже понравилось загадочное словцо, и об­ращался он ко мне только так - синьор Константино. На­верное, считал, что сказочнику положено зваться неско­лько загадочно и непременно с титулом. Словом, вежли­вость в их семействе, как и любознательность, явно пере­давались по наследству.
        Сам дьяк выглядел каким-то изможденным. Вчера та­кие живые и проницательные, глаза сегодня смотрели устало, а мешки под ними отечно набухли. Он вяло ковы­рялся за ужином в миске с жареным мясом, но съел, да и то скорее чтобы поддержать компанию, не больше двух ку­сочков.
        - Ныне с послами польского короля Жигмунда речи вел, - пояснил он, поймав мой пристальный взгляд, и не­брежно поинтересовался: - А среди твоих знакомцев из числа купцов никто не знаком с кем-нибудь из шляхты? Я имею в виду магнатов.
        - Это ты о Радзивиллах с Сапегами? - уточнил я.
        Дьяк хмыкнул. Судя по тому, что глаза его вновь ожи­вились, уточнение ему понравилось.
        - Тебе и о них ведомо? - полюбопытствовал он.
        - Немногое, - деликатно ответил я, - Так, краем уха слыхивал кое-что, но не более.
        - Так-так... - протянул он и отложил ложку в сторону.
        Томить царского печатника я не стал. Правда, полно­стью удовлетворить любопытство Висковатого все равно не получилось, но такой уж он человек - сколько ни вы­кладывай информации, все равно ему мало.
        Впрочем, если честно, то ничего конкретного я и не сказал, только вкратце указал причины, по которым боль­шинство литовских магнатов могли и должны были рато­вать за мир. Вообще-то хватило бы и одной фигуры - Ни­колая Радзивилла по прозвищу Рыжий. Виленский воево­да и литовский канцлер, то есть глава правительства Вели­кого Литовского княжества, да плюс к тому еще и родной брат горячо любимой второй жены короля Сигизмунда II Августа Барбары. Куда уж выше!
        То же самое можно было сказать практически обо всех остальных, включая в первую очередь православных вож­дей - князей Вишневецкого и Острожского - и так далее. В самой Польше настрой был примерно похожий.
        Чем хороша история, так это тем, что в ней не обязате­льно заучивать все наизусть. Достаточно запомнить самые основные даты, а дальше можно и самому выводить зако­номерности, которые в большинстве стран непременно совпадают. Так и тут.
        Чтобы понять общий настрой магнатов и шляхты, надо только припомнить, что еще десяток лет назад последний магистр Ливонского ордена Готард Кеттлер, прекрасно сознавая, что против полков Иоанна Грозного ему нипо­чем не выстоять, ринулся на поклон к польскому королю. Сигизмунду не очень хотелось связываться с Россией, но соблазн одним разом хапнуть такую большую террито­рию, к тому же густозаселенную и с обилием городов, ока­зался столь велик, что он не выдержал. Большую - это применительно к полякам, разумеется. У шляхты глазен­ки тоже разгорелись - должен же король поделиться, - и они Сигизмунда поддержали.
        Кеттлер выжал из этой ситуации максимум. Он выго­ворил себе наследственное право на области Курземе и Земгале, лежащие к западу от Западной Двины. Причем образованное герцогство Курляндское, где он стал пер­вым правителем, да еще город Рига к тому времени остава­лись, по сути, единственными кусками бывшего Ливон­ского ордена, пока еще не разоренными русскими полка­ми, которые хозяйничали на большей половине остав­шейся части земель, именуемых Лифляндия, как у себя дома. То есть Кеттлер поступил гениально - стал первым герцогом, тут же скинув изрядно надоевшую монашескую рясу рыцаря, обеспечил себе покровительство сильного государства, а взамен одарил Сигизмунда тем, что у него все равно отняли. Теперь ему можно было не вмешивать­ся, преспокойно наблюдая, как два здоровых пса (Русь и Польша) грызутся меж собой за одну кость.
        Сигизмунд был на целых десять лет старше Иоанна IV, а потому поспокойнее, да и по натуре он был менее воин­ственным, в отличие от русского государя. Помнится, его за нерешительность и стремление откладывать важные дела на потом даже прозвали
«король-завтра». Кроме того, его права изрядно ограничивались шляхтой.
        Это русскому царю хорошо - заложил пальцы в рот, свистнул, всех быстренько собрал и вперед, за победами и славой. Конечно, и тут изрядные расходы, кто ж спорит, но перечить государю все равно никто не посмеет. Собор, который Иоанн собрал в 1566 году, чтобы решить всем миром вопрос, воевать ему дальше или не надо, - нагляд­ное доказательство поразительного единомыслия. Все в один голос, даже купцы и духовенство, заявили: «Как по­велишь, государь-батюшка». Никто не посмел возразить. Еще бы. Языки, которые изрекали неправильное, очень быстро вместе с головой отделялись от остального тела. Согласие с царем гоже не давало гарантии выживания, скорее - шансы, но возражение отнимало и их.
        У Сигизмунда иное. Казна пуста, шляхтичи и магнаты, которые поначалу обрадовались дареному жирному кус­ку, наконец-то разобрались, что от этого подарка изрядно припахивает мертвечиной, причем собственной, поэтому лучше бы решить дело миром, даже если последуют неко­торые убытки.
        Вот в таком примерно духе я и отвечал Висковатому.
        - А сам-то ты как бы поступил? - прищурился дьяк.

«Не знаешь, что говорить, - говори правду», - вновь вспомнил я.
        Можно было бы набросать кучу патриотических слов насчет войны до победного конца, добавить, что честь до­роже всего, и вообще мы этих полячишек шапками заки­даем. Но я не стал. Не тот человек царский печатник, чтоб перед ним фальшивить. Да и почует он сразу. Дураки из грязи в князи не вылезают. В лучшем случае в любимые палачи, как Малюта Скуратов, но не больше. А такому, как Иван Михайлович, сумевшему из простых подьячих подняться до должности самого главного царского совет­ника, с которого, чтобы не мешать ему разрабатывать стратегию, даже сняли обязанности главы Посольского приказа, надо говорить правду. Разве что сделать ее более обтекаемой, чтоб звучала не так резко, тем более если пой­дет в унисон его собственным мыслям.
        - Поляки с Литвой воевать устали, - произнес я мед­ленно, стараясь тщательно подбирать каждое слово, - но и тут, как мне кажется, тоже народ умаялся. Опять же свей в Ревеле. Их ведь так просто оттуда не вышибить. Да и для чего все это? Чтоб торговля через Русь шла? Так ведь вы­ходов в море у вас и без того хватает. Одна Нарва вместе с Ивангородом чего стоят, а если к ним прибавить Новго­род, который еще полтысячи лет назад торговал со всем миром, то тут и вовсе неясно - зачем вам остальное?
        - Не так-то все просто. Не хочет торговый люд через Новгород товар свой везти, - вздохнул Висковатый, - На­рву пошто брали? Да потому что она на одном берегу Наровы, Ивангород - на другом, и к этому другому поче­му-то никто причаливать не желает.
        - Значит, пошлины невыгодные или еще что-то, - ри­скнул предположить я, - Теперь они к обоим берегам не захотят причаливать, вот и все. Станут возить товар через Ревель. Его возьмете - тогда через Ригу, а на нее уж точно сил не хватит.
        - А коль осилим?
        - У тех же поляков еще и Гданьск имеется. И что, так и станете лезть все дальше и дальше? Пупок развяжется. Надо иначе.
        - Иначе? А как, мыслишь, иначе?
        - Льготы дать на первых порах, чтоб народ привык к новому хозяину. Порядок на реках навести, дабы купцы татей не опасались. Только решать все миром. Когда ворог напал - понятно. Тут волей-неволей надо за саблю брать­ся, а здесь я в этом особой нужды не вижу. На худой конец, если уж так жаждется сразиться, можно сделать все чужи­ми руками. Я слыхал, что датский король большие купли у ливонских епископов сделал, да земли эти нынче свей к рукам прибрали. Вот пусть он за них и дальше воюет с этим... Яганом, - припомнил я, как именовал Вискова­тый нынешнего шведского короля, - К тому же если Иоанн Васильевич успеет первым с ним мир подписать, глядишь, он с датским Фредериком таким сговорчивым не будет. Кому от того выгода? Руси.
        Дьяк усмехнулся. Улыбка получилась кривая, одной правой половиной, поэтому выглядела невесело:
        - Эва, посоветовал. Я о том уж восемь лет назад поза­ботился. Али ты мыслишь, что Фредерик-король сам со свеями вздумал войну учинить? Нет, купец, шалишь. Из­рядно пришлось потрудиться.
        - А если его покрепче к Руси привязать? Дочерей у ца­ря-батюшки нет, но племянницы-то, надеюсь, имеются?
        - И о том мыслил, - кивнул Висковатый. - Токмо у него давний сговор с герцогом Мекленбургским. Уже и помолвка была.
        - Но у него же еще и брат имеется, - наморщил я лоб, будто и впрямь припоминаю.
        - Имеется, - удивленно подтвердил дьяк.
        - К тому же я слыхал, будто датский король купил у епископов ордена эти земли не для себя, а чтобы не отда­вать брату Голштинию, которая ему отписана покойным отцом в завещании. Тогда чего же проще? Вот он пускай и воюет. Конечно, людей у него мало, но если к ним доба­вить русские полки, то...
        И я перешел на расклад ситуации, сулящей одни плю­сы. Разумеется, я не гений в политике и не буду утверж­дать, что все это придумал сам от начала до конца. Ничего подобного. Прочитал, запомнил и выдал как плод собст­венных раздумий, только и всего. А какая разница? Дьяк-то этого не знал.
        Разумеется, он что-то заподозрил, тем более что пере­говоры с датским принцем Магнусом, которого здесь, на Руси, почему-то именовали Арцимагнус - для особой торжественности что ли? - велись еще с прошлого года. Но помимо доводов в пользу создания буферного коро­левства, которыми руководствовался и сам дьяк, я привел в защиту якобы своей идеи еще и несколько дополнитель­ных. Висковатому, судя по все возрастающему изумлению в его глазах, они до этого на ум не приходили. При всей своей выдержке и хладнокровии тут Иван Михайлович не сдержался. С трудом дождавшись, когда я закончу толкать свою речугу, он тихо осведомился:
        - Так кто ты, синьор Константино? Поначалу я мыс­лил, что ты обыкновенный купец. Потом понял - не та­кой уж и обычный. Ныне, когда застал тебя с сыном, ре­шил, что предо мною калика перехожий. А теперь и вовсе не знаю, что думать.
        Про калику он зря. Насколько я знаю, так называли бродячих слепцов, которые зарабатывали себе на пропи­тание разными сказками и диковинными историями. На кусок хлеба у меня имеется, на то, чтобы намазать его мас­лом, думаю, скоро появится, и не только на это - назани­мали-то мы с Ицхаком изрядно. Хватит и на то, чтобы на­валить на свой бутерброд черной икорки или любой дру­гой вкуснятины. Да и зрячий я еще покамест.
        Что же до остальных предположений по поводу моей профессии, то тут возможны варианты, так что пусть вы­бирает сам, какой из них больше по душе. Лишь бы в шпи­оны не записал. Примерно в этом духе я ему и выдал. Мол, считай кем угодно, хоть янки при дворе короля Артура, только помни одно - зла ни тебе, дьяк, ни Руси я не же­лаю.
        - В это я верю, иначе мы бы с тобой договаривали в другом месте, - с легкой угрожающей интонацией произ­нес Висковатый и тут же, сменив тон на более благодуш­ный, осведомился: - Так ты мыслишь, что никакого худа от сей затеи приключиться не может?
        - Во всяком деле полагаться на одно лишь хорошее негоже, - рассудительно заметил я. - Вот взять купца. И товар задешево приобрел, и уже знает, кому он его про­даст, да так, что на одном талере пять наварит, а корабль возьми да в море утони. Это что? - И сам же ответил: - Судьба. Так и здесь, почтенный Иван Михайлович. Выгод много, но всего не предусмотришь. Каков, к примеру, че­ловек этот Арцимагнус? От этого ой как много зависит. Верный или переметнуться может? Умелый ли воевода, или ни к чему ему доверять полки, а лучше, чтобы он толь­ко числился в набольших? И это знать надобно.
        Говорил я долго, а в ответ... тишина. Ничего не сказал Висковатый. Только под конец предложил... пойти спать, потому как утро вечера мудренее, а завтра хоть и неделя, а поговорить надо бы.
        Наутро мы с ним вместе пошли молиться в его собст­венную церквушку. Не зря иностранцы называли Виско­ватого гордым. Оказывается, не любил дьяк захаживать в общие, для всех. Даже в Благовещенский собор, где ино­гда молился сам царь, и то ходил лишь вместе с Иоанном Васильевичем, а так ни-ни. Выстроил себе прямо на под­ворье небольшое зданьице - с виду обыкновенный сруб, только высокий и с крестом над шатровой кровлей, - и по воскресеньям с домашними и со всей челядью туда.
        Честно говоря, я особо не разбираюсь в ритуалах бого­служения и на полном серьезе думал, что мы с ним при­сутствуем на заутрене - вроде бы солнце стояло еще не­высоко. Хорошо, что не ляпнул вслух, а то бы попал впро­сак. Оказывается, это была обедня.
        Пока молились, я то и дело ловил на себе вниматель­ный взгляд Висковатого, стоявшего рядом - не пофилонишь. Пришлось добросовестно бормотать «Отче наш», повторяя заученные назубок церковнославянские слова, то и дело креститься двумя перстами и поминутно кланя­ться, хотя и не всегда в унисон со всеми.
        Судя по удовлетворенному лицу дьяка, в мое правосла­вие он поверил до конца.
        Правда, несколько позже он все-таки как-то мимохо­дом попрекнул меня - дескать, нетверд в вере, ибо со зна­нием молитв у меня и впрямь имелись пробелы. Но я тут же возразил, что в молитве лучше иметь сердце без слов, чем слова без сердца, и он не стал вступать в дальнейшую дискуссию. Да и сказал-то он это лишь ради проформы. Чувствовалось, что, будь я даже буддистом или мусульма­нином, все равно он бы общался со мной гораздо охотнее, чем с каким-нибудь истинно православным опричником.
        Обед, к которому мы приступили после посещения церкви, оказался тоже довольно-таки необычным. За пару дней я уже привык, что за трапезой сидят только два чело­века: Висковатый и я. Тут же три длинных стола буквой П, вереница лавок, а на них вся толпа, которая проживает на его подворье. Разумеется, присутствовали и якобы мои холопы, оставленные Ицхаком при мне для вящей солид­ности.
        Определенные условности, правда, соблюдались и тут. Челядь, то бишь холопы, уселась отдельно, но тоже чин­но, словно каждый давным-давно знал свое установлен­ное место. Впрочем, скорее всего, именно так оно и было, потому что моим вначале оставили местечко где-то на са­мом дальнем краю, ближнему к входу. Заметив это, Иван Михайлович нахмурился, покосился на меня и сурово сдвинул густые брови.
        Повинуясь этой загадочной для меня команде, тот, кто привел их, тут же поднял всех с мест и медленно повел вперед, продолжая неотрывно глядеть на хозяина и дожи­даясь его одобрительного кивка. Наконец Висковатый удовлетворенно склонил голову, и они были благополуч­но усажены. Новые места, на которые они попали, оказа­лись гораздо ближе к господскому столу.
        Честно говоря, я мало что понял в этих перемещениях. Как ни удивительно, но даже они знали в них толк гораздо больше моего, потому что тут же приосанились, горделиво выпрямились и время от времени с благодарностью коси­лись в мою сторону.
        Мне было легче, поскольку место за своим столом ука­зал Висковатый, посадив ошуюю, то бишь по левую руку от себя. Справа уселась родня, начиная с его матери - ста­рой, но довольно-таки шустрой старушки лет семидесяти. Помимо них за нашим столом сидели священник, дьякон, еще парочка в черных рясах и пяток совсем незнакомых мне людей.
        После благодарственной молитвы все уселись трапез­ничать. Ели неспешно, соблюдая относительную тишину. Я преимущественно налегал на мясные блюда. Сказать по правде, такое изобилие мне раньше не встречалось.
        Нет, меня и в других домах не морили голодом - ешь от пуза, но с эдаким разнообразием до сего дня сталкиваться не доводилось. Рябчики и тетерева, журавли и зайцы, жа­воронки и лосина... Все это в разных видах и по-разному приготовленное
        - то есть и печеное, и жареное, и варе­ное, и даже просоленное, вроде той же зайчатины. Глаза разбегались - что ухватить повкуснее.
        Особо полакомиться дичью я не успел. Расторопные слуги уже через полчаса, если не раньше, поснимали блю­да со столов и водрузили на них новые. Дичи уже не было, но мясное изобилие продолжалось, только теперь с кура­ми, гусями и прочей домашней птицей, причем тоже раз­нообразного приготовления и так аппетитно пахнущих - слюной захлебнуться можно. Затем произошла вторая пе­ремена блюд, и на столе оказалось... вновь мясо, но уже посолиднее: баранина, свинина, говядина. Я не особый едок, к тому же сказывалось отсутствие вилок, а орудовать заостренным на конце столовым ножом не совсем спод­ручно.
        Под конец трапезы я и вовсе сбился со счета перемен. Мясо сменилось жидкими блюдами, то есть тем, с чего принято начинать обед спустя четыреста лет. Потом за­ставили все кашами. Или каши были вначале? Короче, я запутался окончательно, да и не мог я лопать в таких коли­чествах. На сборную солянку - мясную смесь из числа трех первых перемен - я мог только смотреть, с трудом удерживая себя от икоты и время от времени бросая осо­ловевший взгляд на челядь Висковатого, которая по-прежнему лопала в три горла. Правда, им было легче. Блюда за их столами хоть и менялись, но реже. Да и такого разнообразия, как у нас, там не наблюдалось.
        До рыбы я так и не дотронулся, проигнорировав оку­ней, плотву, лещей, карасей и прочую снедь. К грибам, не утерпев, приложился, старательно трамбуя их в пищево­де
        - желудок к тому времени был набит битком. Когда по­сле всего этого внесли щи - кажется, двух видов, - я чуть не взвыл и мечтал лишь о том, чтобы праздник живота по­скорее закончился.
        Непонятным было только одно - как при такой обильной трапезе хозяин дома продолжает оставаться от­носительно подтянутым, удерживая свой животик, кото­рый выпирал лишь самую малость, в приличном состоя­нии. Я бы, наверное, за первый же год растолстел вдвое.
        Наконец все закончилось. Густые, наваристые щи ока­зались последними в обширном воскресном меню, после чего все, дружно следуя примеру хозяина, поднялись и под руководством священника вознесли благодарствен­ную молитву, а затем отправились на отдых. Брякнувшись на перину, я успел подумать, что теперь-то понимаю, от­чего на Руси принято после обеда пару часиков поспать. После такой трапезы, если ты непривычный, чтобы прий­ти в себя, может не хватить и четырех часов, а уж парочка и вовсе впритык.
        Я чуть не рассмеялся, когда вечером, явившись на оче­редную беседу к Висковатому, был встречен вопросом ра­душного хозяина дома:
        - Не проголодался?
        Кто сказал, что брюхо старого добра не помнит? Мое так очень хорошо помнило. Представив недавние горы снеди вновь стоящими передо мной, я энергично замотал головой. Вслух говорить не мог, поскольку остатки еды сразу запросились наружу. На мое счастье хозяин дома оказался доверчив, а потому стол украсило всего два тра­диционных блюда с фруктами. На одном горкой высились моченые яблоки, чернослив и прочая местная консерва­ция, на другом заморская продукция - сушеные ломтики дыни, изюм и так далее.
        Разумеется, не обошлось и без двух кубков. На этот раз в них - скорее всего, тоже по случаю воскресного дня - плескалось вино, а не мед. Висковатый тут же несколько смущенно пояснил, что он до ренского не любитель, а по­тому компании мне не составит, но если я желаю, то могу заменить его на медок.
        Ренское, как его тут называли, мне предстояло пробо­вать впервые. Даже зажиточный Фуников-Карцев угощал нас исключительно медовухой, так что замены я не пожелал. Винцо оказалось на вкус так себе - чем-то отда­вало, да и кислило тоже изрядно, хотя терпкость ощуща­лась. А спустя несколько минут мне стало не до него, по­тому что дьяк перешел к сути,
        - А ты не хочешь погостить у меня подольше? Погово­рить нам завсегда найдется о чем, - невинно спросил он, - Правда, от того тебе может приключиться убыток в торговых делах, зато вес среди купцов получишь, и с про­тянутой рукой ходить не занадобится. Ведая, что ты же­ланный гость на моем подворье, любой тебе деньгу ссудит, и немалую, да, глядишь, и поручительства не потребует.
        - У меня ведь здесь... - начал было я, но он, неверно истолковав, решил, что я хочу отказаться, и торопливо за­махал на меня руками:
        - А ты не спеши ответ давать. Обмысли все как следу­ет. Авось ненадолго приглашаю. С месячишко, от силы полтора - и все. А к середине лета набирай товар да кати куда душа желает. К тому ж, коль у меня не хочешь жить, неволить не стану, лишь бы заглядывал по вечерам, - И откровенно сознался: - Нужен ты мне.
        Честно говоря, не ожидал. Разумеется, старался я на совесть, но что удастся так быстро пронять дьяка - не рас­считывал. Неужто у меня и впрямь получилось? И тут же от помаячившей совсем рядом радужной мечты да со всего маху мордой об камни:
        - Вишь, дите мое, наследничек, уже второй день гал­дит - оставь да оставь синьора Константино. Уж больно он сказывает чудно. Я уж и так и эдак, а он уперся и в сле­зы. Ранее никогда с ним такого не бывало. Он у меня вооб­ще молчун. Младенем был и то матери редко когда шум- нет ночью, а тут... Так что, останешься?
        Я вздохнул. Взлететь до тайного советника канцлера России и тут же грянуться оземь, превратившись в домаш­него учителя десятилетнего пацана - надо время, чтобы пережить такие внезапные и резкие скачки в карьере. По­началу я решил отказаться. Педагогика - вещь серьезная. Возьмет мальчишка и заупрямится - что тогда делать? Да и плохо я представлял себя на учительском месте. Нет во мне ни солидности, ни умудренности, и вид слишком мо­лодой для наставника.
        Опять же не собираюсь я здесь задерживаться. Вот уз­наю, где живет моя невеста, в охапку ее хвать и тикать. А возле тебя, Иван Михайлович, мне оставаться и вовсе не с руки. Уж больно ты опасен. Рядом с тобой все равно что в несчастном Белграде перед налетом американских фаши­стов из НАТО. Хотя нет. Там шансов на спасение гораздо больше, а тут, считай, они вовсе отсутствуют.
        Разве что мои намеки на видения помогут, да и то на­вряд ли. Царский печатник - человек здравомыслящий. Ему в видения верить не с руки, факты подавай. Опять же православный он, так что учение каббалы тоже отпадает. Ну и плюс специфика характера. Она тоже не в мою поль­зу. Уж больно он в себе уверен. Нипочем не поверит про­рочеству об опале. А уж о том, что его через пару месяцев казнят, тем паче.
        А если я ему процитирую будущие обвинения - прича­стность к боярскому заговору и изменнические отноше­ния с крымским ханом, турецким султаном и польским королем Сигизмундом, то вызову лишь нездоровый смех, плавно переходящий в гомерический хохот. Надо мной. Так что погорячился я ночью. Слишком оптимистично думал. На самом деле всего два-три шанса из ста, что он вообще ко мне прислушается.
        И главное, было бы во имя чего задерживаться. Деньга­ми заплатит? Так учителю, пускай и иностранному, боль­ше десяти рублей, от силы двадцати, платить не с руки. Займы мы с Ицхаком уже сделали - так что нам и тут его авторитет ни к чему. Участвовать в переговорах со шведа­ми - теперь уже ясно - он меня не допустит, а значит, мое выдвижение пролетает. Как сват, он, к сожалению, тоже отпадает, поскольку ходатайствовать за школьного учителя перед князем из рода Рюриковичей навряд ли со­гласится - безнадежное это дело.
        - Деньгу не сулю - стыдно, - откровенно предупре­дил Висковатый, - но ежели что случится, заступу обе­щаю.

«От возмущенных заимодавцев? - усмехнулся я, - Со­мневаюсь. Не будет их, возмущенных-то. Покойники - народец смирный да тихий. Они вообще не разговарива­ют. И плевать им, что кто-то не отдал... Стоп! Заступа, го­воришь?!»
        И сразу у меня щенок перед глазами. Жив ли, нет - не­ведомо, но вдруг еще барахтается, сдаваться не хочет. За­мерз совсем, лапки судорогой сводит, не визжит
        - скулит от страха, да и то еле слышно - голос сорвал, но пока ше­велится, надеясь, что хозяин его вспомнит да выручит, вытащит, спасет.
        Я и до того помнил о нем, вот только выходов на Раз­бойную избу после ареста Шапкина отыскать не сумел. Черт его знает, кто там помимо этого оборотня в погонах, то бишь в рясе, берет взятки или, как здесь говорят, посу­лы. Соваться же очертя голову рискованно. Так можно и самому загреметь, если угодишь к честному человеку. Обещал попытаться Ицхак, но тут ведь каждый день до­рог, а мне до сих пор неизвестно, жив ли Андрюха вообще. Хотя нет, не должен его Митрошка замучить, такая стра­ховка хороша, лишь когда она живая.
        Ну что ж, придется отвечать за свое доброе дело. Я кашу заварил, мне ее и...
        - Заступа - это хорошо, - принял я решение, - А под­собить? Ну ежели что?
        Дьяк пристально посмотрел на меня, гадая, что мне от него понадобилось, да еще так скоро. Ответ он давать не торопился. Затем произнес:
        - Кто без дела божится, на того нельзя положиться, а дела я покамест от тебя не слыхал.
        - Да пустячное оно. Такой великий муж, как ты, Иван Михайлович, за один день управится, - Я как можно без­заботнее махнул рукой.
        - Пред царем отродясь ни за кого не проем, - строго произнес Висковатый, - Даже себе ничего не вымаливал. У государя и без того забот полный рот. Ежели ты...
        - Да ни в коем разе! - не на шутку перепугался я, - И мне перед его глазами пока ни к чему показываться. Вдруг спросит что-нибудь, а я не так отвечу. Слыхал я, что дурные головы здесь быстро от тела отделяют.
        - А шибко умные еще быстрее, - вздохнул дьяк, - Так что у тебя тогда?
        Я тоже вздохнул в тон хозяину. За компанию. Ну и с мыслями надо собраться - как осветить, как преподне­сти. Ошибешься, а дьяк возьмет да и откажет. К тому же я слыхал, что он - человек слова. То есть в другой раз об этом бесполезно и заикаться - все равно ответит «нет».
        Но все прошло на удивление гладко. Оказывается, его родной брат, который тоже Иван, только Меньшой, слу­жит как раз в Разбойной избе. Мало того, как позднее вы­яснилось, туда, в Старицу, Митрошку и направлял не кто-нибудь, а некто Дружина Владимиров, да он, Иван Михайлов, то есть вот этот самый родной брательник Висковатого Иван Меньшой. У них же пока отчества произ­носятся как фамилии, разве что иной раз посреди вставят слово «сын». Ну там, Семен, сын Петров. А могут обой­тись и без него, и получится... Вот-вот.
        - Ежели он и впрямь татем был бы, нипочем согласия бы не дал, - строго предупредил меня старший Вискова­тый. - А коль ты верно сказываешь, что чист он, да гра­мотку на него имеешь, де, холоп он твой - тут ладно. Под­соблю чем смогу, - И тут же, хитро прищурившись, уточ­нил: - Стало быть, согласен остаться?
        - Понравился мне твой малец, - вместо ответа заме­тил я, - Меня за всю жизнь так не слушали, как он. Вот то­лько писать я его навряд ли смогу обучить, сам не все бук­вицы знаю. Да и счету тоже. Меня ведь арабской цифири учили.
        - Для того у нас отец Мефодий есть, - нетерпеливо от­махнулся донельзя довольный дьяк, - Да и ведома уже мо­ему Ванятке и грамота и цифирь. Ты ему про страны пове­дай, где сам побывал, про иноземные обычаи, про моря с акиянами. Ну и вежеству обучи, чтоб меня стыдоба не бра­ла, да чтоб ни один посол, ежели в гости ко мне нагрянет, слова худого про него сказать не смог. Потому и оставляю ненадолго. Тебе как, хватит полтора месячишка, чтоб про все обсказать да научить?
        - Думаю, хватит, - кивнул я, прикидывая, что да как.
        Апостола из темницы вытянуть - это хорошо, но и о себе забывать не следует. Сейчас-то смысла не имеет, да и к кому идти или ехать - неизвестно, но к тому времени, как Ицхак все выяснит, я тоже должен подготовить почву для своей просьбы. А для этого надо, чтоб через пару-тройку недель твой сынишка за мной ходил как привя­занный. Вот тогда-то шансов на согласие будет куда как больше. Да и с тобой, Иван Михайлович, я тоже поста­раюсь сойтись потеснее, и ты настолько позабудешь раз­ницу между нами, что все-таки подашься ко мне в сваты. К тому же я не просто школьный учитель, а иноземец кня­жеского роду. Думается, это тоже должно облегчить за­дачу.
        А о делах он со мной в тот вечер не говорил вообще. То ли от сильной радости, что удалось уговорить, то ли заду­мал устроить передышку себе самому, а может, и без меня давно все решил - не знаю.
        Не говорил он о них ни на следующий день, ни во втор­ник, ни в среду. Зато в четверг вернулся чернее тучи, долго кричал на дворню, приказал кому-то всыпать за неради­вость плетей, а спустя пару часов его хмурое лицо показа­лось в проеме двери, ведущей в мою ложницу. Едва темне­ло, но по русским меркам час был уже поздний, однако из­виняться за внезапное вторжение Висковатый не стал.
        - Это хорошо, что ты не спишь, - заметил он, - У сон­ного голова дурная, а мне ныне свежесть в твоей главе по­требна. Пойдем-ка, - И властно кивнул в сторону двери...
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 13
        СОН В РУКУ
        - Чем лучше всего приручить чужого пса - битьем али лаской? - туманно спросил меня дьяк.
        - Лаской, - без колебаний ответил я. - А если чужого, то вдвойне, - Я вспомнил про свою овчарку и торопливо добавил: - Но если первый хозяин был хорош, по пустя­кам не обижал, то придется тяжело, приручение затянет­ся, и спешить тут нельзя - можно все испортить.
        - Вот и я о том же, - вздохнул Висковатый, - А яко в том, что ты мне поведал, иного человека убедить, не ве­даю, - Он сокрушенно развел руками, - Может, ты чего ни то подскажешь, - И уставился на меня в ожидании от­вета.
        Только теперь до меня дошло, о какой собаке идет речь. Конечно же дьяк подразумевал под ней Ливонский орден. Стало быть, под новым хозяином он имел в виду Русь, а под старым...
        - Если бы один человек хотел приручить пса, ему было бы гораздо легче, - медленно произнес я, - К тому же прежний умер, так что ей все равно некуда деться. А если у собаки есть выбор, то тут без ласки никак. Стоит ее нака­зать, пусть и задело, как она сразу метнется к другому. По­том, когда она к тебе привыкнет, можно и силу показать, даже нужно, но поначалу только ласка. А убедить? Если человек поддается уговорам - это одно. Но если он счита­ет себя умнее всех прочих, - я пожал плечами,
        то, мне кажется, и пытаться бесполезно.
        - Пусть бесполезно, но если надо, то как бы ты посту­пил? - не унимался дьяк.
        - Для начала я бы с ним... во всем согласился.
        - То есть как? - опешил Висковатый.
        - Раз он считает себя умнее всех, убедить его не полу­чится, как ни пытайся. Но если исподволь внушить ему нужную мысль и таким образом, чтобы он решил, будто сам до нее додумался, то дальше он и без подсказок все сделает.
        - А как внушить? - заинтересовался дьяк.
        - Не торопясь и очень осторожно, действуя только на­меками или задавая нужные вопросы.
        - А это зачем?
        - Чтобы получить на них нужные ответы, - пояснил я, и тут меня осенило.
        Как раз сейчас можно ненавязчиво перевести разговор на свое. Самое время, потому что...
        - Вот к примеру, - бодро начал я, - Приехал в ваш ве­ликий стольный град иноземец. Вроде бы и умен, и пользу принести может, и сам уверяет, будто желает здесь остать­ся навсегда, но вдруг он все лжет, а на самом деле лазутчик из вражьего стана. А как проверить, если он один как перст и нет у него здесь ни кола ни двора. Ничто его тут не держит, а что за помыслы в голове - пойди пойми. Дом ему поставить? Но лазутчика дом не удержит. Он, если сбежит, другой, краше прежнего себе построит. Стало быть, надо его сердце удержать, чтоб привязка была к кому-то. А для этого нужно иноземца этого женить, да еще помочь со сватовством, подобрать не абы какую, а из слав­ного рода, боярского, скажем, или княжеского, пусть и из захудалых...
        Слушал меня Висковатый поначалу с вниманием, но потом явно заскучал - очень уж банальные, общеизвест­ные истины излагал его собеседник. Однако я старался этого не замечать, продолжая вдохновенно вещать:
        - Да чтоб невеста по душе ему была, чтоб он к ней при­кипел. А там, глядишь, детишки появятся, плоть от плоти, кровь от крови, а эти веревки хоть и незримые, но самые прочные. И сразу станет ясно - не лгал он, когда говорил, будто желает послужить Руси. А коль начнет упираться да отказываться от свадебки, то поначалу спросить - поче­му. Невеста не по душе пришлась? Сам выбирай, какую пожелаешь. Ах ты никакой не хочешь? Так-так. Тогда и призадуматься можно, а не потому ли ты так себя ведешь, что обузы не хочешь, а в мыслях у тебя только одно - вы­ведать все да поскорее убежать к иному государю. Тогда...
        К этому времени моя витиеватая речь настолько надое­ла дьяку, что он, вопреки своему обыкновению не выдер­жав, раздраженно перебил:
        - Сказываешь ты все верно, токмо к чему - не пойму. Я тебе одно, а ты вовсе иное,
        Он хмыкнул и хитро при­щурился: - А ты не думал, что твоя сказка и к тебе самому подходит?
        Я неопределенно пожал плечами, изобразив на лице недоумение:
        - Это каким же боком?
        - А любым, - развеселился Висковатый, - Ты инозе­мец, так?
        - Так, - кивнул я.
        - И тоже сказываешь, что желаешь навечно на Руси осесть, так?
        - И это верно, - подтвердил я.
        - А как тебе поверить, коль у тебя ныне ни кола ни двора? Ныне ты тут, а завтра ищи-свищи, яко ветра в поле. Вот и выходит, что надобно тебя обженить.
        - Да кто ж за безродного пойдет? - развел я руками, - Из холопок князю Константину Монтекки брать не с руки, а тех, что поименитее, отцы нипочем за меня не от­дадут.
        - Не отдадут, - согласился Висковатый. - Каждому любо с такими же породниться, а лучше того - познатнее, чтоб еще больше род свой возвеличить. Но это ведь ежели ты сам свататься учнешь али кого из купцов сватами за­шлешь. А хошь, я тебе женку подберу? Мне-то никто не посмеет отказать.
        - Да у нас как-то принято самим выбирать, - расте­рянно произнес я.
        - И кто тебе не дает? - всплеснул дьяк руками, - Вы­бирай. Сколь времени на то требуется - седмица, две, три? Ну пусть месяц, - великодушно уступил он и шутли­во погрозил пальцем: - Но никак не боле, и чрез месяц спрошу имечко. Да гляди - коль мыслишь, что забуду, так напрасно. У меня память еще слава богу, и ежели я что ре­шил, так уж не переиначу.
        Я сокрушенно вздохнул и согласно кивнул головой, с превеликим трудом всем своим видом изображая вселен­ское уныние и величайшую скорбь от того, что так глупо попался.
        - Ну то-то, - удовлетворенно заметил Висковатый, - Коль мое не прошло, так хоть твое решили.
        - Отчего же не прошло, почтенный Иван Михайло­вич? - Я стряхнул с себя напускную печаль, - То ж я тебе показал, как человека к нужному для себя подводить.
        Я ведь и сам жениться задумал, а кто за меня княжну от­даст? Тут без хорошего свата и пытаться нечего, только людей насмешишь. Иное дело - с тобой. Правду ты ска­зывал, цареву печатнику и думному дьяку, который в са­мых ближних у государя, никто отказать не посмеет.
        Висковатый оторопело уставился на меня, как-то по-детски приоткрыв от удивления рот, и застыл, не гово­ря ни слова.

