Важное объявление: В связи с блокировкой в России зеркала ruslit.live, открыто новое зеркало RusLit.space. Добавте пожалуйста его в закладки.


Библиотека / Фантастика / Русские Авторы / ДЕЖЗИК / Ересько Сергей: " Казус Бессмертия " - читать онлайн

Сохранить .
Казус бессмертия Сергей Ересько
        Москва. Лето 1984 года.
        Посреди небольшого кабинета стоял крепкий деревянный стул. На нем сидел худощавый пожилой человек среднего роста с обритой наголо головой, одетый в спортивный солдатский костюм-трико синего цвета, состоящий из брюк, растянутых в области коленок и футболки с длинными рукавами. На ногах его желтели банные тапки-шлепанцы. Стул был неудобным. Спинка по отношению к сидению имела угол в девяносто градусов. Для того, чтобы прислониться к ней лопатками, приходилось сползать тазом на самый краешек стула. Но находиться долго в таком положении было нельзя, потому что начинала ныть поясница, и приходилось возвращать тело в первоначальное состояние, в котором сидящий человек походил на проглотившего лом страуса. В этой позе также не удавалось долго просуществовать. Поэтому пожилой постоянно ерзал на стуле и не находил себе покоя. За его движениями с удовольствием наблюдали двое.
        Сергей Ересько
        Казус бессмертия
        Предисловие
        Прошу принять во внимание, что высказывания любого рода являются следствием мыслительной деятельности персонажей романа. Предлагаю отнестись к этому с пониманием и заранее прошу извинить за моральный ущерб, который, возможно, будет причинен некоторым психически неустойчивым личностям. Но злодей не может рассуждать, как гуманист, а правда - геометрическая фигура с бесконечным количеством граней. Автор
        О мертвом человеке говорят либо хорошо, либо никак. (Народная мудрость).
        О мертвых животных и других существах говорят как угодно. (Следствие из народной мудрости).
        Пролог
        Москва. Лето 1984 года.
        Посреди небольшого кабинета стоял крепкий деревянный стул. На нем сидел худощавый пожилой человек среднего роста с обритой наголо головой, одетый в спортивный солдатский костюм-трико синего цвета, состоящий из брюк, растянутых в области коленок и футболки с длинными рукавами. На ногах его желтели банные тапки-шлепанцы. Стул был неудобным. Спинка по отношению к сидению имела угол в девяносто градусов. Для того, чтобы прислониться к ней лопатками, приходилось сползать тазом на самый краешек стула. Но находиться долго в таком положении было нельзя, потому что начинала ныть поясница, и приходилось возвращать тело в первоначальное состояние, в котором сидящий человек походил на проглотившего лом страуса. В этой позе также не удавалось долго просуществовать. Поэтому пожилой постоянно ерзал на стуле и не находил себе покоя. За его движениями с удовольствием наблюдали двое.
        Один из них - человек лет сорока с узким иезуитским лицом и такими же хитрыми и пронзительными глазами ? располагался в кресле за тяжелым деревянным столом напротив пожилого и улыбался тонкими язвительными губами. Второй - молодой человек лет двадцати пяти, коротко стриженый ? сидел на удобном стуле справа от первого и с холодным интересом смотрел на мучения обритого. Оба были в штатском, но от них за версту разило военной выправкой и холеным офицерским превосходством.
        Кабинет был полуподвальным. Лишь небольшое квадратное оконце, забранное железной решеткой, находилось над столом, но оно было темным, потому что за ним чернела ночь. Кабинет заливал тусклый, угнетающе-желтый свет. На столе стояла мощная настольная лампа. Она не работала. Пока. Пожилой знал, что ее включат и направят пучок света ему в глаза. Но не сейчас. Позже. Обязательно…
        Сорокалетний негромко начал говорить. Молодой принялся бойко переводить русскую речь на испанский язык. Пожилой замер в неудобной позе и стал внимательно слушать.
        -Я - полковник Фролов, ? представился сорокалетний, ? переводит лейтенант Сухов.
        Фролов указал рукой на молодого человека, и тот кивнул головой. Полковник продолжил:
        -Я полагаю, вам известно, где вы находитесь.
        Пожилой сделал головой утвердительный жест.
        -Мы представляем страну, которая называется Союзом Советских Социалистических Республик. Поскольку вы незаконно оказались на нашей территории, то мы от лица государства осуществляем в отношении вас определенные действия.
        Полковник встал и принялся ходить по кабинету. Холодные бледно-голубые глаза пожилого внимательно следили за ним. Фролов рассказывал:
        -Итак, двадцатого июня в одесском грузовом порту при вскрытии подозрительного ящика с бразильскими мясными консервами был обнаружен неизвестный человек, который находился внутри тары и, получается, тайно и незаконно проник на территорию страны. Он, естественно, был задержан и допрошен нашими одесскими коллегами. Оказалось, что с испанским языком он знаком лучше, чем с португальским и поэтому все общение, по его же просьбе, осуществляется на первом из них. Согласно его показаниям, он - гражданин Парагвая и к Бразилии никакого отношения не имеет, хотя в контейнер с консервами залез именно в бразильском порту. Далее из его слов следует, что по национальности он является испанцем, сбежавшим из Парагвая от произвола, чинимого кровавым режимом Стресснера, и зовут его Педро Гонсалесом. Документы у него украли, поэтому он нищенствовал в Сан-Паулу. Забрался в деревянный ящик с консервами потому, что решил уехать из Бразилии в Испанию. Попал в Советский Союз нечаянно. Партию консервов перепутал. Выехать из страны можно было только таким способом, так как у него не было ни денег, ни документов. Так?
        -Да, господин полковник, ? утвердительно кивнул головой Гонсалес.
        Он занервничал и скороговоркой продолжил:
        -Какими бы странными мои действия не казались, все это является правдой. Более того, я клянусь, что у меня и в мыслях не было бежать именно в вашу страну…
        -Но ведь вы ? борец с кровавым режимом!
        -Но не до такой степени, чтобы хотелось жить в коммунистической стране, извините. Прошу вас выслать меня обратно в Бразилию, или любую другую страну мира, на ваше усмотрение. За исключением Парагвая, естественно. Я согласен даже на запечатанный ящик с консервами, чтобы ваше государство излишне не тратилось на приобретение билетов и не увязло в дипломатических переговорах.
        Сухов рассмеялся. Фролов улыбнулся и сказал:
        -А вы, я вижу, шутник. Но все не так просто. Одесские сотрудники КГБ заметили, что вы никоим образом не похожи на испанца. А на латиноамериканца - тем более. После того, как они остригли ваши длинные волосы на голове и сбрили бороду, подозрения их усилились…
        -Господин полковник, в Парагвае живут люди многих национальностей. Они давно перемешали свою кровь. Неизвестно, с кем таскалась моя прабабушка…
        -Странное отношение к предкам для испанца, вы не находите?
        -Ничего странного. Я хорошо образованный человек и - враг всяких условностей и суеверий.
        Гонсалес смотрел на Фролова с вызовом. Тот усмехнулся, уселся в кресло и сообщил:
        -Наши одесские коллеги также сообщили, что в вашей испанской речи присутствует легкий акцент.
        -В Парагвае большинство населения общается между собой на языке гуарани. Отсюда - не совсем чистое произношение.
        -Возможно, возможно…
        Фролов включил настольную лампу, повернул ее нужным образом, и яркий луч света хищно впился в лицо Гонсалеса. Тот зажмурился и отвернул голову вправо. Полковник взглянул в какую-то бумагу, лежавшую на столе, и продолжил разговор:
        -Как бы там ни было, но мы заинтересовались вами и приказали доставить сюда, в Москву. И, как считаю я, правильно сделали. А почему, сейчас объясню.
        Он подвинул к себе пачку бумажных листков и принялся рассказывать, постоянно заглядывая в нее и сверяясь с информацией:
        -Итак, я говорю, а вы слушаете. Парагвай не имеет дипломатических отношений с Советским Союзом. Более того, в это государство вообще запрещен въезд «советикос» из любой страны мира. Но, смею вас заверить, господин Гонсалес, КГБ известно все. На то он и КГБ. На протяжении всего своего правления господином Стресснером проводится планомерный и целенаправленный геноцид в отношении коренного индейского населения страны. Уже сейчас чистокровных индейцев племени гуарани осталось не более пяти процентов. У других племен дела еще хуже. Подавляющая часть граждан - метисы. Испанцы - один процент. Другие национальности - шесть процентов. Из этих последних одна половина - немецко-фашистские недобитки, скрывшиеся от справедливого возмездия после второй мировой войны. Вторая же состоит из белогвардейцев, сбежавших из России еще ранее, и их потомков. Потрясающий контингент, вы не находите?
        Гонсалес кивнул, не поворачивая головы, и переменил положение, съехав тазом на край сиденья. Фролов вещал дальше:
        -Испанцы (впрочем, и фашисты тоже) имеют в стране самое привилегированное положение. Ни один из них не работает веником и на паперти не сидит. Что же вам не понравилось в режиме Стресснера, господин Гонсалес?
        Тот молчал. Полковник повысил голос:
        -Сколько вам лет?
        -Шестьдесят, ? ответил испанец.
        -А выглядите лет на пятьдесят. Получается, что целых двадцать лет вас устраивал режим Стресснера, а потом, вдруг, перестал? Странно. Вообще в вашем деле больше странностей, чем нормальных, логически сообразных вещей. Эта чертовщина с отпечатками пальцев, например… Ладно. Спрашивать о чем-либо сейчас вас бесполезно. Завтра расскажете нам все.
        Гонсалес встрепенулся и спросил:
        -Вы будете меня пытать?
        Фролов рассмеялся:
        -Что вы, мы же не палачи Стресснера. Сейчас, в наше время, существуют другие методы. Сами, без принуждения, расскажете все, что знаете и не знаете. А сейчас вас отведут в удобную одиночную камеру, дадут поесть и поспать. Вот только консула Парагвая не требуйте. Вам его все равно не предоставят, потому что дипломатических отношений нет. Получается, что вы - маленькое никто или, лучше сказать ? ничто.
        Полковник улыбнулся. Он нажал кнопку, вмонтированную в стол, дверь открылась, и двое солдат в форме с темно-синими погонами увели Гонсалеса по коридору. Фролов посмотрел на Сухова и заметил:
        -Чувствую сердцем, что никакой он не Гонсалес. Типичная фашистская рожа. Не хватает только прически с пробором.
        -Так точно, товарищ полковник, ? согласился лейтенант, ? и акцент у него действительно присутствует. Но, не пойму, какой.
        -Не ломай голову, Олег. Завтра все выяснится.- Фролов скривил губы в презрительной усмешке…
        Часть первая
        Глава первая
        Бразилия. Конгломерат Сан-Паулу. Город Бертиога. Февраль 1979 года.
        Дом был относительно новым, небольшим и удобным. Внутри он имел три комнаты, кухню, переднюю и санузел, совмещенный с ванной.
        Вокруг него располагался небольшой садик, в котором росли два апельсиновых дерева, и возвышалась клумба с какими-то непонятными, приятно пахнувшими цветами. Дом с садом были окружены низеньким декоративным заборчиком с красивой резной деревянной калиткой. Район считался недорогим, но престижным. Все строения были однотипными и сдавались в аренду. Снимали жилье на этой улице различные люди, причисляемые к среднему классу. Жили здесь врачи, преуспевающие коммивояжеры, небедные семьи с детьми и без них, прибывшие из глубины страны с целью несколько недель пожить в свое удовольствие, и провести время на золотых пляжах океана, поправив тем самым здоровье. Городок сильно располагал к последнему. Был он тихим и спокойным. Ему было все равно, кто правит страной, насколько подорожала ввозимая нефть и каков процент инфляции очередной новой бразильской валюты.
        В самой большой комнате, посреди которой стоял огромный дубовый стол, в удобном мягком кресле сидел старик. На столе перед ним лежали: медицинский шприц, комок ваты, и стояли - флакон со спиртом, пробирка, наполненная прозрачной жидкостью, и настольная лампа. Был вечер. Солнце катилось к горизонту, и плавно надвигались сумерки. Оба окна были открыты и забраны легкими белыми шторами. Из левого пахло цветами, а из правого доносился шум океана. В доме царили прохлада и уют.
        Старика звали Паулем Шрабером. Для его шестидесятивосьмилетнего возраста он выглядел неплохо, но, как говорится, возраст есть возраст. И если бледно-голубые глаза глядели перед собой живо и холодно, то полностью седая голова, морщинистое лицо и руки с тонкой сухой кожей, выпиравшей узлами вен, свидетельствовали о существенной изношенности его организма. Пауль, пристально вглядываясь в пробирку, размышлял…
        Опыты, которые он производил в одной из комнат дома, превращенной в лабораторию, длились около пятнадцати лет. Эксперименты проводились на мышах. Им вводился препарат, находившийся в пробирке. За все эти пятнадцать лет ни одна из мышей не умерла, что само по себе являлось невозможной вещью. Срок жизни мыши крайне мал. Пятнадцать лет для мыши все равно, что триста-четыреста для человека! Жить, конечно, можно по-разному. Можно, например, состариться в семьдесят лет и дожить до ста в виде развалины, передвигающейся в инвалидной коляске. Мышам Пауля последнее не грозило. На протяжении всех пятнадцати лет они были резвы и веселы, плодились, но способность к долгожительству потомству не передавали, и, почему-то, ничем не болели. Ни одна из них не умерла естественной смертью. От ножа Шрабера - пожалуйста! Сами - нет. Пауль регулярно рассылал образцы крови в различные лаборатории для производства исследований. Ответы всегда приходили одни и те же: кровь прекрасна, мыши здоровы, организмы молоды. Как ни крути, выходило, что Шрабер нашел путь к изготовлению эликсира бессмертия. Получение этого
феноменального препарата было для него самого открытием. Опыты проводились для достижения совершенно другой цели. Вышло так, что бессмертие явилось побочным и, естественно, неожиданным продуктом. Вот только неизвестен был конечный результат действия этого эликсира…
        Воздух в комнате вдруг наполнился различными запахами. Пахло розами, лавровым листом, дорогим коллекционным шампанским и свежим скандинавским ветром; жирно воняла нефть, соединяясь с запахом только что отпечатанных денежных купюр, и кисло отдавало сгоревшей взрывчаткой. К этому примешивались запахи апельсинов и сортира… Последние два резко диссонировали со всеми предыдущими. Пауль понял, что апельсинами пахнет из садика, а сортиром - из правого окна. Видимо, по улице проехала ассенизационная машина. Шрабер отбросил в сторону последние запахи и осознал, что все остальные чудесно ассоциируются с Нобелевской премией. Он усмехнулся…
        Приобретение высшей награды в его планы не входило. Да и была ли она высшей на самом деле? Неужели, смысл жизни талантливого ученого может заключаться в получении звания нобелевского лауреата или в радостном оприходовании премиальных денег? Может, существует и более ощутимая награда? Скорее ? да, чем нет. Но только если будет выполнена поставленная перед собой задача, если попадание в цель, наконец, совершится! Но цели Шрабер пока не достиг, а обеспечить бессмертием страждущее человечество не входило в его планы абсолютно.
        Он вздохнул, мысленно отогнал прочь от себя несерьезные запахи и вернулся к прежним размышлениям. Пауль подумал о том, что дело, которым он занимался большую часть своей жизни, так и не доведено до конца. Ряд успехов, конечно, состоялся, и это радовало. Но до завершения дела было еще далеко, а возраст диктовал свои условия, и неизвестно, сколько времени еще осталось, и хватит ли этого оставшегося времени… Вот здесь и выскочил этот препарат.
        Шрабер уже рассчитал количество эликсира, необходимое для принятия человеком его комплекции, но никак не решался ввести сыворотку себе. Мыши, как известно, разговаривать не умеют, и что с ними происходит после принятия препарата, он не знал. Может, это жутко больно? А что случится с разумом? Пауль боялся и потому все не решался произвести эксперимент над собой.
        Неожиданно раздалась настойчивая трель звонка. Шрабер встрепенулся и, чертыхнувшись, открывать дверь не пошел. Пусть думают, что никого нет дома… Но звонок не унимался. Трезвонили нагло и длинно, не собираясь, по всей видимости, прекращать это занудное действие. Пауль встал, подкрался к правому окну, слегка отвел штору и осторожно выглянул.
        За невысоким забором, ограждавшим маленький аккуратный садик, Шрабер увидел свой небольшой «Фольксваген», пылившийся на улице. Между ним и калиткой маячил какой-то человек. Он переминался с ноги на ногу и непрерывно жал на кнопку электрического звонка. Пауль понял, что отсидеться не удастся и придется выйти к неожиданному посетителю. Он со злостью выругался, нацепил на нос очки и, старчески шаркая тапками, пошел открывать калитку.
        Звонившим оказался молодой крепкий парень лет двадцати пяти. Коротко подстриженные черные вьющиеся волосы покрывали его большую голову. Мясистый горбатый нос торчал над пухлыми губами, а два больших, навыкате, глаза с темно-карими зрачками пронзительно глядели на Шрабера. Молодой человек изогнул губы в улыбке и произнес по-португальски:
        -Простите за беспокойство…
        -Говорите по-испански, ? раздраженно перебил его Пауль.
        -Извините, ? парень заговорил на довольно сносном испанском языке.
        -Подскажите, пожалуйста, не здесь ли живет доктор Жуан Муэлью?
        Шрабер ответил:
        -Дальше по улице, четвертый дом справа.
        Он попытался захлопнуть калитку, но молодой человек навязчиво продолжил:
        -Говорят, он очень хороший терапевт? Я приезжий и никого здесь не знаю, но мне в отеле рекомендовали доктора Муэлью как специалиста по простудным заболеваниям и акклиматизации.
        Парень фальшиво покашлял. Шрабер с резкостью в голосе ответил:
        -Возможно, это так и есть. Но я с ним незнаком и ни разу к нему не обращался. Извините, мне некогда с вами разговаривать.
        Он захлопнул калитку перед носом надоедливого прохожего и, ругаясь про себя, пошел в дом. Пауль подумал о том, что таких докторов, как этот Муэлью, необходимо отправлять к чертям подальше или использовать в моргах для отмывания поверхностей столов от формалина. Больше они ни на что не годятся. Зато деньги получать с больных умеют. Причем, непонятно за что! В Парагвае по фермам шлялся один знахарь-индеец из племени гуарани. Так он занимался не только животными. Индеец вылечил столько людей, сколько этому чертовому Муэлью и присниться не могло. Но это не главное… Паулю очень сильно не понравился надоедливый прохожий. «Сразу видно ? еврей!» - подумал он.- «Наглый, самоуверенный, коварный еврей. Еврей-проходимец».
        Шрабер зашел в дом, закрыл дверь на ключ, уселся в кресло и посмотрел на пробирку. Спокойствия в мыслях не было. После разговора с прохожим на сердце стало почему-то тревожно, и тревога никуда не уходила. Паулю вдруг вспомнился Эйхман. Тот ничего не боялся и чувствовал себя в Буэнос-Айресе, как дома. После смены фамилии посмел второй раз жениться на своей прежней жене. Нагло жил со всей семьей в Аргентине и плевать хотел на решения Нюрнбергского трибунала. До поры до времени. И где он сейчас? Рассеян прахом над морем. А все ? эти чертовы евреи! Выследили, схватили среди бела дня, вывезли, судили и повесили…
        Пауль нервно побарабанил пальцами правой руки по столу. Ему захотелось вдруг сесть за руль своего Фольксвагена и уехать в Парагвай. Он рассмеялся и решил, что в Парагвай уехать никогда не поздно. Подумаешь, еврей дорогу спросил. Может, этот еврей - просто еврей, и ему действительно нужен был чертов доктор…
        От этой мысли настроение Шрабера улучшилось и он, наконец, решился. Действие не заняло больше одной минуты, благо нужную вену искать не пришлось. На старческих руках их было в достатке. Вены вырисовывались под кожей в любом месте, и создавалось впечатление, что они сами просились под иглу. Пауль профессионально и безболезненно ввел в одну из них препарат, прижег ранку ватой со спиртом и, удобно расположившись в кресле, принялся терпеливо ждать последствий, прислушиваясь к ощущениям.
        Ничего не происходило. Шрабер подумал о мышах. Всех подопытных грызунов он убил неделю назад. Кого инъекцией, кого ножом. Никто из них, естественно, не ожил. Воскрешение - фантастика, ничего общего с медициной не имеющая. Но, если хорошенько подумать, то эликсир бессмертия - фантастика не меньшая!
        В кабинете стало как-то слишком резко темнеть. Бледный сумрачный свет залил комнату, и в углах начали двигаться диковинные тени. В голове Шрабера появились картины, выхватываемые мозгом из глубин памяти. Воспоминания были отрывочными и бессвязными, но некоторые из них превращались вдруг в яркие представления, сходные с кинофильмом, прокручиваемым сумасшедшим киномехаником непонятной аудитории. Самые яркие воспоминания…
        Вереница медленно бредущих женщин. В руках у них баулы и чемоданы, за которые держатся дети, одетые в кургузые пальтишки, с головами, обмотанными платками. Вереница двигается медленно и постепенно уходит куда-то вниз. Женщины и дети поднимают головы и пытаются заглянуть в глаза тому, кто смотрит на них сверху. Во взглядах женщин читается дикая, животная, немая мольба. В испуганных глазах детей - непонимание. Просто непонимание… В поле зрения появляется черный блестящий рукав, из которого торчит белая перчатка. Рука в перчатке сжата в кулак, и только указательный палец выдается вперед и тычет сверху в направлении проходящих мимо. Вереница, повинуясь всесильному пальцу, разделяется на две. Налево уходят дети. Не все. Матери без детей идут прямо, роняя баулы и не подбирая их. Головы их склонены вниз. Они не плачут, потому что слез уже не осталось. И сил тоже. И везде на заднем плане маячат высокие люди в черных плащах с автоматами. Лица их не выражают ничего, кроме скуки и равнодушия; ихолодное, тяжелое, низкое небо нависает над ними…
        Большой железный стол. На нем лежит тощая обнаженная женщина. Рядом с ней младенец. Над женщиной возникает холеная рука. В руке зажат шприц. В нем - жидкость. Откуда-то издалека приходит название жидкости - фенол. Рука опускается, игла впивается в грудь женщины, большой палец давит на поршень. Через несколько секунд та же игла проникает в тело ребенка…
        Шрабер встряхнулся и отогнал видения прочь. Ему подумалось, что кокаин добавлен в раствор зря. Он оглядел кабинет. Со стороны сада какая-то большая тень закрыла окно. Пауль повернул голову вправо. Второе окно также перестало пропускать скудный вечерний свет. Шрабер спокойно протянул вперед руку, нащупал кнопку включения настольной лампы и нажал на нее. Вспыхнул тонкий электрический луч и стол осветился. Остальная часть комнаты погрузилась в густой и вязкий мрак. В голове начало шуметь. Шум усиливался и спустя некоторое время Пауль стал различать какие-то странные голоса. Эти голоса, не переставая, бубнили где-то в глубине мозга о чем-то непонятном и далеком. Шрабер напрягся. Голоса стали слышны лучше. Один из них был грубым, лязгающим и по-хамски развязным. Металлический тембр этого голоса ассоциировался с хрустом подкованного солдатского сапога, дробящего в шаге дорожный гравий. Он был очень неприятен и, звонко сверля мозг, заставлял тело покрываться мурашками. Другой голос казался безликим и нудным, но слова произносил достаточно громко, периодами заглушая грубый. Слышались еще какие-то голоса,
но как бы издалека и поэтому смысл их высказываний был неясен. Пауль прислушался к первым двум, и в мозг его полилась несуразная, не поддающаяся никакому анализу ахинея. Голоса вещали:
        -… рожден человеком, частичкой Творца… мерзавец, захотел вечной жизни?.. свобода воли, данная тебе, как любому другому, использована тобой для гнусности… возомнил себя всемогущим? От возмездия не уйдешь, червь грязный… решил сам стать Творцом и улучшить неулучшаемое… и даже не оттянешь то, что положено… принес таким, как ты, неисчислимые страдания и заслужил проклятие миллионов живых и мертвых… а ведь все готово было для твоей торжественной встречи. Кого захотел обмануть? Умишком своим полез куда?.. взял ношу непосильную, человеку несвойственную, отвернулся от Создателя своего, обхаял все… получишь теперь сполна там, где будешь находиться, козел безрогий… хотел жить вечно, и будешь жить вечно, испытывая страдания и искупляя тем самым грехи свои ужасные… будешь молить о смерти, будешь подыхать, как собака, но будешь жить и снова молить о смерти… мольбы твои останутся без ответа, как мольбы просивших тебя… и нигде не спрячешься, нигде не скроешься… и гордыня твоя будет поругана… выть, как шакал будешь… и не будет тебе покоя… я за тобой пригляжу, сволочь! До скорых встреч…
        Шум нарастал все больше и больше. Голоса начали сливаться в общий гул. Речь их стала бессвязна и лишилась всякого смысла. Шрабер перестал напрягаться, и его тут же потянуло в сон. Он еще больше расслабился и, не обратив внимания на последнюю прорвавшуюся фразу, откинул назад голову и заснул.
        А последняя, прозвучавшая в его голове фраза, была очень странной. Какой-то неожиданно вклинившийся козлиный тенор проверещал:
        -Это тут, что ли, бессмертие даром раздают? Па-прашу мне парочку! По-льготному, так сказать, как жертве репрессий…
        Глава вторая
        Пауль проснулся около восьми часов утра. Мягкий свет вставшего солнца заливал кабинет. Теплый ветерок ненавязчиво шевелил шторы. Из садика доносились: запах цветов и вопли какого-то пернатого существа, которое полоумно орало о чем-то своем, по всей видимости, важном для него и необходимом. Мозг Шрабера пришел к выводу, что пробуждением он обязан именно этому естественному природному представителю фауны.
        Пауль поморщился, открыл глаза и осмотрелся.
        Все было на месте: кресло, в котором он уснул, большой дубовый стол с лежавшими на поверхности пустыми пробиркой и шприцем; флакон со спиртом и настольная лампа, испускавшая бледный и слабый электрический луч. Шрабер выключил лампу и прислушался к ощущениям. Спустя несколько минут он пришел к выводу, что чувствует себя прекрасно. Только голова была немного тяжелой, и в ней что-то шумело. Он осторожно встал с кресла и прошел в ванную комнату. Проделав все обычные утренние процедуры, Пауль с удовольствием констатировал, что шум в голове исчез, и самочувствие стало просто чудесным. Даже геморрой, почему-то, сегодня не потревожил. Вот только во время чистки зубов вылетела пломба. Но это - несущественная мелочь. Ведь в преклонном возрасте постоянно что-то вылетает или ломается…
        Шрабер надел длинный халат, вышел во двор и достал из ящика, висевшего на калитке, утреннюю почту. В ящике оказались два письма и очередной выпуск медицинского журнала, который выписывался им и приходил раз в месяц. Зайдя в дом, Пауль надел очки и взглянул на лицевую сторону одного из конвертов. Буквы, почему-то, расплылись в глазах. Шрабер снял очки, протер их полой халата и опять водрузил на нос. Странное дело, но буквы не читались! Возбуждающе-интересная мысль пришла в его голову. Он снял очки и невооруженными глазами взглянул на конверт. Надписи читались превосходно!
        Пауль положил очки на стол и тихо рассмеялся. Ай да эликсир! Он рывком сбросил с себя халат и подошел к большому зеркалу, висевшему на стене в коридоре. Из зеркала на него взглянуло лицо пожилого, но далеко не старого человека. Коротко подстриженные седые волосы, разделенные ровным правильным пробором, прекрасно гармонировали с высоким лбом, на котором было всего несколько морщин. И на лбу и вокруг голубых холодных глаз морщины эти выглядели не глубокими, а, как бы - свежеприобретенными. Пауль обнаружил, что тело его странно помолодело, ибо еще вчера при взгляде в зеркало, он находил себя схожим с седой и старой обезьяной. Глубокий порез на пальце, сделанный нечаянно скальпелем несколько дней назад, полностью зажил, не оставив даже следа. Шрам же от фронтового ранения стал виден значительно меньше. Шрабер засунул в рот палец и ощупал десны. Они существенно опухли, и один из протезов шатался. Он удовлетворенно рассмеялся, надел халат и занялся почтой.
        В первом письме речь шла о делах принадлежавшей ему фармацевтической фирмы. Она находилась в Аргентине и производила лекарства, пользовавшиеся постоянным спросом. Так, всякую обиходную мелочь. Управляющий фирмой (кстати, родной брат) сообщал, что за январь дела компании не улучшились, но зато и не ухудшились.
        Далее он давал информацию о налогах, выплаченной заработной плате (не забыв, естественно, себя) и перечисленной на счет Шрабера прибыли. Доход был так себе, но он позволял жить безбедно в Бразилии и даже тратить часть денег на опыты. А что еще, спрашивается, нужно старому ученому? Признание? Пауль так не считал. Он убрал прочитанное письмо в ящик стола и приступил к следующему.
        Оно было странным. На плотном, грязно-серого цвета, конверте значились его адрес и фамилия. Данные отправителя оказались размыты водой. Шрабер надорвал конверт, вынул из него лист бумаги и обнаружил, что тот совершенно чист. Повторное изучение конверта не дало ничего. На печати получателя значилось почтовое отделение города Бертиоги. Оттиск печати города-отправителя, как и обратный адрес отсылавшего, были нечитаемы. Пауль уселся в кресло и задумался.
        Чья-то глупая шутка? Невероятно. Никаких друзей здесь у него не было. А прошлые друзья понятия не имели, где он живет. Первая жена и сын находились в Европе, неплохо себя там чувствовали, и плевать им было на Шрабера. Вторая жена умерла несколько лет назад. Общих детей у них не было. Поразмыслив, он решил, что имеет место обычное почтовое недоразумение. Или, может, брат ошибся, вложив в конверт чистый листок. Потом послал еще одно письмо с ежемесячным отчетом… Да и стоило ли переживать по такому пустяковому поводу?
        Шрабер вдруг понял, что самая главная вещь, которая его волнует сейчас, это еда! Оказалось, что он жутко проголодался. Пауль сбросил с себя халат, надел плавки, шорты, футболку и, обувшись, вышел из дома, зажав под мышкой медицинский журнал. По пути на пляж он решил плотно позавтракать. Зайдя в одно из полупустых итальянских кафе, Шрабер уселся за самый отдаленный столик. В последние годы он был очень осторожен с едой и выпивкой, потому что старческие изношенные внутренние органы постоянно давали о себе знать после каждого приема пищи, отравляя жизнь всяческими колитами, изжогами и другими неприятными болезненными проявлениями. Но сегодня ему казалось, что можно рискнуть и поесть от души. Поэтому он заказал несколько различных блюд, с аппетитом их съел и прислушался к ощущениям. Желудок выражал полную удовлетворенность и тихонько урчал, перерабатывая вкусную пищу и поставляя хорошую дозу удовольствия своему хозяину. Пауль, довольно улыбаясь, подозвал официанта, заказал чашку кофе и, в ожидании напитка, принялся лениво листать журнал.
        Он настолько ушел в себя, что не сразу заметил появившегося у его столика нового посетителя. Им оказался настойчивый вчерашний молодой человек, разыскивавший доктора Муэлью. Хотя в зале было полно незанятых столиков, он нахально отодвинул стул напротив Шрабера и без спроса уселся на него. Пауль оторвал голову от журнала и непонимающе уставился на неожиданного соседа. Молодой человек тут же затарахтел по-испански:
        -О, извините, извините, и еще раз извините! Не прогоняйте меня, пожалуйста. Я понимаю, что вчера оторвал вас от, возможно, важных дел, но мне ничего не оставалось делать, ибо я чувствовал себя плохо, и мне срочно нужен был доктор! Я приехал сюда издалека, никого не знаю, и мне не к кому было обратиться…
        Лицо его кипело отчаяньем. Шрабер, ничем не выражая своего отношения к беспардонности молодого нахала, вежливо произнес:
        -Вам не за что извиняться.
        Подошел официант и поставил на стол две чашки кофе. Одну перед Паулем, другую - перед его собеседником.
        -О, не удивляйтесь, ? продолжил тараторить молодой человек.- Это я заказал себе кофе и попросил принести его к вашему столику.
        Он сказал несколько слов официанту по-итальянски и тот, кивнув головой, удалился. Шрабер понял, что отвязаться от настырного приставалы быстро не получится, и, смирившись с этим фактом, заметил:
        -Вы, я вижу, полиглот?
        -Нет, нет, что вы! Так, знаю ходовые фразы на нескольких языках… Меня зовут Макс Ковальски. Я журналист из Соединенных Штатов. Работаю в газете «Бостон-Трибьюн».
        Он выжидательно посмотрел на Пауля, и тому пришлось представиться:
        -Пауль Шрабер. Местный житель.
        -Очень приятно, ? улыбнулся Макс.- Простите меня за нескромный вопрос, но, судя по фамилии, вы, наверное, ? немец?
        -Да, ? ответил Шрабер и подумал: «А ты, судя по фамилии и внешности - польский еврей».
        Пауль вдруг заметил, что сегодня молодой прилипчивый человек, почему-то, не вызывает у него раздражения. Более того, Шраберу даже захотелось продолжить разговор с ним. Видимо, это обильный и вкусный завтрак расположил его к беседе. Он откинулся на спинку стула, взял в руки чашку с кофе и спросил:
        -Вы не любите немцев?
        -Что вы! Я нацистов не люблю. А немцы как раз спасли жизнь моему отцу.
        Шрабер удивленно задрал вверх брови и отхлебнул из чашки. Кофе оказался неплохим. Ковальски принялся рассказывать:
        -Видите ли, я происхожу из еврейской семьи. Мои дедушка и бабушка жили на севере Польши. Когда эту страну захватили нацисты, они согнали все еврейские семьи. Одних сразу отправили в концентрационные лагеря, других - в различные гетто, что, в принципе, одно и то же. Моему отцу тогда было всего шесть лет. Дедушке (отцу отца) удалось выбросить его из грузовика, когда их везли. Ребенок добежал до ближайшей фермы и спрятался в коровнике. Хозяева - пожилая немецкая пара - обнаружили его на третий день. Так он у них и остался. Они прятали его в коровнике больше пяти лет, постоянно трясясь от страха, потому что за укрывательство евреев можно было самому лишиться жизни. Но они не выдали и спасли его. А папины родители попали в лагерь «Рахен» и были там убиты, как многие другие евреи, цыгане и русские. Кстати, когда пришли русские, они определили отца в детский дом в Гданьске, а немецких фермеров куда-то увезли, и никто не знает, что с ними было дальше. Хочется верить, что эти добрые люди жили долго и счастливо…
        Глаза Ковальски подернулись влагой и он, замолчав, отхлебнул кофе. Шрабер сочувственно кашлянул и спросил:
        -А как же вам удалось оказаться в Америке.
        -Там жил брат бабушки. После войны он начал разыскивать свою сестру. В сорок седьмом году он нашел только моего отца. Он усыновил его и вывез в Штаты. Тогда еще можно было это сделать, не то, что сейчас… А вы, господин Шрабер, родились в Бразилии?
        -Нет.
        Чтобы не отвечать на массу глупых и ненужных вопросов, Пауль рассказал:
        -Я родился и жил в Германии. Здоровье с детства было плохим, и меня не призвали в армию, поэтому работал простым электриком на одном из заводов Круппа. Но в сорок четвертом, в связи с положением на фронтах, забрали даже таких, как я. Пришлось воевать в рядах Вермахта. А куда было деваться? Те, кто не хотел защищать фатерлянд - жили недолго. Лагеря существовали не только для евреев. Немцев тоже немало погибло в них…
        -Так вы сюда сбежали?
        -Нет, молодой человек. В 1945 году я попал в плен к англичанам. Почти год пробыл в их лагере. Меня, как и массу других простых подневольных солдат, выпустили на свободу и не признали нацистским преступником. Фирма, которой владел мой отец, существовала только на бумаге, потому что она погибла вместе с родителями при бомбардировке Дрездена, когда большой город был уничтожен полностью за одну ночь. В разоренной Германии делать было нечего. Поэтому я эмигрировал в Южную Америку.
        Ковальски понимающе покивал головой, залез рукой в брючный карман, вытащил из него небольшую картонную коробочку и, показав ее Паулю, поинтересовался:
        -Вы, наверное, имеете отношение к фармацевтической компании «Шрабер-Медико»?
        Шрабер вздрогнул и ответил:
        -Я являюсь ее владельцем.
        -Эти таблетки от кашля мне вчера дал доктор Муэлью, ? сообщил журналист.
        Пауль знал, что его фирма не поставляет свою продукцию в Бразилию. Настроение его стало резко ухудшаться.
        -Вы, наверное, сами врач?- спросил Макс с интересом.
        -Нет, ? ответил Шрабер.- Это наследственное название. Фирма принадлежала моему отцу… Кстати, позвольте спросить, а что делаете здесь вы?
        -О, ? пряча пачку с таблетками в карман, со значением в голосе сказал Ковальски.- Я по заданию газеты направлен сюда с целью сделать репортаж. Вы когда-нибудь слышали о таком городке - Кандидо?
        -Нет, ? невозмутимо ответил Шрабер, и глаза его странно блеснули.- И чем же он знаменит.
        -Представляете, говорят, что городок этот основан немецкими иммигрантами. Возможно, даже нацистскими преступниками!
        -Правда?- удивился Пауль и отпил глоток уже остывшего кофе.- Никогда о таком не слышал. Хотя, Бразилия большая. Все может быть… И вы ищете таких преступников?
        -Нет, этим занимается Интерпол. Здесь дело совсем в другом. Люди, посещавшие этот городок, рассказывают, что каждая пятая роженица там производит на свет близнецов. И все близнецы рождаются светловолосыми и голубоглазыми.
        -Неужели? Прямо какой-то природный феномен.
        -Как бы ни так!- Ковальски подпрыгнул на стуле от возбуждения.- Побывавшие там рассказывают, что в начале шестидесятых годов этот город еженедельно навещал некий таинственный немецкий доктор, который и занимался беременными женщинами…
        -Постойте, постойте, ? Пауль раздраженно фыркнул.- Я не сильно сведущ в этих вопросах, но даже мне понятно, что никакой доктор не сможет по своему хотению или умению сделать близнецов, да еще именно со светлыми волосами и голубыми глазами.
        Макс рассмеялся. Его темно-карие глаза наполнились яркими искорками:
        -Вы так думаете? Вы ошибаетесь.
        -Почему?
        Ковальски стал абсолютно серьезен. Он наклонился вперед и тихо сказал:
        -Люди, видевшие этого доктора, впоследствии смогли опознать его по фотографиям. Это - Йозеф Шенгеле! Слышали про такого?
        -Кто ж о нем не слышал?- Пауль усмехнулся.- Он был врачом в одном из концентрационных лагерей.
        -Правильно. В лагере «Рахен», который находился на границе Германии и Польши. В нем было уничтожено около четырех миллионов человек. Шенгеле проводил опыты на живых людях. Причем - без анестезии. Основные направления его деятельности - генетика и евгеника. Он отбирал детей-близнецов и творил с ними все, что хотел. По официальным данным, из трех тысяч взятых для бесчеловечных опытов близнецов, в живых чудом осталось не более трехсот…
        Шрабер поморщился и перебил:
        -Так вы хотите сказать, что он научился штамповать близнецов, как рекламные плакаты, и использовал это умение в городе Кандидо?
        Ковальски убежденно ответил:
        -А почему нет? После войны Шенгеле исчез. Бумаг его не нашли.
        -Послушайте, молодой человек… Даже самому Шенгеле не под силу сделать то, о чем вы говорите. Будь он хоть трижды гений!
        -И тем не менее…- Не сдавался журналист.
        -Вы собираетесь ехать туда?
        -Да. Завтра же. Может, женщины прольют свет на эту тайну?
        Шрабер подозвал официанта, расплатился за завтрак и свой кофе, после чего сказал:
        -Вернетесь обратно, зайдите ко мне. Расскажете, что узнали. Я во все это, конечно, не верю, но все равно желаю вам удачи.
        -Спасибо. Зайду непременно. До скорого свидания,- попрощался Макс.
        Шрабер молча кивнул головой, встал, аккуратно задвинул стул и вышел из кафе. Он, не спеша, направился по тротуару в сторону океана.
        После беседы с журналистом настроение стало мерзким. Где, спрашивается, этот чертов Муэлью взял таблетки от кашля? Может, был в Аргентине и купил их там? Зачем? Таких грошовых таблеток и в Бразилии достаточно. Или брат обманывает? В обход официальной бухгалтерии поставляет лекарства в соседнюю страну и водит владельца за нос? Вряд ли. За ним такое никогда не замечалось. Он же немец, а не какой-то там предприимчивый иудей. Да еще и родной брат впридачу. Странный, однако, журналист. Везде ему нацисты мерещатся. Одним словом - еврей…
        Нехорошие, нервные мысли терзали Шрабера. Да еще верхняя челюсть разнылась. Пауль пошевелил языком, поднес руку ко рту, и выплюнул на ладонь вывалившийся зубной протез. Он остановился, внимательно осмотрел его и, бережливо сунув в карман, пошел дальше, размышляя на ходу. Жить в Бразилии достаточно комфортно. Но более десяти лет - это много. Пора уезжать. Сегодня же…
        Ноги привычно вынесли Пауля на пляж. Людей было мало. Дул слабый ветерок от берега. Шрабер разделся, медленно вошел в спокойную воду и, так же неторопясь, поплыл. Оказавшись на довольно значительном от пляжа расстоянии, он лег на спину, расслабился, и вспомнил о вчерашних голосах, несших какую-то непонятную чушь. Обдумав это воспоминание, Шрабер пришел к выводу, что голоса являлись просто элементами слуховой галлюцинации. И хотя добавленный в раствор кокаин далеко не ЛСД в этом плане, галлюцинации следует отнести к разряду неизвестных факторов, возникающих при смешивании его с эликсиром. Пауль улыбнулся мысли о том, что состав сыворотки и процесс приготовления известны только ему. Все записи, которые касались этого, он уничтожил и правильно сделал…
        Уши, находившиеся в воде, стали улавливать какой-то шум. Звуки приближались. Шрабер перевернулся на живот и осмотрелся. От берега в его направлении быстро плыли три человека. Они находились уже метрах в тридцати. Двое из них - молодые люди с атлетически развитыми плечами. Третий, плывущий впереди остальных, оказался знакомым. Это был Макс Ковальски. Хищные, горбатые носы всей троицы шумно рассекали воду и были похожи на форштевни боевых дредноутов. У Пауля замерло сердце. Они плыли с решительным и грозным видом. Так корабли английской эскадры подходили к одинокому, практически обездвиженному немецкому линкору «Бисмарк», горя мщением и зная заранее о предстоящей, наконец-то, победе. Моряки «Бисмарка» прекрасно представляли, что они уже обречены, но приняли последний бой и доставили врагам массу неприятностей. Шрабер не мог поступить так же. Попытаться уплыть было нереально. Старость не сравнится с молодостью ни в скорости, ни в выносливости. И оружия для последнего боя у Пауля не было. Ни крупнокалиберных, как у «Бисмарка», орудий, ни - даже самого завалящего кухонного ножа. В голове возник хоровод
отрывочных мыслей: «Надо было уехать с утра… а может, пронесет?.. зря коньяка не попробовал сегодня… у-у, еврейские морды!.. вот тебе и бессмертие… выживу - напьюсь, как свинья…»
        Троица настигла Шрабера. Ковальски остановился прямо перед ним и принялся отплевываться и сморкаться. Двое других быстро и профессионально заняли место позади Пауля и затихли. Ковальски, отдышавшись, взглянул Шраберу в глаза и заговорил на хорошем немецком языке:
        -Ну что, палач, пожил вволю? Мы знаем, кто ты такой и ты об этом догадался. Не удалось нашим людям тебя наказать тогда, в пятьдесят восьмом году, в Буэнос-Айресе. При встрече скажешь спасибо своему мертвому дружку Эйхману. Сил хватило только на одного. Тебя обнаружили нечаянно. Решено было поймать одного зайца, а за тобой вернуться позже. Но ты потрясающе ловко сбежал. Возмездие немного затянулось…
        Шрабер шевелил руками, держась на плаву, и молчал. Говорить было нечего. Макс, сжав побелевшие от ненависти губы, продолжил, цедя слова:
        -Согласно ордеру, выданному Интерполом, тебя разрешается убить при задержании. Но мы не будем тебя убивать. И доставлять в Израиль не будем. Показательного процесса над Эйхманом хватило. Поэтому мы тебя утопим. Ты - не человек. И рядом с людьми тебе делать нечего. Что-нибудь желаешь сказать напоследок?
        Шрабер молчал. В глазах его застыло какое-то непонятное и тупое удивление. Ковальски долго ждать не стал:
        -Ну, раз у тебя нет слов, то отправляйся к любимому фюреру. Там ты встретишь многих своих друзей-нелюдей, и вы проведете съезд истинных арийцев. Прощай!
        Один из атлетов, находившихся сзади, резко нырнул и, сильными кистями рук сжав лодыжки Шрабера, дернул того под воду. Второй навалился сверху. Ковальски также использовал свое тренированное тело для помощи товарищам. Через минуту все было закончено. Все трое вынырнули на поверхность. Ковальски для верности еще пять минут держал рукой голову Шрабера под водой, не давая ему всплыть. Потом троица бросила труп на произвол воды и поплыла к берегу.
        Люди, находившиеся на пляже, ничего подозрительного не заметили. Группа молодых парней резвилась в воде в двухстах метрах от берега и, устав, приплыла обратно. А сколько их было - никто не считал.
        Глава третья
        Возвращение в сознание было ужасным. Пауль Шрабер открыл глаза - и ничего не увидел. Он попытался определить время суток и,- не определил. Тело свое он ощущал только фрагментами. Дико болели голова и ноги. Грудь разрывало так, как будто ее терзали раскаленные клещи. Шрабер инстинктивно подтянул колени к животу, абсолютно не чувствуя их, встал в позу вареной креветки, приподнял голову, и принялся фонтаном извергать из глотки воду и остатки некогда такого вкусного завтрака. Его рвало долго и мучительно. Спазмы били его, как разряды электричества. И когда ему стало казаться, что он вот-вот захлебнется в потоке своих извержений, все неожиданно закончилось. Пауль рухнул на землю и отключился…
        Спустя некоторое время к нему начали возвращаться чувства. Он неожиданно осознал, что глаза у него забиты песком и доносящийся сзади шум означает плеск волн. Шрабер начал медленно сползать назад. Наконец, ноги его коснулись небольшой набежавшей волны. Он неуклюже перевернулся, сел и опустил ладони вниз. Как только они наполнились водой, Пауль принялся промывать глаза. Через две минуты он смог осмотреться.
        Над Шрабером сверкало звездами ночное небо. Полная луна хорошо освещала пустынный мыс, на краю которого он сидел. Недалеко, не более километра влево, сверкал огнями город. Осторожно встав на ноги, Пауль сделал несколько пробных шагов. Это получилось с трудом. Тело слушалось неважно. Шрабер решил постоять на месте. Он высморкался и стал различать запахи. Точнее - один из них. Вокруг него гадостно воняло дерьмом. Других запахов не было. Скривившись, он провел рукой по плавкам сзади и, вляпавшись пальцами во что-то вязкое и липкое, догадался, что очищение организма происходило далеко не с одной стороны. Чертыхнувшись, Пауль стянул с себя плавки, швырнул их на песок, залез в воду по пояс и помылся. Выйдя на берег, он старательно обошел зловонную тряпку и направился в сторону дороги, где изредка мелькали огни фар проезжавших автомобилей.
        Вдоль дороги тянулась узкая лесополоса. Шрабер, сверкая в ярком свете луны голым задом, шел по обочине, благоразумно ныряя к деревьям, когда мимо проносилась очередная машина. Хорошо, что их было мало. Пауль шел быстро. Его мучил вопрос, почему он жив? Он искал на этот вопрос разумный ответ. Если он был утоплен утром, а волны вынесли его вечером, то выжить было невозможно. Хотя, может, он оказался на берегу давно и лежал там до ночи, находясь в бессознательном состоянии? Но даже в бессознательном состоянии организм должен чем-то дышать. А если легкие залиты водой? Каким местом тогда получать кислород?
        Пауль отогнал от себя дурацкие мысли и сосредоточился на дороге. Войдя в город, он стал пробираться к своему дому самыми тихими и безлюдными улицами. Пару раз даже пришлось прятаться за деревья и прыгать через низенькие заборчики, чтобы разминуться со случайными прохожими. Но все-таки ему удалось пройти никем не замеченному.
        Свет в доме не горел. Все окна были распахнуты настежь, и ветер слегка шевелил занавески. Стараясь не шуметь, Шрабер забрался в одно из окон, так как ключ от двери остался в шортах на пляже, и где сейчас они находятся, было неизвестно. Опустив с подоконника ноги вниз, он сделал шаг вперед и, споткнувшись обо что-то, с жутким грохотом рухнул на пол. Пауль зажмурился и прислушался. В доме было тихо. Он встал на четвереньки и осторожно начал пробираться к столу. Уткнувшись в него лбом, Шрабер задрал вверх руку, судорожно пошарил по поверхности и, нащупав кнопку, включил настольную лампу. Тонкий знакомый луч осветил часть комнаты. В помещении царил разгром. Тумбочки были перевернуты, ящики валялись на полу, шкаф улыбался распахнутыми дверцами, и находившаяся в нем ранее одежда беспорядочными кучами лежала повсюду. Кое-где обои были отодраны от стен. Искали тщательно… Интересно, что? Бумаги? Записи? Документы? Шрабер злорадно усмехнулся, подумав о том, что искать надо было не здесь, а туда, где можно найти, кое у кого руки не дотянутся. Потому что коротки больно…
        Он зашел в ванную комнату и включил там свет. Умывальник был разбит, ванна с унитазом перевернуты, а стены облуплены. Видимо, их простукивали в надежде отыскать тайник. Пауль включил душ и тщательно, с мылом, вымылся. Вода лилась на пол, но ему было все равно. Он не собирался здесь задерживаться. Закрутив краны, Шрабер вернулся в большую комнату, оставив дверь открытой. Подобрав с пола первую попавшуюся тряпку, оказавшуюся халатом, он вытерся, схватил ком вываленной из шкафа одежды и перенес его поближе к свету, льющемуся из ванной. Все необходимое нашлось быстро. Одевшись, Пауль решил наплевать на то, что вещи были мятыми. На приведение их в полный порядок не было времени. Нащупав ногами в прихожей летние туфли, он обулся, снял с крючка почему-то нетронутые ключи от машины и, отщелкнув застежку замка, тихо вышел в сад.
        Полная луна светила хорошо. Шрабер подкрался к маленькому сарайчику, где хранился садовый инвентарь. Он взял там лопату и прошел к цветнику. Выкопав куст пионов, он углубил яму, и спустя несколько минут уже держал в руках небольшую цинковую коробку. Открыв ее, он достал оттуда парагвайский паспорт на имя Педро Гонсалеса и несколько пачек денежных купюр. Рассовав все это по карманам, Пауль вышел на улицу и направился к пыльному «Фольксвагену».
        Одна из дверей автомобиля была немного приоткрыта. Заглянув в салон, Шрабер обнаружил там такие же, как и в доме, следы варварского обыска. Быстро прибрав разбросанные документы и вещи, он уселся в зачем-то разрезанное ножом сидение, завел двигатель, и выехал на проезжую часть.
        Машине было уже восемь лет. Пауль пользовался ей редко, и поэтому состояние Фольксвагена было довольно приличным, если не считать толстого слоя пыли, покрывавшего не только кузов снаружи, но и каждую деталь отделки салона внутри. Шрабер купил этот автомобиль тогда, когда бензин был относительно недорог, и его хватало всем. Но потом цены на нефть поднялись, и правительство приняло решение ввести в действие программу переоборудования автомобилей для потребления спирта в виде горючего, благо тростниковый сахар стоил дешево. Пауль плевать хотел на программы правительства, а потому до сих пор заправлялся безумно дорогим бензином, так как садился за руль не чаще одного раза в месяц, и вообще - мог себе такое позволить по финансовым соображениям. Теперь ему предстояло проехать довольно приличное расстояние до границы с Парагваем, и он был рад тому, что двигатель работает на бензине. Динамика есть динамика, если кто понимает разницу в бензине и спирте для хорошей работы двигателя. Вот только пришлось заправиться здесь, так как датчик показывал, что горючего осталось всего на сто километров.
        На заправочной станции, при выезде из города, Шрабер заплатил за полный бак и, пока заливали бензин, он вспоминал Альфредо Стресснера, который по сути своей являлся реальным хозяином Парагвая (если не считать Соединенных Штатов, оказывающих ему поддержку, в том числе и материальную). Был диктатор наполовину немцем, наполовину испанцем. Бежавшие из Германии соратники Гитлера чувствовали себя в этой стране достаточно хорошо. Нацисты жили в ней на законных основаниях и даже не меняли фамилий, что являлось необходимостью в Аргентине, где агенты израильского «Моссада» шныряли, как коты вокруг помойки. Но зато уровень жизни населения в Парагвае был существенно ниже уровня жизни в любой другой стране Южной Америки. Государство это являлось откровенно нищим. Наркотиками там не торговал только ленивый, а контрабандой не занимался разве что идиот…
        Заправив машину, Шрабер поехал к выезду на дорогу. Навстречу ему медленно двигался большой белый «Форд», только что показавшийся на станции. Низко урчащий мощный мотор как бы говорил всем, что его владельцу нет никакого дела до желающих использовать спирт в роли горючего. А так же его не интересуют никакие нацисты, диктаторы и прочая политическая шелуха. В салоне громко играла музыка.
        Поравнявшись с ним, Шрабер повернул голову влево и в окне встречного автомобиля с ужасом для себя увидел довольное и улыбающееся лицо Макса Ковальски. Они встретились взглядами, и журналистские глаза моментально вылезли из орбит, а застывшая на лице улыбка превратилась в непонятную кислую гримасу. В следующую секунду раздался визг тормозов и Ковальски врезался носом в руль своей машины. Сердце Пауля чуть не выпрыгнуло из груди. Он резко выехал на дорогу и вдавил в пол педаль акселератора. «Фольксваген», вильнув, принялся наращивать скорость.
        Ковальски, проклиная себя за то, что не пристегнулся ремнем безопасности, вытащил из кармана платок и приложил его к носу, из которого текла кровь. Одновременно с этим другой рукой он переключил передачу, схватился за руль и, сдав назад, развернул машину. Манипулируя все той же рукой, он включил передачу и надавил на педаль газа. Мощный мотор взревел сотнями лошадиных сил, и автомобиль журналиста пулей понесся вдогонку за Фольксвагеном. В голове у Ковальски все помутилось от ярости. Им было доложено руководству об успешно выполненной операции. Его поблагодарили за хорошо сделанную работу. Он чувствовал себя счастливым от того, что очередной убийца его соплеменников наказан. Наказан им лично! Он гордился собой! Он думал, что его отец, принимавший участие в уничтожении Герберта Цукурса, также будет им гордиться… Макс, ругаясь черными словами и проклиная себя за недобросовестно сделанную работу, несся на бешеной скорости, одной рукой зажимая платком разбитый нос, другой вращая руль.
        Шрабер ехал очень быстро, но пучок света сзади неотвратимо приближался. Дорога петляла среди полей. Пауль не был автогонщиком и поэтому притормаживал на поворотах, теряя так нужную сейчас скорость. Он понял, что совершил ошибку. Надо было возвращаться в город. Не станет же еврей убивать его на освещенной улице? Но было уже поздно. Ковальски не обращал внимания на реальную опасность перевернуться на очередном повороте. Душа его пела переполнявшей ее ненавистью, которая напрочь задавила чувство самосохранения, опустила его куда-то вниз, ниже пяток, и заставила замереть. Наконец, перестала течь кровь из носа, и он поехал еще быстрее. Макс догнал Шрабера. Пользуясь мощностью мотора своего тяжелого автомобильного чудовища, журналист на одном из поворотов рывком вынес его на встречную полосу и, поравнявшись с более легким «Фольксвагеном», резко дернул руль вправо. От жесткого соприкосновения машина Пауля просто слетела с дороги и, кувыркаясь, покатилась по полю, как яблоко, выпавшее из дырявой сумки.
        Ковальски остановил свою машину, выпрыгнул из-за руля и понесся по траве к «Фольксвагену». Оружия у него с собой не было, но это его не смутило. Подбежав к поврежденной машине, Макс в свете полной луны увидел, что она стоит на колесах. Вид ее был ужасен. Все части кузова были смяты, а стекла разбились и высыпались. Из левого переднего окна свешивалась неестественно вывернутая окровавленная голова Шрабера. Тело оставалось внутри и не вылетело из машины только потому, что было пристегнуто ремнем безопасности. Ковальски обошел машину и заметил струйку бензина, хлеставшую из бака. Наученный горьким утренним опытом, он решил отнестись к делу с наибольшей ответственностью. Поэтому в первую очередь его сильные руки схватили свисавшую голову Пауля и довернули ее. Раздался хруст шейных позвонков, и голова оказалась вывернута на сто восемьдесят градусов. Макс убрал руки.
        Отойдя на несколько метров от машины, он достал из кармана железную бензиновую зажигалку, провернул колесо, и бросил ее горящей в лужицу топлива, образовавшуюся на земле. Огонь вспыхнул сразу. Журналист бросился бежать к дороге. Будучи уже на безопасном расстоянии, он почувствовал ударившую в спину воздушную волну. Через долю секунды долетел звук взрыва, и поле осветилось красными сполохами. Ковальски остановился и обернулся назад. На месте «Фольксвагена» бушевал фонтан пламени. Макс сложил руки рупором и крикнул в него:
        -Теперь ты точно сдох! Я знаю это!
        Он тяжело дышал и восторженно смотрел на полыхавший столб огня. Душа его пела…
        Неожиданно вдалеке возник свет фар приближавшегося автомобиля. Ковальски, не мешкая, сел за руль «Форда», развернул его и уехал в сторону города.