«Интересно, материться начнет или кинет чем-ни­будь? - отрешенно подумал я, - Кубок-то как раз в руке, а он хоть и небольшой, но серебряный. Таким залепить - синяк неделю светиться будет, если увернуться не успею. Ну и пусть. А слово-то все равно дал. Ради этого можно и по уху получить».
        Но я его недооценил. Как бы он повел себя в схожей си­туации, находясь среди других бояр, особенно если бы за­метил на их лицах насмешливые улыбки, судить не берусь, но в уютной маленькой комнатушке свидетелей не было, поэтому он нашел в себе мужество признать, что его про­вели, и принялся весело хохотать. Я тоже деликатно улыб­нулся, продолжая оставаться настороже - чтобы уверну­ться, если все-таки кинет. Но опасения были напрасны - дьяк хохотал от души. Как большинство умных людей, он умел признавать свои ошибки.
        - А я-то сижу да пыжусь пред ним, что поймал за язык, - веселился он, - Ну ровно яко та лягва, кою маль­цы чрез соломинку надувают. Ну и поделом мне, старо­му. - Он вытер выступившие на глазах слезы, после чего осведомился: - Выходит, это ты меня за язык словил? Ну тогда поведай, что за девицу высмотрел. Коль выбор сде­лан, стало быть, имечко ее тебе уже известно, так ведь?
        - Известно, - согласился я, - Марией ее зовут, дочка князя Андрея Долгорукого.
        - Ну спасибо хоть, что не Шуйских облюбовал, не Ве­льских, не Мстиславских, да не из Захарьиных, особливо романовского помету. Тут и впрямь тяжко пришлось бы. Даже мне, -уточнил он несколько надменно. -А с Долго­рукими куда проще. В опричнину они не вписаны, да и во­тчин у них небогато. Пращур их, Иван Андреич, что еще в Оболенских ходил, и впрямь изрядно имел, но опосля того, как сынок Владимир их своему потомству раздал, ныне у каждого всего ничего. Иные хоть и поставили свои дворы в Москве, так и те больше на избы похожи, чем на боярские терема, - пренебрежительно хмыкнул он и де­ловито осведомился: - А твоей зазнобы батюшку как звать-величать?
        - Андрей, - грустно повторил я.
        - Это я слыхал, - кивнул он, - Но Андреев у Долгору­ких много. Одних только внуков Андреев у князя Влади­мира Ивановича двое - Андрей Тимофеич да Андрей Семеныч. А еще из правнуков тоже есть Андреи - Андреич, Михалыч да Никитич. Потому и вопрошаю, чья она дочь.
        - Не знаю я отчества ее батюшки, - грустно вздохнул я, припомнив, как плевался после прочтения Бархатной книги - не могли отцы фантазию проявить, - Случайно я ее увидел, да и то недолго, когда ее в Москву везли. Только и успел узнать, что она Мария Андреевна Долгорукая.
        - И что ж, так сразу в сердце и запала? - полюбопыт­ствовал дьяк.
        - Сразу, - кивнул я. - Как из пищали кто в него вы­стрелил.
        - Ишь ты, - уважительно произнес он. - Ну ладно. Раз в Москву, оно уже полегче искать будет. Тут их всего трое из пятка. Как узнаю, сразу обскажу, токмо не вдруг
        - ныне недосуг мне. Сам ведаешь, что с послами Жигмундовыми говорю веду...
        С того времени редкий вечер я проводил в одиночестве, а два-три подряд и вовсе ни разу. Приходил Висковатый за мною всегда сам и только в сумерках, то есть перед сном. Я уже ждал его визита, поэтому он не говорил лишних слов. Зайдет, поздоровается - вроде как хозяйский долг вежливости перед гостем - и тут же, развернувшись, сле­дует к себе в светелку, то есть в кабинет.
        Был он у него устроен достаточно хитро - со страхов­кой от подслушивания. Единственный вход в него вел че­рез просторные сени, которые я, следуя за Иваном Ми­хайловичем, всегда запирал на крюк. Рядом, через стенку, помещений не имелось вовсе - светелка была самым да­льним на втором этаже правого, мужского крыла здания.
        Говорили о разном. На примере датского Фредерика II убедившись в точности моих словесных портретов - не зря я их заучивал, - чаще всего он спрашивал меня о мо­нархах соседних стран, как они да что. Характеристики, которые я давал тому же Юхану III, всего два года назад ставшему шведским королем вместо своего полубезумно­го старшего братца Эрика XIV, или больному, но еще хо­рохорившемуся польскому королю Жигмунду, дьяка из­рядно забавляли.
        К тому же, как я понимал, они в точности совпадали с донесениями русских дипломатов и купцов, только были более емкими, а потому он временами хоть и похохатывал, но слушал меня очень внимательно. Стоило мне обмолви­ться о Жигмунде, который настолько перетрудился с пре­красным полом, истощив свою жизненную силу, что вы­глядит в свои пятьдесят дряхлой развалиной и сроку ему не больше двух-трех лет, как он тут же принялся выяснять, откуда я это знаю и насколько можно верить моим источ­никам.
        Однако его расспросы касались не только королей-со­седей, но и правителей более отдаленных земель. Особен­но его интересовали английская Елизавета I и император Священной Римской империи Максимилиан II. Чуть ме­ньше турецкий султан Селим IIи французский Карл IX. Я лихорадочно напрягал память и неспешно, но система­тически выкладывал ему козырь за козырем из числа тех
        - Так ты сказываешь, что сия пошлая девица никогда и ни за кого замуж так и не выйдет? - спрашивал он, при­стально глядя на меня. - Ох, чтой-то не верится. Чай, в го­дах бабенка. Лет сорок ей ужо. Тут хошь бы за лядащенького мужичка уцепиться, и то благо. Разборчива в жениш­ках - это верно, но на то она и королева. Ей без того ни­как. Но чтоб вовсе...
        И я, дабы доказать правоту своих слов, выкладывал та­кое, что будь Елизавета в этот миг рядом, непременно ки­нулась бы драться, как разъяренная кошка, напрочь забыв о величии и королевском достоинстве.
        - Есть у нее некий изъян в том местечке, - я красно­речиво указывал глазами ниже пояса, - который делает ее супружество невозможным вовсе.
        - А оное откель ведаешь и что за изъян? - любопытст­вовал Висковатый.
        - О том как-то раз с пьяных глаз проболтался моему знакомому купцу Бергкампу ее детский лекарь, - небреж­но отвечал я. - Но что за изъян, не ведаю, а знакомый рас­сказать мне не успел - зарезали его той же ночью в придо­рожной корчме.
        - Так-так... - Хозяин кабинета задумчиво барабанил пальцами по столу, что-то прикидывая, взвешивая и укла­дывая в своей памяти.
        Но больше его интересовали все-таки ближайшие со­седи, хотя не только короли. Во всяком случае, низложен­ным Эриком XIV дьяк интересовался ничуть не меньше, чем его братом, королем Юханом III, расспрашивая во всех подробностях, когда именно его разместят в замке Або, какое количество слуг ему оставили, сколько реше­но приставить к бывшему королю охранников, как укреп­лен сам замок и так далее.
        Тут уж я выкладывал не все. Мол, плохо знаю. Мог бы, конечно, рассказать о том, что отложилось в памяти - о толстых, в палец толщиной, железных прутьях на окнах, о прочных дверях с железной обивкой, о море, которое не­далеко, и о реке поблизости, но оно мне надо? Читал, сла­ва богу, что была у Иоанна Васильевича задумка по его освобождению, а возглавить этот летучий отряд мне что-то не улыбалось.
        Но самой животрепещущей темой в наших разговорах была, разумеется, Речь Посполитая. Еще бы ей не быть ак­туальной, когда послы короля Сигизмунда продолжали сидеть в Москве, ведя переговоры.
        - Стало быть, на цыпочках нужную мысль надобно подводить, чтоб человек решил, будто она не чужая, а его собственная? Хорошо бы, - припомнил он как-то наш разговор и с тоской протянул: - Не будь послов, так я бы за месячишко успел, а ныне уже никак не получится - времени нет. А как побыстрее, не ведаешь?
        Я пожал плечами:
        - Одно могу сказать: тогда лучше и не пытаться - все равно не переупрямить, а гнев вызовешь. Получится лишь хуже.
        Имени этого человека никто из нас по-прежнему вслух не называл, хотя оба прекрасно понимали, о ком идет речь.
        - На меня кричать не посмеет, - уверенно заявил Вис­коватый.
        - Может, и не посмеет, но обиду за то, что осмелился перечить, затаит наверняка, а потом припомнит.
        - И что? - Дьяк вновь надменно вскинул подборо­док, - Я не Ванька Федоров, да и прочим не чета. Это вое­вод, хошь и умелых, на Руси с избытком, а думных люди­шек наперечет. Меня в опалу отправить - с иноземными послами вовсе некому станет речи вести. Разве что Ондрюше Васильеву, да и тот моими глазами на все глядит, да­ром что головой в Посольском приказе числится. По ста­рым дорожкам идти он сумеет - спору нет, а новых ему не проторить, нет.
        - Так ведь он иначе считает - будто умнее всех про­чих, а остальные так, холопы. Возьмет да решит, будто и впрямь без всех обойдется - и без Васильева, и даже без тебя, - попробовал я опустить Висковатого на землю - слишком высоко он вскинул свою бороденку, но вызвал обратную реакцию.
        Из моих слов Иван Михайлович уловил лишь одно - «холопы», которое возмутило его До глубины души. Он даже не поленился слазить в стоящий позади небольшой шкафчик и извлечь из него переплетенную в алый бархат тоненькую книжицу. Протянув ее мне, он возмущенно за­метил:
        - Сам чти. Здесь все о нашем роде: и откуда пошел, и как моих пращуров величали,
        Не дожидаясь, пока я ее раскрою, он принялся цитировать - судя по всему, текст он помнил назубок: - «В лето 6706' князь Ширинской Бахмет, Устинов сын, пришел из Большой Орды в Меще­ру, и Мещеру воевал, и засел ее, и в Мещере родился у него сын Беклемиш. И крестился Беклемиш, а во крещении имя ему князь Михайло, и в Андреевом городке поставил храм Преображения господа нашего Исуса Христа и с со­бой крестил многих людей. Внук же его, Юрьи Федоро­вич, пришед из Мещеры к великому князю Дмитрею Ива­новичу со своим полком, и пошед с ним на Дон, и не от- ступиша пред погаными, но яко вепрь яро разиша басур­ман безбожнаго царя Мамая, понеже дух не испустиша от ран тяжких». А ведомо ли тебе, синьор Константино, - все больше распалялся он, - что и сын Юрьи князь Алек­сандр, и сын Ляксандры Константин, и сын Константина Семен, прозванный за великий ум Долгой Бородой, и да­лее сызнова Юрьи, а опосля него дед мой Дмитрей, все че­стно служили московским господарям, а коль была в том нужда, то и живота своего не щадили?!
        Он наконец угомонился и, тяжело дыша, уставился на меня. Надо было как-то реагировать, не зря же человек столько времени надрывался. В этот момент он мне явно кого-то напоминал. Ну точно.

«Все в джунглях знали Багиру, и никто не захотел бы ста­новиться ей поперек дороги, ибо она была хитра, как Табаки, отважна, как дикий буйвол, и бесстрашна, как раненый слон. Зато голос у нее был сладок, как дикий мед...»
        Да, примерно так. Только все это до поры до времени. Суровы джунгли, и как бы ни была сильна Багира, но с Шер-Ханом ей тягаться не стоит. Только не говорить же об этом напрямик.
        Пришлось в удивлении мотать головой, восхищаясь древностью рода и признавая неоценимые заслуги его предков в деле борьбы против татар. На всякий случай я даже заметил, что клан Монтекки хоть и считается одним из самых древних в Риме, но таких заслуг отнюдь не имеет, отсчитывая свое начало всего-то с тысяча триста пятьде­сят второго года - жалких двести лет назад.
        - То-то, - назидательно заметил дьяк и шумно от­хлебнул из своего кубка, после чего вновь продолжил, но уже гораздо тише и спокойнее: - Правда, оскудел наш род, да и батюшка мой, князь Михайла Дмитриевич, коего и прозвали Висковатой, из молодших сынов бысть, но титла князей Мещерских все одно никуда не делась. И мы, его сыны, о том не забываем. И я помню, и братец мой, Иван Меньшой, и Третьяк. Помним и почитаем. А что я с подьячих начинал - то мне никто в попрек не поставит. По отечеству, за одни заслуги пращуров боярскую шапку заполучить - невелика доблесть, а вот с самых низов на­чать да так себя показать, чтоб из всех больших наболь­шим стать - оно поболе почет будет. Тот же Посольский приказ взять - моя заслуга. Когда я туда пришел, а тому уж, почитай, три десятка лет сполнилось, изба избой была. Нужные свитки седмицами искали - ни порядка тебе, ни уважения. А теперь взять - небо и земля, ежели с прежним равнять. И брат мой, Иван Меньшой, хошь и не в заглавных в Разбойной избе ходит, но и не из последних.
        Бона яко лихо он твово холопа ослобонил, а ведь всего-то две седмицы прошло.
        - За то тебе низкий поклон, - вежливо поблагодарил я еще раз. - И тебе и ему.
        Андрюха действительно уцелел, хотя досталось ему из­рядно. В тот день, когда я заполучил своего холопа обрат­но, самостоятельно передвигаться он мог, но с трудом. Травницу отыскали довольно-таки быстро, но та была стара и далеко из своего дома не выходила, а проживала аж в Замоскворечье. Пришлось договариваться с бойкой упитанной пирожницей Глафирой, жившей напротив. Одинокая вдова-толстушка моментально согласилась сдать уголок болезному, но при этом так плотоядно погля­дывала на Апостола, что можно было смело утверждать - главные испытания ждут Андрюху не во время болезни, а по выздоровлении. Если, конечно, у разомлевшей вдо­вушки хватит терпения дождаться этого самого выздоров­ления.
        Ну и ладно. «Пустяки, дело-то житейское», - как гова­ривал небезызвестный Карлсон. В конце-то концов, он хоть и Андрей, но не Первозванный. Не беда, если и оско­ромится. Лишь бы она его не придавила, а остальное ме­лочи...
        - И впрямь здорово выручил, - заметил я Висковатому.
        - Ежели хошь знать, так мой Ванька давно бы в голове Разбойной избы встал, если бы не внук конного барыш­ника.
        - Кто? - не понял я.
        - Да я про Ваську Щелкалова, -устало пояснил он и назидательно заметил, будто поставил точку в споре: - А ты речешь, без нас государь обойдется. Да ни в жисть.
        Ой не ко времени затеяли мы эту тему. Явно не ко вре­мени. Но что делать, если уж начали. Иного-то удобного случая, чтобы остеречь Висковатого, может и не предста­виться, а спасать человека надо. И сам по себе мужик хо­роший, ну и опять же - сват будущий. Если бы не это об­стоятельство, я, может быть, и промолчал бы, но, говорят, в нынешние времена сваты - почти родня, а за родню грех не постоять. Хотя, наверное, все равно бы не стал молчать - уж очень он ко мне по-доброму.
        - Я и не говорю, что он обойдется, - сдержанно и тихо произнес я, - Потом и пожалеть может, что нет рядом под рукой Ивана сына Михаилы Висковатого, но это потом. К тому же жалей не жалей, а отрубленную голову к плечам не приставишь. И титлой тут тоже не защитишься. А топо­ры у людишек Малюты Скуратова хорошо наточены, и им все едино - что княжеская шея, что холопская, что бояр­ская.
        И снова он меня не понял. Вот ведь какой парадокс - то умница-разумница, а то хоть кол на голове теши. Ну никак не доходит, что плевать царю на семь пядей в твоем могучем лбу. Возразил - держи ответ. Причем на плахе.
        - Никак ты меня пугать удумал? - криво усмехнулся дьяк, - Не много ли воли себе взял, синьор Константино?
        - Какая есть, вся моя, - вздохнул я, - А пугать и в мыслях не держал, потому как знаю, не из пугливых ты. Упредить хочу, что спорить с ним опасно, вот и все. О себе не думаешь - хотя бы о матери да о жене с сыном помыс­ли. Им-то каково без тебя придется? Сошлют туда, куда Макар телят не гонял, и вся недолга. Да это еще хорошо, что сошлют, а то ведь могут, как сына князя Александра Горбатого-Шуйского, рядышком с отцом поставить, в один день и под один топор. - И замолчал, выжидающе глядя на своего собеседника - дошло или?..
        Скорее «или», хотя спорить со мной он не стал. Но не потому, что я в чем-то убедил его, а скорее, не пожелал развивать неприятную для него тему. А может, просто ре­шил, что бесполезно пытаться объяснять «тупому фрязину» - это я про себя.
        - Время позднее, а мне завтра спозаранку с приором Джерио говорю вести, - многозначительно буркнул он, и его подбородок вместе с аккуратно подстриженной бо­родкой вновь высокомерно взметнулся вверх.
        Ох-ох, какие мы важные и гордые. Только Иоанну пле­вать на твою солидность и незаменимость.
        Иван Михайлович уже поднялся с места, но, не удер­жавшись, напоследок добавил:
        - Князю Петру осьмнадцать годков было, а мой еще малец совсем.
        -А у Марии, что у Алексея Федоровича Адашева про­живала, сколь лет сынам было? - ехидно осведомился я.
        Бил наугад - ни в одном источнике не говорилось о возрасте сыновей этой женщины, которая проживала у Адашева и была казнена вместе с детьми, но, судя по реак­ции Висковатого, не ошибся.
        - Мария ведьмой была, так что ты о ней помолчи, - упрекнул он меня.
        -А сыны ее - колдунами, и самый младший в самых зловредных числился, - огрызнулся я.
        -А сыны ее, - начал было дьяк, но не нашелся, что сказать, и лишь строго заметил: - И чтоб я от тебя боле не слыхал ни об Адашевых, ни о Сильвестре, а паче того - о князе Курбском. Ныне за одно упоминание голову рубят. Понял ли?
        - Понял, - хмуро кивнул я.

«А вот ты, мужик, ничегошеньки не понял и, боюсь, поймешь, только когда будет слишком поздно».
        Но это я не произнес - лишь подумал. Оставалось уте­шить себя мыслью, что сделал все возможное, дабы убе­речь человека от смерти, а если он после сказанного так и не пожелал прислушаться к голосу разума, возомнив, буд­то незаменимый, - его проблемы.
        Практический же вывод напрашивался только один - надо ускорять дело со сватовством, быстренько жениться и сваливать куда глаза глядят, чтобы двадцать пятого июля, в славный день рождения друга Валерки, быть далеко-далеко от Москвы, где-то в районе Новгорода, а еще лучше возле Холмогор, где сейчас должна находиться миссия английских купцов. Местечко на корабле, если побренчать серебром, для меня всегда найдется, а куда высадиться - можно подумать по ходу дела, будучи уже в пути. Сейчас важно вовремя добраться до корабля.
        И не в одиночестве.
        А чтобы максимально подготовиться к предстоящему отъезду, я самым усиленным образом срочно приступил к изучению английского языка. Учителя мне отыскал на подворье Русской компании, где осели торгаши с туман­ного Альбиона, все тот же Ицхак, которому я объяснил свою просьбу теми торговыми выгодами, что получу от этих знаний. Он-то и свел меня с аптекарем Томасом Карвером - смуглым, низкорослым и больше напоминаю­щим мавра, обряженного в европейское платье.
        Высокомерный англичанин глядел на меня с подозре­нием - фряжский князь, связанный с купеческим делом, но абсолютно не знающий английского, вызывал у него массу вопросов, ответов на которые он отыскать не мог. Однако до поры до времени Томас благоразумно помал­кивал, не желая терять хорошие деньги за обучение. Чест­но говоря, процесс шел ни шатко ни валко - педагог из аптекаря был тот еще. Сравнивать его с моей школьной учительницей я даже не пытался - глупо, но он и сам по себе был не ахти. Вдобавок Томас изрядно шепелявил, но деваться мне было некуда. К тому же если Висковатый все-таки успеет привлечь меня к посольским делам, то там без знания иностранных языков и вовсе труба.
        Пришлось попутно брать уроки и у самого Ицхака, иначе получилось бы странно - ведь в специфике торгов­ли я был дуб дубом. Хорошо, что купец помалкивал - по­везло, а нарвись я на кого-нибудь не в меру любопытного или желающего выслужиться перед властями, что тогда?
        Кстати, именно в то время я лишний раз убедился в том, насколько важна личность самого учителя, а также его отношение к делу. Карвер работал со мной исключи­тельно из-за денег, и это чувствовалось. На мой взгляд, именно по этой причине обучение у надменного англича­нина давалось мне с большой натугой - он смотрел на меня, как на какого-нибудь негра, только-только спрыгнувшего с пальмы и еще не успевшего додуматься взять в руки палку для сбивания кокосов. Можно подумать, что вся его задрипанная Англия - сияющий венец цивилиза­ции, а он - самый яркий драгоценный камень в этом вен­це. Высокомерие так и перло у него из всех щелей, а отка­зываться от его услуг было неудобно - получаемые деньги он старался отработать добросовестно, тут мне сказать не­чего.
        Зато с Ицхаком все было иначе. Вот уж из кого полу­чился бы отличный педагог - так непринужденно и ловко выходило у него растолковать достаточно сложные вопро­сы. Иногда это удавалось ему вообще чуть ли не в одном-двух предложениях:
        - В аршине шестнадцать вершков, или четыре пяди, а в сажени три аршина. Но тут часто меряют локтями, а в нем десять вершков и еще две трети, но для удобства тебе проще запомнить, что два аршина равны трем локтям, - пояснял он.
        Вот так вот легко и просто обо всех русских мерах дли­ны. Примерно так же и об измерении расстояний во время поездок, чтобы рассчитывать время в пути.
        - Определись, сколько от какого-то одного города до другого, и отталкивайся от этого, потому что верст здесь несколько, и они сильно отличаются друг от друга. Если ты знаешь, что от Москвы до Коломны сто верст, а тебе го­ворят про пятьдесят, это означает, что твой собеседник пользуется межевой верстой, а ты - царской.
        Но основные знания он давал мне в области монет, в которых я тоже был дуб дубом. Вот тут, несмотря на всю популяризацию изложения, мне приходилось тяжко. Оказывается, одних только марок свыше десятка. Тут тебе и самая ходовая из немецких кельнская, но Ицхак требовал, чтобы я запомнил и остальные - вюрцбургскую и краковскую, испанскую и португальскую, триентскую и рижскую, тауэрскую и турскую, венскую и пражскую - с ума сойти. И все разного веса, причем колебания весьма солидные - если по-современному, то до девяносто грам­мов', если не больше. Причем требовалось помнить, что между весовой и счетной марками также имеются суще­ственные отличия, и в каждой стране разные. К примеру, в той же Ливонии рижская счетная марка состояла из три­дцати шести шиллингов, а вот весовая аж из ста восьмиде­сяти шиллингов, то есть состояла из пяти счетных.
        А взять обилие монет. Только Вендский монетный союз у немцев чеканил виттены и зекслинги, дрейлинги и шиллинги, марки и какие-то двойные шиллинги... И хотя сейчас он вроде бы уже развалился, о чем с грустью заме­тил Ицхак, но ликовать мне не пришлось - монеты-то остались.
        А Литва с поляками? Пойди упомни про их злотые, пенязы, они же барзезы, шеляги, шостаки, трояки, денарии и гроши с полугрошами. К тому же если бы они были хотя бы одинаковыми, так ведь нет - на Литве их чеканили из серебра более высокой пробы, а потому литовский грош, к примеру, ценился несколько дороже, чем польский, кото­рый в свою очередь также был не одинаков - краковский не похож на гданьский, а торунский на эльблонгский.
        Ну поляки - известные путаники, но даже с самыми, как мне по наивности казалось, простыми монетами вро­де песо и то целая история. Оказывается, это просто куски серебра, потому так и названы, а уж потом из них шлепали монеты, которые именовали совсем иначе - первонача­льно, после грубой штамповки в Мексике, их величали макукин, потом, уже в самой Испании, после переделки и доведения до ума - талеры, в Португалии, Италии и кое-где еще - пиастры, а на Востоке - колонато. И все эти названия тоже надлежало знать, чтоб не опростоволо­ситься.
        А уж когда доходило до рассказов о купеческих хитро­стях, тут и вовсе ум заходил за разум.
        Кстати, то, что со мной не все чисто, а сам я никакой не торгаш, Ицхак понял давно. Где-то после седьмого или восьмого по счету занятия он, восторженно цокнув язы­ком, заметил:
        - Никогда не встречал человека, который столь быст­ро все схватывает, - Но тут же, не удержавшись, ехидно добавил, поделившись вслух своими наблюдениями: - Однако я буду тебе весьма обязан, если ты никогда при мне не станешь упоминать, что ты купец. Почему ты мол­чишь о том, кто ты есть на самом деле, не спрашиваю, но, уж будь любезен, не утверждай при мне, что ты давно за­нимаешься торговлей, иначе я могу не сдержаться, а у меня слабое здоровье, и чрезмерно долгий смех мне вре­ден. И вообще - с твоими познаниями, что у тебя имелись ранее, ты бы продержался не более года.
        - Почему это?! - возмутился я.
        - Потому что по истечении первого полугодия ты бы остался без серебра, втридорога уплатив его за какой-ни­будь дрянной товар, а по истечении второго остался бы, как тут говорят, гол яко сокол.
        Пришлось смущенно улыбнуться и умолкнуть. Все правильно, чего уж тут. Отрадно только одно - мне оно и самому давно известно. Не зря я говорил Валерке еще при подготовке нашей версии, что из меня торгаш, как из мед­ведя балерина. Вот оно, слабое звено. Знал я, что оно как шило, которое, как известно, в мешке не утаишь. Вот и вылезло наружу. И хорошо, что меня вычислил именно Ицхак, а не кто-то другой.
        Сам еврей в это время успел приобрести себе домик не­далеко от места жительства англичан, только на Ильин­ке - соседней улице, параллельной Варварке, так что чаще всего я бывал именно в Китай-городе. Тем более как раз из его восточных Замоскворецких ворот было ближе всего добираться до самого Замоскворечья, где распола­гался аккуратный теремок пирожницы Глафиры. Там, в одной из крохотных светелок, проживал мой Андрюха сын Лебедев, или попросту Апостол. Впрочем, хаживал я и в другие районы Москвы, путешествуя по столице и изу­чая пути к своему возможному бегству, если таковое вдруг понадобится.
        Проведав о моих утренних прогулках, которые, как правило, длились до обеда - дальше занятия с младшим Висковатовым, - Иван Михайлович полюбопытствовал, куда именно я уже успел прокатиться. Едва он услыхал, что мне на днях сильно не повезло и так и не удалось до­браться до Занеглименья, лежащего к западу от Кремля сразу за рекой, из-за того, что захромала лошадь, потеряв­шая подкову, как онемел от ужаса.
        - Так и не повидал я царев дворец, что на Арбате, - со­крушенно закончил я свой рассказ.
        - А с тамошними людишками говорю вел ли? - спро­сил он меня спустя время, когда обрел дар речи.
        - Вел, - пожал я плечами и удивленно поинтересовал­ся, глядя на его мрачное лицо:
        - А что тут такого?
        - Счастлив твой бог, фрязин, - вздохнул он, - Там же добрая половина улиц в опричнину входит, а людишки оные и есть государевы опричники. От них можно чего угодно ждать. А уж коль сведают, что ты у меня прожива­ешь, стало быть, с земщиной хороводы водишь, то тут тебе и вовсе не сносить головы.
        - А с виду люди как люди, - сконфуженно пробормо­тал я.
        - Токмо с виду, - поучительно заметил Висковатый, - Ты иноземец, потому и не ведаешь о том, что творится на Руси. Иному нипочем бы не стал сказывать, негоже сор из избы выносить, но коль ты решил у нас осесть...

«С Обезьяньим Народом запрещено водиться, - сказал Балу. - У Бандар-Логов нет Закона. Их обычаи - не наши обычаи. Они болтают и хвастают, будто они великий на­род, но никто в джунглях не водится с ними. Народ Джунг­лей не хочет их знать и никогда про них не говорит. Их очень много, они злые, грязные, бесстыдные».
        Примерно в этом духе дьяк мне и рассказывал. И об их жестокости, и о безнаказанности, поощряемой самим ца­рем, который самолично повелел земским судьям
«судить строго и праведно, а наши виновны бы не были», и об их наглости, и о прочем.
        Он даже привел примеры, чем это пересечение границ заканчивалось. Запомнился мне один из случаев, когда Андрей Овцын, будучи из служилых удельных князей, впервые попал в Москву и заплутал в ней, угодив на Арбат. «Коварного злоумышленника» тут же схватили и повеси­ли для острастки всем прочим, а рядом с ним, в качестве издевки, привязали живую овцу. Весельчаки, мать их.
        Получается, мне и впрямь повезло, что я остался целе­хонек. Не иначе как ту же подкову в буквальном смысле «на счастье» отломил от конского копыта мой ангел-хранитель. Или златокудрый красавчик Авось. Или веселые подружки - гречанка Тихе и римлянка Фортуна. Словом, кто-то из них или все вместе.
        Не ограничившись нотацией, Висковатый не поленил­ся, письменно перечислил мне все взятые царем в оприч­нину улицы Москвы, а также границы, отделяющие их от земщины, чтобы я заучил наизусть. Посейчас помню этот небольшой желтоватый листок, на котором дьяк крупны­ми аккуратными буквами вывел: «Не ходити тобе за ради береженья живота свово от Москвы реки по Чертольской улице и по Семчинову сельцу до самого всполия, да по Арбацкой улице и по Ситцевому врагу до Дорогомилова всполия, да с опаскою шествовать по Ыикицкой, ибо ошуюю, ежели глядючи от города, она тако же в опрични­не». А в конце - видно, устал перечислять - дьяк сделал короткую приписку: «А лучшее всего в Занеглименье во­все не езди».
        Я хоть и любопытный человек, но рисковать попусту не в моем стиле, а потому после предупреждения дьяка в те места, что перечислил Висковатый, действительно боль­ше не ездил, разве что пару раз прошвырнулся по Кузнец­кому мосту, но в основном ограничивался восточной сто­роной города - той же Варваркой и Ильинкой, а также За­москворечьем - когда навещал Апостола.
        Кремль - дело иное. Его я облазил весь, забираясь в са­мые отдаленные от подворья дьяка уголки вроде Коню­шенного и Житного дворов, расположенных на участке между западными Конюшенной и Боровицкой башнями. Правда, за ворота, которые были в последней из упомяну­тых, я не выходил - они напрямую вели к опричным вла­дениям царя. Зато через ворота Безымянной башни я ха­живал не раз, неспешно прогуливаясь вдоль участка сте­ны, идущей от Благовещенской башни к Водовзводной, которую тут называли Свибловой, и размышляя, удастся ли мне заложить Валерке письмецо. Пускай оно еще не го­тово, да и хвалиться особо нечем, но с диспозицией, коль Время позволяет, определиться надо.
        Про остальные ворота, выводившие в веселый, тароватый и разудалый Китай-город, добрая половина которого представляла собой обычный базар, а вторая подступы к нему - там торговцы либо жили, либо складировали свои товары, я вообще молчу. Редкий день я не проходил через Никольские, Фроловские или Константино-Еленин­ские.
        Словом, жизнь была насыщенная, и времени на скуку не оставалось.
        Висковатый с того раза не обиделся ни на меня, ни на мое предостережение. Может, умом он мою правоту и не признал - гордыня мешала, но сердцем и сам чуял нелад­ное. Чуял и все равно упрямо лез на рожон, прямо в пасть чудовищу на троне. Ну как кролик перед змеей, честное слово.
        Переговоры продолжались, и чем дальше, тем больше не по сценарию Ивана Михайловича, которого царь вы­нуждал требовать совершенно несуразные вещи. Тот хотя поначалу и спорил, но потом скрепя сердце все равно под­чинялся. Всякий раз после этого он приезжал на свое под­ворье угрюмый, насупленный, долго орал на слуг, давая выход скопившемуся за день раздражению, а потом вызы­вал меня и просил... рассказать ему какую-нибудь сказку.
        Я послушно выполнял его просьбу, повествуя о чопор­ных китайских императорах, о йогах, которые вытворяют всякие чудеса в далекой Индии, об аборигенах Нового Света, о диковинных животных Африки, о папуасах, ко­торые круглый год ходят в одних набедренных повязках, а пропитание добывают, лежа кверху пузом и ожидая, когда в их раскрытый рот упадет очередной банан. Иван Михай­лович поначалу рассеянно внимал - события дня отпус­кали дьяка не сразу, но потом усилием воли ему удавалось отогнать их в сторону, он начинал вслушиваться в мои слова, и чем дальше, тем внимательнее. Даже несколько странно было смотреть, как этот солидный седовласый человек, сидящий передо мной, то по-детски заливисто хохочет, то изумленно поднимает брови, то восхищенно цокает языком.
        Как правило, сразу после моего очередного рассказа он задумчиво произносил какую-нибудь многозначитель­ную фразу, служащую своего рода перекидным мостиком между повествованиями о псевдостранствиях купца синь­ора Константино Монтекки и делами насущными.
        Он не советовался со мной. Домашний учитель его сына, пусть из знатного иноземного рода, - разве это ве­личина для канцлера Российской державы? Однако вскользь о тех же переговорах он упоминал, а потом вся­кий раз искренне удивлялся, откуда я про все знаю, если он ничего не рассказывает даже жене, и настороженно умолкал, не желая поверить, что главный источник моей информации - он сам.
        Когда мне окончательно надоели его подозрения, я за­ранее нарисовал на листе бумаги человечка, пронзающего копьем змею. Получилось, конечно, не ахти, в духе художников-примитивистов, но понять, что изображено, все равно можно. Потом я разрезал этот лист на кусочки, по­старавшись придать им форму попричудливее, и, когда Висковатый в очередной раз удивился моим познаниям, принялся показывать наглядно:
        - Вот ты мне говоришь один кусочек, вот другой, вот третий, после чего я их складываю воедино.
        - Все равно получается не полностью, - резонно за­метил он, показывая на зияющие в картинке дыры.
        - Не полностью, - согласился я. - Но взгляни сам, разве теперь нельзя домыслить остальное?
        Дьяк оценивающе посмотрел на сложенное мною. Действительно, пускай у змеюки не хватало хвоста, у че­ловечка - второй руки и одной из ног, отсутствовала так­же часть копья, но сюжет нарисованного был вполне по­нятен.
        - Вот я и домысливаю, - победным тоном произнес я, извлекая оставшиеся кусочки бумаги и устанавливая их в картинку.
        - Ловко, - одобрил Висковатый и прокомментировал по-своему: - Яко стеклышки в храмах. В россыпь взять - забава для детей, а выложить, яко должно, - и хоть мо­лись. Зело искусно, - И уважительно покосился на меня.
        Так что о моем уме он был пусть и не такого высокого мнения, как о своем, но ценил его. К тому ж я был с ним солидарен практически во всем. Согласитесь, что когда собеседник и раз, и два, и три разделяет вашу точку зре­ния, то вы, даже если поначалу считали его чуть ли не на­битым дураком, потом обязательно сделаете вывод, что он, может, и не блещет умом, но в здравомыслии и логике ему не отказать. Да и вообще, если разобраться, то не та­кой уж он дурак, как думалось недавно.
        Так и тут. К тому же меня Висковатый никогда не дер­жал за дурака.
        Но еще до перехода к обсуждению дел, о чем бы ни был мой рассказ, я всякий раз ухитрялся закончить его почти одной и той же фразой:
        - Да, кстати, почтеннейший Иван Михайлович, мне тут припомнилось, что некто обещался стать моим сва­том. Так не подскажешь ли мне, как бы поудобнее напом­нить ему о том?
        Висковатый либо хмурился, либо вяло отмахивался - мол, не до сватовства нынче, либо отшучивался в ответ:
        - Не пойду я туда не знаю куда просить руки дочери у того не знаю кого.
        Два раза это сошло ему с рук, но я не зря регулярно на­вещал подворье Ицхака. На третий раз, выслушав его, я невинно заметил:
        - Отчего ж. Известно мне, как кличут Машиного ба­тюшку. Андреем Михайловичем. И подворье его отсель недалече. Ежели выехать из Никольских ворот, то и полу­версты не будет, как мы в него упремся. Как раз по сосед­ству с церковью Трех Отроков. Так что - когда пое­дем-то?
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 14
        ЗДРАВСТВУЙ И... ПРОЩАЙ
        - Ну уж вот это ты никак не мог из моих речей вы­знать, - после недолгой паузы настороженно заметил Иван Михайлович, услышав адрес местожительства князя Долгорукого.
        - И впрямь не мог, - согласился я, пояснив: - Добрые люди подсобили.
        В памяти тут же всплыл позавчерашний день и как «добрый человек» Ицхак бен Иосиф уныло глядел на меня, когда после сообщенного я от избытка чувств чуть ли не пустился вприсядку.
        Я понимал грусть купца. Та афера с займом денег, кото­рую мы с ним затеяли, по его мнению, потихоньку кати­лась к печальному финалу, когда эти рублевики придется возвращать хозяевам, да еще добавлять к ним свои, и в не­малом количестве. Одному только Фуникову-Карцеву, ссудившему нам пять тысяч, предстояло дополнительно вернуть столько, сколько стоили все товары Ицхака. Впрочем, я его имущество не считал, а сам купец наверня­ка изрядно преувеличивал грядущую финансовую катаст­рофу. Однако как бы там ни было, а почти все заимодавцы продолжали жить и здравствовать как ни в чем не бывало, поплевывая с высот своего благополучия на мои мрачные прогнозы относительно их рокового будущего. А может, и не поплевывали, поскольку ничего не знали. Пока на Пы­точный двор в Александрову слободу забрали помимо Шапкина лишь одного, да и то из мелких подьячих Раз­бойной избы, которому мы должны были всего двести рублевиков основного долга, не считая полусотни сверху.
        - Зато перстень получишь, - попытался успокоить я.
        - Я и так его получу, - убежденно заявил он, - К тому же я надеялся, что это видение пришло к тебе благодаря ему, а тогда я получил бы подтверждение своим догадкам о его силе. Сейчас же выходит...
        - Да ничего еще не выходит. До конца июля времени уйма, - перебил я.
        - Суд - процедура долгая, - вздохнул он, - К тому же все они в высоких чинах. Их еще надо уличить в свершен­ных преступлениях, доказать неоспоримую причастность, а на это обычно уходят многие-многие месяцы. Когда я изучал магдебургское право, то там говорилось...
        Я не стал вникать, о чем говорилось в магдебургском праве. Ник чему. Да и не действовало оно на Руси. Тут во­всю хозяйничало иное право - желание венценосного са­модура, считавшего, что признание обвиняемого является царицей доказательств, а все остальное прилагаемое к нему.
        Добиться же признания можно всего за один день. Если постараться, разумеется, имея в наличии дыбу, огонь, раскаленную кочергу, щипцы, клещи и прочие ин­струменты, способные «убедить» человека поскорее со­знаться в своих грехах, даже если их не было в помине. Так что не прав был Ицхак. К сожалению. Но объяснять ниче­го не стал. Бесполезно. Не понять еврейскому купцу, да еще со знанием магдебургского права, законодательной специфики Руси.
        А он все продолжал ныть, заодно попрекнув меня за то, что мы, дескать, упустили из виду боярина Семена Васи­льевича Яковлю, который, в отличие от наших заимодав­цев, уже неделю как пребывал в малоприятной компании подручных Малюты.
        - Ежели бы у него деньгу заняли, там могли бы хоть с Фуниковым расплатиться, а так что я теперь буду де­лать? - уныло причитал Ицхак.
        - Ну не было его в моем видении, - обескуражено развел я руками. - Фуникова видел, людей новгород­ских - тоже, Захария Очин-Плещеева с сыном Ионой на плахе вот так же явственно, как тебя перед собой, - вдох­новенно врал я, - а боярина Яковлю среди них не наблю­дал.
        В самом деле, откуда мне знать, почему его фамилия не была включена в тот тайный список, по которому мы с Ицхаком трудились. Или, может, я ее пропустил? Запрос­то могло быть. Только сейчас уже не проверишь - спалил я эту бумагу, и уже давно, еще перед первым визитом к Висковатому. А зачем она мне, когда осталось всего два нео­хваченных нами человека - сам Иван Михайлович да его брат Третьяк, кстати, тоже дьяк, только не помню, какого приказа. Вот накануне визита к Третьяку Михайловичу Висковатому я и избавился от этой опасной, попади она не в те руки, улики.
        Кстати, с брательника царского печатника мы поимели тоже весьма прилично. После ожесточенных долгих тор­гов, когда ставку выплаты пришлось увеличить до тридца­ти пяти процентов, Третьяк Михайлович согласился-таки ссудить нам полтысячи рублей, причитая, что это - все его скромные сбережения, которые он скопил себе на ста­рость. Понятное дело - лучше иметь к старости шестьсот семьдесят пять рублей, нежели пятьсот. И пусть сумма не круглая, зато выглядит более приятной, что на вес, что на ощупь. Между прочим, здесь даже червонец - о-го-го. Село на него не купишь, а вот к захудалой деревеньке на несколько дворов прицениться можно. Другое дело, что просто так ее тебе никто не продаст - кончились те време­на. Вначале владельцу надо добиться разрешения на про­дажу у самого царя, а уж потом торговаться с покупателем. Но как бы там ни было, а почтенный Третьяк одним ма­хом ободрал меня на пятнадцать потенциальных дере­вень. Будет где коротать старость, которая ему, как и воз­врат долга, не светит.
        Наверное, я рассуждаю цинично. Не буду спорить. Но тут уж ничего не поделаешь - грубый век, дикие нравы, волчьи законы. Налагает, знаете ли. К тому же я искренне пытался спасти его брата, да и самого Третьяка, если уж на то пошло. Правда-правда. И пес с ними, с пятьюстами рублями, равно как и с процентами. Отдал бы с легким сердцем из причитающейся мне доли и глазом не моргнул.
        Но на мой очередной пророческий прогноз, что, если дьяк не уймется, а продолжит перечить, царь непременно повелит отправить на Пыточный двор, а потом на плаху одного из младших братьев, Иван Михайлович отреагиро­вал очень нервно и весьма бурно. Когда в ответ начинают стучать кулаком по столу, расплескивая вино из кубков и заставляя подпрыгивать фрукты в блюдах, лучше не про­должать. Схлопотать от своего будущего свата кулаком по уху - перспектива не из приятных.
        Однако когда я прощался с Ицхаком, то в благодар­ность за радостную весть про Долгорукого, проживающе­го в Москве и имеющего дочь Машу, обнадежил купца тем, что видение два дня назад повторилось. Было оно еще страшнее, ибо мне пришлось наблюдать все подробности казни того же казначея, которого попеременно обливали то кипятком, то ледяной водой. Мой рассказ слегка вдох­новил унылого купца, обнадежив его, что перспективы нашего с ним сотрудничества вполне могут оказаться не такими уж убыточными.
        Но я отвлекся.
        После полученного известия о том, кто является отцом моей Машеньки и где они проживают, редкий день прохо­дил без того, чтобы я не напомнил Висковатому об обеща­нии выступить в роли свата. Терзал я его таким образом полторы недели, но своего добился - Иван Михайлович дал слово, что ровно через седмицу, то есть в ближайшую неделю, он отправится туда в гости. Вместе со мной, разу­меется.
        Да и то сказать - давно пора. Сроки-то поджимали. На дворе давно стояла середина июня, и сколько у меня оста­валось в запасе времени, я понятия не имел, надеясь толь­ко на то, что пока прибывший накануне, то есть десятого числа, в субботу, датский принц Магнус из Москвы не уедет, никаких резких изменений в судьбе моего свата не приключится.
        Ох, как же долго тянулись эти нескончаемые шесть дней, которые оставались до долгожданной встречи. От восхода до полудня, казалось, проходила целая вечность, а от полудня до заката - целых две.
        Особенно тоскливы были часы послеобеденной фиес­ты. Растомленный сытной трапезой народ шел почивать, а мне, которому кусок не лез в горло, оставалось лишь зави­довать спящим и тупо смотреть в слюдяное оконце, уныло восседая на лавке.
        Ночью сон тоже обходил меня стороной. А тут еще, как назло, хозяин дома совсем забыл об учителе своего сына, перестав зазывать по вечерам в свою светелку. С одной стороны, даже хорошо - никто не отвлекает от предвку­шения долгожданной встречи, но с другой - плохо, пото­му что никто не отвлекает и не помогает скоротать мучи­тельно тянущиеся для меня вечерние часы. Словом, как ни крути, но у каждой медали имеется своя оборотная сто­рона, как мудро заметил один зять, которому пришлось раскошеливаться на похороны тещи.
        С четверга время пошло быстрее, поскольку я спохва­тился, что у меня нет парадно-выходного костюма и вооб­ще ничего сменного, кроме штанов от камуфляжа, кото­рые были бесполезны и бережно хранились мною исклю­чительно как память о двадцать первом столетии. Тот на­ряд, в котором я занимал деньги, был еще ничего, но, во-первых, все-таки поношенный, а во-вторых, много­численные трапезы не прошли даром. Увы, но некоторые пятна застирать портомоям не удалось, а химчистки, увы, не имелось.
        Ицхак, к которому я примчался с требованием срочно меня приодеть, выглядел, как ни удивительно, еще более печальным, чем в нашу предыдущую встречу, хотя свежие новости, казалось бы, наоборот, должны были его разве­селить, поскольку он через знакомых купцов узнал, что согласно царскому повелению дьяк приказа Большого прихода Иван Булгаков-Коренев препровожден на Пы­точный двор. Что да как - тишина, но Ицхак совершенно справедливо полагал, что две тысячи рублей и еще пятьсот сверху отдавать этому финансисту ему уже не придется.
        - Итого чистого дохода уже четыре тысячи рублей, из коих тебе причитается восемьсот, - деловито подбил он текущий баланс. И ни тени улыбки на лице - даже странно.
        Я прикинул в уме. Выходило, что помимо Булгакова-Коренева загребли еще кого-то, а скорее всего - не­скольких. Хотел было спросить, кого именно, но не стал. Какая, в конце концов, разница. Главное, что летописи не лгали и знаменитые покаянные синодики Ивана Грозного тоже.
        К тому же у меня имелись дела поважнее, и я попросил немедленно выдать мне на новый наряд двести рублей в счет моих будущих доходов. Ицхак поначалу заартачился, пытаясь остудить мой пыл тем, что большинство заимо­давцев, включая самого главного - Фуникова-Карцева, - еще на свободе, и получится, что если я сейчас растрачу весь свой относительный доход, то покрывать возможные издержки придется ему одному, а это несправедливо.
        - Издержек не будет, - твердо сказал я, размышляя, не рассказать ли ему для вдохновения о своем видении, которое якобы посетило меня в третий раз - авось подо­бреет.
        Потом решил - не стоит. Это в пословице кашу нельзя испортить маслом, а в жизни иначе. Если кто не верит, то пусть бухнет пару ложек каши в большую миску с маслом и попробует съесть. То-то.
        Пришлось прибегнуть к безотказному варианту и пред­ложить дать мне эти двести рублей взаимообразно, то есть в долг, в счет будущих доходов. На это Ицхак согласился, но заявил, что якобы еще его покойный отец завещал ему никогда и никого не ссужать деньгами просто так, а иск­лючительно в рост, и он, как почтительный сын, не может пойти против последней воли своего отца, к тому же...
        Дальше я слушать не стал, поставив вопрос ребром:
        - Сколько?
        - Хотя бы столько, сколько мы обещали казначею, - скромно ответил Ицхак.
        Я присвистнул. Вот морда. Обирать своего компаньона со сверхъестественным даром провидеть будущее, кото­рый и подсказал ему всю идею от начала до конца, а кроме того, назвал нужные фамилии, да еще обирать таким наха­льным образом - верх наглости. Все равно что писать до­носы в небесную канцелярию на своего ангела-хранителя пером, вырванным из его же крыла.
        Нет, я не скупердяй. В иное время я отдал бы все, что он просил, - подумаешь, несколько десятков рублей. Ме­лочь, пустяк, поскольку в моей голове до сих пор не укла­дывалось, что нынешние рубли - это не те бумажные фантики России конца двадцатого века, и не полновесные червонцы брежневских времен. Да что там - их покупате­льную способность нельзя даже сравнить с золотыми, от­чеканенными в эпоху императора Николая II, как нельзя сравнить огромного волкодава с какой-нибудь карлико­вой болонкой. Я же говорил - червонец, и деревня твоя. Но умом я понимал, а сердцем - не очень, так что дере­вень, уплывающих из моего кармана в купеческий, я пе­ред собой не видел.
        Но тут вопрос был в другом. Мне было весело. Мою душу распирала радость от предстоящей встречи, пред­вкушение той минуты, когда я увижу самую красивую де­вушку на планете, а потому я очень хотел, чтобы все мое окружение хоть чуточку радовалось вместе со мной, и не­важно чему именно.
        Понятно, что от моей встречи с невестой тому же млад­шему Висковатому не станет ни холодно ни горячо, ибо он мне не друг и не товарищ, к тому же слишком мал по воз­расту, чтобы понимать всю значимость этого события для его новоиспеченного учителя. Плевать. Я все равно заста­вил его радоваться, пускай моим забавным рассказам, от которых он уже третий день подряд хохотал, держась за живот. Я заставил радоваться Андрюху, пообещав ему справить новую одежу и даже купить ему Псалтырь - странные иногда бывают мечты у людей. Я осыпал комп­лиментами всех женщин, ухитрившись вызвать сдержан­ное хихиканье даже у престарелой матери Висковатого, которую случайно увидел во дворе греющейся на сол­нышке.
        Оставался Ицхак. Ему желательно было сделать прият­ное вдвойне, поскольку он мой компаньон, хотя и не без традиционных недостатков. И я... стал торговаться.
        Только не поймите меня превратно. Если бы я твердо знал - махнув рукой на тот процент, который он мне на­значил, - что сумею доставить ему огромное удовольст­вие, то я бы махнул. Все дело в том, что я был уверен как раз в обратном
        - не поторговавшись всласть, он не полу­чит особой радости. Вроде и приятно, а с другой сторо­ны - не очень. Раз человек так легко согласился, может, надо было завысить ставку вдвое, и, как знать, - глядишь, выплатил бы и это. Получается что? Прогадал.
        Опять же никакого азарта борьбы, противостояния, которое надо преодолеть. На рынке два дурака - покупа­тель и продавец, и где радость от того, что ты оказался ме­ньшим дураком, чем тот, кто стоит напротив тебя. Где, на­конец, торжество от выигрыша, где сладость вымученной, вырванной из чужого кармана победы?! Не зря летописцы взахлеб превозносят величие Куликовской битвы, хотя спустя два года все вернулось на круги своя, и гораздо сдержаннее пишут о стоянии на реке Угре, где как раз и была, по сути, одержана более великая победа. Но она до­стигнута без битвы, а потому тьфу на нее. Нет, молодец, конечно, Иоанн III, добился окончательной независимо­сти Руси, но вот если бы он при этом еще и повоевал, если бы погибло несколько десятков тысяч русских ратников, то оно было бы гораздо солиднее, а так что ж - постояли да разошлись. Про потери и говорить стыдно: у Дмитрия Донского где счет павшим идет на тысячи, количество этих самых тысяч больше, чем у Иоанна всего погибло лю­дей. А вы говорите - жмот.
        Бой, который я вел с Ицхаком за каждый процент, был яростным и непримиримым - упаси боже, если он почу­ет, что я поддаюсь. Я дрался как лев и, изнемогая, отсту­пал перед превосходящими силами противника лишь для того, чтобы занять новый рубеж обороны, осыпая ковар­ного врага ядовитыми насмешками, патетически закаты­вая глаза, призывая Яхве посмотреть на недостойного представителя народа, который он некогда избрал, затем заламывал в отчаянии руки и вновь отступал.
        Ицхак был счастлив. Я выторговал с него чуть ли не по­ловину запрошенного, то есть он получал вдвое меньше, но поверьте мне, что счастлив он был вдвое больше. А мо­жет, и втрое, как знать. К тому же сладость победы для него была тем выше, что одержана над достойным против­ником, одолеть которого было чертовски сложно, но от этого еще почетнее.
        Разумеется, никакой расписки он с меня не брал - глу­по. Мы и без нее с ним крепко повязаны. Впрочем, денег он мне тоже не дал, заявив, что в Китай-городе повсюду мошенники, которые непременно всучат захудалый то­вар, при этом ободрав меня как липку. Опять же и торго­ваться по-настоящему - он специально выделил это сло­во -я все-таки не совсем умею.
        - То есть как? - изумился я, решив, что купец раску­сил мою игру в поддавки, - Почему это не умею?! Вон ско­лько у тебя вырвал!
        - Я бы на твоем месте скостил процент вдвое боль­ше, - заговорщически произнес Ицхак, весело заулыбал­ся, но тут же торопливо добавил: - Однако сделка уже со­вершена, что бы сейчас мы ни говорили.
        - Само собой, - охотно согласился я, и мы подались на самый главный столичный базар, который располагал­ся у ворот Кремля.
        Да-да, в связи с тем, что Лужники в те времена остава­лись глухой деревней, да еще стоящей в низинке, то есть имели лишь одну достопримечательность - непролазную уличную грязищу, не высыхающую даже в летнюю жару, откуда и пошло название, главный торг происходил на ныне чопорной и холодно-торжественной Красной пло­щади. В свое время, за двадцать три года до моего визита сюда, ее зачастую и величали соответственно - Торг. И простенько, и сразу всем понятно. Лишь после знаме­нитого пожара тысяча пятьсот сорок седьмого года, когда даже колокола плакали от боли, истекая медными слеза­ми, москвичи перекрестили ее в Пожар.
        Кстати, нигде в Москве я столь остро не ощущал, что нахожусь в Средневековье, как на Красной площади. С остальными местами столицы как-то проще. Они были мне настолько чужды, что при взгляде на них не возника­ло никаких ассоциаций, а в памяти не просыпались вос­поминания о двадцать первом веке. Просто чужой город, точнее, большая деревня, пускай, селище, вот и все.
        Но едва я выходил на Пожар и натыкался взглядом на красный кирпич кремлевских стен, на смутно угадывае­мые очертания трех башен - Фроловской, безымянной и Никольской, а главное, на каменные кружева и купола храма Покрова «на рву», как тут же в сердце что-то ёкало. На душе мгновенно становилось тоскливо и пасмурно, как в хмурый октябрьский день с его мелким нескончаемым дождем, безостановочно моросящим из нависших над самой головой свинцово-серых туч.
        Что интересно, во всем остальном Пожар точно так же походил на Красную площадь, как курица на ястреба. Ни тебе Мавзолея, ни памятника Минину и Пожарскому, ни голубых алма-атинских елей, высаженных у самой стены, в которую пока еще не замуровали ни одного покойни­ка, - ничего же нет. Зато под той же стеной имеется здоро­венный ров, шириной метров тридцать - сорок, а глуби­ной, как мне тут рассказывали, чуть ли не пятнадцать са­женей, заполненный водой из Неглинной. Может, и врут, но глубина и в самом деле приличная.
        Словом, и тут очень многое чуждо глазу, но в то же вре­мя оно перехлестывалось с узнаваемым, а красавец храм Василия Блаженного всякий раз так и манил меня загля­нуть внутрь, суля сладкую, но несбыточную надежду на выходе из него увидеть перед собой ГУМ, Исторический музей, Мавзолей Владимира Ильича и рубиновые звезды на кремлевских башнях.
        Пару раз я даже попробовал, зашел внутрь храма По­крова. Ни на какое чудо, разумеется, не рассчитывал - глупо. Скорее из любопытства. Когда вышел, все остава­лось по-прежнему - справа деревянная церквушка Параскевы-Пятницы, за которой угадывались очертания под­ворья английских купцов, а впереди, там, где должны быть ГУМ и Исторический музей, - Земской двор. Зато Мавзолей не загораживал безымянную башню.
        Что же касается самого базара, то тут было все. Да про­стят меня нынешние хозяева Лужников, но величия четы­рехсотлетней давности им никогда не достичь. Мелко плавают. Совсем не тот масштаб. У непривычного к такой непосредственности в общении человека, без преувеличе­ния, могла закружиться голова. А уж тем, кто страдает ги­пертонией, Пожар образца тысяча пятьсот семидесятого года категорически противопоказан - от одного нескон­чаемого людского гула можно запросто подхватить ин­сульт, а то и похуже.
        Сзади, спереди, по бокам, словом, повсюду нескончае­мый шум, гам и крик. «Любо - бери, не любо - не воро­ши!» - кричат с одной стороны. «Слову - вера, хлебу - мера, деньгам - счет», - довольно басят в другой. «На этот товар всегда запрос, а кресты да перстни - те же де­ньги», - уговаривают кого-то чуть наискось...
        Словом, «если хилый - сразу в гроб». Только так и не иначе.
        Кстати, торговля уже тогда была весьма упорядочена, так что, если покупатель не приходил хватать все без раз­бору, а за чем-то конкретным, ему не нужно было бестол­ково метаться из стороны в сторону. Желаете обувь? По­жалуйте в особый ряд, да не один - в зависимости от за­просов. Если красивые сапоги - иди в Сапожный
«крас­ный» ряд, нужны попроще - в Сапожный, требуется мягкая обувь для дома - в Чулочный, совсем худо с день­гой - топай в Ветчанный, где продают поношенную, или в Лапотный. Желаешь строго по ноге - прикупи все необ­ходимое в Подошвенном, Голенищевом и прочих, чтоб обошлось дешевле. А коль изрядно серебра - спускайся вниз и дуй по улице Великой - ближней к Москве-реке, пока не упрешься в церковь Зачатия Анны, «что у городо­вой стены в углу». Она и впрямь на углу - далее красная кирпичная стена Китай-города с Замоскворецкими воро­тами. Выходи через них, и вон они, сапожники, сидят на одноименном с воротами «живом» мосту. Там тебе и отре­монтируют, и продадут, и примут заказ на новую.
        Так же обстоит дело и с одеждой - все зависит только от наличия звонкой монеты. Небогато? Ну, иди в Ветош­ный, где поношенная, или в те, которые торгуют гото­вой
        - Кафтанный, Манатейный, Шубный, Епанчевый, Шапочный.
        Не пойдет? У портного решил заказать? Тогда дуй в Холщовый или Крашенинный. Желательно подороже?
        Загляни в Смоленский, где торгуют гладко выбритые куп­цы из Гамбурга, Любека, фламандского Ипра, англичане и прочие иноземцы. Выбирай у них сколь душе угодно. Не по душе аглицкое сукно, не по нраву брюкиш - бери фряжское. Опять не то? Возьми лимбарское, брабантское, ипрское, куфтерь, четское. Эвон их сколь! А хошь, в наш иди, в Московский.
        Ах, расцветка не по душе. Темновато. Надо бы что-то яркое и веселенькое. Топай в Сурожский, к загадочным персиянам, невозмутимым китайцам, крючконосым ев­реям и чудно обряженным индусам. У них найдешь и пар­чу, и бархат, и шелк. Тут тебе камка и китайка, атлас и па­волока, хамьян и объярь. Эвон, как краски гуляют - обхо­хочешься. Только смотри не перепутай ряды, да не угоди в Бумажный - они рядом, а там, радуясь дешевизне, не прикупи вместо шелку бязь или кумач, киндяк или мит­каль, сарапат или сатынь. А то придешь домой, разгля­дишь как следует, и сразу станет не до смеху.
        А попутно загляни в соседние - в двух шагах по правую руку Золотный, где и нити, и шнурки, и прочее. Слева Кружевной, а обернешься назад...
        Что ты говоришь? Голова кругом? Непривычный? Так ты в первый раз в Москве? А откуда? Из Праги? Из Цюри­ха? Из Берлина? Далеко это? Ну тогда понятно. Из такой глухомани, да прямиком в третий Рим - оно кто хошь со­млеет. Ништо, пройдет. Сейчас свистнем походячного, изопьешь яблочного кваску, съешь пяток соленых слив, похрустишь «рязанью», отведаешь псковского снетка, а там и полегчает.
        Оказывали тут и разнообразные услуги - надо только знать, в какую именно сторону идти. Например, желаю­щие подстричься могли пройти к Никольским воротам ближе ко рву, куда средневековые парикмахеры скидыва­ли волосы клиентов. А если идти от безымянной башни в сторону Фроловской, то там рады любителям горячих пи­рогов и сбитня.
        Искать услуги интимного плана нужно за храмом По­крова «на рву». Почему средневековые проститутки изб­рали столь святое место - не знаю, но это - факт. Там, в рядах, где торгуют всякой мелочовкой, включая иголки, нитки, косметику и прочее - Игольном, Белильном, Ще­петильном - всегда паслись девицы с колечком во рту. Это - знак. Дамочка готова на все за... определенную мзду. Единственное, чего я не могу сказать, - почем они брали и куда вели своих клиентов. То ли это были специа­льные съемные апартаменты вроде публичного дома, то ли... Словом, тут я пас, в связи с тем, что ни разу не поль­зовался их услугами.
        Зато могу поведать о трюке прародителей современных «щипачей», с которым столкнулся самолично и слегка от него пострадал. Суть его в том, что один из жуликов, до­статочно хорошо одетый, начинает вертеть своим якобы товаром под самым носом покупателя, вынуждая его от­махиваться обеими руками от назойливого торгаша. День­ги здесь преимущественно таскали в прадедушках совре­менных борсеток, только еще ненадежнее, подвешивая кошели на обычный шнурок, и, пока руки жертвы были надежно заняты обороной от приставшего наглеца, вто­рой жулик, чуть сзади,
«работал».
        Если покупатель не имел на поясе кошеля, значит, ско­рее всего, держал наличность завернутой в самом кушаке. Тогда «надоедливый торгаш» менял тактику и, цепко схватив несчастного за руки, торопливо тянул его за со­бой, уверяя, что он показывал самый негодный товар, а наилучший лежит в его лавке, причем совсем рядышком. Тянул он его так энергично, что человек чуть не падал. Тут подключался второй. «Сочувствуя» бедняге, он орал на­парнику: «Эй! Ты что?! Не видишь, что он сейчас упадет?!
        Ну куда ты, куда ты тащишь человека?!» и хватался за жер­тву, пытаясь оттащить ее назад. Когда клиент был обчи­щен, спереди его еще не отпускали, давая напарнику время уйти с добычей. Лишь спустя время, со словами: «Ну и как хочешь. Сам же пожалеешь», его наконец вы­свобождали из объятий.
        Работали ловко, и в первый свой визит меня бы навер­няка обобрали, но в моем широком поясе не имелось ни единой полушки - не зря же я шил одежду с зепами, то есть карманами, а борсетку, признаться, никогда не носил даже в двадцать первом веке, - так что отделался, образно говоря, легким испугом и слегка подпорченным - остал­ся узкий разрез - поясом.
        Ицхак и впрямь изрядно сэкономил мои деньги. Сам бы я, даже торгуясь всерьез, навряд ли смог купить столь­ко нарядных тканей, кружев, золотых и серебряных ни­тей, дорогих пуговиц и жемчугов, а также всего прочего за полторы сотни рублей. При этом внешняя красота приоб­ретенного дополнялась на редкость хорошим качеством, а это тоже чего-то стоит. Нет, линяющих во время первой же стирки китайских джинсов на гигантской барахолке не имелось, но поверьте, что никуда не годной дряни хватало и в те времена.
        А вот за томик Псалтыря, предмет давних тайных меч­таний моего Андрюхи, который я решил ему подарить - возле меня все должны быть счастливы, - даже Ицхак не торговался. Сообщив мне с сокрушенным вздохом, что как это ни глупо, но спорить о цене на такой товар здесь не принято, он аккуратно выложил требуемое на краешек де­ревянного стола, даже не передав их в руки благообразно­го вида монаху. Тот, кстати, и не взглянул на деньги, во все глаза уставившись на редкостного покупателя. Думается, какой-нибудь раввин тоже обомлел бы, если бы рыцарь в плаще крестоносца приобрел у него Талмуд.
        - А что купить невесте? - поинтересовался я у Ицха­ка, важно шествующего по Пожару с видом победителя.
        - Если бы ты шел свататься, то я таки знал бы, что тебе посоветовать, - заявил он сердито, - Но ты идешь всего лишь знакомиться.
        - Я уже знаком. И вот... - Я показал перстень, красо­вавшийся на моем пальце. - Надо бы подарить ей не хуже.
        - Ты помнишь наш первый разговор о том, что ты но­сишь на пальце? - спросил он.
        Слова «перстень» и «кольцо» он почему-то так и не употреблял, возможно считая их слишком банальными или низменными для такой ценной вещи.
        Я помнил и молча кивнул в ответ.
        - Нет, ты плохо помнишь наш первый разговор, - убежденно заметил он, после того как внимательно по­смотрел на меня, - Но я напомню еще раз свои слова, ко­торые произнес тогда и от которых не стану отказываться и сейчас. Если ты хочешь заполучить от меня тысячу, две, три... - Ицхак поднатужился, но сумел героически одо­леть привычную скупость и выдохнул продолжение: - Или даже десять тысяч рублей, ты только скажи, что готов подарить мне его в ответ, и все.
        - Лал это. Камень любви. Дареное не дарят, - в свою очередь напомнил я.
        - А как иначе ты найдешь десять тысяч рублей, чтобы купить то, что все равно будет лишь его легким подобием по своей стоимости? - сухо поинтересовался он.
        - А подешевле никак? - полюбопытствовал я.
        - Стыдись! - возмутился он. - Прекраснее этой де­вушки, судя по твоим словам, нет на всей земле, хотя это и спорное мнение, но пускай... так вот, эта прекрасная де­вушка награждает тебя подарком, о котором можно толь­ко мечтать, а ты жалеешь для нее каких-то жалких десять тысяч рублей.
        - Но тогда я должен буду продать ее же перстень! - возмутился я. - И какой смысл лишаться одного, чтобы купить другое?
        - Лишиться самого дорогого, что у тебя есть, бросив все к ногам возлюбленной, это было бы так прекрасно... - закатил он глаза и деловито добавил: - А ты говоришь - смысл. О каком смысле можно вести речь, если сама лю­бовь - величайшая в мире бессмыслица?! Вэй, да что с то­бой говорить! - И, досадливо поморщившись, бросил:
        - Лучше купи ей куклу.
        - Какую куклу? - опешив, спросил я.
        - Подешевле, -сердито отрезал он и, отвернувшись, устремился вперед.
        Я не нашел, что сказать, и заторопился следом, но до­гнать купца в этой невообразимой толчее мне не уда­лось - приходилось все время оглядываться и то и дело поджидать Андрюху, который от творящегося вокруг окончательно растерялся.
        А попробуй-ка не растеряться, когда особо бойкие за­зывалы орут чуть ли не в самое ухо, обещая одежды - уж простите за кощунство, но передаю почти дословно - краше, чем у господа бога, а сапоги наряднее, чем носил Исус Христос и его апостолы. И ведь не врали, стервецы, особенно насчет сапог. Конечно, краше, если учесть, что такую обувь он вообще не использовал.
        Портной Опара меня расстроил, назвав окончательные сроки пошива. Обещание дополнительной оплаты за срочность его вдохновило, но новые сроки, что он назвал, мне тоже не подходили. Узнав, к какому числу надо, ста­рый сутулый мастеровой лишь хмыкнул и небрежно кив­нул в сторону красных кирпичных стен Китай-города, за­крывавших обзор на Москву-реку:
        - В Зарядье опробуй. Там сыщутся ловкачи, что и к завтрему пошьют, токмо кто потом носить станет? Опосля все одно - сызнова ко мне придешь, потому как я не про­сто художеством швец', но и до всех игольных хитростей гож.
        Я нерешительно переглянулся с Ицхаком, но тот кив­нул с таким решительным видом, что мне не оставалось ничего иного, как покориться неизбежности и отдать все купленные ткани швецу Опаре, утешая себя мыслью, что первая встреча и впрямь почти знакомство, зато потом, когда дело дойдет до настоящего сватовства, то...
        Иван Михайлович хоть и выглядел в последние дни мрачнее тучи, но свое слово сдержал, и в воскресенье, ко­торое неделя, мы направились с ним на подворье князя Андрея Михайловича Долгорукого, внука второго сына Владимира Ивановича, Федора Большого. Эти подробно­сти ветвистого генеалогического древа князей Долгору­ких мне сообщил Висковатый еще по пути.
        Он же проинструктировал меня о правилах поведения, которые полагается соблюдать. Мол, кое-что, как инозем­цу, мне простить могут, но некоторые вещи я, как право­славный человек, обязан соблюсти, иначе разговора мо­жет и не получиться.
        Я не хотел «иначе», а потому старательно слушал и за­поминал, что в первую очередь, зайдя в дом, должен снять шапку, после чего... - как бы вы думали? - нет, не поздо­роваться с хозяином, а сразу, еще с порога бесцеремонно двинуться к правому, дальнему от входа «красному углу», где расположены иконы, не менее трех раз перекреститься перед ними, поклониться, а уж потом как ни в чем не бы­вало начинать знакомство, в церемонии которого тоже есть свои изюминки...
        Я слушал и мотал на ус. Растительность на моем лице, честно говоря, давала не очень частые всходы, да и усы от­растали медленно, но наматывал я на него старательно, обратившись в одно большое ухо и опасаясь, как бы чего не забыть, оконфузившись самым позорным образом.
        Как выяснилось чуть погодя - ничего этого мне не по­надобилось. Невысокий, особенно по сравнению с хоро­мами самого Ивана Михайловича, терем князей Долгору­ких оказался пуст. То есть не совсем пуст - дворня была, но вышедший к нам холоп бойко отрапортовал, что князь занемог, а потому принять не может, ибо только что впер­вые за два дня уснул, но болезнь так тяжела, что опасаются самого худшего.
        На все последующие расспросы Висковатого - что там у него, сип в кадык, типун на язык али чирей во весь бок, - холоп отвечал уже не так четко, не сказав ничего вразуми­тельного ни о самой болезни, ни о ее симптомах, терялся, путался в словах, то и дело начиная креститься, к месту и не к месту многозначительно повторяя одну лишь фразу:
        - Плох князь-батюшка, совсем плох.
        - Что ж, и матушка-княгиня подле него? - нетерпе­ливо спросил Висковатый со странной усмешкой на лице.
        - Неотлучно, - торопливо подтвердил холоп.
        - Тогда... не будем беспокоить попусту, - угрюмо про­изнес дьяк, и мы... отправились восвояси, даже не зайдя в дом.
        Вот так, даже не начавшись, закончилось мое долго­жданное свидание. И главное, что ничего нельзя изменить или как-то исправить. Не тот случай.
        Если бы мне в тот момент безнадежного уныния кто-то сказал, уподобившись Христу, что не успеет пропеть пе­тух, как я буду радоваться несостоявшейся встрече, я бы, невзирая на всю покладистость, залепил ему в морду. Че­стное слово. А пусть не издевается.
        Меж тем так оно и произошло.
        - Плохой из меня сват, - все так же криво усмехаясь, заметил на обратном пути Висковатый. - Седмицей назад бы заехать, так он бы с хлебом-солью выскочил, а теперь, вишь ты, занемог, - протянул он презрительно, - Ми­лости просим мимо ворот щей хлебать. Мимо нашего двора дорога столбова. Пришел не зван, поди ж не гнан! - И добавил: - Чует, друг ситный, решетом не прогрохан.
        Я промолчал. Непонятного было много, и особенно интересно, что именно «чует» хозяин дома. В другое время я не преминул бы обо всем спросить, но сорвавшееся сви­дание так меня обескуражило, что говорить ни о чем не хотелось.
        Дьяк время от времени искоса поглядывал на меня и, наконец не выдержав, посоветовал:
        - Да плюнь ты на эту девку. Была бы стать, дородство, а так даже диву даюсь - и что ты там нашел? Я вот ныне посмотрел еще раз - да ничегошеньки в ней нет. Конеч­но, может, с годами она и войдет в полную бабью силу, но и тут бабка надвое нагадала - если в княгиню Агафью уродилась, то так и останется лядагцей. А веснушки эти на лике и вовсе зрить соромно. К чему тебе конопатая женка?
        Я недоумевающе уставился на него. Какие веснушки? У моей Маши веснушки? Да у нее личико чистенькое, как капля росы поутру! И потом, когда это он ее успел увидеть, если мы приехали вместе и со двора ни ногой? Разве что в окошке, но через него дьяк навряд ли смог бы разглядеть худобу, конопушки на лице и прочее. А Висковатый не унимался, продолжая хаять мою ненаглядную:
        - Ежели хошь знать, так она из тех пяти хужее всех на лик. Одежа, пускай, побогаче, и летник лазоревый ей личит, но коль прочих принарядить, так они краше ее будут, даром что девки дворовые.
        Я нахмурился. Стайку любопытных девчонок, стоящих возле угла терема и жадно глядящих на нашу нарядную ка­валькаду, я тоже приметил, но при чем тут Маша? Там то­лько одни соплюхи и были. Самой старшей от силы лет пятнадцать, но уж никак не больше. А той, что стояла по­средине в лазоревом летнике, вообще четырнадцать, пус­кай с хвостиком.
        - Среди них княжны Марии не было, - твердо произ­нес я, - Ты ничего не спутал, Иван Михайлович?
        Он даже поперхнулся от моей наглости. Да я бы и сам в иное время так не сказал - постарался бы выразиться как-нибудь поделикатнее да и поуважительнее. Но это в иное время, а сейчас мне было все равно, и Висковатый это почувствовал, а потому вместо слов возмущения отве­тил сухо и делово:
        - Я три дня назад заезжал к ним. Должен же был про­ведать, засватана эта соплюха али как, так что промашки быть не может. Она это. У него и всего-то две дочери, но меньшую Настасьей окрестили, да к тому ж ей осьмой го­док только - захочешь спутать, и то не выйдет.
        - Это не она, - вздохнул я и грустно добавил: - Моей лет восемнадцать, и... веснушек нет.
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 15
        КОГДА СУДЬБА ГОВОРИТ «НЕТ»
        Что и говорить - расстроился я изрядно. Настрой-то был - хоть завтра под венец, а тут...