* * *
        Он приходил в себя огромное количество раз, и опять впадал в беспамятство от невыносимой боли, терзавшей все квадратные сантиметры его обожженного бренного тела. С каждой новой попыткой очнуться минуты страдания увеличивались. И все время в его мозгу звучала знакомая фраза: «Болевой шок». Это понятие, почему-то, выступало спасительным средством от боли, и помогало уйти от нее сразу. Каждый раз, не задумываясь о смысле этой фразы, он ждал ее физического проявления. И оно незамедлительно наступало, уводя в беспамятство. Но следующие пробуждения опять заставляли память истошно исторгать из себя это выражение. С каждым разом все труднее и труднее удавалось отключаться от боли и время бессознательного пароксизма забытья сокращалось и сокращалось, пока не стало больно непрекращаемо. Мука была нестерпима. Тело жгло огнем. В голову впились тысячи иголок. И фраза перестала работать, и деваться стало некуда, и жгучий неистовый огонь заполонил всю сущность, и продолжалось это долго… Пока боль не стала сносной.
        Он открыл глаза и сквозь мутную кровавую пелену увидел вверху над собой грязный плафон, сквозь стекло которого лился тусклый желтоватый свет. Луч был каким-то неживым и очень неприятным. Мозг со скрипом включился в работу. Медленно превозмогая дополнительно возникшую боль, он повернул голову влево, а затем вправо.
        Муть в глазах исчезла, и взгляд уловил, что находится он в небольшом помещении с серыми каменными стенами и недвижимыми телами, располагавшимися на металлических столах в обтекаемых неестественных позах. Память тут же катапультой выбросила на поверхность слово: «Морг». Мозг обработал…
        Хозяин мозга пошевелил рукой. Движение вызвало взрыв боли, резко влившийся в общие мерзкие ощущения. Но сознание не нырнуло в нирвану, а осталось на месте. Отдышавшись, страдалец приподнял голову, и увидел свои живот и ноги. В мрачном свете плафона ему показалось, что перед глазами предстал свежий кроваво-красный окорок, обтянутый тонкой, прозрачной и нежной кожицей. Голова опустилась на железную поверхность стола, и уши начали различать звуки.
        Они исходили со стороны белого четырехугольника, являвшегося, по всей видимости, световым следом соседнего кабинета, проникшим в помещение вследствии того, что кто-то оставил дверь открытой. В белом проеме мелькали тени и раздавались голоса. Разговор происходил на языке, который владелец боли не любил, но прекрасно понимал. Странно знакомый баритон напористо упрашивал:
        -Пустите меня. Мне очень надо посмотреть.
        Другой голос, гнусавый и спокойный, неторопливо отвечал:
        -Нечего там смотреть.
        Баритон не сдавался:
        -Мне нужно опознать приятеля! Он попал в аварию.
        Гнусавый, с интересом:
        -Это где машина сгорела?
        -Правильно!
        -Нечего там смотреть.
        -Почему?
        -Потому что ничего от человека не осталось. Скелет с обгоревшими кусками мяса. Кого опознавать?
        -Я своего приятеля в любом виде узнаю.
        -Даже в жареном?
        -Хоть во взорванном!
        Два голоса дружно засмеялись. Потом гнусавый заключил:
        -Хороший вы приятель, как я посмотрю.
        Баритон пояснил:
        -Я, вообще-то, журналист. Делаю репортаж. Пустите на минуту.
        Гнусавый сказал:
        -Не пущу. Во-первых, даже такого тренированного специалиста, как я, и то мутит смотреть на это. Пока на стол укладывали, я чуть в вегетарианцы не подался… А что говорить о вас?
        Баритон авторитетно заявил:
        -Да я еще и не такое видел. Знаете, я из Соединенных Штатов, был как-то во Вьетнаме, так там…
        Гнусавый перебил:
        -Все равно не пущу. Тут дело, по всей видимости, криминальное. Поэтому на осмотр трупа надо официальное разрешение.
        -Какое криминальное?
        -Тс-с-с-с!- гнусавый затих, видимо, оглядываясь. ?Возле сгоревшей машины найдена зажигалка «Зиппо». Да и на переднем левом крыле имеются следы столкновения. Короче, много странностей…
        -Да? Может быть. Но ведь я прошу только взглянуть на труп!
        -Вы извращенец?
        -Считайте меня кем угодно, только пропустите на минутку. Я сделаю фотографии, и - все!
        -Извращенцам тем более нельзя. За минуту с бедным трупом много чего сделать можно…
        -Ох, и фантазия у вас! Так кто из нас извращенец?
        -Вон отсюда! А то полицию вызову!
        Память выдала воспоминание. Баритон принадлежал Максу Ковальски. Мозг сообщил, что евреи в лице лжежурналиста хотят удостовериться в подлинности смерти Шрабера. Надо было действовать. Причем, срочно.
        Пауль, превозмогая боль, оперся на руки и сел на столе. Кожа перестала быть прозрачной. Она стала матовой, но все равно была еще очень тонка. Пауль, морщась от боли, осторожно спустил со стола ноги и осмотрел помещение. В зале находилось шесть столов, три из которых были пусты. На остальных располагались трупы различной степени свежести. В дальнем углу Шрабер разглядел еще одну дверь. Перед ней на кафельном полу валялась куча тряпья. Пауль встал на ноги и тихо подошел к куче. Стараясь не торопиться, ибо каждое быстрое движение причиняло боль, он выбрал засаленные парусиновые штаны неопределенного цвета, вонючую майку без рукавов и тростниковые нищенские тапки. Он оделся и понял, что сделал это вовремя, потому что Ковальски, наконец, догадался, как проникнуть в зал с трупами. Теперь дело было за малым:
        -Сто, ? сказал гнусавый.
        -Чего, новых крузейро?- подозрительно переспросил баритон.
        -Нет, долларов.
        -Ничего себе, аппетит у вас… Может, машину еще подарить? Двадцать!
        -Сто.
        -Послушайте, я ведь только взгляну и сфотографирую. За что такие деньги?
        Гнусавый рассмеялся:
        -Вы, янки, богатые… Для вас ? это не деньги.
        -Какой я тебе янки? Ты что, не видишь, что я - самый обычный еврей? В лицо мне внимательно взгляни.
        Гнусавый хмыкнул и заявил:
        -Тогда двести.
        -Дать бы тебе в морду разок…
        -Сейчас полицию вызову.
        -Да ладно, ладно, ? сорок!
        Национальная предприимчивость Ковальски взяла свое. Торговля еще не прекратилась, и шанс скрыться реально маячил перед Шрабером. Пауль толкнул закрытую дверь, и она легко распахнулась. За ней был длинный узкий коридор, освещенный одной лампочкой. Шрабер прошел по нему, спокойно открыл следующую дверь, и оказался на тихой, ничем не примечательной улочке. Жаркий день был в разгаре. Редкие прохожие шли по своим делам. Мимо протрусил нищий. От него пахло луком и дерьмом одновременно. Пауль провел рукой по голове и совсем не обрадовался лысине. Он подумал, что кожа на голове может сгореть под воздействием солнца. Ему захотелось вернуться в зал с трупами и подобрать с пола замеченную ранее широкополую шляпу, но оттуда послышались крики.
        Знакомый баритон орал:
        -Где он?! Куда вы его дели?!
        Гнусавый голос невозмутимо отвечал:
        -Да тут он был. Не мог же он сам уйти… Разве скелеты ходить умеют?
        Дальше диалог развивался интереснее. Баритон требовал:
        -Ищи его, сволочь!
        Гнусавый был так же невозмутим:
        -Полиция найдет.
        -Восемьдесят два доллара за что?
        -За то, чтобы пройти.
        -Где труп? Возвращай деньги!
        -С чего это? Ты прошел? Прошел. Значит, ? мы в расчете.
        -Ах, так?
        Раздался звук оплеухи. Что-то покатилось по кафельному полу, и в помещении загрохотало.
        Шрабер шагнул на тротуар, прижал правую руку к темени, и пошел в сторону ближайшего угла. Скрывшись за ним, он не видел подъехавшей к моргу полицейской машины. Его не интересовало, чем закончится дело у Ковальски. Ему больше всего на свете хотелось есть и пить…
        Глава четвертая
        Конгломерат Сан-Паулу. Порт Сантос. 1984 год.
        В грязном тупике между складскими портовыми сооружениями, на картоне, бывшем ранее коробкой от апельсинов, сидел нищий. Длинные седые волосы неопрятно топорщились во все стороны. Белая растрепанная борода свисала на грудь. Не обращая внимания на вонь, исходившую от стоявших невдалеке мусорных баков, он грыз старый кусок сыра.
        Звали его - Педро Гонсалес. Пять лет назад он был Паулем Шрабером. А до этого - еще кем-то. И не один раз. Он вспоминал себя маленьким мальчиком, сидевшим в католическом соборе рядом с отцом, матерью и двумя братьями. Патер говорил о добром, хорошем и вечном. Он помнил себя верящим во все это… Но впоследствии вера утекла сквозь пальцы. Она ушла туда, куда ранее ушли драконы, соперничавшие с Ланселотом, и Санта-Клаус, так и не подаривший ему игрушечную железную дорогу. Отец говорил, что такая дорога стоит недешево, и у Санта-Клауса нет денег, чтобы ее купить. Но у восьмилетнего мальчика из соседнего дома она была. Его звали Исааком Шлиманом, и отец говорил, что евреи уже и Санта-Клауса взяли в откуп…
        Во время изучения философии в Мюнхенском университете от веры не осталось ничего. А после окончания Франкфуртского университета место в душе, где ранее теплилась вера, тягуче затекая, заполнила расовая теория Альфреда Розенберга, впоследствии повешенного по приговору Нюрнбергского трибунала. Так бетон заливает пустующую полость и остается там навсегда (если не извлечь его либо ломом, либо взрывом, что приведет к разрушению всей конструкции). А свободного места в душе больше нет. И поместить веру стало некуда, да и желания никакого не было.
        Прошедшие пять лет он много думал, и случившиеся события были им взвешены и проанализированы. За это время ему пришлось пережить еще две смерти. Один раз Гонсалесу перерезали горло конкуренты-нищие и бросили умирать в выгребную яму. Второй случай произошел на железнодорожных путях, где его располовинило несущимся с бешеной скоростью локомотивом. В обоих случаях смерть его не настигла. Заживление ран и сращивание частей тела происходило как-то само собой и занимало совсем немного времени. И если бы не дикие боли, сопровождавшие каждый такой процесс, Педро не ломал бы себе голову, пытаясь доискаться до причин своей неубиваемости. Но приходилось признать, что без странных, непонятных сил, способствовавших восстановлению жизненной сущности во всех этих случаях (включая предыдущие), обойтись никак не могло. Голоса, звучавшие в голове после принятия препарата, стали восприниматься по-другому. Педро признался себе, что галлюцинациями тогда и не пахло. И какова во всем этом роль эликсира? А существует ли она вообще, эта роль?
        Ясно было одно ? в руки к евреям лучше не попадать. Они показательно казнили лишь Эйхмана. Во всех последующих случаях израильтяне убивали нацистов там, где нашли. Так было в 1965 году в уругвайской столице Монтевидео, где они просто застрелили Герберта Цукурса, который в свое время хозяйничал в рижском гетто. То же случилось и со Шрабером. Если он опять попадется к ним, справедливо возникнет вопрос: в чем суть такой живучести? Гонсалес знал, что дураков в «Моссаде» нет. Его все-таки вывезут в Израиль, благо сделать это проще простого. Кого в Бразилии интересует судьба нищего, да еще и без документов?
        А вот там уже Педро можно будет убивать никем и ничем неограниченное количество раз, используя для этого массу различных способов. Ибо - чего-чего, а методов убийства человечество за свою историю придумало немало.
        Гонсалес доел сыр и решил, что пора менять место жительства. Можно будет все-таки попытаться еще раз пробраться в Парагвай. Теперь пешком. Идти далеко, но впереди целая вечность. Да и сколько можно прятаться в помойках? И хотя еще в шестидесятых годах Стресснер под давлением ряда государств выписал ордер на арест того, носившего первоначальную фамилию, к Гонсалесу это отношения не имело. Он знал, что ордер - фикция, и в Парагвае ему ничто не угрожает. Педро вспомнил прекрасно оборудованную лабораторию в особняке одного из богатых парагвайских землевладельцев. Она была создана специально для него. У Гонсалеса зачесались руки…
        Неожиданно в конце тупика появился человек. Он направился к мусорным бакам. На плече у него висел фотоаппарат с мощным объективом. Походка его показалась знакомой Гонсалесу. По мере приближения он становился все более узнаваемым. Это был Ковальски. Сердце Педро тревожно забилось, и голова взорвалась паникой. Но он все-таки взял себя в руки, повернулся к журналисту спиной и принялся выстилать землю картонными листами.
        Макс, мельком взглянув на спину нищего, зашел за баки, опорожнил там мочевой пузырь, и, застегивая ширинку, появился в проходе вновь. Гонсалес уже лежал на боку спиной к Ковальски и делал вид, что спит. Макс снял фотоаппарат с плеча, сделал несколько колоритных снимков помойки (не забыв щелкнуть разлегшегося на земле оборванца) и, насвистывая какую-то веселую песенку, пошел обратно. Педро, приподнявшись на локте, оторвал от картона голову и взглянул ему вслед.
        Ковальски шел, постепенно замедляя шаги. Наконец, уже возле самого выхода из тупика, он остановился и обернулся. Гонсалес, замерев, приник к картону. Макс внимательно посмотрел в спину нищему, подумал о чем-то, затем пожал плечами и решительно свернул за угол.
        Педро не шевелился несколько долгих, томительных минут. В голове беспорядочно метались мысли. Неужели этот сионистский агент находится здесь по его, так сказать, душу? Гонсалес задавил в себе панику и, поразмыслив, пришел к выводу, что Ковальски здесь не из-за него. Скорее всего, он занимается своей обычной работой, то есть - выискивает нацистских преступников. Но если Макса заинтересовал порт, то обнаружение Педро - дело времени. Причем, короткого. Тем более, что теперь он был уверен в том, что журналисту помогает кто-то, или что-то. Как бы там ни случилось, но действовать нужно было без промедления.
        Гонсалес вскочил на ноги, пробежал до угла портового строения и осторожно выглянул из-за него. Журналист обнаружился возле восемнадцатого склада. Ковальски, беседуя с каким-то грузчиком, шел к штабелям готовых к отправке ящиков. Как только он скрылся из глаз, Педро побежал в противоположную сторону. Он знал, что с соседнего причала производится погрузка двух кораблей. Один из них направлялся в Чили, и должен был доставить туда мясные консервы, упакованные в громадные деревянные ящики. Чилийский диктатор Пиночет устраивал Гонсалеса не меньше Стресснера, поэтому он решил податься именно в эту страну.
        Возле нужного склада Педро нашел знакомого грузчика. Им был аргентинец неопределенных лет, обладавший грушевидной фигурой. Звали его Карлосом. Он носил мушкетерские усики и был обременен большой семьей, в которую, кроме него, детей и жены, входило огромное количество всяких дальних и близких родственников. В этом конгломерате существовали: тесть с тещей, шурин с женой и семейством, и даже какой-то непонятный троюродный племянник самого Карлоса, являвшийся - по своей сути - отпетым бандитом.
        Карлос же умудрялся без особого труда справляться со всей этой компанией. Теща у него торговала на рынке рыбой, которую тесть покупал у браконьеров. Шурин продавал велосипеды, украденные племянником, а жена шурина принимала роды в рабочем квартале, благо - у нее имелось ветеринарное образование.
        -Привет, Карлос, ? поздоровался, тяжело дыша, Гонсалес.
        -Привет, Педро, ? ответил тот.- Что-то ты плохо выглядишь. Случилось чего?
        -Да. Мне срочно нужно пробраться на корабль, отплывающий в Чили.
        -А на Луну тебе не надо?- Карлос начал смеяться.
        Гонсалес настойчиво повторил:
        -Я говорю серьезно. Мне действительно нужно в Чили.
        Грузчик перестал смеяться, задрал удивленно брови, и спросил с интересом:
        -Ты что, убил кого-нибудь?
        Педро решил соврать:
        -Да, убил. Полицейского.
        -Ты что, спятил?- испугался Карлос.- Не знаю, чем тебе помочь…
        -Мне нужно забраться в один из ящиков с консервами.
        -У них замки опломбированы.
        -Можно оторвать пару досок, а потом опять забить.
        Карлос покачал головой:
        -Нет, я таким делом заниматься не буду. Обвинят в воровстве и выгонят с работы. А сейчас попробуй ее найти. Кто моих детей кормить будет? Ты? Нет, нет, нет…
        Гонсалес выругался на незнакомом Карлосу языке и полез рукой себе за пазуху. Он снял с шеи тканевый мешочек, развязал тесемку и вынул из него несколько влажных и мятых купюр. Пару дней назад Гонсалесу повезло наткнуться на пьяного в стельку английского матроса. Тот мирно спал в углу у одного из складов. Педро с легкостью обчистил его карманы, и теперь эти деньги совал Карлосу.
        -Это что за валюта?- поинтересовался грузчик, внимательно разглядывая банкноты.
        -Английские фунты, ? с нетерпением ответил Гонсалес.
        -А сколько здесь?
        -По курсу - около двухсот долларов. Возьми, больше у меня нет.
        У Карлоса довольно округлились глаза:
        -А в банке их меняют?
        -Конечно, но можешь поменять у Диего с двадцать четвертого склада.
        -Диего - жулик! Нашел, чего советовать. Уж лучше в банке. Гонсалес опять выругался и спросил:
        -Так ты согласен мне помочь?
        Грузчик добродушно улыбнулся и ответил:
        -Хорошо. Вот только ящик забит банками доверху. Придется часть выгрести.
        Он ушел и вернулся через пять минут, толкая перед собой большую и вместительную тачку, в которой громыхали монтировочный ломик и молоток.
        -Вот, ? сказал аргентинец.- Придется пойти на воровство. Не выбрасывать же консервы. Но чего только не сделаешь ради приятеля… Ступай за мной.
        Карлос пошел к причалу, у которого в ожидании погрузки на платформах высились пирамиды ящиков. Педро двигался следом за ним.
        Завернув в какой-то темный угол, они остановились между двух внушительных штабелей, и грузчик спросил:
        -Тебя в какой ящик лучше засунуть? С говядиной или свининой?
        -Какая разница?- удивился Гонсалес.
        -А такая. Сколько сухогруз будет болтаться по морю? Неизвестно. Может быть, еще в какой-нибудь порт зайдет. Есть ты что будешь? Многие свинину не любят…
        -А-а-а, ну, тогда лучше говядина.
        -Правильно. В говядине и желе побольше. Не так сильно пить будет хотеться.
        Карлос повернулся лицом к ящикам, стоящим один на другом, и стал смотреть на маркировочные этикетки. Наконец, он выбрал нужный, влез наверх пирамиды, оторвал монтировкой две доски и сказал Педро, наблюдавшему за ним:
        -Лови банки и складывай в тачку.
        Гонсалес кивнул головой. Карлос, проворно работая руками, принялся бросать вниз килограммовые железные консервы, разукрашенные яркими наклейками. Педро еле успевал их ловить. Спустя пять минут работа была закончена, и грузчик поманил нищего пальцем. Тот вскарабкался вверх и осмотрел приготовленное для него место. Ящик был довольно большим. В ширину и длину - два метра, и в высоту - метра полтора. Гонсалес улегся в нишу, свободную от банок, и спросил:
        -Карлос, а ты уверен, что этот ящик попадет именно на чилийское судно?
        -Конечно, ? ответил тот.- Сегодня с утра начали грузить именно эту партию. Вон, кран уже хватает соседнюю платформу.
        -А куда направляется второе судно, стоящее под загрузкой?
        -А к какому-то бесу на чертовы кулички… Точно не помню, но куда-то туда.
        -Ладно, заколачивай, только щелочки оставь, чтоб дышать легче было.
        -Хорошо. А, кстати, ты банки чем открывать будешь? Детородным органом? Ха-ха-ха! На тебе нож. Дарю.
        Карлос протянул Педро маленький складной нож.
        -Спасибо, ? искренне поблагодарил тот.
        Грузчик вставил доски на место и забил их гвоздями, после чего спрыгнул вниз и накрыл подобранным с земли куском картона нарядные банки, весело выглядывавшие из корыта на колесах. Откатив тачку с консервами подальше от причала, он остановился и, постучав себя пальцем по темени, произнес вслух:
        -Вот идиот! Я всегда говорил, что он - ненормальный. Каким, интересно, образом, и куда он будет испражняться? Там ведь даже штаны не снимешь!
        Карлос рассмеялся, пожал плечами и, приподняв тачку, покатил ее в сторону двадцать четвертого склада, где работал этот жулик Диего, покупавший все подряд, и торговавший - чем попало.
        Настроение у Карлоса было чудесным.
        Часть вторая
        Москва. 1984 год
        Глава первая
        Камера была довольно просторной и представляла собой квадратное помещение размером четыре на четыре метра. Слева узкие деревянные нары жестко крепились к стене. В дальнем правом углу находились раковина с краном и унитаз. Под раковиной стоял пластиковый тазик и в нем кисла вонючая половая тряпка неизвестного цвета. Еще имелся деревянный табурет с короткими толстыми ножками.
        Педро подошел к унитазу. Это было странное сооружение. Он никогда ранее не видел таких конструкций. Внизу в пол была вмонтирована железная плита с ребристой поверхностью, в задней, ближней к стене части которой находилась узкая дырка. К стене же крепилась и труба, заканчивающаяся в двух метрах над полом довольно большим сливным бачком. Сбоку от бачка торчал подозрительно мощный рычаг. Гонсалес, ради эксперимента, взялся за него рукой и потянул вниз. Раздалось рычание, и вода с ревом устремилась по трубе вниз. Педро с криком отпрыгнул от унитаза. Вода с бешеной скоростью вырвалась на простор железной плиты и забурлила водоворотом над сливным отверстием. Волны с неистовой силой принялись бить в невысокие бортики, швыряя брызги вокруг. Некоторые из них долетели даже до нар.
        Гонсалес понял, что если пользоваться этим чудо-унитазом неаккуратно, и быть не метким по отношению к сливной дырке, то вода разметет дерьмо по всей камере и заляпает стены. Ему тут же подумалось, что у русских всегда все не так, как у цивилизованных людей, хотя и не исключалась возможность изобретения таких унитазов с целью дополнительного издевательства над заключенными. Ведь уборщиков здесь, скорее всего, нет, и отмывать камеру придется самому. Теперь Гонсалесу предстояло научиться точно попадать в цель, то есть заниматься своеобразной ректальной тренировкой…
        В углу за унитазом стояла решетчатая пластмассовая урна. Она была пуста. Гонсалес почти сразу понял, для чего она нужна. В пределах досягаемости от нее находилась холодная по случаю лета чугунная батарея. Все пазы в ней были заткнуты обрывками газет. Педро догадался, что печатная периодика в СССР - это и есть пипифакс. Он вытащил одну из страниц, разгладил, и обнаружил на ней отпечатанную черно-белую фотографию. Какой-то негритянский лидер с короной на голове целовался взасос с одним из советских руководителей. Глаза руководителя были хитро прищурены. Лидер же смотрел бодро и весело. Отойдя от унитаза, Гонсалес улегся на нары.
        Его привезли ночью. В темном колодце двора Педро вывели из автофургона и прошли с ним в узкую полуподвальную дверь здания. После этого он с двумя сопровождающими долго блуждал по плохо освещенным коридорам, пока не оказался в кабинете, где его допрашивал полковник Фролов. Потом его отвели в нынешнюю камеру, которая находилась четырьмя этажами ниже. Педро лежал на нарах и вспоминал события последних дней…
        Этот недоумок Карлос перепутал пирамиды с грузом, и Гонсалес оказался не в Чили, а в Советском Союзе! Хуже этого могло случиться только одно - прямое попадание в Израиль. Педро подумалось, что хорошо, хоть, официального цыганского государства не существует. Но все равно, положение, в которое он попал по вине аргентинца, было чудовищным! Спустя десять дней после начала плаванья он начал догадываться, что сухогруз идет далеко не в Чили. Но попасть в Россию?! Педро не мог себе этого представить даже во сне…
        В ящике было очень неудобно. Гонсалес жалел о том, что они с Карлосом не выбросили еще несколько рядов банок. И хотя пустые жестянки от съеденных консервов он сплющивал, места от этого прибавлялось совсем немного. А вычислили его именно по запаху.
        В один из дней судно, наконец, остановилось, и портовый кран, подхватив пирамиду с ящиком, в котором страдал Педро, поставил ее на твердую землю. В щели сразу же проник свежий воздух, и Гонсалес, находившийся в забытьи, пришел в себя. Он услышал раздававшиеся снаружи голоса. Люди с другой от дощатой стенки стороны общались на каком-то непонятном, но странно знакомом языке. Несколько человек громко ругались. В речи их постоянно проскальзывало одно короткое, смутно знакомое слово. В голове Педро неожиданно всплыло воспоминание…
        Горящий танк с черно-белым крестом. Он - молодой офицер - достает из него двух раненых солдат, поочередно волоком перетаскивает их в ближайшую воронку и перевязывает раны. Оказание помощи приходится прекратить, так как возникла необходимость стрелять в небольшую группу русских солдат, бегущих по полю к воронке. Копченые, немытые их лица полны ярости. Они кричат, постоянно употребляя непонятное короткое слово…
        Потом госпиталь, кровать, боль, железный крест от фюрера… Нет, это к делу не относится. Другое воспоминание…
        Медицинский блок. Тощий, изможденный русский солдат лежит связанным в цинковой ванне. Он полностью обложен кусками льда. Проводится один из опытов по изучению порога смертности при обморожении. Тонкий хрящеватый нос солдата торчит вверх, два огромных глаза на лице, высохшем от голода, горят неукротимой ненавистью, а изо рта постоянно вылетает слабый немощный крик, состоящий из одной и той же фразы. Она содержит всего три слова, и последнее из них именно то, что произносили солдаты, бежавшие в сторону воронки… Как объяснил один из лагерных офицеров, знавших русский язык, слово это в грубой форме означает мужской половой орган.
        Люди, ругавшиеся снаружи ящика, употребляли именно это выражение, и Гонсалес со страхом понял, где он оказался. Ящик же привлек внимание тем, что от него исходила страшная вонь. Служащие порта, принимавшие груз, подумали, что экспортеры поставили протухшие консервы. Поэтому были вызваны официальные лица. Ящик вскрыли и с удивлением обнаружили внутри него Педро, перемазанного дерьмом с головы до ног. Довольно приличное количество банок было испорчено и получалось, что Гонсалес нанес экономический вред, а также автоматически стал подозреваемым в шпионаже. Его тут же арестовали и доставили, куда следовало. Там его отмыли, постригли, одели кое-как и допросили; после чего засадили в одиночную камеру, которая находилась в подвале здания Управления КГБ по Одесской области Украинской ССР.
        Через пару дней в сопровождении нескольких крепких, одетых в штатское людей, Гонсалес совершил увлекательное путешествие из Одессы в Москву по железной дороге. Во время поездки он находился в купе арестантского вагона, в котором все окна были закрыты наглухо. Прекрасные виды русской природы, естественно, промелькнули мимо его глаз, но это Педро не огорчило, потому что все подобные достопримечательности он уже видел в сорок втором году.
        В нынешней камере окна не было вообще, хотя куда, спрашивается, можно смотреть из глубины в десять метров? Точнее, одно окошко все-таки имелось. Оно располагалось в железной двери камеры, и было закрыто с противоположной стороны. Над ним находился круглый большой глазок. В нем, почему-то, не было стекла. Педро подумалось, что при большом желании можно легко плюнуть в глаз надсмотрщику, а еще лучше - ткнуть в него пальцем. Интересно, каковы будут последствия для человека, совершившего такой бесполезный, но приятный поступок?
        В коридоре раздались гулкие шаги. Они замерли перед дверью. Окошко распахнулось, и в него просунулась рука, державшая жестяную миску. Педро подошел, взял посудину, и окно захлопнулось. Он сел на нары, поставил тарелку на табурет и с любопытством заглянул в нее. Внутри находились: кусок слипшейся светлой каши, неаккуратно отрезанная горбушка черного хлеба, тонкий ломтик вареного свиного сала и алюминиевая ложка. Все это пахло какой-то затхлой кислятиной и нисколько на еду не походило. Гонсалес осторожно попробовал кашу на вкус. Вкус также не соответствовал представлениям о людской пище. Но выбирать не приходилось, и Педро съел все. За ним наблюдали в глазок, потому что как только он отставил миску в сторону, оконце на двери распахнулось. Гонсалес подошел и протянул грязную посуду. Ее тут же забрали и в ответ выдали жестяную кружку без ручки. Педро взял ее, и окно закрылось. В коридоре послышались шаги. Они удалялись.
        Поняв, что кружка оставлена ему для постоянного пользования, он залпом осушил содержимое и поставил ее в раковину. Вкус напитка чем-то отдаленно напоминал чай, но горечь и запах забродившего веника свидетельствовали о наличии в его составе каких-то других, неизвестных Педро ингредиентов. В животе неожиданно громко забурчало. Гонсалес подозрительно прислушался к ощущениям, бросил испуганный взгляд на унитаз, вздрогнул, и осторожно лег на нары. Желудок успокоился, но началась зверская отрыжка. После каждого ее проявления воздух в комнате наполнялся запахом веника. Это быстро прошло, и Педро попытался заснуть, но не смог.
        Высоко под потолком висел мутный стеклянный плафон, обернутый железной сеткой. Из него лился тусклый свет. По опыту нахождения в подвале одесского КГБ он уже знал, что свет в камерах не выключается даже ночью и на тюремном электричестве в Советском Союзе, по-видимому, не экономят. Гонсалес повернулся лицом к стене и закрыл глаза. Все равно не спалось. Мозг успокаиваться не хотел. В голове стали возникать расплывчатые картины. Одна из них вдруг оформилась в четкое видение…
        Человек находится в барокамере. Задание от Люфтваффе. Необходимо вычислить наименьшее давление атмосферы, при котором летчик может находиться без спецкостюма и шлема при полетах на большой высоте. Сквозь толстое стекло на двери барокамеры видно, как лицо у подопытного опухает и неестественно раздувается. Глаза наливаются красным, вылезают из орбит, взрываются, выстреливают кровью из глазных впадин… Вот, черт! Слишком резко понизили давление! Надо это делать медленнее. Труп - в крематорий. Следующего военнопленного! Материала для опытов - в достатке…
        Неожиданно мысли Гонсалеса приняли другое направление. Интересно, что будет завтра? Станут ли, все-таки, пытать? Нет, полковник имел в виду нечто другое… Может, скополамин? Или - пентотал натрия? В любом случае это плохо. Педро прекрасно знал о свойствах этих препаратов. Их называют сывороткой правды. Они являются наркотическими. И эффект от их применения бывает самым непредсказуемым. Человек, находясь под воздействием препарата, может правдиво отвечать на поставленные вопросы, а может, галлюцинируя, придумать себе новый внутренний мир и тогда будет выдавать желаемое за действительное, считая, что говорит чистую правду.
        Ранее скополамин использовался, как анестезирующее средство при проведении операций. Гонсалесу, когда его оперировали при полученном на фронте ранении, вводили именно этот наркотик, и он помнил свои ощущения. Тогда его просто накрыла волна эйфории… Он понял, что если ему вколят что-нибудь подобное, то он - пропал. А если хорошо подумать, то, наверняка, у коммунистов есть что-нибудь такого же плана, только новее и серьезнее. Наука нигде на месте не стоит. А у них - тем более…
        Педро подумалось, что даже если он под воздействием препаратов и придумает какой-то свой новый мир, то он вряд ли будет сильно отличаться от старого. А непридуманного хватит для того, чтобы его можно было повесить не одну сотню раз. И ничего изменить уже нельзя, а завтрашнего дня не избежать никак…
        Осознав это, Гонсалес успокоился. Мучительно ? и уже привычно ? отрыгнув веником, он провалился в глубокий сон.
        Глава вторая
        Сколько он спал - неизвестно. В коридоре послышались шаги нескольких человек, и раздался звук отпираемого замка. Педро сел на нарах и, щурясь спросонья, уставился на дверь. Она распахнулась, и в проеме возник лейтенант Сухов. За ним маячили люди в форме. Лейтенант был сдержан и вежлив. Он сказал по-испански:
        -Господин Гонсалес, завтрак вам предложен не будет. Это связано с тем, что вы сейчас должны будете пройти медицинское обследование и сдать анализы. У вас есть пять минут для того, чтобы умыться и сходить в туалет. Мы не будем вам мешать.
        С этими словами Сухов прикрыл дверь и Педро остался в камере один. Он опорожнил мочевой пузырь, демонстративно произвел громоподобный спуск бачка унитаза, и умылся из крана холодной водой, воняющей хлоркой. Так как полотенце никто ему не предложил, то вытерся он передней стороной верхней части трико.
        Дверь открылась, и лейтенант сделал рукой понятный жест. Гонсалес пошел к выходу, но был остановлен репликой:
        -Это что за черт?
        Сухов указал на мокрую в области живота футболку.
        -У меня нет полотенца, ? ответил Педро.
        Переводчик сказал:
        -Извините, это - недоразумение. Полотенце вам выдадут. Идите за мной. Одежда, которая сейчас на вас, вам больше не понадобится все равно.
        Он развернулся и уверенной походкой пошел по коридору. Гонсалес двинулся за ним. Замкнули шествие два высоких солдата в военной форме.
        Шли они довольно долго. То поднимались на несколько этажей вверх, то спускались, поворачивая влево и вправо. Педро удивлялся величине здания и количеству подземных коридоров под ним. Он начал отсчитывать сделанные шаги, но после шестой сотни сбился и бросил это ненужное дело. Им было замечено, что все коридоры были одинаковыми: гладкие бетонные полы и серые крашеные стены. Под потолками через каждые десять метров висели плафоны, забранные решетками. Справа и слева встречались металлические двери тюремного типа. Мелькали непонятные указатели на стенах. Гонсалесу подумалось, что если бы у него появилась возможность сбежать отсюда, то он не смог бы этого сделать. Он бы просто заблудился в этих коридорах-близнецах.
        Через некоторое время они поднялись вверх сразу на три этажа, и вид лабиринта изменился. Решетки с плафонов исчезли, а попадавшиеся на пути двери были оббиты дермантином. Процессия остановилась возле одной из них. Внутрь кабинета Сухов зашел сам. Спустя две минуты он выглянул из-за двери и поманил Гонсалеса пальцем. Тот переступил порог, и оказался в большой и светлой комнате, заставленной белыми шкафами. Внутри никого не было, кроме них с Суховым. Лейтенант сказал:
        -Раздевайтесь полностью. Разрешается на теле оставить только трусы. Одежду бросьте в любой угол.
        -У меня нет трусов, ? сказал Педро и принялся раздеваться.
        Сухов, хмыкнув, сообщил:
        -В вашем случае, отсутствие трусов, по всей видимости, ? элемент одесского юмора. Но это несущественно. После прохождения медосмотра вы получите все необходимое.
        Лейтенант открыл внутреннюю дверь, и они прошли в следующую комнату. Место в здании, где они находились, оказалось анфиладой одинаковых помещений. В каждом следующем кабинете их ждал мужчина в белом халате. Везде стояли приборы различного назначения и столы с пробирками и колбами.
        Люди в белых халатах действовали быстро и профессионально. В течении короткого времени они взяли кровь и мочу для анализа, сделали кардиограмму, провели флюорографию; спомощью хитрого аппарата обследовали голову, проверили уши, горло, нос и зрение (для этого случая даже нашлась таблица с латинским алфавитом), а потом поинтересовались (с использованием рук) самочувствием простаты, доставив тем самым Педро несколько неприятных минут. Но самое отвратительное ощущение вызвало обследование желудка. Гонсалес сразу почувствовал недоброе, обнаружив в одном из кабинетов сразу трех врачей. Самое интересное, что все трое не являлись дистрофиками, а походили на откормленных боровов.
        Его уложили боком на кушетку и, особо не церемонясь, запихнули в глотку толстый шланг с какой-то светящейся линзой на конце. Двое специалистов держали его руки и ноги, а третий изучал внутренности, глядя в небольшой телеэкран, которым заканчивался шланг с другой стороны. При этом третий специалист дергал аппарат по-всякому: двигал его взад-вперед, крутил в разные стороны, и абсолютно не интересовался хрипами Педро и его вылезшими из орбит глазами. Сухов находился рядом и с изрядной долей любопытства наблюдал за этой картиной.
        Наконец, шланг выдернули из пищевода Гонсалеса, и того тут же вырвало в заранее подставленную урну. Проблевавшийся Педро получил небольшое полотенце и вытерся им. Он был бледен, как мел. Сухов сказал ему:
        -Этот новейший прибор называется гастроэндоскопом. Врач на экране видит внутреннее состояние желудка и пищевода пациента. Как в телевизоре. Это разработка советских ученых. У вас там, на западе, таких приборов, наверное, нет еще?
        Гонсалес натужно откашлялся и злым скрипучим голосом ответил:
        -У нас там, на западе, есть всякие приборы. Но если бы доктор использовал этот ваш гастроэндоскоп таким способом, то его бы в пять минут лишили права заниматься врачебной деятельностью! Мало того, его бы просто арестовали за садизм, проявленный по отношению к пациенту!
        Сухов улыбнулся и перевел его речь на русский язык. Специалист, управлявший ранее шлангом, невозмутимо сообщил:
        -Этот прибор сделан многофункциональным. Мы можем провести им обследование кишечного тракта через задний проход. Прямо сейчас.
        Сухов перевел речь специалиста на испанский язык. Начавшее краснеть лицо Гонсалеса опять побледнело, и в глазах появился ужас. Лейтенант спросил врача по-русски:
        -А планом обследования это предусмотрено?
        -Нет, ? нехотя ответил тот.
        -Ну, тогда не надо.
        -Жаль, ? расстроено сказал специалист и посмотрел на Педро.
        Тот, не понимая, о чем говорят, был близок к истерике. Сухов, насладившись этим зрелищем, сообщил по-испански:
        -Успокойтесь, господин Гонсалес. Обследование закончено. Идите за мной. Можете поблагодарить меня за то, что я спас вашу задницу от излишнего к ней внимания. Ха-ха-ха, ? довольно рассмеялся он.