«Маугли сидел неподвижно и думал, и его лицо станови­лось все мрачнее, потому что он был растерян и не знал, что предпринять».
        Так я и ехал с понурой головой... целых пять минут. А потом снова подкатило спасительное упрямство. В конце-то концов, что приключилось? Ну не она - так что те­перь? Досадно, но ладно. Это означает лишь задержку во времени и то, что моя лобовая атака не прошла. Ничего страшного.
        - Выходит, обманули тебя «добрые люди», - конста­тировал Висковатый.
        Я вспомнил свой разговор с Ицхаком.
        - Ошибки быть не может? - спросил я его, когда он мне назвал имя-отчество князя и обрисовал, где тот жи­вет.
        - Вэй, и он будет еще говорить об ошибке! - возму­тился Ицхак, - Мои приказчики, бросив все свои дела, один за другим, словно стая гусей, бродили с нужным всем женщинам товаром, разыскивая твою невесту, а он будет тут спрашивать об ошибке. Нет, если бы их было несколь­ко, то я бы таки и сказал, что их несколько, но это имя но­сит только одна дочь из восьми, которых мы насчитали у князей Андреев Долгоруких.
        - Не обманули, - покачал я головой, и в памяти всплыли слова самого Висковатого, - Просто ее нет в Мо­скве. Помнится, ты сказывал, что не все князья Долгору­кие тут проживают.
        - Было такое, - согласился дьяк. - Половина, а то и поболе в вотчинах да в поместьях своих сидят. И Андреи там имеются. Только вотчины те далече, под Псковом да под Новгородом. Поедешь?
        Вообще-то если по уму, то гораздо проще было бы до­ждаться возвращения еще одного приказчика, которого Ицхак послал именно в те края. Учитывая, что он там уже давно, прибыть должен со дня на день. Но ждать его пред­ставлялось мне делом столь муторным...
        - Поеду, - кивнул я, - Сам розыском займусь. Так-то оно надежнее.
        - Когда? - осведомился Висковатый.
        Я прикинул в уме. Лучше всего было бы укатить прямо сегодня, но не получится - время уже к вечеру, а мне еще надо проститься, собрать вещи. Хорошо, тогда завтра или... Конечно, лучше бы ехать в известном направлении, а не туда - не знаю куда. Да не одному, а уже со сватами, но коль не получается, значит, судьба.
        В конце концов, ничего страшного не случится, если поначалу, разыскав ее, я появлюсь там один, произведу хорошее впечатление на родителей, рассыплюсь в комп­лиментах перед будущей тещей, подарю тестю какую-нибудь дорогую саблю или меч, а сам аккуратно прозонди­рую обстановку. Может, даже, если все будет хорошо, за­кину удочку насчет будущего сватовства, а нет, так хотя бы повидаюсь. А то на что это похоже - я тут уже два с лиш­ним месяца, а свою ненаглядную до сих пор в глаза не ви­дел.
        Да и не держит меня тут ничто. Перед дьяком обязате­льства я выполнил сполна. Просил Висковатый обучить наследника правилам хорошего тона - пожалуйста. Хотя юного Ивашку учить особо было нечему - в скатерть он и без того не сморкался, в носу при людях не ковырялся... Впрочем, кое-какие премудрости я ему преподал, и дьяк успел их заметить. Например, с недавних пор Ивашка ло­пал дичину и прочее исключительно с ножа (за отсутстви­ем вилки), а не хватал с тарелок руками, мясо не кусал, а вначале нарезал на небольшие кусочки - на раз, руки об скатерть тайком не вытирал, ну и прочее. Так что теперь Иван Михайлович мог быть спокоен за своего отпрыска - будущий дипломат не опозорится ни перед поляками, ни перед датчанами, ни перед фрязинами.
        Поведение его тоже пришлось подправлять.
        - Если хочешь быть наравне со взрослыми, то и веди себя соответственно, - сказал я и принялся выкладывать на-гора правила, сулящие при их выполнении горячие симпатии дам и благожелательность мужского пола.
        Учился он легко и быстро, потому что все это препод­носилось в виде игры. Свою роль сыграла и обязательная «конфетка» - за хорошо выученный урок следовал рас­сказ о чем-нибудь интересненьком.
        Получалось, что я свободен. Разве что заехать за день­гами к Ицхаку, но это много времени не займет. Хотя нет. Учитывая скупость купца, выжимать из него свое серебро намного раньше условленного срока - уговор-то был об окончательной дележке через неделю после казней - придется до самого вечера. Даже если речь пойдет о деся­той части причитающихся мне денег - все равно. К тому же надо забрать пошитую одежду у Опары, а тут тоже мо­гут возникнуть проблемы - срок-то обговаривался со­всем иной. Итак, решено...
        - Через три дня, - ответил я Висковатому, терпеливо ожидавшему моего ответа.
        Тот молча кивнул.
        - Ты не думай, - как-то смущенно произнес он после некоторой паузы, - я удержать тебя не помышляю. Даже в думках того не держал, хотя скрывать не стану - ты мне по сердцу пришелся. Вот токмо боюсь, что с отъездом тебе, гм-гм, придется малость повременить.
        - Почему?! - не столько даже удивился, сколько воз­мутился я.
        - Беда ныне в тех краях, - хмуро сообщил Висковатый и вновь замялся, словно не решаясь продолжить, а потом коротко рубанул, как саблей по шее: - Железа.
        Шея была моей, хотя боли от удара я вначале не ощу­тил, попросту не поняв, о чем идет речь. Переспросить не успел - в памяти всплыло, какую именно болезнь на Руси называли железой. Чума. В отличие от грязной, вонючей Европы здесь «черная смерть» никогда не была столь опу­стошительна и не принимала гигантских масштабов. До полусмерти избитая березовыми вениками, изрядно про­жаренная в парилке и сунутая сразу после нее в ледяную воду, обалдевшая от таких издевательств чума была лени­вой и ползла по русской земле неторопливо, как разо­млевшая на солнцепеке гадюка. Тем не менее она все рав­но оставалась ядовитой, а ее укусы - смертельными.
        - Где? - уточнил я дрогнувшим голосом.
        - Во Пскове. Ну и в Новгороде тоже, разве что малость иомене. Я слыхал, уже и до Торжка добралась, - все так же нехотя ответил дьяк. - Да ты не горюй, - фальшиво обод­рил он меня. - Ежели Долгорукий с людишками в своем поместье наглухо осядет да никого из пришлых к себе не пустит - беда непременно стороной пройдет.
        Он говорил и что-то еще, такое же бодрое и такое же... фальшивое, но я его уже не слушал - страшная новость сбила меня с ног, безжалостно втоптав чуть ли не на пол­ный рост в землю, и я даже ощущал запах этой земли, сы­рой и затхлый. Запах свеже выкопанной могилы.
        Почувствовав, что говорить сейчас со мной не имеет смысла, Висковатый умолк и до приезда на свое подворье больше не проронил ни слова.
        Толпа холопов, сгрудившаяся во дворе, встретила нас не просто радостно, а, можно сказать, ликующе. Иные от избытка чувств принялись подбрасывать в воздух шапки. Причина выяснилась скоро. Почти сразу после нашего отъезда пронесся нелепый слух, будто Иван Михайлович поехал на свидание к царю, а тот повелел его схватить, за­ковать в железа и бросить в мрачную темницу... поближе к брату Третьяку.
        Только теперь я понял, отчего дьяк ходил последние пару дней как в воду опущенный. Ну конечно, у меня же свидание, я к невесте собираюсь, ах-ах. Какие могут быть мысли о застенках с таким настроением. Теперь понятно, почему Ицхак вписал в доход нашей аферы четыре тыся­чи - сюда вошли и пятьсот рублей Третьяка.
        - Прав ты был, синьор Константино, когда сказывал, будто за меня может пострадать кто-то из братьев, - тяже­ло роняя слова, сказал Висковатый, пригласив меня вече­ром в свою укромную светелку, - Не думал я, что за мою верную службу так вот нагадят. А главное - за что?! - простонал он и жадно припал к кубку.
        Между прочим, не первому, а судя по его мутным гла­зам с выступившими на белках кроваво-красными про­жилками, и не второму.
        Вообще-то Иван Михайлович, как я успел заметить, вел весьма трезвый образ жизни. Даже я по сравнению с ним конченый алкаш. Той же медовухи он позволял себе не больше кубка, да и то если денек выдался гнусный, а так перебивался кваском либо сбитнем.
        Сегодня же ему явно хотелось напиться, причем не просто, но нажраться. В хлам и вдрызг. Я не отставал, имея столь же уважительную причину. Но если мне жало­ваться было не на кого - разве что на судьбу, а это глупо и потому оставалось помалкивать, то у Висковатого винов­ник имелся, и дьяк подробно пересказывал мне то, что произошло за последние дни в палатах у Иоанна Грозно­го. Так что через полчаса-час я мог составить для себя хотя бы приблизительную картину событий.
        Началось все с торжественной встречи датского прин­ца Магнуса, которого царь по рекомендации Висковатого еще год назад выбрал в правители буферного Ливонского королевства. Хотя нет, если быть точным, то чуть позже, с праздничного пира по случаю его приезда.
        В отличие от своего главного советника, царь выпить не дурак. И крепок, зараза. На одной из стадий алкоголиз­ма человек может выпить очень много и при этом не опья­неть. Кое-кто этим даже похваляется, не зная, что скоро грядет следующая, когда ему хватит и ста граммов. Но даже на стадии относительной нечувствительности к спиртному есть грань, которую преступать чревато, пото­му что человек начнет нести пьяный вздор, ну а потом, как водится... Есть у нас на Руси такая национальная тради­ция, когда будущую подушку подают на блюде в виде са­лата. Если кто думает, что в шестнадцатом веке было не­сколько иначе, то он ошибается. Разве что вместо нынеш­него оливье тогдашние пьяницы использовали квашеную капусту, вот и все.
        Иоанн Васильевич до сладкого сна в салате с капустой не докатился, но нес такую галиматью, что у тех, кто был немного потрезвее, вяли уши. Деваться сановникам было некуда, так что они хоть и кривились, но натужные улыбки из себя выдавливали. Оно и понятно - жить-то хочется.
        Висковатый, будучи одним из самых трезвых, молчал долго. Но когда царь в пьяном угаре треснул кулаком по столу и заявил Магнусу, как о деле решенном: «Ваша свет­лость, когда меня не станет, будет моим наследником и господарем моей страны, кою я ему пожалую», а потом в очередной раз в избытке чувств облобызал слюнявыми гу­бами датского принца, который - и то хорошо - был еще пьянее Иоанна, дьяк не выдержал и сделал Грозному за­мечание.
        Нет, произнес он все очень тихо, весьма вежливо и так, чтобы не услышала ни одна живая душа, не говоря уж об иностранных дипломатах, но царю хватило и этого.
        - Вот едва он на меня глянул, как я тут же твои словеса и вспомнил, - медленно продолжал рассказывать Виско­ватый, то и дело прикладываясь к четвертому кубку (я счи­таю только те, что он выпил в моем присутствии). - Зрак дикой, а в середке адское пламя бушует. Говорит, забыл ты, дьяк, кто ты есть. Я тебя в советники брал, а не в указ­чики. Посему знай свое место, пес безродный, и впредь чтоб не смел меня учить.
        Иван Михайлович добился своего. За счет бешеной ярости, которая обуяла царя, тот почти сразу протрезвел и больше подобной ахинеи не нес, но обиду свою не про­стил. Третьяка Михайловича взяли почти сразу, прямо поутру. Явилось с десяток опричников, переполошили все его подворье и повезли младшего из трех Висковатых в Александрову слободу на Пыточный двор.
        Но больше всего я поразился тому, что дьяк даже сей­час не понял всей серьезности происходящего. Конечно, четвертый кубок - это солидно, а если сосчитать еще и выпитое до меня - тем более. Тут тебе и кровь кипит, и пьяная отвага в жилах бушует, и вообще море по колено, но Иван Михайлович и наутро не отказался от бредовой мысли пойти к царю. Пойти не для того, чтобы упасть в ноги и попросить пощады, а чтобы потребовать от него...
        Дальше можно не продолжать.
        Наш первый и последний утренний разговор состоялся на следующий день после неудачного сватовства. Выгля­дел Иван Михайлович внешне спокойным и невозмути­мым. Разве что пальцы подрагивали, да и то скорее от вол­нения, чем с похмелья, хотя бодун у него, наверное, был тот еще.
        - О нашей вчерашней говоре с тобой - молчок, - произнес он, - Это хорошо, что ты уезжаешь. Самое вре­мя. Токмо послушай доброго совета, - заторопился он, - Туда покамест не езди. Пропустить тебя пропустят, а по­том что? Пока по одной дорожке прокатишься, пока по другой - так ведь и иную невесту сыскать недолго, с косой в руках. Правда, тоже без веснушек, - грустно пошутил он, - А еще хуже, коли нужное поместье сыщешь, да пря­мо к ним железу и привезешь. Она ведь порой не сразу видна. А уезжать, спору нет, тебе надо. Ныне для тебя весь мой дом - железа, а я - особливо. И не мешкай.

«Спаси Акелу от смерти! - крикнула Багира Маугли. - Он всегда был тебе другом».
        Вот только что я мог сделать? Или могу? Разве попро­бовать. А вдруг?..
        - Ты ошибся, Иван Михайлович. Я не еду, - тихо про­изнес я.
        - Во Псков, - уточнил он.
        - Никуда, - уточнил я.
        Он пристально посмотрел на меня и как-то по-детски беззащитно и ласково улыбнулся.
        - Боишься, будто я худое о тебе помыслю? А ты не бойся, - ободрил он. - Я ж помню - когда ты про отъезд говорил, о том, что с моим братцем стряслось, еще не ве­дал. Просто так уж вышло. Нал ожил ось одно на другое, вот и... Так что езжай с богом.
        - Нет. Я передумал. Кое-какие делишки остались. Вот управлюсь с ними, тогда уж, - сказал я как можно небреж­нее.
        - Ты, милый, не шути. Довольно уж и одного шутни­ка, кой до седины в браде своей дожил, а так и не понял, с кем можно шутить, а с кем лучше бы и помолчать.
        - Лучше скажи, что сам надумал, - попросил я. - Или тайна?
        - Какие уж тут тайны, - горько усмехнулся он, - К го­сударю поеду. Буду о Третьяке говорю вести. Авось что и выйдет.
        - Надо ли? - осторожно усомнился я, - Он ведь ждет, что ты ему в ноги кинешься...
        - А вот тому не бывать! - вспыхнул дьяк.
        - Тогда еще хуже выйдет, - пожал я плечами.
        - Куда уж хуже? - осведомился Висковатый, - Вроде бы хужее некуда.
        - Всегда есть куда, - поправил я. - Третьяк - это то­лько предупреждение. Тебе, - уточнил я на всякий слу­чай, - Сам же говоришь, будто слышал о себе царские словеса. Если он увидит, что ты не покорился, разойдется пуще прежнего. Вот тогда-то и начнется настоящее нака­зание.
        - Накаркал уже однова - мало тебе? - скривился дьяк, - Не посмеет.
        - Ты и тогда так же говорил, - напомнил я.
        - То Третьяк, а то я, - наставительно заметил Виско­ватый и укоризненно постучал пальцем себе по лбу - мол, думай, парень, о чем говоришь и кого с кем равняешь. Пу­щай он и брат мой, а все одно - мне не чета.
        - Ты еще про титлу свою вспомни, - язвительно посо­ветовал я.
        Дьяк насупился, но не ответил. Хорошо хоть это до­шло.
        - Тогда семью увези - не себя, так их убережешь, - выдал я очередную рекомендацию.
        А что мне оставалось сказать? Он ведь ждал от меня со­вета, но при этом хотел, чтобы мои слова совпали с уже принятым им решением, которое ошибочно.
        - Мыслишь, и их тоже?
        - Тоже, - кивнул я. -Я так понимаю, что он на всякий случай семьями режет, чтоб молодняк, когда подрастет, обид не припомнил да за отцов не отомстил. А так нет че­ловека - нет опаски, - на ходу перефразировал я извест­ное выражение маньяка с аналогичными, как у Грозного, инициалами.
        - Не хотелось бы, - поморщился Висковатый. - Вот Ваньку Меньшого упредить бы надо.
        - А он как, нравом не буен? - осведомился я.
        - Тихоня... - протянул дьяк, и было непонятно, он то ли осуждает брата, то ли завидует его характеру.
        - Тогда не надо, - посоветовал я, - И без того не тро­нет.
        - Пошто так мыслишь?
        - Для примера другим, - пояснил я. - Вот, мол, из од­ной семьи, а ежели покорство проявил, то и я карать не стану. Ну а коль голову задрал - берегись. Тогда никакие заслуги не помогут. Он на тебе остальных учить станет, чтоб всем понятно было.
        - Ишь ты, - подивился Висковатый, - Я вот до седых волос дожил, и то иное невдомек, а ты вона как лихо су­дишь. И дивно, что всякий раз не в бровь, а в глаз попада­ешь. Отколь в тебе эдакое?
        Я пожал плечами. А что тут говорить? Про четырехсот­летний опыт, который можно прочитать в сжатом вариан­те, или про особенности психопатии, ведь и параноики тоже действуют согласно логике. Пускай болезнен­но-искривленной, неправильной, но она присутствует, и если ты ее уловил, то в половине случаев можно предска­зать, как психопат поступит здесь, а как туг. Но дьяк ждал ответа.
        - Ты, Иван Михайлович, всю жизнь на Руси прожил и потому издалека на все посмотреть не можешь. Человек, который в лесу стоит, он перед собой одни деревья видит. А чтобы весь лес узреть, надо издалека им любоваться. Тогда многое понять можно.
        - Толково сказано, - одобрил он, - Ну ин ладно. Мне все одно поздно уже с того лесу выходить. Да и сроднился я с ним, корнями сросся - не раздерешь. Но за науку, хотя и запоздалая она, благодарствую. А за то, что ты с моего подворья не съехал в час опасный, я по приезде из Алек­сандровой слободы грамотку тебе состряпаю. Псков-то с Новгородом в земщине лежат, - усмехнулся он, - так что ничьего дозволения просить не надобно. Да такую грамот­ку, чтоб ты для любого князя желанным гостем стал. Ну и для дочек его тоже. Это уж само собой, - добавил он и ве­село подмигнул мне.
        Больше мне с ним поговорить так и не удалось. Нет, на Пыточный двор его забрали гораздо позже, уже после того, как из столицы во главе русских полков выехал Маг­нус. При датском принце Иоанн Васильевич никаких ре­прессий и казней учинять не захотел - берег репутацию. Зато едва тот уехал, как через день до подворья старшего из братьев Висковатых долетела страшная новость - Тре­тьяка казнили. Вместе с женой. Последнюю, разумеется, на плаху не поволокли, расправились прямо на дому.
        А к вечеру следующего дня все погрузилось в тревож­ное затишье - дьяк не вернулся.
        Вроде бы все выглядело вполне естественно. Любимая царем Александрова слобода от столицы расположена до­статочно далеко, так что о возврате в тот же день нечего и говорить. К тому же Иоанн Васильевич, начитавшийся рукописей о Византийской империи, в изобилии приве­зенных в Москву в качестве приданого его бабкой Софьей Палеолог, любил, подобно императорам, затянуть время приема подданных, томя их в ожидании по несколько дней.
        Исключение составлял разве что Малюта Скуратов, но тут статья особая, поскольку у него с царем были общие дела. Не зря же Пыточной избой никто официально не ру­ководил. Почему? Да потому что фактически там всем за­правлял сам Иоанн. Этому огоньку добавить пожарче, этому «дите» подвесить - пусть нянчится, а того можно и отпустить отдохнуть... на «боярское ложе». Во все вникал государь, никаких мелочей не чурался. Такая вот неусып­ная забота об узниках. Висковатый же, как думный дьяк, но относящийся к земщине, приезжал к нему с делами го­сударственными, касающимися страны, от которой царь давно отстранился, встав вместе со своими отборными хо­луями поодаль, «опричь», так что с его приемом можно и не спешить.
        Но «естественно» - это с одной стороны, а с другой... у многих из дворни в первый же день появились нехорошие предчувствия, которыми они наперебой делились друг с дружкой. Затем миновал второй день. Тишина. Не при­несли никаких новостей и третьи сутки, а также четвертые и пятые.
        Слухи ходили разные. Были и утешительные. Мол, Иоанн Васильевич срочно отправил своего советника к Магнусу. Дескать, не досказал он ему что-то, забыв впо­пыхах, вот и послал своего печатника вдогон. Как дети, честное слово. От страшного - запытали до смерти - от­махивались, хотя все равно и это передавали друг другу, только непременно добавляя: «Но я в это не верю. Брешут, поди».
        Так прошла неделя. Я изнывал от безделья и сам не по­нимал - чего я здесь торчу? Мальца воспитываю? Так ему не до меня. У него папку в кутузку забрали - какая уж тут учеба. Помочь? А как? Да и кто я такой? Тоже мне нашелся помогальщик.
        Очередной визит к Ицхаку только добавил уныния. До приезда к купцу мне довелось услыхать лишь об аресте казначея Никиты Фуникова-Карцева, да и то лишь пото­му, что подворье Ивана Михайловича было расположено рядышком с его - соседи. Оказалось, зато время, пока мы с ним не виделись, всех моих заимодавцев забрали. Под­чистую.
        Последним на Пыточный двор угодил первый помощ­ник и старательный исполнитель всех задумок Висковатого дьяк Посольского приказа Андрей Васильев. До него такая же участь постигла дьяка Поместного приказа Васи­лия Степенова, дьяка приказа Большого прихода Ивана Булгакова-Коренева и еще нескольких шишек, а перечень подьячих и вовсе занял бы целую страницу.
        Нет, мне их не было жалко. Многие и впрямь заслужи­вали наказания. Об Иване Булгакове-Кореневе, к приме­ру, я слышал от Висковатого. Недовольно морщась, тот говорил, что не дело, когда казна пуста, а в приказе Боль­шого прихода, куда стекались деньги из городов и уездов, серебро взвешивают так хитро, что из каждого весового рубля дюжина московок оказывается в утечке еще до за­писи в счетные листы. Да и потом, при их раздаче, неизве­стно куда девается еще полдюжины. Если подсчитать все вместе, то парь лишался каждой десятой деньги.
        Сосед Ивана Михайловича, казначей Никита Фуников, тоже был хорош. Правда, царских денег умный дьяк не касался, но воровал почем зря. Один раз он сумел отве­сти от себя грозовые тучи, подставив своего помощника дьяка Хозяина Тютина, но теперь оправдаться уже не су­мел - слишком много отыскалось доказательств его вины.
        Про Разбойную избу - прадедушку МВД - и вовсе хо­дили по Москве такие слухи, что брал ужас. Подьячие могли за взятку освободить от наказания кого угодно, даже убийцу, а их начальник, дьяк Григорий Шапкин ор­ганизовывал оговор богатых купцов, как мнимых соучаст­ников преступлений, после чего обдирал их как липку. Если же торговец упирался, то судил и карал. То есть мне еще жутко повезло, что подьячий Митрошка оказался от­носительно честным человеком и «свое» предпочитал брать из добычи татей. Был бы он из мафии Шапкина - дорого бы я заплатил за демонстрацию столь ценного пер­стня, да еще при наличии весомых улик, пускай и косвен­ных, но далеко не в мою пользу.
        Немало рассказал Висковатый и про порядки, творя­щиеся у дьяка Василия Степанова в Поместном приказе, ведающем раздачей поместий. Доходило до того, что с че­ловека требовали четверть, треть, а то и половину стоимо­сти выдаваемого. Если тот не давал, то ничего не получал. Нет, его не лишали этого поместья - положено, так что никуда не денешься. Зато заполнение и подписание соот­ветствующих грамот затягивали неимоверно. Человек мог ждать недели, месяцы, а бумаги все оформлялись и офор­млялись, теряясь, находясь и вновь теряясь. Словом, обычная практика чиновников. А вы думаете, ее изобрели в демократической России? Хо-хо. Ничего подобного. Безвестные создатели системы «откатов» проживали в шестнадцатом веке.
        Конечно, Иоанн Васильевич был и сам в некоторой степени виноват в том, что происходит - если бы он пла­тил своим чинушам приличные деньги, количество взя­точников поубавилось бы, но царь жадничал, и приказной народ недолго думая сам добывал на пропитание.
        С одной стороны, такие решительные меры против взяточников можно только приветствовать, иначе вообще обнаглеют, и будет форменный беспредел. Как в начале двадцать первого века. Я даже прикинул, сколько денег осталось бы в карманах граждан и предпринимателей, если бы наш президент действовал столь же круто, как Иоанн Васильевич. Получилось, что сотни миллиардов. Это по скромным прикидкам. Самым скромным.
        И, главное, не надо рубить головы всем взяточникам - уж очень тяжело. Да и где столько набрать палачей. Это ведь не шутка - миллион голов с плеч долой. Для устра­шения достаточно было бы пропустить через дыбу десяток тысчонок, засняв процесс на видео и пустив диски в сво­бодную продажу. Брали бы, конечно, и потом, но гораздо умереннее и аккуратнее, чтоб никто не жаловался. Полу­чается, что Иоанн Васильевич прав? Получается, так. Но только отчасти и только с одной стороны.
        А с другой вырисовывается несколько иная картина. Что-то вроде этюда в багровых тонах, поскольку хотя не­виновных среди арестованных дьяков и подьячих почти не было, но ведь и суда над ними тоже не было - обыч­ная расправа, и не только над
«крапивным семенем».
        В эти дни трясло от страха всю Москву. Никто не мог знать, где он будет ночевать завтра - то ли у себя дома, то ли в подвале Пыточного двора. Даже торговый люд на зна­менитом Пожаре и тот присмирел - и зазывалы горлани­ли не так бойко, и торговались не так азартно. В те дни ни­кто не мог считать себя в безопасности, даже всесильные опричники, у которых Иоанн Грозный, ничтоже сумняшеся, одним махом ссек всю верхушку - Алексея Данило­вича Басманова вместе с двумя сыновьями, главу оприч­ной думы боярина Захария Очин-Плещеева, а заодно его сына Иону, который командовал в столице всеми оприч­ными отрядами.
        Находиться дальше в такой обстановке я не мог. В рав­ной степени раздражало и бессилие окружающих, погру­женных в апатию и тоску, и собственное бессилие. А что я мог сделать? Да ровным счетом ничего. Тут даже взвод «Альфы» и то вряд ли выручил бы. Нет, Висковатого они, может, и сумели бы вытащить. Боевые навыки, неожидан­ность и быстрота - это такие факторы, что даже при от­сутствии автоматов и спецтехники непременно сказались бы. Вот только прорваться обратно им вряд ли бы позво­лили. Пусть у местных нет умения, зато одолели бы чис­лом. И покрошили бы. Всех. В капусту.
        Так то «Альфа», а я один.
        И не спецназовец.
        Вот и получалось, что остается только одно - сидеть и ждать неизвестно чего. Хотя нет, вру - очень даже извест­но. Дня казни, то есть двадцать пятого июля. Только мне подобные зрелища не по душе, поэтому лучше уехать из города загодя.
        Я аккуратно упаковал вещички, поместившиеся в од­ном узле (мой парадный костюм, в котором я так и не покрасовался перед Машенькой, да две пары белья), и собрался на выход. Оставалось лишь узнать у Андрюхи, который последние две недели вновь неотлучно пребы­вал при мне, оседлал ли он наших лошадей, но я чуть-чуть не успел
        - за мной пришли...
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 16
        ПОСЛЕДНЯЯ УСЛУГА
        Нет, это были не мрачные опричники и не люди из ве­домства Малюты Скуратова. Все гораздо скромнее и обы­деннее - ко мне пришла мамка Вани. В те времена жен­щин, в отличие от мужчин - Удача, Дружина, Хозяин, Первак, Третьяк и прочее - почти всегда звали по крести­льным именам. Представшая передо мной Беляна была исключением из правил. Вообще-то няня меня недолюб­ливала, считая, что я лишь мытарю ее ненаглядное дите - Ивашку она любила как родного. И вообще ни к чему за­бивать его детскую головку всякими бреднями да страши­лами, как она называла мои рассказы. Стоило мне пройти мимо, как я тут же слышал вдогон ворчание:
        - Ишь удумали, уж ребятенку ни пукнуть, ни икнуть вволю нельзя.
        Или:
        - Тоже измыслил про могилы в двадцать саженей рас­сказывать, - Это она египетские пирамиды комментиро­вала.
        - Нешто люди с черной кожей бывают?
        Значит, Ивашка ей про Африку пересказывал.
        - Это что ж за басурманские цари такие, кои на род­ных сестрах женились? Срамота!
        А кто спорит? И мне обычаи Птолемеев не по нраву. Но ведь было.
        Сейчас, окинув критическим взором мой узел, она хмыкнула и презрительно заметила:
        - Егда дом горит, мыши с тараканами завсегда вперед всех убегают.
        Сравнение мне не понравилось, но я вежливо промол­чал - старость надо уважать, даже если она склочная. Но Беляна не унималась:
        - А все зачалося, яко ты здеся объявился. Допрежь тихо жили, в чистоте себя блюли, а тут на тебе.
        - Вот уеду, и дальше живите, - буркнул я.
        - Уедет он! - Беляна всплеснула руками. - Заварил кашу, а сам в кусты? Ишь скорый какой. А баб с детишка­ми, стало быть, бросишь?!
        - А чем я помогу? - огрызнулся я.
        - Чем поможешь, о том тебе боярыня поведает, - И скомандовала: - Давай-ка пошевеливайся. Ждет она тебя наверху, а ты тут прохлаждаться изволишь.
        Жену Висковатого Агафью Фоминишну я поначалу даже не узнал. Снежная изморозь горя изрядно припоро­шила ее волосы, да и сама она за последние дни как-то ра­зом похудела и съежилась. Покрасневшими от слез глаза­ми она некоторое время всматривалась в меня, будто сразу не признала, потом махнула Беляне, чтоб уходила прочь. Жест получился не повелительный, а скорее просящий - настолько он был жалок. Немудрено, что мамка не послу­шалась и, заявив, что непременно должна остаться, дабы сей охальник сызнова чего не сотворил, тут же заняла бое­вую стойку в дверях - руки скрещены на объемистой гру­ди, глаза подозрительно прищурены, губы поджаты.
        Агафья Фоминишна беспомощно поглядела на такое вызывающее непокорство и... смирилась.
        - Иван свет Михайлович, суженый мой, напоследок приказал мне, - начала она, - что ежели он за три дни в хоромы свои не вернется, то чтоб я во всем тебя слушалась и что ты мне насоветуешь, то и делала бы, а поперек не встревала.
        - Он насоветует, как же, - тут же прокомментировала Беляна.
        - А ныне ужо и седмица прошла с тех пор, яко он... - Губы ее задрожали, но она удержалась от рыданий и про­должила: - Стало быть, сказывай, чего нам исделать надобно, а мы во всем тебе покорны.
        Ошарашенный такой новостью, я пошарил глазами по маленькой светелке, но сесть было некуда. Пришлось плюхнуться на единственную лавку рядом с мадам Висковатой.
        - Ты чего удумал-то, охальник?! - тут же заверещала Беляна. -Ты дело сказывай, а не под бочок пристраи­вайся!
        - Цыц! - рявкнул я на бабку.
        Та от неожиданности умолкла. Форсируя успех, я устремился на новые позиции противника:
        - Квасу мне. Два кубка. И чтоб немедля - одна нога здесь, а другая там.
        Беляна открыла было рот, затем закрыла, с надеждой покосилась на Агафью Фоминишну
        - не приструнит ли раскомандовавшегося наглеца, но, поняв, что помощи не добиться, покорилась.
        - Сейчас девок кликну, принесут, - ворчливо отозва­лась она и с достоинством удалилась.
        Когда же мамка вернулась, то так и застыла в дверях, не в силах сделать и шагу вперед. Картина, представшая ее взору, была на грани фантастики в смеси с диким непо­требством. Оказывается, воспользовавшись уходом вер­ной служанки, Агафья Фоминишна тут же метнулась в объятия к фрязину, который хоть и носит на груди право­славный крест, но из басурманского сословия не исклю­чен и из списка подозреваемых в колдовстве и прочем так­же не вычеркнут.
        Правда, объятия эти были лишь утешительными, то есть супруга Висковатого попросту рыдала у меня на гру­ди, а руки ее висели как плети, но я-то ее обнимал, да еще гладил по голове и что-то нашептывал на ухо. Если оцени­вать эту картину с точки зрения суровых пуританских взглядов средневековой Руси, когда даже царице было за­прещено оставаться наедине с собственной родней муж­ского пола, когда женщина не имела права зарезать кури­цу и вынуждена была стоять у крыльца своего дома с про­тянутым ножом, чтобы ей помогли прохожие, то это была явная порнография.
        Как Беляна удержалась и еще с порога не запустила в меня одним из кубков, которые держала в своих руках, не знаю. Думаю, она просто опасалась попасть в хозяйку. А может, просто остолбенела от возмущения. Но самое удивительное было то, что когда мамка все-таки пришла в себя, то как ни в чем не бывало просеменила к нам, а по­дойдя вплотную, резко повернулась к двери, надежно за­городив плачущую на груди охальника-фрязина хозяйку.
        Правда, терпение ее закончилось довольно-таки скоро. Уже через пару минут она стала деликатно покряхтывать, а спустя еще минуту громко осведомилась:
        - И долго мне квас держать?
        - Да я уже все, - Агафья Фоминишна хлюпнула напо­следок носом и, застенчиво отпрянув от меня, принялась суетливо поправлять на голове красивую жемчужную кику.
        - Ништо, - успокаивающе приговаривала Беляна, всучив мне оба кубка и помогая хозяйке привести в поря­док сбившийся в сторону традиционный головной убор замужней женщины, - Ништо. Егда беда такая, тут всякой охота на мужичьем плече выреветься. По себе знаю, касатушка, - баба завсегда себе в беде слезой подсобляет. Без плачу у бабы и дело не спорится. То не в зазор, не в попрек. Господь нас такими сотворил, так что уж теперь. А ты, ба­сурманин, и помыслить не моги, будто она к тебе за лас­кой ринулась. - Беляна строго погрозила мне пальцем. - То ей по слабости нашей бабьей опереться о мужика зана­добилось, а тут ты и подвернулся. Понял ли?
        - Чего ж не понять? - примирительно заметил я.
        Я и правда в мыслях не держал ничего такого. Нет, даже сейчас, слегка подурневшая от горя, с ранней сединой в волосах, все равно она выглядела весьма и весьма аппе­титно. В соку, лет тридцать - тридцать пять, не больше, привлекательная, пышная грудь до сих пор не обвисла, да и все остальное тоже в комплиментах не нуждалось - хва­тало правды без лести. Но она была женой дьяка, а я - гость в его доме, и гадить хозяину, пускай отсутствующе­му, у меня и в мыслях не возникало. Так что я действите­льно понял все правильно, именно так, как и говорила Бе­ляна. Надо было прореветься человеку, а на бабском плече не то - нужен мужик.
        - И зенки свои бесстыжие не больно-то на нее пяль, - снова стала расходиться Беляна.
        - А ну-ка помолчи, - повысил я голос, чувствуя, что еще чуть-чуть, и от моих недавних завоеваний останется один пшик.
        Подействовало. Умолкла сразу.
        - А ты на-ка вот, квасу испей, - решительно сказал я, протягивая Агафье Фоминишне один из кубков.
        Та послушно приняла его из моих рук, сделала неско­лько глотков, и вдруг глаза ее стали закрываться. Я еле успел подхватить медленно начавшую заваливаться набок женщину. Успевшая сообразить Беляна тут же помогла мне кое-как довести ее до соседней комнаты, где находи­лась ложница, после чего, уложив женщину на кровать, я на цыпочках двинулся обратно.
        - Три ночи не спала, вот и сомлела, - деловито пояс­нила появившаяся спустя несколько минут Беляна.
        - Тогда пусть спит, - кивнул я и опробовал отвоеван­ные командные права: - На ужин не будить, пусть отды­хает до утра. Все равно один день ничего не даст. Как про­снется - покормить, ну а уж потом пришлешь за мной, - И уточнил: - Мать-то Ивана Михайловича где?
        - О Третьяке услыхала - еще держалась, а как хозяина не стало, так у нее руки-ноги отнялись, - деловито доло­жила Беляна, - Ныне на кровати лежит. Язык тоже отнял­ся - бу-бу-бу да бу-бу-бу, а разобрать никто не может. Чего теперь с нами-то будет, добрый молодец? - заговор­щическим шепотом спросила она, молитвенно сложив руки на груди.

«Ага, приспичило, - с легким ехидством подумал я. - Быстро же я в твоих глазах из басурманина в доброго мо­лодца превратился. Прямо как в анекдоте: «Сегодня - Че­бурашка-дружочек, рассольчику принеси, а вчера - по­шел вон, сковородка с ушами».
        Но вслух злорадствовать не стал. Разве что потом, когда-нибудь, если ее поведение опять испортится. Тогда можно и напомнить.
        - Будете меня слушаться, как Иван Михайлович ве­лел, ничего худого не приключится. Уберегу, - бодро за­верил я и тут же поймал себя на мысли: «То есть как это потом? У тебя что, парень, своих дел нет? И сколько ты со­бираешься с ними возиться?»

«А сколько надо, столько и буду!» - огрызнулся я, и скрипучий голос здравого смысла умолк.
        Следующий день тоже прошел впустую, но вновь не по моей вине. На сей раз слег юный Висковатый. К вечеру у мальчишки поднялась температура, и всю ночь под командой Беляны дворовые холопки суетливо бегали ту­да-сюда.
        Спешно найденные бабки-лекарки лишь охали, тол­ком ничего не говоря. Лишь ближе к полудню их консили­ум пришел к единодушному выводу, что мальца сглазили, если только не напустили на него порчу. Диагноз вызвал новые стоны, ахи и вздохи, но бабки заверили, что, хотя случай и сложный, они все-таки берутся подсобить, тем более кое-что ими уже сделано и жар у дитяти они малость сбили. Условие только одно - никаких посторонних ря­дом с ребятенком быть не должно, иначе они не могут ру­чаться за благополучный исход.
        После этого все дружно покосились на меня, хотя слег­ка сбитая температура - исключительно моя заслуга. Моя и таблетки аспирина, которую я умудрился растворить в стакане с водой и кое-как напоить Ивашку.
        - А святой воды из Благовещенского собора мож­но? - робко уточнил я.
        Одна из лекарок, старая карга по прозвищу Ждана, ав­торитетно заявила, что поить лучше всего той водой, в ко­торой мыл ноги известный на Москве юродивый Трифон Косой. Я решил, что ослышался. Вторая тут же заспорила с ней, уверяя, что Мефодий Плакальщик гораздо святее, а потому и вода, в которой он мыл ноги, пользительнее.
        Я онемел от ужаса. Если некий гражданин Трифон был мне неизвестен, то Мефодия Плакальщика я пару раз ви­дел, когда случайно проезжал мимо храма Покрова, и за­помнил его имя исключительно из-за отвратного впечат­ления, которое он на меня произвел. Чем он болен, я не знаю, но убежден, что болезней в нем, как блох на шелу­дивой собаке.
        Вечно слезящиеся глаза - раз. Я не окулист, поставить диагноз не могу, но понять, что они у него больные - спе­циалистом быть не надо. Вонь от него шла несусветная. Это два. Он то ли ходил под себя, то ли гнил заживо. Я бо­льше склонялся ко второму, поскольку видел его ноги. Глядя на них, тоже не надо быть эскулапом, чтобы сделать вывод - мужик серьезно болен. Чем именно - пес его знает. Может, у него незаживающая язва, может, стригу­щий лишай, или какой-нибудь ящур, или сап. Какая раз­ница. Главное, что эти великие лекарки собираются омы­вать кровоточащие безобразные струпья и гнойники, а потом нести воду сюда, да еще поить ею мальчишку. Нет, в иное время и в ином месте я бы только посмеялся над дре­мучим невежеством, но обсуждалось-то все на полном се­рьезе.
        К тому времени как я обрел дар речи, спор уже закон­чился, и они единодушно решили обойтись без ругани, а отнести ушат с водой вначале одному, затем другому, а уж потом напоить ею мальчика.
        - И будет ему двойная святость, - благостно заключи­ла тощая Ждана.