* * *
        Этот кабинет был больше предыдущих, и в нем находилось много людей. В центре стояло кресло, похожее на электрический стул. Педро усадили в него и защелкнули руки и ноги специальными зажимами. Он понял, что пошевелиться не сможет. Люди в белых халатах окружили его, и принялись пристегивать датчики к различным частям тела. Закончив, они надели на его голову странного вида шлем, из которого выходил пучок проводов. Провода расходились в разные стороны и соединялись с приборами, стоявшими на столах позади кресла. Напротив Гонсалеса располагался длинный стол, с другой стороны которого стоял ряд пустых стульев. На одном из них, с краю, сидел Сухов и, листая записную книжку, делал в ней какие-то пометки авторучкой.
        Люди в белых халатах закончили свои манипуляции, и оставили Педро в покое. Сухов не обращал на него никакого внимания. Все чего-то ждали. Или кого-то.
        Наконец, дверь распахнулась, и в кабинет вошли два человека. Лейтенант вскочил и вытянулся в строевой стойке. Одним из вошедших был Фролов. Вторым оказался сухой, невзрачный человечек маленького роста с седой шевелюрой и пронзительными цепкими глазами. Они сели за стол. Фролов кивнул Сухову, и тот уселся рядом с ними. Полковник с седым невзрачным человеком, не обращая на Гонсалеса никакого внимания, стали перебирать лежавшие на столе бумаги, о чем-то оживленно совещаясь. Разговор велся на русском языке. Сухов не переводил, и поэтому Педро ничего не понимал.
        Фролов же говорил следующее:
        -Профессор, вы не впервые участвуете в таком мероприятии и знакомы с правилами его проведения. Но я обязан предупредить вас в очередной раз, что подписка, данная вами, не позволяет разглашать сведения, полученные здесь, никому и, ни при каких обстоятельствах. Все, что вы услышите в этих стенах, должно остаться в них. Вы приглашаетесь на подобные мероприятия, как врач-специалист, знакомый с современным оборудованием, для контроля над ним и для установления подлинности сведений, полученных с помощью препаратов, хорошо вам известных и являющихся секретными. Вы готовы работать?
        -Конечно, Сергей Петрович! Не первый раз, ? ответил профессор.
        -Простите, но мое служебное положение обязывает каждый раз произносить все эти протокольные фразы… Теперь, к делу. Просмотрите результаты обследования пациента. Он выдержит воздействие препаратов?
        Профессор принялся ковыряться в бумагах. Спустя пять минут он поднял голову, встретился глазами с Гонсалесом и спросил:
        -Вы когда-нибудь употребляли наркотики? Если да, то, ? какие?
        Фролов кивнул Сухову, и тот стал переводить.
        -Нет, ? ответил Педро.
        -Он врет, ? раздался позади кресла голос одного из врачей.
        Сухов перевел по инерции. Профессор сказал:
        -Я и сам вижу, что врет… Господин Гонсалес, отвечайте правдиво, а вы, Сергей Петрович, прикажите переводить только то, что нужно.
        Фролов красноречиво взглянул на Сухова. Тот прижал руки к груди и всем своим видом показал, что готов немедленно исправиться. Профессор опять посмотрел в глаза Педро и спросил:
        -Итак?
        Тот ответил:
        -Несколько раз кокаин в незначительных количествах с познавательной целью.
        Профессор обратился к Фролову. Сухов переводить не стал.
        -Согласно данным, полученным в результате проведенного обследования, перед нами сидит совершенно здоровый человек. Хоть в космос отправляй. Самое странное, что у него прекрасные зубы. Как будто только выросли. И это - в шестьдесят лет! Ни простатита, ни - даже задрипанного геморроя! На теле нет ни одного шрама! Возраст выдает только седина. Извините, полковник, но такого просто не может быть!
        Фролов спокойно ответил:
        -Знаете, профессор, за двадцать лет работы в контрразведке я разучился чему-нибудь удивляться. Если происходит что-либо странное, то этому должна быть причина. И ее необходимо установить. Поэтому в данный момент меня больше всего интересует вопрос - возможно ли использовать препараты АС-172 и АС-175? Если да, то обстоятельства неувядаемости его организма будут установлены наряду с другими интересующими меня фактами.
        -Конечно, можно! Даже нужно!- возбужденно воскликнул профессор.
        Фролов удовлетворенно кивнул головой и обратился к Педро. Сухов перевел:
        -Господин Гонсалес, сейчас вам введут некий препарат. Это безболезненно. Далее вы будете отвечать на мои вопросы.
        -Вы собираетесь ввести мне пентотал натрия?- поинтересовался Педро.
        -У вас слишком глубокие познания в медицине для борца с кровавым режимом, ? ответил Фролов.- Но насчет пентотала вы не правы. Он не дает должного эффекта. У нас это ? пройденный этап. Мы располагаем более хорошими средствами для развязывания языков, и вы сейчас убедитесь в этом.
        Он посмотрел куда-то за спину Гонсалеса, и его кресло тут же окружили люди в белых халатах.
        Педро понял, что до разоблачения остаются какие-то считанные минуты. Он вспомнил о придуманном им эликсире, и сердце его похолодело. Изо рта вырвался крик:
        -Господин полковник! Я готов без медицинского вмешательства честно ответить на все ваши вопросы. Я - не Гонсалес!
        Фролов рассмеялся:
        -То, что вы не Гонсалес, понятно - как у нас говорят - даже ежу. Но к чему вам оставлять что-либо недосказанное? Совесть надо облегчить до конца. Поэтому укол вам сделают обязательно. Допрос будет записан с помощью всех доступных технических средств, а предоставленная вами информация изучена должным образом.
        Он требовательно взмахнул рукой, и бездушные белые халаты опять засуетились вокруг лже-Гонсалеса. Ему был сделан укол в вену, и суета прекратилась.
        Препарат начал действовать почти сразу. Возникло чувство легкой эйфории. Плечи Педро как-то сами собой расправились, сердцу стало тесно в груди, тревога куда-то ушла, и мрачный кабинет наполнился теплыми и мягкими красками. Свет от электрических лампочек разбился на множество спектров и засверкал калейдоскопом разноцветных огней. Жизнь стала радостной и приятной. Три человека, сидящие за столом, перестали быть носителями угрозы и начали восприниматься как незначительные предметы меблировки. Огромное, великолепное, всеобъемлющее «Я» захлестнуло Педро с головой, и он с удовольствием рассмеялся. Откуда-то прилетел негромкий вопрос:
        -Вы готовы отвечать?
        Этот вопрос еще больше развеселил Гонсалеса. Он опять рассмеялся. Ему подумалось, что весь окружающий его мир создан для того, чтобы доставлять удовольствие. Если кто-то задает вопросы, значит, они имеют отношение к радости. Он довольно произнес на родном языке:
        -Да.
        Ласковый и негромкий голос задал еще один приятный вопрос:
        -Кто вы такой?
        С легким чувством удивления Педро пояснил очевидную истину:
        -Я - гауптштурмфюрер СС Йозеф Шенгеле. Разве вы меня не знаете?
        Три фигуры, сидевшие за столом, разом вскочили и в замешательстве уставились на него. Лица их выражали обширную гамму чувств, самым ярким из которых было недоверие. Это показалось настолько забавным, что он принялся громко хохотать…
        Глава третья
        Голова сильно болела. Он поднял веки и вновь зажмурился. Тусклый свет плафонной лампы неприятно бил в глаза. Он медленно приподнялся и, спустив ноги вниз, занял на нарах сидячее положение. Осторожно приоткрыв глаза, он огляделся. Камера была той же. Кто и когда доставил его сюда, ? было неясно. Сколько прошло времени с момента, когда его память перестала фиксировать происходившие события, он не знал. Единственное, что крепко засело в его мозгу, это мысль, что его опять, как в детстве, зовут Йозефом. И отцовскую фамилию теперь не надо скрывать.
        Йозеф прислушался к внутренним ощущениям и осознал, что кроме головной боли, его преследует также состояние похмелья. Очень хотелось пить. Он встал, и подошел, шатаясь, к раковине. Кружка отсутствовала, и он напился воды из крана. Потом выпрямился, но вонючая хлорированная субстанция сделала свое подлое дело. Спазм в желудке заставил согнуться вновь, и его вырвало.
        Спустя некоторое время, проведенное в мучительном пугании раковины, ему стало легче, и он вернулся к нарам. Странное дело, но они оказались оборудованы матрасом и подушкой. Йозеф более внимательно обвел взглядом помещение и обнаружил в нем некоторое изменение интерьера, произошедшее, видимо, в период его беспамятства.
        В левом дальнем углу камеры, сразу за нарами, к стене был привинчен небольшой железный столик. Табурет, правда, исчез. На столе лежали: серо-желтое полотенце с вафельным рисунком, синее свернутое одеяло и стопка одежды. На полу сиротливо стояла пара солдатских кед без шнурков. Шенгеле опустил взгляд вниз и обнаружил, что является обнаженным. Он подошел к столу, разобрал стопку и принялся одеваться.
        Одежда была ношеной, но чистой. Сначала он надел трусы и носки. Трусы были безразмерными и походили на самый обычный парашют грязно-синего цвета. Носки же оказались шедевром, произведенным советской трикотажной промышленностью. Неопределенно-бледные, застиранные до прозрачности и вытянутые по размеру шотландских гетр, они имели пришедшие в негодность резинки, и потому сразу же упали к щиколоткам. Йозеф стал похож на старую небритую проститутку в громадной юбке со свалившимися вниз чулками. Он решил носки снять и обуться в кеды на босу ногу, благо, до зимы было еще далеко.
        Серого цвета роба состояла из мешковатых, пузырящихся на коленях брюк и натягивающейся через голову рубашки. Пуговиц на одежде не было. На поясе брюки держались за счет мощной резинки, зато рукава рубашки болтались, как уши у спаниеля, и потому Йозефу пришлось закатать их до локтей. Одевшись, он понял, что тошнота прошла, и голова уже болит не так сильно. Он попытался вспомнить, когда в последний раз ему посчастливилось есть, но не смог. Это могло произойти как вчера вечером, так и неделю назад. Если судить по состоянию желудка, то второе предположение представлялось более правдоподобным. Поэтому он подошел к двери и постучал в нее кулаком.
        Сразу же раздался лязг, и окошко распахнулось. Йозеф заглянул в него, и увидел внимательно смотревшего на него с той стороны человека. Голова его была лысой, брови и ресницы отсутствовали. Сжатые губы напоминали тонкую ломаную линию. Пустые желтые глаза безучастно глядели на Шенгеле. Человек молчал.
        Йозеф спросил по-немецки:
        -Мне дадут сегодня поесть?
        Человек не понял сказанной фразы. Тогда Шенгеле произнес широко известное в мире слово:
        -Буттерброд!
        Веки лысого надсмотрщика моргнули, и окошко захлопнулось.
        Через двадцать минут Йозеф, наконец, получил еду. В камеру просунулась глубокая миска, потом мелкая и в заключение - кружка с ложкой. Шенгеле, перетаскав тарелки к столу, внимательно изучил предложенную снедь.
        Обед состоял из миски холодного вермишелевого супа, воняющего комбижиром, в котором одиноко плавала небольшая почерневшая картофелина, и жестяной тарелки с пластом слипшихся макарон, украшенных ломтиком соленой селедки. В кружке был тот же напиток, что и в первый раз. К этому прилагались два куска черного несвежего хлеба. Шенгеле подумалось, что в бытность свою нищим, он и то лучше питался. Но голод - это голод.
        Он решил приступить к трапезе и стал искать, где бы сесть. Сложность ситуации заключалась в том, что отсутствовал табурет и, усевшись на нары, Йозеф едва доставал кончиками пальцев краешек намертво привинченного к стене стола. Он попытался, согнув туловище, есть стоя, но вскоре понял, что это совсем неудобно, главным образом потому, что из ложки разливается суп. Наконец, он сообразил взять миску в руки и усесться с ней на нары. В результате удалось поесть с относительным комфортом.
        Во время еды Шенгеле размышлял о том, что непонятно, зачем существует стол, если нет стула? Для чего? Чтобы служить полкой для сложенной одежды? Он пришел к выводу, что ему понадобилось слишком много времени потратить на то, чтобы догадаться, как правильно в этой ситуации поступить. Какой-нибудь русский, наверняка, сразу бы сообразил, что делать… Шенгеле выругался про себя: «Русские свиньи!». На ум тут же пришла аналогия. Свинья всегда найдет способ устроиться с наибольшим для себя удобством. Причем, ей будет все равно, грязно вокруг или нет. Вспомнились слова Бисмарка о непобедимости России. Само собой напрашивалось заключение, вытекающее из утверждений канцлера. Если русские являются нацией, имеющей существенно заниженные потребности для обеспечения жизнедеятельности, то нация эта - свинская…
        Йозеф съел все, что было предложено, после чего постучал в дверь и просунул в окошко грязную посуду, включая кружку. Оконце захлопнулось, и он, периодически отрыгивая продукты желудочного брожения, улегся на нары. Теперь к запаху веника примешивался явственный запах селедки. Вдруг, в животе неприлично забурчало. Шенгеле прислушался к звукам и внимательно посмотрел в сторону унитаза, притаившегося в углу камеры. Его огромный бак напоминал грозную голову дракона, напрягшего узкую шею, и замершего перед смертоносным прыжком. Как бы Йозефу не хотелось никогда не пользоваться этим отхожим местом, но жизнь диктовала свои условия.
        После продолжительного ерзанья, вызванного тщательным прицеливанием, после неоднократного оглядывания и всяческих манипуляций, произведенных всеми частями тела, ему удалось сходить в туалет. Операция эта была проведена с похвальной точностью, и слив прошел успешно, отчего Шенгеле испытал значительное удовлетворение. Было бы, конечно, еще лучше, если б за дверью (из коридора) не раздавались звуки сатанинского хохота. Кто-то веселился там от души, по-видимому, наблюдая в глазок за действиями Йозефа.
        Наконец, смех затих и Шенгеле улегся на нары. Он попытался заснуть, но этого сделать не получилось. В коридоре раздались звуки приближавшихся шагов.
        Шел не один человек. Йозеф сел, сложил руки на колени и обратил взор на дверь. Шаги замерли у входа в камеру и там забубнили голоса. Через минуту лязгнул отпираемый замок, дверь распахнулась, и в камеру вошли трое в штатском. Двое - высокие молодые люди - заняли место у входа и закрыли дверь. Третий - дородный человек в возрасте, с холеным властным лицом - медленно подошел к столу, оперся на него начальственным задом, сложил на груди руки, и молча принялся рассматривать Шенгеле.
        Холодные серые глаза его тяжело глядели на Йозефа. Губы были сжаты. Человек хорошо владел собой, но за личиной невозмутимости угадывалось волнение, которое выдавали ноздри носа, непроизвольно сокращавшиеся и трепетавшие от каких-то неведомых мыслей. Шенгеле спокойно смотрел перед собой и ждал окончания затянувшейся паузы.
        Наконец, человек начал говорить. Речь его, произносимая на неплохом немецком языке, звучала медленно и тягуче. Неторопливо выговаривая слова, он неотрывно смотрел в лицо Йозефу:
        -Вот я тебя и увидел. Не ожидал этого. Но ты здесь. Хорошо выглядишь. Семьдесят лет тебе не дашь. Здоровье ты себе сделал. Еще бы не сделать. С таким количеством подопытного материала… Вот только зачем оно тебе? Все равно - тебе не жить. Очень скоро тебя убьют. Жаль, что это сделаю не я. Очень хочется! Жутко хочется! С детства…
        В сорок третьем году мне было семь лет. Отец мой был ранен на фронте, и после лечения в госпитале получил трехнедельный отпуск для поправки здоровья. Он приехал домой. Как я был счастлив! Но эти три недели нашего с мамой счастья закончились, и он опять отправился на фронт. Через три месяца он пропал без вести. Мы надеялись. Мы долго надеялись. Пока, уже после войны, не узнали, что он попал в плен, и был уничтожен в лагере смерти под названием «Рахен». Могилы, естественно не осталось. Хотя ею можно считать всю германскую землю, удобренную пеплом миллионов сожженных людей. И его пепел где-то там… В какой-то части образцовых немецких фермерских угодий, дающих обильные урожаи. Страшная вещь война…
        Но я не знаю, каким образом он умер. Может, ты мне расскажешь?! Возможно, именно в тело моего отца ты вживлял куски собачьего мяса?! Или именно в его серые добрые глаза ты вводил иглами краситель, производя опыты по получению голубых арийских зрачков?! А, может, это его ты обкладывал льдом?! Или взрывал в барокамере?! Или бил разрядами тока высокого напряжения, устанавливая порог выносливости?! Ах, извини. Это из другой оперы. Током ты убивал группу монашек из какого-то монастыря…
        А моего отца ты, наверное, просто пристроил в очередь к душевым кабинам, где вместо воды он получил порцию газа «Циклон Б». Ведь это, практически, гуманно. Почти безболезненная смерть. В один из июльских дней сорок четвертого года по твоему приказу были удушены двадцать четыре тысячи человек. Наверное, у тебя в тот день было плохое настроение… А, может, наоборот - хорошее? Отец мог быть одним из них. Но ты этого, естественно, не знаешь. У подопытных кроликов не бывает фамилий. Кому они нужны? Один умрет сегодня, другой - завтра. Живых - в достатке! Что ты мне скажешь?
        Шенгеле молчал. У говорившего кисти скрещенных рук побелели от напряжения. Еле сдерживаясь, он продолжил:
        -Жаль, что ты пока еще нужен живым. Я, как генерал КГБ знаю это, и потому тебе предстоит немного задержаться здесь. Но я знаю еще несколько вещей. Ты - не человек! Попы не правы. Бог не может допустить существования такого чудовища. Но ты живешь, поэтому - Бога нет. А раз его нет, то уничтожать нелюдей должны люди. Я же - человек. И ничто человеческое мне не чуждо. Поэтому я не в состоянии больше сдерживать себя…
        С этими словами генерал резко выпрямился, сделал шаг в сторону Йозефа и мощный удар кулака в лицо опрокинул того на нары. Крепкие руки схватили Шенгеле за лодыжки, дернули, и он слетел на пол. Генерал принялся избивать его ногами. Он что-то хрипло бормотал по-русски и сладострастно хакал. Казалось, что в каждом его ударе присутствует частичка раздробленной именно для этого случая души.
        Двое, стоявшие у двери, подошли и схватили генерала за руки. Тот, постепенно успокаиваясь, сел на нары, достал сигарету, дрожащей рукой щелкнул зажигалкой и закурил. Молодые люди тем временем подняли с пола Шенгеле, поднесли его к раковине и, включив воду, сунули голову под кран. Подержав Йозефа в таком положении около минуты, они закрыли кран и, швырнув тело на нары, невозмутимо заняли место у дверей.
        Шенгеле от удара о нары пришел в себя. Он, слабо застонав, открыл глаза и столкнулся взглядом с генералом. Тот, улыбаясь и разглядывая с откровенным удовольствием разбитое и мокрое лицо жертвы, произнес:
        -Ты не представляешь, насколько сладостно тебя бить. Я с удовольствием занимался бы этим весь рабочий день даже без перерыва на обед. Да еще бы брал работу на дом, где мне помогали б мои сыновья… Плохо, что в наше время нельзя устроить над тобой публичную казнь. Миллионы людей были бы счастливы посмотреть на твои мучения… Ну, а мне, к сожалению, не представится больше возможности тебя увидеть. Мы с полковником Фроловым работаем немного в разных ведомствах. Но он мой, можно сказать, друг и ученик, поэтому не смог отказать в просьбе повстречаться с тобой… Напоследок могу сказать, что впервые в жизни мне хочется, чтобы поповские бредни оказались правдой. В этом случае я желаю тебе скорой дороги в ад. Только там тебе и место!
        Генерал встал. Шенгеле с трудом сел и с ненавистью взглянул на него. Дверь открылась, и молодые люди вышли в коридор. Генерал направился к выходу, но неожиданно остановился и, вернувшись к нарам, сообщил:
        -Не получается у меня прощаться таким вот сухим образом. Да и продлить удовольствие хочется всегда. Хоть на секунду…
        С этими словами он резко размахнулся правой рукой и влепил Йозефу в мокрую щеку тяжелую трескучую пощечину. Голова Шенгеле с глухим стуком ударилась о стену, и он потерял сознание. Генерал довольно посмотрел на распростертое тело и сказал по-русски:
        -Вот это - другое дело! Нечего всякой гниде мне вслед пялиться.
        Он вышел в коридор, дверь закрылась, и замок защелкнулся.
        Глава четвертая
        Странный сон. Бредовый, но понятный. Сон-воспоминание. Разговор на идише…
        -Мама, почему мы стоим в этой очереди?
        -Нам надо помыться, сынок.
        -Зачем? Очень холодно.
        -У нас в бараке тетя Рахиль заболела тифом. Доктор приказал всем помыться в душе.
        -В этом сером здании?
        -Да, сынок.
        -Мама, я не хочу… Это страшный дом. Туда заходят, но никто не выходит.
        -Надо, сынок. Это быстро. Как нырнуть в реку. Задерживаешь дыхание, закрываешь глаза, ныряешь. Потом всплываешь, открываешь глаза, начинаешь дышать и оказываешься в новом, чудесном и искрящемся мире, в котором всегда светит солнышко…
        -Солнышка давно нет. Все серое… Я боюсь, мама!
        -Не бойся сынок. Солнышко будет с другой стороны здания.
        -Я не умею плавать.
        -Но я же с тобой. Я прижму тебя к себе, и мы поплывем вместе.
        -А ты научишь меня?
        -Конечно. И папа поможет.
        -Но папу ведь убили солдаты! Тогда… из пистолета… во дворе нашего дома. Он упал и не встал… Я звал его…
        -Нет, сынок, он просто споткнулся. Он нас уже ждет.
        -Где?
        -С другой стороны дома.
        -Где светит солнышко?
        -Да, родной мой.
        -А там нам дадут покушать?
        -Там много еды. Будешь кушать, сколько захочешь.
        -А там вернут игрушки, которые забрали?
        -Да, котенок мой…
        -Тогда пойдем скорее. Мама, почему ты плачешь?
        -Это просто дождик…
        -Правда?
        -Да, мой хороший. Ты не бойся. Закроешь глазки, досчитаешь до десяти - ты ведь умеешь - и увидишь папу… Вот и наша очередь подошла… миленький мой… иди на ручки… обними меня крепче… сыночек мой…