«А также дизентерия, понос и еще десяток болезней посерьезней», - мрачно добавил я про себя, а вслух кате­горически заявил, что моя вода не просто освящена в Бла­говещенском соборе, но и намолена пред иконой Семи спящих отроков (понятия не имею, есть ли она вообще в храме), из коих один, в честь которого я и назван Констан­тином, оказывает мне особое покровительство.
        - Ефесских? - придирчиво уточнила одна из бабок, что ратовала за Мефодия.
        Чуть поколебавшись - пес их знает, а может, ка­ких-нибудь сирийских или египетских, - я все-таки кив­нул головой.
        Вообще-то лучше всего было бы попросту разогнать выживших из ума мымр, но, судя по тому, с каким благо­говейным вниманием выслушивала их несусветный бред поглупевшая буквально на глазах Агафья Фоминишна, я понял, что нахрапом тут не взять. Выйдет только хуже, причем намного. Стоит обозвать их шарлатанками, как со двора выгонят меня самого, заявив, что Иван Михайлович повелел слушаться меня только в делах, а лечение больно­го - вопрос особый и в мою компетенцию никаким боком не влезает.
        Получится, что я не только не воспрепятствую творя­щемуся маразму, но и сам лишусь возможности напоить Ванятку тем же аспирином, который у меня еще имелся. Нет уж, тут надо брать только хитростью, а чтобы ее не смогли отвергнуть, густо замесить ее на святости. Тогда да, в сторону не отметешь, кощунство.
        Бабки это тоже хорошо понимали, а потому мое пред­ложение с ходу не отмели и даже не решились вступать со мной в дебаты, устроив вместо этого очередное совеща­ние. Я не препятствовал, хотя старался прислушиваться, чтобы заполучить лишнее время для обдумывания своих контрдоводов на их возражения. Попутно вспомнилось, что у меня есть еще один тезка - какой-то византийский император Константин. Будучи при жизни большой сво­лочью и сыноубийцей, он после смерти был назначен цер­ковью равноапостольным за то, что разрешил христианам свободно молиться. Получалось, что он на порядок круче обычных святых. Значит, можно присобачить к семи от­рокам заодно и его. Ну вроде как подкрепление. Отроки - пехота, а император будет у нас танком.Тяжелым КВ-2.
        Если уж и он не протаранит их оборону, то придется ка­рабкаться выше, к самому любимому на Руси святому - Николаю-угоднику. Хотя он и не мой тезка, зато его все почитают. К тому же имелись в запасе и покровители са­мого Вани. Один только Иоанн Предтеча с Иоанном Бо­гословом, который апостол, чего стоили. Это уже не тан­ки - тут попахивает авианосцами. А уж наврать что-нибудь, да еще привести подходящие примеры излечения с их помощью, мы мигом. Нам оно раз плюнуть. И вообще с такой нехилой ратью воевать и воевать, хотя Трифон Ко­сой и Мефодий Плакальщик тоже немалая сила.
        Бабки, пошушукавшись между собой, почуяли, что я буду сражаться до победного конца, и нехотя предложили мне компромисс - я стану поить своей святой водой, а они своей. Кашу маслом не испортишь - пусть мой Кон­стантин-отрок действует рука об руку, точнее об ногу, с Трифоном Косым и Мефодием Плакальщиком.
        У меня возникли сомнения. Навряд ли жалкая таблетка аспирина сможет управиться с тем обилием микробов, ко­торых они вместе с водой вольют в больного мальчишку. Нет уж. Вслух я озвучил другую, доступную для них при­чину отказа, заявив, что Ивашка мою воду уже пил, и если теперь добавить к одной святости другую, то получится намного хуже - вторая обидится, почему ее не позвали сразу, и помогать не будет, а первая от такого недоверия тоже отвернется от больного. Получилась ахинея, но про­глотили они ее легко - сами такие, и после второго имп­ровизационного совещания мой довод был признан весо­мым. То есть никакого омовения и питья. Ура!
        Но это была моя единственная победа. В остальном же шарлатанки - а иначе я их назвать не могу, язык не пово­рачивается - взяли безоговорочный верх, а я поплелся в свою светелку разводить в воде очередную таблетку аспи­рина, успокаивая себя мыслью о том, что при нервной го­рячке главное - сбить высокую температуру, а все осталь­ное второстепенно, так что навредить мальчишке они на­вряд ли смогут, а свечи и молитвы пусть будут, раз уж им так хочется. Пользы с них, конечно, как с козла молока, но и вреда однако ж тоже никакого. Хай читают хоть всю ночь.
        К тому же, насколько я знаю, под телевизор и монотон­ный голос диктора намного быстрее засыпается и гораздо крепче спится, вот и пускай выступают в роли ящика с го­лубым экраном. Крепкий сон мальцу нужнее всего, а уж проветрить помещение от их дымовой завесы я всегда успею.
        Таблетки кончились именно в тот день, когда Ваня по­шел на поправку, и я вздохнул с облегчением. Слабый - не страшно. Ему пешком не идти. Конечно, в таком состо­янии лучше бы с недельку поваляться дома в теплой по­стельке, но времена и обстоятельства не выбирают. Либо ты к ним приспосабливаешься, либо... Продолжать не стану - очень уж мрачно.
        Начал я беседу с Агафьей Фоминишной с выяснения, где находится ее родительский дом. Оказалось, где-то под Костромой. Также попутно узнал, что батюшка ее тоже князь, родословную возводит аж к Оболенским, хотя бу­дет из захудалых, младшей ветви. После этого можно было принимать решение. Какое? Конечно же отъезд, и чем бы­стрее, тем лучше. Тут-то все и началось.
        - Так ведь двор враз в запустенье придет, - изумилась она. - Опять же из холопов половина разбежится, и что я сыну оставлю?
        - Себя! - рявкнул я, досадуя на беспросветную глу­пость.
        - Себя... - насмешливо протянула она. - Больно мало. Его чрез десять годков женить придется, так какая дура замуж пойдет, ежели у него ни кола ни двора? А сама я кем там буду, у родителев-то? Чай, у меня братья все же­натые. Тут я сама себе хозяйка, а там шалишь - там ключи у невесток в руках.
        - Женитьба - это хорошо, - кивнул я, - Только до нее еще дожить надо. И ему, и тебе, и ей. - Я ткнул паль­цем в Беляну. - И мне, - помедлив, добавил я, решив, что ни к чему отделяться от коллектива.
        - Уж как-нибудь доживем, - уверенно заявила она. - Мучица в ларях сыщется, опять же и прочих запасов в ам­баре да в повалушах на год хватит. А кончится - серебрецо имеется, так мы ишшо прикупим. Ты сказывай, что делать-то надобно?
        - Бежать! - рявкнул я еще громче.
        Но бесполезно. Достучаться до разума Агафьи Фоминишны, надежно укрытого толстым слоем упрямства, у меня никак не получалось. Не хотелось, но пришлось на­помнить о судьбе жены Третьяка.
        - Ты этого хочешь? - откровенно спросил я. - Их счастье, что они детей не имели.
        - Да разве это счастье - без детей-то? - простодушно спросила она.
        - Я к тому, что царь и детей бы не пощадил, если бы они у них были, - терпеливо пояснил я.
        - Господь с тобой! - Она перекрестилась и после не­которых колебаний осенила двумя перстами и меня, - Всевышний нас не оставит. Да и слаб покамест Ванятка. Тока отошел от болести - куды ему бежати? А ежели сыз­нова в дороге что приключится?
        - А ты слыхала, что в народе говорят? Надейся на бога, а сам не плошай, бог-то бог, да и сам не будь плох, - начал я цитировать подходящее, но она по-прежнему не хотела и слышать об отъезде.
        - А Константин-то Юрьевич, пожалуй, что и дело го­ворит, - вступила в бой помалкивавшая до поры до време­ни Беляна, а я про себя отметил, что мои акции стремите­льно повышаются день ото дня.
        После нажима старой мамки, чье мнение было для Ага­фьи Фоминишны неоспоримым авторитетом, потенциа­льная вдова стала колебаться, но затем вспомнила про па­рализованную старушку-мать Ивана Михайловича и вновь заявила решительное «Нет! , после чего уставилась на меня большими серыми глазами и как ни в чем не бы­вало простодушно спросила:
        - Ты скажи, чего делать-то надобно?
        Здрасте пожалуйста. Я же говорю - бежать, а она...
        Ну как галчонок в мультфильме про дядю Федора. А я, получается, почтальон Печкин. Газет не принес, зато предлагаю спасение для вашего мальчика. Мне же в ответ: «Не пойдет» и тут же «Что делать надо?». И как втолковать этому упрямому «галчонку», что промедление смерти по­добно, я понятия не имел.
        А потом уговоры потеряли всякий смысл. Царя нако­нец осенило, что кому-нибудь из наиболее здравомысля­щих - «галчата» не в счет - придет в голову сбежать от за­служенной кары, и он повелел выставить на воротах опа­льных стражу из числа стрельцов.
        Хорошо, что я к этому времени предусмотрительно от­правил Андрюху Апостола снова в Замоскворечье, к пи­рожнице Глафире, чему он, кстати, был весьма рад, да и я тоже
        - хоть о нем заботиться не надо. Впрочем, сам я по-прежнему мог покинуть опасное место в любой мо­мент - стража беспечно стояла только у ворот, совершен­но игнорируя боковую «холопскую» калиточку, ведущую к соседям, а также тыл усадьбы со стороны сада, огоро­женный хилым плетнем, который упирался в здоровен­ную стену Кремля.
        Почти упирался, но не совсем - имелся проход, при­чем не такой уж узкий - метров десять, по которому мож­но было преспокойно добраться и до Богоявленскойбашни с воротами, ведущими к каменному мосту через Неглинную, а если катить в другую сторону, то, минуя се­верный угол Кремля с глухой Собакиной башней, запрос­то добраться до Никольских ворот. Выехать по нему меж­ду подворьем и крепостной стеной навряд ли получится - засекут сразу, а вот прошмыгнуть пешком, да в темное время суток - свободно.
        Потом-то до меня дошло, почему допустили эдакое разгильдяйство. Никому даже в голову не могло прийти, что боярыни, не говоря уж о княгинях, схватив детей в охапку, могут рвануть на своих двоих куда глаза глядят. Им, кстати, действительно не приходило. Раз нельзя вые­хать на возке, да чтоб сзади следовала вереница телег с на­житым добром - значит, будем сидеть на сундуках и не рыпаться.
        Когда я впервые заикнулся о такой «экзотической» форме побега, то меня не поддержала даже Беляна. Уперев руки в боки, она сурово заявила, что, может, в неких ба­сурманских землях такой позор для баб не в диковинку, коль они там в своих лесах голыми до пупа пляшут (не иначе как Ивашка пересказал ей про обычаи папуасов), а тут, на честной Руси, иные обычаи.
        - Если они кое-кому не по ндраву, то пусть себе сига­ют через плетень с голым задом, а нам о такой срамоте и думать зазорно, - заключила она.
        Пониженный в звании от «доброго молодца» до «кое-кого», я сделал робкую попытку пояснить - мол, проход беру на себя, завалить кусок шатающегося плетня нечего делать, и прыгать ни через что не придется, - но меня не хотели даже слушать.
        - Мальчишку хоть пожалейте, - тщетно взывал я, но мне поясняли, что как раз они-то его и жалеют, а потому никуда со мной не отпустят, да еще в таком состоянии.
        Спустя всего три дня я предложил им еще один и впол­не добропорядочный вариант. Путем нехитрых экспери­ментов мною была установлена и на практике проверена возможность почти легального выхода через главные во­рота, точнее, через калиточку возле них. Для этого нужно было разговориться со стрельцами, стоящими на стра­же, - пара пустяков. После чего, сочувствуя их нелегкой службе, неторопливо начать посасывать медок. Попро­сят - не давать. Категорически. Иначе заподозрят нелад­ное. Затем заявить, что и рад бы поделиться, но тут самому мало, только губы намочить. Вон, на донышке бултыхает­ся -и демонстративно потрясти фляжку. Ну а потом ми­лостиво дать им отхлебнуть. Все. Начало положено. Даль­ше неотвратимый для русского человека процесс, когда глоток переходит в выпивку, та перерастает в пьянку, а по­следняя почему-то оборачивается безобразной попойкой до беспамятства. На худой конец, и для особо стойких есть сонные травки и даже фабричное снотворное, которое у меня еще оставалось из захваченного в путь-дорожку, - целых пять таблеток люминала. На слона - не знаю, но на бригаду стрельцов хватит
наверняка.
        Караул сменялся поутру и дежурил до вечера. Чтобы смыться из Кремля, достаточно пройти пять минут пеш­ком до ближайших Никольских ворот, а это уже веселый Китай-город, это шумный Пожар, где ищи-свищи. Для надежности можно одолеть еще пару километров и вооб­ще выйти за пределы городских стен, добравшись до За­москворечья. Ну а потом на заранее приготовленных ко­нях вперед и с песней. Прости-прощай, царь-батюшка, и поминай как звали.
        Вначале я добросовестно проверил все на себе. Срабо­тало как часы. Заглянув на подворье к Ицхаку, я перегово­рил с ним об очередном займе на тех же условиях, что и ра­ньше, после чего мухой метнулся к дому пирожницы, от­дал соответствующие распоряжения Апостолу и рванул обратно. Можно было и не спешить, но я решил подстра­ховаться, появившись в тереме бывшего царского печат­ника Висковатого задолго до вечерней смены стрельцов.
        Однако на компромиссный вариант согласия мне тоже не дали. Промучившись еще пару дней, я предложил иной - тут им делать вообще ничего не надо, поскольку они остаются в тереме, а я забираю с собой только маль­чишку, но последовал очередной отказ, и в такой катего­рической форме, что стало ясно - повторять предложе­ние означает нарваться на грубость.
        Тогда я решил сделать все втайне, но столкнулся с но­вой проблемой. Мальчишка упрямо отказывался от побе­га. Дело было не в страхе, скорее - в романтизме. Ну как же он в столь трудный час покинет мать и бабушку, бросив их на произвол судьбы. То, что он ничем не сможет им по­мочь, а если кинется их защищать, то с него хватит одного удара стрелецкой сабли, до него не доходило. Нет и все тут.
        Ну и как прикажете поступать со всеми этими упрям­цами? Бежать? Наверное, с моей стороны это был бы са­мый разумный вариант - встать в позу Понтия Пилата, умыть руки и удалиться с высоко поднятой головой. Этого требовала создавшаяся ситуация, на это толкало непрео­долимое упрямство семьи Висковатого, на этом настаивал здравый смысл, даже моя любовь, далекая псковитянка или новгородка, и та звала отказаться...
        Звала, но в то же время и смотрела на меня с верой и на­деждой, как на рыцаря без страха и упрека. А я чувствовал, что если сбегу, то мой рыцарский плащ будет безнадежно запачкан кровью тех, кого я не защитил, не уберег, не спас. И, сколько потом ни оправдывайся, пятнышко оста­нется. Пусть оно маленькое, но я-то всегда буду о нем по­мнить, и потому вместо ухода я продолжал ломать голову, чтобы придумать очередной план.
        До казни оставалась всего неделя, когда я, усадив маль­чишку в своей светелке, предложил ему новую игру, пре­дупредив, что цена проигрышу - его собственная смерть.
        - А если я выиграю? - спросил Ваня.
        - Твоя жизнь.
        - Страшно, - поежился он.
        - А не будешь играть - тебя все равно убьют, - заме­тил я. - Но ты не бойся. Я буду рядом. Все время рядом.
        - А... они? - кивнул он в сторону женской половины терема.
        Врать не хотелось, и потому я ответил уклончиво:
        - Мне будет легче им помочь, если я буду знать, что ты в безопасности.
        - Тогда я согласен, - очень серьезно ответил он.
        И мы приступили к «игре».
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 17
        ЮРОДИВЫЙ ПО ПРОЗВИЩУ ВЕЩУН
        Телега со связанным Иваном Михайловичем катила медленно, так что грязный юродивый мог спокойно идти рядышком. Его не отгоняли. Любят на Руси блаженных. Любят и почитают. А еще и боятся. Мало ли. Возьмет и по­сулит что-нибудь худое. Или предскажет какую-нибудь гадость. А если уж у этого, как там его, Мавродия и про­звище соответствующее - Вещун, то тут и вовсе надо дер­жать ухо востро.
        К тому же одно его предсказание уже сбылось. Не далее как позавчера он приходил к Пыточному двору, гремя цепями-веригами, которые так натерли несчастному тело, что кое-где из-под них виднелась запекшаяся кровь. При­ходил и во всеуслышание пророчествовал о том, какая лю­тая смерть ждет всех этих злых ворогов царя-батюшки, и случится это не позднее чем через день. И вот пожалуйста.
        Так что стрельцы, охранявшие телеги с осужденными, пропустили юродивого беспрепятственно. Пущай бла­женный кричит-надрывается. Про лютые пытки перед казнью, может, он и перебрал - кого тут пытать-то, когда народишко и без того еле стоит на ногах, а кое-кто и вовсе не может идти, но ведь их и впрямь везут на казнь. Все сбывалось в точности. Опять же хулу на государя он не возносит, да и в остальном говорит не сам - бог его уста­ми открывает тайны простому люду.
        Мимо телег проехал на гнедом мерине какой-то злоб­ного вида сумрачный мужик. Было заметно, что это не бо­ярин и даже не окольничий - нарядная одежда сидела на нем мешковато, словно он только что сорвал ее с кого-то и торопливо напялил на себя.
        Борода у мужика была густой, черной, с еле заметной проседью, но выглядела так же неряшливо-небрежно, как и одежда. Плотно надвинутый бараний треух смешно от­топыривал его уши, а спереди сурово нависал над самыми бровями и глубоко посаженными злобными глазками.
        - Хто это? - спросил он у стрелецкого десятника, ука­зывая плетью на юродивого.
        - Блаженный, - лениво зевнув, ответил тот, - Мавродий Вещун. Он уж тут позавчера был. Предрек всем казнь лютую и день нынешний назвал. А ныне вон опять покая­ться их зовет. Мол, чтобы пред смертью души свои очис­тили. Повелишь отогнать? - полюбопытствовал он.
        - Зачем? Пускай. Покаяться - это хорошо, - удовлет­воренно кивнул мужик, - Может, хоть божьего человека послушают, коль царского слугу не желают. Вели, чтоб не мешали. - И пришпорил коня, торопясь поглядеть, что там в начале колонны.
        - Оно и правильно, - кивнул десятник, негромко до­бавив вслед: - Вишь ты, хошь и зверь-кровопивец, а все ж таки вспоминает порой, что хрещеный, - И, повернув­шись к телеге, властно окликнул молодого и ретивого от избытка сил стрельца, уже ухватившего юродивого за пле­чо: - Слышь, Калина, не замай божьего человека. Сам Григорий Лукьянович дозволил. Пущай к покаянию зо­вет. Авось докличется до души заблудшей.
        - Покайся, покайся, несчастный, и царь тебя помилу­ет! - с новой силой завопил юродивый, очевидно вдохно­вившись такой поддержкой со стороны властей.
        Висковатый, к кому были обращены эти слова, в ответ усмехнулся и, свесившись с телеги, устало заметил:
        - Не в чем мне каяться, юрод. Нет моей вины в тех дея­ниях, кои мне в упрек ставят. Не звал я ворогов на Русь'.
        - Гордыня, гордыня это в тебе говорит. Не слушайся ее, боярин. Вспомни, что рек тебе фрязин, православную веру приявший, - подвывал юродивый.
        Глаза Висковатого удивленно блеснули. Конечно же он помнил разговоры с синьором Константино, помнил и как тот предупреждал его, можно сказать, предрекал, что будет, если царский печатник поступит по-своему, вопре­ки здравому смыслу... Но откуда этот юрод знает... Погоди-погоди. Показалось ему или и впрямь?..
        Он прищурился, пристально вглядываясь в лицо - знакомое и в то же время незнакомое.
        - Откуда?! - только и выдохнул он.
        - Богу все известно! - зычно выкрикнул юродивый, поднял руку с двумя вознесенными перстами, победонос­но потряс ею и торжествующе оглядел стрельцов, - Все! - громогласно повторил он. - Бог зрит, что ты не полно­стью погряз во грехе, и сызнова шлет тебе слово свое: по­кайся и очистишься.
        Вторая рука Мавродия меж тем скользнула к губам, словно желая вытереть их, но вместо этого на одно-един­ственное мгновение воровато приложила к ним палец. При этом блаженный хитро подмигнул узнику.
        - Поведай о грехах своих, очисть душу пред Страш­ным судом! - с новой силой заорал юродивый и радостно возопил: - Услышала мой глас душенька его, услышала! И впрямь покаяться решила! - И тут же последовала ре­шительная команда стрельцу, шедшему в двух шагах сза­ди: - Ну-ка, отойди, добрый человек. Али не ведаешь о таинстве исповеди?
        Стрелец заколебался, не зная, как поступить, но тут юродивого вновь поддержал десятник:
        - Отыди, отыди, Калина. Исповедь - дело святое. Опять же и Григорий Лукьянович дозволил, так что неча тут прыть попусту выказывать.
        - Допрежь того, яко откроешь мне душу свою, дай длань на главу тебе положу да очистную молитву зачту. - Во как я загнул.
        Нуда, я. Прошу любить и жаловать - новоиспеченный юродивый Мавродий по прозвищу Вещун. Третий день пребываю в этом имени и этих лохмотьях. Входя в образ, ночевал я тоже, как подобает настоящим блаженным, на паперти небольшой деревянной церквушки Святой Тать­яны, располагавшейся на Великой улице в Китай-городе. Правда, рано поутру был изгнан с нее нищей братией - завсегдатаями этого места. Изгнан, но не разоблачен, по­сле чего, сделав вывод, что маскарадный костюм выглядит вполне прилично и роль мне удается, рванул к Тимофеевской башне Кремля, куда должны были привезти из Алек­сандровой слободы обвиняемых в измене новгородцев и уличенных в сговоре с ними москвичей. Повидаться с Висковатым, правда, не получилось, зато я изрядно порабо­тал на свою рекламу, оправдывая прозвище.
        Между прочим, я предсказал не только день казни, но и еще кое-чего. Вначале мне удалось незаметно подкинуть копейку-новгородку в сапог стрельца. Спустя полчаса я невинным тоном попросил у него Христа ради на пропи­тание. Когда тот развел руками, я сокрушенно попрекнул его в том, что он зажал серебрецо, запрятав его за голени­ще, да только со мной у него это не пройдет, ибо мне дано «зрить человеков наскрозь». После того как стрелец, разу­вшись, действительно нашел в сапоге монетку, мною за­интересовались остальные, и можно было начинать про­рочествовать.
        Напустить туману в слова, чтобы они трактовались двояко, - пара пустяков. Для этого надо произнести, об­разно говоря, известную фразу «казнить нельзя помило­вать», но без запятых, а уж тот, к кому она относится, пусть сам думает, где поставить знак препинания. Думаю, пример понятен.
        Гораздо неприятнее было торчать на солнцепеке в дра­ном рубище да еще пытаться не обращать внимания на рой мух, которые так и вились вокруг меня, почуяв запах свежей крови, которой я старательно промазал обнажен­ную грудь в тех местах, где ее перекрещивали цепи. Все та же кровь, раздобытая на скотном ряду и смешанная попо­лам с грязью, надежно закрывала мои руки и босые ноги. Пригодились и изрядно отросшие волосы, которые я низко-низко опустил на самые глаза, надежно зафиксировав каким-то убоищем, по недоразумению именуемым голов­ным убором. Медный здоровенный крест, свисающий с тощей шеи, венчал мое живописное убранство.
        - Во имя Отца и Сына и Святага Духа, - громко начал я свою «очистительную молитву», постепенно понижая голос и переходя на невнятное бормотание.
        А как иначе, если я в этих молитвах ни в зуб ногой, тем более что здесь они произносились только на церков­нославянском, а это, доложу я вам, такая штука, которая существенно отличается от современного языка (только и общего, что упоминание Христа, если оно там присутст­вует, да еще финальное «аминь»), ну в точности как старый побитый «запорожец» от новенького «мерседеса». У них ведь тоже общее лишь одно - гордое название «иномарка». Вот и получается, что без бормотания никак. Заодно между невнятных «шурум-бурум» можно незамет­но сунуть и информацию - тоже не услышат.
        - Как видишь, и впрямь сбылись все мои пророчест­ва, - с горечью заметил я.
        - А как же иначе? Ведь ты Вещун, как я только что слыхал. - И по краешку губ Висковатого неприметным облачком скользнула улыбка.
        - А ныне мне веришь ли? - торопливо осведомился я.
        - Верю. Ты и впрямь словно вещун. Иной раз мни­лось, может, мне тебя господь прислал, чтоб упредить. Яко ангела-хранителя во плоти. Токмо мы - люди греш­ные, все сами норовим опробовать. Авось и пронесет.
        -Тогда вот тебе мое последнее пророчество: покай­ся, - твердо сказал я, - Покайся - и он тебя простит.
        Висковатый растерянно отмахнулся, не поверив своим ушам.
        - Бывает, что и пророки ошибаются, - медленно про­изнес он.
        - Бывает, - кивнул я, - Но тут ошибки нет. Нужен ты царю. Очень нужен. Сам посуди, тебя даже не били.
        - По лику моему судишь, - усмехнулся он и предло­жил: - А ты бы на спину поглядел. Места живого не оста­вили.
        - Были бы кости, а мясо нарастет, - возразил я. - Ко­сти же у тебя целы. Думаешь, Малюта вежество свое проя­вил? Царь повелел. Потому и лик цел, чтоб ты чрез седми­цу мог сызнова с иноземными послами говорить, если прощенье получишь.
        - За что прощенье-то? За то, что не свершал? - горько осведомился дьяк и терпеливо пояснил, как ребенку: - Пойми, синьор... то есть юрод, - поправился он. - Ежели я покаюсь, то тем всю свою честную службу перечеркну, как и не было ее вовсе. И тогда я уже не я буду, а яко тряпка поганая, навроде твоего рубища. Мне после того одна до­рога - в монастырь, ежели я не хочу, чтоб царь об меня са­поги свои вытирал. К тому ж мнится мне, что на сей раз ты промашку дал в своих пророчествах. Все одно - казни предаст. Насладится тем, что сумел-таки в грязь втоптать, а потом... - И непреклонно заметил: - Нет уж. Да и ни к чему оно, - добавил он с какой-то обреченностью. - Устал я чтой-то. Были хлеба, да полегли, были и скирды, да перетрясли, было и масло, да все изгасло, была и кляча, да изъездилась.
        Я не успел возразить - он слишком быстро переменил тему, начав расспрашивать о семье. Узнав, что, несмотря на все мои усилия, его жена с матерью по-прежнему пре­бывают на подворье и там же находится его сын, помор­щился, прокомментировав:
        - Худая весть. Убьют их теперь. Потерзают всласть, а потом живота лишат.
        Я промолчал, не зная, что сказать. Наконец выдавил, что кое-что придумал, только не знаю, получится ли.
        - Получится, - кивнул в ответ Висковатый, - Верю, что получится. Как же иначе, - он натужно улыбнулся, - ты ж ангел. А у меня к тебе одна просьбишка: не уходи допрежь того, как меня казнят. До конца все досмотри. Все полегче, коль знать буду, что стоит сейчас рядышком душа христианская, коя ведает, что неповинен я. Тогда не слом­люсь. А потом, придет время, сыну все обскажешь, как было. Пусть ведает, что батюшка его и в час своей кончи­ны душу не согнул и смерть приял гордо, пред мучителями не склоняясь, а... ежели инако узришь - о том не сказы­вай. Пусть он о моем позоре не ведает.
        Ох как не хотелось мне обещать ему это. Понимал, что нельзя отказать человеку в его последней просьбе, но уж больно тяжкий крест она на меня налагала. Я и живоде­ра-то, который, скажем, кошку или собаку мучает, готов до полусмерти отлупить, а тут придется смотреть на люд­ские муки. Смотреть и молчать.
        Нет, я и сам за смертную казнь, если она заслужена. От­менить ее в нашей стране мог только блаженный идиот, которому главное - прославиться среди гуманной миро­вой общественности и плевать на мнение большинства собственного народа. Но мучить - это перебор.
        К тому же вина нынешних узников, кое-как бредущих по дороге к месту казни, - выдуманная. Таким признани­ям в измене, когда тело извивается от нестерпимой боли, а глаза от нее же вылезают из орбит, и ты готов на все, чтоб получить хоть одно мгновение передышки, да и сама смерть видится избавлением от мук, то есть ожидается не просто с радостью, но и с нетерпением, - грош цена.
        Я не хотел соглашаться. Но я не мог и отказать. После недолгого колебания я кивнул, нехотя выдавив хриплое:
        - Буду. И расскажу. - Добавив с угрозой в голосе: - Все расскажу. Пусть знает. - И просительно: - А может, покаешься?
        Тот упрямо мотнул головой:
        - Не бывать шишке на рябинке, не расти яблочку на елке, а на вербе груше. Как ни гнись, а поясницы не поце­луешь. Мало ль чего хочется, да не все можется, потому и...
        Он не договорил. Чья-то тень упала на лицо Висковатого, а мое плечо сжала тяжелая властная рука:
        - Все, юрод. Кончилось твое время. Теперича царское наступает, так что иди отсель да помолись лучше за право­славные души.
        Я огляделся. И впрямь дотопали. Оставалось перекрес­тить на прощание Ивана Михайловича, после чего, шаг­нув в сторону от телеги, я истошно завопил:
        - Грядет молонья, ох грядет! Берегися, люд христиан­ский!
        И осекся, растерянно глядя на пустынную площадь, открывшуюся перед моими глазами. Народу почти нико­го. Еще бы. Такой жути здесь отродясь не бывало. В цент­ре - большая загородка, внутри которой вбито несколько десятков кольев. К ним вместо поперечных перекладин привязаны какие-то бревна. Возле одного из крестов по­лыхает здоровенный костер, на котором в огромном пив­ном котле что-то кипит. Голгофа какая-то.
        Ага, вон и государь. Ишь ты, прямо тебе воин - на коне, да в полном вооружении. Во всяком случае, шлем и копье я разглядел даже отсюда, издали. А кто там сзади, весь из себя и с кривой ухмылкой? Точно, наследничек. Иоанн Иоаннович. Собственной персоной. Совсем еще юный, всего шестнадцать лет, но благодаря папочкиному воспитанию уже вырос в большую сволочь. Следом, как водится, здоровенная свита. А это еще зачем? К чему тут стрельцы-то, да еще в таком количестве - никак не мень­ше тысячи? Лишь когда они окружили всю площадь полу­кругом, я понял - оцепление, чтоб при виде творящихся ужасов толпа не разбежалась. Да и нет тут никакой тол­пы - от силы полсотни наиболее смелых.
        Дальше рассказывать тяжело - больно вспоминать. Лучше всего было бы забыть раз и навсегда, но я обещал Висковатому рассказать все сыну, да даже если бы не обе­щал, такое не забудешь.
        Спустя время мне как-то раз даже приснилось это зре­лище, да так явственно и четко, словно я опять очутился там. Только на сей раз я находился не в толпе, которую кое-как согнали на площадь с близлежащих улиц, а у стол­ба, привязанный за руки и за ноги к доскам, изображаю­щим косой Андреевский крест. Я был не на месте Висковатого - я был им.
        Иначе как объяснить совершенно чужие воспомина­ния, где далекое босоногое детство причудливо перемежа­лось с моим посольством в Данию, а сладкие ночи с юной Агафьей горем от смерти первенца Михалки.
        Оставалось лишь какое-то странное чувство, что во мне, бывшем государевом печатнике и царском любимце, всего месяц назад вершившем державные дела, сидит какой-то сторонний наблюдатель. Но оно было слабым и не имело особого значения. Куда важнее то, что сейчас про­исходило на площади.
        Хотя временами это казалось невероятным - неужто он ив самом деле решился на такое?! - но оно и впрямь происходило. Мне, именно мне, гнусаво вычитывал несу­ществующие вины земский дьяк Поместного приказа Ан­дрей Щелкалов. Они казались мне настолько глупыми, что я даже не обращал на дьяка внимания, пристально глядя в это время на сбитый неподалеку помост, на кото­ром в тяжелом резном кресле с золоченым двуглавым ор­лом сверху восседал главный палач.
        Тяжелые водянистые глаза его недовольно смотрели на меня. Недовольно, потому что я имел смелость не просто ему перечить, но и наотрез отказывался смириться, и сей­час у него оставался последний шанс сломить непокорно­го. Чем? А наглядно показать, что предстоящие муки еще можно отменить.
        Именно потому чуть ли не две трети осужденных были милостиво прощены, несмотря на их мнимую винов­ность, в которой они сознались. Да, преимущественно это была мелочь: какие-то подьячие, пара монахов из числа служек архиепископа Пимена, несколько новгородских торговцев. Но были и те, кого изначально назвали душой великой измены.
        Не веря своим ушам, продолжал стоять на месте про­щеный царем чуть ли не один из самых главных «заговор­щиков» - седой как лунь боярин Семен Яковля. Только окровавленная борода старика тоненько подрагивала на ветру. Он стоял до тех пор, пока опомнившиеся родичи не выскочили и на руках, почти волоком, не потащили его с площади, то и дело переходя с шага на бег - вдруг госу­дарь опомнится и вернет боярина обратно.
        Дьяк вдруг стеганул меня плетью по голове.
        - Признаешь первую свою вину? - не столько спра­шивал, сколько подсказывал он ответ.
        Я повернул голову. Щелкалов глядел на меня с тоскли­вой мольбой во взоре. А еще в его взгляде чувствовался па­нический страх. Странно. Когда я был там, на высоте, ког­да тот, что сидит в кресле на помосте, во всеуслышание высокопарно заявлял, что любит меня, как спасение души, этот внук конского барышника питал ко мне жгу­чую ненависть, а сейчас она куда-то бесследно ушла, пропала, растворилась во всепоглощающем, животном страхе.
        Передо мной?
        Да нет. Скорее боится, что царь все-таки смилостивит­ся, меня отвяжут и отпустят с креста, после чего я непре­менно начну мстить, не забыв и не простив своему дав­нишнему сопернику этого удара. Напрасно. Я уже про­стил. Твое, дьяк, от тебя не уйдет, как ни тщись, хотя ты и хитер, да и умишком тоже не обделен, вот только повинен в этом буду вовсе не я, а тот, от которого ты вовсе не ожи­даешь. Ну хоть, к примеру, стоящий близ царя молодой черноглазый красавчик в одеже рынды. А почему бы и нет? Судьба любит такие неожиданности.
        Итак, решено. Нарекаю его руцею всемогущей судьбы и предрекаю, что он станет оместником за мое доброе имя. Как его там, бишь, кличут? Кажись, из рода Годуно­вых, или я ошибаюсь? Вроде нет. А вот имечко запамято­вал напрочь. Ну ничего. Пусть будет безымянным, так даже страшне.
        Мне почему-то становится смешно. А еще... страшно. По телу вдруг пробегает холодок от неожиданного ощуще­ния того, что кто-то - огромный и невидимый - услы­шал меня. Услышал, одобрительно кивнул и молча занес на свои скрижали.

«Лучше бы вон того, что на помосте, - попросил я, - Он виноватее. Он не меня одного
        - Русь неповинную гу­бит».
        И тут же пришло: «А ему ответ наособицу держать, и не в этой жизни - слишком мелко для его тяжких грехов».

«Жаль, - вздохнул я, - Хотелось бы одновременно - и в той и в этой. Для примера прочим. Чтоб убоялись».
        И еще одно пояснение донеслось до меня еле слыш­ным шелестом ветерка: «Потому и не будет ему кары в этой жизни. Не хочу, чтоб меня боялись. Не нуждаюсь я в вере из страха».
        - Признаешь? - почти просительно повторил Щелкалов, видя, что я продолжаю упрямо молчать.
        Я перевел взгляд на помост и ответил не дьяку - тому, что сидел:
        - Нет.
        Щелкалов беспомощно оглянулся, растерянно потоп­тался на месте и, спохватившись, принялся читать даль­ше. На сей раз что-то о кафинском паше, с которым я тай­но сносился. Ну тут хоть какая-то доля правды. Искрив­ленная, изуродованная, неестественно выгнутая, но име­ется. С пашой я и впрямь имел тайную переписку... по повелению того, кто сидел на помосте.

«Твое измышление? - спросил я его одними глаза­ми. - Уличаешь в том, что я выполнял твой указ? Ой как глупо. А я-то считал тебя поумнее».
        От меня до него было не меньше десятка саженей, но он услышал все, что я безмолвно произнес. Нервно облиз­нув толстые губы, он еще больше нахмурился.
        - Признайся, и царь тебя помилует, - торопливой скороговоркой выпалил дьяк.
        Где-то совсем недавно я уже это слышал. Ах да, вспом­нил. Я оторвал взгляд от сидящего и перевел его в толпу. Он должен быть среди этих зевак. Он обещал. Это моя по­следняя просьба, и не выполнить ее... Нашел.
        Молодец. Сдержал слово, хотя я чувствовал, как нелег­ко это ему далось. Он вообще славный малый и большая умница. Такой молодой, а сколько успел повидать. Даже завидно.
        Сейчас - в шапчонке, напяленной на самые уши, в об­носках нищей братии, вымазанный в грязи и с цепями крест-накрест, - фрязин выглядел потешно. Не то что сидя напротив меня в нарядной одеже. Он неотрывно смотрел на меня, а во взгляде чувствовалась боль, а еще... недоумение и вопрос: «Почему? В чем причина того, что ты отказываешься покаяться? В неверии, что царь про­стит?» Я пытался объяснить, но он не понял. Ну ничего. Какие его годы. Может быть, потом, когда-нибудь, пусть не до конца...
        Я вновь перевел взгляд.
        - Признаешь?! - взывал дьяк, но я больше не отвле­кался на него, продолжая взирать только на восседающего под сенью двуглавого орла. Вот только сам сидящий от­нюдь не выглядел этим орлом. Скорее уж жертвой в когтях этого двухголового. Да и то не из самых крупных, что-то вроде трусливой утки, вдобавок не сильно упитанной по причине все той же трусости - много летает, опасаясь всего на свете, вот и не нагуляла жиру.
        Он чувствовал мое презрение и от этого злился еще бо­льше. От этого и от того, что я смотрю на него сверху вниз. Глупец решил, будто это потому, что моя голова возвыша­ется над его, что-то шепнул своему псу Малюте, который, подбежав ко мне, проворно ухватился за одну из досок с привязанной рукой и с силой потянул ее вниз. Прибитый к столбу на один гвоздь косой крест, к которому меня при­вязали, поддался легко, без натуги, и я очутился вверх но­гами. Стало немного непривычно, но я быстро освоился, по-прежнему глядя только в одном направлении.

«Орла вырезать легко, - сказал я ему беззвучно. - Но если усадить под ним курицу, то она от такой близости все равно выше не взлетит».
        Он услышал. А может - просто почуял, заодно осоз­нав, что как ни крути мой крест, но все равно я буду смот­реть на него по-прежнему сверху вниз. И одновременно с этим к нему пришло понимание - дальше затягивать бес­полезно. Я не покаюсь и не признаюсь. Убить меня мож­но, но на это способен любой плюгавый тать с острой саб­лей или холуй Малюта. Растоптать же меня у него не вый­дет. Никогда. Более того. Это я его сейчас топчу. Презре­нием.
        И тогда пришла боль, хотя терпимая. Даже странно. Меня не просто резали - стругали как кусок мороженой свинины, начиная с Малюты, отхватившего мое ухо, а я даже не кусал губы, чтобы не издать крика. Просто терпел и все. Когда хлестали кнутом - было гораздо ощутимее. А потом и эта боль становилась все глуше и глуше, и я вдруг оказался высоко вверху, рассеянно - иного слова не подберешь - глядя на свое окровавленное тело, подле ко­торого суетились нелепые человечки. Ненависти не было. Она осталась там, внизу, в залитом кровью куске мяса, со­всем недавно называющем себя человеком. Не было и злости. Вообще все черное слетело с меня, как ореховая скорлупа, оголив ядрышко. Правда, и другого, хорошего, тоже не было - сплошная пустота в груди, которой у меня тоже не имелось.
        Я поднимался все выше, бросив лишь один прощаль­ный взгляд - на стоящего фрязина. Понял ли? Но искор­ка любопытства тут же погасла, а мой полет все продол­жался. Выше, выше, выше...
        И вдруг... Кубарем вниз... В пробуждение...
        Помнится, что когда я проснулся, то первую минуту еще гадал, кто я - то ли Костя Россошанский, то ли Вис­коватый. Хорошо, что рядом была кадушка с водой, в ко­торую я тут же с любопытством заглянул. Лишь когда из воды на меня глянуло собственное отражение - здрав буди, ошалелый синьор Константино Монтекки, - мне удалось окончательно прийти в себя.
        Кстати, зрелище мучений Висковатого оказалось для меня настолько шокирующим, что я продолжал стоять как вкопанный, даже когда зачитывали вины казначея Фуникова, в которых он тоже отказывался признаться.
        Видя такое, к нему с увещеваниями полез сам царь. Смысл его назидательной речи сводился к тому, что, мол, даже если Фуников ни в чем не повинен, он все равно угождал Висковатому, а потому заслуживает кары. Браво! Когда сам судья открыто признает, что осужденный им на казнь ни в чем не повинен - это даже не беззаконие. Это тупость. Или беспредел. Впрочем, как ни назови, но с пра­восудием тут ничего общего. О справедливости вообще умолчу.
        Очнувшись, я стал протискиваться сквозь толпу, а в спину меня подталкивал звериный вопль казначея, стра­дающего от адской боли. Еще бы - любой заорет, если его окатить ушатом кипятка. Даже видавшие виды опрични­ки, которые стояли на краю площади, словно стая собак, оцепившая безмолвную толпу овец-зевак, и те крестились при виде такого зрелища. Но на сей раз живописное одея­ние помогло слабо - меня все равно не выпустили, молча пихнув обратно к зевакам, да так сильно, что я, споткнув­шись, растянулся на земле. Не иначе как эти проходимцы о Мавродии Вещуне не слыхали. Ох, тяжко жить без рек­ламы. Все-таки без телевидения слух распространяется не так быстро, как хотелось бы. Надо было что-то предпри­нять, а я, находясь под впечатлением увиденной казни, продолжал тупо сидеть на земле, взирая на этих скотов.
        Потом я размышлял, а не Висковатый ли помог им удер­жать меня, чтобы я успел услышать обрывок их разговора? Очень может быть, учитывая, что беседа касалась как раз семьи царского печатника. Правда, не только ее одной - всех прочих из числа казнимых тоже, но остальные меня интересовали мало, а вот Агафья Фоминишна и Ваня. .
        Выдумать так ничего и не получалось. Мои веселая изобретательность и азартная находчивость оказались из­резанными на мелкие кусочки. Как Иван Михайлович. Только его уже не соберешь, а я их - запросто, но требо­валось время, которого у меня оставалось все меньше и меньше, особенно с учетом того, что царь поедет к терему Висковатого на коне, а я поплетусь пешком.
        Не знаю, как долго я взирал на стрельцов с опричника­ми, беззвучно шевеля губами. Находчивости не прибави­лось, но злости в моем взгляде было хоть отбавляй. Злости и ненависти. И, когда они меня окончательно переполни­ли, я решительно поднялся на ноги, снял с груди свой здо­ровенный медный крест - ох и тяжел, как только его по­движники таскают всю жизнь?! - и ринулся вперед, держа его перед собой. Как знамя. Сим победиши и одолемши.

«Вот что крест животворящий делает», - сказал царь Иоанн Васильевич, когда перед ним распахнулись двери лифта.
        Не знаю, чего они больше испугались - креста или... Нет, скорее всего, моей оскаленной рожи, искаженной яростью. Никто не решился связываться с озверевшим юродом - пропустили без звука.
        Я успел вовремя. Конечно, пеший - не конный, к тому же не было времени мыться и переодеваться, да оно и ни к чему. Наоборот. Костюмчик юродивого должен был со­служить последнюю службу, только уже не мне, а...
        Первым делом я отыскал мальчишку.
        - Помнишь про игру? - спросил я без лишних слов.
        Он недоуменно посмотрел на меня, но затем, сообра­зив, кивнул. Ох как хорошо, что он уже видел своего шко­льного учителя в этом живописном одеянии, иначе, бо­юсь, я бы не уложился по времени, а так хватило всего двух коротких фраз:
        - Переодевайся. Время пришло.
        И, не дожидаясь, тут же метнулся наверх, прямиком на женскую половину. Тут придется повозиться. Хорошо, что выгляжу достаточно страшно, - должно помочь. Я ле­тел вверх по лестнице, чем-то напоминая... спецназовца, точнее поговорку про него. Нуту, где говорится, что поза­ди этого бравого парня все должно гореть, а впереди - разбегаться. Точь-в-точь. Разница лишь в том, что позади меня ничего не горело, но зато истошно визжало, в точно­сти как на пожаре. Впереди тоже вопили благим матом, хотя разбегаться дворовые девки от страха забывали.
        В опочивальню к Агафье Фоминишне я влетел, как черт, - во всяком случае, наша с ним чумазость и скорость совпали.
        - Помер Иван Михайлович. Сам видел, как его казни­ли! - выпалил я и сплюнул с досады - слабонервная жен­щина грянулась в обморок.
        На мгновение я растерялся, но тут же взял себя в руки. А чего расстраиваться? Так даже лучше. Теперь в любом случае сопротивляться мне она не станет, так что задача по надеванию на нее маскарадного костюма упрощается.
        Я подскочил к княгине, провел обеими ладонями, пол­ными печной сажи, захваченной по пути, по ее лицу, ста­рательно размазал, отметив про себя, что иногда женские рыдания бывают кстати - потом хорошо прилипает грязь, отскочил в сторону и придирчиво осмотрел результат. Вы­глядела Агафья Фоминишна уже неплохо, но только на лицо, а вот фигура могла все равно соблазнить кого-ни­будь из неприхотливых.
        Тщательно вытерев руки о ее сарафан, я вновь сделал шаг назад. Лучше, но не намного. По закону подлости не­пременно сыщется не шибко притязательный опричник и попользуется бабенкой. А там, глядя на него, приспустит свои штаны еще один, потом еще, и пошло-поехало. Надо что-то добавить.
        Остолбеневшая Беляна еще продолжала таращиться на меня, дико выпучив глаза, когда я выхватил из ее рук мис­ку с жирными щами - опять пыталась накормить безу­тешную вдову. Что ж, кстати. К тому же варево остыло - видать, с утра уговаривала. И это хорошо, а то от кипятка хозяйка может и очнуться.
        Полил я вроде равномерно, но видом оказался недово­лен, и запахом тоже. Вкусный уж очень. Лучше, если бы они были вчерашние или вообще прокисшие. Говорят, вонь отрицательно воздействует на мужскую потенцию. Не знаю, никогда не пробовал совокупляться среди му­сорных баков, но специалистам верю. Раз говорят - зна­чит, проверено. Вот только где взять прокисшие щи?
        И тут же новая идея, даже лучше. Пошарил рукой под кроватью - так и есть. Стоит горшок, стоит родимый. Причем не пустой - то ли с ночи забыли опростать, то ли у вдовы нет сил выходить в туалет, который здесь называ­ется звучно и длинно - облая стончаковая изба, во как. Идти до него и впрямь далековато, даже из женской поло­вины, к которой он поближе. Надо спуститься по лестни­це, миновать большие сени, а уж затем через узенькие пе­реходы попадаешь в средневековый санузел. А иначе то­лько со двора, откуда к нему пристроен отдельный вход с особыми сенями, где на стенах густыми пучками-вениками развешана уйма душистых трав - своего рода освежи­тели воздуха.
        Вообще-то, пока добежишь, можно и растрясти по до­роге, но зато в жилых помещениях совершенно не пахнет. Горшок же - дамское баловство и предназначен для осо­бо трусливых, опасающихся встретить во время ночного путешествия домового или кикимору. У мужиков он стоит исключительно под кроватями хозяина дома, его сына, да еще у гостей, если таковые бывают. У меня он тоже имел­ся, хотя и пустовал - я предпочитал эту самую облаю стончаковую избу.
        Чуточку поколебавшись, я вздохнул и решительно вы­лил его содержимое на нарядный сарафан Агафьи Фоминишны. Принюхался - самое то. Ай да Костя, ай да сукин сын! Пожалуйте насиловать, гости дорогие, если не стош­нит.
        Но любоваться некогда. Беглый взгляд из окошка - ой, рядом уже, гады, ста метров не будет. Кубарем вниз, к крыльцу, сопровождаемый истошным воплем пришед­шей в себя Беляны. Конечно, пакостный черт исчез, так что можно и поорать. Ну это даже хорошо, а мне остался последний штрих.
        Едва выскочил в полумрак сеней, как понял - не зря спешил. Из всей «игры» перепуганный мальчишка вспом­нил только про обноски и печную сажу. Ну это не страш­но - минуты хватит.
        - Глаза на нос, - напомнил я.
        Послушался. Умница ты моя... косоглазенькая. Но хва­лить не время.
        - Голос!
        В ответ молчание. Пришлось напомнить.
        - Бу-бу-бу-бу... - глухо и монотонно полилось из ма­льчишеских уст.
        Ай, молодца. Вот и славно. Взгляд испуганный донель­зя - чует хлопец, что шутки кончились. Утешить бы, но нельзя. Пусть лучше боится - роль достовернее выйдет.
        А я бегом в поварскую. Хорошо, что сейчас не пост, так что мясо должно отыскаться. Ага, вот какой-то ушат с кус­ками. А кровь где? Куды кровь дели, ироды?! Беглый взгляд по сторонам. Не вижу. Ну и ладно, выдавим из мяса. Ну-ка, где тут кусок посочнее? Сойдет. И еще один, для надежности. А теперь бегом в сени к Ване.
        Влетаю в полумрак, а перепуганные холопы уже откры­вают ворота. Успел, хоть и впритык. Быстренько выжал мясной сок на ноги. Остальное выкинуть бы, чтоб не за­подозрили, да некуда. Если натолкнутся - выйдет еще хуже. Тогда куда? Пришлось совать себе под задницу.
        Теперь все. Уф-у! Хорошо сидим. На самом-то деле не очень - подмокает мое седалище от сочного мяса, но тут ничего не поделаешь, надо терпеть. Авось недолго.
        Хотя стоп, почему тишина?! Ты что, парень?! Шутки давно кончились. Это только название хорошее - игра, а на самом деле «жизнь». Ну и «смерть» тоже - они всегда рядышком. Тихо сжимаю его другую руку, которая опуще­на: «Голос!».
        - Бу-бу-бу-бу...
        Совсем другое дело. Стоп! А рука?! Забыл?! Помог изог­нуть кисть так, чтоб сразу было видно - дефективное дитя с парализованной конечностью. И полумрак тоже на нас играет - они ж со света ничего не увидят, да и не знает ни­кто юного Ваню в лицо. И вообще, его сейчас даже дворня не признает за сына дьяка, так что там говорить про опричников.
        Дальше каждая минута как вечность. Вот что они так долго делают на женской половине?! Девок дворовых щу­пают? Не должны. Приличный опричник себя до холопки не опустит - ему хозяйку подавай. Неужто нашелся какой-нибудь копрофил?!
        Ну все. Отлегло от сердца. Вон они, спускаются уже. Кто морщится, кто плюется - стало быть, недовольны. Вот и славно. Ваши плевки, господа мерзавцы, - это баль­зам на мое сердце. Они - мои аплодисменты.
        - Мальчишку сыскать надобно, - вспомнил кто-то.
        - Ищут уже.
        - Может, огоньку, государь? - услужливо предложил стоящий почти рядом со мной бравый молодец, показав­шийся мне знакомым, - Сам выскочит.
        Я присмотрелся повнимательнее и вспомнил - имен­но он ехал следом за Иоанном. Значит, царевич. Ну и ко­зел! Я б тебе в штаны огоньку, чтоб ты из них выскочил! А лучше напалму. Но сижу-молчу, слюну пускаю.
        - Да они уже и так обделались, - слышу мрачную шут­ку царя.
        Вот он стоит возле меня. Высокий, с аккуратной куче­рявой бородкой, цвета глаз не вижу, но мешки под ними изрядные, здоровый нос уточкой книзу, лоб высокий и в морщинах. Пока мелкие, но и для тех рано - ему ж еще и сорока нет, исполнится только через месяц. Одежду опи­сывать не буду, в сумраке она все равно не блестит и тона ее все больше приглушенные, хотя цвет их я заметил - кроваво-красный, под стать сегодняшним занятиям.
        Но как же он близко-то. Можно рукой пощупать. На­стоящий. Из Рюриковичей. Только щупать не хочется, да и руки показывать нельзя - они же все в кровище. Впро­чем, даже если проведу по нему, все равно испачкается не он - я.
        - Ты чьих будешь, божий человек? - слышу над ухом.
        Ишь ты, он еще и ласково может. С чего это вдруг и
        кому? Рядом вроде ни одного человека из дворни Висковатых не наблюдается, а к опричникам так обращаться все равно что черта ангелом назвать. Царь же у нас богобояз­ненный. Он как человек пять - десять замучает, так, вер­нувшись с Пыточного двора, все утро поклоны перед ико­нами бьет. Со старанием. Я читал, что у него даже шишка со лба не сходит от усердия. Ну-ка, посмотрим, есть она или врали в книжках.
        Украдкой поднимаю голову и... столбенею. Взгляд мгновенно напарывается на царский взор, жесткий и ко­лючий. Внутри буравчиками злоба, в самой глубине - страх, а поверху пленочка ласки. Только тоненькая она. Дунь разок - и нет ее. И чего это он на меня уставился? Грим потек?
        - Оглох, что ли, юрод?! Царь тебя вопрошает!
        Это опять царевич. С огоньком не вышло, так он здесь норовит порезвиться...
        Чего-чего?!.
        Меня?!.
        Царь?!.
        И что делать? По плану ответ не предусмотрен. Нет текста в моей чумазой папочке, которая прозывается го­ловой. Скалюсь во всю ширь рта. От уха до уха. Время тяну. И Ванька, как назло, замолчал. Плечом чувствую - затрясло мальчишку. Сидит ни жив ни мертв. Хорошо, что его правая ладонь под моими пальцами и сверху их закры­вают тряпки-обноски. Всегда можно дать знак, напомнив про голос. Напоминаю. Молчит. Давлю на указатель­ный - это условный сигнал.
        - Бу-бу-бу-бу...
        Ну все, вроде опомнился. И снова голос, но уже порезче, нетерпеливый и властный:
        - А не встречал ли ты мальца тут, лет эдак десяти, бо­жий человек? А я тебе денежку дам, - И нараспев: - Блестючую. - И показывает.
        Ого! Целая копейка. С таким размахом не разориться бы тебе, государь. Вон сколько на плаху кладешь. За каж­дого по копейке платить - так и в трубу недолго вылететь. Но ответ-то давать надо. Гыгыкаю радостно, головой ки­ваю, в сторону двери, что на крыльцо ведет, пальцем тычу.
        - Точно ли туда убег? Не врешь, юрод? - Голос посу­ровел еще больше.
        М-да-а. Терпение и выдержка явно не входят в число его добродетелей. Даже удивительно - все ж таки божий помазанник, можно сказать, без пяти минут агнец и где-то там почти святой. Как же тебя, скотину, уверить, что утек Ваня? Тему, что ли, сменить? Хорошо бы. Ну-ка, где у нас сценарий с подсказками? И что там у нас написано? Нуда, не слепой, сам вижу, что чистые листы.
        Имея время и находясь в спокойной обстановке, даже после долгих рассуждений свои последующие действия я бы отверг сразу, накидав кучу возражений, и первое из них - нельзя рисковать, когда шансы на успех равны од­ному из сотни. Но времени на раздумья у меня не было, и обстановка к ним тоже не располагала, а потому я поло­жился на интуицию и действовал исключительно по наи­тию.
        - На, - я протянул Иоанну Васильевичу кусок мяса, вытянутый из-под собственного седалища, - пожуй!
        В следующую секунду я успел проклясть и руки, и язык, но главное - голову. Последнюю особенно. В три этажа. Врубил интуицию, называется. А ты кнопочки не перепутал? Не нажал ту, что рядышком, с надписью: «Дурь несусветная»? Ах, не посмотрел. Наугад врубил? Ну-ну. Сейчас тебе покажут кузькину мать. Сейчас тебе их и врубят и отрубят. Все. Вместе с головой. Устроят замы­кание. И не короткое, а вечное...
        А мне в ответ удивленно, но вежливо:
        - Благодарствую, божий человек.
        Ой, мамочка! Да неужто пронесло?! Вот что значит ста­тус блаженного. Свезло так свезло, как говаривал госпо­дин Шариков. Но кнопочка, которую перепутал при на­жатии, по-прежнему продолжала на полную мощь выра­батывать эту самую дурь. По максимуму.
        - Да ты пожуй, пожуй. Он, чай, вкушнее мальца будет. Али человечинка слашче? Привык? - И хихикаю, как идиот.
        Хотя нет, почему как?! Он самый и есть. Во всей своей красе и... дури! Только-только судьба мне улыбнулась, только-только осенила крылом нечеловеческого гуманизма, едва успела ласково шепнуть: «Живи, малыш», а я что в от­вет? Нет, мол, хочу в покойники и баста. Главное, никогда не считал себя дураком, а тут... И обиднее всего, что весь мой труд пошел насмарку. Хорошо хоть догадался изме­нить голос, да и то - не заслуга это, а, скорее, привычка. Я уже три дня как шамкал да повизгивал, вот и продолжал говорить точно так же.

«Вот теперь тебе точно песец», - задумчиво сказал внутренний голос Чапаеву.
        М-да, пес с ним, с Василием Ивановичем. Сам напро­сился. А вот Петьку, который Ванька, жалко. Он-то, в от­личие от меня, свою роль исполнил на все сто - хоть сей­час во МХАТ. Ну извини, парень. Плохой тебе режиссер достался. Константин, но не Станиславский.
        Или попытаться исправить? А как?
        Ага, вон уже и за сабли народ схватился. Кое у кого из самых нетерпеливых клинки из ножен поползли. Что ж, негодование объяснимо. Самое время оборонить царя от насмешек, тем более что труда это не составит.
        - Дозволь я его, царь-батюшка, - кривится в недоб­рой улыбке лицо царевича.
        - Ишши, ишши, Мал юта, свово мальца! - отчаянно взвизгнул я, заметив мужика в треухе, - Чуток ошталось тебе ишкать-то. Вшего два лета ш половинкою.
        Царь растерянно оглянулся.
        - Это кто, Гриша? - спросил он удивленно.
        - Юрод Мавродий, а прозванием Вещун, - хмуро от­ветил тот. - Стрельцы ныне сказывали: «Что ни поведает, все сбывается».
        - Вона как, - удивился царь и посочувствовал: - А тебе, вишь, худое напророчил.
        - Да у него, окромя худого, и нет ничего на языке, - сумрачно ответил Малюта.

«Чего это так сразу ярлыки-то вешать?!» - возмутился я и тут же «исправился».
        - А внуки у тебя шлавные народятшя. И умные и при­гожие. Ходить им в венцах нарядных да в одежах бога­тых, - выдал я после секундного раздумья.
        - А ты - одно худое, - попрекнул царь и с любопытст­вом спросил: - Можа, и мне что насулишь, божий чело­век? Скажи как есть, я не обижу.
        А вот тут проблема. Я имею в виду доброе. Нет, может, оно что и было хорошего, только я об этом не читал. Но опять говорить гадость - тоже не с руки. Фортуна - де­вушка капризная, да к тому же экономная. Боюсь, что ли­мит удач для меня на сегодняшний день закончился .Разве что-нибудь ужасное, но к самому царю отношения не имеющее? За такое и впрямь не накажет - ему ж на людей плевать.
        - Огнь великий зрю, - с завыванием произнес я, - Идет он к граду твому, шпешит, торопитша. Ныне рано ишшо, а в другое лето жди его, Ванятка. Жди да бойша. Бойша и молиша.
        Хотел дальше завернуть что-нибудь эдакое, но не стал. Очень уж мне глаза его не понравились. Помнится, у сосе­да-психопата из квартиры напротив они перед припадком точно так же мутнели, словно пленочкой подергивались.

«Кажется, плохо у меня с нейтральным получилось, - с тревогой подумалось мне, - Не иначе, опять впросак по­пал. Это какой у меня по счету? Хотя какая разница. Лишь бы не последний, вот что главное».
        - И все? - выдавил из себя царь.
        - Свадьбу твою на пепелище зрю, - добавил я расте­рянно.
        По-моему, не успокоил. Может, хуже не сделал, но и не утихомирил - мутнеют глазки. А вон уже и веко дергаться начало, и ноздри раздуваются. Что, Костя, не вышло из тебя Нострадамуса? И поделом. Нечего было из себя гра­фа Калиостро корчить.
        - Свадьба - это славно. А дома поставить недолго. Чай, Москве не привыкать гореть, - рассудительно заме­тил совсем юный, невысокого роста, коренастый черно­волосый опричник, стоящий позади царя, и поднес ко рту тонкий платок с ажурной вышивкой на уголке. Симпа­тичное лицо его забавно сморщилось, и он громко чих­нул. - Может, на крылечко тебе выйти, надежа-госу­дарь? - деликатно предложил он, - А то уж больно здесь смердит. Опять же и солнышко к закату пошло - так и на вечерню не поспеем.
        - Вечерня обождет, - нетерпеливо отмахнулся царь, - Хотя ты прав, Бориска. Негоже мне тут, яко в нужнике по­ганом, стояти. Соромно. Да и не всех мы проведали, - И, повернувшись к остальным, весело заметил: - Айда на соседнее подворье. Авось там нас полюбезнее встретят. К тому ж у Никитки дочка тока-тока в сок вошла - есть где распотешиться.
        - А тут яко мне повелишь - сразу их в монастырь свез­ти али подсобраться час малый дать? - вкрадчиво осведо­мился юный опричник.
        - Никак остаться возжелал? - хмуро поинтересовался царь.
        - Так ведь мне в тех потехах вроде как не след ныне бывать. Опять же у тестя будущего на глазах. Эдак Григо­рий Лукьяныч и красавицу свою за меня не выдаст. Ска­жет, негоже ей с блуднем под венец идти, - виновато за­метил опричник.
        - Что, Гриша, неужто и впрямь такого молодца отверг бы? - полюбопытствовал царь.
        - Как повелишь, государь, - невнятно ответил Малюта.
        - Ну да ладно. И впрямь не по-христиански оно - на глазах у тестя. К тому ж тут и вправду кому-то побыть на­добно, чтоб добро мое не разворовали. Так и быть, оста­вайся, - разрешил царь и... подался на выход.
        Остальные поплелись следом.
        Вскоре сени опустели, но ненадолго - вернулся юный опричник. Впрочем, опричник ли? Уж больно одежда у него отлична от остальных - светлых, приятных тонов. Ангельской не назовешь, но и с прочими не только цве­том, а и покроем совсем не схожа. Опять же вооружение не то, и сабля отсутствует. Зато имеется топорик - эдакий миниатюрный бердышонок. Вспомнил! Рында он. Как там его царь назвал? Кажется, Борисом. Погоди-погоди. Это что же получается? Выходит, передо мной... И тут же в голове что-то перещелкнуло, и я понял, как его фамилия.
        Меж тем Борис миновал нас с Ваней, прошелся к лест­нице, ведущей на женскую половину, затем остановился, задумавшись и положив руку на перила, после чего, слов­но что-то вспомнив, резко повернулся, подошел и присел передо мной на корточки:
        - Шел бы ты отсель, божий человек, а то, не ровен час, царь-батюшка в раж войдет да про твой кусок мяса вспом­нит. Так и до греха недолго.
        Я послушно кивнул и начал вставать. Борис не двигал­ся с места, задумчиво глядя мне вслед. Когда я уже взялся за ручку двери, то услышал негромкое:
        - Про внучков Григория Лукьяныча ты обсказал, бо­жий человек, да не помянул, чьи енто детишки. Доче­рей-то у него три.
        Я осклабился:
        - Твои, милай, твои!
        - Это славно, - кивнул он и улыбнулся.
        У него это так хорошо вышло, и сама улыбка получи­лась столь мягкой и мечтательной, что я на секунду даже залюбовался.
        -А про меня словечко не молвишь? - Это он мне уже в спину.
        - Царский венец тебе уготован, - бросил я через плечо и вышел, крепко держа за руку мальчишку.
        Как отреагировал на такое пророчество Борис Году­нов - а больше быть некому, - я не видел. Не до того мне было. Все внимание на младшем Висковатом. Если он сейчас, на финише нашего представления, заорет: «Мама!» и рванется наверх - пиши пропало. Но мальчик послушно шел и даже продолжал бубнить.
        Мы уже вышли на крыльцо, как меня словно кто-то с силой толкнул в спину - на соседнем подворье раздался душераздирающий крик.