* * *
        Три дня его не трогали. Время суток он научился определять по приему пищи. Завтрак состоял из второго блюда и чашки чая, обед - из двух так называемых блюд и чая. На ужин полагалась только кружка того же бесподобного напитка с куском хлеба. Пищу стали приносить относительно горячей. Но сначала это не радовало, так как зубы и десны после визита мстительного генерала кровоточили, и жевать было очень больно. Но постепенно раны зажили, и даже от синяков на теле почти ничего не осталось.
        На четвертый день ? сразу после завтрака - тяжелая дверь открылась, и двое солдат замерли на пороге. Один из них сделал рукой приглашающий жест, и Шенгеле вышел в коридор. Его проводили в тот кабинет, где состоялся первый допрос, и усадили на знакомый неудобный стул. В комнате находился лишь полковник Фролов. Он обратился к Йозефу по-немецки:
        -Добрый день, господин Шенгеле. Как видите, надобность в переводчике отпала. Мы с вами будем теперь общаться один на один, что достаточно удобно для нас обоих. Кстати, как вам мой немецкий?
        -Довольно неплох, ? сухо ответил Йозеф.
        -Я рад этому. Мне в изучении немецкого языка помогали наши восточногерманские коллеги. Я три года работал там. Мы проводили ряд операций совместно с организацией, именуемой «Штази». Слышали о такой?
        -Читал в прессе. Очень беспринципная и жестокая служба.
        Полковник рассмеялся:
        -Это можно сказать о разведке любой страны мира. Специфика работы такая… Но, вернемся к нашим делам. Итак, как вы себя чувствуете? Есть ли какие жалобы?
        Вопрос прозвучал как-то ехидно и издевательски. Шенгеле понял, что визит генерала останется безнаказанным и решил этой темы не касаться. Поэтому сказал о насущном:
        -Меня очень плохо кормят.
        Полковник развел руками и ответил:
        -Это уже зависит не от меня. Я, если честно, вообще бы вас не кормил. Но наше гуманное государство выделяет шестьдесят семь копеек в день для питания каждого заключенного. А в праздничные дни полагается выдавать чай с сахаром и по одному вареному яйцу…
        -И много бывает праздничных дней?- с живостью поинтересовался Шенгеле.
        -Считайте сами. День Великой Октябрьской Социалистической Революции, День Конституции, День Международной Солидарности трудящихся, День Победы над фашистской Германией (Йозефа передернуло), Новый Год. По-моему, все… Ах, да! Еще Международный Женский День, но не знаю, каким боком он к вам относится… Есть еще всякие мелкие праздники, типа дней танкистов, артиллеристов, геологов и тому подобные… Но в эти дни яйца не положены, и чай разливают без сахара. Я полагаю, что достаточно полно ответил на ваш вопрос, и теперь мы можем заняться более важными делами.
        Фролов встал и, расхаживая по кабинету, продолжил:
        -Вы, господин Шенгеле, своим появлением в нашей стране создали огромную массу различных проблем. Но об этом - позже. Для начала - о недавнем допросе…
        Когда вы назвали свое имя, мы сначала не поверили. Мы даже подумали, что вы - просто умалишенный идиот, место которому в сумасшедшем доме. Хотя - я уверен - ни в одной стране, ни в одной психиатрической клинике мира не найдется такого психа, который взял бы себе ваше имя! За Советский Союз я, например, ручаюсь. Всяких Наполеонов, Рамзесов, Баязетов, Зороастров и других мессий у нас хватает. Да и злодеев там в избытке. Взять, хотя бы тех же Ивана Грозного или, скажем, Нерона. Но даже самый последний умственно отсталый и буйно помешанный параноик не будет мараться о такого мерзавца, каковым являетесь вы! И это - логично… Можете не делать оскорбленный вид. То, что вы мерзавец - очевидный факт. А факт - самая неотразимая и неоспоримая в мире вещь… Итак, были заданы вопросы, и ответы убедили нас в вашей искренности. Но потребовалось некоторое время для проверки. На сегодняшний день могу с уверенностью сказать, что вы - действительно тот, кем представились в последний раз, хотя существуют некоторые несообразности, объяснения которым пока нет. Но у нас с вами впереди много времени…
        Фролов сел за стол, открыл толстую папку и, сверяясь с ней, сказал:
        -Пойдем от самого начала. Вы родились в 1911 году. Изучали философию в Мюнхене. Потом медицину во Франкфурте. Даже диссертацию защитили. Тема для начала тридцатых годов достаточно актуальна: «Морфологические исследования строения нижней челюсти представителей арийской расы». Идейная работа. И хобби появилось неплохое… Сначала - организация «Стальной шлем». Потом - СА. Затем - СС. Может, вас заставили? Улыбаетесь? Ну-ну… Что там у нас дальше…
        Полковник перевернул страницу и продолжил:
        -Служили врачом в танковой дивизии СС «Викинг». В 1942 году получили «Железный Крест» за спасение двух танкистов из горящего танка. Были ранены и после лечения признаны непригодным к строевой службе. Летом 1943 года вас назначили главным врачом концентрационного лагеря «Рахен». В этой должности вы пробыли до конца войны, занимаясь опытами над людьми. Вы без анестезии проводили операции…
        -Анестетики необходимы были для фронта, ? подал голос Шенгеле.- Да и зачем обезболивать тех, кто все равно умрет?
        -Но вы занимались тем же самым с детьми!
        -А какая разница, взрослая мышь или нет?
        Фролов хлопнул рукой по столу и крикнул:
        -Довольно!
        -Ну уж, нет, ? не согласился Шенгеле, улыбаясь.- Вы, Фролов - самый натуральный ханжа. Вы работаете в организации, слухи о которой леденят сердца людей всего мира. КГБ занимается такими делами, по сравнению с которыми деяния «Гестапо» выглядят, можно сказать, дилетантскими проделками. Это, случайно, не ваши предшественники топили пятнадцатилетних юнкеров вместе с баржами, а некоторых засовывали в бочки с гвоздями? И большинство таких «специалистов» были евреями… Кстати, много ли евреев сейчас в вашей организации?
        Фролов, проигнорировав последний вопрос, сообщил:
        -Я вам со всей ответственностью заявляю, что все ужасные сплетни о КГБ распространяет капиталистическая пропаганда! Все это - ложь!
        -Как же!- Шенгеле рассмеялся.- Я никогда не поверю, что препарат, который мне влили, не испытывался на людях. Да я, если хотите знать, еще в сорок четвертом году владел информацией о специальной команде НКВД, в которой врачи проводили опыты над приговоренными к смерти преступниками!
        Фролов опустил глаза в бумаги и сказал:
        -Я об этом не знаю и в это не верю. Но даже если это и так, то приговоренный к смерти рецидивист-убийца - это одно дело, а маленький, беззащитный ребенок - совсем другое.
        -Да бросьте вы!.. Все ваши рассуждения - элементы ханжества. В вашей коммунистической стране расстрел можно получить даже за просмотр порнографического журнала…
        -Вы утрируете!
        -Возможно. Но почему вы не можете понять, что любые опыты приносят для людей пользу. Да, погибнут несколько тысяч человек, но зато миллионы воспользуются результатами! И вообще… В секретной японской команде под номером 731 подопытных называли «бревнами» и обращались с ними соответственно. Я же запрещал бить детей и раздавал им конфеты… А по поводу открытий - благодаря именно врачам команды 731 удалось выяснить, что человек на семьдесят восемь процентов состоит из воды…
        Фролов перебил:
        -То, что он состоит из воды, знали еще древние египтяне. И совсем не нужно для определения точного процента морить людей голодом и жаждой и постоянно взвешивать.
        Шенгеле разозлился:
        -Послушайте, мои работы по обморожению и ожогам в нынешнее время помогают спасать десятки тысяч человек в год! Мой метод пересадки кожи на обожженные места используется до сих пор, и ничего лучшего не придумано! То же самое касается болезней крови…
        Фролов взорвался:
        -Может, вам еще Нобелевскую премию дать?!
        -Я б не отказался, ? с апломбом заявил Шенгеле.- Тем более, что ее уже получил один из моих лагерных помощников. Он ассистировал мне во многих операциях, и я еще тогда заметил, что он довольно способный молодой человек… Видите, мировое научное сообщество оценило его работу по заслугам, а я, почему-то, выбран на роль козла отпущения.
        Йозеф с вызовом смотрел на полковника. Тот поинтересовался:
        -Вы все это серьезно говорили? То есть, вы ни в чем не раскаялись? И не испытываете жалости к убитым вами?
        -Нет, не испытываю. Предназначение врача заключается в возможности обрывать никчемные жизни для достижения высших целей. Я являюсь сторонником расовой теории. Я уверен, что германцы - вершина цивилизации, и они должны управлять миром. Прерванные моей рукой жизни послужили материалом для улучшения арийского генофонда. Я горжусь той работой, которую проделал. И в лагере и, кстати, в Парагвае. Как, по-вашему, чем я там занимался?
        -Сейчас посмотрю, ? сказал Фролов.
        Он перевернул несколько страниц и углубился в изучение очередного листа. Шенгеле забросил ногу на ногу. Стул не позволял сидеть в такой легкомысленной позе и Йозеф чуть с него не свалился. Он с трудом удержал равновесие и спросил:
        -Полковник, разрешите мне стоять? Я никак не могу привыкнуть к столь элегантной русской мебели.
        -Сидеть!- рявкнул Фролов, не отрывая от бумаги глаз.
        Шенгеле подвинул таз к центру стула, уперся позвоночником в спинку и превратился в недовольное и нахохленное существо. Полковник оторвался от документов и посмотрел на него. Поза Йозефа была настолько комична, что Фролов громко рассмеялся. Шенгеле демонстративно отвернул голову. Полковник встал, взял стул, на котором прошлый раз сидел Сухов, перенес его в центр комнаты и сказал:
        -Можете пересесть. Только не подумайте, что этот жест связан со знаменитой русской добротой. Просто глаза мои устали наблюдать за вашими клоунскими ужимками и балаганными кривляниями. Вы на этом стуле похожи на дирижера молдаванского ансамбля. А если честно, то я, будь моя воля, лучше предложил бы вам кол для посиделок…
        Шенгеле устроился с комфортом и, наконец, забросил ногу на ногу. Фролов вернулся за стол и продолжил допрос:
        -В 1945 году вы переоделись в солдатскую форму и благополучно сдались в плен англичанам. Около года пробыли в британском лагере. Отпущены были, так как настоящую личность они установить не смогли. Как же! Вот так лапша на уши! В лагере для военнопленных, где шныряют контрразведчики союзных держав, не отличить от солдата холеного фашистского офицера с нежными докторскими руками? Человека, большую часть своей жизни носившего одежду - и форменную в том числе - сшитой на заказ? В солдатской, не по размеру, сидящей мешком форме? Бред сивой кобылы! Однако, официально вас отпустили восвояси. Вы целых четыре года свободно жили в своем родном городе на западе Германии, не подвергаясь никаким преследованиям со стороны властей, хотя каждая собака знала, кто вы такой. И это несмотря на то, что Нюрнбергский трибунал заочно приговорил вас к повешению! Лишь в 1949 году вы уехали в Аргентину, где прожили до 1958 года. Вам всегда помогала семья. Вы даже умудрились открыть небольшую фабрику по производству лекарственных препаратов. Самое интересное, что вам удавалось неоднократно навещать Европу и встречаться с
родными и близкими людьми. О ваших визитах знали ЦРУ и БНД. Даже швейцарская полиция устанавливала за вами слежку. И что? И ничего! Никто вас не схватил! Надо же…
        Шенгеле, ласково глядя на полковника, самодовольно улыбался. Тот продолжал:
        -В сорок пятом году советские войска, освободившие лагерь «Рахен», обследовали блок №10, где вы проводили свои чудовищные опыты и не нашли там никаких документов. Долгое время считалось, что вы перед бегством уничтожили свои записи. На самом деле - нет. Последний допрос пролил свет на все загадочные обстоятельства. Оказалось, что вы в союзническом лагере были все-таки выловлены и раскрыты. Я, кстати, никогда не сомневался в профессионализме западных спецслужб. Теперь все встало на свои места. В обмен на документы о ваших варварских опытах, вы получили свободу и заботливое прикрытие. Ваши новые беспринципные защитники взяли вас под свое крылышко и много лет тщательно опекали. А вот в 1958 году они вам не помогли. Израильтяне уничтожили нескольких ваших приятелей, таких же, кстати, негодяев, как и вы, и пришлось срочно уносить ноги в Парагвай. Вам там удалось неплохо устроиться. Даже лабораторию свою получили. Бедные индейцы…
        Шенгеле рассмеялся:
        -Полковник! Вы - либо великий актер, либо не являетесь профессионалом, и в КГБ вам делать нечего. Если второе утверждение верно, то ваши руководители ослы, раз приняли на работу такого великого моралиста. Ваши коллеги, вон, помогают Бокассе, который в Центральноафриканской Республике с аппетитом поедает своих чернозадых соплеменников с различными приправами и без них. А про Уганду я вообще молчу. Может, ваши коллеги там уже и к меню Иди Амина приспособились? Ведь тот ? гурман похлеще Бокассы. А вы мне здесь про индейцев рассказываете. Нашли, кого жалеть…
        Фролов невозмутимо спросил:
        -Индейцы, значит, не люди?
        -Полковник, с точки зрения расовой теории, даже славяне…
        -Только не надо про славян, ? перебил Фролов.- В сорок третьем году ваше нацистское руководство признало восточных славян истинными арийцами и в правах приравняло к германцам (за исключением поляков, почему-то).
        Шенгеле злобно усмехнулся:
        -Это было сделано для частей СС, набираемых из местного славянского населения, когда стало ясно, что фронт катится на запад. Этот казус расценивается, как пропагандистский трюк Геббельса. А про поляков и говорить не стоит. У каждого из них на квадратный сантиметр генеалогического дерева приходится черт знает сколько евреев…
        Фролов взял в руку очередной лист, пробежал его глазами и сообщил:
        -В Парагвае вам жилось хорошо. Вы даже являлись личным другом Стресснера. И он вам заботливо выделил охрану. Но президент ФРГ выступил с официальным заявлением о том, что Стресснер отказался выдать вас, а также не захотел привести в исполнение приговор Нюрнбергского трибунала. Мировая общественность возмутилась, и ему все-таки пришлось подписать ордер на ваш арест. Но это было сделано для проформы. Он заявил, что вы скрылись, а сам просто посоветовал чаще менять место жительства, ничем вас при этом не ограничив. Чтобы не компрометировать дружка-диктатора, вы перебрались в Бразилию, где к власти пришли военные, лояльно относившиеся к нацистам. И там вам неплохо жилось до тех пор, пока евреи не предприняли попытки вас утопить. Ну, а дальнейшие события известны нам обоим. Правильно?
        -Да, ? утвердительно кивнул Шенгеле.
        -Кто дал вам возможность скрыться в Южную Америку, мы теперь знаем, и у нас в руках появился мощный политический рычаг, посредством которого можно сделать много полезного для нашей страны. Интереснее всего то, что стало невыгодно вас убивать. Это новость для вас? Для меня тоже. Западные государства выступают за соблюдение прав человека, вещают о человеческих ценностях, а на деле покрывают таких преступников, как вы. И вот вы стали этаким козырем. Возможно, придется даже вас кое-кому предъявить… Так что вопрос о вашей смерти пока откладывается. Да и остался ряд нерешенных вопросов. Нас, например, очень интересует ваше здоровье. Вы были тяжело ранены в сорок втором, а на теле - ни одного шрама. В свои семьдесят три года вы выглядите на пятьдесят. У вас зрение и зубы - как у молодого человека. Внутренние органы работают, как часы. Даже прыщей нигде нет! Мы не успели получить ответы на все вопросы, потому что препарат, введенный вам, имеет особенность быть эффективным на протяжении не более двух часов. Потом пациент засыпает, что с вами и произошло. Теперь мы будем его вводить вам регулярно. Станете
ли вы наркоманом, мне безразлично. Ну, а медики будут вас досконально изучать…
        -В смысле, резать меня будут?- вздрогнув, спросил Шенгеле.
        Фролов усмехнулся и ответил:
        -Если поступит такой приказ, значит, да. Вы будете находиться здесь еще несколько месяцев. За это время я советую выучить русский язык. Там, куда вы потом отправитесь, знание его очень пригодится. Я распорядился, чтобы Сухов уделял вам каждый день по три часа, за исключением дней приема препарата, в которые вы не сможете заниматься обучением по вполне понятным причинам. Кстати, он рассказывал, какое потрясающее впечатление произвел на вас гастроэндоскоп. Раз вам так понравилась эта процедура, я распорядился провести обследование вашего кишечника. Сейчас вы отправитесь к своим коллегам-медикам. Они вам - для начала - сделают хорошую клизму, а потом проверят состояние каждой кишки. Вдруг мы упустили из виду какую-нибудь болячку, и ее придется лечить. Но - не переживайте. В СССР медицина бесплатна. Даже для таких преступных мерзавцев, как вы…
        Фролов нажал кнопку звонка на столе. Вошли два рослых солдата. Они взяли Шенгеле за руки, легко сдернули его со стула и вынесли в коридор. Улыбка застряла у Йозефа на посеревших губах, а ноги его печально заволочились по полу…
        Глава пятая
        Три месяца спустя.
        Коридор жил своей жизнью. Он жил ею и раньше. Но тогда Шенгеле не знал русского языка. Все разговоры и крики, иной раз доносившиеся из-за двери, воспринимались, как пустые, ничего не значащие звуки, которые были сродни шагам надзирателей.
        Теперь все изменилось. Йозеф научился понимать. И жизнь стала хоть и немного, но, все-таки, интересней. Двери соседних камер хлопали нечасто. В-основном, заключенных приводили и уводили молча. Но бывали исключения.
        Так, например, однажды в коридоре раздались шаги нескольких пар ног, и остановились у камеры, расположенной напротив той, в которой сидел Шенгеле. Человек, которого привели, разговаривал громким приятным баритоном. Он, ни на секунду не замолкая, вещал:
        -Согласитесь, товарищ лейтенант, ведь никакая подписка не снимает обязательств перед всем человечеством. Да, существуют интересы нашего социалистического государства, но вопрос контакта с инопланетянами лежит гораздо дальше и глубже этих интересов. Это, если хотите, достояние всей мировой общественности. И правду об инопланетном разуме должен знать каждый землянин! Поэтому я не считаю себя предателем…
        Голос Сухова спокойно перебил:
        -Вы можете считать себя кем угодно, хоть - невинной овечкой. Нам это не интересно. Мы свою работу уже сделали. Но, если б вы были таким принципиальным гуманистом и ученым-правдолюбом, то передали бы информацию на запад бесплатно…
        -Так я понес накладные расходы! Я несколько раз ездил на встречу с человеком из английского посольства в какие-то засранные гаражи, расположенные на окраине Москвы…
        -Да. За все время вы потратили шестьдесят копеек в метро и один раз четыре рубля на такси. Это - накладные расходы. А информацию по Тунгусскому метеориту вы продали за десять тысяч долларов. И собирались за пятьдесят тысяч продать информацию о медицинских исследованиях останков гуманоида в скафандре, раздавленного мамонтом и вмерзшего вместе с ним в лед под Якутском. Ничего себе - накладные расходы! На Луну слетать можно… Хорошо хоть, что английским шпионом оказался наш сотрудник, специально подосланный к вам, чтобы проверить, чем вы дышите…
        -Как? Это правда?
        -В суде узнаете. По количеству приобретенных лет. За накладные расходы…
        Дверь в камеру хлопнула, и разговор на столь интересную тему был закончен.
        Несколько дней в другой камере находился узник, который, почему-то, не боялся своих тюремщиков. Он постоянно стучал в дверь и орал в глазок всякие непристойности. Но самым странным было то, что частенько он высказывался на политические темы, и никто его за это не пристреливал на месте. Лишь когда он конкретно надоедал надзирателям, дверь в его камеру открывалась, раздавались гулкие звуки, напоминающие удары папуасского барабана, и сосед умиротворенно замолкал на несколько часов. Потом он опять начинал что-нибудь кричать, или громко петь различные песни. Пока в очередной раз не надоедал… Самыми ходовыми из его выражений были:
        -Вы все ? коммунистические фашисты! Ленинизм - говно! Советский Союз - сборище придурков! Да здравствует капиталистический интернационал! Дальше психушки не упрячете, сволочи! Хочу бабу!
        Было много других высказываний, но тогда Шенгеле их еще не понимал. Зато запомнил по куплету из двух исполняемых, в-основном, по ночам, песен:
        Здравствуй, новый день весны,
        Улицы, как кровь, красны.
        С бантом алым на груди
        Вождь. И жертвы впереди…
        Упросил меня купец
        Съесть соленый леденец.
        Леденцов у тех купцов -
        Полна жопа огурцов.
        Дура я махровая,
        Шлюха бестолковая…
        Потом его увели. Когда он уходил в сопровождении тюремщиков, по коридору пронесся его последний вопль:
        -Да здравствует советская психиатрия, самая добровольная психиатрия в мире!
        В один из обычных дней утреннюю тишину коридора разорвал женский крик. Он сопровождался звуками шагов и лязгом открывающейся двери соседней камеры, той, где раньше сидел крамольник антисоветской направленности. Шенгеле подошел ближе к глазку и прислушался. По коридору вели женщину. Она плакала и, периодически вскрикивая, произносила скороговоркой:
        -Но, я клянусь, я ничего не знала! Я клянусь… он мне ничего не говорил… я даже понятия не имела о делах мужа… я не знала, что он предал… я клянусь! Олег, ведь вы же с Пашей друзья! Ведь вы же работаете вместе!
        Голос, странно похожий на голос Сухова, но какой-то неживой и черствый, крикнул:
        -Заткнись, сука! Какой я тебе Олег!
        -Но ведь мы же дружим семьями… дружили… Он же, как обычно, поехал сопровождать театр на гастроли… Я не знала, что он сбежит… туда…
        -А шмотки заграничные втридорога продавать друзьям знала как? Я тебе теперь устрою! Подстилка фарцовочная!
        Раздался резкий звук пощечины. Женщина вскрикнула. В соседней камере что-то упало, и тут же хлопнула железная дверь. За стеной послышались судорожные всхлипывания.
        Неожиданно замок на двери в камере Шенгеле начал открываться. Он отскочил и сел на нары. Дверь распахнулась, и в проеме возник Сухов. Лицо его никаких эмоций не выражало.
        Он сказал своим обычным голосом:
        -Собирайтесь, господин Шенгеле. Вас ждет полковник. Время вам - одна минута.

* * *
        В кабинете Фролова даже сквозь маленькое оконце было заметно, что за стенами казенного здания существует прекрасный ясный день. Окно было приоткрыто и лучики солнца, дробясь решеткой, проникли в мрачное помещение. Йозеф сидел на стуле и жадно следил за игрой солнечных зайчиков, которые беспорядочно скакали по столу, полу и стенам. Фролов что-то искал в толстой картонной папке. Найдя, наконец, то, что ему было нужно, он поднял голову и, глянув на Шенгеле, произнес:
        -Подойдите и распишитесь.
        Йозеф нехотя встал со стула, подошел, взял протянутую авторучку и, расписываясь в указанных полковником местах, проворчал:
        -Сколько можно ставить подписи? Я уже со счета сбился. Сначала вы требовали подписывать протоколы допросов, потом какие-то ведомости. Далее я подписывал акты о проведении видеосъемок… Интересно, за что я расписался в этот раз? Может, здесь написано, что вы кормите меня черной икрой вместо вонючей селедки, а сами крадете ее и отвозите домой, где продаете соседям…
        Фролов отложил в сторону подписанную Йозефом стопку, сунул тому под руку еще один листок и сказал:
        -Здесь надо расписаться за полученные кеды, в которых вы ходите уже три месяца.
        Шенгеле опустил глаза вниз, осмотрел свою обувь и, ставя подпись, заметил:
        -Я думал, что это резиновое недоразумение развалится через неделю. Оказалось, что я был неправ. Довольно прочная обувь, хотя и неудобная.
        Фролов засунул лист в папку и сообщил:
        -Прочность - характеристика всех советских изделий. А с удобством перебьетесь. Это вам не фирма «Саламандер». Удобная обувь стоит дорого.
        Шенгеле рассмеялся:
        -Черт с ними, с вашими кедами. Расскажите лучше, что я подписал ранее.
        Он ткнул пальцем в отложенную пухлую стопку. Полковник, вытащив из папки очередной непонятный акт, подсунул его к руке Йозефа и ответил:
        -Какая вам разница? Вы все равно уже давно мертвы. Причем, официально. Еще в семьдесят девятом году все западные газеты писали, что вас при купании застиг инфаркт, и вы утонули. Кроме того, израильтяне сообщили нам под большим секретом, что это - их рук дело. Самое интересное, что они уверены в вашей смерти на сто процентов!
        Фролов радостно хохотнул и продолжил:
        -Поэтому подписывайте, что дают, и не задавайте глупых вопросов.
        Шенгеле разозлился. Он бросил ручку на стол и заявил:
        -Не буду я больше ничего подписывать! Я хочу знать, что за бумаги вы мне подсовываете…
        Фролов с обеспокоенностью в голосе сказал:
        -Что-то меня тревожит состояние вашего здоровья. Надо, наверное, провести очередное исследование кишечника. Когда вы его проходили в последний раз? Три месяца назад? Это большой срок. Пища для заключенных у нас, что греха таить, не слишком качественная. Направлю-ка я вас на обследование. И пусть еще желудок проверят. Тем же методом…
        Шенгеле скрипнул от злости зубами, взял со стола авторучку и подписал предложенный акт, после чего молча уселся на свой стул и затих, гневно сверкая глазами. Фролов, ласково улыбаясь, вложил лист в папку, закрыл ее, и констатировал:
        -Вот видите, как все просто. Было бы из-за чего ругаться. Неужели вы не понимаете, что бюрократия - это атрибут любого государства. Куда же без нее? Кстати, забыл спросить, откуда у вас взялся синяк под правым глазом? Неужели, таким вот варварским способом Сухов прививает вам любовь к русскому языку?
        -Нет, ? зло ответил Шенгеле.- Синяк появился сегодня ночью после того, как коридорный надсмотрщик открыл дверь в мою камеру, и ударил меня в глаз кулаком.
        -А почему он это сделал?- удивился полковник.
        -Потому что за минуту до этого я просунул палец в глазок и ткнул им в его зрачок, ? гордо ответил Йозеф.
        -А зачем вы это сделали?- еще больше удивился Фролов.
        -Не зачем, а за что. Так будет правильней, ? пояснил Шенгеле.- Этот негодяй плюнул мне в кружку с чаем при выдаче ужина.
        -Ничего не понимаю…- Фролов явно потерялся.
        -А чего тут понимать?- Йозеф пожал плечами.- Он это сделал за то, что часом раньше я плевком сквозь тот же глазок попал ему точно в любопытствующий орган.
        -А зачем… тьфу ты… за что это сделали вы?- заорал, не выдержав, полковник.
        -А за то, что это животное, обладающее внешностью недоношенного питекантропа, имеет обыкновение с громким хохотом смотреть, как я устраиваюсь в отхожем месте. Все бы ничего. Я уже привык. Но сегодня эта сволочь стала давать советы. Я прислушался к ним и - промазал. А он принялся комментировать. Вот и все.
        Фролов почесал затылок и сказал:
        -Ну, прямо как дети, честное слово… А я еще думаю, какая такая в сводке за сутки травма на производстве, да еще у надсмотрщика. С глазом что-то… Теперь понятно. Послушайте, Шенгеле, стыдно же! Вы ведь не ребенок…
        -Он тоже.
        Фролов устало вздохнул и переменил тему:
        -По поводу вот этой стопки документов, которую вы подписали… Эти бумаги имеют как раз прямое отношение к вашей дальнейшей судьбе. И я обязательно дам вам с ними ознакомиться. Только немного позже. Для начала скажите мне, насколько далеко вы продвинулись в изучении русского языка?
        Йозеф спокойно ответил:
        -Ваш язык очень труден для изучения. В-основном за счет того, что многие слова имеют несколько смысловых значений. Это свидетельствует о его бедности и, следовательно - неполноценности. А что еще можно ожидать от плебейской нации? Вас, русских, как таковых,- и в природе не существует! В вашей крови кого только нет. Это, прежде всего, финно-угорские народы типа карелов, мордвы и им подобных. Потом всякие татары, турки, грузины, армяне, цыгане, чукчи какие-то… В довершении еще и поляки. А где поляки, там ? сами знаете кто. И у всех этих народностей вы для своего языка взяли только скабрезные слова и понятия, означающие различные физиологические отправления человеческого организма. В этом русскому языку ? нет равных! Зато все слова, связанные с искусством, наукой, современной жизнью, наконец, ? украдены из цивилизованных романо-германских языков, а частью - из греческого. Ваш язык - по моему мнению - ведро помоев для свинарника…
        Шенгеле, устав, замолчал. Фролов во время монолога, произносимого Йозефом, сидел, откинувшись в кресле, и снисходительно его слушал. Как только Шенгеле отдышался, он невозмутимо повторил вопрос:
        -Ну, и как ваши успехи в изучении?
        Тот ответил:
        -Я научился понимать. Сам говорю плохо. Читаю с великим трудом. Сухов говорит, что через месяц я смогу изъясняться понятно для других.
        -Вы пользуетесь пособием, которое я распорядился доставить вам из библиотеки?
        Шенгеле от этого вопроса чуть не поперхнулся слюной:
        -Вы называете это пособием? У вас, полковник, убийственно-чугунное чувство юмора! Если считать пособием толстую книгу Достоевского (опять эти польские фамилии), которая называется «Преступление и наказание», то с таким пособием лучше изучать кратчайшие дороги к психиатрическим лечебницам!
        -Вы прочитали книгу?
        -Я вам уже говорил, что читаю с трудом и со словарем, а это - неполноценное чтение. Но именно это творение я читал ранее в переводе на немецкий язык.
        -И нет желания прочесть в оригинале?
        -Никакого.
        -Почему? Может, эта книга затронет какую-нибудь глубоко спрятанную струнку вашей сущности.
        -Такая книга не струнки затрагивает, а берет за нос пациента психиатрической клиники, и силком засовывает его голову поглубже в сортир!
        -Ну, почему же? Там пишется о наказании, постигшем за убийство.
        Шенгеле вздохнул и сказал:
        -Послушайте, полковник. Я - не психиатр (хотя ? как знать). Я - хирург. Но я твердо знаю, что эта книга не о наказании за убийство, а о человеке, уже родившемся наказанным. В том, что он был рожден идиотом, виноваты только его родители. Так сказать - плохой генофонд. Ни один нормальный человек не будет мыслить так, как мыслил этот Распопов…
        -Раскольников, ? поправил Фролов.
        -Да, простите, Раскольников. И давайте больше не будем об этом говорить. Если вы хотите действительно мне помочь, дайте в виде пособия книгу какого-нибудь немецкого автора в переводе на русский язык. Прошу не предлагать всяких евреев, типа Маркса. И Энгельса тоже не надо.
        Кабинет погрузился в тишину. Шенгеле, уставший от последней речи, успокоился и представлял собой теперь аморфное существо, стремящееся к обеду, ибо время подходило под этот знаменатель. Фролов же наоборот, все более и более распалялся. Губы его вытянулись в узкую тугую нить, на лице вовсю играли желваки. Молчание затягивалось…
        Нельзя сказать, что полковник любил Достоевского, которым пичкали всех советских школьников еще в юном возрасте, когда не понимаешь толком не то, что психических проявлений совести, но и неосуществленности сексуальных всеобъемлющих желаний. Фролов Достоевского скорее ненавидел, чем любил. Но он все равно не мог позволить, чтобы какой-то негодяй - да еще нацист, к тому же - издевался над нелюбимым, но ? все-таки ? своим писателем. Поэтому он ехидно произнес:
        -Интересный вы фрукт, Шенгеле. Прошло столько лет, а вы не изменились. Вы не пересмотрели свои взгляды и так и остались зверем-нацистом. Вы так же, как и сорок лет назад, приветствуете расовую теорию. Свои прошлые поступки вы расцениваете не как злодейства, а как некие героические подвиги. Себя вы считаете сверхчеловеком и желаете, чтобы все немцы стали сверхлюдьми… Если верить Зигмунду Фрейду, то немецкая нация навечно застряла в анальной стадии своего развития (это заметно даже по характеру германского юмора). Надо же - сверхнация, постоянно находящаяся в анальной стадии…
        Шенгеле дернулся от злости и ответил:
        -Идиотским доктринам всяких еврейских псевдо-ученых место только на свалке. Что касается анального юмора, то как назвать ваше постоянное желание отправить меня для обследования кишечника с использованием этого вашего варварского прибора? Если вы коренной представитель русского народа, то по характеру вашего эндоскопного юмора можно судить именно о степени развития вас и ваших соплеменников. И здесь Фрейд, возможно, будет прав! А уж про надзирателя я вообще молчу.
        Фролов задумчиво протянул:
        -Да-а-а. Надо будет надзирателя представить к какой-нибудь медали.
        «За боевые заслуги», например. Работа в таких тяжелых условиях… Шенгеле, проигнорировав последнюю реплику, продолжил:
        -Хотя, если честно, за последние сорок лет красные полковники существенно поумнели. Вы, вон, читали Достоевского и даже Фрейда знаете… В сорок втором году я проводил операцию над пленным комиссаром (или политруком, черт, не помню, как они тогда назывались), который был ранен в ногу.
        -С анестезией?
        -Еще чего? Он был начальником политического отдела одной из русских стрелковых дивизий. Так кроме цитат Маркса, Ленина и Сталина, он больше ничего не знал. Когда я заговорил с ним о Гете, он подумал, что его вербуют и назвали имя его будущего связного…
        -И что с ним стало?
        -Откуда я знаю? Он был отправлен в штаб армии. Начальник политотдела - не простой солдат. Это с обычными комиссарами не церемонились. Даже в плен не брали.
        Шенгеле замолчал. Фролов снова открыл папку и, пробежав глазами текст какой-то бумажки, продолжил разговор:
        -Итак, к чему мы пришли за эти три месяца. Под воздействием препарата ваш язык действительно выдал много интересного. Наши врачи просто в восторге! Мне сообщили, что в вопросах генной инженерии вам нет равных. Взять, например, бразильский город близнецов Кандидо, к которому вы приложили свои руки… Получено также много сведений, касающихся болезней крови. Сейчас биологи проводят серию опытов…
        Шенгеле оскалил зубы в ядовитой усмешке. Фролов, заметив это, сказал:
        -Можете не злорадствовать. Эксперименты проводятся на животных. А вот по поводу вашего, так называемого, эликсира жизни возник ряд вопросов. Мышей, которым введена инъекция, не удается ничем заразить. Это хорошо. Но вырванный зуб не вырастает заново. И вырезанная печень не регенерируется. У вас же зубы, как новые. Интересно, что вы сами не знаете ответ на этот вопрос. В вашей памяти присутствуют воспоминания о каких-то голосах, слышимых на подсознательном уровне. Но эта откровенная чертовщина, скорее всего, является проявлением побочного эффекта и связана с действием введенного вам препарата. Наши ученые не склонны принимать во внимание всякую религиозную чушь. Поэтому предстоит еще множество исследований. И это займет немало времени. Теперь о том, что касается вас в дальнейшем…
        Шенгеле встрепенулся и вопросительно посмотрел на Фролова. Тот встал и, прохаживаясь по кабинету, продолжил:
        -Вы, как я уже говорил ранее, являетесь оружием в политической игре. Убивать вас пока не будут. Вы можете понадобиться в любой момент для производства гнусного и омерзительного скандала. Причем - скандала мирового уровня. Кроме того, вы пока нужны ученым. Поэтому будете находиться, так сказать, под рукой. Можно было бы оставить вас сидеть на нарах у нас в подвале, но это безделье - несправедливая, по отношению к совершенному вами, вещь. Принято решение официально лишить вас свободы. То есть направить в колонию строгого режима для отбытия определенного срока наказания. Вы будете недалеко от Москвы находиться в месте лишения свободы в роли простого заключенного. Если возникнет необходимость в вашем присутствии здесь, или в любой другой точке мира, мы вас всегда легко достанем.
        Шенгеле протестующе взмахнул рукой:
        -Полковник, евреи обязательно убьют меня там!
        Фролов улыбнулся и заявил:
        -Насчет этого не бойтесь. Открою вам секрет. Согласно договоренности, «Моссад» не работает на территории СССР.
        -Почему?
        -Это правда. Израильтяне опасаются, что их разведдеятельность ухудшит положение евреев в Советском Союзе. И правильно, кстати, опасаются. Поэтому они крепко держат слово. Можете чувствовать себя спокойно. Будете, как сверхчеловек, шить сверхфуфайки…
        -Меня все равно убьют. Ваши же, русские…
        -Если сообщить, кто вы такой, то - непременно. Но мы позаботились обо всем.
        Фролов вернулся к столу, взял стопку ранее подписанных Шенгеле листков, выбрал один из них и, подойдя к Йозефу, протянул его со словами:
        -Возьмите, это копия вашего приговора.
        -Какого приговора?- оторопел Шенгеле.
        Полковник встряхнул листом:
        -Берите, берите. Не бойтесь. К Нюрнбергскому трибуналу эта бумага никакого отношения не имеет. Это - приговор одного из московских районных судов.
        Шенгеле дрожащей рукой взял листок, заполненный отпечатанными мелкими буквами, и положил его себе на колени. Фролов достал из внутреннего кармана пиджака какую-то красную книжечку и протянул ее Йозефу со словами:
        -Это паспорт гражданина СССР. Возьмите в камеру. Ознакомитесь с приговором и паспортом, выучите свою новую фамилию, день рождения и данные по прописке. А вечером эти документы у вас заберут и подошьют в дело.
        Шенгеле спросил:
        -И что в этих документах написано? Вы ведь знаете, что я еще плохо читаю.
        Фролов улыбнулся и ответил:
        -Вот как раз и подучитесь по паспорту. А по поводу приговора, так уж и быть, поясню. Теперь вы - прибалтийский немец. Родились в городе Клайпеде Литовской ССР в 1940 году. По образованию - медицинская сестра, проще говоря - медбрат. В последнее время жили в Москве, где в одном из парков совершили несколько изнасилований несовершеннолетних с причинением им телесных повреждений. Согласно установкам Уголовного Кодекса РСФСР, срок заключения - пятнадцать лет.
        Шенгеле вскочил со стула и заорал:
        -Так вот, что я подписал! Полковник, вы - подлец!
        Фролов удовлетворенно рассмеялся:
        -В русском языке есть много пословиц, которые можно применить к данному моменту. Например,- с кем поведешься, от того и наберешься. Или,- с волками жить - по-волчьи выть. Поэтому совесть моя чиста. Лет сто назад я бы с удовольствием вызвал вас на дуэль и, принимая во внимание мою профессиональную подготовку, с радостью бы вас убил, используя любой вид оружия. Ну, а в нынешнее время слово «подлец» из ваших уст можно расценить, как высшую награду за мою деятельность.
        Он уселся за стол и заключил:
        -На усиленное изучение русского языка у вас будет еще две недели. Сухов вам поможет. Потом вас отвезут в одну из колоний, расположенных в Тверской области. Прощайте. Желаю вам приятно провести пятнадцать лет.
        Он расхохотался и нажал кнопку звонка.
        Весь путь до камеры Йозеф крепко сжимал в руках паспорт и копию приговора. Как только за ним захлопнулась дверь, он раскрыл паспорт и на первой странице увидел две строки, заполненные черными жирными буквами кириллицей. Познаний хватило, чтобы прочесть новые имя и фамилию. Теперь его звали - Питер Пидерс. Он сел на краешек нар и глубоко задумался…
        Часть третья

2000-й год
        Глава первая
        Чечня. Итум-Калинский район. Высокогорье.
        Ночи были еще холодны, потому что снег сошел совсем недавно, и земля не успела прогреться. В шалаше, покрытом толем, стоял топчан, сколоченный из грубых досок. Вход закрывался куском старой суконной тряпки. Печки не было. От холода спасали только старый, грязный бараний тулуп и валенки. Из одежды имелись: ношеный камуфляжный костюм, залатанный во многих местах, и засаленная трикотажная шапка зеленого цвета с непонятной надписью «Adizdaz». В роли обуви выступали растоптанные кирзовые сапоги на два размера больше нужного. Ноги болтались внутри них, как алкоголик в троллейбусе, и это обстоятельство вынуждало ходить медленно и степенно, чтобы ненароком не остаться босиком в самый неподходящий момент. Но все перечисленные неудобства являлись мелочными, не имевшими значения факторами, по сравнению с тем, что каждый день воздух был чистым и свежим, а в голубом небе ярко сияло солнце. Иногда небо закрывалось тучами, и лил дождь, который был хоть и холодным, но зато - настоящим.
        Нельзя сказать, что Петр чувствовал себя максимально комфортно в таких условиях, но все-таки его многое радовало. И небо над головой, и солнце, и красивая зеленая трава, и относительная свобода. Но больше всего ему нравилось то, что посуда, состоящая из железных кружки, миски и ложки - была не дырявой. Ни одного отверстия. Даже в ложке…
        Овцы нисколько не напрягали. На рассвете Петр выгонял отару из загона и все световое время перемещался за ней по небольшой долине, следя за тем, чтобы ни одно животное не отбилось от стада. Каждый день около полудня отара оказывалась возле ручья, делившего пастбище на две приблизительно равные части. Ручей был шириной метра два и совершенно неглубоким. Петр снимал кружку с веревки, удерживавшей штаны от спадания, и утолял жажду, восхищаясь вкусом прозрачной горной воды.
        С противоположной стороны долины в то же время к ручью подходила другая отара, принадлежавшая людям из соседнего селения. Долина была поделена между двумя тейпами. Они входили в один тукхум и считались родственными. Но это обстоятельство не позволяло нарушать границу, и овцы (которым, в принципе, было чихать на все обстоятельства) ручей не переходили. Зато чабан, пасущий соседскую отару, неоднократно пытался перебраться на противоположный берег и завязать с Петром разговор. Петр этого совсем не желал. Он демонстративно отворачивался и делал вид, что собирается уходить. Соседский пастух переставал приставать с вопросами, презрительно плевал себе под ноги и занимался своим делом. А дело было у него всегда одно. Из внутреннего кармана короткой телогрейки он доставал зеленую армейскую флягу, наполнял ее водой, выпивал полностью, добрел и, усевшись на один из валунов, начинал что-то бормотать себе под нос, сворачивая самодельную сигарету и с интересом наблюдая за Петром.
        Петр не хотел с ним общаться по одной простой причине. Соседский чабан был самым натуральным евреем. Натуральней не бывает. Высокий, тощий и жилистый, с длинным горбатым носом, ноздри которого жили своей, отдельной от тела жизнью. Седые волнистые патлы торчали на голове во все возможные стороны, и плавно переходили в длинную, растрепанную и давно не мытую бородищу. Высокий лоб был испещрен морщинами вдоль и поперек, и эти морщины совершенно непредсказуемо двигались, как им вздумается, создавая на коже абстрактные узоры. Выглядел этот еврей стариком, хотя и достаточно крепким. На вид ему можно было дать не более семидесяти лет.
        Обнаружить еврея в чеченском высокогорье было для Петра немалой странностью. Но самое большое удивление вызывало то, что по всем человеческим признакам чабан каждый день находился в состоянии жуткого похмелья. Петр постоянно задавал себе вопрос: где еврей берет алкоголь? А ответа не было потому, что Петр судил о положении соседского чабана по своему собственному. Собственное же положение Петра называлось одним словом, и это слово звучало так - рабство…

* * *
        Хозяин - зажиточный чеченец Иса Мансуров - купил его осенью девяносто девятого года в Урус-Мартане, привез в свое селение и посадил в глубокую и просторную яму, где уже находились двое пленников. Первым был молодой лейтенант-танкист - мальчишка еще - украденный где-то в Ингушетии. В не совсем трезвом состоянии его заманили, якобы, к проституткам, дали по голове кастетом и привезли куда надо. Он сидел в яме уже больше двух месяцев. Его доставали наверх раз в неделю и качественно били, после чего сбрасывали вниз. Отлежавшись, он обычно начинал смеяться и шутить, осторожно раздвигая сведенные болью разбитые губы. Он был детдомовцем, и у него не имелось никакой родни - ни богатой, ни бедной. Поэтому он врал чеченцам, что ни попадя. Те не теряли надежды получить за него выкуп. Лейтенант прекрасно представлял себе то, что людей, желающих заплатить за него деньги, в природе не существует. Это касалось и Министерства Обороны. Он знал, что обречен, но никогда не унывал и всегда смеялся, называя своих жадных мучителей тупорылыми и жадными носорогами.
        Вторым ямным заседателем был бизнесмен откуда-то из Подмосковья. Он чудесно отдыхал на одном из горных курортов Кабарды, пока не решил сходить в туалет, расположенный в заднем дворе кафе. Вместо того, чтобы вернуться к блюду с дымящимся шашлыком, он с разбитым в кровь лицом, в связанном состоянии, проделал многокилометровый путь, валяясь в кузове грузовика, и оказался в филиале горного курорта, в роли которого выступила мансуровская яма. Находился он в ней всего две недели и чувствовал себя спокойно. Выкуп должны были привезти вот-вот, благо с деньгами у бизнесмена все было в порядке. Он, практически, не общался ни с лейтенантом, ни с Петром. Помощи в выкупе танкисту не предлагал, хотя знал, что того, в конце концов, убьют. А лейтенант и не просил. Но смотрел на бизнесмена гордо и свысока, и даже иной раз - с великодушной снисходительностью. И была в этом обреченном мальчишке какая - то сила житейской всепонимающей мудрости, которая дается только зрелым, прошедшим через многие жизненные трудности, людям.
        Петра поднимали каждый день на заре. Иса знал о том, что он - бывший заключенный, и никакой родни у него нет. Знал он также, что схвачен Петр был в Карачаево-Черкесии при попытке перейти грузинскую границу. Знал, что выкуп за него получить невозможно и поэтому покупал его просто для своих хозяйственных нужд (как рабочую скотину), так как такой неперспективный, да еще в возрасте, невольник стоил совсем недорого. Поэтому Петра употребляли для различных дел. Он чистил коровники, носил воду, рубил дрова, и занимался другой подобной грязной работой. Тумаки он получал постоянно и ото всех. Даже от детей. Побои всегда сопровождались руганью, но Петр, не обращая на все это внимания, покорно выполнял, что прикажут.
        Вечером его спускали в яму и всем давали есть. Кормили одинаково. Рацион состоял из котелка густой несоленой кукурузной каши и ведра воды. Ложек не было и потому ели руками. Лейтенант, смеясь, говорил, что чеченцы отступают от требований своей религии, так как развели у себя под носом самый натуральный свинарник. Бизнесмен кривил лицо, но кашу все равно ел и, насытившись, удовлетворенно отрыгивал…
        Все закончилось в первый день зимы. Утром Петра подняли наверх, и он стал заниматься своей обычной работой. Через несколько часов во двор к Исе въехал грязный УАЗик. Какой-то представительный бородач зашел в дом, неся в руках плоскую коробку от автоматных патронов. Спустя двадцать минут, уже без цинковой коробки, он появился на крыльце в сопровождении довольного Мансурова, который что-то прокричал своему младшему брату Селиму. Бизнесмена достали из ямы, и он сам залез в машину. Бородач обнял Ису на прощание, сел в УАЗик, и укатил, увозя проплатившегося страдальца к хорошей сытой жизни.
        Веселый Иса созвал родню, раздал распоряжения и двор наполнился суетой. Петр справедливо заключил, что началась подготовка к торжеству. Он ни разу еще не видел горских праздников, но интерес его заключался не в жажде зрелищ. Он надеялся, что с праздничного стола ему может что-нибудь перепасть, так как каша надоела порядком.
        Дом у Исы был самым большим в селе и поэтому смог вместить несколько десятков родственников. Все они были мужчинами. После полудня гости зашли внутрь, и в воздухе вкусно запахло жареным мясом. Во дворе остались только двое: старший восемнадцатилетний сын Мансурова - Магамад, и семнадцатилетний племянник Муса. Они позади дома зачем-то вкапывали два деревянных столба. Снега было мало, да и для сильных морозов время еще не пришло, поэтому земля не успела промерзнуть, и дело у них продвигалось споро.
        По силе все более увеличивавшегося шума внутри дома, Петр, рубивший дрова, догадался, что, скорее всего, дело там без алкоголя не обходится. И он оказался прав. Когда вся толпа вывалила во двор, Петр, от греха подальше, спрятался за поленницу и принялся оттуда наблюдать за происходящим.
        Глаза у горцев блестели, лица были красными и хмельными. Они громко смеялись и гортанно вскрикивали. Неожиданно посреди двора показались Магамад с Мусой. Впереди них шел, хромая, лейтенант. Толпа расступилась, и офицер оказался стоящим в центре сборища. Он был бледен лицом.
        Заметив врытые в землю столбы, лейтенант оглядел обступивших его горцев, и вдруг звонко рассмеялся. Этот серебряный мальчишеский смех громом взорвался в толпе. Несколько чеченцев бросились к офицеру, повалили его на землю, и принялись избивать ногами. Остальные придвинулись вплотную и стали поощрительно кричать что-то на своем языке. Иса выхватил из кобуры, висевшей на поясе, тяжелый армейский пистолет, поднял его вверх и выстрелил в воздух. Толпа отхлынула от лейтенанта. Офицер остался лежать на присыпанной покрасневшим снегом земле. Мансуров, сверкая глазами и размахивая пистолетом, что-то прокричал, и все постепенно успокоились. Двое чеченцев подошли к лежавшему, подняли его рывком и поставили на ноги. Лейтенант усмехнулся разбитыми в очередной раз губами и сплюнул кровью. Это далось ему с большим трудом. Иса вложил пистолет в кобуру и сказал по-русски:
        -Ты водил меня за нос три месяца. А оказалось, что ты - детдомовец. То есть, твоя мать - шлюха, бросившая тебя под забором, а твой отец - грязный русский ублюдок, которому нет дела до тебя. И твоя вонючая страна, которая послала в чужую землю, бросила тебя и не стала выкупать. Даже сидевший с тобой в яме торгаш не захотел платить за тебя, хотя я просил сумму, в десять раз меньшую его выкупа. Таковы вы все - русские… Ты - никому не нужный кусок тухлого свиного мяса.
        Лейтенант издевательски ответил:
        -Я не знаю своих родителей. Но кто бы они ни были - я был рожден человеком. А ты своих родителей знаешь, потому что был рожден шакалами в шакальей своре, и потому сам - шакал! И все, кто тебя окружают - такие же звери, живущие по звериным законам и питающиеся падалью…
        Толпа взревела! Мансуров опять выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Он выскочил в середину круга и принялся что-то орать. Чеченцы затихли. Иса повернулся к лейтенанту и зло бросил:
        -Ты сдохнешь, как собака! И подыхать будешь в мучениях.
        Офицер рассмеялся ему в лицо:
        -Я смерти не боюсь. А собака - прекрасный и верный друг, в отличие от шакала, не имеющего ни чести - ни совести.
        Мансуров вернулся в толпу и гортанно отдал кому-то приказ. К лейтенанту подбежали несколько молодых чеченцев, и работа закипела. Они быстро раздели офицера до пояса, растянули его руки в стороны и привязали их к вершинам столбов. Ногами он остался стоять на земле. Один из добровольных палачей подставил табуретку, влез на нее, нашел вену в локтевом сгибе одной из рук и, воткнув туда иглу пластикового шприца, ввел какую-то жидкость, после чего спрыгнул, схватил табурет и отошел в сторону. По руке лейтенанта потекла тонкая струйка крови.
        Петр с любопытством наблюдал за происходившим из своего укрытия. Он смотрел на избитое, все в синяках и кровоподтеках, тело лейтенанта и думал о том, что, по всей видимости, офицер сразу понял намерения чеченцев. Лейтенант, наверное, догадался, что будет убит заранее решенным способом, и уже ничто не изменит порядок казни. Поэтому в выражениях и не стеснялся…
        Тем временем Мансуров вновь обратился к офицеру:
        -Ну, как тебе героин? Видишь, какой я добрый! Хоть покайфуешь немного. То, что с тобой сделают, называется «Красный тюльпан». Это древняя персидская казнь. В Афгане так казнили таких же собак, как и ты.
        Лейтенант, глаза которого заблестели, ответил:
        -Хлеба и зрелищ! Хлеба уже нажрались, теперь быдлу требуются зрелища. Что же, смотрите… Только моя смерть вам не поможет. Все равно скоро будет так, что Ермолов со Сталиным вам ангелами покажутся. Вспомните еще мои слова…
        И он радостно рассмеялся.
        Мансуров дал знак и несколько чеченцев, сгорая от злобы, бросились к офицеру. В руках у них были небольшие острые ножи. Они облепили привязанного, и стали производить какие-то странные манипуляции. Толпа внимательно наблюдала за их действиями. Горцы громко смеялись и подавали советы. Наконец, палачи с окровавленными ножами закончили дело и присоединились к толпе. Лейтенант стал хорошо виден. Кожи на верхней части тела у него не было. Она свисала красными лоскутами у пояса. Нетронутой осталась только голова. Губы офицера презрительно улыбались.
        Иса сказал ему:
        -Сейчас ты герой, потому что тебе не больно. Посмотрим на тебя, когда действие героина закончится.
        Он взмахнул рукой, и отправился в дом. Толпа повалила за ним. Лейтенант остался во дворе один.
        Петр вышел из-за поленницы, и отправился убирать коровник, который находился довольно далеко от дома. Через несколько часов, когда на село начали опускаться сумерки, он услышал веселые крики толпы, которые сменились частой и беспорядочной стрельбой. Выглянув из хлева, он увидел посреди двора плотную толпу. Чеченцы радостно палили в воздух из различного оружия, выражая восторг от удавшегося праздника. В сторону коровника бежал десятилетний сын Исы, которого звали Умаром. Он был младшим и самым любимым в семье, поэтому ему позволялось многое. Уже в этом возрасте Умар считал себя настоящим воином и вел себя соответственно обычаям и традициям своего народа.
        Хлестнув зажатой в руке лозиной по ногам Петра, он крикнул:
        -Эй, свинья! Иди, отец тебя зовет!
        Петр спокойно вышел из хлева и направился в сторону толпы. Двор освещался фонарем, запитанным от бензинового генератора. Толпа расступилась, и Петр оказался в ее центре.
        Лейтенант признаков жизни не подавал. Тело его обвисло, и голова склонилась на грудь. Петр заметил, что волосы казненного офицера посыпаны чем-то белым. Кое-где на теле имелись засохшие нашлепки бурого цвета. Так как снег не шел, Петр догадался, что белый порошок - соль. Он непроизвольно содрогнулся.
        Мансуров, указав пальцем на тело лейтенанта, сказал, обращаясь к Петру:
        -Видишь, что бывает с непокорными русскими? Они сдыхают в страшных мучениях. Смотри и запоминай.
        Иса внимательно взглянул в лицо Петра, но испуга в нем не увидел. Петр смотрел на труп офицера холодно и равнодушно…
        К ночи в яму высыпали целый таз полуобглоданных бараньих костей и Петр, наконец, наелся от души. Появилось еще одно новшество - грязный бараний тулуп…

* * *
        В одну из январских холодных ночей Петр проснулся от громких звуков. Стреляли частенько и раньше, но не так. Где-то недалеко шел реальный бой с применением артиллерии. Даже на миг показалось, что высоко в небе пролетел самолет. Звуки боя, наконец, стихли, и он снова заснул, укутавшись в длинный тулуп с головой.
        С утра он занимался своими обычными делами, но заметил, что все селение пришло в движение. Вооруженные до зубов мужчины ходили от дома к дому и собирались на улице кучками. Исы нигде не было видно. Не было и его джипа. Стало понятно, что случилось что-то, из ряда вон выходящее. Неизвестность развеял маленький Умар. Он забежал в хлев, где работал Петр, и приставил к его лицу острие длинного кухонного ножа. Тот инстинктивно отшатнулся. Умар с пафосом закричал:
        -Что, русский, страшно? Твои опять пришли на нашу землю! Будем их резать! Я тоже буду резать! Этим ножом!
        Петр молча повернулся к нему спиной и продолжил лопатой сгребать коровье дерьмо. Умар постоял немного в нерешительности и убежал.
        В полдень приехал Иса. Был он мрачным и озабоченным. Увидев Петра, несущего ведра с водой, он подозвал к себе младшего брата - тридцатипятилетнего Селима - что-то сказал ему, и крикнул:
        -Эй, русский! Иди сюда!
        Петр поставил ведра на землю и подошел. Мансуров сказал:
        -Мне сказали, что ты не в ладу с властью, и поэтому пробирался в Грузию. Так?
        -Да, ? ответил Петр.
        -Сейчас Селим отведет тебя наверх, ? он показал рукой в сторону ближайшей горы.- Когда сойдет снег, будешь пасти овец. Тебя научат. Пока просто поживешь в шалаше. Селим все устроит. Еду будут приносить. Не пытайся сбежать в Грузию. Хоть тут до нее и недалеко, на всех тропах мои люди, так как время военное. Убьют… Понял? За каждую овцу отвечаешь головой. Если все будет хорошо, к следующей зиме я тебя отпущу. Иди с Селимом.
        Он сказал несколько фраз брату на своем языке, и тот кивнул головой.
        Петр пошел за Селимом, про себя удивляясь происходящим переменам.
        Селим взял в помощники еще двух человек (Магамада с Мусой). Они запрягли лошадь в узкую повозку, и загрузили туда доски, куски толя и какие-то вонючие войлочные тряпки. Муса принес холщовую сумку, звякнувшую железом.
        Поднявшись по узкой тропинке вверх, они прошли между двух скал, и вышли в небольшую долину, разделенную замерзшим ручьем. На краю долины, у подножия горы стоял старый дырявый шалаш, рядом с которым находился большой загон, перегородки которого были сколочены из крепких досок. Шалаш был быстро отремонтирован, оббит толем и оборудован деревянным топчаном. На прощание Селим сказал Петру:
        -Земля за ручьем принадлежит людям другого тейпа. Там наших овец пасти не надо. Снег сойдет, дети пригонят отару. Если придут солдаты, скажешь, что работаешь у Исы наемным пастухом, и он платит тебе восемьсот рублей в неделю, плюс кормежка. Скажешь что-нибудь другое -тебе не жить. Из-под земли достанем. Про то, что было внизу - забудь. Посуда и еда в сумке…
        Селим с подростками ушли, оставив Петра одного. Он открыл сумку, и обнаружил в ней старенькие войлочные валенки, набор железной посуды и кусок заплесневелого сыра.
        Глава вторая
        Когда начал сходить снег и в проплешинах зазеленели первые кустики травы, из села пригнали отару. Петр приступил к новой для себя работе. Отара перемещалась по долине, и чабан следовал за ней. К вечеру он приводил животных в загон и шел спать. Горное эхо теперь очень часто доносило звуки стрельбы и взрывов. Практически каждый день над долиной пролетали боевые самолеты и вертолеты. По вечерам приходил Умар. Он проверял, правильно ли Петр загнал овец и все ли они целы. Умар приносил ту же кукурузную кашу, но теперь в дополнение к ней следовали лепешки и, иногда, сыр. Он, почему-то перестал оскорблять и пинать Петра. Теперь Умар просто молчал, и недружелюбно сверкал глазами.
        Дни становились теплыми и Петр, двигаясь за отарой по долине, чувствовал себя хорошо. За последние месяцы голова обросла седым волосом, и он стал сильно походить на настоящего - старого и немытого - пастуха. Каждый раз около полудня стадо подбиралось к ручью. Соседский чабан перестал приставать к нему, и они сидели друг напротив друга на валунах по разные стороны потока, занимаясь каждый своим делом. Старик жадно пил воду и курил, а Петр просто разглядывал горы и небо. Так продолжалось до тех пор, пока сосед не сделал предложение, от которого нельзя было отказаться.
        Однажды он пришел к ручью с полной фляжкой, и в ней была далеко не вода. Он пощелкал себя пальцем по горлу и громко крикнул, взмахнув своим сосудом:
        -Чача! Не желаешь?
        Петр понял, что отказ от такого предложения будет откровенно абсурдной и несовместимой со здравым смыслом вещью, и поэтому согласно кивнул головой. Рот у него, почему-то, тут же наполнился слюной, и он решил плюнуть на национальную принадлежность соседа. Тот добродушно осклабился и крикнул:
        -Давно бы так, а то строишь из себя святошу…
        Он быстро сбросил с ног сапоги, закатал штанины камуфляжных засаленных брюк, и в два счета перешел ручей босиком. Положив фляжку на камень, торчавший из земли рядом с Петром, он приказным жестом указал на кружку, висевшую у того на поясе. Пока Петр снимал ее с веревки, он достал из кармана небольшую луковицу, снял шелуху складным ножиком, разрезал на мелкие дольки и сложил на камень рядом с фляжкой. Далее, не теряя времени, сосед плеснул из фляги в петрову кружку, а сам себе налил в колпачок.
        -За знакомство, ? сказал он и, не чокаясь, вылил жидкость в рот.
        Петр последовал его примеру. Прищурив повлажневшие глаза, старик засунул в рот луковичную дольку и с чувством захрустел ею. Петр сделал то же самое. Чача оказалась крепкой и душистой. Проникнув в пищевод, она моментально согрела внутренности Петра и доставила ему несказанное удовольствие. Он хрустел луком и благодарно смотрел на щурившегося старика. Тот предложил:
        -Давай еще по одной.
        Петр молча протянул кружку. Старик налил, и они повторили. Закусив, Петр указал рукой на флягу и спросил:
        -Откуда?
        -От верблюда, ? исчерпывающе ответил старик.- Сначала скажи, как, хоть, тебя зовут.
        -Петр, ? представился тот.
        Старик, указав на себя пальцем, сделал то же самое:
        -Агасфер.
        Петр поперхнулся и закашлялся. Старик, осклабившись, спросил:
        -Что, редкое имя?
        Петр от души рассмеялся и заметил:
        -Однако, веселые у тебя родители были.
        -Обычные у меня родители были, ? проворчал Агасфер.- И никто их веселыми не считал…
        Он разлил еще по одной порции и соседи вкусно выпили. Старик спросил:
        -Холопствуешь?
        -Так же, как и ты, ? ответил Петр.
        -Тут ты не угадал, ? Агасфер поднял вверх руку и покачал указательным пальцем.- Я работаю, как самый обычный наемник.
        Петр недоверчиво ухмыльнулся. Они выпили еще. В голове у Петра приятно зашумело и он, хрустя луком, принялся разглядывать горные вершины, укрытые снежными шапками.
        Агасфер же вдруг встрепенулся и, приставив ладонь к уху, начал к чему-то прислушиваться. Через несколько секунд и Петр услышал какое-то тихое зудение, но не придал этому никакого значения. На душе было тихо и спокойно. Агасфер же быстрым движением руки проворно схватил фляжку, завинтил колпачок и, засунув ее за пазуху, стал напряженно вглядываться в часть долины, расположенную справа от них. Петр повернул туда голову и увидел группу бородатых людей, бегущих к ручью.
        Их было человек десять. Одетые в военную маскировочную форму, они резко контрастировали со спокойствием окружающей их природы. За спинами у них торчали увесистые вещмешки, а на груди болтались автоматы. Бежали они достаточно резво и поэтому быстро приближались к отаре Агасфера. Тот сплюнул под ноги и сказал:
        -Ваххабиты…
        -Кто, кто?- не понял Петр.
        -Представители одной из суннитских сект. Называют себя борцами за веру, а на самом деле - простые наемники. Готов поспорить, что среди этих нет ни одного чеченца.
        -И куда они бегут?
        -А ты не слышишь?
        Жужжание стало сильней. Мало того, звук возрастал очень быстро. Агасфер тревожно оглянулся, и выругался:
        -Вот черт, мать твою… не успеем! До ближайшей скалы, где есть выемки - метров триста!
        Петр ничего не понимал. Группа ваххабитов тем временем достигла отары Агасфера. Вооруженные люди, пинками расталкивая овец, бежали к ручью. Овцы обиженно блеяли и разбегались в стороны, всем своим видом протестуя против столь хамского с ними обращения. Наконец, экстремисты достигли воды. Один из них ? видимо, главный - что-то крикнул, и группа начала переходить ручей вброд. Жужжание вдруг превратилось в громкий, режущий слух стрекот и в долину из-за горы ворвались два военных вертолета. Они, грозно ощетинившись всякими ракетами и пулеметами, летели на малой высоте, и направление их полета явно указывало на группу борцов за веру. Ваххабиты, перешедшие ручей, ворвались в отару Петра и затаились среди овец. Не успевшие перебраться, бросились обратно и затерялись в стаде Агасфера. Один лишь предводитель, оказавшийся посередине водной преграды, не мог решить, куда быстрее смыться, и топтался на месте, дергаясь поочередно ? то вперед, то назад. Он напоминал осла, застрявшего между двумя стогами сена. В отличие от басни, где на выбор у осла времени было достаточно, предводитель ваххабитов находился в
совершенно другом положении. Это подтвердил застрочивший пулемет первого вертолета. Очередь прошила главного ваххабита насквозь и он, упав телом в воду, отправился туда, где не надо ничего выбирать. Агасфер заорал:
        -Ложись! Прячься за камни!
        Он упал на землю. Петр свалился с камня и распростерся рядом с ним. Раздался какой-то вой, и земля с грохотом поднялась вверх. Вертолетчики плевать хотели на чеченских баранов, и потому реактивные снаряды стали рвать обе отары на куски. Воздух наполнился звоном железа, свистом сорванных с земли камней и звуками стрельбы. Прямо перед носом Петра упало овечье копыто, срезанное чисто и аккуратно. Он повернул голову вправо, и пространство вдоль линии взгляда наполнилось летящими предметами: автоматом Калашникова, парящим рядом с бараньими рогами; чьей-то оторванной от тела ногой, обутой в высокий военный ботинок; окровавленным телом Агасфера без головы; его же фляжкой, сильно помятой, но закрытой; овечьей шерстью, кружащейся подобно хлопьям снега, и многими другими вещами. Этот вращающийся калейдоскоп неожиданно прекратился резким взрывом боли в левой части тела. Теряя сознание, он заметил чью-то руку, отдельно от тела брякнувшуюся перед глазами. Пальцы ее судорожно сжимали жестяную кружку Петра. Успев напоследок удивиться, он тут же умер.

* * *
        Сознание вернулось рывком, который сопровождался резкой, разрывающей тело болью. Левая часть туловища не чувствовалась, но боль сидела именно там. Петр застонал и открыл глаза. Он лежал на спине, и голова его покоилась на туше мертвого барана, подложенной чьей-то заботливой рукой. Этот, заботливый, сидел напротив Петра на камне, страдальчески скривив рот в некоем подобии улыбки. Седые патлы Агасфера были покрыты сгустками запекшейся крови. Впрочем, одежда выглядела не лучше. Петр вспомнил, как безголовое тело Агасфера парило в воздухе, и подумал, что это ему привиделось. Он скосил глаза и разглядел, что левая рука находится на месте. Только плечо и грудь были густо заляпаны красным, и под мышкой был порван рукав. Помятая кружка стояла на камне и рядом с ней лежала избитая агасферова фляга.
        Агасфер медленно взял ее в руки, осторожно отвинтил колпачок, и от души ливанул в кружку. Он встал на ноги, подошел к Петру, приподнял его голову и поднес кружку к губам. Тот разжал зубы, и живительное пойло потекло в глотку. Боль начала уходить, и через три больших глотка стала относительно терпимой. Увидев, что Петру становится лучше, Агасфер сам присосался к горлышку. Отдышавшись, он, кряхтя, уселся на камень, и с усмешкой задал вопрос:
        -Ну, а ты какого бога ударил?
        Петр, превозмогая боль, ответил:
        -Не понимаю.
        -Как же, ? Агасфер еще хлебнул чачи, закрутил крышку, и засунул фляжку за пазуху.- Не понимает он… С оторванной рукой и развороченной в области сердца грудью человек жить не может. А вот тот, кого наказали бессмертием,- запросто.
        -Почему наказали? Может, наградили.
        -Такой гадостью не награждают. Вот я, например, отказал Кое-Кому в отдыхе во время его последнего пути. Да еще и оттолкнул…
        Петр понял, что безголовое тело Агасфера ему совсем не привиделось. Он удивленно спросил:
        -Вечный Жид? Так это правда? Неужели священники не врут?
        -Попы врут всегда, ? ответил Агасфер.- На то они и попы. Но, что касается меня, то я действительно скитаюсь по этой чертовой земле две тысячи лет, и даже мое настоящее имя давно забылось… А сколько живешь ты? И вообще, кто ты такой?
        Петр подтянул к животу левую ногу и ощутил, что тело начало его слушаться. Он сказал:
        -Мне очень трудно говорить, потому что больно. Давай об этом потом.
        Агасфер кивнул головой:
        -Хорошо. Мы валялись в отключке несколько часов. Уже вечереет. Скоро сюда придут чеченцы. И с моей стороны, и с твоей. Баранов много побито. Мяса нам оставят. Приходи вечером. У меня условия для ужина лучше, чем у тебя.
        Агасфер встал, перешел ручей, и обнаружил свои сапоги целыми и невредимыми. Они так и стояли на камне в месте, где он разувался. Он обулся, и пошел собирать уцелевших овец. Петр занялся тем же. Несколько сотен квадратных метров были изрыты воронками. Петр насчитал девятнадцать убитых животных и шесть человеческих трупов разной степени целостности. Подобрав с земли тяжелый пистолет, находившийся в кобуре, он засунул его под один из больших камней. Из специального кармашка выглядывала запасная обойма, и это обстоятельство еще более обрадовало Петра. Попавшуюся на глаза помятую, но не пробитую банку тушеной говядины он припрятал под соседним камнем, а длинный нож в чехле засунул в голенище сапога. Уцелевших овец он привел в загон.
        Когда появился Умар, Петр рассказал о вертолетах. Себя он выставил контуженным, а кровь на одежде выдал за овечью. Умар убежал. Через некоторое время долина наполнилась взрослыми, приехавшими на нескольких телегах. С другой стороны ручья уже копошились представители соседнего тейпа. Иса поговорил о чем-то с представительным толстым чеченцем с того берега, гортанно раздал указания и ушел вниз. Горцы собрали все ваххабитские вещи и оружие, погрузили на телеги трупы людей и животных, после чего уехали в свое село. Петр остался один. Мяса ему не перепало, чему он нисколько не удивился. Зато на топчане стояла глиняная миска с кашей и лежала большая лепешка…
        Глава третья
        По пути он достал из-под камня спрятанную банку консервов, и положил ее в матерчатую сумку, где уже находились миска с кашей и лепешка. Пистолет также оказался на месте, что обрадовало Петра и, почему-то, добавило уверенности. Но оружие он решил с собой не брать и потому оставил его лежать в тайнике.
        Петр снял сапоги, перебрался через ручей, обулся, не забыв засунуть за голенище нож, и спустя несколько минут уже был у домика Агасфера. Тот жил в довольно приличных условиях. Домик был небольшим, но достаточно просторным. Он состоял из сколоченных фанерных листов, покрытых рубероидом. Внутри было уютно. У дальней стенки стояла сборная солдатская кровать и в оббитом железом углу находилась печка-буржуйка. В противоположном от нее углу у стены стояли: топор, лопата и ящик с гвоздями. На полке под деревянным столом располагались сковородки и котелки. На столе стояли три стакана, в одном из которых торчали несколько ложек и вилок, и керосиновая лампа с относительно чистым стеклом. Под кроватью был целый склад, состоящий из пластиковых бутылок, банок и каких-то подозрительных канистр. Имелись также два грубых самодельных табурета. Но самая большая странность заключалась в том, что над кроватью, на вбитом в стену гвозде нагло висело одноствольное охотничье ружье тридцать второго калибра.
        Сам Агасфер сидел за домиком у горящего костра. Над огнем висел небольшой железный котелок, в котором многообещающе что-то булькало. Рядом с Агасфером, на камне, лежала оструганная ножом баранья нога.
        Петр поставил рядом с мослом глиняную миску и, выложив банку консервов с лепешкой, произнес:
        -Вот все, что у меня есть.
        Агасфер взял бараний мосол и зашвырнул его в ночь, после чего сказал:
        -Другого я и не ожидал. Сходи в домик, возьми стаканы, ложки и синюю пятилитровую канистру под кроватью. Неси сюда.
        Петр принес сказанное. Канистра оказалась почти полностью наполненной чачей. Агасфер помешал варево, открыл канистру и плеснул в стаканы. Он жестом пригласил Петра и, не чокаясь, выпил. Закусив лепешкой, принялся рассказывать:
        -Люди разные. По одному человеку или небольшой группе нельзя судить о народе в целом. Мансуровы - алчные и жестокие. Что Иса с Селимом, что их отец, который в девяносто пятом году подорвался на противопехотной мине и, естественно, умер от такого факта. Хозяин этой половины долины - Шамиль Качукаев. Отец его после возвращения из Казахстана, где все они смирно сидели благодаря мудрому товарищу Сталину, был довольно предприимчивым человеком, хотя и малообразованным. Его даже назначили председателем колхоза. В восьмидесятом году я нанялся к нему чабаном. Уже тогда его личная отара была самой большой в селе. Звали его Асланом, и у него хватило ума выучить младшего сына. Шамиль даже окончил политехнический институт в одном из российских городов. А специальность у него связана с нефтью. Какой-то он там инженер по переработке. Чем сейчас и занимается, имея в собственности нефтезаводик. Мусульманской ортодоксальностью не заражен. Любитель Хайяма в русском, почему-то, переводе, и - как следствие - тот еще трезвенник. По договору с Асланом, мне положена одежда и кормежка. От денег я отказался. Это -
взаимовыгодное соглашение. Он получил практически бесплатного работника, а я - убежище, потому что появился здесь не просто так. Занимаясь запрещенной в то время предпринимательской деятельностью, я - как оказалось - жестоко подрывал устои советской плановой экономики, и меня захотели ущучить, чего не захотел я. А в горах тихо и спокойно…
        Агасфер достал из кармана стеклянную банку с солью, высыпал на ладонь немного и бросил в кипящее варево. Помешав похлебку ложкой, он попробовал ее на вкус и заметил:
        -Еще немного, и будет готово.
        Он налил чачи, и они с Петром выпили, после чего продолжил:
        -За эти двадцать лет, что я здесь живу, ко мне привыкло все семейство. Несмотря на то, что я - еврей, меня все считают своим. Аслана пристрелили случайно при проведении одной из зачисток в девяносто четвертом году. Два старших его сына погибли во время штурма Грозного. А Шамиль еще подростком прибегал ко мне на пастбище и слушал истории, которые я ему рассказывал. Эти истории - моя жизнь. Но выдавал я их за сказки… Он человек добрый и не жадный. Чачу они берут у грузинов. Здесь ослиных троп хватает. Поэтому с пойлом у меня все в порядке. Да и со жратвой тоже. Сегодня оставили мне переднюю часть барана. Его аккуратно очередью пополам перерезало. Я освежевал, засыпал солью и положил в погреб (да, есть, сам вырыл). Там прохладно, и несколько дней мяса будет вдоволь. А Мансуровы собрали все. Даже оторванные копыта. А тебе и рогов не оставили. Неудивительно…
        Агасфер снял котелок с огня и, поставив его на камень, сказал Петру:
        -Консервы забери. Завтра с утра съешь. А мамалыгу, хочешь - выкини, хочешь - унеси к себе, только убери подальше, видеть ее не могу.
        Петр положил банку в карман, а миску с кашей убрал со стола-валуна и поставил на траву в ногах. Агасфер придвинул поближе два небольших камня, они уселись друг напротив друга, взяли ложки и, запуская их в котелок по очереди, принялись есть. Горячая жидкая пища потекла Петру в желудок, наполняя все его существо блаженством. Ему казалось, что ничего вкуснее он не ел никогда в жизни. Ложка выхватила большой кусок мяса и Петр, дуя, стал обкусывать его со всех сторон. Котелок быстро опустел. Петр положил ложку на камень и сказал с благодарностью в голосе:
        -Спасибо тебе.
        -Не за что, ? ответил Агасфер.- Люди должны друг другу помогать, иначе мир будет состоять из одних Мансуровых.
        Еврей возился с табаком. Высыпав из кожаного кисета махорку на обрывок бумаги, он свернул из него «козью ногу», вставил в рот, прикурил от головешки и выдохнул дым. Воздух наполнился едкой табачной вонью. Агасфер протянул кисет Петру.
        -Будешь?- спросил он.
        -Не курю, ? отказался тот.
        -Здоровье бережешь?- насмешливо хмыкнул Агасфер.
        -Раньше берег. А сейчас не вижу смысла начинать. Зачем дышать гадостью, если вокруг столько чистого, приятного воздуха…
        -Ладно. И как тебя зовут?
        -Петр, ? ответил Петр.
        -Ну да. Ты - Петр, а я - Навуходоносор. С твоим акцентом только в фильмах про фашистов сниматься. Ладно, Мансуровы не понимают, потому что сами русский язык почти не знают, но меня ты не проведешь.
        Агасфер налил чачи в стаканы и продолжил:
        -Давай выпьем и познакомимся. Тем более, что я от тебя ничего не скрыл. Да и от меня что-либо скрывать не имеет смысла. Мы с тобой в одной шкуре. И бессмертием обладаем далеко не за миротворческую деятельность. Поэтому запираться просто глупо и ничего больше.
        Они выпили, и Петр невозмутимо сообщил:
        -Ты прав. Меня зовут - Йозеф Шенгеле.
        Агасфер хмыкнул. Шенгеле холодно смотрел на него. Тот ничем более не выразил своего удивления. Он задумчиво курил и молчал. Наконец, докурив до пальцев, он выбросил окурок в угли костра и неторопливо начал говорить, не глядя на своего нового знакомого:
        -Да уж… Угораздило меня в очередной раз повстречаться с… А чего я, спрашивается, ждал? И так понятно, что хороший человек никогда бессмертия не заработает на свою голову. Самое интересное, что добро не имеет какой-нибудь градации или сорта. Хороший человек может быть просто хорошим - и все. Ну, в крайнем случае - очень хорошим. Не очень хороший человек - это уже к добру отношения не имеет… А вот для плохих - сколько угодно категорий. Плохой человек может быть: негодяем, причем даже отъявленным. Может быть подлецом, сволочью, гадом. Может быть мерзавцем, и не просто мерзавцем, а мерзавцем законченным или, как вариант - редкостным. И много кем другим. А степень негодяйства исчисляется количеством и качеством совершенных мерзостей. Например, шведский король Карл Двенадцатый приказал умертвить шестьсот пленных русских солдат штыками, чтобы не тратить порох на всякий «сброд», который он за людей не считал. Значит - он просто злодей. Ведь солдаты сильно не мучились. А один доблестный французский дворянин умертвил всего несколько десятков простолюдинок. Последней своей жертве - молодой крестьянской
девушке ? он вспорол живот и засунул туда ноги в ботфортах. Замерзли они малость, видите ли. Решил согреться таким вот образом. Его можно отнести к матерым злодеям, так как качество отбрасывает количество в сторону. А вот в случае с Малютой Скуратовым и его непосредственным, так сказать, начальником - царем Иваном Грозным - качество и количество уравновешиваются. Тысячи замученных и убитых ими людей разных возрастов позволяют назвать их самыми злодейскими злодеями…
        Агасфер перевел дух. Он налил чачи в оба стакана, взял свой в руку и выпил. Закусив лепешкой, он продолжил:
        -Но что можно сказать о том, при прямом участии которого было убито четыре миллиона человек?! И несколько тысяч из них зверски умерщвлены своими руками? Причем, большинство из них - женщины и дети… Каким словом можно его назвать?
        Уникальная ты личность, однако…
        Шенгеле молчал. От выпитого и съеденного он чувствовал себя хорошо. Глаза его повеселели, и он с насмешкой смотрел на Агасфера. Тот, сворачивая новую самокрутку, продолжал размышлять вслух:
        -Интересное наказание! Обеспечить бессмертием и постоянно убивать, заставляя страдать телом. Вот только мне одно не понятно. Тварь божья, отправившая на тот свет четыре миллиона в той или иной степени невинных душ, получила по заслугам. А за что получил я? Такое же наказание. Хотя, убивают меня редко. Если сам дураком оказываюсь или случайно, как сегодня. Вот и все различие. И за что? За то, что не дал отдохнуть Тому, Кому и так предстояло умереть? Так зачем задерживаться в этом мире, если тебя ожидает рай? Тем более, что я не нарушил ни одну из Божьих заповедей. На казнь вели преступника. Преступника против веры! И за это мне ? то же самое, что и фашистскому палачу, сжигавшему в топках лагерных печей представителей избранного народа?
        Агасфер закурил, затянулся и, выдохнув дым, констатировал:
        -Нигде нет справедливости!
        Шенгеле рассмеялся и заметил:
        -Есть такая русская поговорка - «Каждый за свое отсидит».
        Агасфер встрепенулся:
        -Срок отсидки должен соответствовать тяжести совершенного преступления. А то что же получается: прогнал от дома преступника-сектанта и убил четыре миллиона женщин и детей - одно и то же?
        Шенгеле ответил:
        -Ты можешь думать обо мне все, что угодно, но я своих убеждений не менял, и менять не буду. Спасибо тебе за чачу и за еду, но лгать из благодарности, что я раскаялся, я не собираюсь. Я ненавижу евреев. Это - факт. Но я оказался здесь, рядом с тобой, поневоле и никуда от этого соседства теперь не деться. Ни тебе - ни мне. Извини, но придется как-то уживаться…
        -А если я против?- спросил Агасфер.- Жил же я тут без тебя двадцать лет и еще проживу…
        -Ты не понял, ? Шенгеле терпеливо продолжал,- мы с тобой не только соседи по долине. Мы теперь - соседи по миру.
        -Давай поделим мир пополам. Я останусь здесь, а ты - чеши в другую половину.
        -Я и сам этого хочу. Но пока не могу. Мне надо пробраться в Грузию и оттуда попытаться уехать в Южную Америку. Если это получится сделать, то ты меня никогда больше не увидишь.
        Агасфер отправил остатки самокрутки в угли, подбросил в костер дров и спросил:
        -А как ты вообще попал в Россию? Ты бы еще в Израиль приперся. Вот где тебя по-настоящему ждут ? не дождутся.
        -Я пробирался в Грузию. Почти добрался. Был в Карачаево-Черкесии. До границы оставалось двадцать километров. Шел по обочине дороги. Остановился большой джип. Из него вылезли две бородатые обезьяны, ударили чем-то по голове и больше я ничего не помню. Очнулся в подвале. Как оказалось, город называется Урус-Мартан. Он является основным невольничьим рынком Чечни. Там меня Иса и купил.
        -Ха-ха-ха!- рассмеялся Агасфер.- Можешь утешать себя мыслью, что находишься в рабстве у настоящих арийцев! Во-первых,- чеченцы выходцы из Ирана, во-вторых,- еще твой любимый фюрер называл их истинными арийцами и оплотом Третьего Рейха на Кавказе, за что товарищ Сталин и обиделся на них.
        Шенгеле брезгливо поморщился и, не обратив внимания на последнюю реплику старого еврея, продолжил:
        -Я несколько месяцев сидел у Мансурова в яме, пока он устанавливал, кто я такой. Когда выяснилось, что у меня нет никаких родственников, и я из себя в материальном плане ничего не представляю, так как отсидел пятнадцать лет в колонии строгого режима, Иса приспособил меня для работы…
        -Постой, постой…- Агасфер удивленно задрал брови.- За твои художества ты получил всего пятнадцать лет?
        Шенгеле раздраженно взмахнул рукой:
        -Да нет, конечно! Гэбэшники сфабриковали дело и засадили меня по статье сто семнадцатой Уголовного Кодекса РСФСР. Вышло, что я - маньяк-извращенец…
        Бороду Агасфера расколола ехидная усмешка, и он вкрадчиво поинтересовался:
        -Пятнадцать лет, говоришь, сидел? А на чем?
        Рот его раскрылся и он, свалившись с камня на траву, принялся безудержно смеяться. В отблесках разгоревшегося костра его тело причудливо изгибалось, и ноги молотили в воздухе подобно пропеллерам винтового самолета.
        Шенгеле сидел, сжав челюсти. Глаза его в свете костра казались раскаленными от стрельбы пулеметными дулами. Агасфер вдруг приподнялся на локтях и противным гнусавым голосом проквакал:
        -Петя, Петя, Петушок - золотой гребешок…- И опять завалился на траву.
        Память Шенгеле вдруг выбросила яркое воспоминание. Он держит левой рукой за волосы голову еврейской девушки лет двадцати. Вина ее ужасна! По пути от железнодорожной станции до лагеря она пыталась несколько раз выпрыгнуть из грузовика! Правая рука в белой перчатке сжимается в кулак и начинает яростно бить это лицо с ненавистными чертами. Через несколько секунд нос превращается в лепешку. Огромные карие глаза скрываются под кровавой пеленой. Знакомый голос кричит: «Хотела уйти от справедливого возмездия, сука?! В печь ее! Живьем!». Люди в черных плащах подхватывают изуродованную девушку и уносят ее. Пропитанная кровью перчатка летит на землю…
        Лицо женщины резко сменилось лицом хохочущего Агасфера. Мозг Шенгеле полыхнул яростью. Он сунул руку в сапог, вытащил нож и, сбросив чехол, прыгнул на старого еврея. В прыжке рука его взметнулась вверх, и лоб с громким стуком уперся во что-то твердое и болезненное…
        Очнувшись, он обнаружил себя лежащим на траве. Агасфер сидел на камне и с интересом рассматривал нож. Заметив, что Йозеф пришел в себя, он сказал:
        -Хороший нож. Арабский. На клинке даже надпись имеется. Она гласит… Хотя, какая тебе к черту разница, что она гласит… Как самочувствие?
        Лоб болел. Шенгеле потрогал его рукой и обнаружил прямо в центре большую шишку.
        -Чем это меня так?- спросил он.
        -Булыжником, ? охотно пояснил Агасфер.
        Он нагнулся, поднял с земли круглый увесистый голыш и показал его собутыльнику.
        Шенгеле, потирая лоб, уселся на камень. Агасфер надел на нож чехол и сунул его себе за голенище сапога. Он сказал:
        -Нож, понятное дело, это подарок мертвых ваххабитов. А пистолета какого-нибудь ты там, случайно, не припрятал?
        -Нет, ? соврал Шенгеле.
        Еврей налил чачи и они выпили. Боль во лбу у Йозефа стала стихать. Агасфер миролюбиво сказал:
        -Подумаешь, какие мы нежные… В зиндане ты ни разу не сидел… Не помню, когда точно, но очень давно, занесло меня за каким-то чертом в Бухару, век бы ее не видать… Расплатился я на базаре иранской монетой. Она оказалась некачественной. Я ж не виноват, что шах, поправляя финансы, распорядился в очередной раз напихать в золото лигатуры… Эти мои доводы совсем не удовлетворили кадия и меня засадили в тюрьму (зиндан). Знаешь, что это такое? Подвальное помещение, а зачастую - просто яма, типа той, в которой ты сидел у Мансурова. Только народу там - как селедок в бочке. Самые опасные преступники зажаты в колодки. Это такой деревянный щит, разделяющийся на две части. Верхняя половина поднимается, преступник кладет в специальные выемки две ноги, две руки и шею. Крышка опускается, застегиваются замки и получается, что ноги, руки и голова оказываются с одной стороны щита, а задница гордо парит с другой. Я, понятное дело, оказался опасным преступником, и поэтому меня засунули в это интересное приспособление на время, пока устанавливали, виновен ли я в подрыве эмирской экономики. И несколько недель моей задницей
пользовались все, кому не лень. Почему бы ни попользоваться, если она бесхозная? Хорошо, что напротив меня сидел еще один колодник. Он и принял на себя половину желающих… Да уж… Всякое бывает в жизни. Видел бы ты, что творили римские легионеры при взятии Иерусалима! Любой зиндан отдыхает… После взятия города солдаты переловили в окрестностях всех иудеев, пытавшихся сбежать. И каждому разрезали живот, в надежде найти проглоченные заранее драгоценности и монеты. Когда об этом доложили Титу (он во время отсутствия Веспасиана командовал римской армией), тот возмутился и приказал наказать виновных в этом бесчинстве легионеров. Ведь пленного еврея можно продать в рабство, а с распоротым животом еврей кто? Просто труп. Никакой выгоды. Но оказалось, что этим делом занимался каждый воин, причем - неоднократно. Вышло, что надо наказывать всех поголовно. Представляешь, какой масштаб? Поэтому пришлось Титу помиловать всех этих хирургов, а то бы он остался без войска. Меня же ловили раз семь… Только воскресну, сделаю пару шагов, на тебе! Стоять! Бояться! Живот не напрягать! Типа - расслабься, больно не будет… Вот
как бывает, а ты тут, понимаешь, на всякие мелкие шутки обижаешься. Поживешь пару тысяч лет, и твоя пятнадцатилетняя отсидка будет казаться тебе смешным анекдотом с бородой. То ли еще будет…
        Агасфер пожевал губами и закончил:
        -Все, хватит. Посидели. Нож получишь завтра. Когда протрезвеешь. Иди спать в шалаш и забирай свою вонючую кашу…
        Глава четвертая
        Утром он не проснулся сам, как обычно. Его разбудил Умар. Был он похож на испуганного и затравленного волчонка. Умар переминался с ноги на ногу, пока Йозеф продирал глаза и пытался проглотить застрявший в горле комок. Его немного трясло и сильно хотелось пить. Умар держал в руках котомку, из которой торчало горлышко пластиковой бутылки. Шенгеле облизал губы и мальчик, тут же вытащив бутылку, протянул ее чабану. Тот дрожащими руками открутил крышку и присосался к горлышку. Внутри нее оказалось восхитительно холодное и вкусное молоко. Пока он утолял жажду, Умар достал из котомки большую лепешку, брынзу и кусок вареной баранины. У Йозефа от такой доброты глаза полезли на лоб. С утра еду не приносили ни разу. Да и появление в его рационе молока и мяса выглядело нереальной роскошью. Но все оказалось просто.
        Умар рассказал, что вчера вечером в село вошли федеральные войска. Солдаты устроили обыски во всех домах. Отец приказал Умару бежать к Петру и сказать ему, чтобы он спрятался в одной из пещер на склоне горы. Но мальчик не стал сразу выполнять распоряжение, а схоронился за коровником и решил посмотреть, что будет происходить в селении.
        А происходило много непонятного. Мужчин, в домах которых русские нашли оружие, запихивали в грузовики и увозили. Иса с Селимом успели спрятать стволы и боеприпасы, но это им нисколько не помогло. Федералы нашли невольничью яму. Солдаты выволокли во двор обоих братьев, повалили на землю и принялись бить ногами. Подбежали несколько офицеров. Умар думал, что они прекратят избиение. Но не тут-то было. Офицеры оттолкнули солдат, и сами накинулись на Ису с Селимом. Потом они схватили бесчувственные тела, забросили их в бортовой грузовик и куда-то увезли. Мать Умара пыталась уговорить главного офицера вернуть своего мужа и его брата, но он обозвал ее грязными словами и оттолкнул от себя. Она хотела дать ему денег, но он смял их и бросил ей в лицо. Они уехали, но сказали, что еще вернутся. Мать долго плакала, а потом приготовила еду Петру и сказала Умару, чтобы он отнес ее утром. И еще сказала, что теперь его будут кормить два раза в день, и даже будут платить деньги, лишь бы только он молчал о том, что видел раньше…
        После его ухода Шенгеле съел мясо, а вчерашнюю кашу выбросил овцам. Молоко очень помогло и сняло основную часть похмельных ощущений.
        Ближе к полудню, оказавшись у ручья, он встретился с Агасфером. Тот уже сидел на стороне Йозефа. Ручей сильно обмельчал, и теперь его можно было перейти по камням, не замочив при этом ног. Старик был злым и невыспавшимся. Он пил из своей фляжки воду. Увидев Шенгеле, еврей швырнул ему нож. Тот поймал его на лету и засунул в сапог. Агасфер со злостью в голосе поинтересовался:
        -Как самочувствие?
        -Уже нормально, ? ответил Йозеф.- А вот ты выглядишь плохо.
        -Еще бы, ? проскрипел Агасфер.
        Оказалось, что вчера ночью, после ухода Йозефа, он собирался лечь спать, но этого сделать не получилось, потому что неожиданно пришел Шамиль. Он был один. Расположившись на камне, Шамиль достал бутылку виски и стал его методично употреблять. Старику ничего не оставалось делать, как поддержать компанию, но только с более дешевой чачей. В промежутках между глотками Качукаев жаловался чабану на жизнь. В его село приехали вечером федералы и устроили во всех домах обыски. Тех, у кого нашли оружие, а также подозреваемых в торговле людьми, запихнули в грузовик и увезли. Оружие Шамиль успел спрятать, а людьми он не торговал. Он их просто покупал. На его нефтезаводике федералы обнаружили шестерых рабочих-невольников. Качукаев сбежал в долину к Агасферу, и теперь находился в розыске, как самый злостный преступник. Что делать - он не знал, но надеялся, что эта ситуация как-нибудь разрешится. Долакав бутылку до дна, Шамиль завалился на койку Агасфера и заснул. Еврею пришлось спать на полу, всю ночь вздрагивая от раскатов мощного храпа, долетавшего с кровати. Когда он поутру выгонял отару из загона, Качукаев
еще дрых, и просыпаться совсем не собирался…
        Йозеф рассказал о событиях, случившихся в селении Мансуровых. Агасфер прокомментировал:
        -Повсюду взялись, значит… Ну да, выходит - сколь веревочке не виться, все равно где-то будет ей конец. Все, вольница закончилась. Федералы, по слухам, взяли под свой контроль все крупные населенные пункты и даже сформировали лояльное к ним местное правительство. Сейчас к власти придет какой-нибудь определенный тейп, а остальные будут засунуты в глубокую задницу. Ситуация - как в любой мусульманской стране. Русские будут кормить лояльную группировку, и она сама разберется с недовольными. А где не сможет - русские помогут. Скоро все нормализуется.
        Агасфер пожевал губами и сказал:
        -Приходи вечером. Я думаю, что Шамиль проспится и уйдет решать вопросы с федералами. Только нож с собой не бери, а то не налью. Нервный ты какой-то. Даже для фашиста…