«А дочке-то у казначея всего пятнадцать исполни­лось, - вспомнил я, - Совсем еще девочка».
        И тут же еще один - на этот раз женский.
        Мы оба повернули головы. К сожалению, крыльцо в хоромах Ивана Михайловича было высоким - происхо­дящее у соседей на просторном дворе перед теремом я увидел, как на ладони. Увидел и остолбенел. Картина, от­крывшаяся моим глазам, была и впрямь страшна. Твори­мое под непосредственным руководством двух Иоаннов, старого и молодого, зверство оказалось настолько диким, что я даже не догадался закрыть мальчику глаза.
        Изнасилование, конечно, мерзко, никто не спорит, но помимо него нас ждало зрелище поэкзотичнее. Вы никог­да не видели, как человека перетирают надвое? Да-да, я не оговорился. Именно перетирают, используя для этого обычную толстую веревку, ну, может, просмоленную для прочности - я в такие подробности не вдавался. Двое за­гоняют ее человеку между ног и, держа за концы, наярива­ют, как двуручной пилой. Прочие держат перетираемого за руки и за ноги, чтоб не трепыхался. В данном случае это была перетираемая, то есть жена Фуникова.
        О дальнейшем рассказывать ни к чему, и смаковать увиденное не собираюсь. Могу сказать только одно - по сравнению с этим изнасилование выглядит как детский лепет на зеленой лужайке.
        - Не смотри, - опомнился я наконец и закрыл млад­шему Висковатому глаза, но было поздно, и он увидел предостаточно.
        Я прикусил губу и, стараясь не ускорять ход, продол­жал тихонько брести дальше, медленно шаркая босыми ногами. За калитку мы уже вышли, но возле нее остава­лись стоять стрельцы. Скорее всего, они не смотрели в нашу сторону, но зачем рисковать? Корабли чаще всего тонут либо в начале плавания, либо в самом конце, разби­ваясь о прибрежные скалы. Было бы обидно «утонуть», когда спасение мальчишки так близко, и я продолжал тя­жело ступать по доскам, которыми были застелены все улицы внутри Кремля.
        На душе было тяжко. Меня не в чем упрекнуть, да и сам я понимал, что сделал все, что мог, и даже с верхом. Оста­новить кошмар просто не в моих силах. Но, господи, если бы кто знал, как мне хотелось его прекратить!
        И пока мы брели, постепенно удаляясь на безопасное расстояние, девчонка и женщина постарше все кричали, истошно голося почти без перерыва и без пауз. И каждая из них звала на помощь маму.
        - Бу-бу-бу-бу, - раздалось слева.
        - Теперь можешь перестать, - сказал я мальчику.
        - Бу-бу-бу, - ответил он.
        Не понял.
        Я остановился и присел возле него на корточки.
        - Мы выиграли, - грустно сообщил я, - Отбой.
        - Бу-бу-бу, - возразил он, пребывая в ступоре.
        Глаза тупо смотрели на кончик носа, а кисть руки
        по-прежнему оставалась неестественно изогнутой. Это был довесок к сегодняшним событиям.
        Умеют ли сейчас лекари на Руси выводить из шока, я не знал. Оставалось надеяться, что умеют.
        - Мы тебя обязательно вылечим, - заверил я его, ста­раясь убедить самого себя.
        - Бу-бу-бу, - безучастно ответил Ванятка.
        Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
        Совсем.
        Глава 18
        КАРЕТУ МНЕ, КАРЕТУ
        С психиатрами на Руси в то время было все в порядке, за исключением лишь одной небольшой проблемы - они отсутствовали. Я так подозреваю, что их также не имелось ни в Европе, ни в других частях света.
        Оставалось только одно - нашпиговать мальчишку на­родными успокоительными средствами вроде валерьян­ки, а обращаться исключительно ласково, ни в коем слу­чае не повышая тона, как бы ни раздражала его тупость и упорное нежелание понимать.
        - Он - сын человека, который спас тебе жизнь. Но кто он - никому ни слова, - строго наказал я Апостолу, ткнув в Ваню пальцем, после чего объяснил, как надо вес­ти себя с больным, что делать и чего не делать.
        Отчего у него приключилось такое потрясение, Анд­рюха не спрашивал - и на том спасибо. Внимательно все выслушав, он кивнул, не говоря ни слова, и тут же присту­пил к обязанностям медбрата. Когда вернулась с торгов Глафира, она тоже подключилась к хлопотам, хотя больше бестолковилась и причитала, зато Апостол... На второй день я понял - вот в чем подлинное призвание моего Анд- рюхи - и спокойно вздохнул, сбросив со своих плеч одну из забот.
        Не знаю, продолжали разыскивать мальчишку или уго­монились, махнув на него рукой, но задерживаться в Мо­скве все равно было нежелательно - Ваню надо было вез­ти к родичам.
        А Агафью Фоминишну, как выяснилось, я спас. Во-первых, ее никто не терзал, не мучил и не насиловал, а во-вторых, как мне удалось выяснить, в числе жен казнен­ных, которых через день, 27 июля, утопили в Москве-ре­ке, ее не было. Я ухитрился даже передать ей весточку о том, что с сыном все в порядке и скоро он будет отвезен в безопасное место.
        Вообще в этой ситуации имелся только один плюс -
        больной никому не проболтается, какого он роду-племени, потому что на все расспросы ответ у него один: «Бу-бу-бу». Учитывая дальнюю дорогу, обстоятельство немаловажное.
        Куда ехать - подсказал сам Висковатый. Нынешних бояр он не больно-то жаловал, с усмешкой отзываясь и о Захарьиных, у которых все счастье в бабьей кике - име­лась в виду первая жена царя Анастасия Романовна, и о Мстиславских, которые тоже подошли к трону лишь из-за родства с государем, и о прочих. Тот - жаден, этот - угод­лив, иной - просто туп, чего Иван Михайлович и вовсе терпеть не мог.
        На этом негативном фоне мне и запомнился его одоб­рительный отзыв о Дмитрии Ивановиче Годунове. Оказы­вается, Анастасия, жена среднего брата Висковатого, - урожденная Годунова. В свое время ее хитрый папочка Иван Григорьевич, наплодив кучу детишек, принялся за счет выгодных замужеств своих дочерей пристраивать к государеву двору сыновей. Разумеется, глядел он только в сторону тех женихов, которые в чести у царя. Возвыси­лись, к примеру, после Казанского похода Курбские, он тут же подсунул свою дочурку Анну родичу князя Андрея Михайловича, а как начал входить в силу дьяк Вискова­тый, выдал самую младшую дочь за Ивана Меньшого.
        - Он за меня ее хотел, да я уж к тому времени давно же­нат был, - криво усмехаясь, рассказывал Висковатый, - Да так ныне многие поступают. Все чрез родство норовят в ближние войти, а того дурни не ведают, что по нынешним временам ненадежно оно. Седни князь в славе, а завтра в опале, и что будешь делать - дочку-то назад не забе­решь, да и сыну не повелишь жену обратно к отцу отпра­вить. А государь опалу не на одного налагает - на весь род норовит. Но это теперь распознали, а тогда не ведали. Ду­мали - ежели в почет вошел, то оно навсегда, вот и норо­вили чад своих пристроить, а потом локти кусали, как Тимоха Долгорукий, кой после Казани поспешил своего сына Андрея на Анастасии, дочке Володимера Воротын­ского обженить.
        Опаньки! А вот с этого момента поподробнее, как лю­били говаривать питерские менты в знаменитом телесери­але. Как только Висковатый упомянул о Долгоруких, да еще о том, которого звали Андреем, я сразу превратился в одно большое ухо. Правда, вскользь упомянутый князь больше не фигурировал, но я на всякий случай запомнил рассказ Ивана Михайловича чуть ли не дословно.
        - Он, вишь, хотел было еще и дочь свою за братца его, за Михайлу выдать, чтоб двойное родство получилось, для крепости, да тот женат был, а потом, когда овдовел, Ва­нька Меньшой из Шереметевых расстарался. Чтоб с геро­ем Казани породниться, такую щедрость выказал - ра­зом десять деревенек в приданое за свою Стефаниду дал. А чего не давать, коль они на него с неба свалились.
        - Как с неба? - не понял я.
        - А вот так. Когда Адашев из доверия царского вышел, государь все поместья, что под Костромой за ним числи­лись, в казну и забрал.
        - Взял и отнял? - удивился я. - Просто так?
        - Вот и видно, что ты фрязин, - усмехнулся Вискова­тый, - Это у вас в Риме, да в Милане, да у немцев с поляка­ми, да у Елизаветы Аглицкой и прочих закон блюдут. А у нас на Руси святой ныне все от воли государевой зави­сит - и чины, и сама жизнь. Про вотчины же и вовсе про­молчу. Хотя нет, - тут же поправился он. - Поначалу царь мену с Адашевым устроил, да взамен костромских он ему в новгородских землях вдвое больше дал, хотя проку с них - и земля худая, и людишек мало. Одно название - мена, а разобраться - попросту отнял и... отдан Ваньке Шереметеву. Опять же не просто так, а из-за того, что тот в родстве с царскими родичами, с Захарьиными. Село Борисоглебское, что за Адашевым числилось, здоровущее, со слободой. И деревенек тож изрядно при нем, поболе полусотни, так чего ж не выделить десяток дорогому зятьку. А тот не оправдал - в опалу угодил. Мне потом сказы-
        вали, что Тимоха Долгорукий повсюду хвалился, будто все загодя чуял, потому и не стал выдавать дочь за Михайлу, токмо лжа это - не вышло у него, вот и все.
        Я вновь насторожился, надеясь услышать дополните­льные подробности об этом Тимохе, имеющем сына Анд­рея, но напрасно. Далее Висковатый резко повернул свой рассказ в сторону Годуновых, однако внимания я все рав­но не ослаблял. Во-первых, может быть, еще повернет опять к Долгоруким, а во-вторых, сведения о Годуновых интересны сами по себе. Тот же Борис Федорович, о кото­ром мне довелось читать, производил весьма приятное впечатление. Правда, спутался с дурной компанией - я имею в виду опричников царя, но тут уж ничего не попи­шешь, другой поблизости не наблюдалось.
        К тому же, если мне не изменяет память, будущий царь чертовски суеверен. Даже в официальную для всех под­данных присягу ухитрился загнать слова об обязательстве не колдовать против него и против всей его семьи. Это уже не обычный страх перед чародейством и ворожбой - тут припахивает манией, которой, если что, можно и воспо­льзоваться. Ну-ка, ну-ка, что там о его родне?
        - А что до сынов Годунова, - продолжал Вискова­тый, - то тут не в коня корм пошел. Из четырех сынов лишь старший Ванька Чермный батюшке угодил - и ратиться мог, и воеводствовал в Смоленске справно, и в опричнину одним из первых влез, да и сынка своего Дмит­рия к царю подсунул. Ныне он уже до постельничего' до­шел, смышленый, ничего не скажешь. Прочие же потише нравом уродились, да и здоровьишком хлипковаты. Васи­лий с Федькой, хошь и помоложе Чермного, ан в домови­ну уже слегли, а Дмитрий, самый младший, жив, но из во­тчин своих костромских ни ногой. Зато душой и впрямь светел. Когда брат его Федор богу душу отдал, так он дети­шек его - Бориса с Ириной - к себе взял и как родных растил.

«Борис и Ирина, - нахмурился я, - Ну точно. Это ж знаменитый Годунов. И отчество совпадает, Федорович он».
        - А ныне они как? По-прежнему у него живут? - осто­рожно осведомился я.
        - Зачем? Вырос уже Борис-то. Его Ванька Чермный к государю в рынды пристроил. О прошлом лете его уже к царскому саадаку приставили. А сестра его вроде бы ма­ленькая еще, так что по-прежнему там, у Дмитрия Ивано­вича. Да она ему не в тягость. Самому-то господь детишек не дал, вот он и нянькается с племяшами...
        Теперь по всему выходило, что для юного Вани Виско­ватого самое подходящее место - это Кострома, где в сво­их убогих вотчинах сидит «светлой души человек» Дмит­рий Иванович Годунов, который вдобавок еще и бездетен.
        Однако в любом случае для начала предстояло нанести визит среднему Висковатому - Ивану Меньшому. Как-никак родной дядя своего тезки, так что, может, под­скажет местечко получше или вообще решит взять к себе.
        Официальная версия визита - возврат сторублевого долга купца Ицхака. Деньги большие, а потому можно было смело требовать разговора с самим хозяином. Для наглядности я держал в руках тяжеленный кошель. Весил он как раз на сотню рублей. На самом деле денег там было немного - в основном свинцовая дробь. Только сверху я насыпал пару сотен серебряных новгородок, которые на­кануне взял у Ицхака.
        Иван Меньшой поначалу растерялся. Еще бы, он-то ни о каком долге не имеет ни малейшего понятия. Только по­том, после моего усердного длительного подмигивания до него дошло, что явился я совсем не за этим. Вообще-то, пообщавшись с ним, я понял, почему царь оставил в по­кое именно среднего из братьев Висковатых. Третьяка мне - тот как-то раз приезжал к брату на воскресную тра­пезу - повидать довелось. Впечатление он оставил о себе не в пример этому Меньшому - энергичный, ухватистый, да и за словом в карман не лез. Этот же - ни рыба ни мясо. Да и вообще всем в тереме, как я понял, заправляла иск­лючительно его супруга Анастасия Ивановна, урожденная Годунова.
        Едва узнав, что сын Ивана Михайловича спасен и на­ходится в безопасном месте, она тут же без лишних слов осенила меня крестом, заявив, что меня не иначе как по­слал сам господь, вняв ее молитвам. Я засмущался, поль­щенный, хотя и не совсем убежденный в том, что именно всевышний выписал мою командировку, но, как оказа­лось, ловкая женщина не зря осыпала меня комплимента­ми, поскольку, по ее раскладу, везти мальчика к ее брату Дмитрию Ивановичу было больше некому - не супругу же этим заниматься?
        Впрочем, по моему раскладу выходило то же самое. Куда уж ему. Опять-таки и должность у этого Меньшого та еще. Дьяк Разбойной избы - это все равно что генерал МВД, так что желающих подсидеть своего шефа из числа тех же подьячих - хоть завались. Плюс начальник, дьяк Василий Щелкалов. Тот тоже смотрит волком, перенеся свою неприязнь со старшего Висковатого на среднего. Вдобавок хоть брательник царского печатника и был мям­лей, но все равно за ним и за его дворовыми людьми сей­час присматривали зорко. Иной раз и кроткого человека можно так достать, что он встанет на дыбки, а тут сгинули на плахе сразу два брата. Ну как чего-нибудь отчубучит?
        Это по меркам двадцать первого века понятиям «род», «отечество», «предки» особого значения не придают. Раз­ве что родству с каким-нибудь славным именем. А я - троюродная внучка Толстого, а мой троюродный прадед приходился племянником Тургеневу... Тут да, бывает, но все равно не то. Здесь же, в году тысяча пятьсот семидеся­том от Рождества Христова, или в лето семь тысяч семьде­сят восьмое от Сотворения мира, совсем иначе. Иной боя­рин на плаху готов лечь за непослушание, но за царским столом дальше другого боярина (подсчет мест велся от го­сударева кресла), род которого, по его мнению, ниже, ни за что не сядет. И это в присутствии самого Иоанна Гроз­ного. Вешай, руби, казни, царь-батюшка, а умаления
«отечеству» своему не допущу.
        Только пребывая тут, в этом времени, я и понял истин­ный смысл фразы: «За Веру, Царя и Отечество», особенно последнего слова в нем. Отсюда оно идет и означает от­нюдь не абсолютное бескорыстие в самопожертвовании на поле брани. Фигушки. Помимо согласия пострадать за православие и власть, тут еще имеется и третье - за свой род. И когда представителей твоего рода тащат на плаху, а ты молчишь в тряпочку, значит, ты, в глазах Иоанна, про­шел последнюю контрольную проверку. Если уж и эту обиду - не простую, смертную - сглотнул, в угоду царю наплевав на свой род, то, стало быть, можно смело ставить штамп: «К дальнейшей службе годен».
        К тому же поездка, и желательно куда-нибудь подаль­ше, как оказалось всего днем раньше, входила и в мои соб­ственные планы. Теперь, после разговора с Ицхаком, со­стоявшимся накануне, точнее с его приказчиком, вернув­шимся из-под Новгорода и сообщившим мне ошеломля­ющую новость, я сам жаждал отправиться хоть к черту на рога. Кострома так Кострома. Отлично. Лучше нее может быть только какой-нибудь Великий Устюг, потому что тот еще дальше, и намного.
        Нет, ненаглядная, которую я давно в мыслях называл своею, не погибла от мора, да и в ближайшей перспективе смерть от чумы ей тоже не грозила, потому что в Новгоро­де ее не было, так что мой вояж туда отпадал. Где-то здесь она жила, в Москве, будучи... супругой боярина Никиты Семеновича Яковли.
        Потому приказчики Ицхака и не сумели ее отыскать, когда бродили по подворьям. Розыск-то был объявлен на Долгорукую, а не на, прости господи, какую-то Яковлю. Ну и фамилию она себе подобрала. Пузатую и бесформен­ную, как квашня. Хотя постой-постой...
        - А это не сын того, что... - повернулся я к Ицхаку.
        - Сын, - кивнул он, угадав мой вопрос.
        Я с тоской вспомнил поседевшего прежде времени ста­рика, которого царь простил в день казни Висковатого, и горько усмехнулся. Как знать, может, та девушка в лазоре­вом сарафане, что метнулась подхватить еле стоявшего на ногах боярина Семена Яковлю, как раз и была моей меч­той, теперь уже бывшей? А я-то, дурак, даже не разглядел ее со спины. Да и не до того мне было - смотрел в другую сторону.
        - Но это точно она? - попытался я усомниться, еще лелея безумную надежду, что произошла какая-то чудо­вищная ошибка, которая сейчас выяснится, и все встанет на свои места.
        - Да точно, боярин, - обиженным тоном заявил при­казчик и вновь принялся перечислять то, что ему удалось выяснить: - Княжна Марья Андревна Долгорукая, осьмнадцати годков от роду. Замуж князь ее выдал о про­шлой осени. Батюшка жениха уделил им свои поместья, кои получил от государя-батюшки, так я не поленился и заехал туда на обратном пути, дескать, поклон передать - авось от Твери до Старицы по воде крюк не велик. Так что все как есть выведал и самолично оную княжну по­видал.

«Точно, - вздохнул я. - Под Старицей я ее и встретил. Все сходится».
        А приказчик все расписывал Машины прелести:
        - Краса и впрямь неописуемая, - Он мечтательно за­катил глаза, - Ходит, ровно пава выступает, засмеется, яко дукатом одарит. И сама вся сдобная да пышная...
        - Коса русая? - перебил я, вопреки всему на что-то еще надеясь.
        - Не разглядел под кикой мужниной, - развел тот ру­ками.
        - А лицо? Веснушек на лице не приметил? - вспом­нил я увиденную пигалицу.
        - Да что ты, боярин. Ликом она белым-бела, яко снег первый. Ни единого изъяна, - твердо заверил тот, и моя последняя надежда приказала долго жить.
        Вместе с веснушками.
        Расчет, который со мною произвел в тот же день Иц­хак - я, собственно, приходил за ним, - был честен, но все мои, даже самые мелкие, расходы купец тщательно учел. Не забыл он ни мои нарядные одежды, ни коней, до­бавив стоимость комнаты на гостином дворе, где мы с ним поначалу проживали, и сминусовав еще триста пятьдесят рублей в счет выплаты процентов по тем распискам, кото­рые отыскали у некоторых приказных людей при аресте. По ним мы оказались в должниках у приказа Большого прихода, а с его шустрыми подьячими лучше не связыва­ться - себе дороже.
        Словом, на руки мне причиталось не так уж много - тысяча семьсот десять рублей шесть алтын и три деньги.
        Перепроверять за ним я не стал - не до того. Оглушен­ный услышанной новостью, я попросту махнул на все ру­кой. К чему теперь мне эти рубли? Да и того, что он насчи­тал, мне все равно с собой не взять - по весу это получа­лось больше семи пудов серебром. Пришлось на пару дней задержаться, пока Ицхак найдет для них выгодное разме­щение. В конце концов он отыскал надежное местечко - в Русской торговой компании, как называлось объедине­ние английских купцов, торгующих с Русью. Взял их у меня некто сэр Томас Бентам на полгода с обязательством выплатить пять процентов с суммы.
        Часть остальных денег ушла на покупку дорожных при­пасов, одежды для мальчика и приобретения для него воз­ка с лошадьми. Можно было бы впрячь в возок мою и Андрюхину, но я отказался, оставив лошадь Апостола как ре­зервную - мало ли что может случиться в дороге, - а свое­го коня для себя.
        Я вовсе не собирался осваивать искусство верховой езды, просто не хотел сидеть в возке, отчаянно нуждаясь в одиночестве. К тому же чем больше трудностей, тем луч­ше. Когда идешь вечером в раскорячку, а в крестце будто кол, и спину нещадно ломит, а мышцы ног крутит судоро­га от усталости - горечь на душе ощущается не так силь­но. Пускай она не уходит вовсе, но хотя бы отдаляется, и, надо сказать, на весьма приличное расстояние.
        Нет-нет, не подумайте, что я сдался, опустил руки и по­ставил на моей мечте крест. Дудки! Если судьба хотела прибить меня этим известием, то вынужден ее разочаро­вать - ничегошеньки у нее не вышло. Удар, что и гово­рить, был болезненный и настолько чувствительный, что у меня даже перехватило дыхание. Охнуть и то навряд ли получится. Но я знал - перетерплю.
        Чтобы я примирился с тем, что урожденная Мария Долгорукая, которая все равно в конечном счете должна стать и будет княгиней Монтекки, то бишь Россошан­ской, оставалась какой-то Яковлей?! Ха! Трижды ха-ха-ха! Плохо ж вы меня знаете, господа. Это только первый тайм, который мы уже отыграли и в котором я успел по­нять лишь одно - судья явно пристрастен и гол, забитый в мои ворота с нарушением всех правил, засчитал неспра­ведливо.
        Ну и ладно. На будущее будем знать. Мне бы только восстановить дыхание - очень уж больно. Лишь по этой причине я нуждался в перерыве, благо что время меня, увы, не лимитировало. Но ничего, съезжу в Кострому, по пути все обдумаю, почищу перышки, приведу себя в боже­ский вид, а дальше поглядим. Есть еще и второй тайм, ма­дам судьба, которая неправедная судья, и смиряться со своим проигрышем я не намерен - так и знайте. Пожа­луйста, веди в счете... до поры до времени, но победить тебе все равно не удастся! И вообще, за одного битого двух небитых дают, так что я теперь вдобавок зол и страшен в своем праведном гневе. Пороховая бочка по сравнению со мной - ящик с песком. Эх, знать бы еще, на кого его обру­шить.
        Хотя нет, не так. На кого - я знаю, а вот как - вопрос. На поединок, что ли, муженька ее вызвать? Есть же сейчас на Руси «суд божий», который на самом деле является обыкновенной дуэлью. А что, мысль! Вот на нем я и при­голублю голубка, чтоб знал, как отбивать чужих невест. Да так приголублю - мало не покажется. А там можно и по­свататься... к вдове.
        И тут же снова сказал себе: стоп! Ведь если она с ним счастлива, то может и не пойти за меня замуж. А вдруг они и детьми успели обзавестись? Сиротами оставлять, безот­цовщиной? Это ж не только его дети - ее тоже. Опять не годится. Пусто в голове. Плохо она у меня пока варит. Уж больно неожиданно я получил этот удар. Какой там гол - нокдаун, не иначе. Ну ничего. Главное, что она жива и здорова, а над всем остальным можно поразмыслить по­том. В пути.
        Поначалу я хотел нанести визит ей прямо сейчас, еще до отъезда. В глаза посмотреть, спросить мысленно, зачем поспешила да почему меня не дождалась, но, подумав, от­казался. Не готов я к этой встрече, а потому рано мне с ней видеться. Пока рано. Вначале надо прокатиться до Кост­ромы. Новые люди, новые впечатления - это как свежий ветер, остужающий разгоряченное лицо, как взмахи поло­тенцем услужливого секунданта, нагнетающего кислород для вымотанного в упорном поединке боксера. Вот глотну его и приду в себя. Обязательно приду. И уж тогда-то мы что-нибудь непременно придумаем.
        Я перейду неудач полосу,
        Мне повезет, как и прежде.
        Слышишь, Судьба, заруби на носу,
        Сквозь года пронесу
        Свою любовь к Надежде.

«Еще не все предрешено, еще не все погасли краски дня», - пел Макаревич. Правильно пел. Мудро. И опти­мистично. И огня мне действительно не жаль. Это сейчас он во мне слегка притух. Но если судьба рассчитывает, что одного ушата ледяной воды из проруби для меня хватит, то она заблуждается, и скоро я ей это докажу. Очень скоро. Гораздо раньше, чем она думает.
        Длинно получилось - извините. А как короче описать ту сумятицу, что творилась в моей душе? Не знаете. Вот и я не знаю.
        По той же причине я отказался дарить перстень Ицха­ку. Наотрез. Раз мы еще повоюем, то пусть он мне и слу­жит напоминанием. Я даже не стал оставлять его у
«очень надежных людей», рекомендованных купцом. Как тот ни уверял меня, что они знают о перстне слишком много, так что не обманут и вернут его честь по чести, я, дабы не за­получить больших неприятностей, решил взять его с со­бой.
        Единственное, к чему я прислушался, так это снял его с пальца. Зачем мне ненужные расспросы попутчиков, да и для царских подьячих с местным начальством мой персте­нек с камнем - лишний соблазн притормозить владельца, а потом постараться изъять.
        Так что настойчивым уговорам Анастасии Ивановны я не противился. Все нормально. Поедем, отвезем, а уж по­том...
        Выезжали рано, едва рассвело, под мелодичный пере­звон церковных колоколов, извещающих народ, что пора к заутрене. Глафира рыдала, расстроившись не на шутку. Дама явно имела на Апостола вполне определенные виды. Впрочем, сам Андрюха тоже выглядел расстроенным - судя по всему, чувства их были обоюдными.
        - Когда вернемся, дам тебе вольную и еще денег на об­заведение. Тогда и обвенчаетесь, - ободрил я их.
        Слезы на глазах Глафиры мгновенно высохли, а Апос­тол смущенно потупился, но было видно, что парень рад.
        Замоскворецкий мост мы одолели на удивление быст­ро, так что к месту встречи, назначенному у Никольских ворот Китай-города, прибыли даже с опережением гра­фика.
        Церквей, церквушек и часовенок хватало и в слободах, окружавших Москву, и первое сообщение истово крестя­щегося на каждый купол Андрюхи тоже касалось церкви, точнее ее святых. Оказывается, мы выехали в очень удач­ный день, а потому нас непременно ждет благополучие в дороге и во всех делах, поскольку именно четвертого авгу­ста поминают семь «спящих» отроков, заваленных камня­ми в пещере, где они скрывались от Дециева гонения. Из этих отроков одного звали Иоанном, а другого Констан­тином. Получалось, что мы выехали в день сразу двух не­бесных покровителей и удачи у господа можно даже не просить - она и так должна сопутствовать нам на протя­жении всего пути.

«Уж лучше бы наоборот, - мрачно подумал я, совер­шенно не нуждаясь в обещанной Апостолом тиши и гла­ди, - Все какое-то разнообразие от приключений, если судьба их пошлет, а то сиди у костра по вечерам и волком вой».
        Я тогда еще не знал, что судьба не нуждается в том, что­бы человек высказал свое пожелание вслух - ей вполне достаточно и мысленного. И зачастую вовсе неважно, вы­страданное оно годами или скоропалительное, сгоряча. Более того, как раз последние имеют гораздо большую ве­роятность сбыться.
        Во всяком случае, мое пожелание судьба услышала...
        ЭПИЛОГ
        К сожалению, человек не всегда смотрит вдаль. Иногда он оборачивается к прошлому, с которым ему не хочется расставаться, ударившись в воспоминания. И оттого, что впереди пустота, они становятся вдвойне дороже его серд­цу. У меня впереди нет пустоты. Напротив - там много радостного и светлого, доброго и хорошего, и я сам не по­нимаю, отчего память снова и снова с упорной настойчи­востью стремится вернуть меня в те дни, что давно оста­лись за моими плечами. Что она хочет мне подсказать? От чего предостеречь? Но ведь все позади, и переиграть ниче­го нельзя. Тогда зачем? Не знаю. А может, она попросту, без какой бы то ни было задней мысли, возвращает меня к наиболее ярким воспоминаниям? Пожалуй, это наиболее логичное объяснение - только два раза в жизни я был так сильно обескуражен и не знал, что предпринять. Этот был первым по счету.
        Я встаю из-за грубо сколоченного самодельного стола и выхожу на крыльцо старого домика. Он обошелся мне недешево - пришлось уплатить за него целый веницейский дукат. Прежний хозяин настроился на длительный упорный торг и немало удивился, когда сразу же после осмотра получил мое согласие на названную им цену. На­верное, стоило бы немного поторговаться, тем более опыт у меня имеется - спасибо Ицхаку, - но слишком уж мне тут понравилось. Тихо в нем, уютно, покойно, а что ста­рый - не беда. Стены крепкие, крыша не протекает, пото­лок не валится, половицы хоть и скрипят, но тоже протя­нут лет двадцать, а все остальное мелочи. И главное, что подкупило, - его расположение. Именно так мне и хоте­лось, чтоб кругом ни души. Лепота. За такое можно отва­лить и два дуката, так что продешевил он, а не я.
        Передо мной раскидистый яблоневый сад - еще одно преимущество. Он начинается сразу, почти в двух шагах от меня. Деревья такие же старые, как и дом, но плодоно­сят исправно, стараются. Вон они, яблоки, свисают тут и там. Яркие, налитые солнцем, со счастливым красным ру­мянцем на крутых боках, и каждое так и манит сорвать его с ветки. «Меня! Меня!» - безмолвно взывают они, сорев­нуясь друг с дружкой, кто быстрее докричится. Пожалуй, вон то чуточку лучше всех прочих. Или мне это только ка­жется?
        Хотя зачем гадать, и я срываю его - теплое, тугое, хру­сткое, переполненное вкуснющим кисловато-сладким соком, брызжущим во все стороны и стекающим по под­бородку. Может, это и есть знаменитый сорт «рязань»? Трудно сказать наверняка. Во всяком случае, у него очень похожий вкус, которому не суждено измениться ни через сто, ни через тысячу лет. Никакого сравнения с челове­ком, который вечно куда-то спешит, торопится, суетится. Зачем? Бог весть. Он и сам этого зачастую не знает. Да мало того, ведь он еще, как правило, непременно забывает самое важное, самое главное.
        В отличие от забывчивого торопыги, я знал, зачем уез­жаю в Кострому и для чего нужна мне эта поездка, вот то­лько понятия не имел, что она обернется для меня люд­ской кровью, болью, смертью абсолютно ни в чем не по­винных людей и еще много чем, не к ночи будь помяну­тым.
        Но вот интересно - если бы я знал обо всем этом, то поехал бы? Я пытаюсь ответить и не могу. Вместо этого в голове вдруг всплывают слова песенки, которую дав­ным-давно исполнял наш самодеятельный школьный ан­самбль:
        Я не знаю, что на свете выбрать.
        Жизнь-учитель, помоги, скажи!
        Те примеры, что ты нам диктуешь,
        Есть решение у них или увы?
        Подмигни, суровый педагог,
        Дай подсказку на свои задачки,
        Дай хотя бы маленький намек,
        Заплутал я в дебрях твоей сказки.
        Вот только не подскажет она - хоть проси, хоть не про­си. Думай сам, решай сам, а потом сам же отвечай за соде­янное.
        Наверное, люди еще и потому выдумали дьявола, что­бы увильнуть от ответственности
        - ведь так удобно ска­зать: «Бес попутал». И все. А ты вроде бы как уже ни при чем. Полностью скостить тем самым грехи навряд ли по­лучится - на небесах дураков нет, но есть надежда, что ча­стично зачтется. И получается, что это, с одной стороны, он - всемогущий злобный сатана, а приглядеться, с дру­гой - несчастный козел отпущения и только. Кстати, уж не потому ли дьявола изображали схожим с козлом - рога, копыта, борода, похоть...
        Мне, в отличие от них, куда хуже. Я привык сам отве­чать за свои прегрешения, не ссылаясь на козлинобородого парнокопытного. И всякий раз я терзался в мучитель­ных раздумьях - можно ли было иначе, лучше? Терзался до тех пор, пока не понял - ни к чему заниматься самоед­ством. Жизнь потому и называют мудрым учителем, что она каждый день задает нам каверзные задачки, не давая на них ответов, но зато и не ставя ни двоек, ни пятерок. Ты должен сам оценить, сам вынести себе приговор и сам... привести его в исполнение. Возможно, что он будет оши­бочным, но это опять-таки твои проблемы, а не ее...

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к