* * *
        Вечером они сидели у костра, ели печеную на углях баранину и Шенгеле рассказывал о своих злоключениях. Агасфер внимательно слушал и иногда вставлял едкие комментарии, чем выводил Йозефа из себя. Но очередная порция крепкого грузинского пойла сглаживала все шероховатости их отношений, и рассказ мирно продолжался. Узнав, каким образом Шенгеле попал в Советский Союз, Агасфер долго смеялся, после чего заявил:
        -Такого идиотизма я еще не встречал. А если бы корабль пришел в Израиль? Вот бы жизнь у тебя была там! С утра - расстрел, в обед - повешенье, на ужин - утопление. Интересное времяпровождение. Никакой скуки! Мои соплеменники - это тебе не безалаберные русские. Русские - добрые. Либо простят, либо забудут… Это как в торговле. Нет у них интуитивного чутья. Русский купец будет держать цену на, предположим, зерно до последней крайности и, как обычно, упустит подходящий момент. (И это не столько из-за того, что его душит жаба и хочется получить максимальную прибыль, а всего лишь для того, чтобы друзья-товарищи не обозвали его потом лохом). А затем, когда цена упадет, вообще продавать его не станет, надеясь, что в следующем году стоимость зерна поднимется. За зиму (из-за плохих условий для хранения), продукт начнет гнить. Потом купец постарается впарить гнилье покупателям. В итоге у него ничего не получится, и испорченное зерно выбросят свиньям, а друзья-приятели все равно обзовут лохом. Вот и вся русская торговля. Так у них и со всем остальным, включая наказание преступников. А во всем будут виноваты
евреи, которые и зерно вовремя продали, и повесили ? кого надо и как положено.
        О времени своего пятнадцатилетнего заключения Шенгеле рассказывать не захотел, на что Агасфер ехидно заметил:
        -Оно и понятно. О чем рассказывать? Одно и то же каждый день. И все -голубого цвета…
        После этого замечания они чуть не подрались, но круглый голыш, демонстративно появившийся в руке еврея и живительный напиток, привели Шенгеле к умиротворенности, и он смог продолжить свой рассказ.
        Прошлым летом у него закончился срок. Если первые несколько лет его постоянно тягали на допросы, выясняя подробности медицинской деятельности, то потом о нем, почему-то, забыли. Шенгеле связывал это с переменами, происходившими в стране. Но у Агасфера была своя точка зрения по этому вопросу.
        -Как же, забудут они про тебя, ? сказал он.- Политика - штука грязная. В твоем случае на ум приходит сразу огромное количество вариантов. Например: русские не поднимают скандал, связанный с уводом тебя от петли, а американцы или англичане, или еще кто-либо, взамен не мешают производить очередную социалистическую революцию где-нибудь в Буркина-Фасо. Хотя, для такой одиозной фигуры как ты, любое Зимбабве - тьфу, мелкая монета. Но не следует забывать, что у западных спецслужб тоже имеются доказательства связи русского государства, допустим, с Пол Потом, а то еще и сведения об участии в приватизации богатств России банкирского дома Ротшильдов. А на фоне последнего предположения ты выглядишь балаганным скоморохом, потому что те, кого ты убил, уже давно мертвы, а те, кто продал Родину за бесценок, еще живы, не желают никаких скандалов, и обладают теперь огромными деньгами и властью. Вот и не угадаешь, каким образом выпали кости. Зато понятно одно. То, что ты еще жив, и ответственным за это лицам не сделали больно - вопиющая, грязная несправедливость!
        Шенгеле, никак не отреагировав на вредную речь старика, продолжил свой рассказ.
        Спецслужбам явно было не до него. Он тешил себя надеждой, что те, кто его засадил, не вспомнят о том, когда ему положено освобождаться. Но не тут-то было.
        В относительно теплый для Тверской области летний день он вышел из ворот колонии уверенным в том, что никому больше не нужен. Во внутреннем кармане пиджака сиротского серенького костюма, купленного вместе с дешевыми туфлями в тюремной лавке на деньги, заработанные при шитье фуфаек, лежал паспорт на имя Питера Пидерса, документ об освобождении и небольшая сумма, ибо всякий знает, что на фуфайках много не заработаешь, тем более - в тюрьме. К нему тут же подошли два здоровенных, обритых наголо гражданина в штатском, взяли его под локти, подняли над землей и швырнули в открытую заднюю дверь черного тонированного джипа. Там находились еще двое таких же мордоворотов, которые, не церемонясь, обыскали Шенгеле с головы до ног, отобрали документы с деньгами и приказали сидеть смирно, предварительно выдав мощную затрещину для лучшего понимания торжественности протекающего момента.
        Везли его несколько долгих и нудных часов, и когда поездка закончилась, все вышли из машины во дворе большого и красивого особняка, расположенного за кирпичным забором, имеющим высоту не менее четырех метров. Йозефа пригласили в дом, и провели в просторную комнату. Ему предложили сесть на диван, что он и сделал. Осмотревшись, Шенгеле понял, что находится в гостиной. Мебель и хрустальные люстры позволяли судить о том, что хозяин особняка является лицом отнюдь не бедным, а даже совсем наоборот. Кроме богатой обстановки об этом свидетельствовал также запах дорогого коньяка и хороших сигар. Йозеф в одиночестве сидел на диване и ждал неизвестно чего.
        Но вскоре в комнату вошли двое. Одного из них он узнал. Пятнадцать лет назад тот был лейтенантом КГБ, и его звали Олегом Суховым. От молодого парня в нем не осталось ничего. Сейчас это был солидный господин в модном костюме и дорогих туфлях с длинными узкими носками. Пухлое лицо и аккуратный круглый животик указывали, что живется ему совсем неплохо. О возрасте свидетельствовала жидкая проседь в волосах. Шенгеле неожиданно вспомнил, что согласно утверждениям Фрейда туфли такого рода несут в себе явный фаллический символ. Но носки суховской обуви из-за чрезмерной длины загнулись вверх, и он слегка напоминал то ли лыжника, то ли персонажа одной из арабских сказок. Йозефу захотелось рассмеяться, но он сдержался.
        Второй человек был одет проще, и, как бы - по-домашнему. Он был старше Сухова и волевое, жесткое его лицо сразу давало понять, что хозяином всех диванов, люстр и, скорее всего, самого Сухова, является именно он. Они остановились в трех шагах от Шенгеле, с минуту смотрели на него как на деталь интерьера, а потом принялись разговаривать между собой. Йозеф понял, что он для них - никто. Просто доставленный по приказу неодушевленный предмет, понадобившийся владельцу особняка для какой-то одноразовой цели. Хозяин говорил:
        -И вот этот заморыш является тем, о ком ты рассказывал?
        -Да, Юрий Юрьич, ? отвечал Сухов.
        Он держался с достоинством, но в его манере общения все равно чувствовалась лакейская почтительность.
        -Сколько ему лет?
        -Восемьдесят восемь.
        -Ты смотри, хорошо сохранился!
        -Именно про это я и говорил. Организация, в которой я раньше работал, засекретила документы, связанные с изобретенной им сывороткой. Достать результаты оттуда - невозможно…
        -Ты так думаешь?- Юрий Юрьевич иронично усмехнулся.- Олег, в нынешнее время достать можно все, что угодно. И откуда угодно. Были бы связи и деньги. А секретной информации вообще в природе не существует. Если кто-то думает иначе, то этот кто-то является самым натуральным остолопом, и живет в придуманном сказочном мире. А вот заморыша этого тащить сюда не было никакого смысла. Хотя, если он такой специалист по расчлененке, то, может, мы будем использовать его в дальнейшем для развязывания языков у некоторых несговорчивых элементов?
        -Нет, нет, Юрий Юрьич. Для развязывания языков вполне хватает такого средства, как раскаленный паяльник. А в случае с этим человеком - не надо тратить никаких денег. Он нам про сыворотку сам все расскажет. Да еще и материальную выгоду принесет.
        -Какую же?
        -Евреи предлагали за его поимку премию в размере пятидесяти тысяч долларов.
        -Всего-то?- лицо хозяина презрительно скривилось.
        -Так это цена семьдесят первого года. Сейчас дадут гораздо больше. Ведь они официально заявили, что он - мертв. Более того, в девяносто втором они даже нашли его могилу, провели эксгумацию и экспертизу. Короче - лапши всему миру навешали. Вот смеху-то будет, если мы его предъявим! Экспертиза окажется липовой. Скандал! А, может, он англичанам понадобится…
        -Этим-то он зачем нужен?
        -А они вечно говно по всему миру собирают. То предателей-перебежчиков наших приютят, то олигархов опальных.
        -Да? Делай с ним, что хочешь. Меня интересует сыворотка. Деньги можешь оставить себе. В виде премии.
        -А если я продам его дорого? Ну, предположим, за миллион долларов?
        -Хоть за пять. Твое дело, ? Лицо Юрия Юрьевича стало скучным.
        Он пошел к выходу из кабинета. Сухов, лихорадочно блестя глазами, ринулся следом. Двери за ними закрылись, и Йозеф, не проронивший за все это время ни одного слова, опять остался один.
        Этим же днем его перевезли в другое место. После подъема в лифте, Шенгеле оказался в простой трехкомнатной квартире, расположенной на четырнадцатом этаже обычного московского дома. Кроме него в квартире находились трое охранников и Сухов. В одной из комнат его усадили за письменный стол, на поверхности которого лежали стопка бумаги и несколько авторучек. Сухов остался с ним наедине. Усевшись в кресло, стоявшее напротив стола, он впервые за этот день обратился непосредственно к Йозефу:
        -Здравствуйте, господин Шенгеле. Вот опять мы с вами встретились, хотя, если честно, я и подумать об этом не мог. А вы ничуть не изменились. Даже помолодели, как будто… Видите, как хорошо сказываются на здоровье пятнадцать лет, проведенные в приятной мужской компании!
        Сухов весело улыбнулся. Шенгеле передернуло, и он огрызнулся:
        -Спасибо за заботу. И вам того же желаю. На пару с полковником Фроловым. Как он, кстати, поживает?
        После столь доброго пожелания Сухов улыбаться перестал, но ироничного тона не изменил. Он ответил:
        -Фролов уже давно на пенсии. Он получил звание генерал-майора и вышел с почетом в отставку. Теперь он бизнесмен и ему принадлежит один из продовольственных рынков. На жизнь хватает. Ну а я, как видите, тоже работаю совсем в другой сфере. Да уж, воспоминания - это прекрасно, но пора вернуться к нашим делам. Хорошо, что вы выучили русский язык. Присутствует, правда, в вашей речи колбасно-сосисочный акцент, но на бумаге он ощущаться не будет. Вон бумага, вон - ручки. Пишите на русском языке. Пишите обо всем, что необходимо для получения вашего препарата: формулы, ингредиенты, способ приготовления и тому подобное.
        -А если я откажусь?- проскрипел Шенгеле.
        Сухов недобро усмехнулся и ответил:
        -Запомните одну аксиому. Стойких людей на свете не существует - существуют плохие следователи. Запомнили? Чудесно. Ведомство, в котором я раньше работал, научило меня быть хорошим следователем. Тем более, что в данной ситуации мне не надо прибегать ко всяким гуманным процедурам, связанным с уколами и детекторами лжи. Про паяльник слыхали? Поэтому пишите правду, и вам не будет больно. Время я даю - до утра. Беспокоить вас не будут, а ужин принесут позже. До свидания.
        Сухов встал и вышел из комнаты. Дверь захлопнулась, и в замке повернулся ключ.
        Шенгеле размышлял недолго. Он взял авторучку, и на чистом верхнем листе нарисовал мужской половой орган в натуральную величину. Подумав еще немного, Йозеф внизу листа сделал крупными печатными буквами пояснительную надпись, которая гласила:
        «Совет от доброго доктора Шенгеле - вводить во все части тела попеременно. Дозировка ? неограничена. Частое употребление - прямой путь к бессмертию».
        Оглядев критически дело рук своих, он злорадно ухмыльнулся, подошел к окну и, распахнув створку, в прекрасном расположении духа вывалился наружу. Полет был непродолжительным. Увидев стремительно приближавшийся асфальт, он понял, что сейчас в очередной раз умрет. И нисколько не ошибся.

* * *
        Сбежать из морга в России оказалось легче, чем в Бразилии. Болевые ощущения во время возвращения в сознание были сильными, но не такими страшными как после взрыва автомобиля или разрезания тела локомотивом. Переломанные во многих местах кости срослись достаточно быстро. Под утро Йозеф привычно слез со стола и подошел к куче тряпья, сваленной в углу помещения. Он быстро выбрал себе одежду поприличней, и обулся в свои же туфли, почти не пострадавшие от полета с четырнадцатого этажа, так как он падал рыбкой, а не солдатиком.
        В зале было четыре двери. Подергав, он нашел одну из них незапертой и зашел в соседнюю комнату. Там он обнаружил двух работников морга, мирно сидевших на кушетке. Между ними была расстелена газета, и на ней располагались: нарезанная колбаса, хлеб и огурцы. Из стеклянной колбы работники разливали в пробирки разбавленный спирт, со вкусом пили его и вели неторопливую беседу. Появление жмурика с головой, заляпанной засохшими пятнами крови, не только их не испугало, но даже не удивило. Один из них произнес:
        -Смотри, Вася, кто к нам пожаловал.
        Второй, оглядев Йозефа с головы до ног, спросил:
        -Это тот, что с высотки спикировал?
        -Ты что, Вася! Тот был сплющенным, как эклер, на которого сели жопой в метро. Да и голова у него была раздавлена, как у шоколадного зайчика, находившегося в одном кульке с эклером.
        -Так откуда же он?
        -Скорее всего, ? это бомж с помойки. Его еще вчера вечером привезли. А может, тот алкаш из Лужников… Они оба без документов поступили.
        -Если это алкаш, то у него наверняка кондрашка уже печенку доедает. Иди сюда. ?Вася поманил Йозефа пальцем. Тот подошел. Ему налили полную пробирку и всунули в руку огурец.- Пей.
        Шенгеле выпил и закусил огурцом, после чего тут же получил кусок хлеба с колбасой. Вася сообщил:
        -Все, иди отсюда. Во-о-он в ту дверь. По коридору налево, потом направо.
        Йозеф молча вышел, прикрыл дверь, и зачем-то приложил к ней ухо. Голос того, которого называли Васей, сообщил:
        -Вот сволочь. Хоть бы спасибо сказал…
        Сопробирник Васи ответил:
        -Зря ты так. Гражданин, может, впервые в жизни очнулся в морге. Это мы с тобой привыкли к подобной обстановке. А он, представь себе, открыл глаза - а вокруг трупы. И,- тишина… И холодно, к тому же. Любой человек дар речи потеряет, да еще неизвестно, когда после такого очухаться сможет.
        Шенгеле приоткрыл дверь, просунул голову в щель и громко сказал:
        -Спасибо!
        Сидевшие на кушетке ответили, почему-то, хором:
        -На здоровье!
        Йозеф снова прикрыл дверь и прислушался. Разговор работников морга продолжился, как ни в чем не бывало. Вася сказал:
        -Да-а… Зря о человеке плохо подумали.
        -Вот-вот, ? согласился второй.- Получается, что сущность любого человека зависит от того, что о нем думают другие.
        -Тут ты не прав, ? не согласился Вася.
        -Почему?
        -Вот моя жена, например, переспала со всем подъездом. А недавно переключилась на соседний. Я считаю, что она - плохой человек.
        -И правильно считаешь…
        -Но те, с кем она спит, думают о ней совсем по-другому. Им, почему-то, нравится ее сущность.
        -Тогда выходит, что весь окружающий нас мир погряз в относительности. Кстати, а почему ты с ней не разведешься?
        -Что я - дурак, что ли? Теща оставила нам квартиру, а сама живет на даче. Плюс, машину покойного тестя подарила. Трехкомнатная квартира в Москве, да еще «Джип» впридачу - это тебе не халам-балам.
        -Да-а уж… Мир необычайно сложный продукт. Наливай. Надо будет, Вася, как-нибудь зайти к тебе в гости, и самому проверить, какова сущность твоей жены…
        -Ты-то хоть не издевайся, ? попросил Вася и принялся звенеть пробирками.
        Шенгеле бросил подслушивать, и спокойно пошел в указанном ранее направлении.
        Дальше все было просто. Он автостопом добрался в Карачаево-Черкесию и уже, было, собирался пересечь границу в районе поселка Верхний Архыз, но - не сложилось…
        Глава пятая
        В один из вечеров моросил мелкий противный дождь. Они сидели за столом в домике Агасфера. Выпито было уже прилично, и старик рассказывал:
        -Где только меня не носило. Чем я только не занимался… А ведь бессмертному ничего не нужно от жизни. Главное он уже имеет. Что еще надо? Богатство? Было и это. Куда его, скажите, девать? Завести дворец, есть, пить, срать… Любить женщин, а когда это надоест - приобщиться к другим видам утех? Скучно. Периодически, для приобретения острых ощущений, прыгать со скалы на камни? Больно. Использовать богатство и ум для того, чтобы осчастливить других? Какой в этом смысл? Чем тогда будет заниматься Бог и его многочисленные проекции и пророки? Да и пошло оно, это человечество, подальше, с его лживым показным состраданием, жадностью и себялюбием. Путешествовать по миру и наслаждаться созерцанием достопримечательностей, восхищаясь произведениями так называемого искусства? Все везде одинаково. Гигантские храмы в разных частях света различаются канонами постройки, но суть их одинакова и служат они везде для одного и того же. Узоры мусульманских живописцев не менее красивы, чем полотна европейских художников, но сделаны для тех же целей, то есть радуют глаз и украшают храмы. Правда, в отличие от мусульман и
иудеев, христиане вольно обращаются с божественными образами. Они пишут лики своих святых с кого угодно: со знатных вельмож, крестьян, а бывало - что и с разбойников и проституток. Хотя, если разобраться, то любой средневековый вельможа по степени своего злодейства легко мог переплюнуть целую банду разбойников, а многие титулованные графини творили то, что и в борделе не увидишь. Так что, как говорится, вглядитесь внимательней в полотна Рафаэля или да Винчи…
        Поездил и походил я в свое время. И что нового может увидеть путешественник в чужом краю? Новые виды казни и пыток? Боль и смерть везде одинаковы. Зачем ехать, например, в Мексику? Там что, люди живут по-другому? Нет. Там также убивают друг друга ради денег, из-за ревности и ярости, как это делается в Европе, Китае, Австралии и на островах Туамоту. За две тысячи лет мне надоели путешествия, деньги и сама жизнь…
        Но деваться было некуда. Прибыл на новое место, осмотрелся. Все вроде бы в порядке, жить можно. Но странная сила начинает тянуть, душа становится неспокойной, и проклятье продолжает действовать, заставляя двигаться дальше. Сколько раз я просил Господа о покое, о возможности остановиться! Тщетно… Но я верил, что когда-нибудь мольбы мои дойдут по назначению, и тогда все изменится. И как-то раз это произошло…
        Я подумал, что меня простили. Это случилось в Гранаде. Я остановился там, и выталкивающая сила исчезла. Я сначала не мог в это поверить! Но проходили годы, а мне не хотелось покидать этот чудесный город, и ничто меня не заставляло уходить. Я стал действительно счастлив, и решил, что скоро наступит смерть. И не ошибся.
        Реконкиста в Испании завершилась взятием Гранады. Католические король и королева распорядились навести порядок с вероисповеданием. Иноверцам в этом государстве отныне не оставалось места. Всем мусульманам и иудеям было предложено принять христианство или выметаться из страны подальше. Фердинанд с Изабеллой не были дураками, и потому установили официальный срок - три месяца (в отличие от твоего садиста-фюрера, не оставившего людям никакого шанса выжить). Снова скитаться я не захотел. А измену Творцу, который меня простил - я посчитал подлостью. Поэтому и отказался стать мараном (крещеным евреем). Монахи попытались силой привести меня к общему знаменателю, но у них не получилось, потому что я умер от пыток. Как я был счастлив это сделать! Очнувшись во рву, заполненном трупами таких же борцов за веру, я понял, что опять жив. Я понял, что меня никто не простил и прощать не собирался! Обо мне просто забыли!
        Теперь я мог сколь угодно долго оставаться на одном месте, но умереть был не в силах, как и прежде. И я мечтаю о смерти. В любом ее проявлении. Но я желаю смерти окончательной и бесповоротной! И не хочу никакой реинкарнации.
        Кстати, обидевшись на забывчивость Господа, проявленную в отношении меня, попробовал я стать буддистом. Ведь там предлагается нирвана, понятие которой представляет собой величину глубже смерти, что тоже меня устраивает. Но ничего не получилось! Жулики они все, как, впрочем, остальные священнослужители любой из религий. Во время прохождения пути самосовершенствования ни разу не удалось уйти от мысли, что сидящий напротив меня служитель является в первую очередь администратором. И в последнюю очередь тоже. А служители более высоких рангов - администраторы высших порядков. И всегда в голове возникал вопрос, сколько стоят все эти храмовые принадлежности, типа золотых статуэток Будды и прочей драгоценной мишуры. На кой, спрашивается, ляд все это надо самому Будде? Когда я задал этот вопрос ламе (а буддистом я пробовал стать в одном из монастырей Тибета), он ответил, что если меня не отпускают столь мирские мысли, то просветления - а, следовательно, и нирваны - мне не достичь. Когда я покидал монастырь, то, обернувшись, нечаянно встретился глазами с провожавшим меня ламой. Я без труда прочитал его
мысль. Она прямо светилась во взгляде: «Еще всяких еврейских морд у меня в монастыре не хватало». И я понял, что даже в Тибете существует еврейский вопрос…
        Агасфер плеснул чачи в стаканы. Они выпили, закусили, и Шенгеле сказал:
        -Еврейский вопрос заключается в том, что если не будет евреев - не станет и вопроса.
        Агасфер постучал себя костяшками пальцев по голове и насмешливо произнес:
        -В этой фразе проявляется весь махровый и безграмотный нацистский идиотизм. Как, впрочем, и в расовой теории. Ты не хочешь понять одной простой вещи. Если не будет козла отпущения, грехи переложат на первого же пойманного барана. Закончатся бараны - достанут из загона верблюда, и так - до бесконечности.
        -Нет, ? не согласился Шенгеле.- Евреи - дело особое.
        -Да?- Агасфер задрал брови вверх.- Вот в Турции чихать хотели на еврейский вопрос. Там у них курдов хватает. В суннитских странах, почему-то, во всем виноваты шииты, а в Польше - русские. Примеров - огромное количество. Представь себе, что в мире остались только твои любимые арии. Знаешь, что произойдет? Кто-нибудь объявит себя сверхарием. Тех, кто его поддержит, запишет в этот же разряд, а остальных - просто ариев - обвинит в нечистоте крови, и заставит говно возить, ибо должен же это кто-то делать.
        Шенгеле покачал головой и произнес:
        -Дело здесь даже не в расовой теории. Как бы я ни не любил иудеев, по моему мнению, в мире существуют только две по-настоящему талантливые нации - германцы и евреи. Я об этом говорил еще в лагере и не скрывал никогда. Но существовать рядом они не могут. Кто-то должен победить. А по поводу фюрера могу пояснить следующее. Если в Испании был дан срок три месяца, то в Германии он составил целых пять лет! Начиная с тридцать третьего года и по десятое ноября тридцать восьмого. Сначала евреев лишили политических прав. Потом запретили заниматься банковской деятельностью. Потом на витринах многих магазинов появились надписи: «Здесь иудеи не обслуживаются». Дальше - больше. В тридцать шестом году на всех улицах появились скамейки с надписями: «Для иудеев». Спустя несколько месяцев - объявления во всех парках: «Вход собакам и иудеям запрещен!». Неужели нельзя было понять, что пора уезжать? В тридцать седьмом начались акции, связанные с расовой гигиеной. За сожительство с немками евреев водили по улицам с плакатами на груди, гласившими: «Я обесчестил немецкую женщину». Но когда государство обязало всех евреев
предоставить сведения о доходах и имуществе и создало специальную картотеку?! Самому большому дураку на свете известно, что если власть принялась считать деньги некоторой группы людей, то скоро она их заберет! Где хваленое еврейское чутье? Пять лет фюрер тыкал твой народ носом в выходную дверь! А ты тут про какие-то вшивые три месяца…
        Агасфер махнул рукой и произнес с сожалением:
        -Тяжелый случай. Ничем из тебя нацистскую дурь не выбить. Если твои соплеменники такие талантливые, пускай станут умнее евреев. Посмотрим, что из этого получится. Я могу сказать, что ошибки свойственны как любому человеку, так и любому народу. И проистекают они от самых простых вещей: глупости, жадности и отсутствия сострадания к другим. Ты что-нибудь слышал о событиях, происходивших в середине семнадцатого века на Украине?
        -Это когда казаки уничтожили много евреев? Читал где-то, но уже не помню.
        -Ну, насчет количества можно написать все, что угодно. Преувеличения всегда кому-то выгодны. Бывал я там в это время… Тогда я работал в одной венской банковской фирме. Не помню точно, как она называлась. По-моему - «Шницель и сыновья». Или нет… Короче - не важно. По делам этого банкирского дома я изъездил всю Европу, являясь доверенным лицом, развозившим различные бумаги: векселя, закладные и прочие документы. Бывал на Украине. Причем, не раз. И меня всегда поражала одна вещь. В любом небольшом городишке или селе каждый крестьянин, кланяясь, ломал передо мной шапку, хотя не знал, кто я такой. Единственно, в чем он не сомневался, исходя из моей внешности, это в том, что я - еврей. Не имело значения, еду ли я в бричке, или иду пешком. Зато стоило только оглянуться, как в глазах смотрящих мне вслед читалась самая лютая ненависть. И эта ненависть, как оказалось, имела под собой массу оснований.
        Еврейских общин было много, и все они платили в казну налоги за данное иудеям право жить в польском королевстве. Взамен им не запрещалось заниматься любым видом коммерческой деятельности. Евреи были банкирами, торговцами, шинкарями и тому подобное. Но самое главное - они принимали участие в так называемой откупной деятельности. Какой-нибудь богатый член общины выкупал право собирать налоги с какого-либо города или местности. Потом перепродавал по частям (естественно, с выгодой для себя) своим родственникам, ну а те, в свою очередь, перепродавали это право другим членам общины, дробя еще сильнее. Вот и получалось, что в любой, даже самой мелкой административной единице Украины за сбором налогов стоял представитель богом избранного народа. И собирались налоги таким образом, чтобы перекрыть последствия большого количества перепродаж, ну и себя, конечно, не забыть. В итоге подданные короля налогов платили гораздо больше, чем полагалось. Плюс, практически, полная монополия на производство спиртных напитков, постепенно прибранная моими соплеменниками к своим рукам. Все бы ничего, но дело коснулось
последней инстанции, то есть Бога. Католичество в тех местах существенно притесняло приверженцев византийской конфессии. А исповедовало православие большинство населения Украины.
        Панам было все равно, что творится с быдлом (так они называли этих людей). Вот и получилось, что еврей-откупщик за недоимки закрывал церкви, и ключи от них хранил у себя, пока население не погасит долг. Бывали случаи, когда, пользуясь подкупом и лояльностью панских судов, евреи за долги отписывали православные храмы себе, и они становились их имуществом, которое использовалось, как доходное предприятие. То есть, если жители хотели провести службу, они сбрасывались деньгами и шли выкупать на несколько часов ключи у еврея.
        Если у иудеев покупка личного места в синагоге считается обычным явлением, то у христиан совсем другие понятия об этом деле. Они так явно с Господом не торгуют. Вот и получилось, что у притесняемого коренного населения отобрали последнее утешение - храм божий. Возникает вопрос: какие чувства люди будут испытывать к тем, кто отбирает все - и материальное, и духовное? Вот и грохнуло! Основная причина бунта, правда, заключалась в других событиях, не имеющих к евреям никакого отношения, но - какая разница?
        Агасфер замолчал и принялся свертывать самокрутку. Шенгеле налил в стаканы. Они выпили, и старик спросил:
        -Тебе интересно то, о чем я рассказываю?
        -Конечно, ? ответил Шенгеле.- Мне всегда интересно слушать про то, как евреи получают по заслугам.
        Агасфер покачал головой, закурил и продолжил свой рассказ:
        -Во время осады Львова я находился в городе. Евреев, кстати, просто так не убивали. Тем более, если войском командовал сам Хмельницкий. Зачем кого-то убивать, если можно продать в рабство тем же татарам или туркам. А можно было потребовать выкуп. С мертвого еврея какая выгода? Никакой. Иудеи могли откупиться. Цена, правда, была огромной. Во Львове жили не одни евреи, но основную часть выкупа внесли именно они. Им пришлось сдавать даже женские украшения и обрядовые принадлежности из синагог для того, чтобы набралась нужная сумма. Зато все остались живы. А вот в Дубно… Ты, случаем, не бывал в Дубно?
        -Да. Наша дивизия в сорок первом году после взятия Тернополя была переброшена в район Житомира, и мы проходили через этот убогий городок. Свинарник - свинарником. Но замок там хороший.
        -Убогий, не убогий… А замок там действительно неплохой. Особенно для семнадцатого века. Отсидеться можно. Тем более, если враги - всякие голодранцы и легковооруженные казаки. Что паны и сделали. Сами заперлись в замке, а евреев не пустили. Община там была небольшой - несколько сотен человек. И меня туда нелегкая занесла как раз накануне.
        Отрядом казаков командовал мелкий военачальник. Зачем ему было требовать выкуп, если можно и так все забрать у беззащитных людей? Что и было сделано. А так как замок не сдавался и был казакам явно не по зубам, то надо было сорвать злость. На ком? Ясное дело - на евреях. Детей и стариков отделили, отвели к реке Икве, и решили утопить. Я, как старик, тоже не избежал этой участи.
        Агасфер погасил окурок в пустой банке из-под консервов и, упершись взглядом в стол, стал говорить очень тихо, на пределе слышимости:
        -В толпе, впереди меня, стоял маленький мальчик лет семи со своей бабушкой. Они шептались. Старая женщина говорила: «Видишь, маленький, нам повезло. Нам разрешили переплыть речку и уйти. Возле замка она широкая, а здесь - всего двадцать шагов. Надо только сильнее нырнуть, и мы сразу окажемся на середине. А там - совсем немножко останется до того берега». Мальчик отвечал: «Но я не умею плавать». Бабушка говорила: «Ничего страшного. Видишь, казаки привязывают детей к взрослым? Это чтобы они не потерялись, когда взрослые будут плыть. Главное - набрать в грудь побольше воздуха и хорошо нырнуть. Не успеешь оглянуться, как мы будем на том берегу. Ты больше никогда не увидишь этих страшных людей. Ты будешь видеть только добрых и хороших»… «А папа с мамой?». «Они нас обязательно догонят». «Бабушка, я боюсь»! «Не бойся маленький. Все случится быстро. Ты ведь - мужчина. Иисус Навин ничего не боялся. Ты же хотел быть похожим на него»…
        Агасфер налил себе сразу полстакана чачи и залпом выпил. Шенгеле сказал:
        -Где-то я уже слышал подобный разговор. По-моему, в лагере.
        -Жизнь везде одинакова, ? произнес печально Агасфер.- Что сейчас, что триста пятьдесят лет назад. От любой войны страдают в первую очередь невинные дети…
        -Ой, ли?- жестко спросил Шенгеле.- Эти семилетние мальчики впоследствии вырастают и превращаются в бездушных и безжалостных кредиторов, торгующих ключами от храмов и выгоняющих детей на панель!
        Агасфер встрепенулся:
        -Дети становятся теми, в кого их превращают родители или другие воспитатели. Возможно, ростовщика, торгующего ключами от церкви, убить и не жалко. Но мальчики и девочки еще не делали этого! А сделают ли?! Ведь все люди разные. И родители тоже разные… Вот ты рассказываешь об Умаре Мансурове. Уже понятно, какой человек из него получится, хотя, может, еще не поздно и, попади он в другое окружение… Вон, старший сын Шамиля, которого зовут Османом, с детства собирал цветные стеклышки и глядел через них на солнце. Никто ему в этом не мешал. А отец даже телескоп небольшой подарил. Теперь он сидит по ночам и рассматривает звезды, обложившись старыми советскими учебниками по астрономии. Думаешь, он станет в последующем кожу с людей сдирать?
        -И что было дальше? Тебя утопили?
        -Нет, ? ответил Агасфер.- Казаки начали связывать стариков и детей, привешивая к связкам большие камни, но потом им это надоело. Сзади их товарищи веселились более интересно, и им хотелось побыстрее присоединиться к развлечению. Поэтому они просто выхватили сабли и посекли всех на куски, а останки выбросили в реку. Мальчику с бабушкой не пришлось нырять… Ну, и мне в том числе.
        Агасфер вытер глаза пальцами и закончил рассказ:
        -Матерей и девушек на глазах мужчин изнасиловали толпой, а потом рассадили по кольям. После этого мужчин покололи пиками и порубили саблями. Изувеченные женские трупы торчали на кольях еще несколько дней, пока не ушли казаки. Я это видел…
        Старик молча налил в стаканы. Они выпили, и Йозеф сказал:
        -Вот видишь, везде и всегда ярость людская оборачивается против твоего народа. И, заметь, небезосновательно… У моего отца в родном городе была небольшая мебельная фабрика с магазином. Он производил красивые и добротные изделия. В двадцать девятом году некий Шауэрман открыл в городе большой мебельный магазин, и стал торговать тем же, что и мой отец. Только его товары привозились ? черт знает откуда, качество их было хуже, но зато и стоили они на порядок дешевле. Уже через год мой отец еле сводил концы с концами, а Шауэрман открыл еще несколько подобных магазинов в соседних городках.
        Агасфер хитро прищурился и сказал:
        -А кто мешал твоему отцу сделать то же самое еще раньше? Покупал бы готовую мебель там, где она дешевле, и перепродавал бы ее у себя.
        -Дело заключается в обычной немецкой добропорядочности. Мой отец, как честный человек, не мог торговать дерьмом. Ему было нужно, чтобы люди с уважением смотрели на него. Мебель Шауэрмана через несколько лет разваливалась, и все ругали его, ? на чем свет стоит. А ему это обстоятельство было - до фонаря. Самое, правда, интересное, что как бы его ни ругали, но покупать новые изделия вместо развалившихся люди все равно шли к нему. Дешевле ведь…
        -Ну, и чем закончилось это противостояние?
        Шенгеле довольно рассмеялся:
        -Известно, чем. В тридцать восьмом году штурмовики резко обанкротили Шауэрмана. Они разгромили его магазины, попутно набив морду, и отправили его в концлагерь. По-моему, в Дахау, но точно не помню. Зато помню, что дела у отца пошли хорошо, и ничего, кроме благодарности, он к штурмовикам не испытывал…
        Агасфер заметил:
        -Вот она, рыночная экономика по-нацистски.
        Шенгеле, улыбаясь, демонстративно развел руками. Агасфер вдруг помрачнел и спросил:
        -А правда, что у детей, прибывших в твой лагерь, отбирали игрушки?
        -Да, ? ответил Шенгеле.
        -Зачем?
        -Во время войны вся промышленность была переориентирована на выпуск продукции, необходимой фронту. Игрушки там не нужны, поэтому они и не выпускались.
        -И что делали с отобранными?
        -Распределяли их в немецкие семьи.
        Агасфер страдальчески улыбнулся и тихо сказал:
        -Вот ведь как… Игрушка, помнившая тепло рук ребенка, находила руки следующего. Выходит, игрушки не могут существовать без детских рук, как клинок не может обойтись без крови…
        Он опять налил одному себе, выпил залпом, вытер бороду рукой и тяжелым взглядом уперся в Йозефа. Агасфер был уже основательно пьян и Шенгеле понял, что пора уходить. Он встал, задвинул под стол табурет и сказал:
        -Спасибо тебе за угощение, пошел я спать.
        -Стой!- крикнул Агасфер.- А правда, что у погибших от твоих опытов детей ты вынимал глаза и прикалывал булавками у себя в кабинете? И коллекция занимала целую стену?!
        -Нет, ? соврал Шенгеле и вышел из домика.
        Часть четвертая
        Глава первая
        Чечня. Итум-Калинский район. Лето 2000-го года.
        В один из теплых дней в конце лета Умар завтрак не принес. Это было неожиданно, так как к хорошему привыкаешь быстро. Доев остатки вчерашнего ужина, Шенгеле выгнал отару. В полдень, встретившись с Агасфером, он поделился с ним новостью, на что услышал ответ:
        -Значит, кое-что в селе произошло. Как бы Мансуровы не вернулись. У меня тоже что-то непонятное творится. Шамиль долго не появляется. Уже закончились картошка и лук. Табак на исходе, а самое главное - последняя канистра чачи уже почти выпита. Приходи вечером, добьем ее к черту, а завтра в полдень ты присмотришь за двумя отарами, а я схожу вниз, узнаю, в чем там дело.
        Умар появился вечером. Он был весел и опять заносчив. Выложив со стуком на нары миску с кукурузной кашей, он поведал о том, что Иса с Селимом вернулись в селение. Теперь они бойцы специального батальона «Юго-Восток», который является одним из подразделений, сформированных для поддержки новой власти. Служат они правительству Чечни, и защищают мирную жизнь от ваххабитов, террористов и подлых торговцев людьми. Им разрешили ходить с оружием. Они - не простые бойцы. Селим теперь командир отделения. А Иса - целый командир взвода. Их поощрили отпуском. Они приехали и сегодня в селе праздник. Умар также сообщил, что Петра снова будут кормить раз в день, и убежал.
        Йозеф кашу с собой брать не стал и пришел к Агасферу с пустыми руками. Раньше, когда его кормили хорошо, он таскал туда мясо и сыр, и было не так обидно появляться в логове еврея. В этот раз он виновато развел руками и сказал старику:
        -Извини, но у меня опять ничего нет. Насчет возвращения Мансуровых ты оказался прав. А кашу я брать не стал.
        Агасфер рассмеялся. Он уже сам допил чачу и был навеселе. Оказалось, что его никто не забыл. Час назад ему в телеге от Шамиля привезли продукты и - самое главное - канистру пойла.
        -Только это уже не чача, ? довольно пояснил он.- Теперь будем пить осетинскую водку. Я ее уже попробовал. Она не такая крепкая, как чача, зато воняет меньше и пьется значительно легче. Садись к столу, я уже картошки нажарил. Только стаканы с вилками принеси.
        На валуне, заменявшем стол, уже стояли: сковородка с дымящейся, одурительно пахнущей картошкой, и открытая банка кильки в томатном соусе. Лежали почищенные луковицы и разломленные лепешки.
        Шенгеле принес из домика вилки и посуду, они уселись за стол, и Агасфер щедро плеснул в стаканы новым напитком. Водка оказалась отличной! Выпив, Агасфер с Шенгеле принялись есть картошку прямо из сковородки. Рыбу накладывали на куски лепешки и получались очень вкусные бутерброды. Узнав, что кильку в томатном соусе русские называют братской могилой, Йозеф долго смеялся, и ужин продолжался в веселом ключе. Наконец, картошка с рыбой были съедены, и Агасфер, сыто отрыгнув, закурил и рассказал про Шамиля:
        -Представь себе, все у него уже нормально. В обмен на спокойную жизнь, он заключил сделку с одним из родственников нынешнего главы правительства. Тот организовал акционерное общество под названием «Чечтранснефтегаз». Туда вошли отобранные у бывших бандитов нефтезаводы и скважины. Шамиль включил свое предприятие в эту компанию с правом иметь небольшую часть прибыли, и был назначен, соответственно, его директором. Получилось, что он потерял контроль над предприятием, зато сохранил голову, положение и еще на кусок хлеба с маслом осталось. Причем, кусок далеко не сиротский. А то, что он ранее использовал рабский труд, никого теперь не интересует. Потому что, куда ни копни - у всех рыло в пуху. Я же говорил, что русские добрые. Им, главное, под горячую руку не попадаться. А потом -либо забудут, либо простят. И плевать им на то, что их соплеменников совсем недавно содержали в скотском состоянии, сдирали с них кожу и отрезали им головы. Хотя, скорее всего, такими добрыми их сделал Бог. Если б не это - весь мир был бы уже захвачен ими.
        Через час настроение у обоих стало прекрасным. Водка пилась легко, и они как-то неожиданно и быстро опьянели. Агасфер рассказал веселую историю о том, как он собирался съездить в Америку и даже купил билет на пароход, но по пути в порт его насмерть задавила машина. Веселость ситуации заключалась в том, что пароход, на который был куплен билет, назывался «Титаником».
        Отсмеявшись, Шенгеле рассказал о том, как один индейский знахарь лечил богатого землевладельца-испанца от преследовавших его каждый вечер жутких приступов мигрени. Дело происходило в Парагвае. Знахарь раз в день приносил испанцу горшок с горячим напитком, сваренным из тайных бабушкиных трав. На вкус отвар был ужасен и запахом обладал отвратительным. Целый месяц землевладелец пил, мучаясь, это пойло, и мигрень, как ни странно, прошла. Пациент заплатил индейцу и попросил раскрыть секрет снадобья. Тот сначала отказывался, но испанец дал денег еще, и знахарь рассказал о составе рецепта. В отвар входили несколько ароматических трав, а основными ингредиентами являлись - коровье дерьмо и моча самого индейца. Землевладелец, после того, как узнал тайну напитка, блевал сутки, не прекращая.
        Агасфер, смеясь, спросил:
        -Мигрень, хоть, прошла?
        -Да, ? ответил веселый Шенгеле.- Лет пять после этого, насколько я знаю, его не беспокоили боли, и он с благодарностью отзывался о знахаре и жалел, что так нехорошо с ним обошелся…
        -А как он с ним обошелся?- поинтересовался Агасфер.
        -Он утопил индейца в сортире, ? брякнул Шенгеле и громко расхохотался.
        Агасфер подавился лепешкой и закашлялся. Шенгеле с готовностью встал, наклонился и похлопал старика ладонью по спине. Тот пришел в себя и задумчиво сказал:
        -Черт, все время забываю, что нахожусь в обществе вурдалака в человеческом обличии…
        Шенгеле рассмеялся и заметил:
        -Ничего, ничего. Я не обижаюсь. Я давно привык ко всяческим оскорблениям. За пятьдесят с лишним лет чего я только о себе не прочитал.
        Агасфер с интересом взглянул на Йозефа и спросил:
        -Насколько я помню,- из тех же газет ? у тебя ведь был сын?
        Этот простой вопрос ударил Шенгеле, как обух. Тело его отшатнулось назад, и он чуть не свалился с камня. Лицо его резко побледнело, и хорошее настроение вмиг улетучилось. Он с подозрением посмотрел на Агасфера, и нехотя ответил:
        -Почему был? Он есть. Живет в Германии.
        Старик, хитро прищурившись, поинтересовался:
        -Я где-то давно читал, что он публично - через средства массовой информации - отрекся от своего отца, и извинился перед человечеством за тебя.
        -Я знаю, ? мрачно ответил Шенгеле.
        -Он, наверное, ненавидит тебя?
        -Ну, почему же? Если отца считают исчадием ада, то его слава будет по пятам следовать и за сыном. Лучшее средство от этого - мимикрия. Замаскироваться всяческими высказываниями легче простого. Другое дело - внутренняя поддержка, простыми словами - мысли…
        -И ты надеешься, что мыслями он с тобой?- спросил Агасфер удивленно.
        -Да, ? ответил Шенгеле.
        -А если это не так? А если он считает тебя упившимся человеческой кровью мерзавцем, и ненавидит тебя, как любой обычный человек?
        Шенгеле вздохнул, принял невозмутимый вид и сообщил:
        -Что же из того? В этом и заключается жертвенность. Сильные духом не обращают внимания на удары судьбы, находясь в пути к великой цели.
        Ради этого они жертвуют собой, жертвуют чувствами, и несломленными продолжают свое дело.
        -Ага, стойкий нордический характер, значит…- Ехидно обобщил Агасфер.- И насколько хватит сил?
        -Теперь времени в достатке. И сил тоже.
        -И чем же ты будешь заниматься?
        Шенгеле, усмехнувшись, ответил:
        -Тем же, чем и раньше. Секрета в этом никакого нет. Все прошедшие годы я работал над усовершенствованием германской расы. Я хотел при помощи генной инженерии создать новую, ни на какую другую не похожую, расу сверхлюдей. Светлые волосы и голубые глаза - просто внешние отличительные признаки. Хороших результатов в этом я достиг в одном маленьком бразильском городишке много лет назад. Рождение именно близнецов - количественное требование. Ведь двойня, тройня и так далее - гораздо лучше, чем один. Во время войны немаловажную роль играет численность населения (особенно мужского). Производство особей определенного пола - также решенная мной задача. А вот сделать каждого человека гениальным или, хотя бы, талантливым - это основная цель. И такая, согласись, великая цель должна оправдывать любые средства, примененные для ее достижения…
        -Даже если в виде средства использовать индейцев, негров, русских?
        -И евреев, ? добавил Шенгеле.- Чем плохи? Старик со злостью в голосе сказал:
        -Ты ненавидишь евреев, а сейчас сидишь с одним из них и пьешь его водку!
        -А за что вас любить, ? радостно откликнулся Йозеф.- В твоих словах сейчас проявилась вся сущность вашего народа. Ведь главный смысл произнесенной тобой фразы заключается не в выражении ? «сидишь с одним из них», а в вопле - «пьешь его водку». Тем более - ты знаешь о том, что у меня ничего нет. Если бы было…
        -Если бы у тебя было, ты бы - сто процентов - лакал сам, а обо мне б даже не вспомнил.
        -Неправда!- возмутился Шенгеле.- Я, все-таки, тоже человек.
        -Если бы ты был человеком, ты б уже давно был мертв, ? констатировал Агасфер.
        -То же касается и тебя, ? не сдался Шенгеле.
        Они, пыхтя, со злостью во взорах уставились друг на друга. Неожиданно какая-то новая мысль вдруг пришла в голову Агасфера, и он громко рассмеялся. Взгляд Шенгеле стал подозрительным. Агасфер же плеснул в стаканы водки, приглашающе взмахнул рукой, взял свой стакан и сообщил:
        -Мне в голову только что пришла потрясающая мысль. Давай выпьем и я ее озвучу.
        Он опрокинул жидкость в рот. Шенгеле с некоторой задержкой последовал его примеру. Агасфер быстро произнес:
        -Твое истинно арийское имя Йозеф происходит от иудейского имени - Иосиф. Я буду называть тебя ласково - Йося!
        У Шенгеле водка в горло не пошла. Он, поперхнувшись, выплюнул ее в костер и закашлялся. Огонь вспыхнул синим пламенем, и в его разгоревшемся свете стало видно, как Агасфер, ухмыляясь, стучит ладонью по спине Йозефа. Шенгеле, кашляя, сидел, согнувшись, и его руки судорожно шарили по земле. Агасфер, шлепая ладонью, приговаривал:
        -Ничего, ничего, Йося. Сейчас все пройдет. Ты знаешь, что педерасты бывают реальными и моральными? В твоем случае эти два понятия легко совмещаются в одно. Для красоты звучания могу предложить два вида сокращения: моралпед или педемор. Выбирай, какое тебе больше нравится…
        Правая рука Шенгеле, наконец, нащупала увесистый булыжник. Он резко, с разворотом, бросил свое тело вверх и камень со звонким стуком приложился ко лбу Агасфера. Тот, совершенно по-детски всхлипнув, как подкошенный упал на землю, и растянулся на ней подобно подстреленному и рухнувшему с дерева бабуину.
        Шенгеле неторопясь налил себе водки, сел на камень, спокойно выпил, закусил, и внимательно посмотрел на распростертого еврея. Старик лежал на спине, задрав руки вверх, и его патлатая голова находилась всего в двух метрах от костра. Йозеф весело хмыкнул, встал с камня и подбросил в огонь несколько толстых веток. Сухие дрова занялись сразу, и голова Агасфера стала видна великолепно. Шенгеле достал из сапога нож, подошел к распростертому на земле телу и, встав на колени, принялся трудиться над прической старика, бормоча что-то себе под нос.
        Нож был прекрасно заточен и резал волосы, как бритва. Первой ушла в костер лохматая длинная борода. Потом туда же полетели патлы с темени и с ушей. Уже через несколько минут Агасфер выглядел, как беспорядочно остриженный пудель. Шенгеле подошел к работе творчески, и не стал обрезать все волосы. Он оставил на висках старика длинные пучки и не тронул затылок. В результате на голове Агасфера обозначились пейсы и мощная грива. Критически поглядев на конечный результат своего парикмахерского труда, Йозеф засмеялся во все горло, сел на камень и налил себе водки. Выпив, он сунул нож за голенище, плеснул жидкости в стакан старика и стал ждать возвращение того к жизни. Настроение у Шенгеле было превосходным.
        Наконец, Агасфер шевельнулся и застонал. Медленно встав на четвереньки, он подполз к своему валуну, взгромоздился на него с кряхтением и, взглянув на Йозефа стеклянным взором, проскрипел:
        -Ничего не помню. Что со мной случилось?
        Шенгеле, удовлетворенно улыбаясь, ответил:
        -Это была арийская военная хитрость. Но все уже позади, выпей лучше водки.
        Старик взял в руки стакан, сморщил нос и поинтересовался:
        -Чем это так гадостно воняет?
        Шенгеле хохотнул и ответил:
        -Ты пей, пей… Все поймешь сам.
        Агасфер дрожащей рукой поднес стакан ко рту и, расплескав половину его содержимого, сумел сделать несколько глотков. Глаза старика тут же прояснились. Почувствовав, что подбородок и шея почему-то стали мокрыми, он опустил взгляд вниз и увидел заляпанные водкой карманы своей камуфляжной куртки. Посмотрев в сторону весело полыхавшего костра, он ощупал свою голову руками и уставился на Шенгеле. Тот ехидно заметил:
        -В новое тысячелетие - с новым обличьем! В следующий раз надо будет отрезать тебе язык. Может, хоть денек помолчишь…
        Агасфер вскочил, как ужаленный. Ярость так и хлестала из него волнами. Он развернулся и побежал в домик. Шенгеле, подумав, что еврей решил посмотреться в зеркало, наверняка припрятанное где-то внутри, спокойно и по-хозяйски налил себе водки. Прислушиваясь к странным звукам, доносившимся из обители Агасфера, он неторопливо выпил. Взглянув в черное звездное небо, Шенгеле обнаружил на нем полную и яркую луну, которая выглядела какой-то не особенно четкой. Она слегка расплылась, и Йозеф понял, что пить уже хватит, раз начало подводить зрение.
        Неожиданно в домике что-то завалилось с грохотом, и на пороге возник Агасфер. Подстриженная голова его выглядела комично. Шенгеле хотел рассмеяться, но передумал, так как в руках у еврея находилось переломленное пополам ружье. Агасфер дрожавшими от злости руками пытался засунуть в казенную часть ствола патрон. Шенгеле встал и настороженно спросил:
        -Ты чего это собрался делать?
        Агасфер, наконец, совладал с нервами. Патрон вошел куда надо, ружье щелкнуло и старик, вскинув оружие, заорал:
        -Сейчас ты узнаешь, что такое картечь для волков!
        Шенгеле, резко развернувшись, стартовал в сторону ручья. Раздался грохот выстрела и тут же зазвенел стеклом рассыпавшийся от попадания стакан.
        -Вот, черт!- выругался Агасфер.
        Пытаясь перезарядить ружье на ходу, он помчался вслед за удиравшим обидчиком.
        В неверном свете полной луны погоня представлялась феерически-любопытным театральным действием. При взгляде со стороны казалось, что две темные фигуры, мечущиеся в долине, просто исполняют казачий танец с приседаниями, падениями на ягодицы, подпрыгиваниями и прочими атрибутами этого вида народного искусства. Все это происходило потому, что земля была усыпана камнями различной величины, а трава, не везде выеденная овцами, к концу лета стала достаточно высокой. Даже днем приходилось ступать достаточно осторожно, чтобы не споткнуться о затаившийся валун. Ну, а ночью ? любая игра в догонялки автоматически превращалась в то, что именно сейчас и происходило.
        И убегавший Шенгеле, и пытавшийся догнать его Агасфер, через каждые три-четыре шага падали, вставали, бежали, и опять падали, дробя об камни зубы и разбивая колени и локти. Эта мазохистская игра сопровождалась звуковыми эффектами, в роли которых выступали: вопли боли, матерщина, выкрики и редкие выстрелы. Агасфер, с развевавшейся на затылке гривой, был похож на злющего зороастрийского дэва, страстно желавшего крови, и потому ненасытного в своей ярости. Он успевал периодически перезаряжать ружье и палил в Шенгеле при малейшей возможности, почти не целясь, сопровождая выстрелы воплями, типа:
        -Вот это ты зад отъел на чеченской кукурузе! Замри на секунду, я тебе фауст-патрон в свастику засажу!..
        Шенгеле на подобные провокации не поддавался. Он, не оборачиваясь, удирал к ручью, пытаясь по дороге не разуться, так как сапоги большого размера норовили слететь с ног. Подогнув пальцы вниз, Шенгеле скакал по камням, постепенно подбираясь к спасительному рубежу. Он сходу перепрыгнул через метровую струйку воды и, оказавшись на своей территории, рухнул без сил за один из больших валунов. Агасфер же форсировал преграду неудачно. Споткнувшись о камень, он с ружьем упал прямо в струю, и три оставшихся у него патрона из кармана вывалились в воду. Сидя там, старик громко крикнул:
        -Эй, фашистское отродье! Я знаю, ты меня слышишь! Появишься на моем берегу - стреляю без предупреждения!
        Он, ожидая ответа, прислушался. Тишину ничто не нарушило.
        -Брадобрей чертов, ? пробурчал он про себя, встал, подобрал ружье и поплелся в сторону своего домика, где призывно плясал огонек догоравшего костра. Чертыхаясь, падая, и снова чертыхаясь, он бубнил себе что-то под нос. Что-то про змею, которую пригрел у себя на груди и про то, что в старческом возрасте нельзя нажираться до такого скотского состояния, ибо, оказывается, это очень сильно влияет на меткость в стрельбе, и на скорость полуночного бега по пересеченной местности…
        Глава вторая
        Шенгеле проснулся утром от странного ощущения, что его печени мешает перерабатывать алкоголь посторонний твердый предмет. Этот непонятный фактор неудобства давил правый бок и существенно не давал жить. Он спросонья провел рукой по зудевшему месту, и ощутил в кармане камуфляжного костюма утолщение. Йозеф рывком приподнял тело, сел на нарах и достал мешавшую спать вещь. Ею оказался большой армейский пистолет. Он находился в легкой кожаной кобуре того образца, который предусмотрен спецслужбами для ношения оружия под одеждой. Из дополнительного кармашка призывно выглядывал краешек запасного магазина.
        Шенгеле вытащил пистолет из кобуры и внимательно его осмотрел. Оружие было похоже на знакомый ему «Вальтер МП», в свое время не принятый для серийного производства, только превосходило того размером. Йозеф вынул из рукоятки обойму и пересчитал патроны. Их было ровно двадцать. В запасном магазине оказалось столько же. Удивление вызвал флажок переводчика огня. Получалось, что пистолет мог стрелять как одиночными, так и очередями. Йозеф взвесил оружие в руке и понял, что при автоматической стрельбе удержать пистолет будет нелегко. Да и вряд ли стрельба станет меткой. А при таком количестве патронов магазин опустеет всего за несколько секунд. Он решил никогда не переводить флажок в автоматическое положение. Но каким образом пистолет оказался у него в кармане?
        Шенгеле ощупал голову и скривился от боли. Лоб был покрыт шишками, щеки изодраны о камни, а левое ухо вспухло, и напоминало кусок чеченской лепешки. Все тело саднило от многочисленных ушибов. Йозеф неожиданно вспомнил ночное приключение. Самым ярким из воспоминаний была голова Агасфера с развевающимися на ветру пейсами и колосящейся гривой. Шенгеле скрипуче рассмеялся. Он вспомнил также, что после ухода Агасфера достал из-под камня ваххабитский пистолет и, сунув его себе в карман, добрел до шалаша и завалился спать.
        Он поднялся с нар, подошел к выходу из шалаша и отрезал ножом от суконной тряпки, закрывавшей вход, узкую и длинную полоску. Свертев из нее некое подобие портупеи, он продел получившуюся конструкцию сквозь ушки кобуры, снял камуфляжную рубашку и надел лямки на голое тело. Напялив рубашку, он убедился, что кобура с пистолетом находится точно под левой мышкой и даже совсем не мешает двигаться, несмотря на довольно существенный вес. Шенгеле вспомнил яростное лицо Агасфера и, злорадно рассмеявшись, смело отправился выпускать овец из загона.

* * *
        Около полудня Шенгеле оказался со стадом на обычном месте у ручья. Он уселся на ближайший к воде валун, зачерпнул кружкой воды, напился и стал ждать, предвкушая появление воинственного еврея. Тот не заставил себя долго ждать. Первые овцы его стада не успели приблизиться к ручью, как Агасфер летящей, злой походкой подошел к противоположному берегу и, с воинственным видом сел на первый подвернувшийся камень. Ружье было с ним. Он уткнул его прикладом в землю, и грозно взглянул на Йозефа. Чувствовалось, что патрон находится в патроннике. Да и расстояние между врагами составляло не более десяти метров. Агасфер знал, что промазать из дробовика невозможно и потому чувствовал себя хозяином положения. Шенгеле также все понимал, но своим насмешливым видом показывал, что ему плевать на агасферовы амбиции. Он тоже хорошо подготовился.
        Кнопка на кобуре и пуговица на рубашке были предусмотрительно расстегнуты и, более того, патрон уже сидел в стволе пистолета и его капсюль спокойно ждал удара бойка. Шенгеле вспомнил один из фильмов про индейцев, которые показывали в тюремном клубе, и ощутил себя супер-ковбоем, способным продырявить соперника за какую-то долю секунды. Вот только не хватало броской фразы, которую обычно принято говорить перед красивым убийством. Он попытался придумать что-либо подходящее к ситуации, но не смог, потому что, приглядевшись внимательно к Агасферу, совершенно того не узнал.
        Скорее всего, зеркало в домике имелось. Да и ножницы тоже. Старик был без гривы и пейсов. Короткий ежик седых, неровно выстриженных волос покрывал его голову. Щетина на щеках и горле имела небольшую длину. Голова выглядела непривычно маленькой и, как бы - кукольной. Неестественно смотрелись на ней огромные уши с длинными мочками, большие выпуклые глаза, хищный увесистый нос, и мощный хрящеватый кадык, двигавшийся по горлу в произвольном, никому непонятном танце. Шенгеле вспомнился один тюремный товарищ, который знал массу народных сказок. Этот любитель фольклора каждую ночь рассказывал что-нибудь занимательное и, самое интересное, ни разу за пятнадцать лет не повторился. Он считался признанным докой в своем деле. Так вот, если применить знания русского фольклора, которыми теперь владел Йозеф, можно было смело приравнять старика к одному из самых известных персонажей русских сказок. Что и было сделано.
        Шенгеле нагло улыбнулся и громко произнес:
        -Ты стал похож на Кощея Бессмертного. Теперь понятно, кого русские всегда ассоциировали с самым злостным и пакостным врагом. И тут евреи насолили… Вот кто истинный виновник всех русских бед! А ведь правду народная молва гласит: «Сказка ложь - да в ней намек, добру молодцу урок». С твоей рожи только и рисовать этого злодея…
        Агасфер вскочил с камня, вскинул ружье и прицелился. Шенгеле сунул руку под мышку и нащупал рифленую, надежную и безапеляционно-властную рукоятку пистолета. Агасфер, заметив жест Йозефа, стрелять не стал. Он медленно опустил дуло, сел на камень, и отбросил ружье в сторону. Шенгеле вынул руку из рубашки. Старик вытащил из кармана флягу, свинтил крышку и надолго к ней присосался. Йозеф сглотнул слюну, но ничего не сказал. Агасфер, занюхав выпивку рукавом, закрыл посудину, положил ее рядом с собой на камень и, как бы разговаривая сам с собой, произнес:
        -Ну, спрашивается, и чего я ждал? Что человек, которого я кормил и поил, будет со мной честен? Как бы ни так… Если б дело касалось человека… А этот же? Какой он человек? Нелюдь! И все! Сначала нож… Вернул же ему… Вот дурак! Спросил насчет пистолета. Он ответил, что не имеет… Поверил же… Еще раз дурак! Поделом мне… Пил тут с ним… Со сволочью… Правильно русские говорят: «Никогда не пей с врагом и не ешь в его доме». Кстати, в доме его я не ел и не пил. Но это - не оправдание. Да и, к слову сказать, разве я русский? Но поговорка справедлива, как и русские, за исключением совершенных ими в свое время погромов…
        Он тяжко вздохнул, опять поднял фляжку, приложился к ней после произведенных необходимых манипуляций с крышкой, и продолжил, вытирая рукой мелкий щетинистый ежик оставшихся усов:
        -И угораздило же его появиться именно тут! Господь мой! За что же мне еще это испытание?!
        Он, горестно вздохнув, замолчал.
        Шенгеле, усмехнувшись, заметил:
        -Оставь свои семитские причитанья. Не хочешь иметь со мной дело - не надо! Думаешь, нужна мне твоя водка? Не угадал! Обходился я без нее пятнадцать лет - и дальше обойдусь. Скоро я уйду отсюда. Не надо мелькать передо мной с дрянным дробовиком. Успокойся. Не буду я больше пить твою водку. И даже заходить к тебе не буду. Считай, что меня больше не существует.
        Агасфер ничего не ответил. Он отвернулся и стал тихо бормотать себе что-то под нос, не забывая периодически прикладываться к фляжке. Шенгеле посидел еще минут пять, и встал, собираясь уходить вслед за стадом, начавшим перемещаться в сторону, где сгущалась тень от горных вершин, обойденных уходящим на запад солнцем. Но Агасфер вскочил на ноги, повернулся лицом к Йозефу и пьяно заорал:
        -Я - самый еврейский еврей! Древней меня нет на земле евреев! И, как бы тебе ни хотелось, я - самый неубиваемый еврей! Твоя хваленая арийская раса имеет историю возрастом, максимум, в пять тысяч лет! Семиты же существуют на этом свете более семи тысячелетий! И никто их не смог уничтожить! Семит Саргон Древний покорил шумеров… Семиты гиксосы держали под своей пятой Египет более ста лет… Я - потомок их! Что вы… и ты, в том числе, сможете сделать с Божьим народом?!
        Шенгеле рассмеялся и ответил:
        -Во-первых, ? надо меньше пить, а то словоблудие заведет тебя куда-нибудь к атлантам (это - как минимум). А во-вторых, ? если даже семиты и более древняя раса, то не следует забывать о том, что новое всегда приходит на смену старому. Таков закон природы, и никуда от этого не деться. Ни тебе - ни мне…
        -Сволочь ты фашистская, ? констатировал мрачно Агасфер.
        -Кто на что учился, ? ответил спокойно Шенгеле.

* * *
        На следующий день Йозеф, прибыв с отарой к ручью, нашел там уже дожидавшегося его Агасфера. Тот сидел на своем камне. Основательно употребленная фляжка валялась рядом с ним, и старик, нещадно чадя самокруткой, о чем-то беседовал сам с собой. Увидев Шенгеле, еврей громко сказал:
        -Йося, у меня сегодня хорошее настроение. Может, станцуем семь-сорок. Если ты не умеешь, давай, я тебя научу.
        Шенгеле, ничего не ответив, зачерпнул кружкой воды из ручья, напился, и уселся на валун, отвернувшись от Агасфера, но не совсем. Он сел так, чтобы краем глаза не терять старика из виду. Тот был сильно навеселе, но ружья при нем не имелось. Агасфер скрутил новую сигарету, закурил и, блудливо улыбаясь, поинтересовался:
        -Послушай, коллега, а как у тебя с либидо?
        Шенгеле удивленно уставился на старика. Агасфер скрипуче рассмеялся и сказал:
        -Я имею в виду либидо не по Юнгу, а по Фрейду. Вот у меня его попросту нет. Меня отправили скитаться, обеспечив бессмертием и, отчасти, здоровьем. Но голова стала седой и такой же и осталась. Это касается и способности к размножению. В том смысле, что я ее лишен. У тебя с волосами то же самое, что и у меня. А вот как со способностью сексуально развлекаться?
        -Нормально у меня с этой способностью, ? с гордостью соврал Шенгеле.
        Этого только и надо было Агасферу. Он выбросил окурок, встал, шатаясь, на ноги и принялся издевательски орать:
        -Как же, как же… И где ж ты умудряешься целых пятнадцать лет использовать эту способность? Ну, здесь, например, в загоне для овец. Так ты овцелюб?! Неудивительно, принимая во внимание твои моральные качества. А в тюрьме она тебе была не нужна. Там и без либидо тебя сношали, как слепого носорога… Вот и выходит, что тебе либидо - ни к чему. Потому что ты - фашистский педераст! Или педерастический фашист? По-моему, последнее звучит лучше.
        Закончить монолог старик не успел. Лицо Шенгеле исказилось, он вскочил на ноги, резким движением выхватил из-под мышки пистолет и, направив его на Агасфера, нажал на спусковой крючок. Мирную тишину долины разорвал звук длинной очереди.
        Девятимиллиметровые пули воткнулись в голову еврея, и того отбросило назад страшной убойной силой выстрелов. Шенгеле давил на спуск, и пули продолжали впиваться в уже лежавшее на траве тело. Наконец, затвор щелкнул, остался в заднем положении, и над долиной повисла тишина. Пахло порохом и смертью.
        Йозеф, не торопясь, поменял магазин, снял затвор с задержки, и новый патрон занял место в стволе. Пустую обойму он хозяйственно засунул в кобуру и осмотрел пистолет. Флажок стоял в положении, предусмотренном для автоматической стрельбы. Шенгеле подумалось, что в таком положении флажок оказался при резком вынимании оружия из кобуры. Он решил в последующем более аккуратно действовать при обнажении пистолета, ибо патронов было очень жалко. Для того, чтобы лишить Агасфера жизни в очередной раз, хватило бы одного-двух… Шенгеле перевел флажок в предохранительное положение. Курок щелкнул, но выстрела не произошло. Предохранительная система понравилась Йозефу. Теперь достаточно было снять оружие с предохранителя, взвести курок, не трогая при этом затвор, и пистолет снова был готов убивать. Шенгеле медленно вставил оружие в кобуру и взглянул на Агасфера.
        Тот лежал на траве, широко раскинув руки. Лицо и грудь его были залиты кровью. Йозефу вдруг страшно захотелось посмотреть, как действует механизм регенерации. Ему в голову пришла мысль, что при желании можно довольно долго наблюдать за этим непонятным явлением. Достаточно просто раз в час выпускать пулю в нужное место жертвенного тела или, хотя бы, тыкать лезвием, и времени появится сколько угодно. Шенгеле от удовольствия потер ладони и, достав из сапога нож, перешел через ручей.
        Лицо у Агасфера было покрыто пулевыми отверстиями. Йозеф насчитал шесть дырок. Пройдясь опытными руками по телу, он обнаружил еще около десятка пулевых отверстий в туловище и конечностях. Пистолет обладал хорошей кучностью. Приподняв голову, Шенгеле увидел в затылке несколько крупных дыр. Видимо, пули не имели стального сердечника и, сплющившись, производили в организме страшные разрушения. Йозеф перевернул тело лицом вниз, принес в кружке воды и обмыл затылок. Характер ранений головы свидетельствовал о полной гибели мозга и, соответственно, человека в целом. Шенгеле, используя нож, как ланцет, начал ковыряться в одной из ран, но неожиданно раздался какой-то непонятный шум. Он приподнял голову и прислушался. Детский голос звал Петра.
        Йозеф чертыхнулся и с сожалением посмотрел на простреленный череп Агасфера. Голос продолжал звать и даже как будто стал слышнее. Скорее всего, к ручью приближался Умар. Шенгеле вытер нож о траву, сунул его за голенище, подхватил под руки бесчувственное тело старика, и оттащил его за большой валун, вросший в землю в двадцати метрах дальше ручья. После этого он быстро перебежал на свою сторону, скинул рубашку и, сняв самодельную портупею с кобурой и пистолетом, сложил все это под прежний камень. Крики Умара стали слышны совсем близко. Шенгеле надел рубашку и пошел навстречу, гадая, чем вызван столь неурочный визит…
        Умар держал в руках штык-нож от автомата Калашникова. На бегу он, играя, срубал длинные стебли травы и периодически звал Петра. В нескольких метрах сзади и справа от него шел Иса, сжимая в руке тяжелый пистолет, той же модели, что и спрятанный Шенгеле. Он был одет в новую камуфляжную форму и обут в высокие армейские ботинки на шнуровке. Справа у него, на широком кожаном ремне, висела оперативная кобура. Слева крепился небольшой подсумок, в котором находились четыре наполненных патронами запасных магазина. Йозеф, смотря на Ису с завистью, подумал о том, что зря не взял с собой свой пистолет. Можно было бы пристрелить Мансурова вместе с волченком-Умаром, забрать патроны, и спокойно уйти к границе. Шенгеле вспомнил о ноже за голенищем, но решил не рисковать. Иса был ощутимо сильнее, да и маячивший сзади со штыком в руке мальчишка представлял опасность. Поэтому он просто остановился и уткнулся равнодушным взглядом в грудь Мансурову. Тот негромко сказал:
        -Когда мы поднимались сюда по тропе, то слышали стрельбу очередями. Что здесь случилось?
        Шенгеле спокойно ответил:
        -Стреляли с той стороны долины, далеко отсюда. Что там случилось - я не знаю. Здесь все в порядке.
        -Овцы целы?
        -Да.
        Иса взглядом нашел подходящий камень, сел на него и убрал пистолет в кобуру. Шенгеле остался стоять, так как его рабское положение иного не предусматривало. Мансуров сказал сыну что-то по-чеченски, и тот, пригнувшись, умчался в сторону ручья. Иса достал из нагрудного кармана две зеленые бумажки, протянул их Йозефу и сказал:
        -Возьми.
        Шенгеле взял. Это были новенькие тысячерублевые купюры.
        -Сядь, ? произнес Мансуров.- Шея у меня болит, голову на тебя задирать.
        Подходящего камня рядом не оказалось, и поэтому Йозеф присел на корточки по-тюремному. Прибежал Умар, что-то сказал отцу. По интонации было понятно, что мальчишка ничего подозрительного не обнаружил. Иса, не глядя на Шенгеле, стал говорить:
        -Заберешь котомку, что лежит в шалаше. Завтра утром придет Муса. Он примет у тебя овец. Муса принесет тебе сыра и хлеба в дорогу. На той стороне долины, справа от домика старого еврея, который работает на Качукаевых, есть тропа, ведущая вниз. По ней спустишься к селению, обойдешь его слева, и увидишь еще одну тропу. Она ведет в ущелье. За ним - Грузия. Если в пути кто-нибудь тебя задержит, скажешь, что мой работник, и это я тебя послал по делу. Обозначенной границы там пока нет, но бесплатно ты ее не минуешь. Вот и отдашь там одну из купюр, что я тебе дал. Но про меня там уже говорить не стоит… Вторая бумажка тебе - на первое время, чтобы с голоду не подох. Их там нормально принимают. Языком про то, что видел и чем занимался, ? не трепи. Достану и там, если что… Дальше - твои проблемы. Ты же туда шел. Значит, знал, зачем. Сейчас пойдем к шалашу…
        Они направились к жилищу Шенгеле. Впереди шел Иса, за ним Йозеф, и замыкал шествие Умар, который забегал то справа, то слева от Шенгеле, и делал вид, что собирается воткнуть штык ему в бок. Тот не обращал на мальчишку никакого внимания, и это его явно злило. Наконец, Умар, немного не рассчитав силу замаха, ощутимо кольнул Йозефа, и он, ойкнув, схватился рукой за место укола. Баловник отскочил назад и звонко рассмеялся. Иса, оглянувшись, оценил обстановку, на ходу ласково погрозил Умару пальцем и тот, довольный, отстал от Шенгеле, и принялся сшибать штыком верхушки длинных стеблей травы.
        Остановившись возле шалаша, Мансуров обернулся и сказал:
        -Посуду, тулуп и валенки оставь здесь. Как только сдашь овец Мусе, можешь быть свободным.
        Они с Умаром ушли, а Шенгеле понял, что ужина ему сегодня не видать, как своих ушей. Он зашел в шалаш, уселся на нары и достал из кармана полученные банкноты. Они действительно были новыми и даже, как будто, глянцевыми. Йозеф плюнул на одну из них, потер пальцем и поднес его к глазам. Палец стал зеленым…
        Глава третья
        Утром Шенгеле был деликатно разбужен Мусой. Деликатность заключалась в пинке ногой по нарам. Йозеф проснулся и в сумрачном утреннем свете увидел темную фигуру, стоявшую в проеме входа. Он сел и протер рукой глаза. Муса бросил на нары лепешку, кусок сухой брынзы и сказал:
        -Пойдем. Уже светло. Я пересчитаю овец.
        Они вышли из шалаша. Шенгеле отворил загон, зашел внутрь, и с помощью длинной палки принялся подталкивать животных к выходу. Муса считал. Через двадцать минут стало совсем светло, и Муса произнес:
        -Все нормально. Забирай, что положено, и уходи.
        Йозеф вернулся в шалаш, взял сумку, сложил в нее хлеб и сыр, набросил лямку на плечо, и направился в сторону ручья. Муса презрительно взглянул на него и побрел вслед за овцами.
        Добравшись до воды, Шенгеле положил сумку на землю и оглядел долину. Со стороны домика Агасфера доносилось вялое беканье. Видимо, старик только начал выгонять отару.
        Йозеф подошел к ручью, умылся и напился воды. После этого он сел на один из камней и с аппетитом съел половину лепешки и часть имевшегося сыра. Оставшуюся еду он хозяйственно уложил в сумку, и подошел к тайнику, где было спрятано оружие.
        Пистолет находился на месте. Пустая обойма сиротливо торчала из кармашка кобуры. Шенгеле надел самодельную портупею под рубашку, застегнулся, не тронув пуговицу на груди и, приладив поудобнее на плече сумку, пошел в сторону жилища Агасфера. Во время ходьбы его посетила мысль следующего содержания: можно было вернуться и застрелить Мусу. А каков смысл этого убийства? Сделать больно родителям? А будет ли им больно? Шенгеле не был в этом уверен. Он вспомнил рассказы Агасфера. Тот говорил, что в Грузии есть специальные лагеря, где обучаются боевики. И граница, ? не граница, а так - проходной двор. В словах Исы о том, что он достанет, кого угодно и по ту сторону, заключалась правда. Поэтому убийство кого-нибудь из семейства Мансуровых было абсолютно бессмысленным и бесполезным поступком. Ну, а месть - штука приятная, конечно, но абсолютно непрактичная. И даже вредная для собственного здоровья, учитывая вышеизложенные обстоятельства. Йозеф решил плюнуть на мысли о мщении, и настроение его, почему-то, улучшилось.
        И тут он заметил Агасфера. Старик стоял возле загона, опершись телом на длинный шест, которым он обычно выгонял баранов. Он спокойно смотрел на приближавшегося к нему Шенгеле. Его овцы медленно брели в сторону всходившего солнца.
        Йозеф, приблизившись, поискал глазами подходящий камень и уселся на него. Агасфер продолжал молчать. Шенгеле удивился его спокойствию. На секунду Йозефу даже показалось, что в глазах старика промелькнула насмешливая искорка, но, вглядевшись внимательней, он решил, что это был отблеск солнечного луча.
        Шенгеле произнес:
        -Ты прости меня за вчерашнюю несдержанность, но во всем виноват не я. Ты вел себя, как пьяный раввин, материально обделенный прихожанами синагоги. Ты трепал своим речевым придатком, как бандеровец флагом… Ведь не зря сказано: язык твой - враг твой. А слово - самое мощное и острое оружие. Из-за неосторожно сказанного слова начинались войны. В твоем же случае, ? это не я сделал тебе больно. Это слова, сорвавшиеся с твоего гнусного языка, вернулись обратно железом и превратили тебя в шпигованного козла.
        Йозеф замолчал. Повисла тишина, нарушаемая лишь еле слышным блеянием овец. Агасфер смотрел на Шенгеле, не отрываясь, и думал о чем-то своем. Тот спросил:
        -Что, так и будешь молчать?
        Старик все-таки открыл рот.
        -Зачем ты пришел?- поинтересовался он.- Что тебе надо от меня? Водки? Я ничего тебе больше не дам. Уходи. Не хочу даже видеть тебя.
        Шенгеле сообщил:
        -Я пришел попрощаться.
        Брови Агасфера удивленно задрались вверх:
        -Решил сбежать?
        -Нет. Пришел Иса. Дал денег, немного еды и показал дорогу в Грузию.
        Старик заинтересовался:
        -Даже денег дал? Что это с ним случилось?
        -Вот, ? Шенгеле достал из кармана купюры и протянул их Агасферу.-
        Посмотри…
        Еврей тут же отбросил посох в сторону, подошел ближе, и взял банкноты в руку. Он внимательно рассмотрел их, помял в пальцах, понюхал, и с сарказмом в голосе заметил:
        -Ох, и идиот же ты, Йося! Если ты всучишь одну из этих бумажек кому-нибудь по эту сторону границы, то тебя просто пристрелят. А если ты сделаешь то же самое в Грузии, тебя тут же укатают в каталажку, где ты станешь заниматься привычным голубым делом. Советую использовать купюры для подтирания своей задницы. Она, правда, станет зеленой, но гомиков такой факт никоим образом не смутит…
        Агасфер смял банкноты и бросил их на землю у ног Шенгеле. Тот не стал их подбирать. Он вдруг спросил:
        -Слушай, Жид. А чем ты занимался во время войны?
        Агасфер удивился вопросу. Задрав вверх голову, он задумался, как будто что-то вспоминая. Шенгеле терпеливо ждал. Наконец, старик сказал:
        -Сначала я был завхозом одной из киностудий, эвакуированных в Алма-Ату. Занимался, так сказать, материальным обеспечением тружеников советского искусства.
        Он мечтательно прикрыл глаза и, улыбнувшись, продолжил:
        -Золотые были денечки… Потом неожиданно случилась ревизия, и мне торжественно вручили пилу. Только уже не в Алма-Ате, а в одном из сибирских лагерей, расположенных на широте Иркутска. Я, было, уже испугался, что буду пилить елки все пятнадцать лет, которые мне впаяли. Но начальник лагеря оценил мои способности, и я стал художником при офицерском клубе, где рисовал всякую агитацинно-пропагандистскую муйню. А вышел в пятьдесят третьем году по амнистии в связи со смертью Сталина.
        -То есть, с кровавыми фашистами ты не сражался?
        -Еще чего? Мне уже на тот момент было больше двух тысяч лет. А это - непризывной возраст. Молодежь пусть воюет! Совесть надо иметь… А почему это тебя так заинтересовало?
        Шенгеле пожал плечами и сказал:
        -Так… Просто… Я жалею, что ты не попал в мой лагерь. Не знаю, стал бы я тебе наливать шнапс или нет. Скорее - нет. Но зато, каким бы ты стал потрясающим подопытным экземпляром…
        Агасфер со злостью сплюнул под ноги и сказал:
        -Все, хватит! Поговорили. Вали отсюда. Выход из долины справа. Уезжай в свою чертову Америку и не попадайся мне больше на глаза. А я со своей стороны могу поклясться, что ноги моей не будет там, где окажешься ты!
        Шенгеле встал и, не оборачиваясь, неторопливо направился в указанную сторону. Агасфер пробубнил себе под нос:
        -Век бы тебя не видать! Сволочь! Экземпляра лабораторного нашел. Бр-р-р…
        Он нервно поежился, поднял с земли палку, и уже, было, собрался последовать за овцами, но вдруг заметил на одном из склонов группу людей, одетых в камуфляжную форму. Люди эти довольно быстро спускались в долину и в характере их движения явно проскальзывали элементы паники.
        -Ч-черт!- выругался старик и напряг слух.
        В воздухе слышался гул винтов приближавшихся вертолетов. Агасфер ? не известно кого имея в виду ? произнес:
        -Бедные животные… Интересно, когда это все закончится?
        Он отбросил палку в сторону, развернулся на сто восемьдесят градусов, и опрометью бросился в ту сторону, куда ушел Шенгеле.
        Ровно через минуту, двигаясь на приличной спринтерской скорости, он, как сайгак, пронесся мимо Йозефа. Худые длинные ноги его, выстреливаясь вперед, легко перепрыгивали камни, и создавалось впечатление, что Агасфер всю прошлую жизнь профессионально занимался бегом с препятствиями. Шенгеле, удивившись, остановился, и принялся осматриваться. Заметив группу людей, уже спустившуюся в долину, и услышав знакомый шум лопастей, он без раздумий припустил вслед за Агасфером.
        Как оказалось, еврей знал, куда уносить ноги. На склоне ближайшей скалы, в пяти метрах над землей чернела круглая дыра. Там была небольшая пещера. Попасть туда можно было по узкому каменному бордюру. Агасфер, ни разу не оступившись, сходу забрался наверх и исчез в дыре. Сразу стало понятно, что такого рода отступления совершались им неоднократно, и он уже изрядно в этом натренировался. Шенгеле же поднимался медленно и аккуратно, балансируя над постепенно удаляющейся землей. Неизвестно, сколько времени он собирался потратить на это восхождение, но долина уже наполнилась ревом вертолетных двигателей, и сразу раздался вой выпущенных ракет. Йозеф напряг силы, и в три отчаянных прыжка преодолев оставшееся расстояние, ввалился в пещеру.
        Естественное укрытие представляло собой овальное помещение длиной около десяти метров и шириной не более трех. Пол был засыпан мелкой каменной крошкой. Агасфер уже сидел у левой стенки, и с усталым, но довольным видом хлебал из фляжки водку. Шенгеле уселся на корточки справа и, облизнувшись, принялся смотреть на ритмично двигавшийся агасферов кадык. Вход в пещеру расположен был таким образом, что вставшее на востоке солнце своими лучами полностью заливало помещение, и оба беглеца видели друг друга прекрасно. Старик, занюхав выпивку рукавом, сказал:
        -Нечего на меня пялиться. Дырку проглядишь.
        В долине гремели взрывы и раздавались звуки пулеметной стрельбы. Шенгеле поднял глаза выше и обнаружил, что все стенки пещеры исписаны различными выражениями. Не осталось ни одного пустого места. Большинство слов были русскими, но встречались и надписи на других языках. Йозеф, блуждая глазами по стенам, прочитал следующее:
        Я - Вася - живописец мирозданья. Его панели - холсты для меня. Все стены ? проявители сознанья. Вселенная - палитра бытия.
        Подпись гласила: «Вася из Москвы. 1985 год».
        Ему вспомнился Василий из морга, и подумалось, что это мог быть он. Если это так, то гулящая жена ему досталась, как наказание за осквернение природы. Судьба, так сказать, распорядилась. Хотя, может, написал это не он, а какой-либо другой, тоже уже как-нибудь наказанный Вася.
        Далее, водя взглядом по стенам, Шенгеле узнал, что жители краснодарской «Покровки» ? козлы, а какая-то Люська из Барнаула - кривоногая сучка. Рядом с этим наскально задокументированным сообщением красовалась потрясающая история о том, как некоего Дмитрия изнасиловали армяне в количестве восьми особей, и теперь он ничего с собой поделать не может, а потому готов встретиться в привокзальном туалете города Батайска с любыми желающими повторить подобный гнусный акт. Йозеф заключил, что в советское время горный туризм в этой части Союза был развит неплохо…
        Запахло дымом. Шенгеле посмотрел на еврея. Тот с удовольствием курил здоровенную «козью ногу». Йозеф поднял взгляд чуть выше и над головой старика обнаружил надпись, которая гласила: «Гога - бритый клоун». Шенгеле захохотал. Агасфер проследил за направлением взгляда своего противника, встал, повернулся и прочитал выражение. Он сплюнул, сделал шаг вглубь пещеры и, снова усевшись на каменистую поверхность пола, негодующе ткнул указательным пальцем руки чуть выше Шенгеле. Тот, все еще улыбаясь, привстал, обернулся, и в свою очередь увидел плод чьего-то творчества. На стене было написано: «Эльза из Риги - фашисткая проститутка».
        Лицо Йозефа помрачнело, он опустился на пол и недоброжелательно уставился на старика.
        Тем временем какофония, звучавшая в долине, прекратилась, и стали слышны только крики недовзорванных баранов. Агасфер растоптал сапогом окурок и сказал:
        -Ну, пора на выход. Достали уже эти русские пилоты. Нашли место для сафари. Бедное чеченское животноводство… Хотя, если честно, то мне в этих охотничьих утехах - сплошная выгода. Опять мяса перепадет. Кстати, если хочешь, можешь взять в дорогу какую-нибудь оторванную овечью ногу. Представляю тебя на грузинской границе, ? с ляжкой на плече, пистолетом под мышкой и без документов. Зря фальшивые деньги не захватил. Надо было. Для полного, так сказать, пакета…
        Договорить он не успел. В пещере резко погас пробивавшийся снаружи свет. Оба недруга повернули головы к отверстию и увидели, что выход закрыла человеческая фигура в длинном плаще с надетым на голову капюшоном. Свет теперь лился узенькими струйками, обрисовывая фигуру нечетким контуром, и лицо вошедшего разглядеть было невозможно. Плащ касался своими полами каменной поверхности прохода. Огромные плечи занимали всю ширину входного отверстия, и капюшон по сравнению с ними казался несоразмерно малым. Фигура стояла, не шевелясь, и никаких звуков не издавала. Агасфер сказал Шенгеле:
        -Сдается мне, что это - по твою душу. Я-то никого в гости не приглашал. Да и не ждал тоже…
        Шенгеле, не раздумывая, выхватил пистолет, быстрым движением пальца перевел предохранитель в положение для стрельбы одиночными и, направив ствол в сторону входного отверстия, нажал на спусковой крючок. Курок весело щелкнул, но выстрела не последовало. Агасфер громко хмыкнул. Шенгеле судорожно дернул затвор, и тот неожиданно застыл в заднем положении. Агасфер хмыкнул вторично.
        -Чертова подлость!- удивленно воскликнул Йозеф.
        Фигура в проходе продолжала быть неподвижной и молчаливой.
        -Никакой подлости, ? заявил Агасфер.- Сегодня ночью я благополучно нашел твой тайник, вытащил все патроны и выбросил их в ручей. Зачем мне под боком вооруженный маньяк? Чуть что - сразу стрелять хочешь. Вот и сейчас. Вместо того, чтобы поинтересоваться - кто пришел, зачем пришел ? ты решил его тут же убить.
        -Сс-с-скотина, ? протянул Шенгеле.
        Он взял пистолет за ствол и резким движением швырнул его в сторону молчаливой фигуры. Оружие исчезло в плаще. Через несколько секунд снаружи послышался лязг железа.
        -Пролетел насквозь, ? констатировал Агасфер.- И грохнулся на камни.
        Шенгеле заметил со злостью:
        -Только миражей не хватало…
        -Ты не угадал, ? сказал кто-то басом.
        Агасфер ойкнул, а Шенгеле остолбенел. Голос прозвучал не из какой-либо определенной точки пространства, а - как бы - отовсюду, и был странно знаком. Он звучал в мозгу Йозефа в ночь принятия сыворотки. Этот лязгающий, грубый звук невозможно было забыть, и Шенгеле вдруг подумалось, что в его голове нет ощущения того, что он является трупом. Йозеф представил себе прозрачную кабину зависшего перед пещерой вертолета, и улыбающееся во все тридцать два зуба лицо русского пилота, странно похожее на лицо казненного лейтенанта-танкиста. Рука вертолетчика сжимает гашетку, из-под небольшого крыла воздушного монстра вырывается реактивный снаряд, влетает в пещеру и раздается взрыв. Воздух приходит в движение, мимо пролетают большие и малые камни, помятая фляжка Агасфера и сам он, похожий на бритого гамадрила, кружит у свода, растопырив руки, как крылья…
        Шенгеле встряхнул головой, и видение тут же исчезло. В пещере все оставалось, как и было. Фигура загораживала проход, сам Йозеф сидел на полу и только Агасфер уже стоял на ногах и, безрезультатно вглядываясь в капюшон посетителя, говорил:
        -Я же сказал, что это не ко мне. Эй, приятель, ты кто такой?
        -Сядь на свое место, смертный!- презрительно лязгнул бас.
        Агасфер просто взвился.
        -Это кто тут смертный?- возмущенно спросил он.- Хотел бы я стать смертным…
        Капюшон слегка повернулся к Агасферу, и бас зазвучал удивленно:
        -А-а-а, вот кто ты такой… Не ожидал, не ожидал… Удивлен, хотя меня редко можно чем-нибудь удивить. Но про тебя никаких указаний не поступало, поэтому можешь убираться отсюда прочь.
        -Как бы ни так!- заорал Агасфер.- Этот фашистский недобиток получает на полную катушку всего двадцать лет, а я - две тысячи! И насчет него поступают какие-то распоряжения, а про меня - нет?! Даже здесь ущемляются права евреев! Почему нацист должен лезть без очереди?! Я требую немедленного рассмотрения моего вопроса!
        -Что ты несешь, недоумок?- голос стал грозным. ?Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь? С кем шутить вздумал? Я сейчас так пошучу, что ты еще две тысячи лет опомниться не сможешь…
        Во мраке пещеры сверкнули осклабленные зубы Агасфера.
        -С кем говорю, я уже догадался, ? ответил он. ?Вот только ничего ты мне сделать не сможешь. Я, так сказать, принадлежу к другому ведомству. Мой Бог - одинок в своей сущности. Он добрый и злой в одном лице. И к дуалистическим бредням никакого отношения не имеет. Так что не надо меня пугать. Пугай, вон, того маньяка…
        Старик махнул рукой в сторону находившегося в ступоре Шенгеле. Из-под капюшона вырвался низкий утробный смешок и голос заявил:
        -Ну, тогда заткнись, если такой грамотный. Самое интересное заключается в том, что даже мне непонятно, в какой разряд тебя можно определить. Ты - иудаист. Напакостил - христианам. Мозги полоскал - буддистам. А если копнуть поглубже, то следы твои можно найти даже у зороастрийцев и кришнаитов. Богатый послужной список… Болтало тебя, как кусок дерьма в проруби. Удивление вызывает тот факт, что ты не успел добраться до преподобного Муна или саентологов.
        -Тебя бы забыли, неизвестно, чем бы ты стал заниматься, ? проворчал Агасфер.
        Фигура задрожала от еле сдерживаемого смеха, и голос сказал:
        -Ах, вот оно что… Как я сразу не догадался! Забытый и никому не нужный еврей… А раз так, то веди себя вежливей, а то я устрою тебе такую веселую жизнь, что еще две тысячи прожитых тобою лет промелькнут, как пуля перед носом. Я даже могу тебя окончательно убить и забрать с собой. Ведь никто не хватится. А если и хватится, то станет уже поздно и моей вины в этом не будет. Как говорится - надо помнить о делах… Ну, старый осел, хочешь смерти? Говори!
        Агасфер, закряхтев от напряжения, переспросил:
        -Это мне придется у тебя там раскаленные сковородки лизать?
        -Ну почему же обязательно сковородки?- ответил голос.- Время на месте не стоит. Прогресс существует везде. Сковородки были в прошлом, да и не для всех. Лично тебе я найду много других интересных занятий… Так хочешь ты смерти или нет?
        -Дудки!- сказал Агасфер.- Нашел дурака. Я лучше второго пришествия подожду. Или еще чего-нибудь… Может, Господь, все-таки, вспомнит обо мне, несчастном.
        Бас хохотнул так, что стены пещеры задрожали, и со свода посыпалась каменная крошка.
        -Ты ? как ворона из анекдота, которая сама не знает, чего хочет, ? сказал он.
        -Все, все, все, ? произнес Агасфер, усаживаясь на корточки.- Со мной вопрос закрыт. Никаких претензий не имею. Я тут пока тихонько посижу, мешать никому не буду. Занимайтесь…
        -Спасибо за разрешение, ? насмешливо поблагодарил бас.- Чтобы я без твоего разрешения делал? Ума не приложу…
        Капюшон медленно повернулся в сторону тихо сидевшего Шенгеле.
        Тело Йозефа было сжато в упругий нервный комок. Он с ужасом слушал звучавший в пещере диалог и, впервые за многие годы, прошедшие со времени его детства, молился. Слова молитв, выученных давным-давно, сами пришли в голову и мелькали перед глазами огненными строками. Шенгеле просто читал их про себя, шевеля губами. Он не знал, чем ему грозит появление существа в плаще с капюшоном, но догадывался, что ничем хорошим этот визит не закончится. В мозгу его четко отпечаталась пришедшая мысль о том, что прощение можно вымолить, если искренне покаяться. И пока Агасфер выяснял, почему это высшие силы решили заняться Йозефом вне очереди, он каялся. Каялся и молился. А вот искренне ли? На этот вопрос ответа не было даже у него самого…
        Агасфер, оставленный в покое, поймав тонкий солнечный лучик, повисший на стене, сделал самокрутку и закурил. Клубы дыма поплыли к выходу из пещеры. Существо в капюшоне, разглядывая шевелившего губами Шенгеле, задало вопрос. Он предназначался Агасферу:
        -Что это ты куришь? Овечий кизяк, что ли?
        -Мне сказали - лезгинская махорка, ? ответил тот.
        -Тебя обманули. Делать больше лезгинам нечего, кроме как махорку выращивать.
        -Я уже привык, ? равнодушно произнес Агасфер.
        -Ладно, ? сказало существо в капюшоне.- Кури, кури. Дым выходит из пещеры, и его наверняка уже заметили. Время на исходе…
        -Какой дым? Кто заметил?- удивился Агасфер.
        -Скоро узнаешь…
        Гость сделал шаг вперед и немного в сторону, и пучок света ворвался в пещеру. Шенгеле зажмурился от неожиданности. Бас, обращаясь к нему, грозно спросил:
        -Ну что, помолился?
        Шенгеле непроизвольно кивнул головой. Бас продолжил:
        -И как тебе бессмертие?
        Йозеф не ответил. Существо в капюшоне презрительно сообщило:
        -Мое появление вызвано единственной целью. Цель заключается в том, чтобы раскрыть тебе глаза на существующую природу вещей. Ведь, несмотря на совершающиеся вокруг тебя нереальные, с точки зрения науки, события, ты все равно пытаешься объяснить их каким угодно образом. Но только не получается. Твой мозг заражен: атеизмом, расизмом, эгоизмом, и тому подобными «измами». И настоящая, подлинная картина происходящего скрыта твоей доктринерской ограниченностью, как скрыт сейчас свежий воздух клубами дыма от кизяка…
        -Да не кизяк я курю, ? подал голос Агасфер.
        -Но и не табак, ? утвердительно заявил бас.
        -Да кто ж спорит, ? умиротворенно согласился еврей.
        Бас помолчал с минуту, а потом сказал:
        -Все понятно. Пей - не хочу, потому что печень не страдает. Кури гашиш - сколько влезет. Наркоманом все равно не станешь. Мне только одно непонятно… Неужели за две тысячи лет ты не нашел себе места получше, где можно было бы закинуться подобной гадостью по самый кадык, и жить себе в удовольствие? Ничего не понимаю…
        Агасфер выдохнул очередную порцию дыма и сообщил:
        -Главное - душевное спокойствие. Такого, как здесь - нигде не найдешь.
        -А как же вертолеты, взрывы, ? война, наконец?
        -Это все скоро закончится. Я - наемный пастух. За мной - целый тейп (с их овцами, правда). Кто меня тронет… И кто мне помешает?
        Существо в капюшоне опять обратилось к молчавшему Шенгеле:
        -Неужели ты всерьез решил, что твое бессмертие, твоя, так сказать, неубиваемость - продукт собственных открытий? Как говорят русские, ты - наивный чукотский юноша. А в языке любой страны мира существует масса определений для таких идиотов, как ты. Вот, например, несколько: кретин, остолоп, дурень и тому подобное… Бессмертие, которым ты обладаешь, ? далеко не плод твоей гениальности. Оно дано тебе свыше. Веришь ты в это или нет - не имеет значения. Советую поразмыслить над этим на досуге, которого скоро у тебя будет предостаточно. Мое появление здесь вызвано еще и тем, что последние полгода твоя жизнь превратилась в застой. А это - неправильно. Но я уже все исправил, и тебя ожидает масса новых приключений и ощущений. К скале, где находится пещера, уже подошли некие заинтересованные лица и внимательно разглядывают входное отверстие. Так что я покидаю вас…
        Шенгеле молчал. Агасфер, отбросив окурок в сторону, сказал:
        -Только мне всяких приключений и не хватало…
        Капюшон повернулся в его сторону и бас заявил:
        -Успокойся, старый лошак. Тебя это не коснется. Но я все-таки напомню Кое-Кому о тебе.
        -Не надо!- испугался еврей.- Вдруг опять мне придется скитаться? Не хочу. Лучше я уж здесь побуду… как-нибудь…
        Бас захохотал, и существо в капюшоне медленно растаяло в воздухе. Эхо звучало еще несколько длинных секунд и тоже ушло вслед за своим хозяином. Агасфер поднялся на ноги и, обращаясь к Шенгеле, сказал:
        -Ну, хорош бояться. Или ты уже обосрался? Все уже закончилось.
        -Еще ничего не начиналось, ? хрипло ответил Йозеф.
        -Так пойдем, посмотрим, что тебе приготовили на этот раз. Меня прямо разбирает любопытство!
        -Зачем?- глаза Шенгеле были пустыми и стеклянными. Агасфер хмыкнул и, бросив свою фляжку Йозефу на колени, заметил:
        -Ожидание боли хуже самой боли (если ты, конечно, не мазохист). Хлебни уж для храбрости, а то - может быть - последний раз пьешь…
        Шенгеле молча открутил крышку и надолго приложился к горлышку. Агасфер, насмешливо глядя на него, скрутил папиросину и радушно протянул Йозефу вместо закуски. Тот взял…
        Глава четвертая
        Снаружи кто-то крикнул:
        -Эй, там, слушай сюда!
        Шенгеле курил самокрутку. Агасфер подошел к выходу и осторожно высунул голову. Долина, перепаханная взрывами, лежала перед ним, как на ладони. Везде беспорядочно бродили овцы. Домик старика, как ни странно, уцелел. Во многих местах лежали туши убитых животных и трупы боевиков. По пастбищу бродило несколько живых людей. Они были одеты в странную, желтоватого цвета, маскировочную форму, и все были безбородыми. Двое стояли возле скалы и, задрав вверх головы, рассматривали вход в пещеру. На поясе каждого из них висел странный короткоствольный автомат с длинной рукояткой. Один был человеком в возрасте, о чем свидетельствовала полностью седая голова, но спортивное телосложение и подтянутый внешний вид говорили о том, что сил в его теле еще предостаточно. Вторым был молодой и худой, как жердь парень. Он-то как раз и кричал.
        Заметив высунувшуюся голову Агасфера, они оба тут же присели и подняли оружие, направив стволы на входное отверстие. Молодой крикнул:
        -Эй, вы! Выходить по одному! Если нет, бгошу в пещегу гганату! Даю пять минут вгемени!
        Голова Агасфера громко расхохоталась и убралась внутрь. Двое внизу недоуменно переглянулись между собой.
        Агасфер же, смеясь, подошел к Шенгеле, подобрал лежавшую рядом с ним фляжку и встряхнул ее. Услышав знакомое бульканье, он, радостно открутив колпачок, глотнул изрядную порцию. Затем убрал посудину в карман и весело спросил:
        -У вас в тюрьме телевизор был?
        -Да, ? ответил Шенгеле.
        -Советский мультик про Винни-Пуха смотрел?
        -Да.
        -В одной из серий он поет песенку:
        «Конец моим страданиям и разочарованиям.
        И сразу наступает хорошая погода…»
        Вот так и у меня. Там внизу люди. По всем признакам - это опять к тебе. Так что, вставай. Пора, а то кинут гранату и неизвестно, что из этого получится. Вдруг наши разорванные тела срастутся между собой?
        Представляешь, ты приходишь в себя, а у тебя мое туловище… И кем ты после этого станешь? Еврейским фашистом, что ли? Уму непостижимо!
        Он заржал, как лошадь, и пошел к выходу. Шенгеле нехотя поднялся и отправился следом. Они вместе остановились на каменном бортике и посмотрели вниз. Шенгеле, взглянув на двух людей, находившихся у подножия скалы, тут же отвернул голову влево и принялся рассматривать ту часть долины, где остался его шалаш. Ему хватило всего одного взгляда для того, чтобы в седом вооруженном военном узнать своего персонального врага-охотника. Да, это действительно был Макс Ковальски…
        Все прошедшие годы он был занят тем, что выслеживал и уничтожал тех, кто приносил горе его соотечественникам. И сейчас он занимался своей работой. Он напал на след известного террориста, участвовавшего несколько лет назад в захвате заложников в одной из стран Индокитая. Тогда среди захваченных людей оказались семеро израильских туристов. Террористы зверски убили всех евреев. Остальных заложников они обменяли на право свободного выхода, и благополучно скрылись в джунглях. Имена всех, причастных к этому делу, спецслужбы узнали быстро. Один из борцов за веру уже больше года ошивался в Чечне, занимаясь своим привычным делом, то есть - воевал с беззащитными людьми, не имеющими возможности дать отпор. Он участвовал в знаменитом рейде, когда несколько тысяч до зубов вооруженных боевиков вторглись в Дагестан. После героической победы над мирными жителями и позорного бегства от федеральных войск (причем бегство осуществлялось под прикрытием заложников, большинство из которых составляли женщины и дети), искомый международный террорист был повышен в ранге и получил в командование собственный отряд в
количестве тридцати таких же наемников, как и он сам. Теперь он носил имя - Абу-Шахид, и считался уважаемым полевым командиром.
        В освобожденной от коммунистической власти России с еврейским вопросом теперь все было в порядке. Потому «Моссад» достаточно хорошо стал себя чувствовать на постсоветском пространстве. Да и в отношениях с Грузией не было никаких разногласий. Поэтому, получив сведения от агентуры, что вытесняемые федералами террористы начали стягиваться к грузинской границе, Ковальски, возглавлявший небольшой отряд разведчиков, пересек рубеж и, напав на след группы Абу-Шахида, двигался за ней, выискивая возможность для наиболее безопасной ликвидации террористов. Ведь за каждого убитого еврея необходимо обязательно отомстить…
        Из тридцати боевиков к этому моменту оставалось в живых не более десятка. Ковальски, следуя позади террористов, уже собирался отдать команду своему отряду и вступить в бой, но русские вертолеты опередили его. Он вовремя приказал своим бойцам залечь на склоне, с которого они спускались, и тем самым сохранил им жизни. Вертолетчики не заметили вторую группу вооруженных людей, спрятавшихся в густой траве, и лихо отработали первую. Теперь разведчики Макса бродили по долине и, собирая останки и ошметки, пытались определить, кто есть кто, и где среди этой требухи сам Абу-Шахид. Ковальски с прикрывавшим его долговязым Семеном Берштейном (в детстве - потомственным одесситом), остался на охране вещмешков, и прочей амуниции, сваленной у подножия одной из скал.
        Максу исполнилось сорок пять лет. И хотя он чувствовал себя прекрасно, но понятно было, что этот возраст уже не позволяет скакать по горам и лично гоняться за врагами иудейского народа. Очевидным это было и для руководства. Ковальски неоднократно получал предложения, связанные с переменой характера деятельности. Причем, должности, которые ему предлагались, были достаточно почетными, высокооплачиваемыми и - самое главное - безопасными. Он всегда соглашался с доводами начальников и обещал подумать. И всегда просил направить его на очередное задание, как бы - в последний раз. И всегда при успешно выполненном деле чувствовал гордость за себя и за свой народ.
        Вот и сегодня у него было такое чувство, но - если честно - немного омраченное сознанием того, что Абу-Шахида уничтожил не он, и даже не его бойцы. То, что он мертв, стало понятно сразу после отлета русских боевых машин. При такой плотности огня, застигнутые посреди поля боевики, просто физически не смогли бы уцелеть. И это было хорошо. Это радовало. Но досаду вызывало то, что террористы уничтожены не собственными руками.
        Как бы там ни было, но оставалось лишь добыть доказательства. Поэтому разведчики и занимались этим. Несколько человек собирали обрывки окровавленной одежды для последующего проведения генетической экспертизы, другие снимали на видеокамеры расположение тел. Ковальски с Берштейном тем временем следили за долиной. Неожиданно Берштейн задергал носом и тихо сказал Максу на идише:
        -Где-то рядом курят гашиш.
        Ковальски с удивлением взглянул на Семена, принюхался и понял, что тот прав. Они оба принялись усиленно вертеть головами. Наконец, Берштейн указал пальцем вверх и Макс, задрав голову, увидел входное отверстие пещеры, которое не было ими замечено ранее.
        -Солнце било с востока, ? констатировал Ковальски.- Оно проникало в пещеру и освещало одну из внутренних стен. Поэтому вход казался трещиной. Теперь солнце поднялось выше… А ведь действительно оттуда идет дымок! Ну-ка, крикни по-русски, чтобы выходил, кто там есть.
        Семен крикнул…

* * *
        Ковальски очень плохо знал русский язык, поэтому командовал Семен.
        -Спускаться по одному, ? крикнул он.- Лишних движений не пгоизводить!
        Первым слез Агасфер. Он тут же вытянулся по стойке «Смирно» и, ехидно улыбаясь, стал глазами нагло пялиться в Макса, справедливо угадав в нем старшего. Вторым подошел Шенгеле. Он встал рядом со стариком и опять отвернул голову влево. Ковальски, взглянув на Агасфера, каким-то безошибочным образом сразу же угадал, к какой народности тот принадлежит. Он спросил на идише:
        -Это что за парикмахер так над тобой поработал?
        -Вот этот, ? ответил старик, указав пальцем на Йозефа.
        Шенгеле медленно повернул голову, и его расширенные зрачки впились в лицо Макса. Тот неловко опустил руки, и автомат его вывалился в траву…
        Дальше все произошло очень быстро. В руке у Шенгеле оказался нож, и он сделал шаг в сторону Ковальски. Агасфер увидел, как коротко дернулось оружие второго военного и, отпрыгнув в сторону, уже в полете услышал звук автоматной очереди. Мельком он увидел падающее на землю тело Шенгеле и бегущих в их сторону людей. Упав на четвереньки, Агасфер заорал по-русски:
        -Не стрелять, вашу мать! Я свой! Еврейский!
        Больше никто и не стрелял. Перевернувшись и усевшись на траву, старик огляделся.
        Вокруг них жидким кольцом стояло около десятка человек в военной форме. Оружие их было нацелено на Агасфера. Тощий картавый переводчик стоял с поднятой вверх рукой. Ковальски в какой-то непонятной прострации смотрел на распростертое у его ног тело Шенгеле с разорванной пулями грудью. Наконец, он очнулся, подал команду: «Не стрелять», и склонился над Шенгеле. Приложив руку к его шее, он вздохнул безнадежно, поднял нож и обернулся к Агасферу. Тот, пользуясь случаем, как раз хлебнул из фляги и вытирал рукой губы. Отдышавшись, он неожиданно раскрыл рот и пропел густым басом:
        -Прими, Господи, душу раба твоея… Если она у него быти еси…
        Ковальски спросил у Берштейна:
        -Что он поет?
        -Что-то церковное, ? ответил тот.
        -Он что, издевается?
        -Похоже на это.
        Ковальски дал команду подчиненным заниматься своим делом, уселся на корточки напротив Агасфера и спросил на идише:
        -Ты знал, кто это такой?- он указал ножом на тело Шенгеле.
        -Конечно, ? осклабился старик, перейдя на тот же язык.
        -Да ты, я смотрю, пьян?
        -Да ты, я смотрю, догадлив, ? нагло ответил Агасфер.
        Ковальски, осмотрев нож, прочитал на нем надпись, выведенную арабской вязью, и спросил:
        -Ты знаешь, что здесь написано?
        -Да, ? ответил Агасфер и помрачнел.- Написано на клинке следующее: «Да буду я сыт иудейской кровью».
        -Ты знаешь арабский?- удивился Макс.
        -Не только, ? усмехнулся Агасфер.- Лучше спроси, какой язык я не знаю.
        -Ты ашкенази или сефард?
        -Никогда не задумывался над этим вопросом. Скорее всего, я - просто еврей. Хотя, может, помесь? Нет, наверное, перечисленные тобой разновидности - помесь по сравнению со мной.
        -И что ты здесь делаешь? Находишься в рабстве?
        -Нет, я работаю свыше двадцати лет наемным пастухом.
        -Странно, ? Ковальски подозрительно взглянул на Агасфера.- Откуда у него этот нож?
        -Несколько месяцев назад русские вертолеты расстреляли здесь группу ваххабитов, подобную уничтоженной сегодня. Он нашел нож и припрятал.
        -Ты знал об этом ноже?
        -Знал. И не только о ноже. У него еще был припрятан пистолет. Но я предусмотрительно выгреб из него все патроны и утопил их. Пистолет превратился в бесполезную железяку. Так что можешь сказать мне «спасибо», а то валялся бы ты сейчас грудой расстрелянного мяса рядом с ним.- Агасфер кивнул головой на тело Шенгеле.
        Ковальски «спасибо» не сказал. Вместо этого он презрительно произнес:
        -Получается, что ты, ? зная, кто это такой - несколько месяцев был с ним бок о бок? И не попытался его убить?
        -Послушай, ? вздохнул Агасфер.- Убивать кого-нибудь, я так понимаю, ? это твоя работа. А, может даже, и обязанность. Моя же работа - пасти овец. Каждый должен заниматься своим делом. Ты молодой - гоняйся за врагами. Я старый - буду пасти овец.
        Макс покачал головой:
        -Ты не представляешь, в каком положении я сегодня оказался. Его появление повергло меня в шок! Двадцать лет назад я убил его дважды. Причем, в последний раз я его еще и сжег! Но обгоревший скелет пропал из морга! Невероятно, но выжить после этого нельзя… Надо будет взять образец для экспертизы.
        -Я так понимаю, что ты - Макс Ковальски?- спросил Агасфер.
        Тот вздрогнул и ответил:
        -Это одно из моих оперативных имен. Я пользовался им в Латинской Америке.
        -Он мне про тебя рассказывал. То, что это лежит именно его тело - можешь не сомневаться. Интересно другое. Экспертизу чего произвели в 1992 году? Ведь в газетах писали…
        Макс сморщился и брезгливо взмахнул рукой:
        -Экспертиза - обман. После исчезновения трупа я честно доложил своему руководству о том, что не проконтролировал все до конца. Но он явно не мог выжить! И нигде не был обнаружен. Мы заявили о том, что нашли его могилу. Мировая общественность успокоилась. Но недавно мне сообщили, будто есть сведения, что на самом деле он жив. Прошел слушок, что им занимается КГБ. Я посчитал это чушью. Такой организации давно не существует, а ему на этот момент должно быть девяносто лет. Кем, спрашивается, заниматься? Мешком со старыми костями? Я оказался неправ. Надо же, какая потрясающая живучесть. Если честно, у меня все эти двадцать лет болела душа. Что-то тянуло, выматывало. Своеобразное ощущение не сделанного до конца дела, висящего дамокловым мечом над тобой. Этот мерзавец постоянно мне снился. И я был готов убивать его снова и снова. Но сегодня я растерялся. Я не ожидал…
        Ковальски задумчиво вертел в руках нож. Взгляд его стал отсутствующим. Агасфер скрутил «козью ногу», поджег ее, затянулся, и по долине поплыл сладковатый запах. Макс встрепенулся и спросил:
        -Чем это воняет?
        -Ганджюбасом, ? охотно пояснил Агасфер по-русски.
        Ковальски сплюнул и поднялся на ноги. Пока они беседовали со стариком, подошли подчиненные Макса. Они доложили, что Абу-Шахид мертв, и труп его находится в расчлененно-взорванном состоянии, как и остальные члены террористической группы. Останки засняты, образцы окровавленной одежды собраны. Можно было уходить. Ковальски дал команду, и один из солдат срезал пропитанный кровью кусок рубашки с груди Шенгеле. Агасфер, вдыхая вонючий дым, с придурковатой улыбочкой наблюдал за действиями военных. Наконец, все было закончено, и Макс сказал старику:
        -Можешь пойти с нами. Мы переправим тебя в Израиль. Там ты действительно будешь свободным.
        Агасфер покачал головой:
        -Спасибо, не надо.
        -Почему?
        -А что мне там делать? Сидеть в доме престарелых? Или, ты думаешь, меня сразу же назначат банкиром? Там все - такие как я. Куда ни плюнь -одни евреи. Еще и в армии заставят служить. Нет уж. Мне и тут хорошо.
        Ковальски презрительно посмотрел на Агасфера и дал команду уходить. Но старик был против. Он громко сказал:
        -Минуточку! А этого фашиста вы что, мне оставляете? Этого еще не хватало!
        -А зачем нам трупы?- удивился Макс.
        Агасфер вдруг понял, что чувство сострадания куда-то улетучилось. И он продолжил:
        -Если ты оставишь здесь этот так называемый труп, то в последующем будешь за ним гоняться по всему миру. Причем, не только ты, но твои дети, внуки и правнуки.
        -Не понял…- Сказал Ковальски.
        -А чего тут понимать? Пойдем со мной.
        Агасфер встал на ноги, и неторопливой качающейся походной рэппера подошел к трупу Шенгеле. Макс с Берштейном оказались рядом.
        -Вот чего я больше всего не люблю, так это тупость людскую. Ну, неужели нельзя понять, что если какая-то сволочь неоднократно убивается, но не умирает, то, значит, это - далеко не простая сволочь.
        Агасфер несильно ткнул носком сапога под ребра Йозефу. Труп вздрогнул, сведенный оскомой рот закрылся, и сквозь зубы вылетел негромкий стон. Теперь автомат вывалился из рук Берштейна.
        Агасфер брюзгливо заметил:
        -Не армия, а сборище хлюпиков. Надо вам ввести специальную должность ? собирателя автоматов.
        Ковальски широко открытыми глазами уставился на старика и произнес:
        -Но он же мертв…
        -Ну да, ? подтвердил ехидно Агасфер.- Он - труп. А ты - роза иерихонская.
        Как бы в подтверждение этих слов рука Шенгеле медленно поднялась и опустилась на грудь. Прозвучал еще один стон.
        Берштейн резким движением подобрал автомат и дернул затвором. Макс крикнул:
        -Не стрелять!
        Семен опустил ствол вниз. Губы его дрожали. Ковальски спросил:
        -Он придет в себя?
        -Да, ? ответил Агасфер.- Три пулевых отверстия, это так, ? тьфу. Через пару часов даже дырок не останется. И мучиться сильно не будет. Часа через три пойдет своим ходом, если пинками подгонять.
        У Макса глаза засверкали странным блеском. Он принялся отдавать распоряжения. Солдаты рассыпались по долине и залегли за валунами. Возле постепенно приходящего в себя Шенгеле остался Берштейн. Агасфер, собиравшийся приложиться к фляжке, обнаружил, что она пуста. Он направился к своему домику. Ковальски пошел следом.
        Зайдя внутрь, Агасфер поставил на стол фляжку стоймя, зажал ее двумя сковородками (чтоб не упала), и - без всякой лейки - ювелирно наполнил посудину из канистры. Стоявший в проеме двери Ковальски, покачал головой и спросил:
        -Где ж ты здесь берешь алкоголь и гашиш?
        -Работодатели предоставляют. Так сказать - по условиям заключенного контракта.
        Агасфер тяпнул водки и уселся на кровать. Макс, продолжая стоять, заметил:
        -Странные у тебя взаимоотношения с мусульманами. Но все равно, ты - раб.
        Старик спокойно ответил:
        -Я-то как раз - не раб. Это вы - рабы. Рабы самих себя. Рабы системы, заставляющей жить так, как вы живете. Системы, толкающей мстить за убитых соплеменников, карать за злодеяния, совершенные против своего народа… Может быть, лучше научиться жить так, чтобы вас не убивали по национальному признаку? Не били только за то, что вы - евреи? Может, если это случится когда-нибудь, в этом и будет заключаться настоящая свобода?
        Ковальски заметил:
        -Ты рассуждаешь не как еврей…
        -Я уже давно не еврей, ? произнес печально Агасфер.- Я уже давно Бог знает кто… Я живу так, чтобы не причинять никому вреда. Но меня все равно убивают. В-основном, по национальному признаку. Это потому, что о единицах судят по их сумме. И вас убивают, и будут убивать до тех пор, пока вы не научитесь жить по-другому… А сейчас вы - рабы. Вы мстите. И месть эта стала бесконечной. Это - вечное рабство. Если, конечно, ничего не изменится в головах. А начинать что-либо менять надо с себя…
        Макс зашел в домик, уселся на табурет и, пристально глядя на старика, спросил:
        -Кто ты?
        -Агасфер, ? ответил тот.
        Ковальски удивился:
        -Это твое настоящее имя?
        -И имя и жизнь…
        -Насколько я помню, легенда о Вечном Жиде придумана христианами. Агасфер - мифическая личность, и никогда на самом деле не существовал. Как, впрочем, и Христос.
        -Да. Я - мифическая личность. И никакого Иисуса не толкал. Ты - пьян, а я - нет. С чем тебя и поздравляю.
        Ковальски проглотил подступивший к горлу комок и пробормотал:
        -Куда я попал?
        -В долину фарса, ? серьезно ответил Агасфер.
        Он достал стакан, налил в него водки, подвинул его по столу поближе к Максу и, положив рядом кусок лепешки, произнес:
        -Выпей.
        -Нет, ? сказал Ковальски.- На мне лежит ответственность за подчиненных мне молодых солдат. Нам до границы идти около десяти километров. Мало ли на кого нарвемся. Да и здесь оставаться опасно.
        -Почему? Местное население уже привыкло к взрывам и стрельбе. До вечера тут вряд ли кто появится.
        -Опасно не местное население… Ты лучше скажи, он знал о том, что ты - это ты?
        -Конечно. Даже пытался умертвить. Вот так мы и жили.
        Агасфер забрал ранее налитую порцию, выпил ее сам, и закусил лепешкой. Он был уже основательно пьян. Ковальски встал. Старик произнес слегка заплетающимся языком:
        -Пойду, соберу овец и потом приду попрощаться. Не с вами. Больно вы мне нужны. С ним. Вот ведь как получается. Ведь это я его сдал. Вы бы ушли, считая его дохлым, а он бы очнулся и отправился в Грузию… Знаю, что он - сволочь. А все равно - жалко. Будь проклято это чувство сострадания! Уж он-то этого чувства точно не имеет…

* * *
        Через два часа слегка протрезвевший Агасфер подошел к скале и увидел, что отряд уже готов к выходу. Шенгеле был на ногах и с отсутствующим выражением лица стоял в середине шеренги солдат. Ковальски давал последние указания.
        Старик остановился перед Йозефом на расстоянии вытянутой руки, взглянул ему в глаза и с искренним состраданием в голосе спросил:
        -Йося, водочки на дорожку выпьешь?
        Тень промелькнула по лицу Шенгеле, в глазах что-то блеснуло и он, резко выбросив правую ногу вперед, носком сапога врезал Агасферу в пах. Старика сжало в комок и он, присев, с шипением завалился на траву, подтянув ноги к животу. Шенгеле сквозь зубы процедил по-русски:
        -Жри свое пойло сам, Иуда.
        Никто больше не шевельнулся. Солдаты с интересом смотрели на корчащегося от боли Агасфера, и лишь Ковальски участливо сказал на идише:
        -Ты встань на ноги и приседай. Сразу легче станет.
        Агасфер, не внимая доброму совету, просто валялся, пока боль не утихла. Наконец, он осторожно встал и сказал, обращаясь к Максу:
        -Вот тебе и чувство сострадания. Это ты ему сообщил, что я его сдал? Спасибо тебе за это. Тогда слушай, что я тебе скажу. Этот негодяй двадцать лет назад изобрел некую сыворотку, делающую человека бессмертным. Он вколол ее себе и теперь - неубиваем. Во всем вашем отряде он - самый ценный экземпляр. Его необходимо обязательно доставить в Израиль и выпытать секрет производства эликсира бессмертия. Он в пути будет специально нарываться на пулю, чтобы его в очередной раз убили и бросили или тащили на себе, существенно затруднив поход. А вы не стреляйте. Вы его ножиком в зад колите. Эта процедура прибавит скорости…
        Шенгеле громко заявил на идише:
        -Уберите от меня этого сумасшедшего еврея.
        Солдаты засмеялись. Йозеф обратился к Агасферу по-русски:
        -Мое сердце чует, что мы еще встретимся. Может, не скоро, но обязательно. И при других обстоятельствах. Вот тогда я вспомню тебе все…
        Ковальски, которому Берштейн перевел речь Шенгеле, подошел к нему вплотную и, четко выговаривая слова, стал их жестко выстреливать изо рта:
        -То, о чем ты мечтаешь, не произойдет никогда! Любой ценой мы доставим тебя в Израиль. Там за тебя возьмутся наши врачи. Господь внимает молитвам, и потому ты сделаешь многое для нашего народа. Твое бессмертие станет объектом изучения. Ты будешь умирать много раз, и будешь возвращаться к жизни лишь для того, чтобы снова умереть при очередном опыте. Тебя можно заражать любыми болезнями и следить за их течением, пробуя самые каверзные препараты, испытывая их на тебе. Воистину, мир не знал лучшей лабораторной мыши со времен Создателя. И не имеет значения приговор Нюрнбергского трибунала, согласно которому ты должен быть всего-навсего повешен. Теперь ты испытаешь все, через что прошли твои жертвы. Ты будешь неоднократно биться в агониях, ты будешь страдать от вечных болей, сотрясающих организм при введении противоядий, ты станешь энциклопедией мучений… И пусть к тебе в эти моменты приходят образы тех детей, которые попали в твои лапы. Пусть придут близнецы, которых ты срастил по образу сиамских, и которые умерли от заражения крови, так как ты не удосужился провести операцию в стерильных условиях. И
пусть они не были евреями, но они были детьми!
        Ковальски, распалившись, начал захлебываться, и речь его стала бессвязной. Он уже кричал:
        -Бесконечная смерть будет местью! Сначала ты будешь умирать за каждого из четырех миллионов людей, уничтоженных при твоем участии. Потом - за каждого нациста, избежавшего возмездия. Даже за тех, которые успели сдохнуть до того, как мы смогли их найти… А потом ты будешь страдать за обездоленных родственников, оставшихся без своих близких… А потом за стариков, которых заставили чистить улицы Вены зубными щетками…
        Макс больше не мог говорить. Он тяжело дышал и зрачки его, расширившись, превратились в двери ада, готового поглотить его пленника в любую секунду.
        Он закрыл глаза, отдышался, и спокойно обобщил:
        -Короче, ты ответишь за все и за всех. Если б ты помер тогда ? в 1979 году - ничего бы этого не случилось. А теперь станешь козлом отпущения.
        -Великим Многоразовым Козлом, ? добавил Агасфер и улыбнулся.- Теперь, Йося, еврейский народ будет тебя только благодарить…
        Шенгеле, опустив взгляд себе под ноги, молчал. Ковальски дал команду, солдаты повернулись направо, и колонна направилась в сторону выхода из долины. Макс на прощание махнул Агасферу рукой, а тот в ответ старомодно поклонился. Даже когда цепочка, уводившая Шенгеле, скрылась из глаз, он все еще стоял и смотрел ей вслед, беззвучно шевеля губами.
        Эпилог
        Чечня. Итум-Калинский район. Осень 2000-го года.
        В одну из холодных ночей выпал первый снег. Агасфер уже давно топил печку-буржуйку. В домике было тепло. Единственное неудобство заключалось в том, что надо было несколько раз за ночь вставать, и подкладывать дрова. Если старик спал крепко, то просыпался, стуча от холода зубами. Вот и сегодня он ругал остывшую печку самыми черными словами… Для того, чтобы согреться, пришлось чуть свет выпить водки. Это помогло.
        Агасфер выгнал из загона овец и подумал, что снег лежит неглубокий. Всего несколько сантиметров. Овцам такое препятствие - не помеха. Но все равно через несколько дней отару перегонят вниз, в село. У него был выбор. Либо остаться на зиму в долине и коротать дни в полном одиночестве, либо спуститься в селение и занять небольшую каморку, пристроенную к коровнику на скотном дворе у Шамиля.
        Старик предпочитал оставаться на пастбище. Зимой, правда, никто к нему не приходил, и за продуктами приходилось отправляться самому раз в неделю, но это его не смущало. А одиночество - штука привычная. С конца лета (после увода Шенгеле), он и так ни с кем не общался. Муса с той стороны ручья предпочитал даже не здороваться с Агасфером, а те чеченцы, что приносили ему харчи, представляли собой необразованных и недалеких индивидуумов, и разговаривать с ними было не о чем. Единственный раз в долине появился Шамиль, который опять что-то с кем-то не поделил. Он отсиживался в домике трое суток, и старик отвел с ним душу. Они пили виски и разговаривали о жизни, а по вечерам, глядя через открытую дверцу на живительный огонь, полыхавший в печке, читали друг другу стихи Хайяма и громко пели старые советские песни. На третью ночь своего присутствия Шамиль показывал Агасферу, чем отличаются чеченские танцы от ингушских, лезгинских, адыгских и всех прочих танцев. Происходило это перед домиком. Ярко светила полная луна, и причудливые тени носились по долине. Старик хлопал в ладоши, отбивая такт, и орал:
«Тум-така-тум». Им было весело и жарко… Потом Качукаев ушел, и Агасфер опять остался один.
        Он давным-давно научился разговаривать сам с собой. Это его никоим образом не смущало, и он не зачислял себя в ранг психически нездоровых людей. Уткнувшись взглядом в землю, он всегда бубнил что-то, и со стороны могло показаться, будто Агасфер о чем-то постоянно спорит с воображаемым собеседником…
        Чуткое ухо где-то на пределе слышимости уловило легкое жужжание. Еврей встрепенулся и окинул взором долину. Никакого движения он не заметил. Овцы мирно и неторопливо щипали траву в проплешинах. Звук приближался с востока. Агасфер, сплюнув под ноги, встал с камня и привычно направился в сторону скалы, в которой чернело отверстие спасительной пещеры. Идти было недалеко. Он неторопясь взобрался наверх, уселся на входе, свесил ноги вниз и, хорошо хлебнув из фляжки, стал внимательно осматривать долину.
        Звук приближался. Казалось, что на подлете находится целый рой комаров. И тут Агасфер заметил легкое движение. Вглядевшись внимательней, у подножия одного из склонов он увидел одиноко бредущую фигурку. Человек был одет в черное, и потому, ? резко контрастируя со снежной поверхностью долины, ? представлял собой великолепную мишень. Агасфер удивленно задрал брови вверх и подумал, что жить пришельцу осталось совсем чуть-чуть. И он нисколько не ошибся.
        Из-за горы, как чертики из коробочки, в долину ворвались сразу три боевых вертолета. Человек в черном оглянулся, и вихляющей походкой затрусил в сторону ближайшего к нему склона, надеясь найти там убежище. Бежал он медленно и неровно. Создавалось впечатление, что человек ранен и устал. Долина наполнилась ревом вертолетных двигателей и шумом их лопастей.
        Агасфер на всякий случай встал, зашел в пещеру и, высунув наружу только голову, продолжил смотреть разыгравшееся смертельное представление. Овцы находились далеко, и бегущий человек был виден, как на ладони. Агасфер сильно удивился. Чтобы сразу три вертолета преследовали одну жертву? Такого здесь еще не бывало. Что же натворил человек в черном? И кто он такой?
        -Наверное, украл у русских ядерную бомбу, ? сказал Агасфер сам себе. Два вертолета зависли над землей и дали залп реактивными снарядами.
        Ковыляющую фигурку человека накрыло дымом. Третий вертолет, слегка запоздавший, завис рядом с двумя другими. Когда дым развеялся, никакого движения уже не было. На перепаханной взрывами земле лежали какие-то обрывки. Повисев еще немного, два вертолета взмыли вверх, и полетели к выходу из долины. Третий - менее удачливый - медленно развернулся в воздухе и направился в сторону слегка перепуганной овечьей отары.
        -Вот тебе и сафари!- воскликнул Агасфер.- Ведь взрослые же люди! Нет, надо обязательно в кого-нибудь пульнуть.
        Пилот тем временем заметил отбившуюся от стада овцу, тупо трусившую в сторону не замерзшего еще пока ручья. Вертолет дал крен на левое крыло и крупнокалиберный пулемет разразился длинной хвастливой очередью. Овцу подбросило на метр вверх и швырнуло на землю. Снег вокруг места падения окрасился алым.
        -Ворошиловский стрелок, мать его, ? констатировал Агасфер.
        Вертолетчик с чувством выполненного долга развернул машину, и она полетела прочь.
        Агасфер, хлебнув их фляжки, заметил вслух:
        -Стрелок,- не стрелок, а запеченное в буржуйке мясо - штука недурственная.
        Он спрятал флягу в карман, спустился вниз и пошел к своему домику. Там он взял со стола большой кухонный нож, захватил пустой мешок из-под картошки и направился в сторону застреленной небесным охотником овцы.
        Через час все было сделано. Разорванная пулями тушка была освежевана, промыта в чистых водах ручья, разрезана на части и сложена в мешок. Куски шкуры Агасфер захватил с собой, как доказательство смерти животного не по его вине (дырки там были впечатляющими).
        Он занес добычу в домик, растопил буржуйку и решил пожарить мяса. Но - передумал.
        Ему не давала покоя мысль о человеке, за которым охотились вертолеты. И хотя он понимал, что от его тела вряд ли осталось что-либо целое, решил все-таки убедиться в этом сам. Подбросив в печку побольше дров, Агасфер пошел к месту трагедии.
        Земля там была перепахана качественно. Кроме камней, вырванных с корнем пучков травы, и куч взрытой земли ничего больше не наблюдалось. Старик удивился. Он медленно пошел между кучами, внимательно смотря себе под ноги. Через несколько секунд настойчивость его была вознаграждена. На земле валялся вымазанный кровью кусок кашемирового пальто, с неизвестно каким образом уцелевшими лацканом и большой пуговицей. Агасфер покачал головой и подумал, что если взрывом так разрезало пальто, то что же должно было произойти с телом?
        Понимая всю бессмысленность своей надежды на то, что человек выжил, он все-таки крикнул:
        -Эй, есть кто живой?!
        Откуда-то из-под ног прозвучал стон. Агасфер удивился и влез на кучу земли. Взглянув вниз, он вздохнул, уселся на холмик и, не торопясь, достал из внутреннего кармана фуфайки кисет.
        Прямо под ним, в яме, вырытой взрывом и напоминающей своей величиной неглубокую могилу, лежал носом вверх человек. Лицо его было залито кровью. Седой ежик коротко стриженых волос был основательно подпален. Один глаз, закрытый розовым нежным веком неестественно пульсировал. Второй, наполненный болью, смотрел на Агасфера с ненавистью. Нос картошкой шумно и с хлюпом дышал. Прожженные во многих местах брюки открывали участки ног, затянутых такой же свежей розовой кожицей, как и поврежденное веко. Пятно крови на груди, в месте, где когда-то был один из лацканов пальто, свидетельствовало о том, что телу нанесены повреждения, несовместимые с жизнью. Но человек явно не собирался умирать.
        Агасфер свертел себе «козью ногу» и закурил. Страдалец со злостью во взгляде наблюдал за стариком. Еврей затянулся, выпустил дым и негромко поинтересовался:
        -А тебя за какие подвиги угораздили?
        Рот человека раскрылся и раздался хрип:
        -Пошел на х…, гнида!
        Агасфер взмахнул руками и сказал:
        -Ну вот. Только Вечного Русского в этом мире и не хватало…
        Он достал флягу, хорошо приложился к ней, и принялся ожидать полного прихода в чувство своего нового компаньона.
        КОНЕЦ.

 
Книги из этой электронной библиотеки, лучше всего читать через программы-читалки: ICE Book Reader, Book Reader BookZ Reader. Для андроида Alreader, CoolReader Библиотека построена на некоммерческой основе (без рекламы), благодаря энтузиазму библиотекаря. В случае технических проблем обращаться к